Скромные дома детства Джона и Пола в пригородах Ливерпуля давно встали в один ряд со средневековыми замками, великими загородными усадьбами и историческими монументами, которые сохраняет для потомков Национальный фонд Британии, – хотя каждый из них представляет собой скорее место поклонения, чем памятник истории.

Подобной чести не было оказано крайне скромному домику, в котором родился Джордж. Дом по адресу Арнольд-Гроув, 12 в районе Уэйвертри, в паре миль от владений Леннона и Маккартни, остается частным жильем и по необъяснимой причине не удостоился даже памятной таблички[2]. Это памятник без официального паспорта; святыня без святого с битловской челкой; тем не менее множество паломников со всего мира находят сюда дорогу и поклоняются Джорджу на расстоянии, с тротуара.

Родители Джорджа, Гарольд и Луиза (урожденная Френч), переехали в дом № 12 по Арнольд-Гроув сразу после свадьбы в 1931 году; арендная плата составляла десять старых шиллингов в неделю (около 28 фунтов в сегодняшних деньгах). Через несколько месяцев Луиза родила здесь дочь, которую назвали в честь матери, а затем двух сыновей, Гарри и Питера, в 1934-м и в 1940-м.

Джордж родился 25 февраля 1943 года в той же комнате – и в той же постели – что и двое его братьев и сестра. До окончания Второй мировой войны оставалось еще больше двух лет, но судьба уже отвернулась от нацистской Германии и бомбардировки ливерпульских доков и военно-морских объектов, обрушившиеся на город в ходе “Блица” в 1940 году, давно закончились. Ушли в прошлое воющие в сумерках сирены воздушной тревоги и ужасные ночи в хлипких “приютах Андерсона”[3] или просто под столом у себя дома.

Одиннадцатилетняя сестра Луиза взяла Джорджа на руки, когда ему было всего восемь часов. Она навсегда запомнила слова матери: “Береги его, потому что он будет особенным”.

Отец зарегистрировал рождение сына и назвал его Джорджем, даже не посоветовавшись с матерью. “Если это имя годится для короля [Георга VI], – заявил Гарольд, – то сгодится и для него”.

Как ни парадоксально, самыми интимными знаниями о ранних годах Джорджа мы обязаны ему самому – человеку, который всегда был маниакально одержим приватностью.

В 1995 году “Битлз” совершили камбэк, которого поклонники ждали более четверти века, выпустив мультимедийный проект Anthology – комплект двойных альбомов с неопубликованными студийными дублями и другими раритетами плюс документальный фильм с участием всех трех еще живых участников, наконец оставивших былые распри в прошлом.

Одновременно была выпущена книга большого формата, в которой битлы рассказывали свои историю в словах и картинках; в случае Джона слова были вынужденно взяты из его старых интервью и других источников, но остальные специально наговорили для проекта автобиографические монологи. В “стендапах” для документального фильма Джордж держится со своей обычной настороженной сдержанностью, сквозь которую периодически прорывается горечь, но его воспоминания о детстве в книге оказались неожиданно подробными и сердечными.

Это детство начинается в обстановке, которая больше напоминает конец XIX, чем середину XX века: крошечный таунхаус в рядной застройке, неотличимый от десяти тысяч других домов по всему Ливерпулю, с двумя тесными комнатками внизу и двумя наверху. Прямо с улицы попадаешь в переднюю комнату, которой, несмотря на острую нехватку места, была отведена роль “парадной” гостиной, использовавшейся только по особым случаям. “В ней был шикарный линолеум и гарнитур из трех предметов – диван и два кресла. Там стоял ледяной холод, и туда никто никогда не заходил”.

Семейная жизнь была втиснута в заднюю кухню-гостиную, где двое взрослых и четверо детей уживались на пространстве максимум десять на десять футов [ок. 9 м²]. Маленький угольный камин за железной решеткой был единственным в доме источником тепла; ни ванной, ни внутреннего туалета в квартирке не имелось. На стене у задней двери висела жестяная ванна, которую в строго определенные дни купания ставили перед камином и наполняли из чайников и кастрюль, нагретых на газовой плите.

Задний двор, в котором находился уличный туалет, был в основном вымощен кирпичом, однако здесь нашлось место для узкой цветочной клумбы и густонаселенного курятника. Ворота – их никогда не запирали – выходили в “джиггер” (узкий проход позади рядной застройки), а “чуть вниз по маленькому переулку располагалась бойня, где пристреливали лошадей”.

Как и бесчисленное множество других ливерпульских мужчин, Гарольд Харгривз Харрисон откликнулся на зов моря, поступив на работу в судоходную компанию White Star Line (самым знаменитым ее судном был “Титаник”), где дослужился до должности стюарда первого класса. С рождением старшего сына Гарри он навсегда сошел на берег и после восемнадцати месяцев на пособии (дело было в разгар Великой депрессии) нашел работу на темно-зеленых двухэтажных ливерпульских автобусах – сначала в качестве кондуктора, а потом и водителя.

Там Гарольд и проработал до конца своей трудовой жизни, никогда не получая больше 7 фунтов 10 шиллингов в неделю [сегодня ок. 450 фунтов]. Тем не менее Джордж не чувствовал себя бедным или обделенным; его детство – в отличие от будущих товарищей по Beatles – не было омрачено никакими семейными травмами или ссорами родителей; брак Гарольда и Луизы оставался счастливым; его старшие сестра и братья ладили с родителями и друг с другом, и все были одинаково добры к нему. У Луизы имелась многочисленная родня, и это означало, что у Джорджа было множество дядей, теток и кузенов, а ее мать, в годы Первой мировой служившая фонарщицей, жила на Альберт-Гроув, прямо за углом.

Начало сознательной жизни Джорджа пришлось на мрачные послевоенные годы, когда Британия, несмотря на победу в войне, не могла выбраться из тисков продовольственного дефицита и нормирования гораздо дольше, чем страны континентальной Европы, пережившие нацистское вторжение и оккупацию, не говоря уже о самой Германии; когда мужчины на гражданке все еще донашивали военные шинели цвета хаки, а женщины в платках или тюрбанах стоически выстраивались в очереди у мясных и рыбных лавок; когда новые автомобили – да и те исключительно черные или бежевые – были редкостью; когда зимы почему-то казались более суровыми, чем до войны, и даже летнее солнце ощущалось как “нормированное”.

Ливерпуль являл собой картину разрушения, сравнимую разве что с лондонским Ист-Эндом; даже не имевшие стратегического значения пригороды, такие как Уэйвертри, были изрыты бомбовыми воронками, которые на ливерпульском диалекте именовались “бомбовищами” (bombies), а в руинах домов таились неразорвавшиеся парашютные мины. Когда Джордж в битломанском 1963 году навсегда покидал Ливерпуль, там все еще было полно “бомбовищ”.

Его мать и отец обладали совершенно разными характерами: Гарольд – спокойный и методичный, как и полагается водителю автобуса; Луиза, с ее живостью и романтичностью, унаследованными от ирландских предков, всегда готовая к веселью, песне или вечеринке. В эпоху, когда большинство женщин в сильно пьющем Ливерпуле предпочитали джин или шерри, любимым напитком Луизы был драмбуи – золотистый ликер на основе шотландского виски с медом и травами: точь-в-точь она сама, разлитая по бутылкам.

Ее тезка-дочь – которую в семье называли “Лу”, чтобы избежать путаницы, – уже стала подростком, когда Джордж был еще малышом, поэтому предполагалось, что она в очередь с другими членами семьи будет присматривать за ним. Но Лу это никогда не было в тягость: она любила одевать братца, гулять с ним и купать в жестяной ванне перед камином. Именно Лу научила его вынимать свежие яйца из-под несушек, не пугая кур, и смехом развеяла его страхи перед холодным и мрачным дворовым сортиром. Она собиралась стать школьной учительницей и готовилась к этому, научив Джорджа его первым словам. “Я смотрела на него, – вспоминала Лу в поздние годы своей жизни, – и думала: «Я всегда буду рядом с тобой»”.

Его первое эстетическое пробуждение было откликом не на музыку, а на архитектуру. Можно усмотреть здесь семейную традицию, поскольку дед Джорджа по отцу был строителем, принимавшим участие в возведении нескольких роскошных эдвардианских особняков на Принсез-Роуд в Токстете – в те времена это было место обитания богатейших ливерпульских торговцев. С детства Джордж восхищался “красивыми зданиями” – но не умел выразить словами ни это чувство, ни тем более смутные амбиции, которые оно в нем пробуждало.

“Я всегда думал, что жить – это значит идти вперед, расти, создавать возможности и воплощать задуманное, – говорил он впоследствии. – Мне никогда не казалось, что раз я родом из Ливерпуля, значит, мне не суждено жить в большом особняке”.

В пяти минутах ходьбы от Арнольд-Гроув высится центральная достопримечательность района Уэйвертри – изящная часовая башня Пиктона с циферблатами на четыре стороны, воздвигнутая в 1884 году архитектором и филантропом Джеймсом Пиктоном и известная среди жителей квартала под ласковым прозвищем “Часики” (Clockie). Башня, с ее декоративными завитушками и поразительно неуместным шпилем, вполне могла бы стать фрагментом того самого “большого особняка” из его далекого невообразимого будущего.

Отправляясь с Луизой по магазинам, он часто видел, как цветы артистизма расцветают в самых неожиданных местах. “Целые толпы собирались на пустырях, оставшихся после бомбежек, чтобы поглазеть, как какой-нибудь чувак в наручниках и цепях будет выбираться из завязанного мешка”, – вспоминает Джордж в The Beatles Anthology. Туго спеленутое, извивающееся тело уличного артиста словно воплощало извечную мысль о том, что, несмотря на уникальный характер Ливерпуля и кипучую городскую культуру, он остается местом, из которого каждый, кто обладает хоть искоркой таланта и амбиций, должен вырваться любой ценой.

Не менее важно было избавиться от резкого местного акцента, который в остальной Британии воспринимался как нечто прямо противоположное стилю или романтичности. Из Ливерпуля вышло немало знаменитых артистов, прежде всего комиков, но для них всех – даже для Томми Хэндли, самого популярного комического артиста военных лет, – первейшим условием национального успеха было стереть любые следы собственного происхождения и заговорить с общепринятой наигранной гнусавостью.

Верная своему ирландскому наследию, Луиза была католичкой, хотя соблюдала только основные церковные праздники. Гарольд был “никто”, как британцы определяют агностиков, однако не возражал против крещения детей в католичество – в том числе и Джорджа, когда до того дошла очередь. Поначалу религия матери сильно воздействовала на чувства мальчика: аромат благовоний, мерцающие огоньки свечей и бородатые святые в разноцветных одеждах – не так уж далеко от ритуальной эстетики индуизма, которую он однажды примет всем сердцем.

Однако маленькому Джорджу почти не приходилось вставать спозаранку, чтобы идти к ранней мессе, исповедоваться и каяться. Храм Святого Антония Падуанского, приходскую церковь матери, он посещал главным образом в составе отряда юных скаутов, а учиться пошел в англиканскую приготовительную школу “Довдейл” в районе Мосли-Хилл, в двух шагах от ничем не примечательной в то время улицы под названием Пенни-Лейн.

Он был общительным и спортивным мальчиком – хотя уже тогда был склонен, как и потом в течение всей жизни, к частым, иногда весьма тревожным болезням, – и радостно принимал участие в играх и возне на переменах. В “Довдейле” его беспокоило только одно, и это никак не было связано с учителями или одноклассниками: когда Луиза каждое утро приводила его в школу, он просил не провожать его прямо до школьных ворот, чтобы “не в меру любознательные мамаши” других детей не втянули ее в пересуды о нем.

В восемь лет он перешел из смешанной приготовительной школы в начальную школу для мальчиков. Его первый год в ней совпал с последним годом уморительного школьного балагура и неисправимого нарушителя правил по имени Джон Леннон, но, поскольку Джон был на два класса старше, их пути ни разу не пересеклись.

Зато он подружился с одноклассником по имени Иэн Тейлор, впоследствии выдающимся ученым-географом. “Он был хороший парень, – вспоминает Тейлор. – Из довольно сурового квартала, но никогда не пытался показать, что он тут самый крутой. Хотя если кто-то его задирал, он умел за себя постоять”.

Как и в большинстве британских мужских школ того времени, телесные наказания были нормой и рутиной – в школе Джорджа допускалось до шести ударов тростью или деревянной линейкой по тыльной стороне вытянутой ладони провинившегося. Однажды, когда учитель по имени мистер Лайонс наказывал таким образом Джорджа, линейка случайно ударила по нежной внутренней стороне запястья, причинив ребенку сильную боль и оставив болезненный синяк.

Считалось, что девятилетние мальчики должны принимать телесные наказания без жалоб, поэтому Джордж сначала пытался скрыть распухшее запястье от отца, но Гарольд, конечно, заметил синяк и потребовал объяснений. Большинство отцов того времени оставили бы инцидент без внимания (“со мной в школе тоже такое бывало, и никакого вреда от этого нет”), – но только не Гарольд Харрисон. “На следующее утро, когда мы сидели в классе, раздался стук в окно, – вспоминает Иэн Тейлор. – Это был мистер Харрисон. Он вызвал учителя и врезал ему. Просто-таки свалил его с ног”.

Харрисоны много лет ждали переселения в один из новых жилых комплексов на окраинах Ливерпуля, построенных местными властями и символизирующих “хорошие времена”, которые наконец наступили после войны. В 1950 году они переехали из дома № 12 по Арнольд-Гроув в дом № 25 по Аптон-Грин в пригороде Спик – современный таунхаус в рядной застройке, с тремя спальнями, ванной и туалетом в квартире. Дом казался тем более просторным, потому что Лу, теперь семнадцатилетняя, уехала в педагогический колледж в Ньюкасле и с тех пор уже никогда не жила в доме родителей.

После Арнольд-Гроув с ее уборными во дворе, жестяными ваннами и “джиггерами” новый район, должно быть, казался настоящим оазисом роскоши и современности. Но здесь не ощущалось того добрососедского духа, который позволял обитателям старых добрых “плохих” кварталов никогда не запирать двери квартир. Жители Спика, пока еще плохо обеспеченного магазинами и другой инфраструктурой и связанного с центром Ливерпуля единственной “дорогой жизни” – маршрутом автобуса № 86, за рулем которого частенько сидел Гарольд Харрисон, – ощущали себя отрезанными от внешнего мира, и это часто проявлялось в пьянстве, домашнем насилии и других безобразиях.

Джордж вспоминал, что прогулка по аллее между аккуратными муниципальными домами в Спике была более рискованным делом, чем самый мрачный джиггер Уэйвертри, поскольку за любой “неправильный” взгляд на какого-нибудь местного “крутого” (или хотя бы при подозрении на такой взгляд) тебя могли отлупить. Однажды очень шумный, но не способный устоять на ногах пьяница повалился с тротуара прямо на ступени застекленного крыльца квартиры Харрисонов, но был изгнан бесстрашной Луизой с помощью кастрюли ледяной воды.

Кроме того, жизнь в Спике отвратила Джорджа от религии, в которую он был крещен, – хотя Луиза твердо рассчитывала, что он пройдет конфирмацию. Католические священники, казалось, только и делали, что ходили выпрашивать пожертвования на новую церковь, которую они хотели построить в районе. В наиболее вероятные часы таких визитов Луиза и некоторые ее соседки-католички выставляли “на стреме” маленьких сыновей, чтобы те вовремя подняли тревогу, но обычно избежать явления черной сутаны не удавалось. Если Гарольд оказывался дома, он, несмотря на то что не был католиком, щедро жертвовал пять шиллингов (которые в семье были отнюдь не лишними).

К одиннадцати годам, вспоминает Джордж в Anthology, он пришел к выводу, что “есть какое-то двуличие” в том, как легко прощают любые безобразия самым антисоциальным членам католического прихода. “Они там надираются до чертиков, а потом приходят в церковь, читают три «Богородицы», один «Отче наш» и швыряют пятерку на тарелку [для пожертвований]… Все это казалось мне таким чуждым”. Как и любая форма богопочитания на многие годы вперед.

Особое место в морской истории Ливерпуля занимают “кунардские янки” – моряки и стюарды, ходившие в Нью-Йорк и обратно на роскошных лайнерах компании Cunard. Это были чрезвычайно гламурные персонажи: они одевались на американский манер, курили американские сигареты, щеголяли американским сленгом и привозили домой новые американские пластинки задолго до того, как те появлялись – если вообще появлялись – в британских магазинах.

Гарольд Харрисон был типичным кунардским янки, хотя и служил на линии White Star, а не Cunard: среди трофеев его многочисленных трансатлантических путешествий, пока он в 1930-е годы окончательно не осел на берегу, были заводной граммофон в деревянном корпусе и набор старомодных восковых цилиндров, которые Луиза без устали проигрывала и переигрывала.

В результате дом № 25 по Аптон-Грин оглашали то звуки “Waitin’ For a Train” в исполнении “поющего кондуктора” Джимми Роджерса, то “One Meatball” пионера афроамериканской фолк-музыки Джоша Уайта – причем оба подыгрывали себе на инструменте, который пока ничего не значил для Джорджа. Первым певцом с гитарой, на которого он обратил осознанное внимание, был кантри-исполнитель Слим Уитмен с его сверхъестественным фальцетом и заглавной песенкой из мюзикла “Роз-Мари” в качестве главного хита.

Первые места в британских поп-чартах (они начали публиковаться с 1952 года) в основном занимали американские звезды вроде Эдди Фишера, Фрэнки Лейна, Нэта Кинга Коула и Патти Пейдж, а также песни из диснеевских мультфильмов и бродвейских шоу. Из англичан на вершины хит-парадов поднимались Дикки Валентайн со своими кавер-версиями и Лита Роза (скрывавшая, кстати говоря, что она родом из Ливерпуля); в большой моде были экстравагантные комические песенки вроде “The Railroad Runs Through The Middle Of The House” Альмы Коган – “девушки со смешинкой в голосе”, – или “You’re A Pink Toothbrush” Макса Байгрейвса. “Все это по-прежнему во мне, – признается в The Beatles Anthology самый вдумчивый из рок-музыкантов, – и может выплеснуться наружу в любой момент”.

К некоторому удивлению родителей, ему также нравился Джордж Формби, суперзвезда тридцатых годов и военных лет, с невинным видом певший двусмысленные песенки – вроде “When I’m Cleaning Windows” или “With My Little Stick of Blackpool Rock”, – щеголяя сюсюкающим ланкаширским акцентом, скалясь во всю зубастую пасть и бренча на банджолеле – корпус от банджо, гриф от укулеле.

В 1954 году, в возрасте одиннадцати лет, Джордж выиграл стипендию на обучение в старшей школе для мальчиков Ливерпульского института, стоявшей на холме, над которым доминировал англиканский собор. Несколько запутанное название школы – в обиходе неизбежно сокращенное до простого “Инни” – было связано с тем, что первоначально (в 1830-х годах) она была основана как институт образования для взрослых и лишь позже разделена на два учреждения – школу для мальчиков и Ливерпульский художественный колледж.

Хотя “Инни” была частью государственной образовательной системы, она могла похвастаться теми же изысками, что и частные школы вроде Итона или Харроу: школьная форма, состоящая из черного блейзера с зеленым гербом школы на нагрудном кармане, галстука и кепки, а вместо учителей – “магистры” в академических мантиях, имевшие право публично наказывать учеников тростью.

За тяжелыми коваными вратами, украшающими вестибюль, располагались интерьеры, мало изменившиеся со времен королевы Виктории – разве что темными зимними днями больше не загорались богато изукрашенные газовые лампы. Дух общественного служения был воплощен в списке выдающихся выпускников школы, добившихся успеха в политике, науке или образовании, а также в ее латинском девизе: “Non nobis solum sed toti mundo nati” – “Не для себя лишь, но для всего мира мы рождены”. И Джордж, которому однажды суждено будет вдохнуть новый смысл в эти слова, возненавидел новую школу с первых же дней.

Иэн Тейлор, который тоже перешел в “Инни” из “Довдейла”, но был определен классом выше, отметил в товарище немедленную перемену к худшему: “Он всегда был беззаботным, а тут стал замкнутым и каким-то озлобленным”.

Выигранная стипендия лишний раз подтверждала, он был умным и сообразительным мальчиком, а превосходная память должна была обеспечить легкую сдачу экзаменов. Но он не выносил, когда им командуют, и не терпел никакого принуждения – и поэтому чуть ли не из принципа плохо учился по всем предметам, кроме изобразительного искусства. Даже во времена The Beatles Anthology, когда многие старые обиды уже притупились, его комментарии по поводу “Инни” по-прежнему язвительны: “Вот уж где мрак-то наступил… – [изображая команды учителя]: «Иди сюда, встань там, заткнись, садись…» – Это было худшее время в моей жизни”.

Музыка его не привлекала, поскольку единственными инструментами, которые преподавали в школе, были скрипка и блокфлейта. Вся его энергия была направлена на избегание школьных ритуалов и правил, которые он считал бессмысленными; например, несмотря на то что в душе он уже отверг католицизм матери, он использовал его как предлог, чтобы не участвовать в утренней линейке, потому что на ней пели англиканские гимны и молитвы.

Рядом с ним в классе сидел мальчик по имени Артур Келли, перешедший в “Инни” из приготовительной школы “Эдж-Хилл”. Они стали лучшими друзьями с первого же дня: после свободной непринужденности их прежних школ обоих раздражала атмосфера муштры в “Инни” и черная форма с зеленой нашивкой-гербом, которая эту муштру символизировала.

Они были верными товарищами по безделью. “Мы никогда не заморачивались домашними заданиями – просто каждое утро подходили к нашему классному зубриле и списывали все у него, делая достаточно отличий, чтобы учитель не заметил. В наших аттестациях всегда отмечалась одна и та же странность: уровень выполнения домашних заданий такой высокий, а экзамены сдаем так плохо”.

Единственным предметом, который вызывал интерес у Джорджа, была архитектура. Учителя наверняка похвалили его чертеж трех высоких готических окон – иллюстрацию к теме “Эволюция ажурного орнамента в раннеанглийской готике”: “Этап 1: ланцетовидное окно; этап 2: ажурный орнамент на плоскости; этап 3: профилированный ажурный орнамент”. В общем, когда он переехал в дом, в котором было полно таких окон, он смог бы классифицировать их все.

Он никогда не бунтовал открыто, но его всегда можно было застать в “уголке курильщиков” – так именовался уединенный закоулок за игровой площадкой, где собирались прогульщики и другие школьные лодыри. Хотя ему было далеко до разрешенного возраста курения, он уже очень скоро стал каждый день выкуривать столько сигарет без фильтра, что никотин окрашивал его пальцы в желтый цвет. “Опять накурился, Харрисон, – саркастически констатировал учитель, когда он возвращался в класс. – У тебя пальцы как маячки Белиши”[4].

В 1955 году, когда из Америки прибыл рок-н-ролл, Джорджу было двенадцать. У себя на родине новая музыка, хоть и скандальная, все же осознавалась как часть национальной музыкальной культуры, слияние “черного” ритм-энд-блюза и “белого” кантри, но чопорная и сонная послевоенная Британия пришла в ужас, когда на нее внезапно, словно ниоткуда, свалился рок.

Тем временем в Лондоне и нескольких провинциальных городах показали новый американский фильм “Школьные джунгли” (Blackboard Jungle) – и юная аудитория стала разносить кинотеатры в клочья. Фильм рассказывал о подростковой школьной преступности, но хаос в залах начинался уже на начальных титрах, когда звучала песня “Rock Around The Clock” в исполнении Билла Хейли и его Comets.

Те, кто первым заразился безумием, были несколько старше Джорджа, но, по мере того как “Rock Around The Clock” взлетала вверх по пресным британским поп-чартам, а число разгромленных кинотеатров росло, он заинтересовался достаточно, чтобы потратить свои карманные деньги на пластинку Хейли. Он попросил старшего брата Гарри раздобыть ее, но в ближайшем магазине все уже было распродано, и Гарри, решив, что сгодится любая американская группа, приволок домой сингл госпел-ансамбля Deep River Boys.

“Билл-хейли-мания” несколько скисла, когда Хейли лично посетил Британию и оказался упитанным добродушным дядькой лет тридцати с напомаженным завитком на лбу, похожим на вопросительный знак – словно и сам его хозяин сомневался в том, что тянет на символ молодежного бунта. И не успел он насовать слово “рок” в названия всех возможных песен – даже в шотландскую детскую песенку “Comin’ [теперь Rockin’] Thro’ the Rye”, – как уже исчез из чартов. Рок-н-ролл, похоже, оказался еще одним недолговечным увлечением, занесенным из Штатов, – что-то вроде шейкера для коктейлей, стрижки бобриком или танца блэк-боттом.

Сестра Артура Келли, Барбара, была обручена с офицером американского торгового флота по прозвищу Рыжий (из-за копны огненных волос); Рыжий щедро одаривал всю семью Келли гостинцами со своей родины, давно забывшей о военном рационировании. “Однажды Рыжий приволок коробку пластинок для нас с Джорджем, – вспоминает Артур. – Они были в новом формате, маленький такой винил, и когда он узнал, что у нас нет для них проигрывателя, весьма великодушно отправился в город и купил нам подходящий. Среди этих пластинок было несколько записей Элвиса Пресли. Мы сказали: «Какое глупое имя… не может быть, что оно настоящее»”.

Но оно было настоящим. И это имя подарило и так уже наэлектризованной британской молодежи звуки, которые после “Bill Haley and the Comets” были все равно что джин из-под полы после апельсиновой “Фанты”.

“Heartbreak Hotel” Пресли, выпущенная в январе 1956 года, стала голосом рок-н-ролла – голосом незрелой мужественности, угрюмым, сексуальным и тревожным – и сменила ключевой инструмент жанра с воющего саксофона на режущую электрогитару. Тем временем из-за Атлантики доносились сообщения о концертах Пресли, на которых его раскрепощенная пластика – давно привычная в случае черных R&B-вокалистов, но для белого артиста совершенно шокирующая – доводила девиц до крайних степеней истерии, намного превосходящих все, что творили девочки-подростки на концертах Фрэнка Синатры в 1940-х годах.

Корпорация Би-би-си, монополист национального радиовещания, наложила на Пресли (и заодно на весь рок-н-ролл) запрет, поскольку он “растлевает невинность молодежи”. Новую музыку единогласно осудили газеты, политики, школьные учителя, духовенство – да что там, почти все, кто был старше 25 лет. Тексты Пресли высмеивались как бессмысленные и непристойные, но основной мишенью критики стала его гитара, которую Элвис неизменно имел при себе на концертах, но редко находил время, чтобы коснуться струн. Из этого делался вывод, что Пресли просто не умеет играть на гитаре – а значит, он, плюс ко всему, еще и обманщик.

До середины 1950-х большинство молодых британцев переходили из детства прямо в средний возраст, в какой-то момент облачаясь в те же унылые серые костюмы и старомодные твидовые пиджаки, что и их отцы. Первый специфически “молодежный” стиль предложили тедди-бойз, прозванные так потому, что их длинные сюртуки с бархатными лацканами и галстуки-шнурки отсылали к эдвардианской моде[5]. На самом деле тедди-бойз появились чуть раньше, чем рок-н-ролл, однако объявили его своим и при поддержке не столь нарядных тедди-герлз неизбежно становились зачинщиками фирменных погромов в кинотеатрах.

Тринадцатилетние ученики “Инни” Джордж Харрисон и Артур Келли не могли себе позволить настоящий тедди-прикид: в обычных магазинах мужской одежды такое не продавалось, а шить на заказ было дорого. Поэтому они пытались придать своей школьной форме хотя бы некоторые модные черты вопреки дресс-коду, строгого соблюдения которого требовал директор Джей Ар Эдвардс по прозвищу “Баз” (сокращение от bastard, “ублюдок”), он же “Пенек”. “Мы переворачивали наши школьные галстуки, чтобы сверху был не широкий, а узкий конец, – рассказывает Келли. – И мы старались, чтобы наши блейзеры выглядели как простые черные пиджаки: отпарывали нашивки с нагрудных карманов, а потом, когда подходили к школе, снова прицепляли их булавками”.

В мире, где мужественность ассоциировалась с армейской стрижкой “коротко сзади и по бокам”, наиболее скандальной особенностью тедди-бойз были их прически: высоко взбитый кок, небрежно падающий на лоб, и длинные бакенбарды, которые в Ливерпуле именовались “баки” или “цеплялки”. Почти столь же возмутительными казались эдвардианские брюки-дудочки вместо мешковатых штанов, которые еще с 1920-х годов носили все британские мужчины – от мальчиков до стариков.

Из густых, послушных волос Джорджа – “словно гребаный тюрбан”, с завистью говорил Артур, – легко формировался впечатляющий кок; по бокам волосы зачесывали за уши к затылку, через который шел аккуратный пробор (это называлось “утиной гузкой” (duck arse) или просто “ди-эй”). Но что касается “дудочек”, то даже родители Джорджа, обычно столь терпимые, испытывали к ним поколенческое отвращение, так что ему приходилось тайком от Луизы ушивать на ее швейной машинке школьные штаны, пока они не превратились в роскошные трузера, плотно охватывающие лодыжки, и шириной по окружности не больше 16 дюймов [40 см].

Однажды утром, вспоминает Келли, Джордж явился в школу без выражения привычной муки на лице. Более того, впервые с тех пор, как они начали учиться в “Инни”, он был по-настоящему оживлен. “Есть такая штука, называется скиффл, – сказал он мне, – и нам совершенно необходимо раздобыть пластинку под названием Rock Island Line”.

Скиффл восходил корнями к временам Великой депрессии в Америке начала 1930-х годов: люди, которых нищета и невзгоды не могли лишить страсти творить музыку, наигрывали мелодии на казу или джагах, а в качестве ритм-инструмента использовали стиральную доску, в такт проводя по ее желобкам пальцами в наперстках. Однако в конце концов скиффл кристаллизовался во вполне самобытное британское явление, пусть и взявшее понемногу у каждого жанра американской музыки – блюза, фолка, джаза и госпела. Он появился одновременно с рок-н-роллом – что-то вроде рыбы-лоцмана, плывущей рядом с акулой.

Самым известным артистом жанра – и его единственной долговечной звездой – был мастер джазового банджо Лонни Донеган, который в 1956 году записал песню Ледбелли (Хадди Ледбеттера) “Rock Island Line” в сопровождении скиффл-группы, игравшей с простотой тех самых музыкантов эпохи депрессии, бренчавших и стучавших на своих примитивных инструментах. Название песни отсылало всего лишь к железной дороге в скалистой (rocky) местности в окрестностях Чикаго, однако слова “рок” оказалось достаточно, чтобы запустить песенку на вершину британских чартов. Более того: она взлетела в топ–10 американского хит-парада – неслыханный случай, когда британские музыканты продали “американскую” музыку обратно в Америку; такое не повторится до середины следующего десятилетия.

Для таких мальчиков, как Джордж, – чуть-чуть не дотягивавших до возраста, в котором они бы приняли Хейли и Пресли как своих, – скиффл был как удар тока. Благодаря своему происхождению одновременно из нескольких американских жанров, он разом воплощал все самое романтическое, что видел в Америке британский подросток – товарные поезда, каторжные бригады, Новый Орлеан – и при этом пульсировал яростным битом, столь же пьянящим, как рок-н-ролльный, но при этом не запятнанным бунтом и вандализмом. Успокоенная связью скиффла с джазом и фолком, Би-би-си с радостью предоставила ему эфирное время.

Более того, теперь каждый мог замутить скиффл-группу, как у Донегана, одолжив у матери стиральную доску и приделав к деревянному ящику ручку от швабры и кусок веревки, чтобы получился рудиментарный “бас”. И сотни таких групп с неизменно суровыми названиями – “Громилы”, “Кочевники” или “Чероки” – тут же появились по всей стране. Зажатые британские юнцы, которые еще вчера предпочли бы совершить харакири, но не запеть публично, открыли для себя наркотик исполнительства и нектар аплодисментов.

В большинстве скиффл-групп единственным “настоящим” музыкальным инструментом была гитара – этот извечный спутник блюзовых, фолк– и кантри-певцов. Но теперь гитара неожиданно приобрела ауру гламура, которой никогда прежде не знала. Репертуар скиффла был почти полностью основан на трех простых аккордах 12-тактового блюза; некоторые из них можно было зажать на грифе одним пальцем, поэтому любой мог кое-как научиться бренчать всего за несколько минут. Кроме того, – спасибо Элвису Пресли, – гитара стала настоящим магнитом для девчонок. В результате внезапного ажиотажного спроса на какое-то время даже возник национальный дефицит гитар – в придачу к затянувшемуся дефициту мяса и сахара.

Джордж со своим неизменно хрупким здоровьем сейчас лежал в детской больнице Олдер-Хей с нефритом – потенциально опасной почечной инфекцией. Томясь в кровати уже шесть недель на унылой безбелковой диете (зато с огромным количеством шпината), он окончательно решил, что ему тоже нужна гитара. У Гарольда Харрисона когда-то была гитара и он играл на ней в те времена, когда ходил в море, но она давно исчезла – как и навыки игры, если они у него когда-нибудь были. Невозмутимый, как всегда, он, однако, был доволен, что Джордж подхватит там, где он бросил, а Луиза, как обычно, не смогла отказать сыну.

На самом деле в Ливерпуле было полно подержанных гитар, купленных, а затем заброшенных моряками вроде Гарольда, и у мальчика по имени Реймонд Хьюз, которого Джордж знал еще по приготовительной школе “Довдейл”, как раз сейчас имелась одна на продажу. Инструмент производства голландской компании Egmond, маленькая гитара в испанском стиле, однако со стальными, а не жильными струнами, самая дешевая в линейке Egmond. Но это была гитара. Реймонд хотел за нее 3 фунта 10 шиллингов – эквивалент недельного бюджета семейства Харрисон, но Луиза без колебаний выдала Джорджу требуемую сумму.

Отношения с будущей главной любовью всей его жизни сначала не очень заладились. На той части грифа гитары, где он примыкает к корпусу, имелся большой болт. Джордж не устоял перед искушением, выкрутил болт – и “эгмонд” развалился на две части. Пристыженный, он спрятал их в шкаф, где они валялись, пока старший брат Питер не обнаружил их и не прикрутил гриф обратно.

И с того момента, как “эгмонд”, снова одним куском, оказался у него в руках, Джордж, как говорят в Ливерпуле, “запропал”. На семейном фото того времени он позирует со своей худосочной гитаркой – этакий мини-Элвис на фоне цветастых обоев гостиной, с выражением восторга на серьезном маленьком лице.

Артур Келли тоже сумел выпросить у родителей гитару, причем гораздо более дорогую, чем у Джорджа, и Гарольд договорился со своим другом по имени Лен Хоутон, полупрофессионально игравшим с местными танцевальными оркестрами, что он будет давать мальчикам уроки игры. “Мы приходили к нему в комнату, которую он снимал над пабом The Cat на Уэйвертри-Роуд, – вспоминает Келли. – Он не очень-то разбирался в нашей музыке, но научил нас основным аккордам – до-мажор, ре-мажор и соль-мажор-септ”.

В дополнение к урокам Лена Хоутона они штудировали самоучитель игры на гитаре с соблазнительным названием “Начни играть за один день” (Play in A Day). Его автор, Берт Уидон, был чуть ли не единственным человеком в Великобритании, умевшим играть на электрогитаре – инструменте настолько экзотическом, что его не пускали в телевизионные шоу по соображениям пожарной безопасности. Почти во всех ранних британских рок-н-ролльных записях участвует Уидон, пытающийся забыть классическую и джазовую выучку и звучать молодо и дерзко.

С фотографии на обложке самоучителя смотрит человек уже не первой молодости, в строгом костюме, со старомодно зачесанными курчавыми волосами и вкрадчивой улыбкой. Но, так или иначе, он продал миллионы экземпляров своей книги, и не только Джордж, но и все остальные гитарные гиганты Британии 1960-х признают, что многим обязаны “дорогому старику Берту”.

Выучив около семи песен из скудного скиффловского хит-парада, Джордж и Артур решили, что готовы запустить собственную группу. Решив не искать других участников на стороне – это вполне могло не дать результатов, – Джордж уговорил своего брата Питера присоединиться к группе и играть на самодельном “басу” с деревянным ящиком вместо корпуса – роль, не требующая никаких музыкальных способностей вообще.

Они назвали себя Rebels (“Бунтари”), и их первый – и, как выяснится, единственный – концерт был организован Гарольдом в ветеранском клубе Королевского британского легиона в Спике, куда он иногда заходил пропустить рюмочку. “Дело было вечером, там было всего человек десять, – вспоминает Келли, – и ни одного моложе шестидесяти. Джордж и я пели, а Питер щипал свою единственную басовую струну, пока его палец не стал похож на сырое мясо.

Мы сыграли им «Last Train to San Fernando» Джонни Данкана, «Freight Train» Часа Макдевитта, «It Takes A Worried Man» группы Vipers и «Maggie May»… Последовали аплодисменты, которые я бы назвал вежливыми. После этого секретарь клуба сказал нам: «Извините, парни, мы не можем вам заплатить, но за стойкой бара найдется по паре кружек для каждого из вас»”.

Первой подружкой Джорджа была Айрис Колдуэлл из Уэйвертри, и ей было всего 12 (а ему 14), когда они начали встречаться. Их свидания были вполне невинными: “Мы гуляли по Лили-Лейн – это у нас было что-то вроде «аллеи влюбленных», – целовались и обнимались, – вспоминает Айрис. – Джордж умел целоваться лучше всех на свете. У меня до сих пор от этих воспоминаний бабочки в животе”.

Айрис была миниатюрной и хрупкой на вид, но энергичной и языкастой, какими бывают только ливерпульские девчонки, и впереди ее ждала не менее удивительная, чем у Джорджа, карьера, пусть и в другом роде. Позже, завязав отношения с другим молодым человеком из Ливерпульского института, который пока еще не появился в нашей истории, она тоже выберет артистическую карьеру, станет профессиональной танцовщицей и будет демонстрировать твист на танцплощадках Ливерпуля.

Ее мать, Вай (сокращение от Вайолет) – сердечная, по-молодому задорная женщина, похожая этим на Луизу Харрисон, – держала уютный дом Колдуэллов на Броуд-Грин-Роуд всегда открытым для друзей своих детей. Привлекательность этой семьи для Джорджа отчасти заключалась в том, что Алан Колдуэлл, брат Айрис, был лидером популярной скиффл-группы Ravin’ Texans – в свободное время между тренировками в местном беговом клубе Pembroke Harriers. “Джордж очень хотел играть в группе у Алана, но мой брат считал, что он пока маловат”.

Айрис запомнила Джорджа главным образом как милого, застенчивого и вежливого мальчика, однако тактичность не была – и никогда не будет – его сильной стороной. Хотя Айрис чувствовала себя очень взрослой, встречаясь с четырнадцатилетним парнем, ее дни рождения, организованные матерью, все еще были совершенно детскими: с желе, трайфлами и играми – в том числе во “фруктовую лавку”, разновидность “почты”. Мальчики выходили из комнаты, а девочки распределяли между собой названия фруктов и ягод. Когда мальчики по очереди возвращались, им предлагалось выбрать один из двух плодов для церемонного поцелуя.

Однажды Джорджу предложили на выбор “виноград” и “клубнику”, но ни одна из девушек в комнате ему особо не нравилась. “У меня пропал аппетит”, – выпалил он, и это было слишком даже для острого на язык Ливерпуля. “Я не разговаривала с ним за то, что он обидел моих подруг”, – вспоминает Айрис.

Помимо того что Джордж был “пока маловат” для Ravin’ Texans – или любой другой серьезной скиффл-группы, – серьезным препятствием оставался его жалкий “эгмонд”, и он постоянно, хотя и без особой надежды, искал что-то побольше и получше.

Он даже попробовал самостоятельно смастерить акустическую гитару на уроке столярного дела в “Инни”: тщательно вырезал в фанерном корпусе эфы и покрыл его лаком, чтобы получилась настоящая отделка “санбёрст”. Но как только он попробовал натянуть струны колками, “корпус просто разорвало на части”.

В те дни американские гитары из-за определенных ограничений импорта не продавались в Британии, и самые желанные марки поступали из Западной Германии, особенно от компании Höfner из баварского Бубенройта. Компания производила также скрипки, виолончели и контрабасы; их гитары были отделаны благородным лаком по дереву и носили величественные названия на американский манер – “конгресс”, “сенатор” или “президент”. Помешанные на гитарах британские мальчики листали каталог Höfner словно эротический журнал – все эти круглящиеся формы, соблазны “блондинистой” или “смуглой” отделки и обещания “теплого отклика” инструмента.

Джордж знал Тони Брамуэлла с семилетнего возраста, когда они играли вместе на “бомбовищах” в Спике. Брамуэлл все еще носил на шее шрам от стрелы, которую Джордж засадил в него во время игры в Робин Гуда – своего рода тавро на будущее, отметившее одного из ключевых помощников Beatles.

Джорджу-подростку Брамуэлл был интересен прежде всего тем, что у того была очень щедрая мама, которая купила сыну даже не одну, а целых две гитары Höfner – “сенатор” и “клаб–40” (последняя была одной из первых в Европе моделей со сплошным корпусом в американском стиле). “Он всегда приходил к нам домой в Хантс-Кросс поиграть на них, – вспоминает Брамуэлл. – Я как был паршивым гитаристом, так и застрял на этом, но он, казалось, каждый раз играет немного лучше”.

Однако Джордж отнюдь не был лучшим гитаристом в своей школе – эти лавры принадлежали мальчику по имени Колин Мэнли классом старше, который умел особым образом играть пальцами (“фингерстайлом”), как виртуоз кантри Чет Аткинс.

Джордж не был эффектным виртуозом, как Колин Мэнли, зато он обладал острым музыкальным слухом, который позволял ему воспроизводить риффы и соло новейших скиффл-хитов всего после пары прослушиваний. Кроме того, гитара пробудила в нем желание учиться, чего не добилась – и никогда бы не смогла добиться – школа “Инни”. Поля его учебников были изрисованы рисунками гитар всех размеров и круглящихся форм; время, которое он совершенно не хотел отдавать геометрии или алгебре, щедро тратилось на заполнение страницы за страницей аккордовыми схемами – маленькими решетчатыми квадратиками (струны и лады) с точками – позициями пальцев.

Тем временем скиффл превращался в нечто большее, чем простое бренчание. Лонни Донеган сменил клетчатую рубашку на пиджак с черным галстуком и добавил в свою группу джазового электрогитариста по имени Денни Райт, который умел превращать потрепанные баллады эпохи Великой депрессии в настоящие лирические полеты, подпевая себе тонким дискантом. Затем Райт перешел в Bluegrass Boys Джонни Данкана, и их большой летний хит 1957 года “Last Train to San Fernando” украсило акустическое соло Райта в ритме румбы.

“Когда мы играли «Last Train to San Fernando» в клубе Королевского британского легиона в Спике, Джордж еще не умел исполнять это соло, – вспоминает Артур Келли. – Но через пару недель уже умел”.

Никого не удивляло, что Гарольд и Луиза Харрисон просто обязаны купить своему обожаемому младшему сыну новую гитару, несмотря на плохие школьные отметки. И какую гитару! Это был Höfner, марка его мечты, причем не какой-то там “конгресс” или “сенатор”, а “президент”, на котором можно было играть как на акустике, так и с усилителем, – с одним вырезом в корпусе, ладами, инкрустированными перламутром и впечатляющим набором кнопок и переключателей. Стоило все это дело 30 фунтов – примерно 500 в сегодняшних деньгах.

Гитару купили в музыкальном магазине “Хесси” в центре Ливерпуля, которого, похоже, не коснулся гитарный дефицит. Помощник менеджера Джим Гретти сам был опытным гитаристом старой школы, который выступал в ливерпульских клубах, играя кантри-энд-вестерн. К каждой проданной гитаре крепкий, добродушный Гретти предлагал несколько бесплатных уроков, которые проводил в магазине после работы; иногда приходило одновременно с десяток учеников. “Джордж никак не мог наиграться на уроках, – вспоминал Гетти. – Но я все твердил ему про Хэнка Уильямса, а он хотел быть Четом Аткинсом”.

Он предпочитал учиться методом, который уже освоил: слушать одну и ту же пластинку по многу раз, повторять то, что расслышал, ошибаясь и пробуя снова и снова – сосредоточенно и терпеливо, чего никогда нельзя было сказать о его школьных уроках. Луиза иногда не засыпала до поздней ночи, слушая, как он занимается, стараясь не отвлекать, но мысленно подбадривая, пока его пальцы нащупывали на инкрустированных ладах “президента” правильную ноту – и вот, наконец, она звучала.

Классом выше Джорджа в “Инни” учился прилежный, хорошо воспитанный мальчик по имени Пол Маккартни – с выразительными карими глазами, приятными манерами и едва заметным ливерпульским акцентом. Он тоже жил в районе Спик, где его мать Мэри работала патронажной акушеркой, поэтому каждое утро они с Джорджем ехали в центр города на одном и том же автобусе № 86 (за рулем которого часто восседал Гарольд Харрисон – и тогда они катались бесплатно). В школе разница в год мешала их общению, но во время этих почти часовых путешествий они могли болтать на равных.

Они мгновенно сошлись на музыке – Джордж с его гитарой, невероятно великолепной для такого маленького и застенчивого мальчика, и Пол, который не мог похвастаться чем-нибудь и вполовину столь же эффектным. На недавнее тринадцатилетие его отец, Джим Маккартни, в прошлом – руководитель любительского танцевального оркестра, подарил Полу трубу. Мальчик прилежно на ней занимался – он все делал очень старательно, – но все больше чувствовал, что предпочел бы струны, а не мундштук.

Кроме того, их объединяло глубокое отвращение к школьной форме “Инни”, которая теперь, когда повсюду бушевала роскошная революция портновского искусства, начатая тедди-бойз, казалась еще более тоскливой и сковывающей. Но если Пол отваживался отклоняться от дресс-кода лишь по мелочи, в незначительных деталях, то Джордж создал настоящую тедди-версию школьной формы, пустив в дело отслужившие свое вещи старших братьев. В интервью для книги из проекта The Beatles Anthology в 1990-е годы он все еще мог воссоздать свой наряд в мельчайших деталях:

“[У меня был] спортивный клетчатый пиджак в «гусиную лапку», который я выкрасил в черный цвет, чтобы использовать как школьный блейзер. Но краска легла не совсем ровно, так что клетка все же слегка просвечивала. [И] рубашка, которую я купил на Лайм-стрит и которая казалась мне необыкновенно крутой: белая, с плиссировкой спереди и черной вышивкой по краям складок… Бирюзовые дудочки с отворотами, которые я тоже покрасил в черный… и от брата мне достались черные замшевые туфли. Прикид был очень рисковым, и в школе мне весь день казалось, что меня вот-вот прищучат”.

Все это произвело сильное впечатление на Пола – что в принципе было нелегко, – и чем дальше, тем больше общего между собой находили эти два мальчика из “Инни”. Они рассказывали друг другу о своих матерях – обе с ирландскими корнями, обе крестили детей в католичество, но никогда не настаивали на посещении мессы или исповеди. Обсуждали жизнь “на диком фронтире” квартала Спик: положение Мэри Маккартни как уважаемой акушерки и медсестры спасало ее семью от особых неприятностей – но все равно не давало права на туалет в доме.

Но прежде всего они толковали о рок-н-ролле – все еще музыке вне закона, которую взрослый мир непрестанно поносил и высмеивал. В первую очередь об Элвисе во всем его великолепии и загадочности, но также о тех, у кого хватило духу последовать за ним: Литтл Ричарде, чьи “предсмертные” вопли ошпаривали, словно кипятком, и от которых дребезжали оконные стекла; взрывном Джерри Ли Льюисе, добавившем в уравнение рок-н-ролла рояль; и гнусавом Джине Винсенте с его группой Blue Caps и восхитительным в своей бессмысленности текстом хита “Be-Bop-a-Lula”.

В начале 1956 года семья Маккартни переехала из Спика в дом № 20 по Фортлин-Роуд в Аллертоне. Это тоже был район муниципальной застройки, но гораздо менее изолированный и лучше расположенный; зеленый, фешенебельный пригород Вултон находился едва ли не в миле отсюда. Долгие совместные поездки в школу на автобусе ушли в прошлое, но дружба вне стен школы продолжалась.

К тому времени Пол сумел отделаться от своей трубы, поскольку хотел петь, а это сложно сочетать с духовым инструментом – если ты, конечно, не Луи Армстронг. С разрешения отца он отнес трубу обратно в магазин и обменял на гитару Zenith. Поскольку Пол был левшой, гриф гитары, когда он на ней играл, был направлен в противоположную сторону от грифов других гитаристов; тогда это казалось какой-то странностью, но в будущем этот “зеркальный” силуэт станет синонимом гениальности.

В октябре 1956 года, когда Полу было четырнадцать, его мать умерла от рака груди в возрасте сорока семи лет. Британские мальчики в те дни не выплескивали своих эмоций, и Пол был последним, кто бы себе это позволил. При этом еще не существовало современных методик терапии и консультаций по работе с утратой. Единственный терапевт, который имелся у Пола, носил черный пиджак с отливом и играл на электрогитаре, а единственными настоящими словами утешения были “Be-Bop-a-Lula”. Поэтому постоянное общение с Джорджем стало для Пола важной частью исцеления от скорби.

К лету 1957 года он в значительной степени овладел своим “зенитом” – как до этого трубой, фортепиано и барабанами, – и регулярно занимался вместе с Джорджем, хотя и без конкретной цели. У него был настоящий певческий голос с диапазоном от ангельской чистоты церковного хора до буйного рычания Литтл Ричарда, и он, конечно, был бы завидным приобретением для любой скиффл-группы, однако пока что не пытался присоединиться даже к той, что была у него под носом. Двое его одноклассников по “Инни”, Лен Гэрри и Айвен Вон, по очереди играли на коробочном басу в группе из Вултона под названием Quarrymen. Айвен дружил и с Полом, и с лидером Quarrymen по имени Джон Леннон, чей задний дворик примыкал к двору семьи Вон.

Надеясь вызвать у Пола интерес к Quarrymen, Айвен предложил познакомить его с Джоном – этим “замечательным парнем”, и Пол согласился. Прекрасная возможность подвернулась 6 июля, когда Quarrymen выступали на летнем празднике за оградой приходской церкви Святого Петра в Вултоне.

История о том, как Леннон и Маккартни нашли друг друга в пасторальной обстановке прилавков с домашними пирожками, посвистывающих чайников и кутерьмы подвижных игр, рассказывалась и пересказывалась столько раз, что едва ли нужно еще раз описывать, как Пол впервые увидел Джона с его Quarrymen на маленькой уличной сцене – в клетчатой рубашке, поющего собственные слова на мотив “Come Go With Me” ду-воп-группы Del Vikings, – или довольно неловкое формальное знакомство чуть позже, в зале для приходских собраний, когда Пол растопил лед, исполнив “Twenty Flight Rock” Эдди Кокрана на гитаре, эффектно перевернутой “под левую руку”.

Казалось невероятным, что именно эти двое разглядели друг в друге родственные души: один – вежливый и обаятельный мальчик, другой – амбициозный тедди-бой, язвительное остроумие которого таило под собой пучины озлобленности и неуверенности в себе, чего в будущем не сможет исцелить все обожание мира.

Рок-н-ролл и культ гитары объединили многих совсем не похожих людей, но между этими двумя возникла мгновенная дополнительная связь: вскоре после знакомства они признались друг другу, что оба “пытаются писать песни”. Они прекрасно знали, что сочинение песен – удел пожилых дядек с именами типа Коул Портер или Ирвинг Берлин, сидящих за концертными роялями где-то среди нью-йоркских небоскребов, а не безвестных ливерпульских школьников, марающих каракули в своих тетрадках. Тем не менее они решили продолжать это дело, теперь уже вместе.

Приход Пола в Quarrymen немедленно повлиял на команду, которая, по сути, была просто кучкой приятелей Джона, тусовавшихся в “группе” по приколу и ради бесплатного пива. Но улыбчивый адъютант, которого привел с собой Джон, быстро дал им понять, что теперь они обязаны одинаково одеваться на концерты, являться вовремя и вообще стать более профессиональными.

В безразмерном составе группы, иногда раздувавшемся до восьми человек, Пол быстро определил тех, кто был там только на правах приятеля Джона, уверенного, что он никогда его не выгонит. Впрочем, к осени 1957 года громоздкий состав ужался сам собой, поскольку некоторые участники разъехались по колледжам или поступили учениками продавцов в магазины. Сам Джон закончил среднюю школу “Куорри-Бэнк”, – которая была таким же образцовым заведением, как “Инни”, и в которой он заслужил репутацию неисправимого смутьяна, – и поступил в Ливерпульский колледж искусств, однако сохранил группу под тем же названием.

Джон постепенно уводил ее от скиффла в сторону рок-н-ролла – как он это сделал на приходском празднике в Вултоне, добавив к аранжировке известной нью-йоркской ду-воп-песни стиральную доску. Теперь Пол убедил его, что им нужен отдельный лид-гитарист – как Скотти Мур в аккомпанирующем трио Пресли или Клифф Гэллап из Blue Caps Джина Винсента. “Джон и я уже неплохо играли на гитаре, – вспоминает нынешний сэр Пол, – но мы не умели играть соло. Поэтому я сказал: «О, я знаю одного парня…»”

На самом деле внедрение Джорджа в Quarrymen было сложной операцией, для которой Полу пришлось задействовать все свои дипломатические способности – уже неплохо развитые к тому времени. Во-первых, ради этого предстояло исключить из группы одного из трех уже имеющихся ритм-гитаристов – сооснователя Quarrymen Эрика Гриффитса, симпатичного мальчика с неплохими музыкальными способностями.

Во-вторых – и это выглядело еще более серьезной проблемой, – Джордж был на два с половиной года младше Джона, а с недосягаемых высот Ливерпульского колледжа искусств эта разница, вероятно, казалась еще более существенной. Джордж вообще выглядел маленьким для своих 14 лет – похож скорее на младшего школьника, чем на подростка, особенно когда тащил на себе огромный Höfner President.

Пол потихоньку начал вводить Джорджа в орбиту Quarrymen, чтобы Джон привык к его виду, но результаты пока не обнадеживали. Обратив внимание на серьезное лицо Джорджа и его роскошный кок в первом ряду на нескольких концертах подряд, Джон раздраженно спросил: “Что это за чертов младенец, который постоянно здесь торчит?”

По словам барабанщика Quarrymen Колина Хэнтона, место для официального знакомства группы с Джорджем отбиралось с особой тщательностью, чтобы тот мог показать себя с лучшей стороны. Алан Колдуэлл, брат Айрис, с помощью своей энергичной матери Вай открыл в подвале большого викторианского дома в Оукхилл-парке скиффл-клуб под названием Morgue (символика скиффла всегда тяготела к макабру). Хотя в основном это была домашняя сцена алановской группы Ravin’ Texans, Джорджу иногда позволяли выступить там соло – в обмен на помощь Айрис в гардеробе.

Прослушивание, которому суждено было открыть перед ним дорогу к невероятной славе (но которое с тем же успехом могло привести к столь же грандиозному разочарованию), не запомнилось в таких ярких деталях, как встреча Леннона и Маккартни. Официальная история “Битлз” гласит, что Джордж сразу покорил Джона, сыграв “Raunchy” – инструментальную композицию, сочиненную и записанную Биллом Джастисом, штатным аранжировщиком мемфисской студии Sun Records (открывшей Элвиса). Когда запись добралась до невинной Британии, никто здесь понятия не имел, что сленговое raunchy означает “похотливый”.

На самом-то деле партия лид-гитары в “Raunchy” сводится к одному элементарному риффу из пяти нот, который не только сам Джон, но и любой новичок легко смог бы сыграть. Возможно, Джордж исполнил что-то более амбициозное, но, скорее всего, Джон решил, что роскошный Höfner President – и так уже достаточное приобретение для Quarrymen.

Итак, Эрика Гриффитса изгнали из группы (и он будет отнюдь не последним, кому придется пережить подобный внезапный удар), а Джордж облачился в заведенную Полом сценическую униформу Quarrymen – белую ковбойскую рубашку с черными вставками на плечах. Его дебют в качестве лид-гитариста группы (усилитель он взял напрокат) состоялся 10 января 1958 года – за месяц до его пятнадцатилетия – на мероприятии в зале Консервативного клуба в Норрис-Грин.

Эффект от появления в группе “чертова младенца” сказался очень быстро. Три концерта спустя Quarrymen выступили в клубе Cavern на Мэтью-стрит, рядом с доками – этот оплот традиционного джаза был одним из самых яростных “анти-рок-н-ролльных” мест в городе. Однажды, когда они там играли (это было незадолго до появления Пола), Джон тихой сапой протащил в сет “Don’t Be Cruel” Элвиса – и тут же на сцену передали строгую записку от администрации с приказом прекратить безобразие.

С тех пор клуб, похоже, немного смягчил свою анти-рок-политику – хотя все еще был далек от того, чем ему предстояло стать (отчасти благодаря этому самому “чертову младенцу”).

Cavern, расположенный в подвале под фруктовым складом, состоял из трех параллельных “тоннелей” – длинных помещений с низкими кирпичными сводами; импровизированная сцена находилась в торце среднего тоннеля, зрители ютились на деревянных стульчиках детсадовского размера. Когда в клубе, как в большинстве случаев, играла джазовая группа, все чинно сидели на своих местах.

В тот вечер, вспоминает Колин Хэнтон, Quarrymen отдали формальную дань уважения скиффлу, но полностью оторвались на рок-н-роллах – “Be-Bop-a-Lula”, “Twenty Flight Rock”, “All Shook Up” Элвиса и “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” Джерри Ли Льюиса. К их ужасу, пока они играли, слушатели стали куда-то исчезать: все больше и больше людей уходили из зала – казалось, с отвращением, – пока ряды детских стульчиков не опустели почти полностью.

Лишь когда они сошли со сцены – причем даже Джон был совершенно обескуражен, – выяснилось, что на самом деле произошло: их слушатели никуда не ушли, а просто переместились в два боковых тоннеля, где их не было видно со сцены, чтобы потанцевать. “Мы думали, что дали худший концерт в нашей карьере, – говорит Хэнтон. – А выходило, что лучший”.

В Британии 1950-х классовые различия были непоколебимы, а снобизм царил повсеместно. В Ливерпуле к этому добавлялась извечная флотская иерархия; невозможно представить себе более глубокую социальную пропасть, чем та, что разделяла капитана корабля – и лоцмана или старшего стюарда – и просто стюарда. Стоит взглянуть на монументальную штаб-квартиру компании Cunard на набережной Пирхед – и можете быть уверены, что за каждым из окон его флотилии сидит кто-то, кто чувствует себя выше кого-то другого.

Лишь сухопутный пролетариат города не участвовал в этих играх благодаря традиционной склонности к крайне левой политике и вытекающему из нее яростному эгалитаризму.

Именно к этому классу принадлежал Джордж, но ни начальная школа, ни даже откровенно элитарная “Инни” никогда не дали ему повода почувствовать ущербность из-за собственного происхождения или акцента. Свой первый опыт классовой дискриминации он пережил после знакомства с Джоном Ленноном.

Для него стало большим сюрпризом, что безбашенный, не признающий никаких правил тедди-бой живет на Менлав-авеню в Вултоне – утопающем в зелени квартале ливерпульского профессионального сословия – в солидном доме на две квартиры под названием Mendips, интерьеры которого украшены в тюдоровском стиле и в котором есть “утренняя гостиная” – нечто знакомое разве лишь по пьесам Ноэля Коварда – и кухня с целым набором звонков для вызова прислуги, имевшейся в доме еще не так давно.

Отец Джона, судовой стюард, исчез из его жизни сразу после окончания войны, а мать Джулия поручила сына своей старшей сестре Мэри по прозвищу Мими, чтобы та воспитала его у себя в “Мендипс”. Мими была во многих отношениях замечательной женщиной, но большим снобом и при этом принадлежала к низшему среднему классу – а такие снобы всегда самые лютые. Она овдовела, когда Джону было четырнадцать, и с тех пор посвятила себя защите племянника от вредных влияний – подразумевая ливерпульских пролетариев с их склонностью к пьянству и дракам и исключительно грубым и раздражающим акцентом.

С точки зрения Мими, увлечение Джона рок-н-роллом открыло дверь этим силам варварства, и она изо всех своих немалых сил старалась захлопнуть ее снова. “Гитара – это хорошо, – говорила Мими Джону (и с ее логикой трудно было спорить), – но ты никогда не сможешь заработать этим на жизнь”.

Она не разрешила Quarrymen репетировать в ее чопорном доме, изгнав в застекленную веранду, откуда их не было слышно. В эти трудные для нее времена она даже к безупречным манерам Пола поначалу отнеслась с подозрением, сочтя его “манипулятором”. Однако Пол, хотя и жил в пролетарском Аллертоне, все же прошел ее социальный рентген, потому что его мать была медсестрой (как и сама Мими), то есть принадлежала к почетному среднему классу.

Что же касается Джорджа, то он был ходячим воплощением ее худших кошмаров. Мало того что у него был отвратительный ливерпульский акцент в полный рост и что он одевался как тедди-бой, так он еще жил в Спике – месте, которое для Мими было все равно что седьмой круг дантовского ада. “Я ей совсем не понравился, и она вела себя со мной прямо-таки резко, – вспоминал он уже в 1990-е, и видно было, что даже после стольких лет ему совершенно не смешно. – Она говорила: «Что это за мальчик?.. Он выглядит просто безобразно!» – но Джон просто отвечал: «Ой, Мэри, заткнись уже»”.

Для Джона, по его собственному признанию, проблема была не в акценте Джорджа, а в его детском личике и оттопыренных ушах в сочетании с нелепым нарядом. “Поначалу я не хотел с ним знаться [в социальном плане]. Он был слишком маленьким. Однажды он явился в «Мендипс» и попросил меня пойти с ним в кино, но я прикинулся, что очень занят”.

Совершенно иначе принимала его Джулия, мать Джона, которая жила в нескольких минутах ходьбы от старшей сестры. С тех пор как она передала сына Мими, у Джулии появился бойфренд, от которого она родила двух дочерей, но тем не менее она постоянно присутствовала в жизни Джона и была своего рода противовесом авторитаризму Мими. Легкая, живая и совершенно одержимая музыкой, она казалась скорее озорной старшей сестрой Джона, чем его матерью. Для Джорджа, мальчика из абсолютно традиционной, устойчивой семьи, вся эта ситуация, должно быть, выглядела весьма странно – не в последнюю очередь потому, что Джон называл свою мать (как и тетю) по имени. Зато в доме Джулии никто не позволял себе саркастических замечаний по поводу его акцента или пренебрежительных шуток о квартале Спик.

Джулия умела играть на банджо и обучила Джона аккордам для этого четырехструнного инструмента; он продолжал использовать их на гитаре, которую она ему купила, – пока “этот чертов младенец” не показал Джону их шестиструнную аппликатуру, чем значительно повысил свою оценку в глазах приятеля. Джулии нравилось, когда Quarrymen репетировали у нее дома, и она даже позволила им играть в ванной комнате, потому что эхо в ванной звучало почти так же хорошо, как усилитель.

Репетиции дома у Пола на Фортлин-Роуд тоже никогда не были проблемой. Овдовевший Джим Маккартни когда-то руководил популярной местной группой Jim Mac Jazz Band и до сих пор играл на пианино на слух на семейных сборищах – и надеялся, что когда-нибудь Пол тоже будет развлекать компанию своей трубой. Джим не понимал новой музыки, но был рад, когда у него дома играли любую музыку. И Quarrymen всегда были готовы прокатиться в Аптон-Грин, где Луиза Харрисон принимала их со своим обычным радушием.

Отношение Луизы к Джону отличалось от позиции Джима Маккартни. Обычно мягкий и терпимый, он все же предупреждал Пола: “Он втянет тебя в неприятности, сынок”. А вот ее никакие слова Джона никогда не шокировали, и в глубине его души она, казалось, чувствовала ответную искру озорства. Она наливала ему рюмочку виски и говорила, что Джордж и Джон – “просто пара дурачков”.

Тетя Мими надеялась, что превращение Джона в студента художественного колледжа положит конец всей этой рок-н-ролльной дури. Так бы оно и могло случиться, если бы не то обстоятельство, что между колледжем искусств, выходившим на Хоуп-стрит, и смежным зданием школы “Инни” с фасадом по Маунт-стрит имелась соединительная дверь – последний рудимент тех времен, когда это было единое образовательное учреждение. В мифологии рок-н-ролла эта дверь встала в один ряд с дверями, ведущими в Таинственный сад или в Нарнию.

Джон каждый день приносил в колледж гитару, и после уроков Пол и Джордж снимали с пиджаков компрометирующие признаки школьной формы, незаметно проскальзывали через дверь и бежали в студенческую столовую, где вместе с Джоном перехватывали фиш-энд-чипс, а потом отправлялись репетировать в одну из пустующих аудиторий.

Джордж чувствовал себя скованно на этих тайных встречах, поскольку Джон явно нервничал из-за того, что вид приятеля – слишком юного, явно не похожего на студента колледжа, – провалит всю затею. И несмотря на то, что в колледже можно было свободно курить, а вокруг было полно “цыпочек”, девицы, с которыми он знакомился, задевали его недавно пробудившееся чувство классовой второсортности. Рок-н-ролл тогда считался исключительно музыкой рабочих окраин, а самые привлекательные “цыпочки”, как и все другие студенты, неизменно предпочитали гораздо более интеллектуальный джаз.

Зато Джон нашел в колледже постоянную подружку – кроткую девицу по имени Синтия Пауэлл из Хойлейка на полуострове Уиррал – одного из элегантных предместий Ливерпуля. Он спросил у приятелей, что они думают о “Син” – которая, прямо скажем, была неожиданным выбором для Джона, и они выразили требуемое одобрение – все, кроме Джорджа, который откровенно сказал, что у нее “зубы как у лошади”.

Среди новых друзей Джона по художественному колледжу были два молодых человека, которых совершенно не смущали ни излишняя молодость Джорджа, ни рок-н-ролл. Первый – это Стюарт Сатклифф, художник с рано проявившимся талантом, а впоследствии – культовый персонаж, несколько напоминающий Джеймса Дина (и это сходство впоследствии усилит столь же ранняя трагическая смерть). Стюарт пробудил интерес Джона к курсу “Искусство и дизайн”, как этого не смог сделать ни один преподаватель.

Вторым был миниатюрный кудрявый мальчик по имени Билл Гарри, родом из такого же неблагополучного района, как и Джордж: он рос в ужасающей бедности на Парламент-стрит, рядом с доками, его лупили более крупные одноклассники и тиранили католические священники, но он смог вырваться из этой среды, выиграв стипендию на обучение в Младшей художественной школе Ливерпуля. Самостоятельно изучив современную американскую культуру, он стал ее великим знатоком, а также плодовитым музыкальным журналистом, писателем и издателем.

“Пол всегда был самым приятным в общении, но из попыток завязать отношения с Джорджем практически ничего не получалось, – вспоминает Гарри. – Он в те дни настолько держался в тени, что был почти как Человек-невидимка”.

Тем не менее Джордж, в свойственной ему тихой манере, так успешно встроился в социальную жизнь колледжа, что едва ли ощущал собственную классовую чуждость и низкое происхождение. Он участвовал в студенческих вечеринках, которые продолжались всю ночь; каждый участник обязан был принести бутылку, а также яйцо – на завтрак на следующее утро. В такие моменты он слегка раскрепощался и излучал невинное обаяние, которое с лихвой искупало его случайные резкости.

Синтия, подружка Джона, узнала, что Джордж сравнил ее зубы с лошадиными, и не знала, смеяться ей или плакать. Но все было прощено, когда он как-то раз сел рядом и грустно сказал: “Хотел бы я, чтобы у меня была такая милая девчонка, как ты”. – И выглядел при этом лет на одиннадцать.

Он сам оказывался в числе студентов в День британской пантомимы, когда колледж участвовал в городском параде с маскарадными костюмами и разукрашенными платформами, проходившем по центральным улицам Ливерпуля. Во время парада собирались деньги на благотворительность, и Джордж в компании приятелей Джона тоже гремел жестяной банкой для пожертвований; после парада Джон взламывал банки и бесстыдно делил содержимое между участниками.

По крайней мере одно обвинение в адрес рок-н-ролла, что Элвис Пресли и ему подобные – это не умеющие играть мошенники с бутафорскими гитарами, было к тому времени убедительно опровергнуто, хотя ненавистники жанра и продолжали плеваться ядом.

Эдди Кокран, выступавший в ливерпульском театре Empire в ходе своего британского тура, показал высший класс на своей вишнево-красной Gretsch (Джордж, присутствовавший в зале, был в полном восторге). Карл Перкинс, главная звезда Sun Records после ухода Элвиса, сочинивший и первым записавший “Blue Suede Shoes”, тоже доказал, что был несправедливо оклеветан, появившись в камео фильма Disc Jockey Jamboree. Даже Томми Стил, этот британский “ответ Элвису”, придуманный, казалось, исключительно ради того, чтобы заставлять визжать маленьких девочек, иногда бывал пойман на том, что брал сложные шестиструнные аккорды на своей большой белой Höfner.

Обвинение в неумении играть было особенно нелепым в случае с Бадди Холли – 21-летнем техасцем, который играл виртуозные электрические соло, а также пел интригующим, чуть задыхающимся голосом в сопровождении трио под названием The Crickets. Их сентябрьский хит 1957 года “That’ll Be The Day” начинался с ослепительного вступления Холли, которое повторялось в соло: нисходящий пассаж резких высоких нот, буквально воспламенявший кровь начинающих британских гитаристов.

Холли действительно был buddy, то есть “своим” для скиффлеров, которые пытались стать рок-н-ролльщиками (то есть не только для будущих Beatles, но и для будущих Rolling Stones, будущих The Who, и вообще будущих “всех-кто-будет-что-то значить” во время бит-бума 1960-х), поскольку его песни, будучи совершенно оригинальными и каждый раз все более захватывающими, строились на простых, уже знакомых им аккордах.

Он подарил Quarrymen готовый репертуар, к которому каждые несколько месяцев добавлял еще один хит – каждый раз чуть более сложный в исполнении, словно заботливо вел их по ступеням мастерства. И многие из этих песен, как и “That’ll Be The Day”, были полностью или в соавторстве написаны им самим: Холли продемонстрировал Джону и Полу, что песни пишутся не только недосягаемыми рафинированными эстетами с именами типа Коул Портер, но что они имеют ровно такое же право попробовать себя в этом деле.

Даже редкие фотографии Холли, появлявшиеся в британской прессе, утешали и ободряли его юных фанатов, поскольку на них смотрел не надменный идол вроде Элвиса, а приветливый долговязый парень, да к тому же в очках, которые до сих пор считались жалким уделом школьных зубрил и ботаников. Близорукий Джон так ненавидел свои, что предпочитал ходить полуслепым, лишь бы не заслужить позорную кличку “четырехглазого”. Теперь он получил возможность выглядеть так же, как его герой с чуть задыхающимся голосом – и при этом отчетливо видеть окружающий мир.

Джордж штудировал Бадди Холли и Crickets, как никогда не изучал ни одного школьного предмета. Чтобы вернуть родителям деньги за гитару, он нашел работу по субботам – устроился доставщиком в мясную лавку E. R. Hughes, что стало еще одним поводом для классовых страданий тети Мими.

Его обычный маршрут пролегал в том числе и через район Хантс-Кросс, где жил друг его детства Тони Брамуэлл, у которого имелся экземпляр The Chirping Crickets – первого альбома Crickets. Громоздкий доставочный велосипед компании Hughes подолгу простаивал у дома Брамуэллов, и воскресные бифштексы и отбивные, томящиеся в переднем багажном боксе, потихоньку теряли свежесть, пока добродушный Тони снова и снова ставил Джорджу двенадцать волшебных треков – не только оригинальный рок-н-ролл, но и кантри– и R&B-версии известных хитов.

Первый – и, как выяснится, последний – британский тур Холли и Crickets состоялся в начале марта 1958 года; они играли по всей стране в театральных и кинозалах – специализированные рок-н-ролльные площадки тогда ограничивались небольшими кафе, – и двадцатого числа добрались до ливерпульского Philharmonic Hall. Джордж не смог достать билет и страшно завидовал Тони Брамуэллу, выигравшему газетную викторину, призом в которой была не только возможность попасть на концерт, но и пообщаться с Холли после выступления.

Самому Джорджу пришлось довольствоваться мимолетным появлением Crickets – во фраках! – в телевизионном варьете Sunday Night at the London Palladium. На мерцающем черно-белом экране Холли играл на двурогой, совершенно плоской гитаре, похожей скорее на какой-то космический корабль на ремне, а не на музыкальный инструмент. Это был первый Fender Stratocaster, пересекший Атлантику.

Важным шагом на пути совершенствования Quarrymen, на котором Пол особенно настаивал в разговорах с Джоном, была бы запись их выступлений – во-первых, самим послушать, как они звучат со стороны, а во-вторых – распространить эту запись среди потенциальных нанимателей, чтобы не проходить каждый раз живое прослушивание. У некоторых других групп уже были катушечные магнитофоны, но в 1958 году это была страшно дорогая штука, намного превосходившая финансовые возможности Quarrymen.

В какой-то момент приятель и коллега Джорджа, гитарист из клуба Morgue по имени Джонни Бирн рассказал ему, что в Ливерпуле, оказывается, есть студия Phillips Recording Service, куда каждый может прийти и записать свой голос – так же, как Элвис Пресли в тот судьбоносный день в 1954 году зашел в Sun Records. Причем ее владелец, Перси Филлипс, был однофамильцем того сотрудника Sun, которому посчастливилось открыть Элвиса. Перси запросил за сессию для Quarrymen 17 шиллингов и 6 пенсов [около 26 фунтов в сегодняшних деньгах].

К тому времени их состав сократился до пятерых: Джон, Пол и Джордж на гитарах, Колин Хэнтон на барабанах плюс пианист по имени Джон Лоу, игравший с ними лишь эпизодически. На сессии им предстояло записать две песни, из которых твердо решено было пока только с одной – “That’ll Be The Day” Бадди Холли. Бесчисленные группы пытались ее играть, но лишь немногие из них, если вообще хоть кто-то, отваживались воспроизвести дивный рифф Холли на лид-гитаре. “Джордж сказал мне, что собирается его выучить, – вспоминает его школьный друг Артур Келли. – И за пару дней действительно выучил”.

Их первый опыт звукозаписи был, к сожалению, лишен какого-либо намека на романтику в духе Элвиса. Студия Phillips Recording Service располагалась в доме ее владельца по адресу Кенсингтон, 38 – на одной из многих ливерпульских улиц с лондонскими названиями. В эркере потрепанного таунхауса были выставлены электротовары, которыми торговал Филлипс, а огромная вывеска над входной дверью гласила: “Зарядка аккумуляторов. Осн. 25 лет назад”. Небольшая табличка в соседнем окне обещала “займы от 5 до 500 фунтов без залога”.

Никто не ждал от Перси Филлипса, который, по словам Колина Хэнтона, “выглядел как обычный папик”, какого-то особого интереса к рок-н-роллу, однако он держался с Quarrymen достаточно вежливо – ведь у них были деньги, чтобы оплатить его студийное время. Как и обычные клиенты Перси – самодеятельные оперные певцы и дети, зачитывающие свои коронные номера для утренников, – Quarrymen записывались через один-единственный микрофон, стоявший посреди комнаты, которая когда-то, вероятно, была столовой семьи Филлипс.

Запись, сохраненная для потомков на YouTube, кажется принадлежащей такому же далекому прошлому, как какой-нибудь номер викторианского мюзик-холла, запечатленный на восковом цилиндре. Сначала – “That’ll Be The Day” с довольно резким ведущим вокалом Джона; Джордж с безупречной точностью играет гитарное соло, насколько позволяет горстка ватт от крошечного усилителя Elpico, который они делят на двоих с Полом. Затем идет стилизованная под кантри песня “In Spite Of All The Danger”, которую Пол написал еще до встречи с Джоном. Джордж отчетливо слышен на переднем плане, не только в соло, но и в бэк-вокале без слов – контрапункте к гармониям Пола и Джона, – который ему едва-едва удается удержать в правильном строе.

Гонорар Перси Филлипса не предусматривал какого-либо редактирования, и после нескольких минут ожидания он протянул им маленький шеллачный диск с названиями песен, подписанными от руки на желтом лейбле Kensington. Благодаря роли Джорджа в исполнении “In Spite Of All The Danger” песня была подписана “Маккартни – Харрисон”, – первый и последний раз, когда он оказался в группе на равных с Полом.

На синей мемориальной табличке, которая в конце концов сменила “зарядку аккумуляторов” на фасаде дома по адресу Кенсингтон, 38, указана дата записи: 14 июля 1958 года, однако Колин Хэнтон уверен, что это было двенадцатого. Если так, то это значит, что Джон небрежно пел “это будет день, когда я умру” (that’ll be the day when I die) и “несмотря на все опасности” (in spite of all the danger) всего через три дня после того, как мчавшийся с превышением скорости автомобиль насмерть сбил Джулию Леннон в нескольких метрах от дома тети Мими.

Пятеро Quarrymen договорились, что диск Перси Филлипса будет принадлежать всем по очереди – каждому в течение недели. Но когда истекла неделя пианиста Джона Лоу, он не передал его дальше – и никто из участников группы не заявил, что пришла его очередь; Лоу вскоре отдалился от группы, и диск так и остался у него.

Он пролежал в полном забвении у него на чердаке 23 года, а затем вдруг всплыл – и был признан самой дорогой пластинкой в истории, причем с большим отрывом.

Джордж по-прежнему гораздо ближе дружил с Полом, чем с Джоном, особенно во время школьных каникул, которые у них совпадали и сводили разницу в возрасте к нулю.

Одним долгим летом они отправились автостопом в неизведанные края, известные как “глубокий Юг”, взяв с собой только по небольшому рюкзаку, самую простую палатку и крошечную походную плитку. Питались консервами, которые разогревали, держа банки над слабым огоньком плитки. “Мы покупали спагетти болоньезе или миланезе марки Smedley, – вспоминает Джордж с обычной для его памяти точностью в деталях в интервью для Anthology. – Они продавались в таких полосатых банках, миланезе – с красными полосками, болоньезе – с темно-синими”.

Они продвинулись на юг до Пейнтона в Девоне, который был знаком Джорджу по семейным каникулам, адски замерзли, ночуя на пляже, а потом поехали автостопом обратно через Южный Уэльс, надеясь найти двоюродного брата Пола, который работал аниматором на морском курорте сети Butlin’s в Пуллхели.

У одного грузовичка, который их подобрал, не было даже пассажирского сиденья, поэтому Джорджу пришлось усесться на кожух коробки передач, а Полу – прямо на аккумулятор без крышки. Не успели они отъехать, как Пол заорал от боли: аккумулятор замкнуло через металлические молнии на задних карманах его джинсов, оставив на заднице два ожога в форме этих самых молний.

Butlin’s в Пуллхели оказался отгорожен от окружающего мира колючей проволокой, “словно какой-то Шталаг–17”[6], вспоминал Джордж, так что им пришлось прокрутить в обратную сторону все фильмы о побегах из тюрем, которые они смотрели, чтобы пролезть внутрь.

Они двинулись дальше в Чепстоу, совершенно без гроша в кармане и настолько измотанные непогодой, что обратились в полицейский участок с просьбой позволить им переночевать в камере. Получив отказ, они провели ночь на деревянных скамейках городского футбольного поля.

В приморском городке Харлех они разговорились с мальчиком примерно их возраста по имени Джон Брирли, который уговорил своих родителей, чтобы они разрешили поставить “паршивую” палатку Джорджа и Пола на полянке за семейным бунгало. Но в первую же ночь полил такой дождь, что на следующий день миссис Брирли сжалилась над ними и пригласила в дом.

Когда они раздевались в гостевой комнате, на стене появились два больших паука, которых они поспешили прихлопнуть свернутыми газетами. “Вы уже познакомились с Джимми и Джемаймой?” – поинтересовалась миссис Брирли следующим утром. Убитые паукообразные оказались домашними питомцами.

Они провели у Брирли неделю, ночуя вдвоем в двуспальной кровати – обычное дело для школьных друзей в ту эпоху – и получая щедрое питание три раза в день. Они присоединились к скиффл-группе Джона Брирли под названием Vikings, игравшей в местном пабе, а Пол занимался на семейном пианино, отрабатывая фортепианное соло в нижнем регистре из “Think It Over” Бадди Холли. Всю эту неделю они понятия не имели, что живут в семейном пансионе, а мистер и миссис Брирли были слишком деликатны, чтобы на это намекнуть.

К 1959 году участники брюзжащего хора критиков рок-н-ролла – радиоведущие, родители, учителя, священники и “профессиональные” музыканты – могли поздравить себя с собственной прозорливостью: рок-н-ролл закончился – или, точнее сказать, сам себя прикончил.

Элвиса больше не существовало, во всяком случае в его прежнем облике – ходячем воплощении необузданного секса в туфлях на каучуковой подошве. Его призвали в американскую армию в рамках циничного менеджерского маневра – превратить Элвиса в образцового пай-мальчика, любимца Америки, и перевести его на рынок баллад. Чтобы подчеркнуть смену амплуа, кинохроника демонстрировала, как Элвису делают первую армейскую стрижку: укрощенный Самсон, лишившийся своих крашеных черных локонов.

Другие звезды американского рок-н-ролла оказались столь же недолговечными. Литтл Ричард решил стать проповедником, отказался от своих пронзительных воплей и теперь пел только госпел. Карьера Джерри Ли Льюиса в одночасье рухнула в 1958 году, когда выяснилось, что он женат на собственной тринадцатилетней кузине. А 3 февраля 1959-го погибли в авиакатастрофе Бадди Холли и его товарищи по туру – Ричи Валенс и Биг Боппер (Джей Пи Ричардсон). Позже канадский фолк-певец Дон Маклин назовет эту дату “днем, когда умерла музыка” – и никто не упрекнет его в преувеличении.

В довершение всех этих печальных событий на американском музыкальном радио разразился скандал “Пейола” (payola) – обнаружилось, что звукозаписывающие компании давали взятки диджеям, чтобы те ставили определенные песни в прайм-тайм. Частью публичного покаяния компаний стала очистка каталогов от “грязного рок-н-ролла” с заменой его на толпу юных крунеров, не более дерзких, чем ватные палочки, и почти всех почему-то по имени Бобби.

В Британии в качестве единственного приемлемого лица рок-н-ролла остался Клифф Ричард, нечто вроде урезанной версии Элвиса. Его песня “Move It”, выпущенная в 1958 году, стала первым подлинно британским рок-хитом, но теперь он тоже последовал мудрому совету индустрии: как можно скорее уйти в баллады, кабаре и кино. Рок был приглажен, отшлифован и превратился в менее угрожающую бит-музыку, но Ричард, по крайней мере, сумел сохранить свою ритм-группу Shadows, лид-гитарист которой Хэнк Марвин носил очки в стиле Бадди Холли и играл на вызывающем всеобщую зависть красном “стратокастере”.

Тем временем остальные любимцы нынешней публики – поющие “ватные палочки” – сильно понизили значимость гитары, и Джордж старался “зацепиться” за любого более или менее заметного соло-гитариста в надежде выучить что-то новое; например, за легендарно юного Джеймса Бертона, чьи изящные кантри-брейки оживляли в остальном совершенно пресные поп-синглы Рики Нельсона, или за Дуэйна Эдди, предпочитавшего басовые струны, металлический, реверберирующий саунд которых иногда напоминал мощно усиленный собачий лай. Даже Берт-Начни-играть-за-один-день-Уидон заслуживал прослушивания – эксплуатируя моду на соло на басовых струнах, он выступил с вежливой версией “Guitar Boogie Shuffle” Артура Смита.

Но больше всего Джорджа привлекал Карл Перкинс, автор бессмертных “Blue Suede Shoes”, хотя чувствовалось, что Карл уже немного староват для этой среды: квадратная челюсть, залысины и странно изнеженные пассажи на слишком маленькой гитаре. Песни, которые он писал для себя, – “Glad All Over”, “Matchbox” и “Honey Don’t” – совершенно не были похожи на обычный обжигающий саунд Sun Records: скорее игривые, чем провокационные, и полные необычных образов (“Ну, сижу я тут и думаю – поместится ли моя одежка в спичечный коробок”).

Хотя эти песенки были соблазнительно просто устроены, в них частенько попадались каверзные аккорды – какая-нибудь непонятная нона или секста, с которыми ни Джон, ни Пол никогда прежде не сталкивались, но которые Джордж подбирал практически мгновенно.

Рок-н-ролл, возможно, и “закончился” где-то там еще, но в Ливерпуле он надежно закрепился среди доков и пакгаузов, вымощенных булыжником улиц и имперских памятников, роскошных банковских зданий и элегантных георгианских рядных домов, величественных церквей, сложенных из песчаника, поднадоевших “бомбовищ” и великолепных викторианских пабов – а вскоре року предстоит смешаться с мутными водами самой реки Мерси.

Десятки вчерашних скиффл-групп, игравших чисто ради забавы, превратились в полупрофессиональные рок-н-рольные команды, утратившие всякий след прежней самодеятельной простоты. Почти все они отдавали дань Клиффу Ричарду и Shadows: все в одинаковых костюмах из блестящей ткани, рубашках с рюшами и небрежно повязанных галстуках-бабочках. Названия этих групп прославляли Америку, которую большинство их участников видели только в кино – Karl Terry and the Cruisers, Johnny Sandon and the Searchers, Kingsize Taylor and the Dominoes – с периодическими экзотическими вкраплениями вроде Cass and the Cassanovas, Faron and his Flamingos или Remo Four (в последней играл Колин Мэнли – гитарная звезда “Инни”).

Они по-прежнему называли свою музыку “рок-н-роллом”, хотя их репертуар уже вышел за пределы ограниченного наследия Литтл Ричарда и Джерри Ли Льюиса, обогатившись R&B, кантри и блюзом, которые обычно прибывали в Ливерпуль в саквояже какого-нибудь “кунард-янки”. А вместо церемонных танцулек под Shadows на их концертах воцарялся типично ливерпульский угар, нередко подогретый заранее в одном (или в нескольких) из тех самых великолепных викторианских пабов.

Самым выдающимся шоуменом из них, без сомнения, был Алан Колдуэлл, брат Айрис, бывшей подружки Джорджа; теперь он взял себе сценическое имя Рори Сторм, а своих Ravin’ Texans переименовал в Hurricanes. Белокурый и сложенный, как бог, Рори к тому же обладал незаурядными атлетическими способностями, которые давали ему уникальные преимущества; во время шоу он мог вскарабкаться на высокую стену клуба или, облачившись в плавки из золотой парчи с металлической нитью, прыгал с вышки в один из общественных бассейнов, которые в то время тоже служили концертными площадками. Прыжок, тройное сальто, плюх! – и триумфальное появление на поверхности под бравурный финал “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On”.

Одновременно с Рори Стормом на музыкальном горизонте Ливерпуля появилось еще две новых идентичности. Во-первых, обожающая сына Вай Колдуэлл переименовала семейный дом в “Стормсвилл”. А во-вторых, барабанщик Hurricanes Ричи Старки, парень с грустным лицом из сурового района Дингл, одержимый броскими кольцами и вестернами, решил отныне называться Ринго Старром.

Пожалуй, наименьшее значение из всего этого множества групп, облаченных в одинаковые приталенные пиджаки, имел квартет, все еще известный под названием Quarrymen и состоящий из Джона, Пола, Джорджа и барабанщика Колина Хэнтона – последнего уцелевшего из первоначального состава. Группы, стоявшие выше в иерархии, могли себе позволить автомобиль, чтобы доставлять на концерты барабанную установку, но Quarrymen приходилось довольствоваться автобусом, заталкивая барабаны Хэнтона на багажную полку под лестницей даблдекера.

Хэнтон выглядел даже еще более юным, чем Джордж – настолько, что всегда ходил в паб со свидетельством о рождении, чтобы доказать, что он достаточно взрослый для выпивки. При этом у него единственного из Quarrymen была постоянная работа и вся прилагающаяся к ней серьезность среднего возраста. Еще в художественном колледже он чувствовал, что остальные отлично обходятся без него на репетициях, а сейчас злился на Пола, который уже овладел ударными не хуже, чем гитарой или фортепиано, что тот постоянно придирается к его игре.

Ситуация быстро дошла до точки кипения после того, как Гарольд Харрисон договорился о выступлении Quarrymen в субботу вечером в автобусном клубе на Финч-Лейн, где он был председателем комитета по развлечениям, а Луиза вела класс бальных танцев. Гарольд также пригласил на шоу директора местного кинотеатра в расчете на то, что тот в дальнейшем предложит парням работу.

Первый из двух сетов прошел хорошо, но в антракте прозвучали роковые слова: “Для каждого из вас, парни, найдется пинта у стойки”. Первая пинта потянула за собой другие, и в результате второй сет превратился в бессмысленный хаос. Родители Джорджа были публично опозорены, и после взаимных обвинений по дороге домой Колин Хэнтон со своими барабанами выскочил из автобуса на остановку раньше и больше никогда не вернулся.

Тем не менее наличие барабанщика, пусть даже такого посредственного, как Хэнтон, было обязательным признаком любой настоящей рок-н-ролльной группы, а заменить Колина, казалось, было невозможно. Вряд ли хоть один достойный – “стоящий морковки”, как говорят в Ливерпуле, – музыкант вступил бы в группу, состоящую из студента художественного колледжа и двух школьников, и вряд ли хоть один организатор достойных концертов заинтересовался бы группой, состоящей из трех гитаристов. Джон и Пол пытались выкручиваться, отвечая на неизбежный вопрос об отсутствии у них ударника, нахально заявляя: “Ритм – в гитарах”.

Почти так же им мешало название Quarrymen, которое в эпоху, когда все уважающие себя группы назывались “Такой-то and the Такие-то”, выглядело каким-то динозавром. В тех редких случаях, когда предстоял концерт, они пробовали различные варианты. Один раз они попробовали смешать в названии собственные имена – JoPaGe 3, – но им сказали, что это похоже на марку моющего средства. В другой вечер, когда они случайно оказались в разных – но одинаково ярких – рубашках, они назвались Rainbows (“Радуги”).

Несмотря на фиаско в автобусном клубе, семья Джорджа делала все возможное, чтобы подбодрить трио, вновь ставшее безымянным. Когда его старший брат Гарри женился, Джорджу сказали, что он может привести Джона и Пола на свадебный банкет “попрактиковаться на гостях”, как выразился Гарри. На знаменитом фото все трое запечатлены во время этого выступления: Джон – непривычно элегантный, в пиджаке с жилетом, Пол – камера любит его не так сильно, как обычно, и Джордж, которому уже шестнадцать, но он все еще маловат для своего “президента”.

Кроме них, гостей развлекала пожилая дама, “настоящая пианистка из паба”, вспоминал Гарри. “Пока она играла, Джон вылил ей на голову кружку пива и сказал: «Помазываю тебя, Давид!»[7] Что меня поразило, так это то, что она просто улыбнулась и пошла вытирать волосы. После каждой ливерпульской свадьбы люди всегда интересуются: «А сколько было драк?» На моей свадьбе единственная недодрака произошла из-за Джона”.

К этому времени Джордж испытывал нечто похожее на фрустрацию Колина Хэнтона из-за затишья, в котором Джон, Пол и он сам, казалось, застряли навечно; и отчасти то же чувство исключенности, поскольку Джон и Пол теперь проводили долгие часы вдвоем дома у Пола, сочиняя песни.

Продолжая работать доставщиком в мясной лавке E. R. Hughes, Джордж сдружился с одним из постоянных работников магазина, парнем по имени Рэй Скиннер, который играл на барабанах в группе под названием Les Stewart Quartet, выступавшей в основном в тихом пригороде Уэст-Дерби и его окрестностях. Однажды в субботу, когда Джордж жаловался ему на затишье в Quarrymen, Скиннер сказал, что его квартету как раз не хватает гитариста. Не порывая формально с Джоном и Полом, Джордж прошел прослушивание у Леса Стюарта, который, как и Джон, был на два года старше, но ни одним намеком не дал понять, что тоже считает Джорджа “чертовым младенцем”.

Постоянной площадкой квартета был клуб Pillar, располагавшийся в подвале внушительного викторианского особняка Lowlands на Хейманс-Грин и работавший только по воскресным вечерам. Стюарт был главной звездой группы – он играл на банджо, мандолине и гитаре, а также исполнял все вокальные партии репертуара (в основном блюзового). Джордж держался на втором плане вместе с еще одним гитаристом, Кеном Брауном. Но играть только аккорды было лучше, чем не играть вообще.

В пятидесяти ярдах от “Лоулендс”, в еще одном просторном викторианском особняке на Грин, жила энергичная дама англо-индийского происхождения по имени Мона Бест, недавно расставшаяся со своим мужем – известным ливерпульским боксерским промоутером Джонни Бестом. Приближались долгие летние каникулы, и Мона, чтобы ее сыновья-подростки Питер и Рори не умерли летом от скуки, решила открыть для них и их друзей “кофейный клуб” в просторном подвале своего дома – очень похоже на то, как Вай Колдуэлл открыла “Морг”.

Миссис Бест назвала свой клуб Casbah и пригласила компанию потенциальных будущих посетителей, в том числе тогдашнюю девушку Джорджа Рут Моррисон, помочь ей оформить помещение в стиле экзотического восточного базара. В “Касбе”, как и в “Морге”, предполагалась живая музыка, так что Мона через Джорджа заказала на вечеринку открытия клуба 29 августа Les Stewart Quartet.

Следующее выступление Джорджа с квартетом должно было состояться в клубе Королевского британского легиона в Уэст-Дерби 22 августа. Но он в тот день возвращался из очередной поездки автостопом с Полом, включая визит к семье Брирли в Харлехе, и добрался до Ливерпуля слишком поздно для вечернего концерта. Его коллега-гитарист Кен Браун тоже не явился, и раздраженные Лес Стюарт с барабанщиком Рэем Скиннером отказались от участия в открытии “Касбы”.

Джордж не хотел разочаровывать грозную Мону Бест, но понимал, что половина квартета – не очень-то привлекательное зрелище для вечеринки открытия, поэтому пригласил Пола и Джона в следующие выходные сыграть вместе с ним и Кеном Брауном. Поскольку ни одно из новых названий группы не принесло им удачи, они решили вернуться к изначальному Quarrymen – потрепанному, но привычному.

Билл Гарри, сокурсник Джона по художественному колледжу, – впоследствии высший авторитет во всем, что касается дальнейшей истории группы, – не сомневается в важности этого момента.

“Quarrymen вроде как распались, Джон и Пол сочиняли песни, все было кончено, – говорит Гарри. – Потом Джордж воссоединил их, чтобы сыграть в «Касбе»… и именно там по-настоящему начались Beatles”.

Тем летом Джордж отсидел свой последний семестр в “Инни”, словно заключенный, дожидающийся конца срока. Его друга и товарища по систематическим прогулам Артура Келли исключили из школы за жульничество на экзамене, и Джордж превратился в одинокую фигурку в наряде, опознать в котором школьную форму можно было разве что с помощью лупы.

“Похоже, он заключил молчаливое соглашение с учителями – вы меня не трогайте, и я вас не трону, – говорит Иэн Тейлор, учившийся на класс старше с тех самых пор, как они оба перешли в «Инни» из приготовительной школы «Довдейл». – Помню, как он сидел на уроке на заднем ряду, повесив голову и полностью отрешившись от всего происходящего вокруг”.

Он был настолько скрытен во всем, что касалось его жизни вне школы, что даже симпатизирующий ему Тейлор понятия не имел, чем она заполнена. “Но раз в семестр у нас был день, когда разрешалось приносить в школу предметы своих увлечений. В один из таких дней я увидел Джорджа в школьном дворе – он сидел с гитарой, а вокруг него собралась целая толпа. Так я впервые узнал, что он музыкант”.

В то время лишь 3% британских школьников поступали в университет, а для остальных 97% образование завершалось экзаменом на получение свидетельства об общем образовании обычного (ordinary) уровня – того самого O-Level, который определял, на какого рода “обычную” работу может рассчитывать выпускник. В “Инни” этому предшествовали “пробные” экзамены, на которых требовалось сдать три предмета, чтобы тебя допустили к настоящим.

Джордж сдал только один предмет – рисование, да и то в основном благодаря помощи симпатизирующего ему учителя Стэна Рида. По английскому языку – грамматика и понимание текста – он набрал всего 2%, да и эти-то, как он сам считал, ему дали исключительно за то, что он правильно написал свое имя в заголовке работы.

Он согласился остаться на второй год с новой порцией претендентов на O-Level, чтобы затем попытаться еще раз сдать экзамен. Но учиться бок о бок с малышней было унизительно, а учебный материал на втором заходе казался смертельно скучным. “Через час, – вспоминал он позже, – я перелез через школьную ограду, отправился в кино и больше не вернулся”.

Итоговая характеристика от директора – документ, критически важный для будущих поисков работы, – оказалась совершенно убийственной и явно учитывала множество былых преступлений против дресс-кода. Характеристика завершалась словами: “Не принимал участия ни в какой школьной деятельности”. Джордж постыдился показать бумажку домашним и тайком сжег ее.

Как и большинство британских мальчиков, заканчивавших школу в конце 1950-х, он страшился предстоящих двух лет обязательной военной службы – скорее всего, в составе огромной регулярной армии, которую страна продолжала содержать спустя полтора десятка лет после окончания Второй мировой. Хотя по большей части юноши призывного возраста смирялись перед неизбежным, Джордж испытывал глубокое отвращение к идее стать солдатом и твердо решил так или иначе этого избежать. К счастью, к 1959 году призыв ограничили теми, кто родился до октября 1939 года, так что даже Джон сумел ускользнуть от армейской службы.

Гарольд Харрисон всегда внушал сыновьям ценность обладания “ремеслом”, а не просто “занятием” вроде вождения автобуса, как у него самого. Гарри и Питер последовали его советам – один стал механиком, другой жестянщиком и сварщиком, – и заветная мечта Гарольда состояла в том, что Джордж освоит профессию электрика, и тогда они втроем смогут открыть собственный автосервис. Последним рождественским подарком от отца стал набор отверток и других инструментов – первый шаг к вывеске “Братья Харрисон – Автомеханики – Продажа и Сервис”.

Когда Джордж не проявил ни малейшего интереса к отверткам, Гарольд постарался скрыть разочарование и устроил ему вступительный экзамен в Ливерпульскую корпорацию, образцовым сотрудником которой он сам был с середины 1930-х годов, что позволяло рассчитывать на офисную вакансию где-нибудь в департаменте уличного освещения или канализации. Не желая расстраивать отца, Джордж на этот раз старался изо всех сил, но результат оказался не лучше, чем на пробных экзаменах в школе.

После этого оставалась только государственная биржа труда, на которой все предлагавшиеся позиции были, как правило, одинаково удручающими. Как ни удивительно, но первая же вакансия, которую предложили Джорджу, была позицией ученика оформителя витрин в Blacklers – одном из трех крупных универмагов в центре Ливерпуля. Насколько он представлял себе оформление витрин, это была легкая, даже отчасти престижная работа: стоишь себе в носках в витрине и расставляешь домашнюю утварь или натягиваешь платья на голые женские манекены, старательно игнорируя глазеющих зевак.

Но когда он явился в Blacklers на собеседование, выяснилось, что место ученика оформителя уже занято, зато оказалась свободной позиция ученика электрика. Так Джордж подчинился тому, что еще не умел называть кармой. “Надвигалась зима, и было приятно находиться в большом теплом магазине, – вспоминал он. – И, по крайней мере, это была не школа”.

Клуб “Касба” в подвале просторного старого дома Моны Бест на Хейманс-Грин никогда не задумывался как каникулярное развлечение исключительно для ее сыновей Пита и Рори. Уже в вечер открытия у входа выстроилась очередь из трехсот местных подростков; в последующие несколько недель, благодаря в том числе преувеличенно восторженной рекламе в местной газете, народу стало столько, что миссис Бест пришлось нанять контролера у входа (он же по совместительству вышибала). А явление возрожденных Quarrymen, организованное Джорджем, естественным образом переросло в постоянный ангажемент.

Они стали главным аттракционом “Касбы” субботними вечерами, и с ними могла соперничать лишь кофемашина эспрессо – вещь доселе невиданная в ливерпульских клубах. Миссис Бест платила три фунта за вечер [сегодня ок. 60 фунтов] на четверых – Джона, Пола, Джорджа и гитариста-перебежчика из Les Stewart Quartet Кена Брауна.

Джордж всегда считал “Касбу” “нашим” клубом – ведь во время ремонта перед открытием они оставили на нем свой отпечаток: Джон расписал потолок одной из комнат фигурами и иероглифами в ацтекском духе, а Пол раскрасил потолок в другой комнате полосами на манер радуги. Полвека спустя эти и другие свидетельства их присутствия будут круглый год привлекать в подвал потоки платежеспособных паломников, обеспечат ему статус объекта культурного наследия второй степени от English Heritage[8] и одну из тех мемориальных “синих табличек”, которой так долго не удостаивался родной дом Джорджа.

К моменту окончания школы его некогда любимый Höfner President стал казаться старомодным, и он перешел на полуакустическую гитару Club 40, обменявшись инструментами с Рэем Эннисом из группы Bluegenes, впоследствии известной как Swinging Blue Jeans; Джон с финансовой помощью тети Мими, которую та оказала весьма неохотно, тоже обзавелся “клубом–40” но ни он, ни Джордж пока не могли позволить себе усилитель.

“Вот тут-то и пригодился Кен Браун, – вспоминает Артур Келли, который каждую субботу приходил в клуб поддержать Джорджа. – Они оба втыкались в усилитель Кена, а ему за это разрешалось спеть одну песню за вечер”.

Все шло прекрасно до восьмой по счету субботы, когда Браун сильно простудился. Миссис Бест, у которой он успел стать любимчиком, сочла, что Кен не в состоянии выступать, однако в конце вечера все равно выдала ему пятнадцать шиллингов [сегодня ок. 15 фунтов] – четверть обычного гонорара Quarrymen. Это так возмутило Джона, Пола и Джорджа, что они немедленно отказались от ангажемента в “Касбе”.

В любом случае их амбиции не ограничивались местной славой в квартале Вест-Дерби. В те времена, задолго до появления телевизионных шоу в жанре “ищем таланты”, которые штампуют звезд сотнями, единственным лучом надежды для любого артиста-любителя было пробиться в шоу “Звездный поиск” (Star Search) Кэрролла Левиса. Левис, елейный канадец с прилизанными волосами, колесил по Британии со своим шоу, предлагая шанс оказаться в лучах рампы не только певцам и музыкантам, но и жонглерам, акробатам и даже виртуозам музыкальной пилы.

Quarrymen уже участвовали в одном из шоу Левиса на прославленной сцене ливерпульского зала Empire в 1957 году, незадолго до прихода Пола: тогда они не победили и даже не попали в число призеров, но удостоились особой похвалы лично от “делателя звезд” Левиса. Когда в ноябре 1959 года шоу вернулось, Джон, Пол и Джордж выступили под именем Johnny and the Moondogs (Moondog, “лунный пес”, было прозвищем американского диджея Алана Фрида, который утверждал, что это он придумал термин “рок-н-ролл”[9]).

Хотя у них уже не было барабанщика, с которым они выступали как Quarrymen два года назад, им удалось пробиться в финал, состоявшийся в театре Hippodrome в манчестерском районе Ардуик. В тот вечер даже их “ритм в гитарах” оказался неполноценным, поскольку Джон по неизвестной причине явился без своего нового “клуба–40”. Они нашли изящное решение: исполняя песню Бадди Холли “Think It Over”, выстроились в ряд, Джон посередине, положив одну руку на плечо Пола, а другую – на плечо Джорджа, и грифы их праворукого и леворукого инструментов торчали в разные стороны, напоминая пару крыльев.

Победителя предстояло определить в грандиозной финальной церемонии, где аплодисменты, доставшиеся каждому участнику, измерялись при помощи гигантской шкалы со стрелкой под названием “аплодисметр” (Clapometer). В “Ипподроме” это происходило поздно вечером; Johnny and the Moondogs не могли позволить себе ночевку в отеле, поэтому поспешили на последний поезд в Ливерпуль, так и не узнав результата. Единственное, что они “выиграли”, вспоминает сэр Пол Маккартни, это то, что Джон “прихватил с собой гитару одного из участников”.

В остальном это было похоже на крушение Икара – сначала гитары, распростертые словно крылья, а потом падение в бездну еще более глубокую, чем до шоу Левиса. Возврат в “Касбу” был невозможен: после их надменного ухода эксклюзивный субботний слот по очереди занимали другие группы, среди них – команда с Кеном Брауном на гитаре и Питом Бестом, старшим сыном Моны, на барабанах.

Едва ли не единственной оставшейся концертной площадкой для Джона, Пола и Джорджа стал художественный колледж, где у них все еще были преданные друзья и поклонники – Билл Гарри и Стюарт Сатклифф. Оба входили в комитет по развлечениям колледжа и приглашали приятелей играть на студенческих танцах, несмотря на отчаянное сопротивление джазового лобби. После неудачи в “Звездном поиске” название Johnny and the Moondogs было отброшено, но ничего другого пока не придумалось, кроме неофициального “группа при колледже” (College Band). На самом деле трио стало настолько привычной частью колледжа, что Сатклифф и Гарри уговорили комитет по развлечениям приобрести для парней усилитель – при условии, что его не будут выносить за стены заведения.

Неделя тянулась за неделей, концертов практически не было, и это вновь подчеркнуло классовые различия в группе: пока Джон тусовался с друзьями из колледжа, а Пол готовился к экзаменам продвинутого уровня (A-Level) в “Инни”, Джордж превратился в настоящего работягу, который каждый день отмечался в табеле универмага Blacklers.

Ученичество традиционно начинается с самой черной работы, и вместо постижения тайн электротехники он частенько торчал на стремянке с ведром воды и губкой, оттирая от пыли флуоресцентные лампы. Кроме того, шестнадцатилетнему моднику, не выносившему никакой униформы, приходилось на восемь часов в день облачаться в безликий серый комбинезон.

И все же этот опыт был далеко не тоскливым. Товарищеская атмосфера, объединявшая многочисленных учеников магазина, приятно отличалась от сложных отношений Джорджа с товарищами по группе, и он завел тут хороших друзей, в числе которых был и Питер Коттенден – тот самый, кто перебежал ему дорогу в качестве оформителя витрин.

“Иногда мы портили лифты, чтобы посачковать в шахте, – вспоминал Джордж. – И я научился играть в дартс… и выпивать четырнадцать пинт пива плюс три рома с черносмородиновым ликером… за один раз”.

Универмаг Blacklers славился великолепием своих рождественских гротов; и Джорджа, и всех остальных будущих битлов в детстве приводили сюда познакомиться с Санта-Клаусом и оседлать гигантскую лошадку-качалку по кличке Блэки (ничего общего с мастью, просто сокращение от названия магазина).

В тот единственный рождественский сезон, который Джордж провел в Blacklers, он входил в бригаду по обслуживанию грота и каким-то образом умудрился закоротить проводку. Лабиринт из ватного снега и сияющих гирлянд погрузился во тьму… Санта-Клаус поперхнулся своим “хо-хо-хо!”, очередь к “Блэки” замерла, разочарованные дети и возмущенные родители подняли шум… Худшие кошмары его будущей битловской жизни едва ли могли сравниться с этим моментом.

То, что он спас Quarrymen от исчезновения, еще не сделало Джорджа равноправным творческим партнером в группе – Джон и Пол по-прежнему часами просиживали вдвоем, сочиняя песни, причем оба, что не вполне обычно, писали и слова, и музыку. Примерно в эти дни Пол сообщил одному местному журналисту для статьи, которая так и не была опубликована, что у них накопилось “более 50 номеров, в том числе «Looking Glass», «Thinking of Linking», «Winston’s Walk» и «The One After 909»”.

Но несмотря на дружбу с Джорджем, авторские права Маккартни – Харрисона на “In Spite Of All The Danger” с диска Перси Филлипса, давно исчезнувшего из их жизни, так и не были оформлены.

Да и сама эта дружба утратила прежнюю близость: после работы в Blacklers у Джорджа оставалось не так много свободного времени, а тем временем Джон и Пол по-прежнему наслаждались преимуществами длинных каникул в колледже и школе. Весной 1960 года они отправились автостопом в Кавершем в Беркшире, где у кузины Пола Бетт Роббинс и ее мужа Майка был паб “Лиса и гончие”. Неделю они гостили там, живя в одной комнате без всяких прилагающихся к ней пауков, помогали за стойкой и выступали перед посетителями под случайным названием Nurk Twins (“придурошные близнецы”).

Но даже Полу пришлось уступить первое место в центре внимания Джона Стю Сатклиффу – не только блестящему художнику, но и интеллектуалу-эрудиту, который пробудил дремлющий интерес Джона к искусству во всех его проявлениях, литературе и даже философии. Теперь они вместе жили в большой квартире, населенной молодыми людьми и девушками из колледжа, а репетиции трио часто заменялись неформальными лекциями, которые Стю читал Джону о чем угодно – от Ван Гога и Бенвенуто Челлини до Джека Керуака, Джеймса Джойса, Кьеркегора и Сартра, а Джордж с его обычным отвращением к любой книжной премудрости чувствовал себя в очередной раз отвергнутым.

Поскольку поиски барабанщика казались делом безнадежным, они решили, что единственный способ утяжелить их “ритм в гитарах” – обзавестись одной из этих новомодных электрических бас-гитар. “Джордж спросил, не смогу ли я купить бас и присоединиться к группе, – вспоминает Артур Келли. – Я спросил: «А сколько он стоит?» – «Шестьдесят фунтов». А я в то время зарабатывал в Cunard четыре фунта десять шиллингов в неделю, так что я упустил свой шанс”.

Джон непременно хотел, чтобы бас-гитаристом группы стал Стю Сатклифф, не желая слушать никаких возражений – прежде всего от самого Стю, – что тот понятия не имеет, как играть на басу. Но тут Сатклифф неожиданно продал одну из своих картин за невероятные 65 фунтов – как раз в тот момент, когда в музыкальном магазине у Хесси появилась бас-гитара Höfner President. И Джон уговорил Стю купить ее, хотя на невысоком и худощавом Сатклиффе она смотрелась так же неуклюже, как в свое время шестиструнный “президент” на четырнадцатилетнем Джордже.

Все это было совсем не похоже на те трудности, которые испытал сам Джордж, пробиваясь в Quarrymen двумя годами ранее, но он вовсе не держал зла на Стю; наоборот, его втайне забавляло, что для них обоих входным билетом в группу оказались “президенты” марки Höfner. Позднее он объяснял это так: “Лучше уж басист, который не умеет играть, чем играть вообще без басиста”.

Кроме того, на Сатклиффа были возложены функции менеджера, то есть прежде всего поиск ангажементов вне стен колледжа. А значит, пора было наконец решить извечную проблему с названием группы, и, похоже, Стю и Джон нашли решение в ходе совместного мозгового штурма.

В качестве исходной идеи было взято название образцовой рок-н-ролльной группы – Crickets (“сверчки”) Бадди Холли. Продолжая эту “насекомую” тему, естественным следующим выбором стали Beetles (“жуки”), однако Джон, не устояв перед каламбуром, написал это название через ea – Beatles, – намекая и на beat-музыку (к тому времени устоявшийся термин для “разбавленного” рок-н-ролла), и на beat-литературу вроде книг Джека Керуака и других битников. Один каламбур потащил за собой другой – так появились Beatals – нечто вроде “побеждающие (beat) всех (all) [конкурентов]”.

Полу и Джорджу новое название преподнесли как свершившийся факт, и они приняли его без возражений. Однако у окружающих, особенно у соперников-музыкантов из конкурирующих групп, оно вызывало лишь недоуменный смех. Ну хорошо, даже если убрать лишнюю “а” – как вообще можно было всерьез назваться “жуками”? (К слову, именно такое название когда-то обсуждала группа Бадди Холли, прежде чем остановиться на “сверчках”.)

Брайан Кассар, харизматичный фронтмен группы Cass and the Cassanovas, прямо говорил, что они сошли с ума, решив отказаться от проверенной формулы “такой-то and the такие-то” с запоминающимся образом в центре. Джону стоит использовать свое имя для создания “пиратского” эффекта – что-то типа Long John and the Silver Men (“Долговязый Джон и Серебряные парни”).

Джон наотрез отказался ассоциироваться с одноногим злодеем-пиратом из “Острова сокровищ” Роберта Льюиса Стивенсона, однако слово Silver все же прилипло к Beatles, и в итоге название зазвучало как “серебряные жуки” – словно речь шла о драгоценных скарабеях из какого-нибудь остросюжетного романа Сакса Ромера или Эдварда Филлипса Оппенгейма.

Весьма любопытный с точки зрения силовых линий внутри группы факт: за все время медленного жучиного подползания к имени, которое в итоге определит всю жизнь Джорджа, он ни разу не высказал собственного мнения.

До той поры поп-менеджмента в Британии практически не существовало как отрасли бизнеса, не говоря уже о профессии. Какой смысл, если кончина рок-н-ролла ожидается в любой момент? Но к началу 1960-х предприниматели самого разного уровня – но в любом случае не особенно высокого – осознали, что рок-н-ролл не только не исчезнет, но на нем можно неплохо заработать.

Эти менеджеры-первопроходцы были исключительно мужчинами лишь немного старше своих подопечных; они совершенно не разбирались в музыке и в целом были к ней равнодушны, а к шоу-бизнесу имели обычно самое косвенное отношение. Наиболее заметным представителем такого типа в Ливерпуле был коренастый валлиец с черной бородой по имени Аллан Уильямс, владелец небольшого кафе-бара Jacaranda на Слэйтер-стрит.

Поскольку “Жак” работал допоздна и не имел ничего против шумных компаний, это место стало популярно у групп вроде Rory Storm and the Hurricanes и Cass and the Cassanovas, которые наведывались сюда после вечерних концертов. Уильямс просто не мог не обратить внимания на товар с куда бóльшим потенциалом, чем кофе и тосты с джемом.

В то время единственным менеджером поп-музыки, известным на национальном уровне, был бывший владелец магазина одежды Ларри Парнс, открывший “первого британского рок-н-ролльщика” Томми Стила, увидев его выступление в одной из кофеен Сохо. Парнс завел целую “конюшню” молодых исполнителей, заурядность которых маскировал сценическими именами, которые должны были тронуть сразу все струны психики девушек-подростков, а заодно и его собственные вкусы тайного гомосексуала: Билли Фьюри, Марти Уайлд, Винс Игер, Даффи Пауэр, Дики Прайд.

Кроме того, Парнс организовал прибыльный побочный бизнес – устраивал гастроли американских рок-н-ролльщиков, которых на родине сильно потеснили “поющие ватные палочки”, но британская публика их по-прежнему исступленно обожала. В марте 1960 года он привез в Ливерпуль двух самых больших звезд – Эдди Кокрана и Джина Винсента; они выступали в зале Empire шесть вечеров подряд, однако и этого не хватило, чтобы удовлетворить спрос на билеты.

Парнс, как обычно, приехал на концерты, чтобы лично присмотреть за кассой, и Аллан Уильямс сумел с ним связаться и договориться о совместном мероприятии: после окончания своего тура по британским театральным залам Кокран и Винсент должны были вернуться в Ливерпуль и 3 мая выступить на боксерском стадионе.

Но 17 апреля, когда американцы ехали в Лондон после концерта в Бристоле, их такси вылетело с дороги и врезалось в бетонный фонарный столб. Эдди Кокран получил смертельные травмы, а Джин Винсент отделался переломом ключицы, а также травмировал левую ногу, которая и так уже была закована в металлическую шину после предыдущей автокатастрофы (тогда дело чуть не кончилось ампутацией). Тем не менее было решено, что он сможет выступить в Ливерпуле. А чтобы как-то компенсировать отсутствие Кокрана, Аллан Уильямс включил в программу несколько местных групп – своих клиентов из “Жакаранды”.

Концерт, изначально задуманный как ностальгическое рок-н-ролльное шоу, неожиданно стал первой демонстрацией особого “ливерпульского”, или “мерси-саунда”. На боксерский ринг, превращенный в сцену, поочередно поднимались Rory Storm and the Hurricanes (с Ринго Старром за барабанами), Cass and the Cassanovas, Bob Evans and the Five Shillings и бывшая Gerry Marsden Skiffle Group, недавно переименованная в Gerry and the Pacemakers.

А вот участники группы, которой в итоге предстоит унести Ливерпуль и Мерсисайд к самым звездам, скромно стояли в толпе зрителей. “Мы были слишком ничтожны для этого шоу – ведь у нас даже барабанщика не было, – вспоминал Джордж. – [И я подумал]: пора нам как-то подтянуться – вон у Hurricanes уже и сценические костюмы имеются, и синхронные танцевальные па”.

Для Аллана Уильямса Silver Beatles были всего лишь “кучкой бездельников”, которые вечно торчали у него в “Жакаранде”, растягивая четыре чашечки кофе на столько же часов, и единственным талантом среди них он признавал Стю Сатклиффа – живописца, а не музыканта. Но когда Уильямс превратился в крупного концертного промоутера и партнера самого Ларри Парнса, Джон стал одолевать его просьбами сделать что-нибудь и для них.

И первое, что сделал Уильямс, – закрыл зияющую брешь, которая мешала им уже почти три года, как бы они себя ни называли: нашел для них барабанщика.

Его звали Томми Мур, он работал водителем автопогрузчика на бутылочном заводе в Гарстоне и в свои двадцать восемь казался чуть ли не стариком на фоне юных товарищей по группе. Тем не менее он умел отбивать вполне приличный рок-бит на установке впечатляющих размеров, хотя бас-барабан у нее был закреплен недостаточно надежно и время от времени срывался с креплений и укатывался прочь.

Качество и разнообразие ливерпульских групп, которые Уильямс сумел собрать для концерта на боксерском стадионе, быстро обеспечили ему новые престижные контакты с Ларри Парнсом. Тот отлично умел считать деньги и сразу усмотрел здесь возможность сократить себестоимость гастрольных туров по северу страны: пусть певцам-звездам аккомпанируют не группы из дорогого Лондона, а местные музыканты. Через неделю он попросил Уильямса организовать массовое прослушивание, чтобы выбрать группу сопровождения для самого ценного жеребца своей конюшни – Билли Фьюри.

Фьюри тоже был уроженцем Ливерпуля; когда-то его звали Рональд Уичерли и он работал на речном буксире на Мерси, пока Парнс не “открыл” его, не дал ему новое имя (fury – “яростный”) и, по уже отработанной схеме, не стер все следы его прошлого, недостаточно гламурного для будущего поп-идола. Сначала Фьюри казался просто подражателем Элвиса, но неожиданно для всех обнаружил в себе творческие глубины и начал писать собственные песни, причем написал не одну-две, как другие британские певцы, а так, что набралось на целый альбом под названием The Sound of Fury.

Новость о прослушивании вызвала огромный ажиотаж среди ливерпульских музыкантов – ожидалось, что мероприятие почтит присутствием сам Фьюри со своим менеджером. А поскольку у Silver Beatles с Томми Муром ритм теперь был не только “в гитарах”, Аллан Уильямс допустил их к участию.

Прослушивание состоялось 10 мая в захудалом рабочем клубе Wyvern на Сил-стрит, который Уильямс планировал превратить в шикарное ночное заведение Blue Angel. Здесь Silver Beatles встретили всех своих обычных непобедимых конкурентов – группы с разумными названиями вроде “Рори Сторм and the…”, “Касс and the…”, “Джерри and the…” и так далее.

Хотя их шансы против таких титанов были ничтожны, находиться рядом с Билли Фьюри было само по себе волнительно. Он являл собой полную противоположность своему сценическому имени – застенчивый парень из Дингла, который куда меньше интересовался девчонками, валившимися в обморок, стоило ему выйти на сцену, чем своей домашней черепахой; он уже тогда страдал от болезни сердца, которая убьет его в сорок один год.

С этого момента, вспоминал Джордж, “все пошло как-то наперекосяк”. Их новый барабанщик Томми Мур обещал приехать в Wyvern, как только приделает кое-какие детали к своей разобранной установке, но, когда подошла их очередь выходить на сцену, его все еще не было. Уильямсу пришлось договариваться о временной замене, одолжив у Cass and the Cassanovas барабанщика Джонни Хатчинсона – парня настолько жесткого и агрессивного, что его побаивался сам Джон Леннон.

На знаменитой серии снимков ливерпульского фотографа Ченистона Роланда запечатлены Silver Beatles – в темных рубашках с коротким рукавом, одинаковых джинсах и дешевых двухцветных итальянских туфлях – в момент, когда они упускают свой шанс. Джон и Пол кривляются, словно два Элвиса для бедных, слишком откровенно пытаясь привлечь внимание Ларри Парнса. Стю Сатклифф, болезненно стесняясь своего неумения играть на громоздкой бас-гитаре, то и дело поворачивается спиной к зрителям. Подменяющий ударника Джонни “Хатч” отбарабанивает профсоюзный минимум, явно умирая от скуки. И лишь Джордж полностью поглощен музыкой, и на его лице такая нежная сосредоточенность, будто он боится ее расплескать.

Как и следовало ожидать, честь аккомпанировать Билли Фьюри досталась Cass and the Cassanovas, однако, несмотря на хаотичность их выступления, Silver Beatles тоже получили утешительный приз. У Ларри Парнса как раз была нужда в музыкантах для менее значительного жеребца его конюшни – Джонни Джентла, отправлявшегося в турне по Шотландии. И Silver Beatles оказались единственной группой, известной Аллану Уильямсу, которая в нужные даты – сюрприз! – оказалась совершенно свободна.

Для Джона, Пола и Стю ставки были не так уж высоки – каждый из них легко мог забить на школу или колледж на неделю без каких-либо серьезных последствий. Но Джорджу пришлось бы уволиться из Blacklers, где он еще на накопил отпускных дней, а в отпуске за свой счет ему отказали. Стало быть, предстояло пожертвовать надежной профессией на всю жизнь.

Прежде чем решиться на такой шаг, он пошел за советом к старшему брату Гарри, к чьему мнению всегда прислушивался наравне с отцовским. Но вместо отрезвляющих наставлений, которых ожидал Джордж, Гарри вдруг сказал: “Давай рискни… кто знает, вдруг что-нибудь да выйдет”.

“Так что я бросил работу и включился в группу на полную катушку, – вспоминал Джордж. – И с тех пор идея вкалывать с девяти до пяти больше никогда не приходила мне в голову”.

Шотландское турне вдребезги разбило иллюзии Джорджа насчет того, как выглядят гастроли с группой – хотя даже в худшие свои моменты оно не шло ни в какое сравнение с дорогами, которые ему предстояло пройти в будущем.

На афишах программа значилась как “Шоу бита и баллад” (The Beat and Ballad Show); это были семь концертов подряд – каждый вечер в очередном маленьком городке на суровом северо-восточном побережье Шотландии или на Шотландском нагорье. Гонорар составлял 18 фунтов на человека, из которых они сами должны были оплатить дорогу из Ливерпуля и обратно.

У них было ощущение, что, став протеже Ларри Парнса, пусть и временно, они должны придумать себе такие же экзотические сценические имена, как у артистов его “конюшни”. Пол поменял свою фамилию на Рамон: ему казалось, что это звучит страстно и на латиноамериканский манер; Стю стал Стюартом де Сталем в честь французского абстрактного художника русского происхождения Николя де Сталя, а Джордж назвался Карлом Харрисоном в честь Карла Перкинса.

Единственными, кто категорически отказался переименовываться, были Джон, до сих пор сконфуженный своим недолгим пребыванием в образе Долговязого Джона Сильвера из “Острова сокровищ”, и их новый, довольно-таки пожилой барабанщик Томми Мур, который, похоже, был бесконечно далек от всякого гламура.

Поскольку времени на репетиции практически не было, они познакомились со своим звездным вокалистом Джонни Джентлом лишь за полчаса до первого совместного выхода на сцену в городке Аллоа в округе Клакманнаншир. Джонни оказался еще одним тайным ливерпульцем: когда-то его звали Джон Аскью и он работал корабельным плотником, пока Ларри Парнс не “открыл” его и не дал ему имя Джентл (“нежный”) в качестве более спокойной альтернативы Фьюри (“яростному”), Уайлду (“дикому”), Игеру (“пылкому”) и прочим.

Их выступление в тот вечер в зале местной мэрии было настолько несыгранным, что шотландский сопромоутер Парнса, фермер-свиновод по имени Дункан (а по прозвищу “Пьянчуга”) Маккиннон уже собрался было посадить их на обратный поезд прямиком до ливерпульского вокзала Лайм-стрит. Однако Джентлу ребята понравились, и он убедил Маккиннона, что, немного порепетировав, они станут лучше.

Последующие концерты тоже в основном проходили в мэриях или городских банкетных залах – на самом деле уровнем выше того, к чему они привыкли в Ливерпуле, – и в каждом городе была сборная программа из местных певцов и групп с Джентлом в качестве хедлайнера. Долгие переезды между городками совершались на минивэне, которым управлял сотрудник Маккиннона по имени Джерри Скотт.

В то время как Джентл в качестве главной звезды ночевал в приличных отелях, остальные делили комнаты в спартанских пансионах, питались в дешевых забегаловках или просто брали фиш-энд-чипс на вынос. Скоро выяснилось, что мало кто из шотландских подростков осознавал, что имеет счастье видеть перед собой Пола Рамона, Стюарта де Сталя или Карла Харрисона, не говоря уже о Silver Beatles, поскольку и в газетной рекламе, и на афишах на маршруте значились только Джонни Джентл и “Его Группа”.

Двадцатичетырехлетний Джентл оказался типичным “скаузером”[10], которого интенсивный груминг (в прямом, лошадином смысле) со стороны Ларри Парнса нисколько не превратил в высокомерную, заносчивую звезду. Несмотря на свой мягко-попсовый репертуар, он вошел и в историю рок-н-ролла, выступив с Эдди Кокраном и Джином Винсентом на их шоу в Бристоле – последнем перед автокатастрофой. Собственно, именно Джентла они просили подбросить их в Лондон после концерта, но все места у него в машине были уже заняты – и они взяли то самое роковое такси.

Итак, “Его Группа” пыталась отточить репертуар Джентла, состоящий из баллад Рики Нельсона, Элвиса Пресли и Бадди Холли, а он, в свою очередь, делал что мог, чтобы поправить их убогий гардероб. “Они приехали вообще без концертных костюмов, – вспоминает он. – У Джорджа была черная рубашка, и у меня тоже была одна, которую я все равно не носил. Так что я отдал ее ребятам, и мы немного скинулись между собой, чтобы купить еще одну, так что по крайней мере все три фронтмена выглядели одинаково”.

Джордж теперь играл на новой гитаре, которую мать купила ему в рассрочку: Höfner Futurama со сплошным корпусом и такими же двумя рогами и тремя звукоснимателями, как у фендеровского “страта”. Но, как он потом вспоминал, их шотландский тур вряд ли того стоил.

“Мы играли практически без публики, в крошечных пустых зальчиках, и, только когда закрывались пабы, заходили пять-шесть шотландских «тедди» и просто глазели на нас. Это было очень грустно, и мы чувствовали себя словно сироты: ботинки дырявые, на штанах бахрома, зато у Джонни Джентла был шикарный костюм. Помню, мы пытались сыграть «Teddy Bear» Элвиса, и звучали препаршиво”.

Возможно, впрочем, что он излишне драматизировал: на единственной известной фотографии Silver Beatles из этого тура Джордж стоит рядом с Джентлом, держа свою новую Futurama во всей ее двурогой и трехзвукоснимательной красе, а прямо у сцены видна плотная масса сияющих девичьих лиц.

Обычно после концерта девушки с сияющими лицами сразу облепляли Джонни Джентла, иногда немного внимания перепадало и “Полу Рамону”. Но как-то раз, когда музыканты выходили из зала через служебный вход, пятеро девиц подстерегли Джорджа и с таким напором ринулись на него, что порвали его черную рубашку. Джорджу это совершенно не польстило, наоборот: он испытал только раздражение, да и жалко было испорченную вещь.

Джентл мог быть сколько угодно фронтменом, но вожаком и заводилой в группе по-прежнему оставался Джон, а долгие скучные досуги в убогих пансионах лишь обостряли его язвительность и насмешливое чувство юмора, которое и так никогда не знало тормозов. Томми Мур, новичок в группе, был любимой мишенью его розыгрышей: дождавшись, когда Томми уснет, Джон крадучись открывал дверь его комнаты, накидывал лассо из полотенца на одну из стоек кровати и по миллиметрам, чтобы не разбудить Мура, вытаскивал кровать в коридор.

Но Томми, считай, еще везло по сравнению со Стю Сатклиффом, которого Джон в художественном колледже почти боготворил, а теперь безжалостно травил за то, что тот так плохо играет на басу. Пол и Джордж тоже включились в травлю, поддевая Стю не только за промахи на грифе, но и за его малый рост и поэтическую бледность. В дороге они специально рассаживались в минивэне таким образом, что Стю некуда было сесть, кроме как на голую металлическую колесную арку. “Мы вели себя с ним отвратительно, – признавался потом Джон. – Гнали его от себя, не позволяли сидеть с нами или есть вместе. Говорили: «Уходи», и он уходил”.

По дороге из Инвернесса в Фрейзерборо они оказались на волосок от повторения трагедии Эдди Кокрана и Джина Винсента. Водитель Джерри Скотт был с похмелья, поэтому Джонни Джентл сам сел за руль. Возле городка Банф, на запутанной развязке, Джентл по ошибке вывернул на встречку и лоб в лоб врезался в приближающийся автомобиль. Джона, спавшего на заднем сиденье, от удара швырнуло вперед, а кофр с гитарой, пролетев через весь салон, ударил Томми Мура в лицо, расшатав два передних зуба.

К счастью, удалось обойтись без полиции, но Мура все же пришлось доставить в ближайшую больницу, где выяснилось, что у него сотрясение мозга. Несмотря на это, не могло быть даже речи о том, что он пропустит ближайшее вечернее шоу в Далримпл-холле Фрейзерборо. Пока он лежал в приемном покое, туда заявились Джон с промоутером и почти силком уволокли Томми, чтобы он все же вышел на сцену – с бинтами на голове, отчаянно сражаясь с барабаном-бочкой, упрямо не желавшим держаться на месте.

У школьницы из Фрейзерборо по имени Маргарет Кол были особые причины запомнить их визит. Маргарет с подругой гуляли по просторному городскому пляжу и наткнулись на компанию молодых людей из Ливерпуля, уныло бродивших среди дюн (это было на следующий день после их аварии). Один из парней, представившийся Джоном, спросил, нет ли тут поблизости кафе, потому что они умирают с голоду.

Девушки попросили их подождать, сбегали домой к Маргарет и скоро вернулись с жестяной коробкой “софтиз” – свежих рулетиков из теста, щедро начиненных джемом. Маргарет, обратившая внимание, что у Джорджа порвана рубашка, захватила также иголку с ниткой, чтобы зашить прореху.

Тур кое-как продолжался – с барабанщиком, сидевшим на обезболивающих, и едва умеющим держать инструмент басистом, которого товарищи по группе почти полностью игнорировали. При этом они пытались нести бит и балладу в края, где чем дальше, тем больше предпочитали каблук и носок[11]. В одном городке промоутер, а по совместительству местный пекарь по прозвищу Берт-Хлебник, оборвал их выступление после пары песен, чтобы объявить конкурс бальных танцев. В другом местечке сцена оказалась занята ансамблем народного танца кейли, а им пришлось играть в маленькой комнатке наверху.

Отработав лишь пять концертов из семи, они уже истратили все суточные, выданные им Парнсом, и новых поступлений не предвиделось. В городке Форрес, округ Мори, неподалеку от того места, где шекспировский Макбет повстречал трех ведьм, им пришлось удирать из гостиницы Royal Station, потому что они не могли оплатить счет – всего-то девять с небольшим фунтов на всех.

Ни об одном из этих унижений в Ливерпуле не узнали, а тем временем сам факт участия в турне Ларри Парнса неизмеримо поднял престиж группы, про которую прежде говорили, что она “не стоит и морковки”. Через несколько дней после возвращения в город они обнаружили, что на афише танцевального вечера их назвали “фантастическими” – The Fabulous Silver Beetles – и никто вокруг даже не подумал ухмыльнуться.

Они, по сути дела, добились большего, чем победители приснопамятного прослушивания, Cass and the Cassanovas, которым турне с Билли Фьюри не принесло ни обещанной славы, ни денег. Джонни Джентл, напротив, успел привязаться к “Его Группе” и пытался убедить Ларри Парнса подписать с ними постоянный контракт. Однако у Парнса и так был полон рот забот со звездными солистами – вроде Дики Прайда, “шейха шейка”, с его вечным пьянством, наркотиками и страстью к угону автомобилей, – и он не желал, чтобы подобные проблемы умножились еще в пять раз.

К тому же у ребят уже был менеджер и агент в одном лице – Аллан Уильямс, хотя для него эта роль была скорее обузой, чем привилегией. Он занимался их выступлениями в том же необязательном порядке, что и делами Rory Storm and the Hurricanes или Derry and the Seniors, уделяя основное время тому, что считал для себя главным: кафе Jacaranda и ночному клубу Blue Angel.

Тем не менее авторитет Уильямса-импресарио мгновенно вывел их на площадки классом выше: из залов для приходских собраний и рабочих клубов они перешли в танцевальные залы (ballrooms), хотя в Ливерпуле в этих залах редко устраивали балы как таковые. Например, аристократическое название зала Grosvenor в городке Уолласи на противоположном берегу Мерси, возможно, и намекало на дебютанток из Мейфэра, но на самом деле это местечко было печально известно своими драками, особенно между местными тедди-бойз и залетной шпаной из соседнего Биркенхеда.

Те, кто в 1955 году был бунтарями стиля и революционерами портняжного искусства, сегодня стали ультраконсерваторами: ничто так не оскорбляло эстетические чувства нормального тедди-боя – особенно, если он уже принял на грудь десять пинт горького Tetley’s – как новый, пришедший из Италии стиль “модов”, в который теперь серьезно “въехал” Джордж. Каждый раз, выходя на сцену “Гровенора” в приталенном пиджаке, застегнутом под самое горло, остроносых туфлях–“винклпикерах” и галстуке в горизонтальную полоску с квадратным концом, он чувствовал, что чуть ли не рискует жизнью.

Помимо прочего, Аллан Уильямс предоставил группе что-то вроде постоянного ангажемента в музыкальном подвале под “Жакарандой”, где они играли (бесплатно) по понедельникам, когда у постоянных резидентов, карибской группы со стальными барабанами, был выходной. Название команды продолжало плавать, – когда Silver Beetles, когда Silver Beatles, иногда сокращенно Silver Beats или, по старой памяти, Beatals, – а их “культурный маятник” колебался от одной крайности к другой: от драк с “тедами” в “Гровеноре” до явлений самой передовой культуры.

С последней их пути пересеклись в июне 1960 года, когда знаменитый молодой поэт Ройстон Эллис приехал в Ливерпуль, чтобы выступить на фестивале искусств в местном университете. Девятнадцатилетний Эллис был бит-поэтом в самом прямом смысле слова beat – он первым скрестил “высоколобые” стихотворные чтения с “низколобым”, а точнее сказать, совершенно “безмозглым” живым рок-н-роллом. Если не считать Джона Бетчемана, Эллис был единственным британским поэтом, который регулярно появлялся на телевидении в прайм-тайм, читая свои произведения под аккомпанемент, среди прочих, группы Клиффа Ричарда Shadows и будущего основателя и гитариста Led Zeppelin Джимми Пейджа.

После выступления в Ливерпульском университете Эллис, не скрывавший собственной гомосексуальности, подтянулся в “Жакаранду”, где разговорился с “аппетитным парнем”, которым оказался Стюарт Сатклифф. Стю познакомил Эллиса с Джоном, и эти двое так хорошо поладили, что Джон пригласил гостя остановиться у них в квартире на Гэмбиер-террас.

Там Эллис показал новым друзьям простой и дешевый способ не спать всю ночь, который пригодился им раньше, чем они думали. Внутри обычных назальных ингаляторов, которые продавались без рецепта в любой аптеке, был фитиль, пропитанный бензедрином. Нужно было просто сломать пластиковую трубочку, пожевать фитиль – и бодрости хватало до самого рассвета.

Кроме того, Эллис выступил арбитром в их вечном споре о том, как же они все-таки называются – Silver Beetles, Silver Beatles, Silver Beats или просто Beatals? С высоты своего авторитета – знаменитый поэт, имеющий публикации и выступающий по телевидению – он объявил, что они должны стать просто Beatles: двойная игра слов, отсылающая одновременно к бит-музыке и бит-поэзии. Это окончательно закрыло вопрос.

В завершение своего визита Эллис дал поэтический вечер в “Жакаранде” под фоновый аккомпанемент Джона, Пола, Джорджа, Стю и Томми Мура. Выступление имело такой успех, что Эллис уговаривал парней перебраться в Лондон и попробовать свои силы на сцене поэтического авангарда. Если бы они и вправду на это решились, можно с уверенностью сказать, что Джордж бы с ними не поехал.

Едва став “Битлз”, они снова остались без бита, поскольку после шотландского турне Томми Мур чувствовал себя так, как будто его все это время избивали еще сильнее, чем он – свои барабаны, так что он решил полностью сосредоточиться на гораздо более прибыльном занятии и вернулся на бутылочную фабрику в Гарстоне. Остальные явились туда и бегали за его автопогрузчиком по заводскому двору, умоляя Томми передумать, но безуспешно; так Томми Мур стал единственным в истории человеком, который добровольно уволился из Beatles.

Пустоту на какое-то время заполнил работник багетной мастерской по имени Норман Чэпмен, неплохой барабанщик-любитель, которого они случайно услышали, когда он в одиночестве занимался в офисном здании прямо напротив “Жакаранды”. Чэпмен был не против стать битлом и неплохо вписался в группу, однако не успел он отыграть с ними и трех концертов, как его забрали в армию (это была последняя волна обязательного призыва).

Понимая, что снова рассчитывать на новую счастливую находку не приходится, они постановили, что за барабаны сядет Пол – роль, с которой он справлялся уж точно не хуже их бывших ударников, – используя оставшиеся от тех разрозненные куски оборудования. Его первый выход на сцену с палочками состоялся в обстановке, которая, как и совет Ройстона Эллиса о том, как не спать всю ночь, странным образом предвосхитила их будущее.

Аллан Уильямс только что расширил свою империю развлечений, добавив к ней стрип-клуб на Кимберли-стрит с помпезным названием New Cabaret Artists Club (“Новый клуб артистов кабаре”). Beatles были универсальными рабочими лошадками Уильямса на любой случай: только что они аккомпанировали авангардной поэзии Ройстона Эллиса, а сегодня делали то же самое для стриптизерши по имени Дженис.

Они добросовестно старались сделать процесс раздевания Дженис как можно более привлекательным для крошечной аудитории тайных онанистов. Джордж непреднамеренно, но как нельзя кстати исполнил инструментальный “Ramrod”[12] Дуэйна Эдди, который он только что разучил, а Пол отдался своим любимым латинским ритмам в “Цыганском огненном танце” (The Gipsy Fire Dance). Дженис ребята, очевидно, понравились: сбросив с себя последний лоскут одежды, она обернулась к ним и на мгновение “сверкнула киской”.

“Мы были просто мальчишками, – вспоминает сэр Пол Маккартни. – Мы никогда ничего подобного не видели, и мы все залились краской. Четверо мальчишек с красными рожами…”

Но это они еще ничего не видели.

Первая командировка Beatles в Гамбург, с августа по ноябрь 1960 года, – самый романтизированный период их карьеры. Неотразимый образ: дерзкие юные трубадуры в потертых черных косухах, рубящие сырой рок-н-ролл в дыму стриптиз-клубов и секс-шоу… неумелые любители, на глазах превращающиеся в закаленных профессионалов… стажировка в преисподней преступного мира, без которой не состоялся бы их последующий взлет в небеса…

Если смотреть из XXI века, с его нормами охраны труда и защиты прав работников, все это, конечно, сильно смахивает на торговлю людьми – разве что в руках у этих людей гитары.

Гамбург исторически связан с Ливерпулем – оба портовых города находятся на северо-западе своих стран, и их гавани битком набиты судами друг друга, словно у соседей, которые заходят запросто, не стучась. Разница заключалась в том, что в Гамбурге имелся квартал красных фонарей вокруг улицы Репербан, название которой даже самые отчаянные ливерпульские моряки произносили с благоговейным трепетом.

Значительную часть доходов Репербан обеспечивали американские и британские военные базы, расположенные в Западной Германии в постоянной готовности отразить возможную ядерную атаку с коммунистического Востока. Публика местных клубов по большей части состояла из молодых солдат, для которых “хорошо отдохнуть” означало не только выпивку и секс, но и живой рок-н-ролл. Поэтому дельцы гамбургской секс-индустрии начали импортировать музыкальные группы из Ливерпуля, своего города-собрата по морской торговле, и некоторое время единственным экспортером этого товара был Аллан Уильямс.

В начале 1960 года он уже договорился о гастролях одной из “своих” групп в клубе на Репербан, владельцем которого был некий Бруно Кошмидер. В Гамбург отправились Derry and the Seniors во главе с афрокарибским вокалистом Дерри Уилки – по общему мнению, самый зажигательный ливерпульский состав.

Они произвели настолько сильное впечатление на Кошмидера и посетителей его клуба Kaiserkeller, что он попросил Уильямса прислать еще одну “точно такую же” группу. Первым выбором Уильямса были Рори Сторм и его Hurricanes, но те уже подписали контракт на работу в одном из кемпингов курортной сети Butlin’s; тогда он сделал предложение Gerry and the Pacemakers, но те наотрез отказались; лишь от полной безнадеги он решил отправить Beatles. Когда Derry and the Seniors узнали об этом в Гамбурге, их саксофонист Хауи Кейси отправил Уильямсу письмо с протестом: дескать, настолько “убогая группа” бросит тень и на другие команды из Ливерпуля.

Так или иначе, “Битлз” не могли взяться за эту работу без барабанщика, и Пол в роли ударника тоже не решал проблему, поскольку Кошмидер непременно хотел состав из пяти человек, как у Seniors. Джон даже подумывал пригласить в группу Ройстона Эллиса в качестве “поэта-конферансье” – словно ожидал, что гамбургская публика будет хоть сколько-нибудь похожа на вдумчивых участников студенческого дискуссионного клуба.

Но на этот раз удалось обойтись без долгих удручающих поисков: идеальный кандидат вдруг нашелся в “Касбе” – том самом клубе Моны Бест в Уэст-Дерби, где Джордж год назад спас Quarrymen от распада.

Именно во время их резидентства в “Касбе” один из сыновей миссис Бест, красавчик Пит, увлекся рок-н-роллом, а после их капризного ухода, когда надо было срочно заполнить опустевший субботний слот, собрал собственную группу под названием Blackjacks, в которой сам сел за барабаны. И как раз в тот момент, когда Джон, Пол и Джордж снова начали искать барабанщика, миссис Бест, души не чаявшая в сыне, купила ему в универмаге Blacklers роскошную новую установку с отделкой “голубой перламутр”.

Так что можно сказать, что Джордж и его бывшие наставники несут равную ответственность за то, что Пит Бест стал одним из Beatles – опыт, который однажды сделает его человеком с самыми грустными глазами в рок-н-ролле.

Аллан Уильямс контрабандой переправил новоиспеченный квинтет в Германию на микроавтобусе, за рулем которого сидел лично. У них не было ни разрешений на работу, ни вообще каких-либо документов, кроме паспортов. Если их остановит полиция, говорил Уильямс, они должны сказать, что они студенты, приехавшие в Гамбург на каникулы. В довершение всего Джорджу не хватало семи месяцев до восемнадцати лет – минимального возраста, с которого пускали в гамбургские клубы, где им предстояло выступать. И он единственный из пятерки все еще оставался девственником, за что другие над ним постоянно подтрунивали.

Квартал Санкт-Паули, главной артерией которого была улица Репербан, стал для них настоящим потрясением после тихого и темного ночного Ливерпуля. Негаснущие неоновые огни мерцали и подмигивали золотом, серебром и всеми цветами радуги, суля всевозможные соблазны, а манящие вывески – Bar Monika, Mambo Schankey, Gretel & Alphons, Roxy Bar – намекали на непередаваемо порочные развлечения. Здесь не существовало границ между днем и ночью, и биологические часы Beatles были сбиты навсегда.

Бруно Кошмидер, их новый работодатель, оказался миниатюрным человечком неопределенного возраста с лицом куклы-марионетки, по-женски пышной прической и хромотой – по слухам, доставшейся ему в память о службе в гитлеровском вермахте. Но если сам Кошмидер и смахивал на персонажа сказки братьев Гримм, то его “Кайзеркеллер” выглядел весьма впечатляюще – подземный ангар, оформленный в морской тематике: с отдельными кабинками в виде гребных лодок, спасательными кругами, латунными компасами и декоративными канатами.

Только тут они узнали, что играть им предстоит не здесь, в самом сердце Репербан, а в захудалом стрип-клубе под названием Indra, который тоже принадлежал Кошмидеру, но находился на гораздо менее оживленной боковой улице Grosse Freiheit (“Великой Свободы”). Их задача – сделать “Индру” таким же популярным местом, каким Derry and the Seniors сделали “Кайзеркеллер”.

Следующий удар последовал, когда Кошмидер показал им жилье, которое обязан был предоставить по контракту. За углом, на Paul Roosen Strasse, у него был небольшой кинотеатр под названием Bambi, в котором вперемешку показывали порно и старые голливудские гангстерские фильмы и вестерны. “Квартира” Beatles пряталась позади экрана: мрачная комната с грязными стенами из голого бетона плюс еще две комнатки, больше похожие на чуланы, с брезентовыми раскладушками и голыми лампочками под потолком – именно в таких адских дырах в наши дни регулярно обнаруживают отчаявшихся нелегальных иммигрантов.

Единственным местом, где можно было умыться, был туалет кинотеатра. Джордж позже вспоминал, что для него это было не так тяжело, как для остальных, потому что он “привык жить в доме без туалета”.

Ни в одной из своих прежних инкарнаций в Ливерпуле им не приходилось находиться на сцене дольше двадцати минут. В “Индре” они узнали, что по вечерам в будние дни они должны играть по четыре с половиной часа – два сета по полтора часа плюс три перерыва по тридцать минут. По субботам и воскресеньям это время увеличивалось до шести часов.

В отличие от “Кайзеркеллера” “Индра” не был танцевальной площадкой; немногочисленные посетители сидели за столиками и глазели на артистов – до появления Beatles эта была стриптизерша по имени Кончита. И в первый же вечер битлам, одетым в одинаковые лавандовые пиджаки, сшитые портным – соседом Пола, дали понять, что просто стоять столбом и играть – совершенно недостаточно.

Бруно Кошмидер и Аллан Уильямс выступали на разогреве – правда, разогревать в данном случае приходилось не публику, а исполнителей. “Mach schau!” – командовал Кошмидер во властной немецкой манере и хлопал в ладоши. “Давайте-ка, парни, сделаем шоу!” – переводил Уильямс.

В Ливерпуле выражение “сделать из-кого то шоу” (make a show of someone) означает выставить человека на посмешище, унизить. Джон, как и можно было от него ожидать, понял призыв Уильямса и именно так и стал изображать злую пародию на Джина Винсента, каким тот появился на ринге ливерпульского боксерского стадиона всего через несколько дней после аварии, в которой погиб Эдди Кокран: он ковылял по сцене и катался по полу, бессердечно изображая Винсента-инвалида с ногой в шине. Однажды вечером он появился на сцене в шортах и посередине песни стянул их и показал публике голый зад – причем не просто “сверкнул” им, а выставил на длительное обозрение. Зрители, блаженно не догадывавшиеся, что из них “делают шоу”, были в восторге.

Чтобы заполнить устрашающие полуторачасовые сеты, вспоминал Джордж, им требовались “миллионы песен” – от рок-н-ролла до кантри, фолка и блюза; в дело шли даже мелодии из бродвейских мюзиклов и актуальные поп-шлягеры. Каждую вещь они разгоняли примерно на двадцать минут, вставляя в нее четыре инструментальных брейка – либо соло Джорджа, либо Пола на клубном фортепиано; “What’d I Say” Рэя Чарльза легко растягивалась, словно жвачка, почти на час.

Их главным спасением был неисчерпаемый Чак Берри: его элегические гимны школьной Америке звучали из уст востроглазого усатого мужика далеко за тридцать ничуть не странно, а его гитарные риффы были самыми завораживающими со времен Бадди Холли. Джордж вскоре мог воспроизвести не только их все, но даже самые заковыристые соло – вроде дуэли гитары и фортепиано в Johnny B. Goode.

В редкие часы отдыха между концертами они, словно с похмелья, забывались тревожным сном на своих драных брезентовых койках или стирали шмотки в раковине туалета, который делили с толпой посетителей кинотеатра. Даже чистоплотный Джордж быстро забил на гигиену. “Я сто лет не принимал душ, – вспоминал он. – В туалете была раковина… но там нельзя было помыться целиком – разве что зубы почистить или побриться. Помню, один раз я отправился в общественную баню, но она оказалась довольно далеко”.

Между членами группы всегда существовали определенные трения, а сейчас стресс от пребывания в чужой стране и работа на износ усилили напряжение. Лидерство Джона оставалось неоспоримым, но Пол всегда был его ревностным адъютантом; уверенный, что на них в любой момент может обратить внимание какой-нибудь агент, забредший в клуб в поисках талантов, он призывал товарищей выкладываться полностью, даже если час был поздний, а зал почти пуст. И хотя бас Стю Сатклиффа теперь звучал вполне сносно, Пол все равно был вечно недоволен его игрой.

Что касается Пита Беста, то к нему уже перестали относиться лишь как к счастливому приобретению – ведь без его переливающихся перламутром голубых барабанов, появившихся в последний момент, они бы вообще сюда не попали. Пит был приятным парнем, который стоически переносил бесконечные часы изматывающей работы и нищенский быт в кинотеатре “Бамби” – и все же что-то с ним было не так. Позднее скажут, что Пит слабовато играл, но на самом деле он умел выдать мощный роковый бит, более чем уместный в шумном клубе, и формировал надежный фундамент для соло Джорджа. Совсем недавно Джордж сообщал в письме ливерпульскому приятелю: “Пит здорово стучит”.

Особенно бросалось в глаза, что внешне Пит был самым привлекательным из группы: аккуратная стрижка и общий облик хмурой сосредоточенности придавали ему сходство с голливудской звездой, покорителем женских сердец Джеффом Чандлером. У него, единственного из пятерых, была постоянная подружка-стриптизерша, и он проводил с ней почти все немногие часы досуга, вместо того чтобы тусоваться с товарищами. Немцы говорили о Пите, что он reserviert[13], и это постепенно становилось его проклятием.

Самая знаменитая история с Репербан, которую без конца рассказывали и пересказывали в портовых кабаках Ливерпуля, была о женщинах, которых “покрывали” настоящие ослы с шайбами, надетыми на члены, чтобы ограничить глубину проникновения. Хотя эта новая версия выражения “работать как ишак” оказалась мифом, однако семнадцатилетний Джордж, сексуальное воспитание которого ограничивалось британскими эротическими журналами вроде Razzle, был потрясен увиденным в Санкт-Паули.

В некоторых клубах он видел мужчин и женщин всех рас и цветов кожи, занимающихся сексом по двое, трое или даже вчетвером одновременно, в самых разных комбинациях. В других местах обнаженные женщины боролись в грязевой яме, а упитанные бизнесмены-зрители облачались в общий на всех нагрудник, чтобы не забрызгать костюмы. В барах Monika и Roxy можно было встретить транс-мужчин, изящных, как парижские манекенщицы, а в витринах Гербертштрассе красовались, словно настоящий товар, проститутки с ценниками.

Секс был и главным развлечением Репербан, и основным бизнесом, и для местных женщин, которые годами обслуживали осточертевших пьяных моряков и тайно грешивших бизнесменов, юный и относительно неопытный ливерпульский рокер был лакомой новинкой. Пока Beatles старались завоевать публику “Индры”, им все чаще поступали недвусмысленные предложения – и от посетительниц, и от местных работниц.

Это делалось в абсолютно прямолинейной манере, которая, можно сказать, предвосхитила женскую эмансипацию лет на десять. Любая желающая “отведать ливерпульского мальчика” могла сделать выбор прямо во время выступления, ткнув в избранный объект пальцем, словно посетитель ресторана, выбирающий живого омара. Либо, если стояла прямо у сцены, перегнуться вперед и коснуться его ноги. Но многие обходились даже без этих формальностей и отправлялись прямиком в берлогу Beatles за экраном кинотеатра “Бамби”, где поджидали в одной из коек, когда прибудет их “заказ”.

Там Джордж наконец лишился невинности, и благодаря полному отсутствию приватности это было похоже на ритуальный обряд инициации. “Я первый раз трахался… а Пол, Джон и Пит Бест глазели, – вспоминал он. – Там были такие двухэтажные кровати… На самом деле ничего они не видели, потому что мы были под одеялом, но, когда я кончил, они начали аплодировать и орать. Спасибо хоть молчали, пока я был в процессе”.

Свою задачу по “оживлению” клуба “Индра” Beatles выполнили даже слишком успешно. Над клубом жила пожилая вдова фронтовика, которая непрерывно жаловалась Бруно Кошмидеру на постоянный грохот снизу. Опасаясь более серьезных последствий, если дело дойдет до полиции, Кошмидер закрыл клуб уже через семь недель их резидентства и перевел Beatles в “Кайзеркеллер”, где они и хотели работать изначально, – на разогрев для Derry and the Seniors. Их первоначальный трехмесячный контракт был продлен до 31 декабря, однако без улучшения жилищных условий.

В “Келлере” их рабочий график стал еще более изматывающим: пять с половиной часов каждый вечер, и всего три перерыва по полчаса. В клубе собиралась в основном публика из окрестностей порта, который был в Гамбурге не менее обширным, чем в Ливерпуле, и драки здесь случались гораздо чаще и были гораздо более жестокими, чем в данс-холле “Гровенор” в Уолласи.

Чтобы удержать насилие в каких-то рамках, Кошмидер вербовал официантов среди местных боксеров и качков. Они славились мгновенной реакцией и безжалостной эффективностью в подавлении беспорядков. Самых буйных нарушителей не выкидывали на улицу, а волокли в кабинет хозяина клуба, где Кошмидер обрабатывал их деревянной ножкой от старого стула, которую прятал в штанине.

В отличие от Ливерпуля, в Гамбурге музыкант на сцене не считался законной целью для нападения, однако массовая драка прямо у вас под ногами – дело все равно небезопасное. Наряду со складными ножами, дубинками и кастетами, популярным аксессуаром и у завсегдатаев Репербан, и у официантов были газовые пистолеты, стреляющие зарядами со слезоточивым газом – их можно было свободно купить в ближайшем магазине. Некоторые номера из репертуара “Битлз” почти гарантированно провоцировали применение этого оружия – особенно песня “Hully Gully” группы Olympics, породившая одноименный групповой танец, где участники выстраиваются в затылок друг другу и делают синхронные па, что по задумке вообще-то должно объединять людей. “В конце концов, – вспоминал Джордж, – нам приходилось прекращать играть: слишком много было газа”.

Еще одно отличие от Ливерпуля: в Гамбурге было принято, что благодарные клиенты прямо во время выступления посылают музыкантам напитки; к концу их сета рампа была заставлена пустыми бутылками и стаканами. Обычно посылали пиво, но время от времени кто-то из сидевших в боковых кабинках-лодках – они традиционно резервировались для самых авторитетных гангстеров, рэкетиров и секс-дельцов Санкт-Паули – передавал на сцену поднос с рюмками шнапса или полуторалитровую бутыль местного шампанского, и считалось крайним неуважением не осушить все это до дна.

Неиссякаемый поток пойла провоцировал Джона на шуточки такого рода, что всех пятерых вообще-то должны были немедленно линчевать, ведь Гамбург в годы войны пережил бомбардировки еще более жестокие, чем Ливерпуль. Джон маршировал по сцене прусским шагом, обзывая и без того агрессивную публику “гребаными нацистами”, и прижимал к верхней губе черную расческу, имитируя усики Гитлера. Но немцы либо не врубались в эти шутки, либо находили их уморительными.

Derry and the Seniors, хедлайнеры “Кайзеркеллера”, уже не считали Beatles “убогой группой”, которая способна только опозорить их, а заодно родной Ливерпуль. Но их сотрудничество оказалось недолгим. Seniors тоже прибыли в Западную Германию без официального разрешения на работу музыкантами; если у полиции возникнут вопросы, Аллан Уильямс велел им говорить, что они вообще-то сантехники, а музыкальные инструменты захватили с собой, чтобы было чем развлечься на досуге.

В октябре 1960-го они наконец попались, и им было приказано покинуть страну. Хотя они много месяцев подряд были звездами Репербан, денег скопить не удалось, и последние дни в Гамбурге они провели практически на улице, пока британское консульство не согласилось оплатить им перелет домой.

В качестве замены Уильямс отправил в Гамбург Рори Сторма и его Hurricanes, только-только закончивших сезон на курорте Butlin’s в Скегнессе. По прибытии им предложили занять бывшие апартаменты Derry and the Seniors над “Кайзеркеллером”, где койки были покрыты драными флагами вместо одеял. Они отказались и нашли относительно роскошный вариант – одну комнату на пятерых в приюте британской благотворительной “Миссии для моряков” (Seaman’s Mission) в гамбургском порту.

Рори был старинным приятелем Beatles и братом Айрис Колдуэлл, первой девушки Джорджа. Хотя на афишах “Кайзеркеллера” Рори и его Hurikan Von Liverpool значились более крупными буквами, разницы в музыкальном уровне обеих групп уже почти не было – разве что атлетичный Рори по-прежнему любил плясать на крышке пианино и лазать по стенам клуба.

Однако Beatles до сих пор были едва знакомы с мрачным на вид, бородатым барабанщиком Hurricanes. В Ливерпуле Ринго Старр казался им пугающе взрослым (хотя он был всего на четыре месяца старше Джона), а также в высшей степени утонченным типом: массивные кольца, словно кастет официанта с улицы Репербан, любовь к американским сигаретам Lark и впечатляющая тачка – Ford Zephyr.

Вдруг выяснилось, что он был гораздо бóльшим поклонником их музыки, чем они могли себе представить. Пока они доигрывали свой бесконечный сет в “Кайзеркеллере”, Ринго заходил, садился за столик, пил в одиночестве и рано или поздно посылал Джорджу записку с просьбой сыграть инструментал Дуэйна Эдди “Three–30 Blues”. “Он выглядел таким взрослым, – вспоминал Джордж, – с этой седой прядью в волосах, наполовину седой бровью и большим носом”.

Рори Сторм и Beatles в “Кайзеркеллере” были взрывоопасной комбинацией. Они соревновались друг с другом в неистовстве шоу и даже испытывали на прочность свое каторжное расписание: однажды, играя по очереди с крошечными перерывами, они продержались на сцене невероятные двенадцать часов.

Кроме того, они наперебой троллили Бруно Кошмидера – словно британские военнопленные, выводившие из себя охранников в замке Кольдиц[14] (условия проживания в котором, кстати, были уж точно получше, чем в кинотеатре “Бамби”).

После стольких часов на сцене “Кайзеркеллера” Beatles отлично знали, что ее доски наполовину прогнили, да и поддерживающие балки тоже в плачевном состоянии. В один прекрасный вечер они устроили соревнование c Hurricanes – кто первым проломит сцену. Победа досталась Рори: во время исполнения “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” он одним прыжком взлетел на пианино – и тут же провалился сквозь хлипкий пол, все еще оседлав инструмент, словно наездник родео на необъезженном жеребце.

В эти недели Ринго все чаще тусовался с Beatles, а не с собственными товарищами по группе. Он был родом из Дингла, беднейшего района Ливерпуля, и в детстве почти непрерывно болел, из-за чего не получил почти никакого формального образования. Тем не менее он был от природы проницательным, никогда не лез за словом в карман и обладал невозмутимым чувством юмора, способным бросить вызов язвительной насмешливости Джона. Ливерпульский акцент Ринго был еще более резким и густым, чем у Джорджа, но никто никогда не видел – и не увидит – в этом проблемы.

Казалось совершенно естественным, что он садился за барабаны Пита Беста во время частых отлучек последнего, тем более что его манера игры подошла им как влитая – словно привычная пара любимых джинсов. “Когда мы играли вчетвером с Ринго, – вспоминал Джордж, – всегда чувствовался настоящий рок-н-ролл”.

Они также приятельствовали с басистом Hurricanes Лу Уолтерсом, или просто Уолли, которому надоело вечно болтаться в гротескной тени Рори и который мечтал начать собственную карьеру вокалиста. Уолли разузнал, что на гамбургском вокзале есть студия Akustik, в которой каждый желающий мог сделать запись, и загорелся идеей записать там демо. В качестве аккомпанирующей группы он пригласил Beatles, а расходы взял на себя Аллан Уильямс. Так как Пита Беста в нужный момент снова не оказалось рядом, за барабаны естественным образом сел Ринго.

Там, в тесной кабинке, сквозь жалкую изоляцию которой просачивались гудки паровозов и вокзальные объявления, они сыграли для своего временного вокалиста несколько стандартов, в том числе Summertime и Fever. На яблоке тоненького диска студии Akustik они значатся как The Beatles mit Wally – и это первая запись четверки в правильном, окончательном составе.

Больше всего Гамбург отличался от Ливерпуля тем, что это был важнейший медийный и издательский центр с множеством первоклассных художественных школ, институтов дизайна и фотостудий, взрастивших самую своеобразную студенческую среду в послевоенной Европе.

Они называли себя “экзистенциалистами” – в честь французской литературной школы, во главе которой стояли Жан-Поль Сартр и Альбер Камю и которая провозгласила приоритет личности и индивидуальной воли над нормами и условностями общества. Для молодых немцев, еще заставших ужасы массового конформизма нацистской эпохи, эта идея оказалась особенно привлекательной, что находило внешнее воплощение в радикально модном стиле, часто стиравшем грань между мужским и женским. Наиболее дерзким признаком моды “экзи” была черная кожа: недавний атрибут гестапо и СС теперь превратился в нечто вроде талисмана, защищающего от возвращения беспримерной тирании и жестокости.

Тем не менее бунтари в черной коже оставались респектабельными представителями среднего класса, не имевшими ничего общего с Репербан. Во всяком случае, так было до осени 1960 года, когда один из самых известных “экзи”, студент-дизайнер по имени Клаус Форман, поругавшись со своей девушкой, в мятежном настроении духа отправился туда, чтобы демонстративно “грохнуться на самое дно”. Первым же клубом, куда он заглянул, оказался “Кайзеркеллер”, и в этот вечер, как и во все другие вечера, там играли Beatles.

Форман никогда не забудет, как он их впервые увидел и услышал. “Это было, как будто все величайшие певцы разом пели все великие рок-н-роллы. Они были словно хамелеоны. Джон перевоплощался в Джина Винсента, потом становился Чаком Берри. Пол изображал Элвиса, потом перед вами был Фэтс Домино собственной персоной, потом Карл Перкинс. А между номерами они спорили: «Я хочу спеть ’Be-Bop-a-Lula’!» – «Нет уж, давай-ка лучше я это спою!»”

И все же два магнетических фронтмена, при всей их харизме, не смогли полностью захватить внимание Формана. “Джордж был как бы нейтрализатором: он вносил определенную долю спокойствия в химическую реакцию между этими двумя яркими личностями. Вы замечали его именно потому, что он не старался привлечь внимание. Когда он играл соло, оно совершенно не звучало как «смотрите, смотрите на меня», а становилось органичной частью песни.

Вне сцены это был самоуверенный и даже дерзкий парнишка, но при этом очень спокойный, остроумный и как-то очень твердо стоящий ногами на земле. Глядя на него, вы сразу чувствовали, что он из хорошей семьи, что у него достойные родители и что он вырос, окруженный любовью”.

Девушку, с которой в тот вечер поругался Форман, звали Астрид Кирхгерр, ей было 22 года, она была талантливым фотографом и работала ассистенткой у мастера немецкой журнальной фотографии Райнхарта Вольфа. Астрид и сама была идеальной фотомоделью: красива в манере, которую позже назовут “андрогинной”, с молочно-белой кожей и коротко стриженными светлыми волосами, оттененными черной одеждой – словно траур, надетый заранее.

Астрид с некоторым отвращением выслушала рассказ Формана о его приключениях на “грязной” Репербан и лишь с величайшей неохотой согласилась пойти туда с ним, чтобы самой посмотреть на Beatles. Ей они тоже понравились с первого взгляда, более того – она тут же по-настоящему влюбилась – но не в бесшабашного Джона или чаровника Пола, а в самого тихого и застенчивого из них – Стю Сатклиффа.

Сначала она скрывала свои чувства под видом профессионального интереса к группе, устроив фотосессию для парней – эта сессия станет исторической – на территории ярмарки Hamburger Dom, где они с мрачными лицами и инструментами в руках позируют, рассевшись на капоте грузовика или на фоне безмолвных аттракционов. Она старалась не слишком задерживать объектив на красавчике Стю, так сильно напоминающем Джеймса Дина, и на его громоздком басу Höfner President.

Обнаружив, к своему ужасу, в каких условиях они живут, Астрид немедленно повела их к себе в гости – в комфортабельный дом в районе Альтона, где она жила с матерью, чтобы они могли залезть в ванну (что было давно пора сделать) и поесть настоящей английской еды, по которой они истосковались за месяцы колбасы и квашеной капусты.

Особенно ее тронул Джордж, которого она сочла “просто мальчишкой с его взбитым коком надо лбом и торчащими ушами. Он был таким милым и так удивился, когда я угостила их сэндвичами с ветчиной: он не знал, что у нас в Германии тоже бывают ham sarnies”.

Она позволила им заглянуть и в свою спальню-студию, которая была сплошь черной, а с потолка свисали выкрашенные серебряной краской ветки деревьев. “Я думаю, Джордж решил, что я немного чокнутая. Пол все время задавал вопросы. А кто нарисовал эту картину?.. А кто написал ту книгу? Джорджу тоже все это было интересно, но он вел себя тише”.

Куда бы ни шли Астрид и Клаус, за ними послушно следовала их экзи-свита, и вскоре Beatles обнаружили, что все пространство у сцены занято черной кожей и бледными серьезными лицами. “Для нас эти ливерпульские парни были какими-то нереальными существами – такие открытые, такие дружелюбные, такие быстрые, с очень, очень быстрой реакцией, – вспоминает Форман. – Мы знали про себя, что мы очень скованные, что нам трудно расслабиться. А у них вообще не было этих проблем, они могли болтать о чем угодно, и при этом постоянно подтрунивали над собой. И нам пришлось учиться этому – смеяться над собственными заморочками”.

Хотя Джон и Пол по-прежнему оттягивали на себя бóльшую часть внимания публики, небольшая группа поклонников во главе с другом и коллегой Астрид, фотографом Юргеном Фольмером, высоко оценила мастерство Джорджа и не хотела, чтобы он оставался в тени. “Мы организовали в честь него настоящий фан-клуб, – вспоминает Фольмер, – и орали: «Мы хотим Джорджа!»”

Неприкрытая влюбленность Астрид преобразила Стю – он стал не таким зажатым и более уверенным в себе. Но дело не только в этом: с тех пор как он, поддавшись на уговоры Джона, начал бренчать на басу, он почти забросил свой истинный талант. Теперь ночные посиделки в компании студентов-художников и дизайнеров снова пробудили в нем желание рисовать – на этот раз вдохновляясь вихрем неистовых красок Репербан.

По настоянию матери Астрид он перебрался из ужасной берлоги за экраном “Бамби” в дом семейства Кирхгерр, где для него переоборудовали мансарду, устроив в ней студию. В конце ноября 1960 года, всего через месяц после первой встречи, Стю и Астрид объявили о помолвке.

У Джорджа тоже появилась немецкая подружка – своего рода противовес мимолетным связям, которыми так щедро одаривал “Кайзеркеллер”. Семнадцатилетняя Моника Приккен была одной из первых поклонниц “битлов” в “Индре”, и с тех пор они встречались урывками между его выступлениями, причем к тому времени целомудренность, отличавшая их встречи, вероятно, была для Джорджа настоящим отдохновением. “Он был невероятно веселый и открытый, – вспоминала она, – но наши отношения оставались совершенно платоническими”.

Родители Моники были владельцами популярного часового магазина в центре города и поначалу с крайним подозрением отнеслись к тому, что их дочь встречается “с каким-то музыкантом с Репербан”, пока она не пригласила всех “битлов” на ужин, после которого они вежливо поблагодарили хозяев, церемонно “поклонившись и пожав руку” ее родителям, а Джон неожиданно взял гитару и спел, перемежая английские слова забавным псевдонемецким.

К тому времени они уже давно искали способ вырваться из лап Бруно Кошмидера, и к Рождеству, казалось, случай представился. В двух шагах от “Кайзеркеллера”, в помещении, в котором когда-то был цирк с обнаженными наездницами, открывался новый клуб Top Ten. Его владелец, Петер Экхорн, являл собой новый тип антрепренера Санкт-Паули: молодой, амбициозный и искренне увлеченный рок-н-роллом, а не просто равнодушный эксплуататор.

Экхорн не терял времени даром и тут же переманил у Кошмидера его главных звезд, чтобы они стали хедлайнерами в его новом клубе. График тут был лишь немногим легче, чем в “Кайзеркеллере”, но, по крайней мере, с ними теперь обращались как с людьми: поселили прямо над клубом, в приличной квартире с настоящей ванной комнатой.

Три месяца с лишним тот факт, что Джорджу всего семнадцать – а значит, он вообще не имеет права находиться в “Кайзеркеллере” после 22:00, не говоря о том, чтобы выступать там, – никого, похоже, не волновал, хотя каждый вечер ровно в десять в клуб, словно во внезапном приступе добродетели, являлась полиция и устраивала Ausweiskontrolle (проверку документов). Загорался резкий верхний свет, присутствующих просили предъявить удостоверения личности, и всех несовершеннолетних нарушителей выпроваживали.

Но теперь Джорджа все же разоблачили – скорее всего, по доносу от Бруно Кошмидера, мстившего Beatles за переход на сторону врага. Как раз когда они перетаскивали свои пожитки в новую квартиру над клубом “Топ-Тен”, Джордж получил предписание немедленно покинуть страну.

Он был в шоке; Стю и Астрид отвезли его на вокзал, с гитарой, новым усилителем Gibson и единственным маленьким чемоданом, настолько набитым, что часть вещей пришлось упаковать в какие-то коробки и бумажные пакеты. Моника Приккен тоже приехала на вокзал со своей подругой Хельгой, “чтобы передать ему пакет бутербродов и фрукты на дорогу, – вспоминала она, – и помахать на прощание, обе в слезах”.

Дорога домой заняла двадцать четыре часа – сначала поезд до Хук-ван-Холланд, потом паром через Северное море до Харвича, потом опять поезд до лондонского вокзала Ливерпуль-стрит. Оставшихся денег как раз хватило на такси через весь город до вокзала Юстон и на билет до Ливерпуля.

Вернувшись в Спик, он непрестанно представлял себе, как Beatles играют там в Гамбурге без него – теперь уже, как видно, навсегда. Он понятия не имел, что его собственные неприятности с западногерманской полицией имели куда более драматичное продолжение. Когда Пол и Пит Бест забирали оставшиеся вещи из кинотеатра “Бамби”, они попрощались со своей трущобной берлогой не вполне уместным жестом – сожгли там презерватив. Бруно Кошмидер немедленно сообщил в полицию о попытке поджога здания, и парней арестовали. Они провели ночь в камере, прежде чем их депортировали прямо в Британию самолетом. Тем временем Стю Сатклифф залег на дно дома у Астрид, а Джон, оставшись без группы, отправился домой на поезде. Его путешествие было столь же мучительным, как у Джорджа, и он был так же деморализован.

Сразу по возвращении домой Джордж занялся выполнением поручения, показывающего степень их близости со Стю Сатклиффом. Даже через столько лет после войны жениться на немецкой девушке было непростым шагом для английского мальчика – особенно если мальчик был родом из изрытого бомбами Ливерпуля. Стю уже написал родителям о помолвке с Астрид и попросил Джорджа аккуратно выведать их реакцию.

“Твой отец вроде нормально относится к этой идее, – писал Джордж Стю, – но мама, кажется, немного «разочаровалась» в тебе (насколько я смог понять)”.

Похоже, он уже оправился от кошмарного путешествия на поездах и пароме и от накопившейся за три месяца усталости; он снова занимается, готовясь решить любую задачу, которую только может поставить перед ним его Höfner Futurama. Он пишет Стю, что надеется раздобыть ревербератор для своего усилителя (“34 фунта или 6 в рассрочку”), что он купил “пластинку Эдди [Кокрана] Singin’ To My Baby, а также «Man of Mystery», «Lucille», «Only The Lonely», «Like Strangers» (новая вещь братьев Эверли), «Perfidia» (новинка от Ventures) и инструментал под названием «Chariots»”.

“Я разучиваю все, что только попадает мне в руки”.

Джордж увиделся с Джоном и Полом лишь через несколько дней после того, как они по очереди, но одинаково бесславно вернулись домой; все, что им оставалось, – сидеть и горевать, что за три изматывающих месяца в Гамбурге они, кажется, почти ничего не добились.

В мире без социальных сетей и мобильных телефонов у них не было никакого способа оповестить Ливерпуль о своих подвигах, если не считать редких открыток домой, нацарапанных в мрачном сумраке Bambi Kino. Об их последующих приключениях с немецкой полицией – что могло бы придать им хотя бы намек на “криминальный” гламур, – не написала ни одна ливерпульская газета, и, с точки зрения музыкальных промоутеров Мерсисайда, группа снова скатилась на самое дно.

Тот факт, что они вернулись домой нищие и полуголодные, удвоил родительское давление – пора уже раз и навсегда выкинуть из головы всю эту рок-н-ролльную дичь. Джону пришлось вынести целый шквал упреков от тети Мими, которая, поминая в эти рождественские недели диккенсовского Эбенизера Скруджа, нарочно коверкала слово “Гамбург”, произнося его как “хамбаг”[15]. Даже Джим Маккартни, отец Пола, настоял, чтобы сын нашел себе “нормальную” работу, и тот временно устроился доставщиком в Speedy Prompt Delivery Company и развозил на грузовичке посылки по докам.

Джорджу удалось избежать подобных упреков – его родители и братья сочувствовали ему и были готовы поддержать. И все же, когда Гарольд и Луиза делали рождественские покупки в универмаге Blacklers, рождественский грот которого в этом году был столь же великолепен, как и всегда, мысль о том, что зря он бросил стажировку в качестве ученика электрика, которая обеспечила бы ему “ремесло на всю жизнь”, наверняка закрадывалась им в голову.

Общее уныние усугублялось тем, что промоутерская карьера Аллана Уильямса, ливерпульского “мистера рок-н-ролла” тоже лежала в дымящихся руинах. Его последним по времени проектом был музыкальный клуб, работающий по тому же принципу “замани, набей битком и обдери”, что и заведения на Репербан. Как и гамбургский клуб, в котором Beatles должны были играть, не случись депортации, новая площадка называлась Top Ten, и Уильямс обещал Beatles постоянную работу в качестве резидентов.

Но до новой работы дело так и не дошло: клуб открылся первого декабря, а уже через шесть дней вдруг сгорел дотла, причем в нерабочее время, когда внутри никого не было. Загадочные обстоятельства пожара, вкупе с общеизвестным умением Уильямса наживать себе врагов, наводили на мысль о заказном поджоге.

Единственное предложение о работе поступило из “Касбы” Моны Бест, и от этого безнадежное ощущение замкнутого круга становилось еще сильнее. Однако энергичная миссис Бест устроила для “группы Пита”, как она теперь их называла, настоящую торжественную встречу с плакатами “Добро пожаловать домой, фантастические Beatles!”.

Поскольку Стю Сатклифф все еще оставался в Гамбурге, у них теперь не было басиста, и тогда Пит привел своего старого школьного друга Чеса Ньюби, гитариста его предыдущей группы Blackjacks. Раньше, когда Джорджа депортировали, Пит уже пытался заменить его Чесом, вызвав того в Гамбург, – Джордж как раз очень опасался чего-то подобного, – но тот не захотел бросать учебу на факультете химических технологий в колледже “Сент-Хеленс”, а тем временем Beatles развалились на фоне обвинений в незаконной иммиграции и попытке поджога. Но сейчас у Ньюби начались каникулы, и он был не против временно сменить инструмент и войти в состав группы как их первый, но не последний басист-левша.

Ньюби знал Джона, Пола и Джорджа еще по тем временам, когда они назывались Quarrymen, и был поражен произошедшими в них переменами. Особенно изменился Джордж: “Когда они играли в «Касбе», он был самым обычным гитаристом, немногим лучше Джона и Пола. Теперь он был лучшим из всех, кого я когда-либо видел”.

Ньюби, казалось, принес им удачу: однажды в кофе-баре “Жакаранда” они разговорились с каким-то мужиком за тридцать, с живым насмешливым лицом и общим обликом педантичного школьного учителя, который, однако, умел заставить всех – даже Джорджа – слушать его крайне внимательно.

Его звали Боб Вулер, и он подрабатывал конферансье и диджеем на танцевальных вечеринках по всему Ливерпулю, сочетая голос, столь же насыщенный, словно у местной, мерсисайдской версии Мундога[16], с энциклопедическими познаниями в музыке. Недавно он бросил стабильную работу в офисе British Railways, чтобы возглавить – как выяснилось, очень ненадолго – злополучный Top Ten Аллана Уильямса.

Вулер сочувственно выслушал их жалобы на отсутствие работы, затем пошел к телефону и немедленно договорился, что они сыграют 27 декабря на танцах под его конферансом в муниципальном зале городка Лизерленд – мрачном здании в северном пригороде Ливерпуля. Гонорар – шесть фунтов на всех.

Среди тех, кто в тот снежный вечер после Рождества направлялся в Лизерленд, был и друг детства Джорджа Тони Брамуэлл, который старался никогда не пропускать живые концерты. “Я сел в автобус номер 81, который часто водил папа Джорджа, хотя в тот вечер его за рулем не было, – вспоминает Брамуэлл. – На втором этаже сидел Джордж с гитарным кофром, он тоже ехал на концерт. Я спросил, можно ли я понесу его гитару, потому что так меня пустят бесплатно”.

В немногочисленную когорту верных поклонников Beatles также входили Рори Бест, младший брат Пита, и его друг Нил Аспиналл, бухгалтер-стажер из страховой компании Prudential, недавно снявший комнату в доме Бестов. Аспиналл в свое время учился в “Инни” классом старше Джорджа, но на переменах они часто встречались на равных – и в равно нездоровых условиях – в “уголке курильщиков”.

Остальные зрители, заполнившие зал на 1500 мест, пришли, чтобы потанцевать новомодный шейк или старомодный джайв под музыку трех хорошо знакомых групп – Deltones, Delrenas и Searchers. Команду, появившуюся в качестве дополнения в последний момент, Вулер анонсировал как “Beatles – прямиком из Гамбурга!”, поэтому публика приняла их за немцев, которые просто не осознают, насколько комично название их группы звучит для английского уха.

Когда занавес раздвинулся, в зале повисло физически ощутимое изумление и даже – на мгновение – разочарование. Потому что на сцене появились не очередные клоны Shadows и Клиффа Ричарда с их аккуратными синхронными шажками влево-вправо, считавшимися вершиной сценического шика, а демонстративно асимметричные фигуры, с ног до головы в черном, как их гамбургские друзья-экзи, но без всякого намека на аккуратность или изящество последних, и они с места в карьер начали рубить “Long Tall Sally” Литтла Ричарда с драйвом mach schau, который уже стал их второй натурой.

Согласно официальной истории Beatles, ошеломленная аудитория спонтанно рванулась к сцене – и это было первым приступом битломании. По словам их временного басиста Чеса Ньюби, реакция была менее экстремальной, но не менее удивительной: “Все просто перестали танцевать и глазели на них. Я никогда прежде не видел, чтобы толпа так реагировала на группу. Пара вышибал даже решили, что назревает драка, и ринулись искать зачинщиков”.

Позже случился еще один “первый приступ” в летописи ливерпульских групп: когда промоутер Брайан Келли договаривался с Beatles о серии будущих концертов, он выставил охранника у дверей комнаты, чтобы никто не смог перебить его предложение.

В тот вечер у них появилось два новых верных последователя, и обоим со временем предстоит сыграть важную роль в жизни Джорджа. Первым был Тони Брамуэлл, который так часто таскал на себе гитару Джорджа ради бесплатного прохода на концерты, что остальные члены группы в конце концов начали шутить, что почему бы ему не носить и их инструменты тоже?

Вторым оказался квартирант Моны Бест Нил Аспиналл, благодаря которому Джорджу больше никогда не приходилось ездить на концерты на отцовском автобусе. У Аспиналла был потрепанный фургончик с двумя грубыми деревянными сиденьями сзади, и за символические пару фунтов он с готовностью подвозил группу куда надо, помогал разгрузить оборудование, а затем возвращался в свою комнату в доме Бестов и готовился к экзамену на бухгалтера, пока не приходило время забирать ребят после концерта.

Чес Ньюби пробыл “битлом” лишь до января 1961 года, когда из Гамбурга наконец вернулся Стю Сатклифф. Несмотря на антинемецкий настрой его матери, о чем Джордж заранее предупредил Стю, он по-прежнему был полон решимости жениться на Астрид Кирхгерр и жить с ней в Ливерпуле, тем более что ему было почти гарантировано место на курсах подготовки преподавателей Художественного колледжа.

А пока суд да дело, он, по-прежнему не в силах отказать Джону, снова взвалил на себя слишком тяжелую для себя бас-гитару.

Beatles пришлось побороться за право выступать в клубе Cavern – проблема, с которой Quarrymen никогда не сталкивались. Даже после того, как в 1957 году Джон контрабандой протащил сюда немного Элвиса, клуб был по-прежнему предан традиционному джазу и оставался заповедником акустических 1950-х, который морщился и затыкал уши, чтобы не слышать электрического грохота, доносящегося из всех остальных музыкальных заведений города.

Однако в последнее время его владелец, бывший бухгалтер по имени Рэй Макфол, был вынужден признать падение интереса к джазу и принялся искать иные источника дохода. Пришлось допустить рок-н-ролл и в “Пещеру” – сначала по чуть-чуть, небольшими дозами, словно противное лекарство. Группы, удостоенные этой привилегии, могли выступать только в костюмах, джинсы были полностью запрещены – не только для музыкантов, но и для посетителей.

Как было прекрасно известно Джону и Джорджу со времен концертов Quarrymen, претензия клуба на элитарность совершенно не соответствовала его помещению – тесному кирпичному подвалу с тремя низкими сводчатыми пролетами общей площадью не более 140 м². Здесь не было ни отопления (по крайней мере, специально устроенного), ни вентиляции, ни кондиционеров, ни ограничений на число посетителей, ни пожарной сигнализации, ни аварийного выхода.

Даже канализации – и той не было: сливная труба из туалета вела в выгребную яму, присутствие которой постоянно о себе напоминало. Сложная смесь запахов: нечистоты, дезинфицирующие средства, плесень, мышиный помет, сыры, хранившиеся на складе над клубом, подгнившие отбросы с овощного рынка напротив – въедалась в одежду так, что никакая химчистка не могла ее вывести; человека, только что вышедшего из “Пещеры”, можно было учуять на расстоянии нескольких метров.

С того самого момента, как Beatles вернулись из Гамбурга, Мона Бест уговаривала Макфола дать им работу, а после их триумфа в Лизерленде эти уговоры подкрепила восторженная рекомендация Боба Вулера (который сам впоследствии станет конферансье и диджеем в “Пещере”). Однако осмотрительный Макфол еще не был готов поставить юных рокеров на одну ступень с уважаемыми джазменами – Кенни Боллом или Клайдом Велли с его Stompers – и доверить им сцену клуба в вечерний прайм-тайм.

От улицы Мэтью-стрит – вымощенного булыжником переулка среди викторианских складов, в котором прятался клуб, – была всего минута ходьбы до оживленных улиц Норт-Джон-стрит и Уайтчепел. В обеденное время переулок заполнялся молодыми клерками из окрестных контор и магазинов: кто-то разглядывал витрины, кто-то перекусывал бутербродами, сидя на ступеньках викторианских пакгаузов – больше тут нечем было заняться до возвращения на работу. И Макфола осенила идея устроить для этой публики живые концерты в Cavern в обеденное время.

После некоторых колебаний он предложил Beatles ангажемент на эти, казалось бы, неблагодарные часы – с гонораром в пять фунтов на всех за концерт. Сначала было похоже, что им придется отказаться: желая угодить отцу, Пол устроился на работу в компанию Massey and Coggins, занимавшуюся намоткой подводных кабелей на барабаны. Там его сразу отметили как перспективного сотрудника и дали офисную должность с очень неплохой по тем временам зарплатой – семь фунтов в неделю. Исчезнуть из офиса среди бела дня, да еще минимум на три часа, было нереально.

Однако Джон сумел отмотать приятеля от барабанов Massey and Coggins, поставив жесткий ультиматум: “Или твой папаша, или я”. Так безмерный талант был спасен от удушения офисной работой в ливерпульских доках.

Условия для артистов в “Пещере” были не лучше, чем для публики. Сцена, находившаяся в торце центрального сводчатого пролета, была чуть больше полуметра высотой, функцию единственного осветительного прибора выполняла нависающая прямо над головой грубая деревянная рейка, утыканная голыми 60-ваттными лампочками, а немногочисленным электрическим розеткам постоянно угрожал конденсат, стекающий по стенам. За сценой ютилась общая на всех гримерка, она же комната для настройки инструментов, она же студия, откуда Боб Вулер, он же “Мистер Биг-Бит”, представлял по громкой связи выступающие группы, а в антрактах ставил пластинки из собственной обширной коллекции.

Когда клуб был полон, а так случалось почти всегда, жара становилась просто удушающей. Бывшие посетители клуба ностальгически вспоминают, как, спускаясь в подвал с улицы по восемнадцати ступенькам, чувствовали, как горячий воздух снизу постепенно обвивается вокруг ног, словно змея. Девочки частенько падали в обморок, иногда и мальчики тоже; чтобы вынести несчастных на свежий воздух, приходилось передавать их над головами, словно бесчувственные свертки.

Многие из тех, кто пришел на первый дневной концерт Beatles, сделали это исключительно из любопытства – ведь по городу до сих пор ходили слухи о невероятной “немецкой группе” из Лизерленда. “Это был настоящий шок – узнать, что они такие же «скаузеры», как мы сами, – вспоминает Дебби Гринберг, которая тогда была пятнадцатилетней школьницей. – Они сразили нас наповал, в них было столько энергии. Вообще не делали пауз между песнями, как другие группы. И в джинсах, которые до сих пор были в клубе под запретом! Больше всего меня поразило, как молодо выглядит Джордж и какой он немного потерянный рядом с Маккартни и Ленноном, которые постоянно общались с залом, а Джон еще и корчил рожи”.

Beatles оказались лишь одной из многих групп, по очереди игравших в “Пещере” на “обеденных” концертах, и некоторые их коллеги были почти столь же популярны – например, Gerry and the Pacemakers (в те дни слово pacemaker ассоциировалось скорее с бегом на длинные дистанции, чем с больным сердцем[17]) во главе с неукротимым Джерри Марсденом.

Разница заключалась в том, что все их конкуренты где-то работали с девяти до пяти, и не всегда могли играть днем. А у Beatles не было ограничения в виде постоянной работы, они всегда были совершенно свободны и готовы заткнуть любую дыру в расписании “Пещеры”. Любитель каламбуров Боб Вулер окрестил их “первыми в мире исполнителями рок-н-доула”[18].

В их репертуаре в то время почти не было оригинальных песен, хотя в школьных тетрадках Джона и Пола их накопилось уже немало. Однако по большей части это были баллады, вроде половской “Like Dreamers Do”, а публика жаждала знакомых рок-н-ролльных стандартов. Тем не менее, даже исполняя в основном кавер-версии чужих хитов, они всегда оставались свежими и непредсказуемыми.

В коллекции пластинок Вулера они обнаружили несколько американских ритм-энд-блюзовых вещей, слишком “дерзких” для британского радио – таких, как Money Баррета Стронга или Hippy Hippy Shake Чана Ромеро. Благодаря подражательному таланту Джона и Пола и умению Джорджа “снимать” любые аккорды и риффы, не было ни одного трека, который они не могли бы воспроизвести, будь то “Slow Down” Ларри Уильямса, “Glad All Over” Карла Перкинса, энергичный спиричуэл Гэри U. S Бондса “New Orleans” с его окликами и откликами или блюзовый вальс Джеймса Рэя “If You Gotta Make A Fool Of Somebody” с необычной губной гармошкой.

“Вы никогда не знали, что они будут делать дальше, – вспоминает Дебби Гринберг. – Сразу после «Long Tall Sally» они могли сыграть что-нибудь, что наверняка понравилось бы моим маме с папой, типа «Besame Mucho» или «Red Sails In The Sunset»”.

Бросая дерзкий вызов супермачо-культуре той эпохи, они смело брались за песни черных герл-групп вроде “Please Mister Postman” Marvelettes или “Boys” Shirelles, не парясь с тем, чтобы изменить хоть слово в “девчачьих” текстах от первого лица. Они делали каверы актуальных поп-хитов, в том числе шлягеров “поющих ватных палочек”, которые по-прежнему доминировали в чартах. Обычно ведущий вокал доставался Джону с его резкостью, или Полу с его мягкой сладостью, или же они сливались в кисло-сладкое двухголосие, однако “Take Good Care Of My Baby” Бобби Ви особенно трогательно звучала в исполнении Джорджа с гнусавым шармом его акцента.

У любой заметной ливерпульской группы была свита преданных поклонниц, но фанатки Beatles с самого начала напоминали организованное движение. На каждом концерте группы ряды детских стульчиков в центральном пролете были забиты девушками в юбках-шарах, с начесами-ульями и глазами, густо подведенными черным. Это была типично ливерпульская версия фанатства: обожание, но без намека на благоговейное преклонение и – пока что – без всякого визга. Поклонницы того или иного битла всегда кучковались напротив его (тоже всегда неизменного) места на сцене. Многие приходили, не успев просушить завитые волосы, и снимали бигуди лишь за несколько секунд до появления своего любимца.

Одной из постоянных посетительниц обеденных концертов была шестнадцатилетняя Фрида Келли, в то время работавшая машинисткой в одной из муниципальных контор. “Я всегда приходила ко второму шоу, с 13:15 до 14:15, – говорит она. – На первое кто-то из них мог опоздать, обычно Джордж”.

Фридин “спец”, то есть постоянное место у сцены, находился слева у стены, прямо напротив Джорджа; кроме того, отсюда частично была видна их гримерка за сценой. “Мне приходилось стоять там час, но он пролетал как пять минут”. Горячий воздух, пропитанный сложным коктейлем зловония, был к тому же сизым от сигаретного дыма. “Все Beatles постоянно курили свои сиги прямо во время игры, – вспоминает Фрида. – У Джорджа всегда была запасная сигарета – либо торчала за ухом, либо вставлена в головку гитарного грифа”.

Их выступление было комедийным номером как минимум в той же степени, что и музыкальным актом: они пели и болтали с утрированным немецким, французским, а то и мексиканским акцентом, как у Спиди Гонзалеса, а Джон при этом изображал слабоумного со сведенными судорогой когтистыми руками, что в те времена никого не оскорбляло. Полуметровой высоты сцена сводила на нет барьер между музыкантами и публикой: во время выступления они продолжали перебрасываться шутками с друзьями или недругами в зале, принимали – или отвергали – просьбы сыграть ту или иную песню.

Когда, как это часто случалось, закоротившая розетка выбивала предохранитель и усилители внезапно замолкали, Джон и Пол устраивали цирк в духе юмористической радиопередачи Goon Show или комического дуэта “Моркам и Уайз”, а то и пародировали телевизионную рекламу хлеба Sunblest, а Джорджу приходилось мобилизовать весь свой опыт стажера-электрика, чтобы попытаться устранить неполадку.

Никто из них не рассказывал дома про “Пещеру”, но количество мокрых от пота и пропитанных странным запахом рубашек, брошенных в стирку, независимо навело Джима Маккартни, тетю Мими и Луизу Гаррисон на мысль провести частное расследование.

Джим работал неподалеку, на Ливерпульской хлопковой бирже, но когда он пробрался в клуб, то даже не смог пробиться через толпу, окружившую Пола. В другой день тетя Мими и Луиза Харрисон случайно появились в клубе одновременно, как раз когда Beatles были на сцене. Луиза пришла в восторг и мгновенно начала приплясывать и кружиться, словно фанатка-подросток.

– Ну разве они не великолепны? – прокричала она сквозь грохот.

– Рада, что хоть кто-то так думает, – фыркнула Мими.

Боб Вулер потом подсчитал, что с 1961 по 1963 год, когда Beatles покинули Ливерпуль, навсегда перестав быть “рок-группой на пособии”, они выступили в “Пещере” 292 раза.

“Мы тогда не представляли собой ничего особенного, – вспоминал Джордж позже, когда они уже стали самой особенной группой в мире и ничто не казалось более желанным, чтобы о них хоть на секунду забыли. – Но это было весело… просто чистый фан”.

Хотя в декабре прошлого года могло показаться, что двери Репербан захлопнулись перед Beatles навсегда, их контракт с клубом Top Ten оставался в силе, если только им удастся найти способ обойти годичный запрет на въезд в Германию, наложенный на Пола и Пита Беста за то, что они якобы пытались спалить кинотеатр Bambi Бруно Кошмидера с помощью подожженного презерватива.

Пол написал в Министерство иностранных дел ФРГ, мобилизовав все свои дипломатические способности, чтобы убедить чиновников, что Кошмидер страшно раздул глупую, но в целом безвредную шалость. С аналогичными просьбами выступили Аллан Уильямс, обратившийся в консульство ФРГ в Ливерпуле, и молодой хозяин Top Ten Петер Экхорн. Запрет был снят при условии, что Пол и Пит пообещают впредь вести себя благоразумно, а Экхорн выплатит стоимость билетов на самолет, на котором их депортировали в декабре.

Что касается Джорджа, то ему больше не грозили неприятности с полицией: в феврале ему исполнилось восемнадцать, и теперь он имел полное право играть на Репербан в любое время дня и ночи. Договорившись напрямую с Экхорном, группа подписала 13-недельный контракт с первым концертом 1 апреля.

Для Стю Сатклиффа это должно было стать мирным прощанием с рок-н-роллом: он собирался приступить к курсу подготовки преподавателей изобразительного искусства в Ливерпульском художественным колледже, место на котором, как его уверяли, было ему фактически обеспечено. Однако несмотря на блестящие прежние успехи Стю, экзаменационная комиссия отклонила его кандидатуру. Официальных объяснений не последовало, но, по-видимому, на него возложили вину за исчезновение усилителя, который он сам же когда-то убедил колледж купить для Quarrymen. К величайшему разочарованию и досаде Стю, ему пришлось и дальше оставаться басистом Beatles.

Контракт с Экхорном предусматривал, что, помимо сольных выступлений в Top Ten, они будут аккомпанировать певцу и гитаристу Тони Шеридану – первому британцу, добившемуся по-настоящему звездного успеха на Репербан. Его настоящее имя было Энтони Эсмонд Шеридан Макгиннити, и его многообещающая карьера на заре британского рок-н-ролла рухнула, когда он вынужден был бежать из страны, спасаясь от долгов по кредиту и судебного преследования за подлог. Для Джорджа он был фигурой почти легендарной: Шеридан выступал на одной сцене с великим Эдди Кокраном, играя на той самой гитаре Gretsch, которую Джордж когда-то с восхищением разглядывал на концерте Кокрана в ливерпульском Empire.

Шеридан, в сущности, был просто ритм-гитаристом, однако обладал уникальным даром вставлять в стандартную блюзовую сетку рок-н-ролла неожиданные аккорды. “Я всегда предпочитал сыграть ми-мажор-септ вместо простого ми-мажора, – вспоминал он. – Для меня Джордж был самым интересным из них, потому что напоминал меня самого в том же возрасте. Все время спрашивал: «Как ты это делаешь? Что это за странный аккорд?» – точно так же, как я когда-то доставал Эдди Кокрана. И у Beatles то тут, то там можно услышать аккорды, которые Джордж подцепил у меня в Санкт-Паули. Послушайте начало «Come Together» – да это же мой аккорд, чувак”.

Top Ten был местечком куда более веселым, чем Kaiserkeller, а по вторникам там устраивали “конкурс талантов”, и Beatles могли отдохнуть от mach schau и наслаждаться зрелищем пьяных посетителей, пытающихся им подражать. “Они знали, как звучат слова, но совсем не понимали их смысла, особенно если это было что-нибудь типа «Tutti Frutti», – вспоминал Джордж. – Мы тогда еще играли каверы свежих хитов, и одним их них был «Shakin’ All Over» Джонни Кидда и его Pirates, но публика была уверена, что мы поем «schick ihn nach Hannover» («отправь его в Ганновер») – для них это то же самое, как для нас «отправь его в Ковентри»”[19].

Их жилье с двухъярусными кроватями прямо над клубом было далеко не роскошным, зато в туалетах “Топ-Тен” имелась дежурная – немолодая фрау Роза, которая наряду с мылом и чистым полотенцем могла выдать и бензедриновые “пилюльки” из огромной банки из-под конфет. Главным вышибалой у Петера Экхорна служил бывший чемпион по боксу в легчайшем весе по имени Хорст Фашер, некогда случайно убивший какого-то матроса в уличной драке; он обеспечивал парням защиту от возможной запоздалой мести Бруно Кошмидера.

Именно во время этой командировки они открыли для себя новое средство, помогавшее и посетителям, и работникам клуба продержаться на ногах в неоновых сполохах безумных ночей: таблетки для похудения с высоким содержанием амфетамина под названием Preludin. Они ускоряли метаболизм, но заодно обеспечивали страшную сухость во рту, которую приходилось заливать все бóльшим количеством пива, отчего в горле начинало шипеть и бурлить, словно от десятка таблеток Alka-Seltzer разом. “У нас пена шла изо рта, – вспоминал Джордж. – На сцене был настоящий угар: мы такие все в пене и «зажигаем» просто неистово. А потом, помню, я лежу в койке весь в поту и думаю: «Почему я не могу заснуть?»”

Его воспоминания о Джоне, наглотавшемся “преллис” и залившем их пивом, звучат почти как воспоминания ребенка о жестоком отце. “Он являлся под утро и во весь голос нес какой-то дикий бред, а я делал вид, что сплю, и только надеялся, что он не обратит на меня внимания”.

Джон, однако, запомнил Джорджа совсем другим – и вовсе не таким уж безответным. “У нас не было времени на ужин, поэтому мы ели прямо на сцене. И Джордж однажды швырнул в меня тарелку с едой… Поссорились из-за какой-то чепухи… просто потому, что были измотаны, раздражены, слишком много работали… Ну, а я крикнул, что сейчас рожу ему разобью… но на этом все и кончилось. И я как-то тоже кинул тарелку с едой в Джорджа. Но это единственные эпизоды насилия, которые у нас вообще были”. Как выяснится впоследствии – не совсем так.

Так или иначе, даже этот “агрессивный” вариант Джорджа уклонился от участия в самом мутном предприятии за все время их резидентства на Репербан. Все пятеро немедленно пропивали свою недельную зарплату, эквивалент примерно 20 фунтов, и поэтому постоянно сидели без копейки; в какой-то момент Джон предложил “обчистить” какого-нибудь пьяного матроса: выманить его из “Кайзеркеллера”, пообещав, что тут за углом есть местечко получше, а затем напасть и отнять кошелек.

Пита Беста, единственного по-настоящему “крутого” парня в группе, Джон уговорил хотя бы раз в жизни оставить в покое свою подружку-стриптизершу и пойти с ним на дело, но Джордж и Пол категорически не хотели иметь со всем этим ничего общего. Дело кончилось фарсом: выбранный Джоном и Питом пьяный матрос оказался вовсе не таким пьяным, как им показалось, да вдобавок выхватил газовый пистолет, при виде которого оба “грабителя” пустились наутек.

Их гамбургские “фанаты-экзистенциалисты” всей гурьбой перекочевали вслед за любимой группой из “Кайзеркеллера” в “Топ-Тен”, а “королева экзи” Астрид Кирхгерр была просто “в отпаде” – уже известное ей ливерпульское словечко для выражения восторга, – что Стю так скоро вернулся.

Многие молодые люди той эпохи подгоняли внешность своих подружек под собственные фантазии, но у Астрид и Стю вышло наоборот: блондинка, похожая на красивого мальчика, превратила хрупкого маленького шотландца в собственное зеркальное отражение. Прежде чем заняться фотографией, Астрид изучала дизайн одежды, и сейчас она сшила Стю такую же черную кожаную куртку и джинсы, как у нее, так что они стали похожи не столько на любовников, сколько на сиамских близнецов в скрипящей коже.

Джону, Полу и Джорджу понравился этот прикид, тем более что он идеально подходил для круглосуточной жизни на Рипербан – эти шмотки можно было носить и на сцене, и вне ее; пот, пиво и другие жидкости не оставляли на них пятен, а при необходимости в этом можно было спать. У них и так уже были похожие костюмы, правда менее качественные, изготовленные каким-то местным портным, к тому же они переборщили с аксессуарами в виде вычурных ковбойских сапог и маленьких кепок–“сырорезок” – как у Blue Caps, группы Джина Винсента. На знаменитой фотографии они, словно три ковбоя, стоят в ряд на какой-то крыше над Репербан и Джордж впервые выглядит ровней двум другим, а не просто ребенком, старающимся не отставать от взрослых.

Впрочем, следующее творение Астрид для Стю – доверху застегнутый пиджак без лацканов и воротника, вдохновленный последней парижской коллекцией Пьера Кардена, – они копировать не спешили: в глазах молодых ливерпульцев он был слишком уж похож на верхнюю половину твидового костюма пожилой дамы. “Опять позаимствовал у мамочки жакет, Стю?” – дразнили его Джон и Пол, не подозревая, что их собственное “безворотничковое” будущее уже на пороге.

Большинство парней-экзи в то время носили небрежную косую челку, а по бокам отпускали волосы подлиннее – по всей Европе это назвали “французским” стилем. Когда Клаус Форман был парнем Астрид, она подстригла его львиную гриву именно так – главным образом для того, чтобы прикрыть довольно-таки оттопыренные уши. Стю настоял, чтобы Астрид проделала то же самое и с ним, и однажды ночью она расчесала его тедди-кок и придала волосам форму пышной шапки-басби с такой длинной челкой, что та почти закрывала ему глаза.

Ни Джон, ни Пол не были пока готовы пожертвовать прическами, которые они так холили и так яростно отстаивали с тех самых пор, как получили этот стиль в подарок от Элвиса. Только “милый мальчишка”, как Астрид про себя назвала Джорджа, оказался достаточно смелым для того, чтобы вслед за Стю довериться ее парикмахерским ножницам.

Новый облик Стю помог ему окончательно вернуть уверенность в себе и тягу к творчеству, которые так долго подавлялись в Ливерпуле, и он начал посещать занятия по рисунку в большом и прекрасно оборудованном здании Гамбургского художественного колледжа. Ему повезло: среди его преподавателей оказался шотландский скульптор итальянского происхождения Эдуардо Паолоцци, чьими работами восхищались такие мастера, как Джакометти и Брак. Способности Стю произвели на Паолоцци впечатление, и он принял его в собственный, лично подобранный им класс и даже выбил для него стипендию на обучение от городского совета Гамбурга.

Чем глубже Стю погружался в занятия с Паолоцци, тем сильнее это сказывалось на его отношении к Beatles: он играл все более небрежно, чаще опаздывал, а то и вовсе не приходил на репетиции. Пола, человека в высшей степени организованного, это бесило, но Джон не желал ничего слушать – он ценил авангардный штрих, который придавали группе новая прическа и новый кожаный прикид Стю.

Атмосфера их ангажемента в “Топ-Тен” была достаточно благопристойной для того, чтобы Джон и Пол смогли пригласить своих подружек, Синтию Пауэлл и Дот Роун, приехать на недельку к ним в Гамбург. Пол и Дот переехали в плавучий дом на Эльбе, в котором часто останавливались разные музыканты, в том числе Тони Шеридан; Синтия поселилась у Астрид, но героически провела несколько ночей в постели Джона – на верхнем ярусе двухэтажной кровати над клубом “Топ-Тен”. Джордж занимал нижнюю койку и поэтому был вынужден слушать, как эти двое занимаются любовью – как Джон в свое время подслушивал, как Джордж лишается невинности в Bambi Kino.

Именно в дни визита Синтии и Дот взаимное раздражение Пола и Стю прорвалось наружу. Однажды вечером, когда они были на сцене с Тони Шериданом, Пол отпустил какое-то язвительное замечание в адрес Астрид, и обычно кроткий Стю набросился на него с кулаками. Ссора не сделала их вечными врагами, но помогла Стю понять, насколько неуместным стало его участие в Beatles, и он начал все больше отдаляться от группы, но при этом был по-прежнему предан интересам ребят и оставался их близким другом, причем для Джорджа почти в той же степени, что и для Джона.

В споре о том, кто станет преемником Стю, Джордж занял необычную для него твердую позицию, заявив, что им не нужен очередной “пятый битл”. А поскольку ни он, ни Джон не хотели играть на басу, роль бас-гитариста по умолчанию досталась Полу. Стю одолжил ему свой Höfner President, пока Пол не купил себе собственный бас Höfner, который стал его фирменной фишкой: с корпусом в форме скрипки, но с длиннющим грифом – словно “страдивари” с жирафьей шеей.

Группа постановила не платить Аллану Уильямсу его обычную менеджерскую комиссию, поскольку они, дескать, самостоятельно договорились о резидентстве в “Топ-Тен”. Это было некрасиво по отношению к человеку, который при всей своей неорганизованности сделал для них больше, чем кто-либо другой. Однако упреки Уильямса и его угрозы “занести их в черный список” в Ливерпуле мало что значили по сравнению с карьерными перспективами, которые, казалось, маячили впереди.

Живые выступления Тони Шеридана – как вместе с Beatles, так и без них, – обратили на него внимание немецкого лейбла Polydor, с которым ему удалось подписать контракт. Продюсером Шеридана должен был стать Берт Кемпферт – дирижер и композитор с мировой известностью: его инструментальная вещь “Wonderland By Night” годом раньше возглавила американский хит-парад. Шеридан попросил Beatles аккомпанировать ему на первой сессии для Polydor.

Эта сессия состоялась 22–23 июня 1961 года, причем, к их разочарованию, не в настоящей студии звукозаписи, а в актовом зале какой-то гамбургской начальной школы, оборудование в которую привезли на грузовиках. Кроме того, Кемпферт не разрешил Beatles записаться под собственным именем, которое он счел слишком похожим на немецкое слово Piedels, означающее “мальчиковые письки”, и переименовал их в Beat Brothers.

Несмотря на громкое имя, Кемпферт слабо представлял себе, как продюсировать рок-н-ролл, и при этом был уверен, что немецкие покупатели пластинок воспримут лишь самую элементарную англоязычную продукцию. Два из пяти треков, на которых они аккомпанируют Тони Шеридану – и на которые их продюсер явно возлагал самые большие надежды – это затертые до банальности пивные гимны “When the Saints Go Marching In” и “My Bonnie Lies Over The Ocean”, оба исполненные под обезличенный “репербановский” ритм.

И все же даже композитор, написавший “Wonderland By Night”, не мог не отдать должное этим полусырым, необработанным талантам, шкворчащим у него под самым носом. В конце сессии Кемпферт позволил им записать два номера под собственным именем: старый джазовый стандарт “Ain’t She Sweet” с Джоном в качестве ведущего вокалиста и их собственный инструментал, изначально называвшийся “Beatle Bop”, но теперь переименованный в “Cry For A Shadow” – подколка в адрес аккомпанирующей группы Клиффа Ричарда, у которой все было хорошо и по которой точно не стоило плакать.

На диске Polydor “Cry For A Shadow” указана как вещь Харрисона и Леннона, однако с первой ноты понятно, кому принадлежит авторство пародийно-жалостливого гитарного риффа, предвосхищающего проникновенный рифф песни “My Sweet Lord”, которая прозвучит десятилетием позже. Несмотря на тетрадь Джона и Пола, переполненную песнями Леннона/Маккартни, первым оригинальным треком, который записали Beatles, была песня Джорджа.

Их второе, теперь уже добровольное возвращение домой из Гамбурга отличалось от первого как небо от земли. Пока их не было, сокурсник Джона по художественному колледжу Билл Гарри запустил газету Mersey Beat, чтобы писать о местной музыкальную сцене, которую Гарри – вполне справедливо – сравнивал с “Новым Орлеаном рубежа веков”. Они обнаружили себя на первой полосе номера от 20 июля, где о скромном договоре, который они заключили на год с Бертом Кемпфертом в качестве сессионных музыкантов, оповещал заголовок “Битлз Подписали Контракт на Пластинку”. И хотя Гарри добросовестно писал о десятках других ливерпульских групп, он не скрывал своих личных пристрастий. Газета Mersey Beat всегда был полна Beatles – здесь восторженная статья диджея Боба Вулера, там заметка-мистификация Джона об их “туманном происхождении” или колонка его пародийных рекламных объявлений.

Теперь, облаченные с головы до ног в черную кожу, они безраздельно царили в “Пещере”. И в обед, и вечером по всей длине Мэтью-стрит выстраивались очереди поклонниц: длинная вереница начесов-ульев, жужжащих от предвкушения, – но пока еще без единого визга.

“Мы были поражены тем, как они переменились, особенно Джордж, – говорит уже упоминавшаяся выше Дебби Гринберг. – Как будто в Гамбург уехал мальчик, а вернулся молодой мужчина. И только у него одного была эта новая прическа, которая потом стала «битловской». Ничего подобного мы раньше не видели, но приняли это. Главным ведь была музыка”.

И вдруг все, что они строили целый год, едва не было спущено в антисанитарный туалет “Пещеры”. Когда Джону в октябре исполнился двадцать один год, один из родственников сделал ему весьма щедрый по тем временам подарок – сто фунтов (эквивалент примерно двух тысяч сегодня). Джон решил потратить деньги на путешествие автостопом в Испанию – вдвоем с Полом. Они просто взяли и уехали, не сказав ни слова ни Джорджу, ни Питу, хотя предстояло несколько важных концертов.

Добравшись до Франции, они решили плюнуть и на Испанию, и на автостоп, и вместо этого отправились поездом в Париж, где их гамбургский приятель-экзи Юрген Фольмер изучал фотографию. Целую неделю они бродили с ним по богемному Левому берегу, проматывая деньрожденные деньги Джона. У Юргена тоже была прическа во “французском” стиле – такую же, какую Астрид сделала Стю и Джорджу, – и здесь, в окружении настоящих французов, она выглядела уже не так экзотически. Поэтому Джон и Пол попросили его постричь их так же, без малейшего сожаления закрыв челками свои лбы.

Их исчезновение в очередной раз заставило Джорджа почувствовать себя лишним, и на этот раз он решил не спускать обиду. Хотя он, как всегда, ничем не выдал разочарования и досады, но более чем прозрачно намекнул, что активно ищет место в какой-нибудь другой группе.

До Стю Сатклиффа в Гамбурге новости дошли в слегка искаженном виде. “Вчера вечером я услышал, что Джон и Пол уехали в Париж играть вдвоем, – сказал он Астрид. – Другими словами, [Beatles] распались. По-моему, это какое-то безумие, я в это не верю”.

В общем, трудно было придумать лучший момент для того, чтобы на сцену вышел Брайан Эпстайн.

Самая священная дата в обширном календаре битловских юбилеев – суббота 28 октября 1961 года: в этот день некий подросток, зашедший в отдел пластинок в магазине электротоваров Брайана Эпстайна, спросил, нет ли у того “My Bonnie” в исполнении Тони Шеридана и Beatles.

На самом-то деле Берт Кемпферт изначально хотел выпустить синглом оригинальную вещь Шеридана “Why?”, а на стороне B дать “Cry For A Shadow”, однако потом решил, что это слишком рискованный выбор для немецкого рынка. Так Джордж едва-едва не оказался первым битлом, чья оригинальная композиция поступила в продажу.

Брайан впервые услышал о Beatles в июле, когда Билл Гарри выпустил первый номер газеты Mersey Beat. Эпстайн сразу стал заказывать некоторое количество экземпляров газеты для своего отдела пластинок и, конечно, обратил внимание и на пристрастность Гарри в освещении любимой группы, и на скорость, с какой разлетались выпуски. В последнее время Брайан даже вел в Mersey Beat колонку с обзором новинок, которая часто выходила в том же номере, что и очередной разворот с панегириком Beatles.

То, что сингл, о котором спрашивал подросток-покупатель, вышел на немецком лейбле Polydor, не было проблемой: политика Брайана заключалась в том, чтобы немедленно заказывать любую пластинку, которую у него просили, если ее не было в наличии в магазине. Но группа, сопровождавшая Шеридана, была обозначена на пластинке как Beat Brothers, и Брайан, как и многие другие, решил, что это какие-то немцы. Прояснить недоразумение помог его постоянный покупатель и неофициальный роуди Джорджа – Тони Брамуэлл.

Первая реакция Эпстайна была естественной для предприимчивого бизнесмена, гордившегося тем, что он создал отдел пластинок, предлагающий “Лучший Выбор на Севере [Англии]”. Если в Ливерпуле в самом деле есть группа, которая выпускает официальные записи, то для бизнеса было бы крайне полезно установить с ней контакт. Только теперь Брайан узнал (от того же Билла Гарри), что NEMS, семейный магазин Эпстайнов на Уайтчепел, и “Пещера” на Мэтью-стрит, где Beatles нередко можно было увидеть в действии дважды в день, находились всего в паре сотен метров друг от друга.

Бесчисленные книги, документальные телефильмы и статьи о Брайане Эпстайне вновь и вновь обращаются к его крайне шаткому положению – гей в эпоху яростной гомофобии, особенно уязвимый в качестве менеджера Beatles, – и его загадочной одинокой смерти. И почти никто не уделяет внимания блеску, который он привнес в профессию, для которой еще не существовало ни правил, ни учебников.

К двадцати семи годам этот элегантный продавец пластинок с вьющимися волосами и неуверенной улыбкой оставался тайной и источником разочарования для своей респектабельной еврейской семьи. Он сменил одну за другой восемь дорогих частных школ, ни в одной не получив аттестата, у него были проблемы в армии, куда он попал по призыву, и тревожные для родителей метания – не стать ли актером? или модельером? – прежде чем он с большой неохотой включился в семейный бизнес и вдруг обнаружил у себя дар торговать пластинками, а также умение их эффективно презентовать и продвигать.

Его энергичная дневная деловитость резко контрастировала с частной жизнью гея, которая в то время была возможна лишь в ночной темноте, в полной секретности и с постоянным чувством вины. Ибо в Британии 1961 года гомосексуальные контакты между мужчинами, даже между взрослыми и при полном взаимном согласии, считались преступлением, которое каралось тюрьмой и вызывало особое отвращение в консервативных северных городах, таких как Ливерпуль. Для Брайана, помимо всего прочего, его гомосексуальность была грехом, в котором он никогда бы не смог признаться своим ортодоксальным еврейским родителям.

Первую разведывательную вылазку в Cavern он предпринял 9 ноября в сопровождении своего помощника Алистера Тейлора; к тому времени Beatles уже оправились от неловкости, к которой привел 21-й день рождения Джона. С первой же секунды Брайана оглушила их музыка, их черная кожа с головы до ног, жара и вонь в клубе – и Брайан тут же влюбился сразу во всех четверых.

Боб Вулер торжественно объявил о его присутствии в зале по громкой связи, а потом в захламленной гримерке за сценой представил Брайана и Beatles друг другу. Единственная реплика, которую история сохранила от этой встречи, принадлежит Джорджу, и прозвучала она довольно церемонно: “Так что же привело сюда мистера Эпстайна?”

Даже самый большой дипломат из всей четверки постарался продемонстрировать, что ему не так уж интересен “мистер Эпстайн”. Когда они договорились о первой встрече – в магазине NEMS после закрытия, – чтобы обсудить возможный менеджмент Брайана, Джон, Джордж и Пит Бест в сопровождении Боба Вулера явились вовремя, но Пола с ними не было. Через несколько минут зазвонил телефон: Пол еще дома, “он в ванне”.

– Он сильно опоздает, – сказал Брайан, несколько задетый подобной небрежностью на столь раннем этапе деловых отношений.

– Зато придет очень чистый, – ввернул Джордж в безуспешной попытке разрядить ситуацию.

Когда все четверо наконец были в сборе, а досада мистера Эпстайна улеглась, дело оказалось удивительно простым. Пол спросил, придется ли им каким-то образом изменить свою музыку, и получил заверения, что не придется. “Тогда ладно, Брайан, – сказал Джон, – давай, управляй нами”. Несмотря на свою недавнюю колкость, Джордж без возражений принял это решение.

Родители Брайана были в ужасе от того, что сын “связался с какой-то грязной поп-группой”, но утешались мыслью, что ему это быстро надоест, как однажды надоели актерство и дизайн одежды. Отец разрешил ему, взяв в партнеры младшего брата Клайва, организовать управляющую компанию NEMS Enterprises при условии, что это не будет отвлекать Брайана от основного занятия – торговли пластинками – больше чем два раза в неделю по полдня.

Поскольку никому из битлов, за исключением Джона, еще не исполнилось двадцати одного года, для подписания контракта требовалось согласие родителей. Однако высокий социальный статус Брайана, его аристократический выговор и очевидная обеспеченность произвели такое впечатление и на Джима Маккартни, и на Гарольда с Луизой Харрисон, и даже на воинственную тетю Мими, что ни о каких возражениях и речи быть не могло.

С теми двумя, кто мог бы с полным основанием заявить свои права на менеджмент Beatles, тоже не возникло сложностей. Аллан Уильямс, все еще в бешенстве от того, что они “кинули” его на комиссионные за резидентство в клубе Top Ten, уступил их Брайану без всякой компенсации, рекомендовав “не подпускать их и на пушечный выстрел” – за что и вошел в историю как “Человек, Который Добровольно Отказался от Beatles”.

От Моны Бест Брайан ждал более жесткой реакции – ведь именно ее Casbah Club спас группу от распада в 1959 году и долгое время оставался едва ли не единственным источником заработка и моральной поддержки. Но и миссис Бест устранилась – ради пользы, которую, как она верила, это принесет ее Питу.

Брайан начал новую карьеру с похвальной скромностью, сразу признав, что крайне нуждается в помощи людей, которые уже были рядом с Beatles и пользовались их доверием. Поэтому первыми сотрудниками NEMS Enterprises стали участники ближнего круга группы, сложившегося после концерта в городском зале Лизерленда. Нил Аспиналл бросил свою бухгалтерскую стажировку и стал их постоянным водителем; Тони Брамуэлл оставил перспективную карьеру чертежника в Ford Motor Company, чтобы таскать за ними гитары (теперь уже за деньги); а Фрида Келли, самая заметная из фанаток группы в “Пещере”, стала личным секретарем Брайана, а вскоре – организатором фан-клуба Beatles.

Он также прекрасно понимал, что пока что плохо ориентируется на музыкальной сцене Ливерпуля и что его безупречные костюмы и выговор, как у диктора Би-би-си, скорее мешают, чем помогают в переговорах с суровыми импресарио танцевальных залов, в которых Beatles в основном и выступали за пределами клуба Cavern. Поэтому он обратился за помощью к высокому спокойному человеку по имени Джо Флэннери, еще одному из тайных – по необходимости – геев Ливерпуля, с которым у них несколько лет назад были отношения, единственные стабильные отношения в жизни Брайана.

Сейчас Флэннери занимался делами мерси-бит-группы Lee Curtis and the All Stars, фронтменом которой был его младший брат. Все еще тихо влюбленный в Брайана, он согласился стать его неофициальным партнером на переговорах о выступлениях Beatles.

Впрочем, сами Beatles знали “Фло Джэннери”, как мгновенно переименовал его Джон, не как закулисного помощника, а скорее как доброго дядюшку. “После поздних концертов они заваливались ко мне домой на Гарднер-Роуд, – вспоминал Флэннери, – и я делал им тосты с консервированной фасолью или сыром. А потом они падали кто где и засыпали у меня в гостиной. И даже там было заметно, что у них есть своя иерархия: Джон всегда занимал диван, а Пол устраивался на двух сдвинутых креслах”.

“Джорджу, похоже, требовалось меньше сна, чем остальным, – продолжал Флэннери, – и я сажал его к себе в машину и учил вождению. Он признавался, что его тревожит, что Брайан такой аристократичный: вдруг они окажутся вместе за столом, и он осрамится, потому что не будет знать, какой вилкой когда пользоваться”.

Брайан занялся менеджментом “Битлз” с той же педантичной деловитостью и чувством стиля, что и делами своего музыкального отдела. Даже перед самым скромным выступлением музыканты получали подробную инструкцию, напечатанную на машинке и содержавшую информацию о местном промоутере, особенностях площадки и времени выхода на сцену. В самых захолустных клубах Чешира их уже поджидали афиши, лично разработанные Брайаном, – броские, но не безвкусные.

Впрочем, замечала Фрида Келли, иногда это напоминало возню с неугомонными щенками, не желающим приучаться к порядку: “Однажды Рэй Макфол в панике позвонил из Cavern: «битлы» явились почему-то втроем, а не вчетвером. Пришлось попросить Джерри Марсдена спеть с ними, и его поставили на ящик из-под апельсинов, чтобы не пришлось опускать микрофон до его роста”.

Нет ничего удивительного, что в таком гомофобном городе, как Ливерпуль начала 1960-х, за спиной Брайана постоянно шептались – и не так чтобы очень тихо, – что время и деньги, которые он тратит на четырех миловидных юношей, имеют мало отношения к их музыкальным талантам.

Джо Флэннери знал, что до определенной степени эти сплетни были правдой: Брайан, с его вечной склонностью к роковым увлечениям, влюбился в Джона – точнее, в образ жесткого уличного пацана, который культивировал этот мальчик из среднего класса благополучного Вултона. И хотя Джон был вызывающе гетеросексуальным, он начал подыгрывать Брайану – отчасти ради возможных дополнительных бонусов для группы, отчасти просто из озорства.

Пол тоже не давал Брайану покоя, но в обратном смысле: он испытывал нечто вроде чувства вины, что его не привлекает столь совершенная красота. На какое-то время он увлекся и Питом Бестом – настолько, что, по словам самого Пита, даже сделал ему недвусмысленное предложение.

Только Джордж, казалось, не был частью этого сложного сексуального уравнения, и это как раз тот случай, когда он не имел ничего против того, чтобы приятели снова “обошлись” без него. Лишь однажды он оказался в центре пересудов на эту тему, как рассказывает Тони Брамуэлл в своей мемуарной книге Magical Mystery Tours: My Life with the Beatles.

Как-то Джорджа пригласили одного на целый день в дом семьи Эпстайнов на Куинс-Драйв в Чилдуолле. “Все стали хихикать и говорить: «Ой, Джордж был там целый день, угадайте, чем они с Брайаном занимались?» – пишет Брамуэлл. – А у Джорджа, хотя он всегда выглядел тихим и невозмутимым, был на самом деле крутой нрав. Он… огрызнулся, что они с Брайаном просто болтали и что обсуждать тут больше нечего”.

Легко упустить из виду, что Брайан был всего на шесть лет старше Джона: ведь в 1961-м двадцать семь лет считались уже почти средним возрастом, и его отношение к “Битлз” было скорее отцовским, чем деловым. Все четверо стали для него заменой собственных детей, о которых гей в ту эпоху и мечтать не смел. И этих детей он мог любить – без риска осуждения и без чувства вины. И хотя это слово звучало все менее уместно, он неизменно продолжал называть их просто “мальчиками”.

Брайан понимал: лучший способ доказать “мальчикам” свою менеджерскую состоятельность еще до подписания бумаг – это обеспечить им контракт на запись. Дело казалось довольно простым: сеть магазинов NEMS обладала большим весом на рынке звукозаписи на северо-западе страны.

Из множества фирм, логотипы которых украшали его отдел, он выбрал Decca – крупнейший и самый известный британский лейбл, в каталоге которого были представлены и поп-звезды вроде Томми Стила, Билла Хейли с его Comets, Бадди Холли, Литтл Ричарда, братьев Эверли и Дуэйна Эдди, и вечная классика джаза – Луи Армстронг, Бинг Кросби, Сэмми Дэвис-младший, Билли Холидей и оркестр Гленна Миллера.

По настоятельной рекомендации собственного отдела продаж руководство Decca согласилось прослушать Beatles, предварительно отправив молодого продюсера по имени Майк Смит в мерсисайдскую глушь – посмотреть на них вживую в клубе Cavern. Смит дал положительное заключение, и официальное прослушивание было назначено в лондонской студии Decca на 1 января 1962 года.

Прослушивание начиналось в 10 утра, а это означало, что ехать в Лондон надо накануне, в жуткую холодрыгу и снегопад. Брайан, преданность которого “мальчикам” не простиралась настолько далеко, чтобы делить с ними место в неотапливаемом фургоне Нила Аспиналла, отправился в Лондон отдельно, в купе первого класса.

Нил никогда раньше не ездил в Лондон за рулем и несколько раз сбился с пути, так что путешествие, которое должно было занять около пяти часов, затянулось на десять с лишним. До скромного отеля в квартале Кингс-Кросс они добрались лишь поздно вечером, когда столица уже вовсю праздновала Новый год. Брайан собирался остановиться у своей тетушки в Хэмпстеде и должен был снова увидеться с ними лишь на следующее утро.

Они встретили новый год, в котором их уже поджидала слава, шатаясь по праздничным улицам Вест-Энда, дрожа от холода в своих тонких пальтишках, в поисках места, где можно было бы недорого поесть. Джорджу навсегда врезался в память момент, когда он впервые увидел в витрине обувного магазина Anello & Davide остроносые сапожки с эластичными вставками по бокам и скошенным “кубинским” каблуком – будущие “битловские шузы”.

В какой-то момент к ним подвалили двое мужиков и предложили нечто под названием “травка”, с условием, что они все вместе смогут “курнуть” это в фургоне Нила. Ливерпульцы поспешно ретировались.

Сессия на студии Decca в Уэст-Хэмпстеде, на которую они явились на следующее утро вместе с Брайаном, не задалась с самого начала. Продюсер Майк Смит заставил себя ждать, а когда он явился – в тяжком похмелье после новогодней вечеринки, – то немедленно забраковал их усилители и настоял на том, чтобы использовали непривычные и некомфортные для них студийные.

Тем не менее, несмотря на этот холодноватый прием, они записали пятнадцать песен, продемонстрировав весь свой диапазон – от ритм-энд-блюза и поп-шлягеров до кантри, джаза, эстрады и мелодий из бродвейских мюзиклов, – и отважно включив в сет три оригинальные песни Леннона и Маккартни. Джорджу досталась достойная порция ведущего вокала: “Take Good Care Of My Baby”, “Crying, Waiting, Hoping” Бадди Холли и версия “The Sheik Of Araby”, пародийная песенка 1921 года по мотивам фильма “Шейх” с Рудольфом Валентино.

В этом-то и состояла их проблема: они были слишком разносторонними, тогда как продюсерам “бит-групп” требовалось просто ритмичное бренчание. Они были слишком яркими, а не однотонными, забавными, а не насупленно-серьезными. Это как если бы молодой Пикассо подавал резюме на вакансию малевателя вывесок.

Итак, Decca отвергла Beatles под предлогом того, что они “слишком похожи на Shadows” – хотя именно на них-то они совершенно не были похожи, тем более что инструментал “Cry For A Shadow” не был включен в программу сессии. А еще потому – и это было заявлено на полном серьезе, – что “гитарные группы уходят в прошлое”.

Брайан изо всех сил пытался оспорить решение, но даже риск испортить отношения с крупнейшим дистрибьютором продукции Decca на северо-западе страны не заставил топ-менеджеров компании передумать. На прощание он заявил им, что однажды его “мальчики” станут “больше чем Элвис”. Эти слова были встречены снисходительными улыбками.

Да, он обещал не вмешиваться в их музыку, но имел полное право смягчить их имидж бунтарей-рокеров, который, по-видимому, тоже сыграл свою отрицательную роль в решении Decca. Он сделал это парадоксальным образом: повел их на концерт Shadows в ливерпульском Empire, обратив их внимание на отрепетированные улыбки и синхронные глубокие поклоны как на верный путь к успеху.

Beatles только что возглавили рейтинг лучших групп Ливерпуля, составленный на основе опроса читателей Mersey Beat (бесстыдно подтасованного Биллом Гарри). Они все еще выступали с головы до ног в черной коже, из которой практически не вылезали в течение последних шести месяцев. Но теперь Брайан заявил, что с кожей покончено, и на смену ей должны прийти одинаковые сценические костюмы в духе Shadows – с рубашками и галстуками.

Джон был в ярости и считал, что они “продались”: “Это была постоянная борьба: с одной стороны Брайан и Пол, с другой – я и Джордж, – вспоминал он. – Мой маленький бунт заключался в том, чтобы повязывать галстук свободным узлом, а верхнюю пуговицу рубашки оставлять расстегнутой, но Пол подходил и аккуратно все поправлял. Я пытался подбить Джорджа бунтовать со мной: «Слушай, зачем нам нужны эти гребаные костюмы? Давай выкинем их к черту в окно!»”

При этом, отмечает Тони Брамуэлл в своих мемуарах, костюмы, о которых идет речь, вовсе не были “дешевыми, броскими шмотками, как сценический прикид других групп”: они были сшиты на заказ из “серого ворсистого твида” и стоили 40 фунтов каждый (примерно 750 фунтов сегодня). И последним из битлов, кто согласился бы выбросить такую красоту в окошко, был Джордж.

Ему уже исполнилось девятнадцать, и во всем, что касается девушек, он уж точно больше не был “чертовым младенцем” – даже по сравнению с товарищем по группе, известным на весь город как Boy Romeo.

Пол теперь встречался с первой девушкой Джорджа – Айрис Колдуэлл, заводной сестрицей Рори Сторма, которая скоро станет воздушной гимнасткой (или “аэриалисткой”, как она предпочитала называть свою профессию), а позже танцовщицей. Но Джордж не терял надежды возобновить их детский роман. “Как только у нас случалась какая-нибудь размолвка с Полом, – вспоминала Айрис, – как Джордж уже был тут как тут”.

Затем Пол отправился на свидание с Бернадетт Фаррелл – красивой парикмахершей-блондинкой с высоким “ульем”; вместе со своей лучшей подругой Джоан Гриффитс она неизменно присутствовала на “обеденных” концертах в Cavern, где обе всегда садились прямо под микрофоном, который делили Пол и Джордж. “Один из них всегда отбивал такт носком, а другой – пяткой; но я не могу вспомнить, кто из них как”.

Бернадетт и Пол отправились в кино, где она безуспешно пыталась надеть очки – без которых даже не видела экрана, – но как-нибудь так, чтобы этого не заметил Пол. После кино Пол повел ее в “Стормсвилл” – так мать Рори Сторма, Вай Колдуэлл, переименовала свой дом в честь сына; его приятелям-музыкантам здесь всегда были рады.

“Джордж тоже там был, и, когда Пол отлучился за чем-то на кухню, мы начали болтать, – рассказывала Бернадетт. – А когда мы все уходили, лежал снег, и было очень скользко. Вдруг Джордж подскочил сзади, обхватил меня и поднял в воздух – и мы оба тут же повалились навзничь. А Пол стоял и смотрел на нас сверху вниз, словно на расшалившихся детишек.

На следующий день Джордж бросил мне в почтовый ящик записку со своим телефонным номером и просьбой позвонить”.

Их отношения, по словам Бернадетт, были “чуть больше чем платоническими”, но все же не слишком серьезными: “Настоящих свиданий у нас почти не было – по вечерам он обычно где-то играл. У него только что появилась первая машина, синий Ford Anglia, которой он ужасно гордился. Недавно я нашла свой старый дневник, и там есть запись о том, как он впервые подвез меня из Cavern до автобусной остановки. Я даже номер до сих пор помню – 395 MPF”.

“Мы обычно ходили в кино, и мне это нравилось: ведь не зря же моя мама была первой женщиной-директором кинотеатра в Ливерпуле. Выбирались и в клубы – в Odd Spot, в Blue Angel. Ему особенно нравился Cabaret Club, потому что там были очень старомодные номера, например Тесси О’Ши – огромная женщина, которая пела, подыгрывая себе на укулеле.

Но он всегда чувствовал себя неловко, если кто-то его узнавал. Даже в кино: сразу прятал лицо и торопил меня уйти”.

Брайану действительно пришлось пережить унижения и отказы, которые, возможно, сломили бы большинство людей на его месте. На самом деле всего через три недели после того, как Decca официально отказала им, он уже нашел способ оказаться в кабинете Джорджа Мартина, главы небольшого лейбла Parlophone в составе корпорации EMI.

Тридцатишестилетний Мартин, джентльмен с головы до ног, говоривший с аристократическим акцентом, более уместным на Третьей программе Би-би-си, чем в шоу Top 20[20], совершенно не походил на привычный тип воротилы шоу-бизнеса. Музыкант с классической подготовкой, он при этом продюсировал альбомы комических номеров, зачастую с живой аудиторией.

Хотя Мартину показался весьма странным выбор многих песен на демопленке Decca (особенно “Your Feet’s Too Big” Фэтса Уоллера, которую он часто потом поминал[21]), он все же признал, что в Beatles “что-то есть” и дал принципиальное согласие прослушать группу. Однако точной даты пока не назвал.

Появление Брайана не оборвало их связей с Гамбургом – напротив, именно там они до сих пор зарабатывали больше всего. 13 апреля 1962 года им предстояло играть на открытии новой, более престижной площадки в Санкт-Паули – Star-Club; Брайан рекламировал их очередную гамбургскую командировку как “европейское турне”.

Чтобы произвести еще большее впечатление на читателей Mersey Beat, они должны были лететь в Гамбург самолетом, причем для Джорджа это был первый полет. Но в самый последний момент его – нарочно не придумаешь! – свалила краснуха[22]; Бернадетт Фаррелл полагает, что он заразился именно от нее, – и ему пришлось отложить отъезд на следующий день и лететь тем же рейсом, что и Брайан.

Ожидая вылета в аэропорту Манчестера, они случайно встретили там Милли, мать Стю Сатклиффа, которая сказала им, что Стюарт умер – предположительно от кровоизлияния в мозг – и что она тоже летит в Гамбург на опознание тела.

Причину трагедии традиционно видят в событиях последнего периода жизни Стю в Ливерпуле, когда он из последних сил заставлял себя оставаться в составе Beatles. Годом раньше, после концерта в печально известном постоянными драками танцзале Lathom Hall, на Стю набросилась шайка тедди-бойз, которые, как он потом рассказал матери, били его ногами по голове, пока их не отогнал Джон, дравшийся с такой яростью, что сломал себе мизинец. С тех пор Стю мучили сильнейшие головные боли и обмороки, которые считались следствием этого избиения, но, несмотря на уговоры Астрид, он отказывался идти к врачу – а потом было уже поздно.

Впрочем, два очевидца инцидента в Lathom Hall, Пит Бест и Нил Аспиналл, вспоминали, что драка была не такой уж серьезной и единственным, кто в ней серьезно пострадал, был тот самый мизинец Джона.

Хотя отношения Джорджа со Стю не были такими близкими и глубокими, как у Джона, они всегда оставались искренними и верными друзьями. Прошлое Рождество, когда Стю в последний раз приезжал в Ливерпуль, они провели вместе дома у Джорджа – на этот раз “исключенными” для разнообразия оказались Джон и Пол. “В тот последний раз он был каким-то особенно теплым, – вспоминал Джордж. – И теперь мне кажется, что он как будто приезжал что-то завершить”.

Невеста Стю Астрид Кирхгерр позже говорила, что в самые мрачные дни жизни ее больше всех поддержали Джон и Джордж. Джон попросил показать ему мастерскую в мансарде ее дома, где Стю почти до самого конца писал картины. Джордж тоже поднялся с ними, и Астрид-фотограф не устояла перед искушением запечатлеть момент. “Джон сидел на стуле, настолько переполненный эмоциями от того, что в этой комнате работал его друг, что казалось, он вот-вот разрыдается, – вспоминала она. – Джордж явно встревожился, и я сказала: «Просто встань рядом с ним». На фотографии видно: Джон совершенно разбит, а в глазах Джорджа – лишь забота и желание защитить друга”.

На тот момент Star-Club был самым большим и роскошным музыкальным заведением квартала Санкт-Паули: пространство на 2000 мест с амфитеатром кресел, словно в кинозале, и барами, которые, казалось, убегали в бесконечность и с потолка которых свисали сияющие лианы модных трубчатых светильников. Музыка звучала более или менее нон-стоп, в очередь с Beatles работали Тони Шеридан, пианист Рой Янг – “британский Литтл Ричард” – и Текс Робург со своими Playboys.

Их новым работодателем был Манфред Вайследер – король стрип-клубов Репербан и самый опасный обитатель квартала. Огромный, мясистый, с золотистым пушком на голове – словно опередивший свое время злодей из еще не снятых фильмов о Бонде – Вайследер, по слухам, имел тесные связи с гамбургской мафией: его заведения таинственным образом не знали ни рэкета, ни других криминальных неприятностей, с которыми сталкивались хозяева других клубов. Он, в свою очередь, обеспечивал “крышу” для работавших у него музыкантов, выдавая им маленькие нагрудные значки в форме звездочки, при одном виде которой любой уличный грабитель или пьяный задира в баре немедленно ретировался.

Дополнительную защиту Beatles гарантировал управляющий клубом Вайследера Хорст Фашер, которого они запомнили как главного вышибалу в “Кайзеркеллере” и “Топ-Тен”; именно он передал Брайану немалые деньги за то, чтобы Beatles разорвали давнее соглашение о резидентстве в “Топ-Тен” с хозяином клуба Питером Экхорном.

Эта дополнительная защита была сейчас как нельзя более кстати, поскольку Джон, тяжело переживая смерть Стю Сатклиффа – и в отсутствие Брайана, который мог бы настоять на соблюдении их нового, приличного образа, – бушевал на Репербан пуще прежнего, причем не только в формате клубного mach schau, когда он, например, пел с деревянным сиденьем от унитаза на шее, но и в гораздо менее снисходительном внешнем мире.

Однажды ранним утром, когда они по сложившейся традиции слонялись после ночного шоу по гамбургскому рыбному рынку (в то время там продавался и скот), Джон уболтал остальных купить живого поросенка, чтобы подложить его в постель одному из товарищей-музыкантов. Возмущенная толпа обвинила их в жестоком обращении с животными, явилась полиция, и все четверо оказались в кутузке, пока Вайследер не прислал Хорста Фашера, который уладил дело взяткой.

Star-Club находился на улице Гроссе Фрайхайт, и Beatles поселили в квартире неподалеку, которую они вскоре превратили в такую помойку, что по сравнению с ней логово в кинотеатре “Бамби” у Бруно Кошмидера могло бы показаться аристократическим “Реформ-клубом”. После того как пьяного Джорджа вырвало на пол прямо рядом с кроватью, блевотину не стали убирать, да еще и натыкали в нее спичек; все это вместе называлось “нечто”. Когда посетители (которых, в свою очередь, начинало мутить уже в дверях квартиры) спрашивали, что это у них там такое, Джон обычно отвечал: “Да это наш ручной ежик”.

По воскресеньям утром, когда благочестивые обитатели улицы Великой Свободы спешили к мессе в церковь Святого Иосифа в двух шагах отсюда, в берлоге Beatles как раз начиналась тусовка после ночного концерта. Поскольку на толпу гостей приходился всего один маленький туалет, парни нередко справляли нужду с балкона прямо на улицу. История о том, что Джон якобы однажды нарочно помочился на группу монахинь, идущих в Санкт-Йозеф, не вполне соответствует действительности, говорит Хорст Фашер: “На них не было монашеских одеяний, но все равно это были очень, очень религиозные люди. Если бы полиция узнала, его бы непременно выслали, а то и посадили”.

Фашер завел в Star Club новую моду: чередовать выступления ливерпульских групп с номерами пионеров американского рок-н-ролла 1950-х, слава которых на родине уже закатилась. Первым, с кем пересеклись Beatles, был Джин Винсент – их величайший кумир после Элвиса и Бадди Холли.

Хотя Винсенту еще не было тридцати, он, казалось, преждевременно состарился – и от обрушившейся на него славы, и от ее стремительного упадка, и от тяжелых увечий, которые ему пришлось перенести. Тем не менее он продолжал петь “Be-Bop-A-Lula” тем же вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом, который когда-то поразил учеников “Инни” Пола Маккартни и Джорджа Харрисона в самое сердце – пусть даже теперь для выхода на сцену ему требовалось не меньше трех бутылочек “Джонни Уокера”.

При ближайшем знакомстве их кумир оказался типом с пограничным расстройством личности, почти психопатом: Винсент всегда носил с собой заряженный пистолет (“От него мало толку, если он не заряжен”, – объяснял он вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом из “Be-Bop-A-Lula”) и обожал демонстрировать приемы рукопашного боя, которым обучился во время службы в ВМС США – особенно давление на болевые точки, отчего человек, на котором он все это показывал, на какое-то время терял сознание.

Однажды Винсент упросил Джорджа поехать с ним на такси к себе домой, сунул ему в руки пистолет с повелительным “Держи это”, а затем начал колотить в дверь собственной квартиры и орать – все тем же голосом “Be-Bop-A-Lula”: “Генри! Генри, ублюдок!”

“Он решил, что его тур-менеджер трахает там его подружку, – вспоминал Джордж. – Я подумал про себя: «Ну все, надо сваливать». Сунул ему обратно пистолет и быстро смылся”.

Тем временем в Лондоне Брайан наконец выбил у Джорджа Мартина из Parlophone конкретную дату прослушивания для “Битлз” – в характерной для него манере изобразив дело так, будто вся инициатива исходит от Мартина. В телеграмме, отправленной в Гамбург, он умалчивает о том, что речь идет лишь о пробном прослушивании:

Мартин и Beatles наконец встретились 6 июня 1962 года в студии EMI на Эбби-Роуд на севере Лондона. Для группы это был довольно пугающий опыт, поскольку британские студии звукозаписи тех дней с их полностью звукоизолированной тишиной и техниками в белых халатах больше напоминали лаборатории. Особенно студии EMI, в которых царила почти столь же торжественная атмосфера, как на Би-би-си, а дресс-код на сессиях был в высшей степени формальным, так что даже джазовым барабанщикам надлежало облачаться в костюмы с галстуками.

За исключением узкого круга избранных, записывающиеся артисты в то время не имели права голоса в творческих вопросах – они делали то, что им велели делать, и были счастливы уже тем, что вообще оказались в студии. С другой стороны, продюсер, которого обычно называли “специалистом по артистам и репертуару” или просто A&R-менеджером (и это всегда был мужчина), отбирал материал и музыкантов для аккомпанемента, решал, какой дубль лучше и как именно следует смонтировать и свести трек. Мало какие профессии давали человеку такую власть, сравнимую разве что с божественной.

Высокий и статный Мартин с его безупречной речью, казалось, не мог иметь ничего общего с четырьмя жесткими ливерпульскими парнями, однако на самом деле классовая пропасть между ними была куда меньше, чем могло показаться. Мартин происходил из весьма скромной семьи из северного Лондона, но, как многие молодые люди его поколения, усвоил аристократические манеры во время военной службы. Занятия на гобое в Гилдхолльской школе музыки и работа в нотной библиотеке Би-би-си окончательно отшлифовали его стиль.

День начался в соответствии с незыблемым, освященным традицией регламентом: запись прослушивания Мартин поручил двум своим помощникам, а сам появился лишь позже, чтобы вынести вердикт. Но с этого момента атмосфера заметно потеплела, и обычное желание Beatles обаять собеседника окрасилось искренним уважением. Их невероятно впечатлило, что Мартин в свое время продюсировал некоторые альбомы Goons – участников бредовой юмористической радиопередачи, которая здорово скрашивала их ливерпульское отрочество до появления рок-н-ролла.

Оказав им необычную привилегию, он даже пригласил их в аппаратную прослушать запись и попросил сразу сказать, если им что-то не понравится. И Джордж со своим чересчур бойким языком тут же брякнул: “Ну, для начала мне не нравится ваш галстук”.

Хотя впоследствии этот эпизод часто подавали как образец типично ливерпульской дерзости, которая, дескать, тут же растопила лед в студии, на деле это была ничем не спровоцированная грубость, причем в самый неподходящий из возможных моментов, и любой продюсер старой школы с повадками примадонны сильно бы обиделся, а возможно, даже ушел бы из студии и больше не стал бы с ними работать. К счастью для будущего мировой культуры, Джордж Мартин лишь рассмеялся.

Мартин в тот день был готов в полной мере использовать свое всевластие. Его Parlophone добился некоторых успехов на ниве поп-музыки, продвинув на рынок Адама Фэйта, Мэтта Монро и группу Temperance Seven, однако это не шло ни в какое сравнение с достижениями лейбла Columbia, принадлежавшего той же EMI, на котором Клифф Ричард и его Shadows играючи клепали хит за хитом.

Сначала он подумывал сделать из Beatles собственных “Клиффа и Шэдс” с Полом в качестве ведущего вокалиста. Однако, будучи не только A&R-менеджером, но и опытным музыкантом, он мгновенно оценил потенциал их трех голосов вместе. По этой же причине он стал первым, кто серьезно отнесся к песенному творчеству Джона и Пола.

Но одну прерогативу всемогущего продюсера Мартин все же использовал, не желая при этом слушать никаких возражений: он отвел Брайана в сторону и прямо сказал, что Пит Бест недостаточно хорош как барабанщик для студийной работы и что он намерен привлечь собственного сессионного ударника для записи дебютного сингла Beatles, что бы ни было выбрано в качестве такового.

Он не сказал, что Пита нужно уволить из группы (что, кстати, тоже было в его власти как продюсера): Пит мог сколько угодно и дальше играть с ними живые шоу, где к его игре никогда не было претензий. Однако остальные сразу усмотрели тут изящный способ решить проблему, которая не давала им покоя с их первого дня в Гамбурге: красивое лицо Пита никогда по-настоящему не вписывалась в группу, а свойская рожа Ринго Старра вписывалась идеально.

Однако для значительной части их ливерпульских поклонников именно Пит был самым популярным битлом, и его изгнание из группы, особенно в такой момент, могло бы вызвать свирепые протесты. Джордж позже признавал, что он “изрядно виноват в разжигании интриги [против Пита]”; он даже побывал в гостях у матери Ринго, чтобы заручиться ее поддержкой в предполагаемом трансфере.

Питу ничего не говорили в течение всего лета, которое было заранее спланировано Брайаном как период разбега к славе. Тем временем Брайан привозил в Ливерпуль поп-звезд национального, а порой и международного масштаба и ставил Beatles вторым номером программы, словно они уже наступают суперзвездам на пятки. Среди этих гостей был кокни Джо Браун, чей хит “A Picture of You” в то время был любимым кавером у Джорджа. “Он любил и мюзик-холльные песни Джо, – рассказывает Клаус Форман, – типа «I’m ’Enery the Eighth I Am»”.

Для Джорджа досадной стороной успеха стали толпы фанатов, облеплявших группу после этих значительно разросшихся концертов, и необходимость тщательно организовывать собственный побег, если он не хотел уезжать вместе с остальными в фургоне Нила Аспиналла. “Когда Beatles играли в Southport Floral Hall, он прислал мне билет, попросив встретиться там с его мамой, – вспоминает Бернадетт Фаррелл. – Потом мы с ней сели в его Ford Anglia, за рулем которого был Тони Брамуэлл.

План состоял в том, чтобы Тони проехал мимо служебного входа, где уже толпились поклонники, а потом Джордж выскочил бы и занял свое место за рулем. Однако смена водителей прошла не очень гладко, и Джорджу прищемило дверью руку”.

23 августа газета Mersey Beat объявила, что Пит Бест покинул Beatles по “дружескому” соглашению сторон, и на смену ему пришел Ринго. Но к тому времени было уже широко известно, что Пита уволили самым жестоким образом: его товарищи по группе, с которыми он играл вместе последние два года, струсили сообщить ему новость лично и переложили это на Брайана, который в свою очередь свалил все на Джорджа Мартина. Словно для того, чтобы подчеркнуть унижение Пита, заметка заканчивалась сообщением, что Beatles будут записывать свой первый сингл для Parlophone 4 сентября.

В день, когда Ринго дебютировал в составе Beatles в “Пещере”, на Мэтью-стрит вспыхнули настоящие беспорядки в поддержку Пита. На беду, именно в тот день в клубе оказалась съемочная группа манчестерской телекомпании Granada Television, запечатлевшая единственные кадры, оставшиеся от выступлений Beatles на сцене Cavern.

Кроме того, звукооператор “Гранады” непреднамеренно зафиксировал выкрики: “Пит Бест навсегда – Ринго никогда!” – на которые Джордж откликнулся в микрофон с максимальной язвительностью. Как только он спустился со сцены, некий поклонник Пита из Уэст-Дерби, известный только по имени Бруно, отомстил ему, сделав “тычок” – то есть боднул его в лицо, поставив эффектный фонарь под глазом.

Хотя Джордж Мартин и был заинтригован оригинальными песнями Джона и Пола, он не считал ни одну из них достаточно сильной для того, чтобы выпустить ее в качестве дебютного сингла неизвестной группы на крайне конкурентный предрождественский рынок. Поэтому, опять же следуя освященной временем традиции A&R-менеджеров, он обратился к “профессиональному” автору песен Митчу Мюррею и получил от него бойкую маленькую балладу под названием “How Do You Do It?”, которая изначально предназначалась для самой успешной до сих пор звезды Parlophone Адама Фэйта.

Сессия 4 сентября в третьей студии на Эбби-Роуд началась со скрипом, поскольку Beatles с самого начала возненавидели “How Do You Do It?”, розовый оптимизм которой, говорили они, сделает их посмешищем в Ливерпуле. Но Мартин с ледяной холодностью настаивал на своем, и тогда они записали демо “на отвали”, в духе мерсисайдской “итальянской забастовки”, где гитарное соло Джорджа звучало ненамного выразительнее, чем дребезжание канцелярской резинки.

Мартин был не из тех людей, которые поддаются на такого рода давление. Но тут выяснилось, что одна из песен Леннона – Маккартни была значительно усовершенствована с тех пор, как он услышал ее впервые, и достойна повторного прослушивания. Этой песней была “Love Me Do”, которую Пол написал примерно в 1959 году. Основным усовершенствованием стали рифф и соло на губной гармошке в исполнении Джона – в духе того, что прозвучало недавно в большом хите Брюса Чэннела “Hey Baby”.

Эта версия не предусматривала лид-гитары Джорджа, а вокал Пол и Джон поделили между собой; это означало, что Джордж фактически исключен из их первого сингла, кроме разве что в роли второго ритм-гитариста, которого все равно не будет слышно. Но все, что сейчас имело значение, – это то, что выход “Love Me Do” была запланирован на 5 октября; на стороне В разместилась гораздо более изысканная песня Пола “PS I Love You”.

Интерес руководства EMI к синглу стремился к нулю. Когда начальство Мартина узнало, что Parlophone записывает группу под названием Beatles, они предположили, что это еще один из его комедийных номеров. А услышав прерывистый бит и слегка монотонную гармонию “Love Me Do”, некоторые окончательно в этом уверились.

Даже в самом Ливерпуле перспективы продаж были сомнительными, поскольку многие из поклонников Beatles в Cavern заставляли друг друга давать клятву, что они не будут покупать сингл. “Мы не хотели, чтобы он стал хитом, – вспоминает Дебби Гринберг, – потому что мы знали, что в таком случае потеряем их навсегда”.

Недавно назначенный пресс-секретарь NEMS Enterprises Тони Бэрроу получил от Брайана указание подготовить на каждого битла “правила жизни” – нечто вроде мини-анкет, на вопросы которых признанные звезды отвечали в журналах New Musical Express и Melody Maker. На вопрос “Какой музыкант на вас повлиял больше всего?” – Джордж ответил “Карл Перкинс”; на вопрос “Что вы не любите?” – “Фингалы” (намекая на недавний инцидент во время “беспорядков из-за Пита Беста”), а на вопрос “К чему вы стремитесь?” – “Выйти на пенсию с кучей денег, спасибо”.

Рекламная кампания Брайана превзошла все, что могла бы организовать EMI. Через неделю после выхода сингла он презентовал в зале в New Brighton Tower марафон мерси-бит-групп, поставив Beatles вторым номером программы – сразу после их визжащего рок-н-ролльного идола Литтл Ричарда. Месседж не мог быть более ясным: его мальчики находятся в шаге от того, чтобы стать легендой.

Поскольку Би-би-си по-прежнему очень скупо дозировала поп-музыку, решающей стартовой площадкой для нового сингла стало Radio Luxembourg, которое заранее объявляло точное время премьеры новинок (в данном случае 21:51). Так что Джордж услышал первую трансляцию “Love Me Do” у себя дома в Спике, вместе с Гарольдом, Луизой и братьями, которые, как всегда, подбадривали и поддерживали его.

Хотя от него самого в записи не осталось ни звука, она все равно “отозвалась дрожью по всем телу, – вспоминал он потом. – Это величайший приход на все времена”.

До 1963 года отдельные участники британских бит-групп оставались в основном безымянными. Разве только у Shadows, самой “ручной” из них, имелись ярко выраженные индивидуальности: очкастый соло-гитарист Хэнк Марвин, мрачный блондин басист Джет Харрис, невозмутимый ритм-гитарист Брюс Уэлч, мальчишка-барабанщик Тони Михан. Но если бы вы попросили какого-нибудь фаната перечислить состав групп Tornados или Ramrods, или Pirates Джонни Кидда, или Fabulous Flee-Rekkers, большинство из них встало бы в тупик.

Beatles тоже оставались неким собирательным образом еще примерно в течение полугода после выхода “Love Me Do”: несмотря на все манипуляции Брайана с хит-парадом, сингл с трудом протиснулся в двадцатку, заняв лишь семнадцатое место. Немногочисленные рецензии толковали в основном о нелепом названии группы, а времени на раскрутку не было – пора было возвращаться в Гамбург на последние гастроли в Star-Club.

Их следующий сингл “Please Please Me” вышел 11 января 1963 года, когда занесенная снегом Британия сидела дома, переживая самую лютую за последние десятилетия зиму. Это обеспечило песне рекордную аудиторию, когда они исполнили ее в национальном телешоу Thank Your Lucky Stars, и моментально вывело ее в лидеры хит-парадов. И все же внимание по-прежнему было сосредоточено на группе в целом, и этот групповой феномен шокировал во всех отношениях: от диковинных челок и пиджаков с круглым воротом и странной бас-гитары, похожей на скрипку с грифом, направленным “не туда”, до широких улыбок вместо стандартных поп-звездных гримас.

Даже в ходе недолгой газетной шумихи в следующем месяце их имена не назывались. А во время тура с певицей-школьницей Хелен Шапиро их выставили с танцев в гольф-клубе в Карлайле из-за черных кожаных курток, которые у старшего поколения британцев все еще ассоциировались с формой нацистских штурмовиков.

И лишь в апреле, когда их второй сингл “From Me To You” поднялся на первое место в чартах, в печати появились имена “Джон Леннон” и “Пол Маккартни” – обычно с акцентом на том удивительном факте, что свой хит № 1, как и два предыдущих сингла (а также несколько песен, выпущенных мнимыми конкурентами), они написали сами. Певцы-солисты – вроде их земляков-ливерпульцев Билли Фьюри, Джонни Джентла или Расса Гамильтона – случалось, тоже сочиняли песни, но участники одной и той же группы – никогда. И уж точно никто из них не был настолько плодовит.

Фамилии двух соавторов звучали свежо и необычно, поскольку были очевидно подлинными – редкость в бизнесе, кишевшем нелепыми псевдонимами, – и при этом обладали едва уловимым оттенком изысканности. На другом полюсе находился Ринго Старр – настолько простодушный коллаж из героев вестернов (“Малыш Ринго встречает Белль Старр!”[23]), что это моментально вызывало симпатию.

Но Джордж Харрисон?.. В те времена, задолго до того, как имя Джордж снова войдет в моду и им станут нарекать младенцев в королевской семье, оно считалось старомодным, “дядюшкиным” именем: “Джордж” носил штаны на подтяжках, а на пляже вместо панамы повязывал на голову носовой платок. Именно такие имена менеджеры поп-звезд традиционно меняли на более броские – как сам Джордж когда-то сменил свое на Карла.

Первый альбом Beatles – в то время это называлось “долгоиграющей пластинкой” (long-player, LP) – теперь возглавлял авторитетный чарт журнала Record Retailer (и останется на первом месте в течение 30 недель). До сих пор долгоиграющие пластинки были просто способом “отжать досуха” хитовый сингл – в данном случае “Please Please Me”, – перевыпустив его в комплекте с кучей безликих треков, которые покупатель прослушает максимум один раз. Но этому диску пошло на пользу мастерство Джорджа Мартина как продюсера “живых” записей: в течение одной 13-часовой сессии звукозаписи он полностью воспроизвел их концертный сет в “Пещере” (в котором кавер-версии все еще значительно превосходили количеством оригиналы Леннона и Маккартни).

Джорджу достались партии ведущего вокала только в “Chains” Джерри Гоффина и Кэрол Кинг, изначально записанной женской группой Cookies, и в “Do You Want To Know A Secret?” Леннона и Маккартни – своего рода намек на то, что им, как и всему Ливерпулю, прекрасно известна тайна Брайана, которую тот так старательно скрывал. Как потом объяснял Джон, “в этой песне всего три ноты, а [Джордж] явно не был лучшим певцом в мире”. В его голосе с густым ливерпульским акцентом звучит почти болезненная застенчивость, и все же версия Джорджа гораздо более обаятельна, чем более поздний хитовый кавер Билли Крамера, да и фальцет у него более уверенный.

Мартин пока что полностью контролировал все, что записывали Beatles. С неулыбчивой сосредоточенностью школьного учителя – даже его галстук подозрительно напоминал атрибут какой-то привилегированной школы – он выслушивал, как Джон и Пол, аккомпанируя себе на акустических гитарах, поют очередную новую вещь, и потом запросто мог поменять темп песни или переставить местами куплеты и припев.

На долю этих двоих приходилось девяносто пять процентов студийного времени продюсера, и только затем, с заметно меньшим интересом, Мартин приглашал Джорджа продемонстрировать очередное соло, которое тот разучил на своей новой, еще более крутой гитаре – черной Gretsch Country Gentleman, как у Карла Перкинса. Если услышанное не нравилось Мартину, он садился за фортепиано и на ходу импровизировал новое соло, которое полагалось принять без разговоров. Спустя годы он с большим раскаянием признавался: “Я всегда довольно жестоко обращался с Джорджем”.

К моменту выхода пластинки Please Please Me Брайан как раз нашел издателя для богатейшего материала, который уже накопили Леннон и Маккартни. Им стал бывший певец танцевального оркестра Дик Джеймс, известный в основном тем, что исполнял заглавную песню в детском телесериале 1950-х годов “Приключения Робин Гуда”. Проявив замечательную дальновидность, Джеймс учредил компанию Northern Songs – эксклюзивное агентство по авторским правам участников Beatles, в котором они станут (почти) равноправными партнерами.

Поскольку Джорджу раньше уже приходилось быть соавтором и Пола (“In Spite Of All The Danger”), и Джона (“Cry For A Shadow”), обсуждалась возможность сделать и его автором Northern Songs, добавив его имя к совместному кредиту Леннон – Маккартни.

“Я помню, как однажды утром мы шли с Джоном мимо церкви в Вултоне и обсуждали этот вопрос, – вспоминал сэр Пол Маккартни. – Нам не хотелось вести себя некрасиво по отношению к Джорджу, но все же: стоит ли нам теперь писать втроем, или лучше оставить все как есть? И мы решили: останемся только вдвоем”.

В первые семь месяцев так называемого года битломании особой мании не наблюдалось, зато тяжелой работы было полно. По состоянию на начало 1963 года Beatles все еще базировались в Ливерпуле, однако их репутация быстро росла и за его пределами. После дневного сета в Cavern они грузились в фургон Нила Аспиналла и мчались в какой-нибудь театр или танцевальный зал на другом конце страны, порой ради жалкого гонорара в какие-то тридцать фунтов – поскольку Брайан настаивал на выполнении договоров, заключенных еще до попадания в чарты.

Они регулярно ездили и в Лондон ради живых выступлений в эфире общенационального радио Би-би-си – местного радиовещания в Британии в те годы попросту не существовало, – в таких программах, как Saturday Club или Easy Beat, где исполняли репертуар, в котором каверов было по-прежнему больше, чем песен Джона и Пола.

Даже сейчас их индивидуальные образы крайне медленно формировались в общественном сознании, потому что интервью у них обычно брали у всех разом, как у некой неразрывно связанной комической четверки, своего рода мерсисайдских братьев Маркс, превращавших акцент, на который Британия вечно взирала свысока, в очаровательную экзотику. Даже Джон, выходец из среднего класса, ливерпульский акцент которого был едва заметен, теперь должен был все чаще “включать” его, приводя тетю Мими в болезненное недоумение.

Вопросы чаще касались их внешнего облика, который по-прежнему интриговал публику куда больше, чем их музыка: не трудно ли поддерживать столь экстравагантный публичный образ? “Наш образ – это мы сами, такие, какие мы есть, – настаивал Джордж, слегка греша против истины. – Мы не пытались создать образ – мы просто оставались собой”.

Порой просачивались случайные подробности их внутренней кухни: например, однажды Джордж рассказал, что Брайан выплачивает им недельное жалование в коричневых конвертах (которые раздавал Тони Брамуэлл), словно они фабричные рабочие или продавцы в магазине: “Приятно, когда следующий конверт приходит, а ты еще не истратил то, что было в предыдущем”.

Когда им нужно было переночевать в гостинице, обычно выбирали скромный недорогой отель, где они размещались по двое в номере и, как правило, инкогнито. Здесь Джордж проявлял всю заботливость, на какую был способен: он всегда делил номер с Ринго, поскольку во многом ощущал ответственность за то, что привлек нового барабанщика в группу и хотел, чтобы тот не сомневался, что полностью всеми принят.

Арктическая зима 1963-го затянулась до конца марта, и их многокилометровые путешествия часто проходили в ужасных условиях. Однажды ночью, когда метелью вдребезги разнесло ветровое стекло фургона и снег хлестал в кабину горизонтально, они спасались от переохлаждения, осушив на четверых бутылку виски, а потом сгрудились в кучу, словно пингвины, по очереди подлезая в самый низ, чтобы согреться.

Тем не менее в целом царило необыкновенное добродушие; единственный “конфликт”, который мог вспомнить Ринго, – это спор Пола и Джорджа, кто поведет фургон. “Мы остановились где-то перекусить. Когда вышли, ключи [от фургона] оказались у Пола, но Джордж уже сидел за рулем. И это продолжалось чуть не полтора часа: «Ключи-то у меня!» – «А за баранкой-то я!» Ни один не собирался уступать”.

Если не считать чартов, самым явным признаком их неуклонного восхождения были пакетные туры, в которых, как правило, главной приманкой были приглашенные американские звезды, а местные британские команды служили чем-то вроде одноразовой упаковки. Beatles отработали два таких тура подряд: сначала с Томми Роу и Крисом Монтесом, второй с Роем Орбисоном, в обоих случаях начав с нижних строчек в афишах, но вскоре по требованию публики продвинувшись до хедлайнеров, закрывающих шоу.

Орбисон с его драматическими, почти оперными песнопениями об утратах и одиночестве был одним из героев Beatles, и Джордж испытывал особую неловкость от того, что их ставили выше него в афишах. Он вспоминал, как стоял за кулисами и смотрел на одинокую фигуру в траурных темных очках, которая наполняла зал меланхолией с диапазоном в несколько октав, не шевельнув при этом ни единым мускулом. “Он даже не дрогнул. Был словно из мрамора”.

Тем не менее Beatles пока что оставались пусть самым ярким, но не единственным аттракционом в конюшне мерси-бита, сделавшей Брайана Эпстайна самым успешным поп-импресарио в истории Британии. Он также подписал контракт с Gerry and the Pacemakers – и тоже поручил их заботам Мартина, который отдал Джерри песню Митча Мюррея “How Do You Do It?” (уже записанную Beatles, но в конце концов отвергнутую), и она стала его хитом № 1, причем первым из трех подряд, чего сами Beatles пока не добились. Кураторство Мартина привело к успеху и Билли Крамера с его Dakotas, и бывшую гардеробщицу Cavern Присциллу Уайт, переименованную в Силлу Блэк – но, увы, не Рори Сторма, который долгое время считался самым харизматичным из всех.

Чтобы держаться на плаву на поп-рынке 1963 года, Beatles должны были соблюдать ряд ограничений, куда более обременительных, чем их тесные пиджачки с круглыми воротничками. Например, по умолчанию подразумевалось, что, если у поп-звезды мужского пола есть жена или хотя бы постоянная подружка, это может отвратить его аудиторию – по большей части женскую – с катастрофическими последствиями для карьеры. Здесь, можно сказать, была заложена тикающая – точнее, пинающаяся ножкой – бомба замедленного действия. Прошлым летом Джон женился на своей возлюбленной Синтии Пауэлл, когда она забеременела, и с тех пор Брайан всячески пытался утаить это обстоятельство – поначалу даже от Ринго.

Тем временем Джордж по-прежнему встречался с Бернадетт Фаррелл, но исключительно в Ливерпуле, и их отношения, по ее словам, были лишь “чуть больше чем платоническими”, что не привлекало особого внимания. Когда он поменял свой Ford Anglia на Jaguar Mark 2 – модель, которая скорее ассоциировалась с букмекером средних лет, – то катал на нем не только Бернадетт, но также ее сестру и мужа последней. “Он принес показать нам серебряный диск, который получил за «Please Please Me», – вспоминает она, – и моя мама рассмешила его, спросив, можно ли поставить этот диск на проигрыватель”.

Вскоре после этого он внезапно снова нагрянул в Ливерпуль из Лондона по делу, о котором по секрету рассказал Бернадетт и больше практически никому. За несколько дней до этого, во время прямой трансляции из Royal Albert Hall, Пол познакомился с семнадцатилетней актрисой по имени Джейн Эшер. Немедленные перемены в его личной жизни означали, что Полу больше не нужна машина в Лондоне, и он попросил Джорджа отогнать ее на север. Вот такими дружбанами они были в то время.

В апреле “Битлз” устроили себе первые в карьере зарубежные каникулы. Пол, Джордж и Ринго поехали на Тенерифе, где у матери их гамбургского приятеля Клауса Формана был собственный дом. Что касается Джона, то он, несмотря на то что Синтия вот-вот должна была родить, отправился в Испанию вдвоем с Брайаном, что немедленно породило сплетни об их гомосексуальном романе (в которые никто из его товарищей по группе не поверил ни на секунду). С тех пор никто из них уже никогда не сможет незаметно выскользнуть из страны и вернуться без того, чтобы их не встретили вопли и вспышки фотоаппаратов.

Ливерпуль в то время переживал нашествие лондонских рекорд-компаний, боссы которых, еще полгода назад насмехавшиеся над Брайаном с его мерси-саундом, теперь отчаянно пытались подцепить хоть кого-то, кого он мог пропустить. Первым из них был тот самый Дик Роу из Decca, который в свое время отверг Beatles и вместо них заключил контракт с недолговечной группой из северного Лондона под названием Brian Poole and the Tremeloes.

Однажды вечером в ливерпульском Philharmonic Hall Роу оказался в жюри конкурса чеширских и ланкаширских групп вместе с Джорджем, только что вернувшимся с Тенерифе. Как ни удивительно, тот не затаил на Роу никакой обиды за отказ подписать контракт с Beatles, признав, что на прослушивании в первый день 1962 года они звучали настолько паршиво, что и он сам, вероятно, поступил бы так же.

Более того, он великодушно поделился с человеком из Decca своим мнением о том, что станет следующим большим событием в поп-музыке. Но искать эту сенсацию следовало не в Мерсисайде, а в задней комнате паба в Ричмонде, на юго-западе Лондона, где Джордж и остальные “битлы” были недавно совершенно потрясены ритм-энд-блюзовой командой под названием The Rolling Stones.

Так, благодаря Джорджу, “Человек, Который Отверг Beatles”, в последний момент обрел искупление как “Человек, Который Подписал Stones”, а самим битлам вскоре предстояло столкнуться со своим величайшим соперником.

Это началось в августе 1963 года, внезапно, словно кто-то рванул гигантский рубильник, превратив удовольствие в одержимость, волнение в безумие, аплодисменты в хаос.

Это был визг очень молодых женщин, далеко превосходивший вопли, которые слышали в свой адрес Фрэнк Синатра в 1940-х или Элвис Пресли в 1950-х годах; этот Великий Визг вообще был за пределами любой известной шкалы восторга или возбуждения. Это было скорее стенание или вой, атональный, жуткий, почти нечеловеческий, который невозможно было прекратить хоть на секунду и который, казалось, почти не имел отношения к четырем вызывавшим его маленьким фигуркам на сцене.

Триггером послужил четвертый сингл Beatles – “She Loves You” – в тот момент Джон и Пол считали, что в песне обязательно должны быть слова “you” или “me”, если они хотят, чтобы она стала хитом. Припев “Yeah Yeah Yeah!” трижды повторял самый известный штамп поп-музыки, но петь его им почти не приходилось: достаточно было тряхнуть челками и, закрыв глаза, выдать фальцетом: “O-o!”, чтобы вызвать новую волну визга. Сначала Beatles находили эту чудовищную гиперреакцию забавной; даже Джордж, казалось, получал от нее удовольствие, улыбаясь во весь рот, встряхивая роскошной шевелюрой и так же рьяно выкрикивая “O-o!”, как и остальные.

Ничто так не воплощает шестидесятые во всей их невинности, как черно-белая хроника, запечатлевшая сцены у дверей залов, куда Beatles вот-вот должны были войти или откуда собирались выйти: бурлящая толпа девиц, которых сдерживают снисходительные безоружные констебли, и единственное возможное насилие – изредка сбитый набок викторианский полицейский шлем.

Для этих девочек-подростков закаленные ветераны Репербан были чем-то вроде плюшевых игрушек-пищалок: нажимаешь такой на животик – и она пищит: “O-o!” Сами Beatles с удовольствием играли в собственную инфантильность и даже приукрашивали ее: в одном из шутливых групповых интервью Джордж заявил, что обожает “мармеладных младенцев”[24].

Эти слова в буквальном смысле по ним же ударили рикошетом: теперь на каждом концерте из зала на сцену летел град мармелада. Мягкие жевательные конфетки, обсыпанные сахарной пудрой, превращались в довольно неприятные метательные снаряды, особенно если выпускать их целыми залпами. “Почему бы тебе их просто не съесть? – обиженно писал Джордж пятнадцатилетней Линн Смит, которая похвасталась ему атакой «мармеладных камикадзе». – Помимо всего прочего, это опасно: мне однажды засадили в глаз мармеладкой, и это ни капли не смешно”.

“Великий Визг” и те, кто его издает, стали темой дня; психологи и бихевиористы наперебой предлагали объяснения: “[Это] просто способ отринуть ограничения детства и вырваться на волю, – вещал один из них в покровительственном тоне (они все вещали в покровительственном тоне). – Тот факт, что тысячи ее сверстниц визжат вместе с ней, помогает девушке почувствовать, что она живет полной жизнью в кругу своих сверстников… Девочки подсознательно готовятся к тому, чтобы стать матерями. Их исступленные визги – репетиция этого момента. И даже мармеладные младенцы тут символичны”.

Хардкорные – а других просто не было – фанатки Beatles не только без конца проигрывали их пластинки, пожирали глазами их фотографии в подростковых журналах типа Mirabelle и Fabulous и драли глотки на их концертах – они буквально надевали их на себя: и у мальчиков, и у девочек теперь были “битловские” прически и водолазки (последние особенно шли Джорджу); рубашки с отложным воротником, полусапожки с эластичными вставками по бокам – и вельвет, который они сделали более модным, чем бархат. Они даже разговаривали, как их кумиры, наигранно-наивным ливерпульским говорком: “потрясный” (fab) вместо “великолепный” (fabulous), “ништяк” (gear) вместо “хорошо”, “сиги” (ciggies) – о сигаретах, которые так часто свисали у них изо рта (у Джорджа особенно), и “Кримбл” (Crimble) вместо “Рождества” (Christmas).

Они скупали все, на чем была битловская символика, а она эксплуатировалась в формах, которых поп-рынок до того времени почти не знал: пластмассовые гитары с Beatles, миниатюрные ударные установки с Beatles, стеллажи для пластинок с Beatles, кулоны с Beatles, значки с Beatles, пояса с Beatles, пуговицы с Beatles, платочки с Beatles, пазлы с Beatles, сумочки с Beatles, подносы с Beatles, покрывала с Beatles, шезлонги с Beatles, кухонные фартуки с Beatles, карандаши Beatles, жевательная резинка с Beatles и пирожные в форме битловских гитар.

Все это означало конец любой приватности и покоя для их семей: фанаты вскоре выяснили их домашние адреса в Ливерпуле и заваливали их письмами и подарками, обрывали телефоны, номера которых были опубликованы в телефонной книге, и собирались толпой у дверей при первом слухе, что кто-то из них приехал навестить родителей. Джим Маккартни, отец Пола, и Элзи Глив, мать Ринго, относились к происходящему стоически, тогда как для тети Мими это стало очередным поводом для страданий. А родители Джорджа испытывали только радость.

Гарольд и Луиза Харрисон все еще жили в Спике, но годом раньше переехали с Upton Green в один из лучших муниципальных домов на Mackets Lane, недавно построенных для рабочих завода Ford Motors. Джордж был последним из их детей, кто пока жил с родителями, хотя теперь надолго уезжал в туры; их маленькая подъездная дорожка отличалась от соседских тем, что на ней был припаркован Jaguar Mark 2.

Гарольд теперь водил школьные автобусы – работа не такая утомительная, как прежде, и позволявшая ему бывать дома в дневное время, но Луиза, несмотря на растущий статус “мамы битла”, не сбавляла темпа: как уже многие годы, она работала в типографии Bembrose в Эйнтри, ежедневно проделывая четырнадцать миль на велосипеде до работы и обратно. Недавние снегопады не смогли помешать ее ежеутренним путешествиям, хотя однажды у нее вычли из зарплаты за пятнадцатиминутное опоздание.

Она всегда знала, где в данный момент находится Джордж, и часто ездила одна на концерты Beatles, добравшись даже до Ирландии. Когда Джордж был на каникулах на Тенерифе, она переделала кухню, оклеив ее “битловскими” обоями с гитарами и танцующими фигурками, а его спальню сделала полностью черной, в стиле гамбургской комнаты Астрид, как он просил. На верхней площадке лестницы висела его увеличенная фотография в полный рост во всем великолепии битловского прикида, которую по достоинству оценил бы каждый посетитель.

Однажды – Джордж как раз был дома – Харрисоны даже пустили в дом какого-то фотографа, чтобы он смог запечатлеть, как Гарольд, царственно пренебрегающий модой, в вязаном жилете, заправленном в брюки с широким кожаным ремнем, подливает сыну молока в кукурузные хлопья; а потом являются два почтальона в фуражках с ежедневной порцией фанатской почты – четыре большие плетеные корзины, – после чего Луиза и Гарольд мужественно принимаются отвечать на эти письма, устроившись в некоем подобии грота, сложенного из присланных поклонницами гигантских плюшевых медведей и плакатов “МЫ ЛЮБИМ ДЖОРДЖА”.

Если Луизе попадалось особенно милое письмо, она вкладывала в конверт с ответом какой-нибудь маленький сувенир – например, лоскуток подкладки от одного из его пиджаков. Многие задавали один и тот же вопрос: кто у нее любимый битл после Джорджа? “Джон, – отвечала она, – потому что он танцует со мной танго на кухне и смешит меня”.

В последнее время редактор Mersey Beat Билл Гарри постоянно задавался вопросом, который все больше тревожил самого Джорджа: почему он тоже не пишет оригинальные песни, как Джон и Пол?

По правде говоря, любой почувствовал бы себя подавленным одним только количеством песен, которое выдавала эта парочка, – будь то в гостиничном номере или на заднем сиденье гастрольного автобуса, – причем каждая песня рождалась едва ли не за пару минут. Пол в особенности обладал даром выхватывать идеи прямо из воздуха; Джордж помнил, как они, еще в бытность Quarrymen, случайно увидели мебельную рекламу, нацеленную на молодые пары – “думая о совместной жизни” (thinking of linking), – и Пол мгновенно ухватился за это как отличное название для песни.

Но если сочинять мелодии Джордж умел – свидетельством тому “Cry For A Shadow” – то ощущал при этом, что ему мучительно не хватает ловкости со словами, и отвергал неоднократные предложения Билла Гарри попробовать писать вместе с Ринго.

В августе 1963 года Beatles отправились в турне по приморским курортам южного побережья Англии вместе с Билли Крамером с его Dakotas и новейшим приобретением Брайана по имени Томми Квикли. В ходе пятидневного марафона в кинотеатре Gaumont в Борнмуте Джордж пожаловался на хроническую усталость (что едва ли удивительно), и врач прописал ему укрепляющее средство и велел не покидать отеля, соблюдая постельный режим.

Один у себя в номере, по-прежнему угнетенный проблемой сочинительства, он написал длинное письмо Астрид Кирхгерр – одной из немногих, кому он доверял свои сокровенные чувства. “Джон и Пол очень скоро разбогатеют, когда получат гонорары за все песни, что они сочинили”, – пишет он, тут же предлагая идею, как им с Астрид заработать самим: выпустить книгу ее фотографий: “Не думаю, что ты захочешь видеть меня нищим и голодным”. Заодно он сообщает, что прописанное ему тонизирующее средство – “словно жидкий прелюдин”, добавив со своей фирменной бесцеремонной прямолинейностью: “Яйца у меня тоже ноют, и когда я на сцене, они как-то болтаются”.

В конце концов скука сподвигла его на то, что он, словно заранее страхуясь от провала, назвал “упражнением” – просто проверить, сумеет ли он написать песню. Ее название звучало словно раздраженный ответ всем тем, кто мучил его вопросами на тему сочинительства: “Don’t Bother Me” (“Не доставайте меня”).

Осенью 1963 года Брайан перенес штаб-квартиру своей компании NEMS в Лондон, забрав с собой из Ливерпуля лучших сотрудников – и свое главное сокровище. Более того, он во многом сделал это именно ради Beatles: чтобы “его мальчики” были поближе к студиям EMI и подальше от назойливых фанатов.

Джон со своей “секретной” женой Синтией и их маленьким сыном Джулианом поселился отдельно на Эмперорс-Гейт в Кенсингтоне, а остальные пока жили вместе в одной квартире на Грин-стрит в Мейфэре. Однако Пол вскоре ушел от них, став постоянным гостем в доме семьи Джейн Эшер на Уимпол-стрит в Мэрилебоне – убежище, которое, в отличие от остальных битловских квартир, так и не было обнаружено фанатами.

После этого Джордж и Ринго сняли квартиру на втором этаже в Уэддон-Хаузе, доме современной постройки на улице Уильям-Мьюз в Найтсбридже (сам Брайан занимал в том же доме верхний этаж). Поскольку оба они до этого жили со своими мамами, то никаких бытовых навыков у них не было – еще одна причина, по которой очень “домашний” Пол так быстро свалил подальше от этой совместной холостяцкой жизни. К счастью, соседи снизу, супруги Гарри и Кэрол Фицджеральд, обеспечивали парней регулярным питанием, да и Брайан всегда был рядом, готовый удовлетворить любую их потребность.

Скоро в квартире Ринго и Джорджа появилось еще двое жильцов – оба с амбициями будущих поп-звезд (пусть в настоящий момент они и перебивались мелкими ролями в детских телепрограммах). Одним был выходец из Ист-Энда по имени Марк Фелд, который позднее превратится в Марка Болана; другой, Грегори Филлипс, так и останется Грегори Филлипсом, хотя и заслужит собственную маленькую сноску в истории поп-музыки.

Уважаемым членам клуба, проживавшим по соседству и, возможно, слегка перебравшим в эту ночь с выпивкой, предлагалась услуга доставки домой в открытой конной коляске. И простые парни из пролетарских кварталов Спик и Дингл частенько возвращались на рассвете в свой Уэддон-Хауз, цокая копытами через Гайд-парк, словно эдвардианские повесы.

Еще когда они жили на Грин-стрит, их соседом был диджей Тони Холл, который часто устраивал экскурсии по Лондону для гастролирующих американских звезд. На одной из вечеринок у Холла Джордж познакомился с Филом Спектором – первым продюсером, который станет более известным, чем многие артисты, которых он продюсировал, – и с его последним открытием, женским вокальным трио The Ronettes, сингл которых “Be My Baby” соперничал в чартах с битловской “She Loves You”.

Джордж был увлечен, но не утонченной красавицей-солисткой Вероникой “Ронни” Беннет, а ее старшей сестрой Эстелл, о которой говорили, что она в группе “тихоня”, как и сам Джордж в Beatles. “Мы постоянно сталкивались на вечеринках и всегда ловили взгляды друг друга, сколько бы людей ни было в комнате, – вспоминала Эстелл. – Мы обнаружили, что нам нравятся одни и те же вещи: подолгу гулять в удобной одежде и тусоваться с людьми, которые любят нас какие мы есть, а не потому, что мы в шоу-бизнесе. Думаю, я была счастливее всего, когда разговаривала с Джорджем. В нем было что-то такое, что заставляло меня раскрыться и выложить все, что у меня на душе. Думаю, он чувствовал то же самое, потому что часто звонил поздним вечером, и мы часами болтали по телефону”.

По ее словам, они были “неразлучны” до тех пор, пока его жизнь радикально не изменилась в начале следующего года.

К осени 1963 года оставался лишь один слой британского общества, который не сумел бы отличить Джона от Джорджа и Ринго от Пола – или, скорее, которому было наплевать на эти отличия. Отношение респектабельных газет с Флит-стрит к молодежной музыке оставалось таким же, каким было в эпоху рок-н-ролла: все это просто какой-то бессмысленный грохот, а его исполнители – неумытые пройдохи, не более долговечные, чем плодовые мушки. Именно так они относились и к четверке ливерпульских выскочек с их смехотворным названием, невообразимыми прическами и нацистскими куртками из черной кожи.

Теперь газеты оказались в необычном положении: в них было слишком много серьезных новостей и слишком мало развлечений. Прошедшим летом все заголовки были посвящены финальной фазе “скандала Профьюмо”: у военного министра Джона Профьюмо, как выяснилось, была общая любовница с русским шпионом (однако куда более серьезным преступлением было сочтено его лживое заявление по этому поводу в парламенте). Скандал привел к отставке премьер-министра Гарольда Макмиллана и продолжился ожесточенной грызней в партии консерваторов за кандидатуру его преемника. Помимо этого, страна пережила самый катастрофический за последние сто лет неурожай картофеля, фактически уничтоживший бизнес фиш-энд-чипс, а также ограбление почтового поезда на 2,6 миллиона фунтов [ок. 45 млн в деньгах 2025 г.] – крупнейшее в истории Британии.

Новостные редакторы Флит-стрит отчаянно рыскали повсюду в поисках какой-нибудь легкой темы – и нашли ее в тех самых парнях в черной коже. Только на этот раз превознесли их до небес.

13 октября Beatles стали хедлайнерами шоу Sunday Night at the London Palladium на канале ATV (именно там Джордж пять лет назад единственный раз мельком увидел Бадди Холли и его Crickets). Крайне влиятельная правая Daily Express разместила на первой полосе фоторепортаж о “тысяче визжащих поклонниц”, якобы осаждавших Palladium, хотя на самом деле это был редкий случай, когда почти все, кроме кучки самых преданных фанатов, смотрели шоу из дома.

5 ноября состоялось представление Королевского варьете, на котором присутствовала королева-мать Елизавета и где Джон очаровал аристократическую аудиторию, попросив “тех, кто на дешевых местах, похлопать в ладоши, а остальных – погреметь своими драгоценностями”, к счастью опустив слово на букву f, которое грозился вставить перед “драгоценностями”.

На следующее утро Daily Mirror, выходившая тиражом в шесть миллионов, опубликовала передовицу, которая отчасти представляла собой панегирик, а отчасти – медицинский диагноз и которая наконец дала Великому Визгу имя:

С того момента газеты, которые не находили доброго слова для поп-музыки, не смели пикнуть ни одного дурного слова в адрес “Битлз”. Они казались идеальным примером того, что журналист Малкольм Маггеридж назвал “медленной, но верной смертью высших классов” – укрепляющим и очищающим средством для всей страны после грязи скандала Профьюмо и затхлой политики Макмиллана. Истории о них начали появляться ежедневно, часто по несколько материалов в одном выпуске: об их последних подвигах в чартах, о жутковатых шоу с визжащей аудиторией, об идеально просчитанных дерзостях в интервью.

Зависть, этот исконно британский грех, казалось, полностью отсутствовала; на смену ей пришел доброжелательный вуайеризм, когда они демонстрировали свое богатство (предположительно стремительно растущее): новые автомобили, новые наряды. Сообщалось, что у Ринго теперь целых 37 рубашек. Целая статья была построена на том, что Джордж недавно впервые отведал авокадо и высказывал по-битловски приземленное мнение о подобной пище: “Я пробовал икру, и она мне нравится, но я все равно предпочту бутерброд с яйцом”.

Теперь любому члену парламента, желающему оказаться в свете софитов, или священнику, произносящему проповедь, достаточно было сказать волшебное слово на букву Б (в идеале добавив: “Yeah yeah yeah”), чтобы привлечь всеобщее внимание. Все публичные фигуры, от архиепископа Кентерберийского до героя войны виконта Монтгомери Аламейнского, имели что сказать о Beatles и следили за тем, чтобы их высказывания были исключительно положительными.

Британские газеты традиционно превозносят знаменитостей только для того, чтобы потом низвергнуть их, но в настоящий момент в их интересах было возвеличивать “Битлз” все больше и больше. Любой журналист-расследователь с легкостью мог бы выяснить, каковы были на самом деле их “свежие, чистые выступления” на гамбургской Репербан, но ни один редактор не напечатал бы это.

Точно так же те интервьюеры, что получили практически свободный доступ к ним, прекрасно знали, что лучше не упоминать моменты, когда из вельветовых рукавов вдруг могут высунуться раздвоенные копытца; например, не касаться истории, когда Джон на двадцать первом дне рождения Пола избил диджея Cavern Боба Вулера только за то, что тот сказал что-то язвительное о его “медовом месяце” с Брайаном в Испании.

Точно так же, как корреспонденты, аккредитованные в Белом доме, никогда не заикались о сексуальных похождениях президента Джона Кеннеди, здесь существовала негласная договоренность о неразглашении любых неприглядных фактов.

Их вторая долгоиграющая пластинка, With The Beatles, вышла в ноябре; предварительные заказы в количестве полумиллиона экземпляров мгновенно вывели ее на первое место в хит-парадах, сместив с него Please Please Me – в итоге они в общей сложности провели на вершине LP-чартов 52 недели и даже добрались до одиннадцатого места в чартах синглов.

На обложке Please Please Me была незатейливая цветная фотография четырех молодых людей с трудноразличимыми лицами, весело смотрящих сверху вниз с балкона штаб-квартиры EMI на Манчестер-сквер. Обложку для With The Beatles снимал модный фотограф Роберт Фримен, разместивший их, напоминающих скорее студентов-художников или обитателей парижского Левого берега, на черном фоне с серьезными лицами, наполовину погруженными в тень, и в водолазках. Вопреки их обычной иерархии лицо Джорджа теперь парило рядом с Джоном – как когда его, такого заботливого и так старающегося защитить Джона после смерти Стю Сатклиффа, снимала Астрид Кирхгерр.

С такой обложкой просто пластинка превращалась в альбом; обложка становилась не просто упаковкой для сборной солянки треков, а концептуальной витриной и все чаще арт-объектом. Поп-музыка вырвалась из своего пролетарского гетто, просочившись в гимназии, университетские аудитории и даже в сферы Книги пэров Берка[25]; отныне все возрасты и классы будут with the Beatles.

В трек-листе композиции Леннона – Маккартни, сделавших еще один гигантский творческий шаг вперед в таких песнях, как “It Won’t Be Long” и “All My Loving”, соседствовали с каверами американских хитов R&B и раннего Motown, которые многие слушатели слышали впервые – например, “Please Mister Postman” девичьего вокального ансамбля Marvelettes и “You Really Got A Hold On Me” группы The Miracles.

Ведущий вокал Джорджа был представлен на двух каверах: “Roll Over Beethoven” – его коронном номере в Гамбурге – и “Devil In Her Heart” группы Donays, а также в его первом “упражнении” в сочинительстве – “Don’t Bother Me”. Рецензенты впервые заметили и похвалили его соло: неожиданный кантри-фингерстайл в духе Чета Аткинса в “All My Loving” и ловкую акустическую работу, идеально подходящую к каверу Пола на “Till There Was You”.

Однако в его “Don’t Bother Me”, пусть и построенной на интересных аккордах, ощущался недостаток продюсирования (может быть, Мартин в очередной раз обошелся с ее автором “довольно жестоко”?), и ей не хватало эффектной бэк-вокальной гармонии Джона и Пола. Не говоря уже о некотором удивлении от того факта, что трижды благословенный битл может звучать настолько сварливо (“Подите прочь, оставьте меня в покое, не доставайте меня…”).

Тем не менее песня породила кавер-версию – пусть не слишком заметного исполнителя и не на самом престижном лейбле: Грегори Филлипс, сосед Джорджа и Ринго по квартире, записал ее на Pye в сопровождении женского хора, который придал композиции куда более оптимистичное звучание. Аккомпанировала еще не очень известная (и так никогда не ставшая известной) ливерпульская группа Remo Four, чей лид-гитарист Колин Мэнли в свое время, когда оба учились в “Инни”, казалось, превосходил Джорджа по всем статьям.

Кроме того, песня принесла Джорджу первые авторские гонорары, хоть и далеко не того масштаба, что у Джона и Пола. Когда Джордж в следующий раз встретил Билла Гарри, он поблагодарил его за то, что тот подтолкнул его к написанию “Don’t Bother Me”, которая только что принесла ему чек на “тысячу с лишним фунтов”.

27 декабря классический музыкальный критик The Times – газеты, которая, как считалось, глуха и слепа к поп-музыке, – назвал Джона и Пола “выдающимися британскими композиторами года” за достижения, о которых они сами слыхом не слыхивали: “цепочку пандиатонических кластеров в «This Boy»”, “мелизмы с измененными гласными” в “She Loves You”, “эолийскую каденцию” в финале “Not A Second Time”, “перекликающуюся с малеровской «Песнью о Земле»”.

Брайана уже довольно давно беспокоило, что пресса уделяет Джорджу мало внимания по сравнению с Джоном и Полом, но при всей своей находчивой изобретательности он пока не мог придумать, как это изменить. Поэтому он охотно принял предложение Daily Express, главных поклонников Beatles на Флит-стрит, вести еженедельную колонку от имени Джорджа, начиная с их предстоящих гастролей в Париже в начале нового 1964 года.

Литературным негром, которому на самом деле предстояло писать колонку, был выбран театральный критик Express Дерек Тейлор, отвечавший за север Англии. Практически земляк Beatles – он был родом из Хойлейка в Чешире, – Тейлор писал восторженные рецензии на их шоу еще в те времена, когда другие национальные газеты воротили от них нос.

В качестве тестового задания Тейлор написал образец колонки без участия Джорджа, однако своеобразный склад ума – и склонность к причудливым словечкам – едва не стоили ему работы. Он сымпровизировал беседу Джорджа с отцом, в которой Гарольд Харрисон говорит: “Ты продолжаешь играть на гитаре, а я буду водить эти большие зеленые экипажи”.

“И Джордж спросил: «Что еще за большие зеленые экипажи?» – вспоминал Тейлор. – Я ответил: «Гм, ну это автобусы, ливерпульские автобусы». Джордж сказал: «Понятия не имел, что их так называют». Я сказал: «Ну, я и сам не знаю, называют их так или нет, я это просто сочинил», ведь так обычно и делают в газетах, нет? В общем, я прошел тест, признавшись, что выдумал про большие зеленые экипажи. И Джордж сказал: «Я помогу тебе с колонкой – давай делать ее вместе»”.

“Быть битлом” могло быть очень весело – например, когда все четверо появились в специальном рождественском выпуске программы Juke Box Jury на Би-би-си, в шутку переставив таблички с именами на судейском столе перед собой. В обзоре новых синглов оказалась и песня “Hippy Hippy Shake” в исполнении ливерпульской группы Swinging Blue Jeans, ранее известной как Blue Genes (именно ее фронтмен Рэй Эннис в свое время поменялся с Джорджем гитарами – отдал ему свой Club 40 в обмен на его Höfner President).

Джордж оценил запись благосклонно, добавив, что он вообще поклонник Чана Ромеро, американского R&B-певца, который сочинил и впервые записал эту песню в 1959-м, когда ему было семнадцать лет. Подобные познания неожиданно стали выглядеть очень круто.

Однако ничего веселого не было в съезде фан-клуба Beatles южного Лондона, состоявшемся в танцевальном зале Wimbledon Palais; первая тысяча купивших билеты получали право пожать руку своим кумирам. Сначала предстояло отыграть концерт, причем не на сцене танцевального зала, а на специально построенной деревянной платформе за стальной тюремной решеткой, к которой толпа прижималась с такой страстью, что Джон сказал, что они “скоро вылезут из нее, как чипсы из картофелерезки”.

“Посреди выступления Джордж остановился и сказал: «Я не буду этим заниматься», положил гитару в футляр и пошел к служебному входу, намереваясь поймать такси, – вспоминал Нил Аспиналл. – Я побежал за ним и сказал: «Ну что ты делаешь? Ты же не можешь так уйти, надо закончить». И тут появился Джон с гитарой… и сказал: «Если он валит, то и я валю»”.

“Но они все-таки закончили концерт и пожали руки всем фанатам – причем не тысяче, а где-то десяти тысячам на самом деле, потому что те, кому уже пожали руку, снова бежали в конец очереди и так по кругу”.

Когда-то школа тоже казалась Джорджу тюрьмой – с обязательной школьной формой, бесконечными правилами и приказами, которые следовало исполнять. И несмотря на Великий Визг, фанатскую почту, “ягуар”, авокадо, конные прогулки на рассвете через Гайд-парк и стопки новых рубашек – неужели “быть битлом” так уж сильно отличалось от тюрьмы?

До того как Beatles покорили Америку, Джордж был единственным, кто уже успел там побывать, и, прежде чем они сыграли хоть одну ноту на американской земле, он уже исполнил множество песен с другой командой.

Все это случилось благодаря его сестре Лу, старше его на одиннадцать лет. Она души не чаяла в маленьком братце и учила его читать и считать в их крошечном домике на Аптон-Грин, пока готовилась стать школьной учительницей. После двух лет педагогической подготовки в Ньюкасле она решила, что это не для нее, и бросила курс – а заодно и условности. Пока ее младший брат не подрос, именно у Лу – красивой блондинки с похожими на него чертами лица – была самая насыщенная жизнь из всего семейства Харрисон.

Она решила попробовать себя в журналистике и сумела пройти жесткий конкурс на место стажера на Би-би-си, несмотря на отсутствие университетского диплома и оксфордского произношения (и то и другое тогда считалось обязательным для претендентов). Однако ее родители, которые позже безоговорочно поддерживали Джорджа, решительно воспротивились тому, что считали катастрофическим падением по сравнению с преподаванием.

Поскольку Лу еще не исполнился 21 год, она была вынуждена подчиниться воле родителей, отказаться от карьеры на Би-би-си и найти себе работу медсестры-стоматолога. Однако скоро в ее жизни появились совсем другие буровые машины: она влюбилась в горного инженера по имени Гордон Колдуэлл, который был на двенадцать лет старше, женат и с тремя детьми (плюс еще двое от прежних связей). Колдуэлл хотел жениться на Луизе, но говорил, что единственный способ заставить его жену согласиться на развод – это сбежать.

Лу согласилась и исчезла вместе с ним в Глостершире, далеко на юге, не оставив Гарольду и Луизе ни малейшего намека на свое местонахождение и не подав ни единой весточки, пока ей не исполнился 21 год. Родители тут же простили ее и присутствовали на свадьбе с Колдуэллом, которая состоялась в Челтнеме в 1954 году.

Работа Колдуэлла-инженера мотала их по свету: сначала Инвернесс в Шотландии, затем канадская провинция Онтарио, где он трудился в золотодобывающей компании, затем Ла-Оройя в Перу – шахтерский город на высоте почти четырех тысяч метров над уровнем моря, потом снова Канада, но на этот раз Ванкувер, и наконец – маленький городок Бентон в штате Иллинойс.

Благодаря еженедельным письмам матери она была в курсе каждого этапа восхождения Джорджа вместе с Beatles. После того как Луиза прислала ей пластинку Love Me Do, Лу написала Брайану Эпстайну, предлагая стать “послом” Beatles в стране, увидеть которую своими глазами они в то время и не мечтали.

Словно заправский журналист, которым она когда-то мечтала стать, Лу начала отправлять Брайану подробные сводки американских хит-парадов – вдруг пригодятся; тот в свою очередь прислал ей следующие два сингла Beatles и рекламные материалы, которые она развозила по редакциям местных газет и радиостанциям в радиусе двухсот миль от дома.

Хотя престижный американский лейбл Capitol тоже принадлежал EMI, там отвергли и “Please Please Me”, и “From Me To You” (даже после того, как оба сингла достигли первого места в британских чартах), высокомерно заявив: “Мы не думаем, что Beatles чего-то добьются на нашем рынке”. Оба сингла подхватил и выпустил малоизвестный чикагский лейбл Vee-Jay – к полному равнодушию публики. Когда та же судьба постигла “From Me To You”, Лу решила лично разобраться, кто такие эти Vee-Jay. “Я поехала по указанному адресу и обнаружила там только заброшенную парковку, – вспоминала она. – Написала об этом Брайану и настоятельно посоветовала найти приличную звукозаписывающую компанию”.

Как нельзя более кстати, как раз перед записью Beatles “She Loves You” Джордж написал ей, спрашивая, может ли он “заскочить” и остановиться у нее в середине сентября. В ходе поездки планировался также “возможный визит в Нэшвилл к Рою Орбисону (с которым мы познакомились, когда он был здесь на гастролях) и, может быть, к Чету Аткинсу”. Первоначально он хотел взять с собой Ринго, но тот, измученный летом Великого Визга и зная о том, как настойчиво Лу продвигает Beatles в Штатах, отказался: “Я не поеду, если она заставит нас вкалывать”. Поэтому вместо Ринго в Америку отправился Питер Харрисон, старший брат Джорджа.

Городок Бентон, штат Иллинойс, где обосновались Лу и Гордон, насчитывал всего семь тысяч жителей, но здесь было все, что могло в 1963 году восхитить и очаровать молодого англичанина: огромные автомобили всех оттенков мороженого с крыльями-плавниками, уходящие в бесконечность супермаркеты, множество каналов телевидения с утра до ночи и – что интересовало Джорджа даже больше, чем машины, – огромный выбор музыки на радио.

Если не считать знакомых Лу, никто в Бентоне слыхом не слыхивал о Beatles, и, когда в день приезда Джорджа небольшой филадельфийский лейбл Swan выпустил американский релиз “She Loves You”, положение дел не изменилось. Впервые за несколько месяцев Джордж мог идти по улице, не опасаясь, что безумные фанатки бросятся за ним в погоню.

Энергичная Лу организовала для приехавших на две недели братьев такую программу, что на поездку в Нэшвилл к Рою Орбисону времени просто не осталось: они побывали в автокинотеатре под открытым небом и в ресторане, где клиентов обслуживали официантки на роликовых коньках; они устраивали барбекю из гигантских тибон-стейков и даже отправились в поход с палатками в Национальный лес Шони, захватив с собой племянника и племянницу, Гордона и Лесли. Джордж и Питер и сами были еще достаточно юными, чтобы восхититься американскими игрушками племянников, столь непохожими на те, с которыми они сами росли в послевоенном Ливерпуле, и часами играли с детьми.

В то время едва ли не все американские мужчины независимо от возраста носили короткие прически “ежиком” и выглядели так, словно их волосы выстрогали рубанком, а не подстригли. Битловская челка Джорджа вызывала всеобщее изумление, однако без малейшего признака враждебности, которой вполне можно было ожидать в столь консервативном обществе. Лишь однажды к его прическе отнеслись резко негативно: когда симпатичная девушка доставила им пиццу на дом – еще две сногсшибательные диковины, – он пригласил ее на свидание, но получил отказ. “Я бы не хотела, чтобы меня с ним видели”, – сказала она коллегам в пиццерии.

Джордж давно мечтал об американской гитаре Rickenbacker 420 – Джон играл на такой во время их последних гастролей в Гамбурге. В музыкальном магазине Фентона в соседнем городке Маунт-Вернон был в наличии один “четыреста двадцатый”, но с темно-красной отделкой Fireglo, а не черной Jetglo, как он хотел. Владелец магазина Ред Фентон, почуяв важного покупателя, предложил перекрасить инструмент, а Лу заплатила четыреста долларов в качестве подарка к его предстоящему двадцать первому дню рождения.

Она также познакомила его с ведущей полупрофессиональной поп-командой Южного Иллинойса Four Vests (слово “vest” в Америке означает жилет, а не майку, как в Британии). Все эти “жилетоносцы” были несколько старше Джорджа и далеко не дотягивали до уровня Beatles, и ему было приятно хоть раз для разнообразия оказаться номером один: он с удовольствием отыграл с ними несколько концертов в местных залах, в основном исполняя репертуар Хэнка Уильямса, но кульминацией каждого шоу неизменно оказывалась его версия “Roll Over Beethoven”. “Если вы этого парня прослушиваете в группу, – сказал один зритель остальным «жилетам», – берите его без разговоров”.

Особенно он сдружился с басистом группы Гейбом Маккарти, в обычной жизни слесарем-жестянщиком, чья фамилия пугающе напоминала фамилию коллеги Джорджа по Beatles. “Мы сидели дома у его сестры, тихонько что-то бренчали, и Джордж спрашивает, сочиняю ли я песни, – вспоминает Маккарти. – Говорю: нет, никогда не пробовал. Он бегом наверх и спускается с кожаной сумкой – а там штук шестнадцать песен, записанных от руки, и аккорды, и тексты. И говорит: «Если пригодится – берите, пользуйтесь». Подарил мне еще пластинку Beatles, и я все эти бумажки запихнул туда, под обложку”.

Были ли это песни, отвергнутые Джоном, Полом и Джорджем Мартином? Или те, что Джордж постеснялся им предложить? Или просто не доделал до конца? Нам никогда не узнать. Да и Four Vests так и не собрались воспользоваться этим сокровищем: “Где-то через год у меня в трейлере приключился пожар, а пластинка как раз была там, – говорит Маккарти. – Ну, и сгорело все к чертям”.

В январе 1964 года “Битлз” отнюдь не ощущали себя завоевателями. Руководство Capitol наконец согласилось выпустить в США их пятый сингл “I Want To Hold Your Hand”, но явно без всякого энтузиазма и особых надежд. Сейчас они выступали в парижской L’Olympia, публика встречала их довольно прохладно, а тем временем дома их песню сбросил с первого места в чартах сингл “Glad All Over” группы Dave Clark Five.

Британская пресса судачила, не начало ли это конца и не придет ли на смену мерси-саунду “тоттенхэм-саунд” Кларка – и тут Брайан получил телеграмму из Нью-Йорка: “I Want To Hold Your Hand” вышла на первое место в хит-параде Cashbox[26].

Даже такая суперзвезда британской эстрады, как Клифф Ричард, никогда не занимал первого места в Америке; очень немногие британцы осмеливались выступать там вживую, и никто из них не добился реального успеха, а остальной Британии было на это совершенно наплевать. Но когда “Битлз” 7 февраля прилетели в Нью-Йорк, за них горой стояла вся страна – как раньше бывало только с премьер-министрами, отбывающими на саммиты, или сборной Англии по крикету, отправляющейся на международный чемпионат.

Их спуск по трапу в аэропорту Джона Ф. Кеннеди, лишь недавно получившем это название, ошеломление от визга толп, собравшихся на открытых террасах терминала, – вероятно, самое радостное воспоминание в их карьере. Те их британские предшественники, которые пытались “расколоть” Америку, даже не мечтали обнаружить сразу по приезде, что этот орешек уже расколот, обсыпан сахаром и прямо-таки умоляет, чтобы его поскорее проглотили.

Дело было далеко не только в музыке. Чуть больше двух месяцев назад серия винтовочных выстрелов в Далласе, штат Техас, оборвала жизнь вдохновляющего и обаятельного молодого президента, волосы которого тоже слегка спадали на лоб. Убийство Джона Ф. Кеннеди стало сокрушительным ударом по американской национальной гордости, ничего подобного нация не испытает вплоть до теракта 11 сентября 2001 года; более того, ни одно из бесчисленных американских развлечений и увлечений не могло смягчить шок стыда и развеять завесу траура.

И вот, именно в тот момент, когда Америка не могла отыскать никакого домашнего бальзама для своей раненой души, с трапа сошли “Битлз” в своих коротеньких пальтишках, предложив средство двойной силы – очаровать песнями и заставить улыбнуться.

Гордость Брайана за “его мальчиков” была омрачена постоянным беспокойством о здоровье Джорджа. Прошлым летом в Борнмуте у него на фоне переутомления начались проблемы с желудком, во время парижских гастролей он снова жаловался на недомогание, хоть это и не помешало ему отправиться в ночной клуб в квартале Пигаль и описать свои впечатления в колонке в Daily Express устами его преданного Босуэлла[27] – Дерека Тейлора: “Здесь сотни потрясающих девчонок – опрятных и очень хорошо воспитанных. (Что до меня, то я все еще ищу свою Брижит Бардо – этакий дикий, бесшабашный типаж) Думаю, что девчонки – это с нами надолго”.

На знаменитой первой встрече Beatles с американскими журналистами – те планировали растерзать гостей, но были мгновенно очарованы – Джордж выглядел прекрасно: сигарета в руке, выдает на идиотские вопросы о прическах не меньше остроумных реплик, чем другие. Таким же он казался и позже, в плотно осажденном номере Beatles на двенадцатом этаже отеля Plaza: бодрый, несмотря на джетлаг после семичасового перелета, живо обсуждающий по телефону с британскими журналистами другие песни (исключительно Леннона – Маккартни), которые, вслед за “I Want To Hold Your Hand”, тоже становились хитами в Америке.

Среди тщательно отобранных американских друзей, допущенных в их номер, была и Эстелл Беннет из группы The Ronettes, но их давний лондонский роман, пусть даже о нем мало кто знал, возобновить не получилось: приватность для любого из Beatles ушла в прошлое; к тому же Брайан отлично понимал, каковы будут последствия, если в Америке 1964 года станет известно, что один из “его мальчиков” завел межрасовые отношения.

В первый же день в Нью-Йорке Beatles в полном составе присутствовали на репетиции живого выступления в “Шоу Эда Салливана” на канале CBS, намеченного на послезавтра. Но следующим утром Джордж не явился на фотосессию для целой толпы журналистов в Центральном парке, а позже, на второй репетиции у Салливана, его подменил Нил Аспиналл – у Джорджа якобы “небольшой грипп”.

Его сестра Лу только что заселилась в “Плазу” и обнаружила записку с просьбой немедленно подняться в номер Beatles. Выйдя из лифта на двенадцатом этаже, она увидела стол, перегораживающий коридор, и охранников из детективного агентства Бернса. Когда Лу сказала одному из них, что она сестра Джорджа Харрисона, тот лишь рассмеялся: “Знаете, сколько раз этот трюк уже пытались проделать сегодня?” Даже полароидный снимок Лу с Джорджем, сделанный в Бентоне, не убедил секьюрити. “К счастью, братец как раз вышел в коридор, – вспоминала она, – и, когда мы обнялись и закружили друг друга, все охранники зааплодировали”.

С Джорджем явно было что-то более серьезное, чем легкий грипп, о котором сообщили прессе, и Брайан только что с большой неохотой вызвал дежурного врача гостиницы. “Тот сказал: «Мальчик очень болен, у него острый фарингит и температура 40 градусов. Мне придется отправить его в больницу»”.

Мысль о том, что Джордж пропустит американский дебют Beatles в прямом эфире “Шоу Эда Салливана” – самое важное выступление в их карьере – и, возможно, проведет остаток американского визита в больнице, повергла Брайана в ужас, лишив обычной хладнокровной находчивости. “Он только и твердил: «О нет, только не это… Нельзя, чтобы пресса об этом пронюхала… Можно ли его как-то оздоровить к вечеру воскресенья?»” – вспоминала Лу.

Чтобы не выдать страшную тайну, врача уговорили, чтобы он разрешил сестре Джорджа ухаживать за больным в надежде на улучшение в течение ближайших двадцати четырех часов. Лу это далось естественным образом – она ведь заботилась о нем, когда он был еще малышом, в доме № 12 по Арнольд-Гроув в Уэйвертри, где туалет находился во дворе рядом с курятником, а жестяная ванна висела на крючке у задней двери. “Врач сделал ему укол и выдал мне кучу лекарств, охлаждающий воротник со льдом и длинный список указаний”.

Заботы Лу сумели предотвратить худший кошмар Брайана: 73 миллиона зрителей, включивших “Шоу Эда Салливана”, увидели Beatles в полном составе, во всеоружии их революционного обаяния. Сама она смотрела выступление из студии, пока вокруг нее сходили с ума молодые и не слишком молодые женщины, и “пыталась передать брату свою энергию, чтобы он выстоял до конца шоу. У него все еще была температура сорок”.

В те времена, когда ничего похожего на будущую британскую рок-культуру еще не существовало, “Битлз” пришлось втянуться в традиционный шоу-бизнес – очередные этапы их восхождения измерялись участием в “Воскресном вечере в Лондонском Палладиуме” или представлениях Королевского варьете, премиями Айвора Новелло за песни Джона и Пола и появлением в качестве гостей в телевизионных комедийных шоу типа The Two Of Us Моркама и Уайза.

В марте 1964-го они стали лауреатами премии благотворительного Вэрайети-клуба Великобритании в категории “Выдающиеся деятели шоу-бизнеса 1963 года”, и награду им вручал будущий лейбористский премьер Гарольд Вильсон – первый в длинной череде политиков, которые стали заигрывать с молодыми избирателями, подлизываясь к поп-звездам.

Впрочем, Beatles не имели ничего против, поскольку членство в престижном клубе лауреатов “Вэрайети” позволило им завязать знакомство с артистами, которых они всегда почитали. Джордж был особенно взволнован встречей с актером Джоном Миллсом, звездой бесчисленных военных фильмов, таких как “Колдиц” или “Трудный путь в Александрию”, и вскоре после возвращения группы из Америки охотно согласился сопровождать его дочь Хейли Миллс на благотворительную премьеру фильма “Шарада”.

Хейли и сама была суперзвездой детского кино и не так давно сыграла свою первую почти взрослую роль в кассовой диснеевской комедии “Ловушка для родителей”, но тем не менее впала в такую же панику, как любая семнадцатилетняя девушка, которой предстоит свидание с настоящим битлом.

Премьера должна была состояться в кинотеатре Regal в Хенли-он-Темз – городке, который Джорджу еще предстоит очень хорошо узнать – и он забрал Хейли из родительского дома на своем новом черном “ягуаре” E-Type. “Он был похож на жеребенка, выглядывающего из-под медвежьей шкуры, – доверила Хейли дневнику. – Улыбка у него довольно озорная; когда он смеется, кажется, будто у него на плече сидит и дергает уголок рта крошечный лепрекон”.

Добравшись до кинотеатра, они оказались в “змеином гнезде визжащих, царапающихся” фанаток Beatles, “которые чуть не сорвали с нас одежду”. Даже на VIP-местах поклонницы продолжали атаковать Джорджа, в то время как звезда “Свистни по ветру” и “Ловушки для родителей” сидела рядом, не удостоившись ни капли внимания – одна девица даже забралась коленями ей на колени, чтобы дотянуться до своего кумира.

Двадцать один год ему исполнился 25 февраля, когда Beatles уже вернулись к работе в студии на Эбби-Роуд. Мать позвонила ему из Ливерпуля ровно в десять минут пополуночи, в тот самый момент, когда он появился на свет – в той же кровати, что и двое его старших братьев и сестра.

В офис фан-клуба Beatles на Монмут-стрит были доставлены пятьдесят два мешка поздравительных писем от поклонниц плюс целый зверинец плюшевых мишек, полчища мармеладных младенцев, вышитая вручную поздравительная открытка размером 4×3 фута и – от группы еще более изобретательных рукодельниц – фетровая двустворчатая дверь высотой в шесть футов. “Мы знаем, что ключей у тебя хватает, – гласила приложенная записка, – так вот тебе дверь”.

После выхода успешного альбома традиционным следующим шагом для любого поп-певца или группы была съемка художественного фильма, а то и нескольких, которые обычно представляли собой просто набор музыкальных номеров, кое-как склеенных ничтожным сюжетом и тупейшими диалогами. Лишь “Летние каникулы” и “Молодые” Клиффа Ричарда смогли выбиться из этой убогой ниши благодаря большим бюджетам, экзотическим локациям и тщательно поставленным песенно-танцевальным номерам, подчеркнув уникальный для того времени дрейф Ричарда от поверхностной попсы к жанру развлекательного семейного зрелища.

Следуя по этому пути, Брайан подписал контракт на откровенно эксплуатационный фильм о Beatles с United Artists (как и у всех голливудских студий в то время, у UA было представительство в Лондоне). В рамках сделки планировался также альбом с саундтреком, который должен был выйти на лейбле United Artists, а не EMI – это гарантировало солидную прибыль, даже если фильм провалится в прокате.

И продюсер Уолтер Шенсон, и режиссер Ричард Лестер были американцами, но убежденными англофилами – обычное явление в британской киноиндустрии тех лет. Лестер в свое время снял “Бегущий, скачущий и стоящий фильм” – короткометражку комедийной группы Goons, которую все участники Beatles обожали со школьных лет. Ему выделили нищенский бюджет в двадцать тысяч фунтов и велели закончить фильм за пять месяцев, поскольку в United Artists считали, что группа “выдохнется к концу лета”. Черно-белый формат и рабочее название “Битломания!” говорили о скромности амбиций.

Beatles – и это было весьма нетипично – получили право голоса в выборе сценариста: им стал валлийско-ливерпульский драматург Алан Оуэн. Фильм планировали снять в документальном стиле: участники группы играют сами себя в различных “битловских” ситуациях, окруженные вымышленными персонажами, роли которых исполняют испытанные британские комедийные актеры. Оуэн долго тусовался с группой в Париже и других местах, чтобы почувствовать атмосферу и понять, как они разговаривают и общаются.

Стремительный производственный график означал, что снимать фильм придется последовательно, двигаясь точно по сценарию Оуэна, а не отдельными фрагментами, как обычно. Поэтому съемки Beatles начались с открывающей сцены: их преследует до лондонского вокзала Мэрилебон толпа визжащих девчонок, и они улепетывают от них, а потом удирают на отбывающем поезде, изображая, что все это чрезвычайно весело.

Среди статистов, сопровождавших Beatles в поезде в этом постановочном путешествии в Корнуолл, были четыре девушки-модели, одетые в школьную форму – деталь, которая в то время никому не казалась хотя бы в малейшей степени спорной. Единственную из них, у кого была хоть какая-то реплика (состоявшая из единственного слова “Заключенные?!”), звали Патти Бойд.

Красивая нестандартной красотой, с щербинкой между передними зубами и носиком, который морщился, когда она смеялась (а смеялась она часто), девятнадцатилетняя Патти принадлежала к новой породе моделей–“куколок”, штурмовавших глянцевые высоты Vogue и Elle примерно так же, как Beatles штурмовали хит-парады. Постоянно работавшая с дерзкими молодыми фотографами-кокни типа Дэвида Бейли, Теренса Донована и Брайана Даффи, Патти оказалась в поезде благодаря тому, что раньше уже работала с режиссером Ричардом Лестером, снимаясь в телерекламе чипсов Smith’s.

Во время перерыва на ланч она присела рядом с Джорджем, который показался ей “самым красивым мужчиной, которого она когда-либо встречала”, с его “бархатными карими глазами и темными каштановыми волосами”, но он оказался таким же застенчивым, как и она, и они едва перекинулись словом. На обратном пути, когда поезд уже подходил к Лондону, он предложил ей выйти за него замуж, но она восприняла это как обычное битловское паясничанье. “Ну, если замуж не пойдешь, – сказал он, – так, может, хоть поужинаем вместе сегодня вечером?” Она ответила, что не может: у нее уже есть постоянный парень – фотограф Эрик Суэйн.

Подруги быстро убедили Патти, что отказываться от таких предложений просто глупо, и она на всякий случай порвала с Эриком – вдруг предложение повторится. Оно и повторилось десять дней спустя во время фотосессии на киностудии Twickenham, где она и другие модели из поезда, снова наряженные в школьную форму, должны были изображать, будто причесывают битлов. Патти сумела первой подойти к Джорджу, чтобы сообщить, что теперь она свободна.

Последовавший ужин-свидание дал ей первое представление о секретности, вынужденно окружавшей любые встречи Джорджа, и о менеджменте Брайана с сильным оттенком отеческой опеки. Чтобы гарантировать отсутствие любых назойливых объективов, ужин состоялся в Garrick Club – твердыне мужского традиционализма: мало того, что женщинам не разрешалось вступать в клуб, им даже запрещено было пользоваться парадной лестницей.

Брайан не только выбрал им еду и вино, но и просидел с ними весь вечер, что Джордж, похоже, считал совершенно нормальным. “Мы сидели рядышком на диванчике, слушая его, – вспоминала Патти в своих прелестных мемуарах Wonderful Today, – и едва осмеливались коснуться руки друг друга”.

Вопреки собственным ожиданиям, Джорджу съемки вполне понравились – не считая необходимости рано вставать и толстого слоя грима, который требовался, чтобы замаскировать несколько оставшихся подростковых прыщиков. Перед камерой, по воспоминаниям Лестера, Джордж вел себя лучше, чем можно было ожидать от такого застенчивого и неуверенного в себе человека. “У Джона был прирожденный актерский талант, но он отказывался относиться к этому серьезно. Пол был настолько увлечен, что, возможно, слишком уж старался. Джордж оказался лучшим – он не пытался делать слишком много, но всегда попадал точно в яблочко”.

В то же время продюсер фильма Уолтер Шенсон, обычно самый спокойный из смертных, больше всего боялся спорить именно с Джорджем, потому что, по его словам, “в жизни не встречал более упрямого типа”.

“Битлз” импровизировали значительную часть своих реплик, особенно повторяющуюся шутку в адрес актера Уилфрида Брэмбелла, игравшего вымышленного порочного дедушку Пола, “очень чистого, не правда ли?” – отсылка к шутке Джорджа в адрес самого Пола, который предпочел понежиться в ванне, вместо того чтобы явиться вовремя на первую деловую встречу с Брайаном.

Впрочем, сценарист Алан Оуэн взял на себя смелость добавить в текст немного битловского жаргона – из того, что сам подслушал. В сцене с авторитарным маркетинговым боссом Джорджу показывают рубашки для подростков, и он заявляет: “Я в них и в гроб не лягу, они отвратительные”. “Его просто корчило от смущения всякий раз, когда приходилось это произносить”, – вспоминал Джон.

Он продолжал встречаться – во всех смыслах этого деликатного английского выражения – с Патти Бойд, и этого пока не заметили даже самые зоркие “охотники за битлами” с Флит-стрит. В крошечной квартирке Патти на Окли-стрит в Челси была только одна спальня, которую она делила с соседкой по имени Мэри Би, поэтому Джордж снял для нее мьюз-хаус в Найтсбридже, рядом с их с Ринго квартирой. Чтобы не создавать впечатления, что она “тайная содержанка”, а также для дополнительной маскировки, Мэри тоже туда переехала.

С некоторым беспокойством Патти поняла, что не разделяет изысканных музыкальных вкусов Джорджа. “Мы с Мэри все время слушали пластинку Милли [Смолл] My Boy Lollipop. Он пришел в ужас”. Но этот недостаток оказался не смертельным.

Патти, прежде очень самостоятельная, теперь жила жизнью, из которой Брайан убрал все бытовые тяготы и заботы. “Никогда раньше мне не было так весело, – вспоминает она. – Это было как в детстве, которого у меня не было, даже когда я была ребенком. Если я ехала куда-то с Джорджем, нас забирали из дома и везли в аэропорт, где для нас уже были куплены билеты; на другом конце нас встречал лимузин и вез в отель, где нас ждал номер. Мы никогда не знали подробностей. Мы просто знали, что взрослые как-то все устроят”.

Их секрет едва не был раскрыт на Пасху, когда они полетели в Ирландию с Джоном и Синтией Леннон, чтобы, как они надеялись, провести спокойный уик-энд в замке-отеле “Дромоленд” в графстве Клэр (там в свое время останавливался президент Джон Ф. Кеннеди во время единственного визита на родину предков).

Хотя они летели на частном самолете, что позволило им избежать самых многолюдных частей аэропортов Хитроу и Шеннон, Джону и Джорджу все равно пришлось изменить внешность, а Синтия с Патти шагали в нескольких шагах позади. Впрочем, в случае Синтии маскировка была излишней – фанаты давно знали, что Джон женат, и простили ему это.

Четверка не успела заселиться в “Дромоленд”, как менеджер предупредил их, что Daily Mirror уже взяла их след. Мгновенно явилась небольшая армия репортеров и фотографов, что сделало дальнейший спокойный отдых невозможным. В эпоху до мобильных телефонов папарацци приходилось снимать номера в том же отеле, что и их добыча, чтобы диктовать в редакцию материалы. Дружественный менеджер прослушивал телефонные линии, так что “добыча” была в курсе всех историй, летящих на Флит-стрит – к счастью, ни одна из них пока не разоблачила таинственную спутницу Джорджа.

Теперь, когда пресса караулила у каждого выхода, было непонятно, как выбраться из отеля таким образом, чтобы никто не узнал Патти. Менеджер придумал решение, достойное фильма “Большой побег”: Джон и Джордж отбыли, как и ожидалось, на лимузине, а Патти с Синтией покинули замок через служебный вход, скорчившись в позе эмбрионов в плетеных корзинах для белья.

Обе пары вновь отправились в совместное путешествие в мае, на этот раз на Таити, где собирались в течение месяца поплавать на яхте между островами Французской Полинезии – невозможно было придумать место, более удаленное от визжащих толп и града летящих мармеладных младенцев. Джордж путешествовал под именем мистера Харгривса, Патти – мисс Бонд; и она, и Синтия Леннон были в париках и темных очках.

В Гонолулу обычно безупречное планирование Брайана дало сбой, и им пришлось в течение двух дней ждать самолета в Папеэте, на острове Таити. Битломания в Гонолулу оказалась почти такой же докучной, как дома, поэтому Джордж и Патти сбежали в простенький пляжный отель на севере острова, где никто бы не узнал Джорджа. Так они, во всяком случае, думали.

Жара была свирепая, и Джордж попросил Патти подстричь его – она ведь уже изображала, как делает это, во время фотосессии на киностудии Twickenham. Срезанные волосы она выбросила в корзину для мусора, но позже обнаружила, что горничная забрала их – в качестве сувенира или на продажу. “Тогда-то, – вспоминает она, – я и научилась мыслить как шпионка и не оставлять за собой следов”.

В оставшиеся месяцы 1964 года Патти и Джордж виделись очень мало, и это вроде как гарантировало сохранение их тайны. По следам американского триумфа Beatles Брайан организовал два масштабных зарубежных тура: первый начинался с концертов в Дании и Нидерландах, а затем группа отправлялась в Гонконг, Австралию и Новую Зеландию. Во втором туре Beatles возвращались в США, чтобы удовлетворить общенациональный спрос, созданный выступлением в “Шоу Эда Салливана”.

В июне, как раз перед вылетом в Копенгаген, Ринго попал в больницу с острым тонзиллитом и фарингитом. Брайан решил, что тур слишком важен, чтобы его отложить, и нанял сессионного барабанщика по имени Джимми Никол, чтобы он подменил Ринго, пока тот не поправится.

Сам Ринго не возражал, но Джордж был возмущен, что с его товарищем обошлись так небрежно. Даже десятилетия спустя, в интервью для The Beatles Anthology он не скрывает досады: “Представляете, Rolling Stones отправляются в тур и говорят: «Ой, простите, Мик сейчас не может, давайте найдем кого-нибудь, кто заменит его на две недели?» Меня по-настоящему бесило, что мы не могли принимать решения самостоятельно”.

Начало их первого австралийского визита вряд ли пошло бы на пользу больному горлу Ринго. Когда они приземлились в сиднейском аэропорту Маскот, где несколько тысяч поклонников ждали их под муссонным ливнем, им пришлось объехать толпу по периметру на открытой грузовой платформе, в коротких плащах и с маленькими зонтиками, которые ураганный ветер тут же выворачивал наизнанку. Хлещущий как из ведра дождь размывал краску плащей, пропитывая одежду под ними, так что, когда они позже разделись, их кожа была ярко-синего цвета.

Тем временем в Британии с космической скоростью доделывали их дебют на большом экране, чтобы он вышел в июле и добил Америку перед их гастролями. Первоначальное название Beatlemania! изменили на A Hard Day’s Night – фразу из книги абсурдистских рассказов и стихов Джона “Написано им самим” (John Lennon In His Own Write), которая стала бестселлером в США как раз в начале съемок фильма. Название не было совершенно оригинальным: годом раньше певица Эрта Китт сочинила и записала песню об аналогичном смутном состоянии духа под названием “I Had A Hard Day Last Night”.

Миллион предварительных заказов на альбом с саундтреком, входившим в сделку с United Artists, принес “Вечеру трудного дня” прибыль еще на стадии производства – редчайший случай в истории кино. И все же боссы UA волновались, что американские зрители не поймут акцента Beatles, и режиссеру Ричарду Лестеру пришлось в последний момент отбиваться от попыток студии переозвучить их голосами профессиональных актеров.

В одноименный альбом – первый альбом Beatles, полностью состоящий из их собственных песен, – вошел новый сингл “Can’t Buy Me Love”, который за первую неделю был продан в США двухмиллионным тиражом. Были там и мгновенно ставшие хитами вещи Леннона и Маккартни “If I Fell”, “And I Love Her”, “Tell Me Why” и “Things We Said Today”. Но у Джорджа в данный момент не было новой песни, которая продолжала бы “Don’t Bother Me”, а единственный номер, в котором у него ведущий вокал – “I’m Happy Just To Dance With You” – Джон и Пол написали специально для него, чтобы он спел ее в фильме. “Немного шаблонная песенка”, – позже скажет Пол, скроенная под вокальные возможности Джорджа, ограниченные, как им тогда казалось.

И все же он оставил неизгладимый отпечаток на пластинке – протяжную звенящую коду заглавной песни, которая работает как траволатор, доставляющий зрителя к радостной суматохе, которая ждет его впереди. Не говоря уже о незапланированном моменте в сцене бегства от поклонниц на вокзале Мэрилебон, еще до титров, когда он спотыкается и растягивается на тротуаре, увлекая за собой Ринго.

Фильм A Hard Day’s Night стал и коммерческим хитом, и критическим триумфом: он заработал двенадцать миллионов фунтов и заслужил единодушно восторженные рецензии – несколько критиков даже назвали Beatles “современными братьями Маркс”. Лестер фактически изобрел музыкальное видео, гениально найдя для песен визуальное воплощение: “If I Fell” в купе проводника – еще одна клетка для них, “Can’t Buy Me Love” как саундтрек к их краткому побегу на волю в собственный ускоренный “Бегущий, прыгающий и стоящий фильм” на пустом спортивном поле.

Торжественная премьера в присутствии членов королевской семьи состоялась в лондонском кинотеатре Pavilion 6 июля, собрав в Вест-Энде самые большие толпы с Дня победы в Европе в 1945 году; обилие пожилых знаменитостей как бы подтверждало, что Beatles – на этот раз в смокингах – окончательно стали своими в британском шоу-бизнесе. Брайан постановил, что тайну Патти Бойд все еще не следует раскрывать, и поэтому опять организовал для Джорджа сопровождение Хейли Миллс.

Из королевской семьи на премьере присутствовали младшая сестра королевы принцесса Маргарет с мужем-фотографом лордом Сноудоном – в высшей степени гламурная пара, которая, однако, сделала событие менее чопорным, чем могло быть, – они даже заглянули пропустить по стаканчику на роскошный фуршет после фильма. И все же правила этикета, касающиеся мероприятий с участием Ее Королевского Высочества, оставались весьма строгими, и вечная бестактность Джорджа, многократно усиленная бесконечным потаканием Брайана, чуть не довела продюсера фильма Уолтера Шенсона до сердечного приступа.

“Мы все тусовались в фойе, выпивали перед ужином, – вспоминал Шенсон. – Принцесса Маргарет вообще-то собиралась на другое мероприятие, но задерживалась, болтая то с одним из гостей, то с другим. Джордж поймал мой взгляд и прошептал: «Когда мы уже пойдем есть?» Я прошептал в ответ: «Не можем, пока принцесса не уйдет». Наконец он подошел прямо к ней и сказал: «Мэм, мы проголодались, а Уолтер говорит, что есть нельзя, пока вы не уйдете»”.

Для Маргарет, известной своей резкостью, это стало чем-то вроде освежающего душа после привычного подобострастия окружающих. “Она просто прыснула со смеху и говорит лорду Сноудону: «Пошли, Тони! Мы тут только мешаем»”.

Четыре дня спустя Beatles полетели в Ливерпуль на северную благотворительную премьеру фильма. Они, может, и покорили весь мир, но чрезвычайно волновались, как их встретит родной город, который они, казалось, бросили.

Поскольку ливерпульский аэропорт находился в Спике, то первой частью города, которую они увидели, был родной район Джорджа: “Улицы, по которым я ездил всю жизнь, – вспоминал он позже, – были заполнены людьми, которые махали нам”.

Они получили почетное гражданство города от лорда-мэра, а затем, словно королевские особы, появились на балконе мэрии, приветствуя толпу, запрудившую Касл-стрит. Джон добавил нацистское приветствие, которое сегодня поставило бы крест на его карьере, но в 1964 году едва ли вызвало даже легкое неодобрение.

Именно с “Вечера трудного дня” парадокс существования Джорджа становится очевидным: беспрецедентно, абсурдно, удушающе знаменит – и в то же время недооценен, не на виду, борется за признание.

13 июля он попал в мелкую аварию на Нью-Кингс-Роуд в Фулхэме – отделался всего лишь разбитым лобовым стеклом своего E-Type, – но прохожие чуть не передрались, подбирая осколки с мостовой.

И все же в роскошном сувенирном буклете, сопровождающем фильм, единственное развернутое упоминание о нем касается только его двадцать первого дня рождения, а среди массы постановочных фотографий Джона и Пола его лицо можно высматривать до рези в глазах.

Последнее, чего Beatles когда-либо ожидали – это собственной долговечности. Как бы ни была велика их слава, они всегда готовились к тому моменту, когда переменчивая поп-аудитория устанет от них и переключится на свежую новинку. “Как долго все это будет продолжаться?” – вот вопрос, который им постоянно задавали – и который они задавали себе сами.

Джон и Пол раздавали свои песни направо и налево своим же конкурентам по хит-парадам – от Даффи Пауэра до Rolling Stones, – чтобы подстраховать себя на тот казавшийся неизбежным день, когда их собственные голоса уже не будут востребованы и им придется жить исключительно на авторские роялти. Но поскольку даже это не гарантировало надежного будущего, Джон вложил часть денег в супермаркет на острове Хейлинг в Хэмпшире; Ринго уверял, что всегда мечтал об открытии дамской парикмахерской: “Я там буду расхаживать такой во фраке и полосатых штанах”; Джордж был менее конкретен, но, как обычно, весьма прямолинеен: “Надеюсь заняться каким-нибудь собственным бизнесом, когда мы наконец лопнем”.

Даже когда Америка и весь мир уже лежали у ног Beatles, Брайан по-прежнему продолжал выжимать из их популярности максимум, пока она не прокисла: он организовывал практически непрерывные туры, бесконечные выступления на телевидении и радио, интервью и появления на публике. Он пообещал снять второй полнометражный фильм с Beatles, хотя первый еще собирал аншлаги в кинотеатрах. В той же логике стремительного набега Джордж Мартин требовал от них новый сингл каждые три месяца и новый альбом каждые полгода.

Этот безумный прессинг не только не затормозил вдохновение Джона и Пола, но словно подстегнул его: они делали все новые рывки вперед, причем такие, что прежний директорский авторитет Мартина давно испарился. Вместо этого Мартин, музыкант с классической подготовкой, стал толкователем и проводником их необученного гения, каждый раз заново ослепленный все новыми его проявлениями – и потому еще менее склонный замечать Джорджа.

Альбом Beatles For Sale, выпущенный в декабре 1964 года, ознаменовал превращение студии Abbey Road из холодной лаборатории, где тщательно отмеривали студийное время, в репетиционную базу, которая “восемь дней в неделю” – используя название выдающейся песни Пола – была предоставлена в полное распоряжение Beatles. У Джорджа на новой пластинке не было собственной композиции, и ведущий вокал он, как и Ринго, поет только в одной песне – кавере “Everybody’s Tryin’ To Be My Baby” Карла Перкинса, произнося слова небрежно и несколько смущенно – возможно, потому, что это было уж слишком близко к правде: “Каждая пытается стать моей девчонкой”.

Как и Ринго, он подписал контракт с Northern Songs, компанией-дистрибьютором песен Джона и Пола. Однако вскоре его перестали устраивать размер роялти и второстепенный статус, и он основал собственное издательство, которое сначала называлось Mornywork Ltd, а затем Harrisongs (хотя контракт Джорджа с Northern действовал до 1968 года). Но какие бы песни он ни писал все это время, ни одна из них не смогла пробиться в студию Abbey Road и в “звездную палату”, состоявшую из Джона, Пола и Джорджа Мартина.

Спустя годы Мартин с раскаянием признавал: “Джордж был, в общем-то, одиночкой. У Джона был Пол, а у Пола был Джон, они могли работать на противостоянии, и их сотрудничество было в большой степени соревнованием; один придумывал что-то, а другой говорил: «Эй, я могу сделать кое-что получше». Но у Джорджа не было никого, с кем он мог бы работать; он был совсем один”.

В студии в ту эпоху Beatles были как бы группой из двух уровней: Джон и Пол приходят с очередной порцией песен, а Джорджу и Ринго надлежит всего лишь вписать в них лид-гитару и барабаны. “Возникло что-то вроде такого отношения, – вспоминал Джордж. – «Это мы Beatles, у нас весь грув, а вы двое просто внимательно смотрите»”.

Пусть не в те времена, но в будущем Полу Маккартни все же пришлось признать, насколько важны были даже самые простые из готовых риффов Джорджа. Например, нежная акустическая фраза, открывающая песню “And I Love Her” – и на альбоме A Hard Day’s Night, и в соответствующем фильме, где Джордж играет ее, как гитарист фламенко – стоя, оперев гитару о колено:

“Это всего четыре ноты, «да-да-да-дáа». Но я этого не писал. Он придумал это сходу. И если вдуматься, в этом и есть вся песня”.

Неравенство не так бросалось в глаза в американских турах, последовавших за их первым кратким промовизитом и огромным трансатлантическим успехом A Hard Day’s Night. Они воочию наблюдали, как меняется масштаб живого исполнения поп-музыки – от театральных и танцевальных залов к гигантским спортивным аренам, – и навсегда остались непревзойденными: и по дикому буйству публики, и по собственному образцовому поведению в качестве хедлайнеров.

Американский тур, начавшийся в августе 1964 года, сопровождался Великим Визгом куда более мощным, чем тот, что недавно исторгали европейские, австралийские и новозеландские глотки, и даже новые 100-ваттные усилители Beatles не имели шансов в ним справиться. В общем угаре мало кто из зрителей замечал, что из двенадцати песен сет-листа у Джорджа была только одна ведущая вокальная партия – все тот же его старый “Roll Over Beethoven”.

Почти всё, что местные фанаты Beatles знали о нем, сводилось к тому, что он якобы обожает “мармеладных младенцев”. Однако мармеладные бобы – американская версия этих конфет – представляли собой твердые драже, облитые сахарной глазурью, и залпы обожания, направленные в сторону сцены, на самом деле могли нанести серьезные травмы. Вместе с бобами в музыкантов летели и другие “любовные послания” – туфли, скакалки, блоки сигарет, металлические зажигалки, – а тем временем на сцену непрерывным потоком пытались забраться нарушители порядка, которых совершенно беспомощная охрана не могла ни остановить, ни выставить. То и дело на шее у Джорджа висла какая-нибудь обезумевшая девица, а то и две, а он при этом пытался продолжать играть.

На него и Ринго приходилось по четверти ежедневного безумия, дискомфорта, раздражения и – время от времени – смертельной опасности: уличные беспорядки, которыми сопровождалось их прибытие в очередной город; тайная доставка до очередной площадки в грузовом фургоне или в машине скорой помощи; моменты чистого ужаса, когда крыша их лимузина прогибалась под весом визжащих тел, а другие визжащие тела, прижатые к дверям, не давали им тронуться с места; частое грубое обращение со стороны полиции, пытавшейся расчистить для них путь. Как вспоминал Джон, “нас по большей части лупили те самые люди, которые должны были нас охранять”.

Постоянные перелеты на всех типах самолетов были особенным испытанием для Джорджа: однажды, когда он летел из Ливерпуля, рядом с его креслом разбился иллюминатор, и теперь он боялся, что это случится снова и на этот раз его высосет наружу потоком воздуха.

В маршрут американского тура 1964 года входил перелет в Джексонвилл, штат Флорида, на частном Lockheed Electra, у которого в то время была скверная статистика безопасности; у преданного фаната Бадди Холли этот самолет неизбежно пробуждал жуткие воспоминания о “Дне, когда умерла музыка”. Однако они благополучно приземлились вскоре после того, как над Джексонвиллом пронесся ураган, и отыграли концерт на открытом стадионе Gator Bowl на сцене высотой четыре метра, причем ветер все еще был настолько сильным, что барабанную установку Ринго пришлось приколотить к полу.

Безумие, которое их окружало, не ограничивалось одним лишь восторженным обожанием. Угрозы убийства в адрес кого-то из битлов или всех разом стали обыденностью, особенно на американском Юге, поскольку они всегда отказывались играть перед расово сегрегированной аудиторией. В 1964 году они стали мишенью вспышки антисемитизма, поскольку нос Ринго был сочтен неопровержимым доказательством его еврейства. И наконец, наивным молодым британцам – включая Брайана – пришлось приспосабливаться к культуре, в которой судебные документы об исках на миллионы долларов вручались столь же непринужденно, как у них дома подавали послеобеденный чай.

В течение следующих лет рок-туры получат печальную известность благодаря надменности, капризам и вспыльчивости суперзвезд. Но Брайан настолько вышколил Beatles, что при каждом их появлении на публике в ходе гастролей ожидалось, что они будут доступными, дружелюбными, отзывчивыми, терпеливыми и обаятельными.

После концерта в каждом новом месте следовал официальный прием с участием лучших людей города – мэра, шефа полиции и начальника пожарной команды в сопровождении жен и детей. И хотя большинство этих чиновников в глубине души считали Beatles отталкивающими или нелепыми, они все равно натягивали улыбку и протягивали руку не менее профессионально, чем королева на приеме в саду Букингемского дворца.

Америка вывела обожествление Beatles на новый, ужасающий уровень: в некоторых городах первые ряды публики были заняты детьми в инвалидных колясках, которых после концерта подвозили к музыкантам, будто те действительно обладали властью исцелять. У Джона была настоящая фобия физических недостатков, которая проявлялась в его пародийных гримасах и притворном ковылянии по сцене, но и для остальных битлов такие встречи были не менее тягостным испытанием. Тем более что “опекуны”, сопровождающие детей, нередко оказывались просто ловкачами, для которых инвалидная коляска была лишь средством подобраться поближе к Beatles.

“Даже когда мы удирали от вопящих фанатов, там все равно были все эти вопящие полицейские и лорд-мэры с их женами и управляющие отелей с их свитами, – вспоминал Джордж в The Beatles Anthology. – Единственное место, где нас оставляли в покое, был наш люкс, когда мы добирались до него и запирались в ванной”.

Сегодня звездные рок-группы отправляются в турне в сопровождении свиты и команды технической поддержки, состоящих из сотен человек. У Beatles были только Нил Аспиналл да Мэл Эванс, бывший вышибала в клубе Cavern, который недавно присоединился к их дорожной команде в качестве менеджера и телохранителя – хотя здоровяк Мэл с его большими очками в роговой оправе был слишком добродушен, чтобы отпугнуть кого-то по-настоящему убедительно.

Основная функция Нила заключалась в том, чтобы говорить “нет” – слово, которое отзывчивые, терпеливые и обаятельные Beatles никогда не могли произнести сами, – когда он быстро и решительно очищал их гримерки от нежелательных или засидевшихся посетителей (обычно по тайному сигналу от кого-то из четверки). Нил и Мэл были кусочком Ливерпуля, который битлы везде носили с собой и который не давал их головам раздуться от славы, а ногам – слишком уж оторваться от земли.

В турне 1964 года с ними отправился и Дерек Тейлор, некогда летописец Джорджа в Daily Express (впоследствии он в качестве литературного негра напишет сильно романтизированную и вычищенную автобиографию Брайана A Cellar Full Of Noise – в Ливерпуле ее будут называть не иначе как A Cellar Full Of Boys), которого Джордж с тех пор убедил покинуть Express и стать их пресс-атташе.

Эксцентричный и не особенно сдержанный Тейлор влился в крошечное меньшинство пиарщиков, которым не приходится раздувать интерес к своим подопечным: наоборот, их главной обязанностью становится сдерживание журналистов, наседающих со всех сторон. Вскоре он обнаружил, что, как ни парадоксально, слабым местом Beatles была не какая-то скандальная тайна, которую необходимо было держать под спудом (хотя таких хватало), а их репутация безотказных обаяшек.

В одном городке, не успели они лечь спать, к Тейлору явилась супруга то ли мэра, то ли брандмейстера, потребовавшая, чтобы битлов разбудили ради встречи с ней и ее детьми – иначе она расскажет газетчикам, что Beatles окончательно задрали нос и что ее несчастные дети глубоко травмированы их отказом (сценарий, который в большем масштабе и с ужасными последствиями воплотится через два года на Филиппинах).

Тейлор умел сочетать преданность Beatles и профессиональную симпатию к прессе, что обеспечило ему популярность в обширном пуле журналистов, повсюду следовавших за четверкой и плативших за щедрый доступ к ней строгой самоцензурой. Во время туров эта сдержанность касалась в основном “эпизодов с девчонками” – этим эвфемизмом обозначались услуги дорожных менеджеров, снабжавших четырех сексуально активных – если не гиперактивных – битлов девушками, которые не оказались бы групи (стремительно растущая категория) или несовершеннолетними, не достигшими американского возраста согласия, или вообще кем-то, потенциально способным впоследствии создать проблемы.

Джон позже описывал эту сторону гастролей как “Сатирикон на гастролях”, отсылая к фильму Федерико Феллини об оргиях в Древнем Риме, хотя это всегда были свидания один на один, иногда даже в пределах слышимости прессы – в соседней спальне или душевой кабинке. Что же до читательской аудитории, то ей сообщалось, что Beatles странствуют сквозь океаны женского обожания и доступности словно стриженные под горшок монахи самого строгого устава.

На Тейлора производило большое впечатление то, как все они справляются с постоянным и разнообразным давлением извне, но, как он позже признался, “были моменты, когда кто-то, особенно Джордж, говорил: «Высунь свою чертову руку и помаши за меня», «Я туда [то есть на сцену] не пойду» или: «Я не буду знакомиться с Ширли Темпл»”. Взаимопонимание, которое сложилось между ними в те времена, когда они вместе писали колонку Джорджа, стало еще глубже за эти недели, проведенные в дороге, хотя Тейлору, как прежде Уолтеру Шенсону, предстояло убедиться, что если Джордж что-то решил, то сдвинуть его с места уже невозможно.

Например, была предложена идея, чтобы Beatles начали свой американский тур с “серпантинного парада” – помпезного проезда по городу, которым Нью-Йорк традиционно чествует героев, покоривших Америку (в данном случае парад должен был состояться в Сан-Франциско, где им предстояло выступать в Cow Palace). Поскольку это было всего через год после убийства президента Кеннеди, застреленного в открытом автомобиле посреди обожающей толпы, Джордж категорически отказался принимать участие в параде – и нужно признать, что здравый смысл был на его стороне.

Главное, чем привлекала его эта “гастроль всех гастролей”, – возможность лично встретиться с каждым рок-н-ролльным кумиром его юности – от Чака Берри до Фэтса Домино, а также поближе узнать некоторые новые американские группы, пробудившиеся к жизни благодаря Beatles – вроде нью-йоркских Lovin’ Spoonful, чье песенное творчество бросало серьезный вызов Леннону и Маккартни. Когда на радио Би-би-си Джорджа попросили назвать его любимую песню в настоящий момент, он выбрал их “Do You Believe In Magic?” – еще до того, как ее услышали в Британии.

В Лос-Анджелесе, где Beatles играли в Hollywood Bowl, каждая кинозвезда, перед которой они когда-то преклонялись, принимала их с распростертыми объятиями. Джордж с восторгом писал родителям, как он был в гостях у Берта Ланкастера (“в доме, который стоит миллион долларов”) и плавал там в бассейне (“который доходит прямо до гостиной, а вода в нем теплая, почти как в ванне”).

В целом он терпеливо относился к фотографам, прицепившимся к Beatles, словно гигантская пара крыльев, постоянно сверкающих вспышками. Однако, вспоминал Ринго, в Джордже сочетались две разные личности, которые могли в одно мгновение сменить одна другую: “С одной стороны, он был такой весь «пис энд лав», а с другой – настоящий клубок злобы. Он был очень черно-белым”.

Однажды вечером в супершикарном клубе Whisky A Go Go на Сансет-Стрип Дерек Тейлор на какой-то момент упустил контроль над событиями, и журналистам удалось заманить Beatles на неофициальную фотосессию с Джейн Мэнсфилд – монументально одаренной звездой их любимого рок-н-ролльного фильма пятидесятых The Girl Can’t Help It. Когда назойливый объектив нацелился на Джорджа, тот не вытерпел, схватил стакан воды и выплеснул его содержимое на фотографа. Тот не растерялся и щелкнул затвором, пока вода еще не успела долететь до объектива. Наградой ему стал единственный свирепый взгляд битла, когда-либо запечатленный на камеру.

Социальная пропасть, разделявшая Джорджа и его наконец рассекреченную “постоянную” Патти Бойд, раньше была бы непреодолимой, но к середине 1960-х почти исчезла. Вернее сказать, битл, который вырос в доме с туалетом во дворе, теперь был выше любых классовых различий.

Патти родилась в 1944 году, то есть на год позже Джорджа, и провела раннее детство в Кении, где ее дед по материнской линии, состоятельный армейский полковник, купил большое имение, чтобы жить там после выхода в отставку. Кения все еще оставалась британской колонией, и жизнь в поместье была идиллической – в окружении многочисленных слуг, экзотических садов и потрясающих диких животных, которых по большей части держали на почтительном расстоянии.

Однако жизнь в семье родителей Патти была столь же нестабильной, насколько безмятежным было детство Джорджа. Ее отец Джок, бывший офицер Королевских ВВС, получил тяжелые ожоги в авиационной катастрофе во время войны и в результате стал угрюмым и замкнутым. Ее мать Диана была эффектной светской львицей, которая мало интересовалась детьми – хотя в конечном счете родила еще пятерых. Патти надолго разлучили с младшими братом и сестрой, Колином и Дженни, которых отправили на попечение родственников обратно в Англию, и она часто плакала в подушку, засыпая в одной из сменяющих друг друга безрадостных школ-интернатов.

В 1951 году, после рождения третьей дочери, Полы, Диана развелась с Джоком и вышла замуж за Бобби Геймер-Джонса, отставного гвардейского офицера, от которого у нее родится еще двое сыновей. Геймер-Джонс был домашним тираном, склонным к физическому насилию над женой и падчерицей с оттенком изобретательного садизма. Он также завязал открытый роман с женой соседа, на что Диана закрывала глаза, даже когда любовница мужа нацарапала своим бриллиантовым кольцом эротическое послание на ветровом стекле его машины.

Подобный стоицизм перед лицом откровенной неверности обычно и ожидался от женщин класса Дианы; даже свингующие шестидесятые не смогли искоренить эту специфически британскую норму. Когда Патти, в свою очередь, придется столкнуться с еще более вопиющим примером, она поначалу отреагирует точно так же, как ее мать.

Она не стала терять времени и познакомила Джорджа со все еще эффектной Дианой, которая уже развелась с Бобби Геймер-Джонсом, с сестрами Дженни и Полой, братом Колином и единоутробными братьями Дэвидом и Робертом (у последнего было семейное прозвище Бу). “Моя мать обожала Джорджа, – вспоминает она. – Как и все остальные члены семьи. Он был такой милый, такой естественный и забавный”.

Даже обычные строгости, направленные на сохранение приватности Джорджа, были отменены ради Бу, который в то время учился в школе-интернате в Сомерсете. “Когда Джордж приезжал, чтобы забрать его из школы, Бу заранее выяснял, во сколько тот появится, и его школьные приятели выстраивались в очередь со своими альбомами для автографов”.

Патти, в свою очередь, мгновенно прониклась симпатией к родителям Джорджа – энергичной Луизе и флегматичному Гарольду, а также к его братьям Гарри и Питеру. Она обратила внимание, что даже теперь Джордж относится с большим пиететом к старшему, Гарри, в то время как “Пит был больше похож на младшего брата, чем сам Джордж”.

Хотя в Патти не было ни капли снобизма, она не могла не отметить культурных различий между их семьями. Например, в ее изысканном семействе из Южной Англии слово “чай” означало изящную послеполуденную церемонию с тонкими ломтиками хлеба с маслом, пирожными и чаем “Эрл Грей”, тогда как в семье пролетариев-северян Харрисонов под этим понимался плотный полдник, состоящий из пирога со свининой или ветчины в сопровождении кирпично-красного пойла, которое “замешивалось”, а не заваривалось, “и все держали ножи и вилки, словно авторучки”.

Патти стала предметом зависти молодых женщин по всему миру, но в равной степени – заклятым врагом особо фанатичных поклонниц Джорджа, которые привыкли считать его своей личной собственностью. Она получала письма с угрозами на множестве языков – самые отвратительные послания неизменно приходили из Америки, – авторицы которых сообщали ей, что они уже являются девушками Джорджа, и угрожали убить ее или наложить на нее проклятие, если она не уберет от него свои лапы.

Поскольку ее лицо теперь часто мелькало и в газетах, и в модных журналах, появиться на публике без маскировки означало подвергнуться риску физического насилия. Однажды ночью после шоу Beatles в Hammersmith Odeon, когда они с Синтией Леннон выходили через служебный подъезд, чтобы сесть в лимузин Джона, пять фанаток напали на Патти и беспощадно пинали ее своими итальянскими туфлями с острыми, как стрелы, носами, пока не подоспела помощь.

С другой стороны, когда она появлялась на публике вместе с Джорджем, ей приходилось мириться с тем, что она превращалась практически в невидимку. “Когда мы были где-то типа отеля, – вспоминала она, – кто-нибудь, бывало, открывал дверь перед ним, а потом захлопывал ее у меня перед носом”.

Она также была введена, насколько это было возможно, в крохотный кружок молодых женщин, у которых была единственная общая – и весьма обременительная – черта: способность вызывать зависть или ненависть у миллионов других молодых женщин по всему миру. Патти приходилось чаще общаться с Синтией Леннон, но не из-за естественного родства душ, а просто потому, что Брайан, который ради маскировки разделял Beatles во время их редких отпусков, обычно отправлял вместе Джона и Джорджа: вероятность трений в этом случае была меньше, чем в комбинации Джон и Пол.

Синтия была достаточно дружелюбной, хотя всегда казалась немного отстраненной; кроме того, она была явно затюкана пренебрежительным отношением Джона. Не шло на пользу делу и то, что Джон демонстрировал очевидную слабость к Патти, которая напоминала ему его идеал женщины – Брижит Бардо.

У Патти было гораздо больше общего с Джейн Эшер – девушкой Пола, происходившей примерно из того же слоя среднего класса, что и она сама: отец Джейн был известным врачом, консультирующим специалистом, а мать – классическим музыкантом; когда-то она преподавала гобой Джорджу Мартину. Джейн не желала мириться с затворничеством, которое Брайан предписывал женам и постоянным подругам битлов, и продолжала строить успешную карьеру театральной и киноактрисы. Патти тоже пока не собиралась отказывалась от модельного бизнеса, обнаружив, что пользуется гораздо бóльшим спросом благодаря новому налету магии Beatles.

Ринго стал вторым битлом, вступившим в официальный брак: в феврале 1965 года он женился на бывшей ливерпульской парикмахерше Морин Кокс, с которой познакомился в “Пещере”. Какой бы тихой и застенчивой ни была “Мо” – она не навсегда останется такой – ее появление лишь укрепило чувство, что эти четыре женщины, у которых, казалось бы, были самые веские причины для солидарности, по-прежнему расколоты по линии Север-Юг.

Назойливость фанатов в центре Лондона стала настолько серьезной проблемой, что Брайан решил, что “его мальчикам” стоит переехать в пригород: возможно, там будет легче обеспечить приватность. Лишь Пол до поры до времени оставался в своем пока еще секретном гнездышке на верхнем этаже дома семьи Эшер на Уимпол-стрит в Мэрилебоне.

Задача найти дома для остальных троих была возложена на бухгалтера Брайана, меланхоличного чеха по имени доктор Уолтер Страх, который ограничился поисками в пределах “пояса биржевых маклеров” – богатых пригородов в Суррее, к юго-западу от Лондона, где сам и проживал. В результате Джону и Ринго достались монументальные псевдо-тюдоровские коттеджи в охраняемом поселке Сент-Джорджес-Хилл в Уэйбридже – давнем прибежище таких звезд шоу-бизнеса, как Чарли Дрейк и Эрик Сайкс, – а Джордж оказался в городке Эшер, на границе Лондона и Суррея, где доктору Страху подвернулось бунгало 1950-х годов постройки под названием Kinfauns – с четырьмя спальнями, садом площадью в три четверти акра [30 соток], бассейном, высоким забором и воротами высотой 14 футов [ок. 4,2 м].

Дом стоил 20 000 фунтов, то есть около полумиллиона в сегодняшних деньгах – далеко не состояние даже по тем временам. “Это был первый дом, который я посмотрел, – вспоминал позже Джордж без всякой ностальгии, сидя в своем следующем, немыслимо великолепном жилище. – Ну, я и подумал: «Сойдет»”.

Он съехал с квартиры в Найтсбридже, которую они снимали вместе с Ринго, посреди ночи; мебельный фургон сопровождала полицейская машина. Патти взяла на себя заботы об обстановке бунгало, прибегнув к помощи Habitat – недавно открывшегося магазина Теренса Конрана, и присоединилась к Джорджу в новом доме пару месяцев спустя. На самом деле “Кинфонс” нравился ей не больше, чем Джорджу, и обоих смущала буржуазная претенциозность названия[28]. Чтобы смягчить заурядность дома, они расписали его снаружи разноцветными граффити и – отступив от традиции обычной книги почетных гостей – пригласили всех своих друзей добавить собственные почеркушки.

Надежда на то, что фанаты, в погоне за Beatles добравшиеся до Лондона со всех концов Британии и из многих зарубежных стран, не смогут отследить их на расстоянии еще шести-семи миль вглубь Суррея, вскоре доказала свою иллюзорность. Теперь у ворот “Кинфонса”, как и у особняков Джона и Ринго, в любое время суток и в любую погоду дежурил пикет девиц, готовых в любой момент сделать фотку – или завизжать, – когда машины хозяина дома и его гостей приезжали и уезжали. Поскольку Уэйбридж находился меньше чем в пяти милях от Эшера, те фанатки, у которых не было специфической фиксации на каком-то одном конкретном битле, могли поочередно подкарауливать всех троих.

Впечатляющие четырехметровые ворота тоже не оправдали ожиданий. Самые сноровистые участницы пикетов научились подкладывать в механизм ворот небольшие камешки, чтобы ворота после отбытия очередного курьера не закрывались полностью и чтобы их можно было потом открыть в любой момент. Поначалу Джордж и Патти не запирали входную дверь, когда уходили, так что незваные гости постоянно бродили по дому, прихватывая в качестве сувениров все что угодно – от квадратика туалетной бумаги до часов Piaget.

Одним из первых гостей в доме был Артур Келли, старый товарищ Джорджа по старшей школе, в свое время игравший в его скиффл-группе Rebels и эпизодически подменявший Джорджа в Quarryman. Сейчас Келли работал офисным менеджером-стажером в Ливерпуле, но мечтал стать актером, и Джордж вызвался познакомить его с продюсером фильмов Beatles Уолтером Шенсоном.

“Из этого так ничего и не вышло, но в результате я завис у Джорджа на две недели, – вспоминает Келли. – Я также возобновил знакомство с Полом, и мы вместе ездили в гости к Джону, жившему всего за пару миль от Джорджа. Джон только что скупил в игрушечном отделе Hamleys все без исключения Scalextric [миниатюрные гоночные машинки] и построил целую трассу. И мы гоняли их всю ночь, принимая разные вещества, чтобы не заснуть.

Наконец Джордж сказал: «Мне придется тебя выставить, потому что я уезжаю в тур, но как у тебя с костюмами?» Ему пошили все эти костюмы для фильмов A Hard Day’s Night и Help!, и он больше никогда не собирался их надевать, так что он отдал мне целых шесть штук”.

Он отправил Келли за 225 миль обратно в Ливерпуль в лимузине Austin Princess с шофером (Beatles использовали эту машину в своих турах по Британии), попросив взамен о небольшой услуге: он недавно купил своим родителям радиолу – радиоприемник с проигрывателем в лакированном деревянном корпусе, который, как он знал, придется им больше по вкусу, чем какая-нибудь ультрасовременная стереосистема. Радиолу пришлось специально заказывать через один из ливерпульских магазинов, и Келли должен был забрать ее и доставить Харрисонам на Austin Princess.

Гарольд с Луизой и сами часто приезжали погостить, что совершенно не было проблемой для Патти, поскольку они были образцовыми гостями, а Луиза, эта неутомимая писательница писем, немедленно усаживалась разбирать накопившуюся у Джорджа фанатскую почту.

Она любила, когда он водил ее в клубы вроде Ad Lib рядом с Лестер-сквер и Pickwick в Ковент-Гардене, где собиралась так называемая “новая аристократия” британской поп-сцены, в иерархии которой все Beatles находились на одном уровне, неизмеримо более высоком, чем любой другой представитель элиты хит-парадов.

Гарольд принимал участие в этих вылазках со своим обычным добродушием, хотя по-прежнему ничего не понимал в новой музыкальной моде и прежде всего интересовался областью общественного транспорта, в которой так долго работал. “Помню, как мы сидели в Ad Lib, – вспоминает Патти с так и не угасшей теплотой, – и он объяснял мне устройство сетки улиц в Нью-Йорке”.

Боб Дилан, с которым они познакомились в конце американского тура 64-го года, дал им попробовать марихуану и был совершенно поражен, что они до сих пор не увлечены этим веществом всерьез; он неправильно расслышал слова в “I Want To Hold Your Hand”, где Джон и Пол поют: “I can’t hide, I can’t hide”, и решил, что это “I get high, I get high”. Джордж привез немного травки домой на пробу Патти и ее тогдашней соседке по квартире Мэри – наряду с другими заокеанскими диковинками вроде спичечных коробков-книжечек или палочек для перемешивания коктейлей. И действительно, новая забава казалась столь же безобидной: “Внезапно мы начали просто умирать со смеху и поняли, что укурились, – вспоминает Патти. – Все вокруг казалось таким уморительным”.

С тех пор то, что Джон всегда называл “посмеяшки”, стало неотъемлемой частью повседневной жизни Beatles. Это были времена невинности, когда большинство британских полицейских не смогли бы распознать запах травки или отличить ее растрепанные пряди от обычного табака, и любого констебля легко было убедить, что косяк – это просто сигарета, набитая какой-то лекарственной травой.

Прохождение таможни в зарубежных поездках тоже не было проблемой: Нил Аспиналл просто брал обычную пачку сигарет, высыпал из них табак и набивал бумажные гильзы травкой. И в любом случае в те времена ни один таможенник не стал бы задерживать битла.

Дым марихуаны пропитывает их вторую картину Help!, которую продюсер Уолтер Шенсон и режиссер Ричард Лестер – тот же успешный тандем, что делал A Hard Day’s Night, – сняли с гораздо бóльшим бюджетом и в цвете Technicolor вместо сурового черно-белого формата. Лестер не мог не заметить, что все его четыре звезды были под кайфом практически на протяжении всех съемок, но, глядя на ситуацию прагматически, был благодарен судьбе за то, что кайф был “позитивным”.

То, что в 1965 году казалось беззаботной буффонадой, сегодня вызывает постоянное чувство неловкости. Индийская секта убийц не может совершить традиционное жертвоприношение молодой женщины, потому что на ней нет кольца, необходимого для церемонии. Предполагаемая жертва оказывается фанаткой Beatles, которая отослала кольцо Ринго для его коллекции, и секта замышляет вернуть кольцо с его пальца, в случае необходимости отрубив Ринго руку. Главные роли индусов исполняют белые британские актеры в коричневом гриме, комически имитирующие напевные индийские голоса.

Среди экзотических зарубежных локаций фильма были и Багамы – по той единственной причине, что это сулило определенные налоговые выгоды для Брайана. В феврале – это случайно совпало с двадцать вторым днем рождения Джорджа, – у Beatles были там натурные съемки, когда нечто подлинно индийское вторглось в их балаган: внезапно появился свами в оранжевых одеждах и подарил каждому из них экземпляр “Иллюстрированной книги йоги” с автографом.

Это был Свами Вишнудевананда, ведущий мировой учитель хатха-йоги, системы “внутреннего телесного очищения”, насчитывающей сотни лет. Это могло стать для Джорджа моментом откровения, меняющего жизнь – но сначала должно было случиться другое открытие.

Уже некоторое время и Джордж, и остальные слышали и читали о некой наркотической новинке из Америки под названием диэтиламид лизергиновой кислоты, сокращенно LSD (этой же аббревиатурой до перехода на десятичную денежную систему обозначались британские фунты, шиллинги и пенсы). В отличие от травки, это был не растительный, а синтетический препарат, обладающий галлюциногенными свойствами; говорили, что он “расширяет сознание”. Всем им было любопытно попробовать, что это такое, даже несмотря на то – и это, конечно, слегка расхолаживало, – что новое вещество, в отличие от травки, было в те времена совершенно легальным.

Первыми, кто получил опыт LSD, была постоянная четверка: Джон, Джордж, Синтия и Патти, причем их накормили буквально с ложечки. Во время одного из перерывов в съемках Help! они отправились ужинать в Бейсуотер, в гости к Джону Райли, дантисту Джона и Джорджа. У Райли было немало и других знаменитых пациентов, и он считался достаточно близким другом, чтобы ему было позволено навещать их во время съемок на Багамах. После ужина они собирались в клуб Pickwick на дебютное выступление новой группы Брайана – трио под названием Paddy, Klaus and Gibson.

Они понятия не имели – хотя на каминной полке заранее были церемонно выложены четыре кусочка сахара, – что хозяин приготовил им дополнительное угощение. После десерта Джон и Джордж собрались уходить, потому что Klaus из трио, которое они собирались послушать, был их старым гамбургским приятелем Клаусом Форманом и они не могли опоздать на его выступление. Райли, однако, настоял, чтобы они перед уходом выпили кофе и подложил по кусочку сахара в каждую чашку.

Джон сообразил первым: “Мы только что приняли ЛСД”, – сказал он Джорджу. Райли тоже “съел” вещество впервые и, очевидно, повторил ошибку Боба Дилана, предположив, что у четверки уже есть предыдущий опыт. Итак, никто из них не знал, что последнее, что следует делать, когда у вас начинается кислотный трип, – это отправиться на вечеринку в лондонский Вест-Энд.

Первой поддалась галлюцинациям Синтия Леннон: ей казалось, что столовая расширилась и стала гигантской, а их хозяин превратился в свирепое чудовище (впрочем, многие люди без всяких наркотиков воспринимают стоматологов именно так). Джорджа и Джона больше беспокоило, что он попытается затеять сексуальную оргию. Когда они отъезжали от дома, втиснувшись в Mini Cooper Джорджа, Райли побежал следом, поскольку боялся за них, но в общем приступе паранойи, который их охватил, им показалось, что он им угрожает, так что они испытали облегчение, когда Райли наконец отстал.

Продолжая упрямо настаивать, что они “не должны пропустить Клауса”, Джордж проигнорировал все кратчайшие маршруты в Ковент-Гарден и поехал по Оксфорд-стрит, где Патти, обычно такую благовоспитанную, охватило внезапное желание выпрыгнуть из машины и перебить витрины в каком-то универмаге.

После всего этого посещение клуба Pickwick прошло в тумане (если они вообще там были), и они проехали еще немного до клуба Ad Lib, где их ждал Ринго в компании Мика Джаггера и его подружки Марианны Фейтфулл. В клуб надо было подниматься на лифте, и во время этого короткого подъема они испытали общую галлюцинацию, что лифт охвачен огнем. Все четверо оставались в клубе до рассвета, косноязычно болтая с трезвыми в тот вечер и все больше недоумевающими Ринго, Миком и Марианной, а потом Джордж отвез их к себе в Эшер “со скоростью около восемнадцати миль в час”. Особенностью трипа в его конкретном случае было то, что “половину времени все казалось нормальным, а потом снова возвращался этот бред”.

Джон и Синтия провели остаток ночи в “Кинфонсе”, и никто из них не мог ни заснуть, ни промыть желудок, ни каким-то другим способом облегчить свое состояние, пока LSD наконец не выветрился, оставив после себя мрачную, бездонную пустоту. Как позже признавался Джордж, этот опыт должен был бы предостеречь его: никогда больше не прикасайся к этой дряни.

Как и в случае большинства фильмов, последними по очереди в Help! снимали эпизоды в интерьерах, в том числе в индийском ресторане с настоящими индийскими музыкантами, которые между дублями оставляли свои инструменты на съемочной площадке. Однажды Джордж взял в руки ситар – этого дальнего восточного родственника гитары с корпусом в форме луковицы и гораздо более длинным и широким грифом – и немного побренчал на нем, но лишь из праздного любопытства.

Пока что было слишком много других забот. Работая в условиях привычного стресса, Beatles параллельно со съемками фильма записывали альбом-саундтрек, который должен был выйти в августе, одновременно с премьерой фильма в присутствии членов королевской семьи (снова ожидались принцесса Маргарет и лорд Сноудон), после чего сразу начинался тур по Европе, а затем и по Северной Америке.

Заглавный трек, написанный Джоном, был, казалось, вполне в духе безумной клоунады фильма – не более чем пузырек из уст мультяшного персонажа, которого он изобразил на экране. Никто в то время не распознал здесь настоящий крик о помощи, о которой молит автор, задыхающийся в своем псевдотюдоровском особняке, закованный в железную маску милого и улыбчивого имиджа Beatles. В духе их обычного соперничества Пол ответил Джону песней “I’m Down” – своего рода упражнением в алхимическом процессе претворения самых негативных мыслей в радость.

Что касается Джорджа, то у него впервые было целых две собственные композиции на альбоме. В песне “You Like Me Too Much” чувствуется тот же привкус раздраженности, что и в “Don’t Bother Me” – возможно, это подсознательное послание поклонницам, пикетирующим бесполезные ворота “Кинфонса”. С другой стороны, Пол и Джордж Мартин впервые проявили к его песне хоть какой-то интерес, в четыре руки сыграв для нее фортепианное вступление на рояле Steinway.

Вторая композиция, “I Need You”, демонстрировала совсем другой уровень: это был уже не просто отзвук творчества Джона или Пола, но песня с собственным характером, одновременно тоскующая и укоризненная. В фильме это единственная песня, в которой он поет ведущую вокальную партию и которая озвучивает сцену, где Beatles, неспособные оторваться от преследователей Ринго, оказываются на равнине Солсбери в окружении танков и солдат в касках. Будущему индуисту, исповедующему принципы ненасилия и всеобщей братской любви, вряд ли было комфортно вспоминать об этом.

В июне на церемонии присуждения почетных наград в честь дня рождения королевы всем битлам были пожалованы ордена Британской империи – разумеется, не по личному выбору Елизаветы II, но по рекомендации лейбористского премьер-министра Гарольда Вильсона: еще один шажок в ряду его неустанных попыток оттянуть на себя часть их популярности.

Никогда раньше ни одна поп-группа не только не получала никаких государственных наград, но даже отдаленно не считалась достойной этой чести. Несколько действительных кавалеров ордена, в основном отставные военные и государственные служащие, вернули свои награды в знак протеста, но большинству британцев награда казалась более чем заслуженной – ведь Beatles заново изобрели британскую музыкальную индустрию и значительно подняли ее престиж во всем мире.

Настоящий позор, что человек, сыгравший ключевую роль во всем этом, был обойден наградой: широко циркулировавшие к тому времени слухи о гомосексуальности Брайана сделали невозможным не только официальное признание, но даже участие в церемонии, на которой чествовали “его мальчиков”.

Кульминацией американского турне 1965 года стал исторический августовский концерт на стадионе Shea в Нью-Йорке, где они выступали перед аудиторией в 55 тысяч человек, заплативших за билеты в целом больше 305 тысяч долларов – в то время самый большой разовый доход в истории шоу-бизнеса.

Четыре крошечные фигурки во френчах цвета хаки с воротниками-стойками играли всего тридцать минут, безнадежно сражаясь с тем, что было уже не Великим Визгом, но ревом обезумевшего океана. В сет из 12 песен не вошла ни одна из двух композиций Джорджа с альбома Help!, а ведущий вокал ему оставили только в добром старом кавере “Everybody’s Tryin’ To Be My Baby” Карла Перкинса.

“Это вершина”, – сказал Брайан своему американскому сопромоутеру Сиду Бернстайну. И для битла, которого Брайан любил больше всех, вид, открывавшийся с этой вершины, очевидно, оказался невыносим. “Я чувствовал, что на том шоу Джон сорвался, – вспоминал Ринго. – Не в смысле сошел с ума, а просто слегка обезумел”. В цветном фильме-концерте видна эта тонкая грань. Поскольку бóльшая часть аудитории не только не слышала Джона, но едва могла его видеть, он в финальной “I’m Down” перестает играть на своем органе и просто бьет по клавишам локтями или пяткой. Выражение его лица под прилипшей от пота челкой можно описать только как восторженное отвращение.

Через двенадцать дней они встретились в Лос-Анджелесе с Элвисом Пресли, которому уже исполнилось немыслимые тридцать лет и который давно развелся с рок-н-роллом и штамповал едва отличимые друг от друга халтурные голливудские фильмы, но все еще оставался вершиной их горы.

По дороге к особняку Пресли в Бел-Эйр они устроили в лимузине “посмеяшки”, а когда выяснилось, что водитель заблудился, с ними случилась настоящая истерика от смеха. Такими воспоминаниями Джордж станет особенно дорожить позже, когда они будут общаться друг с другом только через адвокатов.

Несмотря на весь свой расизм, буффонада Help! пробудила в Джордже какие-то глубинные эмоции, которые наиболее отчетливо ощущались, когда он небрежно взял в руки ситар, валявшийся на съемочной площадке. Это была хандра, о которой в 1965 году никто не мог помыслить, но которую сжато описал его друг Том Петти два десятилетия спустя: “Наступает момент, когда ты добился успеха и разбогател, и однажды приходит письмо, которое говорит: «Ничто из этого не сделает меня счастливым»”.

Когда съемки фильма закончились, Джордж купил себе ситар в магазине Indiacraft на Оксфорд-стрит, основной ассортимент которого составляли резные сувениры, медные украшения и индийские благовония, только входившие тогда в моду. Но инструмент, кажется, был не слишком хорошего качества, и рядом не было никого, кто помог бы ему освоить этот огромный, обмотанный проволокой гриф, так что вскоре Джордж забросил его. С тех пор ситар валялся в шкафу второй студии на Эбби-Роуд, где за несколько десятилетий составилась целая экзотическая коллекция брошенных музыкантами инструментов.

В последующие месяцы он все чаще слышал имя Рави Шанкара – величайшего виртуоза ситара и композитора музыки для этого инструмента, – и в конце концов купил один из альбомов Шанкара. “Когда я впервые осознанно услышал индийскую музыку, – вспоминал он, – это было так, будто я знал ее всю жизнь”. Но он пока что не испытывал никакого интереса к древним религиям и философиям, которые она выражала.

Летом 1965 года индийские мотивы уже начали проникать в мейнстримный британский поп, также пока без привязки к какой-либо религии или философии. На первоначальной версии будущего хита Yardbirds “Heart Full Of Soul” играл приглашенный индийский ситарист, но это не очень сработало, поэтому в окончательном варианте Джефф Бек, только что сменивший Эрика Клэптона на посту лид-гитариста группы, имитировал звук ситара с помощью электронных эффектов. Затем появилась “See My Friends” группы Kinks, ритмически стилизованная под рагу и с гудящей слайд-гитарой, имитирующей тампуру[29].

Beatles уже работали над новым альбомом Rubber Soul – очередным прорывом Леннона – Маккартни и в мелодике, и в тематике песен. Среди новых вещей Джона была одна с загадочным названием “Norwegian Wood”: он впервые сыграл ее Джорджу Мартину за несколько месяцев до этого, во время зимних каникул, которые они с женами проводили на горнолыжном курорте Санкт-Мориц.

Мартин мгновенно понял, что это едва замаскированное признание в супружеской измене. “Синтия сидит там, а Джон поет: «I once had a girl… or should I say she once had me?..»” Мартин угадал и вторую сторону адюльтера: это была жена фотографа Роберта Фримена – того самого, что снял обложку “в полутенях” для альбома With The Beatles и был лондонским соседом Джона и Синтии до их переезда в Уэйбридж.

Beatles начали записывать “Norwegian Wood” 21 октября, за пять дней до церемонии награждения орденом Британской империи в Букингемском дворце. Они репетировали песню и с шести– и с 12-струнной гитарой, но чувствовали, что тут нужно что-то более соответствующее провокационному духу песенки Джона.

Обычно именно Джордж Мартин находил ответы на подобные запросы, но на этот раз ответ и так был прямо здесь, в студийном шкафу, – заброшенный ситар Джорджа.

Пользователи LSD были неисправимыми оптимистами наркотического мира, готовыми бесконечно прощать любимому веществу плохие трипы в надежде, что следующий обязательно будет хорошим. Поэтому шок и растерянность, в которые поверг Джорджа тот пропитанный LSD кубик сахара, он по прошествии времени стал расценивать как “первое по-настоящему сильное переживание в моей жизни – духовное переживание. Я глазел на деревья, траву и небо и думал: «Да, чувак, вот оно»”.

В 1965 году это вещество было легальным и вполне доступным, в основном через врачей (в том числе стоматологов), поскольку предполагалось, что оно благоприятно воздействует на определенные психические расстройства. Но в Лондоне LSD еще не был коммерциализирован, и его поставщики (исключительно американцы) относились к нему как к чему-то среднему между религией и естественным правом – нечто вроде вакцины против полиомиелита в 1950-х. В роскошной квартире в Челси, пышно именовавшейся Всемирным психоделическим центром, бесплатно раздавали маленькие квадратики белого хлеба с LSD.

Джон тоже вскоре оправился от их первого трипа, решил, что он был чудесным, и – не знающий тормозов в этом, как и ни в чем другом, – в течение следующих полутора лет принял, по его собственным прикидкам, около тысячи доз. Однако осмотрительный Пол все еще колебался, стоит ли ему проходить собственную добровольную инициацию.

Патти, после первого трипа с Джорджем и Леннонами, попробовала вещество еще только один раз. “Это было на заднем сиденье в психоделическом «роллс-ройсе» Джона, мы ехали в загородный дом Брайана в Суссексе. Когда мы приехали, то носились по всему дому, словно дикие животные. Брайан никак не мог нас утихомирить; ну, он никогда не мог. Я помню, как стояла у большого высокого окна, смотрела вниз и думала, что могу спрыгнуть и не причинить себе никакого вреда. Это навсегда отвадило меня от LSD”.

Кислотные трипы были более безопасными, если отправляться в них не в одиночку, а с поддержкой кого-то еще, поэтому Джордж и Джон часто принимали вещество вместе. LSD, как они считали, не только расширял их сознание, но и сокращал разницу в возрасте – эта пропасть, зиявшая между ними с момента первого знакомства, так и не исчезла полностью. “[Под кислотой] у нас с Джоном были очень интересные отношения, – вспоминал Джордж. – То, что я был младше или меньше ростом, его теперь никак не смущало. С тех пор я проводил с Джоном больше времени, чем с остальными”.

При этом у Джорджа – и только у него одного – проявился загадочный побочный эффект: “После того как я принял ЛСД, у меня возникла эта навязчивая мысль – просто слова «йоги Гималаев». Я никогда раньше ни о чем подобном не думал, но это продолжало возвращаться… «Йоги Гималаев». Как будто кто-то нашептывал мне”.

Идея использовать ситар в “Norwegian Wood” была совершенно спонтанной и, как он вспоминал, сработала мгновенно. “Мы подключили микрофон, записали – и это просто попало в десятку”. На самом деле Норману Смиту, блестящему звукоинженеру Parlophone, пришлось изрядно повозиться, чтобы уловить “своенравные пики и очень сложную форму волны” инструмента, не прибегая к намеренному искажению.

Ни разу не взяв ничего даже отдаленно похожего на урок игры на ситаре, Джордж просто сыграл основную мелодическую линию Джона нота за нотой. Эксперимент чуть не завершился преждевременно, когда он порвал струну: запасной не было, да он и в любом случае понятия не имел, как ее поставить или настроить. К счастью, всегда находчивый Джордж Мартин знал, где можно получить помощь по вопросам ситара.

Организация Asian Music Circle (“Азиатский музыкальный кружок”) была создана в 1954 году для пропаганды и продвижения в Британии индийской музыки, танца и культуры; она также впервые познакомила чопорных англичан с йогой. Штаб-квартира организации находилась в Финчли, в северном Лондоне, в доме основателей кружка – индийца Аяны Ангади, бывшего воинствующего троцкиста и борца с империализмом, и его английской жены, художницы и писательницы Патрисии Фелл-Кларк.

Супруги в сопровождении четырех своих детей лично привезли струну для ситара в студию “Эбби-Роуд”. В качестве благодарности их пригласили остаться и присутствовать при записи, во время которой Патрисия сделала наброски Джона и Джорджа за работой.

Пока эти двое продолжали свои совместные опыты с LSD, главным коллективным развлечением Beatles оставались “посмеяшки”: между собой они называли Rubber Soul, вышедший в декабре 1965 года, “травяным альбомом” – и вполне заслуженно.

Поскольку трое из них теперь жили в пригородном поясе Суррея, сложился особый маршрут совместных поездок на работу в студию “Эбби-Роуд”. Сначала “роллс-ройс” Джона забирал Ринго, который тоже жил в Уэйбридже, буквально за углом, а затем заезжал в Эшер, чтобы подобрать Джорджа; оттуда до студии было около часа езды. К несчастью, уже через пару миль клубы дыма в тесном пространстве, за плотно закрытыми и затемненными окнами бесшумно скользящего “роллс-ройса”, начинали вызывать спазмы тошноты, а не смех.

“К тому времени, как мы добирались до Хаммерсмита, мы были изрядно укурены двойными дозами этих косяков, – вспоминал Джордж. – И, когда приезжали в студию, просто вываливались из машины”. Но они все еще в достаточной степени благоговели перед Джорджем Мартином, чтобы никогда не курить во время записи.

Rubber Soul, по словам Мартина, был “первым альбомом, представившим миру новых, повзрослевших битлов”. На этой пластинке были песни Джона “In My Life” и “Nowhere Man”, а также “Michele” Пола, но самый впечатляющий качественный скачок демонстрировали два трека, снова доставшиеся Джорджу.

“Think For Yourself” сразу же брала за душу неожиданным ре-минорным аккордом: песнь торжествующего мачо, отчасти напоминающая смягченную версию “Positively 4th Street” Боба Дилана, где на смену дилановской надменной инертности пришла мелодическая энергичность. У песни “If I Needed Someone” был звенящий рифф, основанный на аналогичном риффе Роджера Макгинна из группы Byrds (из электрической версии старой народной песни “The Bells of Rhymney”), – что сам Джордж признавал в послании Роджеру, – и длинная плавная кода, “которая звучала, словно гимн бесприютности”.

“If I Needed Someone” стала второй (после “Don’t Bother Me”) песней Харрисона, породившей кавер, и принесла ему первый хит в качестве композитора, когда манчестерская группа Hollies довела свою версию до двадцатого места в британском чарте. Ходили слухи, что Джордж отозвался об их интерпретации как о “дрянной” – вполне в его духе, – хотя позже он уверял лид-гитариста Hollies Тони Хикса, что ничего подобного не говорил.

Ситар, на котором он практически случайно сыграл в “Norwegian Wood”, породил повальную моду среди британских поп-музыкантов, впоследствии получившую название “рага-рок”. Брайан Джонс, гений-мультиинструменталист из Rolling Stones, мгновенно освоил инструмент и сыграл на нем на двух треках – “Paint It Black” и “Mother’s Little Helper”, – а группа Traffic использовала ситар в двух хитовых синглах, “Paper Sun” и “Hole In My Shoe”.

Но если для многих это был просто способ придать банальнейшим поп-текстам оттенок загадочной многозначительности, то с Джорджем все было иначе. Они с Патти – которая полностью разделяла его новую навязчивую страсть – стали частыми гостями в штаб-квартире Азиатского музыкального кружка в Финчли, где подолгу беседовали с Аяной Ангади об индийской религии и культуре.

Джордж также взял там несколько уроков игры на ситаре у одного из музыкантов, входивших в кружок, в постоянной надежде, что скоро из Индии прибудет Рави Шанкар – величайший из ныне живущих мастеров ситара и близкий друг Ангади. Кроме того, они с Патти позировали для Патрисии Ангади – из этого впоследствии получился их свадебный портрет.

Ему было двадцать два, а ей на год меньше – в середине шестидесятых и в его, и в ее социальном классе это считалось вполне подходящим возрастом для брака; кроме того, Джон и Ринго вроде бы продемонстрировали, что табу, запрещающее битлам иметь жен, больше не действует. Тем не менее в предложении, которое Джордж сделал Патти, когда они гуляли по Лондону сразу после выхода Rubber Soul, не было обычной непосредственности подобных моментов: “Давай поженимся, – сказал он. – Я переговорю с Брайаном”.

Они поехали прямо к дому Эпстайна в Белгравии, и Джордж, оставив Патти в машине, зашел внутрь. Через пятнадцать минут он появился с благословением Брайана: поскольку у битлов не было гастрольных обязательств в конце января 1966 года, свадьба могла состояться двадцать первого числа.

Патти признается, что испытывала некоторые сомнения по поводу того, чтобы выйти замуж за битла и взвалить на себя все, что с этим связано. Но она была глубоко влюблена в Джорджа, а у его мира была не только пугающая, но и соблазнительная сторона. “За всю мою жизнь никто никогда обо мне не заботился. Наоборот, это я заботилась о брате и сестрах. Теперь Брайан заботился обо мне так же, как о Джордже, и это было чувство абсолютной защищенности”.

Но оборотной стороной этой защищенности был полный контроль Брайана над их жизнью. Она всегда мечтала о традиционной церемонии в церкви, с подружками невесты и конфетти, но Брайан постановил, что свадьба должна быть как можно более скромной, чтобы свести к минимуму риск присутствия прессы. Она даже не могла заказать свадебное платье у кого-то из ведущих кутюрье, которых знала по своей модельной практике, поскольку в этом случае секрет мог утечь из мастерской. Поэтому ей пришлось скомпилировать свадебный наряд из готового мини-платья из красного переливающегося шелка от Мэри Куант и белых чулок.

По настоянию матери она пригласила на свадьбу отца, который давно вернулся из Кении и жил где-то в деревне в Девоне, хотя она много лет не видела Джока Бойда и даже не слышала о нем. “Я собираюсь выйти замуж за Джорджа, – написала она отцу. – Он из Ливерпуля, уверена, что он тебе понравится…” Джок, очевидно, ничего не знал о событиях ее взрослой жизни и при этом оставался таким же чопорным викторианцем, каким был всегда. Он запретил ей выходить замуж – парень явно слишком молод, и к тому же Джоку ничего не известно о его происхождении (в классовом смысле), но она не послушалась.

Церемония состоялась в магистрате Эпсома, рано утром, в тщетной надежде свести к минимуму освещение в прессе. Джон и Ринго были в отпуске и, как ни удивительно, не сочли нужным специально вернуться домой, чтобы присутствовать на свадьбе Джорджа, как он присутствовал на свадьбах их обоих. Брайан и Пол взяли на себя обязанности шаферов, а Патти вел к алтарю брат-близнец ее матери, дядя Джон, независимый писатель, который все еще жил в Африке и которого она и трое ее братьев и сестер всегда любили больше, чем отца или жестокого отчима Бобби.

После этого был торжественный обед в “Кинфонсе”, где родственники со стороны невесты и жениха непринужденно смешались без всякого намека на социальное неравенство или культурные различия по линии Север-Юг. Когда двое школьников – единоутробных братьев Патти заскучали во время длинных тостов, Пол повел их в сад пострелять из лука Джорджа, продолжая вести себя как добродушный дядюшка, даже когда одна из стрел со звоном отскочила от его безупречного “роллс-ройса”.

В конце концов давление Флит-стрит на Брайана достигло такой степени, что он был вынужден устроить официальную пресс-конференцию. Джордж со смехом вспоминал, как он сделал предложение Патти при первой же их встрече в поезде во время съемок A Hard Day’s Night, но она не восприняла его всерьез. Он, однако, стал гораздо менее любезным – ему это было нетрудно, – когда его спросили о якобы имевшей место ссоре с Hollies из-за их “дрянного” кавера на “If I Needed Someone”.

В июне следующего года Рави Шанкар в очередной раз прибыл в Британию на гастроли, которые на этот раз включали исторический дуэт с Иегуди Менухином, величайшим скрипачом мира (и почетным президентом Азиатского музыкального кружка). Джордж побывал и на концерте Шанкара в Альберт-холле, и на ужине, который Аяна и Патрисия Ангади дали в честь гостя у себя дома.

Шанкару в то время было около 45, его лицо выражало мягкость и крайнюю скромность, столь часто сопутствующую гениальности. “Я мог встречаться с кем угодно, побывать дома у любой кинозвезды, познакомиться с Элвисом, но я никогда не встречал человека, который по-настоящему произвел бы на меня впечатление, пока не встретил Рави, – вспоминал Джордж, – потому что он никогда не пытался произвести на меня впечатление. Это было его сущностью, именно поэтому он научил меня столь многому, не сказав ни слова. Все шло через личный пример”.

В перерыве между концертами Шанкар побывал в “Кинфонсе” и дал для Джорджа и Патти частный концерт, в котором участвовал также мастер игры на парных барабанах-табла Алла Ракха; Джон и Ринго заехали послушать их из Уэйбриджа. Затем Рави формально предложил Джорджу свои услуги в качестве учителя игры на ситаре, на что тот едва смел надеяться: “Было так приятно обнаружить, что мастер такого уровня готов начать с нуля с новичком”.

При всей мягкости манер Шанкара в нем не было и намека на заискивание перед битлом, даром что знаменитый ученик неизбежно должен был увеличить известность своего учителя в тысячу раз. “Один случай многое сказал мне. Зазвонил телефон, и я положил ситар, встал и уже собирался перешагнуть через него… и тут Рави как стукнет меня по ноге и говорит: «Первое, что ты должен понять, это что тебе следует больше уважать инструмент». Есть и другие вещи, которые нельзя делать: например, перебирать четки указательным пальцем или сидеть, направив ступни в сторону кого-то другого, и даже задувать палочку благовоний дыханием изо рта. Все это часть дисциплины, и это правда – ты не будешь ничего ценить, если не имеешь уважения”.

Ситар предъявляет к своему исполнителю гораздо бóльшие физические требования, чем гитара: нужно сидеть на полу скрестив ноги, левая нога поверх правой, не поддерживать его как гитару, а позволить инструменту найти собственный баланс, чтобы на левую руку, играющую на грифе, не приходилось веса, как это бывает с гитарой. К этому прилагался целый словарь: медиатор называется “мизраб”, слог “да” (dha) означал удар по струне снизу вверх, “ра” – сверху вниз, а “дири-дири” – вверх-вниз-вверх-вниз.

Шанкар заставлял Джорджа всегда играть с закрытыми глазами, пока тот не научится распознавать на ощупь каждый лад на длинном грифе. Даже для кончиков пальцев гитариста, огрубевших за годы скольжения по грифу, бесконечные, казалось, индийские гаммы были “убийственными”.

Но “да” и “дири-дири” были только частью обучения. В основе школы Шанкара лежало убеждение, что “музыка обладает силой вести к Богу”, и в наибольшей степени это касается устной традиции индийской музыки. “Гуру, – объяснял он Джорджу значение этого впервые услышанного им слова, – передает ученику не только технику, но и смысл жизни, весь ее духовный аспект, философию, все”.

Единственный религиозный опыт, который имелся у Джорджа, был связан со строгим Богом Единым из его католического детства. По сравнению с этим множественность индуистских богов, к которым взывала музыка ситара, ощущалась как нечто легкое, даже успокаивающее. “Я до этого даже не мог произнести слово «бог», оно меня смущало, – вспоминал он. – Но так странно: [когда я произнес это слово вместе с Рави] оно словно смыло все страхи, сомнения и мелочи, которые так тебя сковывают”.

Вскоре после “травяного альбома” Rubber Soul появился Revolver – так называемый “кислотный” альбом Beatles, который многие считают их высшим достижением. Вклад Джорджа на этой пластинке увеличился до трех композиций.

Вышедший знойным поздним летом 1966 года, он казался апофеозом “свингующей” Британии и особенно Лондона, который недавно был провозглашен американским журналом Time “европейской столицей стиля”. Ровно десять лет назад униженная Суэцким кризисом страна, казалось, смирилась с собственным упадком и окончательным разложением. Теперь международный престиж Великобритании взлетел в зенит, не только благодаря битлам, но и после победы – впервые в истории – на чемпионате мира по футболу, словно часть их мастерства перетекла в бутсы команды.

Тем не менее только один из четырнадцати роскошных треков Revolver – “Good Day Sunshine” Пола – действительно вызывал в воображении эти раскаленные тротуары, босоногих девушек в мини-платьях в желто-черную полоску и широкополых шляпах и мальчиков в рубашках с рюшами и с битловскими прическами, которые внезапно завладели городом. Остальные три четверти песен Леннона и Маккартни были куда менее эйфоричными.

Название песни “Eleanor Rigby” было взято с надгробия на одном из ливерпульских кладбищ, якобы принадлежавшего одинокой церковной уборщице, словно сошедшей со страниц книги Джеймса Джойса. “Doctor Robert” сатирически описывал манхэттенского врача, знаменитого тем, что он делал инъекции амфетамина своим богатым пациентам. Песня “She Said She Said” была посвящена предсмертному опыту, а название “Yellow Submarine” – с виду просто детской песенки, написанной специально для Ринго, – было на самом деле сленговым прозвищем желтых таблеток “депрессанта” нембутала. Кроме того, эта песня стала гимном промышленных забастовок, которые вводили свингующую Британию в состояние паралича столь же регулярно, что и всегда, – при этом слова припева меняли на “We all live on bread and margarine”[30].

Беспрецедентная доля материала – четверть всех треков, – принадлежавшая Джорджу на Revolver, продемонстрировала всем, кто его знал, противоречия в его натуре. Открывающая альбом Taxman, к сочинению которой приложил руку Джон, была полна холодной ярости в адрес “добавочного налога”, который был только что введен лейбористским правительством Гарольда Вильсона: согласно новым правилам, битлы должны были теперь отдавать в казну 95% своих доходов. К унылым (и очень дорогим) часам, проведенным в компании бухгалтеров, отсылал совет “обложить налогом пенни на глазах” (имелись в виду большие старые однопенсовые монеты, которые в рабочих семьях на севере Англии традиционно клали на веки новопреставленным покойникам).

По контрасту, “I Want To Tell You” погружает в лавину мыслей, которые обычно высвобождает кислотный трип и которыми такому молчаливому человеку, как Джордж, очень трудно поделиться.

В обеих песнях месседж усилен инструментальными средствами: в первой – гитарное соло, в котором физически ощущается возмущение; а во второй – диссонирующий контрапункт фортепиано и по контрасту – мягкая, чуть ли не извиняющаяся “средняя восьмерка”, мелодическая вставка после третьего куплета.

Самым визионерским треком Revolver традиционно считается “Tomorrow Never Knows” Джона – результат прочтения “Психоделического опыта” доктора Тимоти Лири, американского верховного жреца LSD. Запись, объяснил он Джорджу Мартину с характерной расплывчатостью, должна звучать “словно далай-лама, поющий с какой-то далекой горы”, – из чего можно предположить, что “йоги Гималаев” Джорджа нашептали на ухо и ему тоже.

Мартин достиг желаемого эффекта, наложив один на другой пять лупов (закольцованных записей) случайных шумов и пропустив певческий голос, который в данном случае так не устраивал Джона, через несколько раундов реверберации и искажений, пока он не зазвучал сухо, словно у робота, дующего в тростниковую флейту, а злой шутник, не признающий ничего святого, не превратился в аскета в трансе, наставляющего: “Выключи свой разум, расслабься и плыви по течению…”

В третьей песне из своей квоты, “Love You To”, Джордж не стал использовать ничего похожего на столь же роскошный арсенал звуков, ни сонмы мяукающих электронных монахов – песня открывается неторопливой двойной пульсацией одинокого ситара.

В целом получилась миниатюрная версия классической индийской раги, которую писатель-биограф группы Джонатан Гулд позже назовет “одним из самых дерзких в своей экзотичности экспериментов, когда-либо слыханных на поп-пластинке”. Хотя исполнителями песни числятся Beatles, Джордж записал ее с участием трио индийских музыкантов из Азиатского музыкального кружка – известным мастером табла Анилом Бхагватом и еще двумя исполнителями на ситаре и тампуре (их имена не указаны на альбоме). Сам он играет на ведущем ситаре, а также на ритм– и лид-гитаре, пропущенной через фузз-эффект; Пол добавил бэк-вокал, а Ринго держит ритм на тамбурине. “Love You To” была записана на сессиях 11 и 13 апреля, за полтора месяца до первой встречи Джорджа с Рави Шанкаром. Как и в случае с ритм-энд-блюзом Чака Берри и рок-н-роллом Карла Перкинса за много лет до этого он собрал свою песню как пазл, снова и снова прослушивая подходящие к делу пластинки.

Текст песни представлял собой настоящий калейдоскоп увлечений и тревожностей Джорджа: секретная любовь к Патти, навеянные кислотой размышления о краткости жизни, вдохновленный хиппи призыв “заниматься любовью весь день напролет” и обиженное бурчание – вещь, совершенно неведомая индийской музыке, – в адрес неких “людей, стоящих вокруг и готовых тебя закопать”.

В своем пении он стремился подражать индийским исполнителям, которых слышал на концертах Рави Шанкара, – мелодика, которая может показаться плоской и монотонной для легкомысленного западного слуха, потому что она ближе к молитве, чем к творческому самовыражению. И все же каким-то образом эта, казалось бы, совершенно чуждая манера шла ему куда больше, чем его природный гортанный ливерпульский выговор с налетом неловкости, особенно ярко проявившейся в “Everybody’s Tryin To Be My Baby”.

Индия наконец дала ему собственный голос и самобытность.

Полвека спустя, когда восьмидесятилетние Rolling Stones, старинные соперники и друзья Beatles, все еще регулярно дают концерты, трудно поверить, что карьера Beatles в качестве международной гастрольной группы продолжалась всего три года. Но у битлов, словно у кошек и собак, один год шел за семь обычных, если не больше. В полнометражном документальном фильме Рона Ховарда Eight Days A Week (2012), посвященном этой теме, очень хорошо видно, как быстро они стареют от площадки к площадке, словно обожание толпы разъедает их.

Чем больше росли их музыкальные амбиции и качество новых альбомов, тем досаднее им было отрываться от Джорджа Мартина и студии Abbey Road ради того, чтобы снова и снова долбить свои старые хиты – при том что в урагане Великого Визга они сами могли их расслышать не лучше, чем аудитория. И даже если люди готовы были слушать, ограниченные возможности сценического оборудования той эпохи не позволяли сыграть вживую почти ничего из их более сложной и тонкой музыки последнего времени.

И чем шире их музыка распространялась по миру, тем меньше они видели этот мир; говоря словами их помощника Тони Брамуэлла, все сводилось к “очередной площадке, очередному лимузину, очередному «беги, чтобы спастись»”[31].

В начале 1966 года и Джон, и Джордж решили, что с них хватит, но Пол, этот неутомимый шоумен, очень не хотел разрывать то, что считал самой сильной связью с поклонниками. “Я пытался им сказать: «Гастроли – это хорошо, они держат нас в тонусе, – вспоминает сэр Пол Маккартни. – Музыкантам нужно играть. Сохранять музыку живой»”.

Для продвижения альбома Revolver Брайан подписал их на мировое турне, которое должно было продолжаться с начала июня до конца августа и состояло из двух частей: первая часть охватывала потенциальные новые азиатские рынки – Японию и Филиппины, во второй группа снова возвращалась в Америку. Ввиду особой важности предприятия он собирался не приезжать в определенные точки и потом уезжать, как обычно, а сопровождать битлов на протяжении всего турне.

Япония в те времена еще претендовала на статус мировой столицы битломании, какой она является сегодня. В токийском зале “Ниппон Будокан”, где они должны были дать три концерта, обычно устраивались поединки борьбы сумо и показы боевых искусств; и то и другое было в той же (если не в большей) степени традиционным религиозным ритуалом, что и спортивным зрелищем. Предполагаемое осквернение этой святыни повлекло угрозы смерти со стороны милитаристских организаций и правых студенческих группировок.

Все три дня битлам не разрешали покидать гостиничный номер, кроме как для выступлений; на каждом концерте три тысячи полицейских запрещали девяти тысячам зрителей не только вставать с места, но даже двигаться – чтобы обеспечить полиции четкие линии обзора на случай появления возможного снайпера; когда их кортеж ехал из отеля в “Будокан” и обратно, на тротуарах выстраивались демонстранты, скандировавшие, что Beatles – это “жуки, которых нужно раздавить”.

Сразу после этого последовала катастрофа на Филиппинах, где обычная дипломатическая предупредительность Брайана, казалось, дала сбой: Beatles не явились – и даже не знали, что приглашены, – на детский утренник, который должен был состояться перед двумя их концертами в Маниле на футбольном стадионе Rizal Memorial. Однако праздник был организован супругой президента страны Имельдой Маркос, и, проснувшись, они увидели телевизионные новости о том, что Beatles “пренебрегли” первой леди.

В наказание отель отключил им обслуживание в номерах, в аэропорту Манилы их заставили самих тащить свои сумки, охранники толкали их и не позволяли улететь, пока Брайан не сунул кому-то изрядную взятку наличными. И хотя их гонители были просто президентскими подхалимами, ни в какой степени не отражающими отношение всей нации, Джон позже цитировал слова Джорджа, что тот “хотел бы сбросить на Филиппины водородную бомбу”.

Джордж заранее договорился, что на обратном пути сделает краткую остановку в Индии, чтобы купить себе ситар лучшего качества; сопровождать его должен был только Нил Аспиналл, но, когда их самолет приземлился в Дели, Джон, Пол и Ринго узнали, что авиакомпания British Overseas (BOAC) по ошибке перепродала их места на дальнейший рейс в Лондон, поэтому они решили присоединиться к Джорджу.

После манильского хаоса Джордж надеялся, что это будет хорошей передышкой – “проскользнуть в эту прекрасную древнюю страну и немного отдохнуть в тишине и покое”; вместо этого в аэропорту их встретила очередная неистовая толпа за сетчатым забором. Джордж вспоминал, что, когда они ждали багаж, без привычного заранее забронированного роскошного отеля впереди, ему вдруг пришла в голову парафраза слов Христа из Евангелия от Матфея: “Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а битл не имеет, где приклонить голову”.

За 48 часов, что они провели в Индии, они едва коснулись поверхности субконтинента. В номере отеля, где Beatles вскоре смогли “приклонить головы”, выстроились в очередь торговцы ситарами, желающие показать Джорджу свои лучшие инструменты, а также продавцы сувениров вроде гигантских шахматных фигур, вырезанных из уже запрещенной тогда слоновой кости.

Не знающий, как извиняться, сотрудник BOAC организовал для них экскурсию по Нью-Дели – старой британской столице, выстроенной из песчаника, как самые шикарные районы Ливерпуля, – и показал им “местный колорит”, в том числе несчастного одинокого верблюда, впряженного в водоподъемное колесо у колодца (зрелище, особенно расстроившее мягкосердечного Ринго). Желая опробовать камеры Nikon, купленные в Токио, они сделали остановку в какой-то деревне, где, казалось, даже изможденные, облепленные мухами дети знали, кто такие Beatles.

После Манилы, рассказывал позже Джордж Мартин, Джон и Джордж настаивали, чтобы Брайан отменил американский сегмент тура, начинавшийся в августе. Однако доходы, включая второе шоу на стадионе Shea, ожидались настолько огромные, что он убедил их довести дело до конца, хотя и понял, что после этого никто из них больше никогда не отправится в турне.

На пресс-конференции после возвращения из Индии Beatles постарались по возможности мягко описать обращение с ними со стороны режима Маркосов и, разумеется, ни слова не было сказано о водородной бомбардировке Филиппин. “У нас есть пара недель на восстановление, прежде чем мы отправимся получать взбучку от американцев”, – сказал Джордж, думая, что шутит.

За пять месяцев до этого, в беседе со своим любимым интервьюером Морин Клив из London Evening Standard, Джон неосторожно высказал мнение, что христианство в будущем “исчезнет и сократится”, а Beatles уже сегодня “популярнее Иисуса”. В Британии эти замечания прошли почти незамеченными, но, когда накануне их прибытия в США это интервью перепечатал один из американских журналов для подростков, они вызвали возмущение по всему “библейскому поясу” южных штатов.

Десятки радиостанций отказались ставить записи Beatles, кое-где устраивались публичные сожжения их пластинок или их ритуальное разбивание в телеэфире. В результате демонстраций протеста несколько концертов пришлось закончить раньше времени, причем группе в течение нескольких часов не давали покинуть зал. Расисты из Ку-клукс-клана прибили альбом Beatles к горящему кресту и угрожали битлам “возмездием”, которое обычно обрушивали на беззащитных чернокожих. Когда в зале Mid-South Coliseum в Мемфисе взорвалась петарда, все четверо осмотрелись, чтобы увидеть, кого из них подстрелили.

В Цинциннати, штат Огайо, им пришлось отыграть дневной концерт на бейсбольном стадионе Crosley Field, на сцене, все еще насквозь мокрой после грозы, в постоянном ожидании удара электрическим током, а затем ехать за 350 миль на вечерний концерт в Сент-Луисе, где их доставили на стадион “Буш” в обшитом стальными листами мебельном фургоне, в котором не было ни сидений, ни вообще чего-то, за что можно было бы держаться. После этого даже Пол наконец согласился, что Джон и Джордж в чем-то правы.

Финальное шоу состоялось 29 августа на стадионе Candlestick Park в Сан-Франциско; почти четверть из 32 000 билетов осталась непроданной. После концерта их отвезли в аэропорт в бронированной машине; довольно сильный контраст по сравнению с “серпантинным парадом”, который тот же город предлагал им всего два года назад.

На обратном рейсе Джордж с обычной прямотой официально подвел черту: “Ну вот и все, – сказал он. – Я больше не битл”.

Две недели спустя он снова полетел в Индию, на этот раз в сопровождении Патти, чтобы посетить Бомбей (сегодня Мумбаи), где находилась “Киннара” – музыкальная школа Рави Шанкара. Главный внешний признак битла исчез: он постриг челку покороче, так что волосы теперь обрамляли лицо, и отращивал усы.

Столь же не по-битловски выглядело отсутствие какого-либо помощника или роуди, который прокладывал бы ему дорогу в толпе и постоянно присутствовал рядом в качестве телохранителя. Они с Патти зарегистрировались в викторианском отеле Taj Mahal под именами “мистера и миссис Сэм Уэллс”. Прямо напротив их окна высились “Врата в Индию” – массивная каменная арка колониальных времен. Индуистский аскетизм пока оставался в будущем: в роскошном “Тадже” гостям ежедневно меняли даже тюбики зубной пасты.

Рави Шанкар не только продолжал давать Джорджу частные уроки игры, но подключил учителя йоги, чтобы облегчить мучения, которые причиняла бедрам ученика непривычная игровая поза. Тем временем персональный гуру самого Шанкара по имени Тат Баба обучал Джорджа закону кармы, то есть причин и следствий; именно этот закон, можно сказать, привел Beatles через все неправильные повороты жизни к ошеломительно правильной цели.

В Бомбее, медийной столице Индии, истинная личность мистера Сэма Уэллса неизбежно должна была вскоре раскрыться. Осаждаемый просьбами об интервью, Джордж вынужден был провести пресс-конференцию у себя в отеле, а позже дать интервью местному корреспонденту Би-би-си. Это были первые журналисты, обнаружившие, что он гораздо охотнее говорит о своей новой страсти, чем о том, что он битл, хотя и без обычного лаконичного остроумия.

Через месяц Шанкар взял паузу в своих концертах и преподавании, чтобы устроить для Джорджа и Патти турне по самым знаменитым достопримечательностям страны – Тадж-Махалу в Агре, “Розовому городу” Джайпуру в Раджастхане и священному Бенаресу, ныне Варанаси, где на гхатах – ступенях для омовения, спускающихся к реке Ганг, – проводятся публичные кремации. Путешествие закончилось в Кашмире, где они жили в плавучем доме на озере Дал, рядом с плавучим садом на фоне Гималаев.

Для Патти, которая еще со времен работы моделью была талантливым фотографом, повсюду открывалось изобилие необычайного материала. Но главным ее объектом был Джордж в курте до колен и в сандалиях, неутомимо осматривающий тот или иной храм или памятник, с таким безоблачно счастливым лицом, каким оно никогда не было ни на одном из миллиона портретов “Великолепной четверки” (хотя частенько все еще с сигаретой, зажатой между губами). “Впервые в жизни я ощутил, что я не битл и не какой-то винтик в механизме”, – вспоминал он.

Он едва ли раскрывал хоть одну книгу с момента окончания школы “Инни”, но теперь Раджу Шанкар, брат Рави, дал ему почитать работы по индуистской религии и философии, и некоторые из них были написаны настоящими йогами Гималаев, которые так его зачаровали. Снова и снова ему попадалась заповедь, находившаяся как бы на противоположном полюсе от догматов его детского католицизма – в том числе от требования слепо верить всему, что ему говорили. “[Там говорилось] если есть Бог, ты должен увидеть Его, и если есть душа, ты должен воспринять ее… Ты не можешь во что-либо верить, пока у тебя нет прямого восприятия этого. Это заставило меня подумать: «Вау, фантастика! Наконец что-то, в чем действительно есть смысл»”.

Одним из самых дорогих воспоминаний было присутствие на кульминации Кумбха Мелы – самого важного из священных фестивалей индуизма, когда тысячи паломников совершают ритуальное омовение в Ганге. Это было лучшее из возможных противоядий от битломании: стать частью огромной толпы, абсолютно мирной и странно дружелюбной, но при этом не обращающей на тебя никакого внимания.

Психологи рассуждают о феномене “группового сознания” – так называют явление, когда толпа людей, охваченных сильным эмоциональным порывом, ведет себя так, словно управляется единым разумом. Какими бы разными личностями ни были участники Beatles, за годы, проведенные вместе, у них выработался своего рода коллективный интеллект, который никогда не переставал работать. Чтобы увидеть его в действии, достаточно просмотреть записи их пресс-конференций, на которых они подхватывают мысли друг друга и заканчивают фразы друг за друга, словно отлично отрепетировавшая сценарий комедийная команда – только вот никакого сценария нет.

Что бы ни происходило у них за кулисами, перед прессой они всегда выступали абсолютно единым фронтом, никогда не критиковали друг друга и не признавали ни малейших разногласий между собой. Их взаимопонимание граничило с телепатией: журналисты научились распознавать момент, когда они без всякого предисловия “сомкнут ряды” и перед ними словно опустится железная решетка, оставив посторонних снаружи.

Величайшая угроза нависла над их групповым сознанием в ноябре 1966 года в галерее Indica в лондонском Вест-Энде, когда Джон впервые встретил японо-американскую художницу-концептуалистку Йоко Оно. Но пройдет еще два года, прежде чем последствия этой встречи проявятся полностью. А между тем их единство подвергнется первому серьезному испытанию в начале 1967 года, когда Джордж вернется в студию Abbey Road и снова приступит к работе вместе с Джоном, Полом, Ринго и Джорджем Мартином.

“Я только что приехал из Индии, и сердцем я все еще оставался там, – вспоминал он. – Я вырвался из тесных рамок группы, и мне было нелегко возвращаться к студийным сессиям… Я прошел через столько важных [творческих] трипов, что немного перерос подобные вещи”.

В качестве продолжения Revolver, превознесенного критикой и ставшего чрезвычайным коммерческим успехом, Джон и Пол задумали альбом, посвященный их ливерпульскому детству, что совершенно не вызывало у Джорджа энтузиазма. Не то чтобы он был чужд ностальгии – достаточно вспомнить его слабость к фривольным песенкам военного времени в исполнении Джорджа Формби, – но не испытывал ни малейшего желания воспевать мрачные суровые кварталы города, в которых вырос.

Так или иначе, идею альбома о детстве пришлось отбросить, поскольку Мартину было необходимо выпустить в феврале очередной сингл Beatles (все еще с целью выжать максимум из их популярности, пока она не испарилась). Так что “музыкальные открытки”, которые Джон и Пол отправили каждый из своего прошлого, – сюрреалистическая “Strawberry Fields Forever” и кинематографичная “Penny Lane”, – были объединены в формате сингла double A-side, став, вероятно, величайшей музыкальной ценностью, когда-либо запечатленной на крошечной пластинке-сорокопятке. К сожалению, каждая из песен мешала продажам другой и, что неприятно поразило всех, двойной сингл добрался лишь до второго места в хит-параде, уступив первое “Release Me” Энгельберта Хампердинка.

Но к этому времени Пол уже носился с новой идеей, которая была подсказана модой на викторианскую военную атрибутику, захватившей свингующий Лондон. “Я-то считал, что мы просто собрались в студии, чтобы записать следующий альбом, – вспоминал Джордж, – а Пол все толковал об этом вымышленном оркестре… Меня это не особо увлекало”.

Он так никогда по-настоящему и не проникся шедевром – альбомом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, где Beatles предстали в образе игрушечного духового оркестра в военной форме, дающего живой концерт, которые сами они перестали давать под собственным именем в прошлом году.

Работа над альбомом – беспрецедентно для того времени – заняла четыре месяца и стоила невероятные 25 000 фунтов. До этого они всегда записывались в студии как живая группа, играя вместе и потом накладывая поверх разве что какой-нибудь необычный инструмент вроде клавесина или валторны. Запись Sgt. Pepper показалась Джорджу больше похожей на “процесс сборки”, причем собирались воедино не только вокальные и инструментальные дорожки, но также разные экзотические саунд-эффекты: звуки ярмарочного органа и каллиопы[32], шум скотного двора, лай стаи гончих, взявших след, и оркестр из 41 музыканта, играющих без партитуры. “Для меня [это] было несколько утомительным и монотонным. Были моменты, которые мне нравились, но в целом работа над этим альбомом не доставила мне особого удовольствия”.

Ринго смирился с незначительностью своего участия, терпеливо дожидаясь момента, когда он наконец споет в своем традиционно единственном вокальном треке альбома; как он вспоминал, “пока мы записывали Sgt. Pepper, я выучился играть в шахматы”. Для Джорджа эта техника записи означала, что ему предстоит выполнять функцию едва различимого фона для очередного шедевра Леннона или Маккартни, изредка добавляя эффект индийского бурдона – вроде нежного звона тампуры в ленноновской “Lucy In The Sky With Diamonds”. Даже гитарное соло в заглавной композиции взял на себя Пол.

И все же групповое сознание, казалось, по-прежнему подпитывало проект энергией – Пол наконец приобщился к LSD, который пронизал всю работу над альбомом, и все четверо теперь щеголяли сержант-майорскими усами разной формы, к которым Джордж добавил небольшую бородку, словно у гвардейца из авангарда некоей Великой армии парикмахеров.

Вместо того чтобы, как обычно, отвоевывать больше места в альбоме, он дал только одну композицию, да и та была далека от настроения “Love You To” с Revolver. Композиция называлась “Only A Northern Song” – желчная отсылка к названию издательского агентства, которое было создано прежде всего ради работы с песнями Леннона – Маккартни, но с которым Джордж и Ринго тоже были связаны контрактами (каждый из них владел символическими 0,8% компании). В 1965 году акции Northern стали торговаться на Лондонской фондовой бирже, и это сделало Джона и Пола богачами – но только их двоих.

В тихой ярости из-за почти полной никчемности кампании с точки зрения его собственных интересов, Джордж написал для нее нарочито слабую песню – что-то вроде замедленной версии “If I Needed Someone”, но без своей фирменной захватывающей смены аккордов и при этом спетую настолько гнусаво, что его голос ассоциировался скорее не с Индией, а с прищепкой на носу.

Казалось, будто ради ее записи из шкафов студии Abbey Road извлекли случайную кучу забытых инструментов: Джордж играл на органе Хаммонда, Джон на рояле и оркестровых колокольчиках, а Пол на трубе; на это были наложены различные звуковые эффекты. Джордж Мартин, пусть и с большей, чем когда-либо раньше, предупредительностью все же сказал Джорджу, что песня просто-напросто “недостаточно хороша” и надо попробовать еще раз.

В ответ он мог бы просто снова погрузиться в ледяное молчание, если бы не художник и музыкант Клаус Форман – главный гамбургский поклонник Beatles, с которым Джордж всегда был особенно близок. Форман некоторое время назад переехал в Лондон, успел пожить с Джорджем и Ринго в их квартире на Грин-стрит, играл на басу в группе Manfred Mann и нарисовал обложку альбома Revolver.

Однажды вечером после ужина дома у Формана в Хэмпстеде Джордж уселся поиграть за старинную педальную фисгармонию, и ее хрипящий тембр неожиданно пробудил у него множество воспоминаний об Индии. Инструмент подсказал ему аккорды для еще одной вещи в духе раги – в чем-то похожей на “Love You To”, но гораздо более амбициозной; за основу была взята композиция Рави Шанкара длиной с хорошую симфонию, которую тот написал по заказу Всеиндийского радио.

Название новой песни было взято из книги “Карма и перерождение”, опубликованной в 1940-х годах Кристмасом Хамфри, известным британским юристом, обратившимся в буддизм. Книга содержала изречение “Жизнь идет своим чередом внутри тебя и вне тебя” (Life goes on within you and without you; слово without употреблено здесь в своем древнеанглийском значении – “снаружи”, а не “без”). После этого, что для Джорджа было весьма необычно, слова словно потекли сами собой:

В результате получилась композиция длительностью более пяти минут, которая была записана в течение трех сессий с музыкантами из Азиатского музыкального кружка, причем на этот раз Джордж уступил одному из них партию ведущего ситара, а сам аккомпанировал на тампуре (на второй, как ни удивительно, играл верный роуди Beatles Нил Аспиналл). Чтобы создать подходящую атмосферу в студии Abbey Road, музыканты уселись на ковре; на стенах висели индийские ковры, свет был приглушен, курились благовония.

Было нелегко понять, каким образом индийский мистицизм впишется в психоделический водевиль Sgt. Pepper – но ведь то же самое можно сказать о гимне ночной мастурбации (“With A Little Help From My Friends”), песнях о работнице парковки (“Lovely Rita”), девушке, убегающей из родительского дома (“She’s Leaving Home”), пожилой паре, проводящей отпуск на острове Уайт (“When I’m Sixty-Four”), или смертельной автокатастрофе (“A Day In The Life”). Сегодня, как и тогда, вещь Джорджа воспринимается такой же незаменимой частью “Сержанта”, как и любая из них.

“Within You Without You” навсегда поделила аудиторию Beatles на тех, кто находит ее невыносимо пафосной и унылой, и тех, кто считает, что это единственный значимый месседж альбома, “одновременно прекрасный и суровый”, словами журнала Rolling Stone: “Магнетическая проповедь о материализме и социальной ответственности в центре пластинки, посвященной мягкой анархии в нежных цветах Technicolor”.

Самым важным для Джорджа было то, что песня заслужила ему первую публичную похвалу от Джона, хотя – что характерно – она была сделана в контексте пренебрежительной критики альбома. “Я активно не люблю… куски, которые не получились… «Sgt. Pepper» – хорошая песня, «Getting Better» – хорошая песня, а «Within You Without You» Джорджа прекрасна. Но что там есть еще, помимо самой концепции треков, переходящих один в другой?”

ЛСД был объявлен вне закона в Британии летом 1966 года, и теперь за его производство или хранение можно было получить до семи лет тюрьмы. Это, в свою очередь, стало поводом для полиции обратить внимание на распространенность среди молодежи других, уже давно запрещенных наркотиков, главным образом кокаина и марихуаны, потребление которых едва ли не в открытую поощрялось поп-музыкой и ее создателями.

Очевидной первой мишенью для возмездия стала группа, уже три года попиравшая благопристойные британские ценности, причем не столько с помощью наркотиков, сколько тем, что была во всех отношениях противоположностью милых, семейных Beatles.

В феврале 1967 года полиция провела массовую облаву в коттедже гитариста Rolling Stones Кита Ричардса в графстве Суссекс, куда на выходные приехали Мик Джаггер со своей подругой Марианной Фейтфул и другие друзья, в том числе немузыканты. Хотя оба “роллинга” в тот уик-энд закидывались кислотой (причем Джаггер впервые), обоих обвинили лишь в хранении гораздо менее серьезных наркотиков. Тем не менее за это первое в жизни и, можно сказать, техническое правонарушение оба были отданы на растерзание судебной системы, чтобы подвергнуться ритуальной публичной расправе.

В день полицейского рейда Джордж и Патти Харрисон тоже были среди гостей, но вечером уехали домой. “Мы достаточно напились и накурились, – вспоминает Патти, – а путь до Эшера был не близким”.

Когда полицейская оперативная группа приближалась к коттеджу Ричардса, им навстречу проехал психоделический “мини” Джорджа. Впоследствии возникла легенда, будто полиция, не желая арестовывать священную особу битла, дождалась, пока его автомобиль скроется из виду, прежде чем ворваться в дом. Впрочем, когда констеблей позже опрашивали, никто из них не помнил, чтобы имя Джорджа Харрисона упоминалось перед операцией или чтобы они опознали “мини” как его машину. Так или иначе, если какой-то иммунитет когда-либо и существовал, то продлилось это недолго.

Альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band вышел весной 1967 года и был встречен с таким энтузиазмом, который в коммерческом отношении с тех пор повторялся редко, а в эмоциональном – вообще никогда. Альбом провел 23 недели подряд на вершине хит-парада журнала Record Retailer, а в США в течение 15 недель возглавлял чарт Hot 100 журнала Billboard. Критики из высоколобых изданий состязались в гиперболах: “решающий момент в истории западной культуры”, “предвестник золотого ренессанса песни”. Как это было с новостью об убийстве президента Джона Кеннеди в недавнем прошлом – и как это будет с новостью об убийстве другого Джона в отдаленном будущем – миллионы людей навсегда запомнят, где именно они были и что делали, когда впервые услышали “Сержанта”.

Обложка-коллаж работы Питера Блейка была произведением искусства, какое до сих пор не украшало ни одну долгоиграющую пластинку; Beatles представали на ней в виде психоделических гусар в шелковых мундирах, окруженных сонмом икон поп-культуры – от Марлона Брандо до комика Уильяма Филдса, – причем каждый музыкант предполагаемого оркестра сержанта Пеппера держал в руках какой-нибудь духовой инструмент.

С неосознанной (допустим) символичностью Джорджу в оранжевом мундире вручили самый маленький из них – флейту-пикколо, которую он, казалось, пытается спрятать в небесно-голубом рукаве стоящего рядом Пола. Возможно, в качестве утешительного приза среди пестрых лиц и объектов коллажа присутствовал знаменитый индийский мистик Парамаханса Йогананда.

Во время лондонской презентации возникла вторая, и тоже пока не опознанная угроза их групповому сознанию: фотограф из Нью-Йорка, высокая блондинка по имени Линда Истмен приехала, чтобы сделать съемку группы, но, казалось, ее интересовал только Пол, с которым она продолжала оживленно общаться спустя долгое время после того, как убрала свои камеры.

С такими строками, как “Я ловлю приход с небольшой помощью моих друзей” (“I get high with a little help from my friends”) или “Хотел бы укурить тебя” (“I’d love to turn you on”), с названием песни “Lucy In The Sky With Diamonds” и зарослями конопли у их ног на обложке “Сержанта” – плюс бесчисленные звуковые подмигивания и намеки в их песнях – Beatles не могли бы более открыто заявить о себе как о флагманах наркокультуры 1960-х в пору ее апогея.

Тем не менее даже их менеджер, всегда столь преданный их благополучию и безопасности, похоже, не боялся полицейских репрессий. Через несколько дней после официального релиза Sgt. Pepper Брайан устроил в своем новом загородном доме в Суссексе роскошную вечеринку, на которой присутствовали Джон, Джордж и Ринго плюс Мик Джаггер – в то время ожидающий суда – и другие громкие имена из чартов, и где кислота циркулировала так же свободно, как шампанское и легкие закуски.

С точки зрения Джорджа, самым желанным гостем на вечеринке был Дерек Тейлор, бывший пресс-секретарь Beatles, который ушел из команды после ссоры с Брайаном во время американского тура 1964-го и теперь жил в Калифорнии и занимался пиаром для таких групп, как Beach Boys и Byrds. Надеясь вернуть его к работе с единственной достойной внимания группой на букву Б, Брайан заманил Тейлора на вечеринку, прислав билеты первого класса туда и обратно для самого Тейлора и его жены Джоан, тогда на седьмом месяце беременности.

Новая встреча с Beatles показалась Джоан Тейлор лучшей рекламой LSD: под кислотой Джон и Джордж стали нежными и бескорыстными, чего никак нельзя было ожидать от застегнутых на все пуговицы, зацикленных на себе курильщиков травки, которых она запомнила. Поэтому, когда Джордж дал Тейлору капсулу с LSD, Джоан тоже взяла одну у Джона, несмотря на поздний срок беременности. “Они оба заботились о нас с Дереком всю оставшуюся ночь, – вспоминает она. – Они не могли быть более добрыми и внимательными”.

Так называемое Лето любви 1967 года началось в середине июня с поп-фестиваля под открытым небом – новая концепция! – в Монтерее, штат Калифорния; знаменитые участники – все, кроме Рави Шанкара, – пожертвовали свои гонорары на благотворительность. Дерек Тейлор был одним из организаторов фестиваля, но даже он не смог убедить Beatles нарушить их собственное табу на живые выступления.

Как бы мало Джорджу ни хотелось возвращаться на сцену, его все больше интересовало калифорнийское движение хиппи с центром в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, и участие в фестивале в Монтерее давало возможность познакомиться с хиппи поближе. “Но мы просто съели кислоту [дома у Джона] в Сент-Джорджес-Хилле, – вспоминал он, – и воображали, как это [выступление в Монтерее] могло бы выглядеть”.

19 июня Пол признался в интервью британскому телеканалу ITV, что “где-то четыре раза” принимал LSD, этим признанием подвергнув себя – а заодно и всю группу – серьезной опасности. Для Джорджа это было типичной попыткой Маккартни перетянуть на себя как можно больше внимания: впервые попробовав кислоту примерно на полтора года позже, чем другие битлы, он “в один прекрасный день появляется в телевизоре и во всеуслышание распространяется об этом”. Однако у Пола тоже не возникло никаких проблем с полицией, и его откровения не помешали ему и группе по-прежнему выглядеть в глазах всего мира одним из самых ценных национальных сокровищ Британии.

Неделю спустя объединенными усилиями 25 стран был проведен первый глобальный телемост: спутниковое телевидение в прямом эфире транслировало документальный фильм-марафон, в котором страны-участницы представляли лучшее, что есть в их обществах. В центре британского сегмента были Beatles: в постановочной сцене, снятой в студии Abbey Road, они изображали, что записывают свой новейший сингл – мгновенно ставшую гимном хиппи “All You Need Is Love”.

Украшенная цветами студия была заполнена коллегами-музыкантами, среди которых были также Мик Джаггер и Кит Ричардс – всего через несколько дней их признают виновными в микроскопических правонарушениях, связанных с наркотиками, и отправят в тюрьмы Brixton и Wormwood Scrubs соответственно, пока британская правовая система не вернет себе здравый смысл и их в ожидании апелляции не освободят.

Джордж, зажатый огромными наушниками, лишь пару раз был показан 44 миллионам зрителей трансляции, а его яркое соло затерялось среди звуков полного симфонического оркестра и еще более многочисленных, чем на “Сержанте”, посторонних мелодий и саунд-эффектов: французская “Марсельеза”, “In the Mood” в исполнении биг-бэнда Гленна Миллера, песня эпохи Генриха VIII “Зеленые рукава”, баховская Инвенция № 8 фа-мажор и насмешливая пародия Джона на “She loves you, yeah yeah yeah”.

Beatles настолько сами прониклись лозунгом “All You Need Is Love”, что их групповое сознание едва не приняло форму коллективной жизни в духе коммуны хиппи.

Некоторое время они обсуждали возможность покупки собственного острова где-нибудь в Греции и совместной жизни там; дело зашло так далеко, что они отправились в плавание по Эгейскому морю в поисках подходящего острова под руководством протеже Джона, грека Алекса Мардаса по прозвищу Волшебник Алекс, намекавшего, что у него есть семейные связи с греческим фашистским правительством “черных полковников”, что обещало упростить любую сделку. “Джон и я все время были под кислотой, – вспоминал Джордж, – сидели на носу корабля, бренчали на укулеле”. Еще одной недолговечной идеей была покупка какой-нибудь идиллической английской деревни, “где посередине была бы лужайка, а с четырех сторон – по дому для каждого из нас”.

В августе Джордж и Патти в сопровождении Нила Аспиналла и Волшебника Алекса полетели в Лос-Анджелес, чтобы повидаться с Дженни Бойд, младшей сестрой Патти, помогавшей подруге открывать бутик, и побывать на концерте Рави Шанкара в Hollywood Bowl. Чету Харрисонов также пригласили познакомиться с Фрэнком Синатрой (который когда-то ненавидел Beatles): сначала они наблюдали, как он записывает в студии “My Way”, ставшую на все времена гимном самовосхваления для эгоистов и негодяев, а затем поужинали с ним, причем у каждого из многочисленных телохранителей Синатры имелась персональная бутылка виски.

Дерек Тейлор, всегда бывший на подхвате, организовал для Джорджа поездку в Сан-Франциско, чтобы он смог увидеть Хейт-Эшбери, куда так стремился. Но если обычные люди совершали паломничество в мекку хиппи автостопом, прихватив спальники, Джордж и его свита полетели в Сан-Франциско на частном реактивном Learjet.

После обеда они прогулялись по Хейт-Эшбери в компании Тейлора и под благотворным воздействием “отличной дури”, раздобытой у какого-то местного диджея. Прогулка обернулась сплошным разочарованием: район, некогда и в самом деле служивший местом встреч сообщества подлинной заботы и взаимопомощи, давно испортился и коммерциализировался. “Я приехал туда, ожидая увидеть прекрасное место, где крутые богемные люди создают произведения искусства, картины и резные сувениры в маленьких мастерских, – вспоминал Джордж. – Но там была лишь толпа каких-то прыщавых трудных подростков на наркотиках”.

С ним обращались “как с Мессией”, что в данном случае означало, что ему со всех сторон подсовывали некачественные психоделики, включая STP[33], в десять раз более мощный, чем обычная кислота – и с десятикратно бóльшим потенциалом кошмаров. В результате Джордж навсегда отказался от LSD. “Это оказалось не тем, чего я хотел, – духовным пробуждением, стимулом для творчества. На самом деле это было как алкоголизм, как любая зависимость”.

У него было немного кислоты в жидкой форме, в бутылочке, и он решил рассмотреть вещество в микроскоп. “Это было похоже на обрывки старой веревки. И я подумал, что больше не хочу помещать это себе в мозг”.

В завершение разочарований их Learjet во время обратного рейса в Лос-Анджелес внезапно свалился в пике. Джордж, сидевший позади пилотов, увидел, как вся приборная панель загорелась словом unsafe (“опасно”), прежде чем ужасное падение удалось остановить.

Послефестивальный Монтерей тоже был лишен какого-либо очарования. Дерек Тейлор вспоминал, как в придорожном кафе, где они остановились перекусить, официантка не узнала Джорджа и затеяла демонстративную уборку, лишь бы не обслуживать эту “кучу джинсы за угловым столиком”.

“Наконец Джордж сказал ей: «Знаешь, а у нас ведь есть деньги!» – и помахал у нее перед носом пачкой купюр, в которой была примерно тысяча долларов. Тут она узнала его – и разом уронила всю посуду, которую держала”.

Не один только Джордж, но и другие участники группового сознания Beatles начали ощущать, что всемирная слава, огромное богатство, роскошные дома и бесконечные игрушки – это еще не все, и в жизни наверняка должно быть нечто большее. Но именно Патти Харрисон нащупала верный путь.

Еще в феврале 1967 года, вернувшись с Джорджем из Индии, Патти вместе с одной своей подругой стала ходить на занятия, организованные индийским Движением духовного возрождения. Лидер движения, Махариши Махеш Йоги, регулярно посещал Британию с лекциями и вербовал новых адептов.

Beatles как-то видели по телевизору, как Махариши объясняет свою систему трансцендентальной медитации, и проявили к этому сдержанный интерес; у Пола к тому времени уже была подружка по имени Мэгги Макгиверн, ставшая последовательницей Махариши, и потом Пол построил “часовню для медитации” в саду своего нового дома в северном Лондоне. На самом деле не Патти, а именно Пол первым обратил внимание на сообщения в газетах, что гуру снова приехал в Британию и собирается выступить в London Hilton 24 августа.

Допустив в их групповое сознание женщин – что случалось нечасто, – он позвал с собой не только Харрисонов, но и Джона с Синтией, а также собственную постоянную девушку – актрису Джейн Эшер. Ринго пришлось отказаться, поскольку его жена Морин, ожидавшая второго ребенка, уже была в роддоме.

Махариши оказался маленьким человечком с всклокоченными волосами и большой бородой, наполовину черной, наполовину седой, а его высокий голос, казалось, дрожит от постоянно сдерживаемого смеха. Однако при всей комичности облика гуру его идеи вдохновляли: путем трансцендентальной медитации любой мог обрести “совершенный внутренний покой”, потратив на это всего двадцать минут в день.

После лекции Джон, Пол и Джордж побеседовали с Махариши в его гостиничном номере и тут же записались в Движение духовного возрождения; каждый обязался пожертвовать свой недельный заработок в фонд движения, а также совершить паломничество в ашрам (религиозную обитель) Махариши в Индии. А пока что гуру пригласил их принять участие в десятидневном вводном семинаре, который он проводил в городке Бангор в северном Уэльсе и который начинался на следующий день.

В течение следующих суток в компанию неофитов вступили Мик Джаггер со своей подружкой Марианной Фейтфул, певица Силла Блэк и Дженни Бойд. Они выехали из Лондона тем же обычным поездом, что и Махариши, в пятницу накануне августовского “банковского праздника”, так что на вокзале на них глазели толпы зевак, а вокруг щелкали бесчисленные камеры.

Это было первое за долгие годы совместное путешествие Beatles без менеджера, который всегда обеспечивал им идеально гладкую дорогу; Джон сказал, что это было как выйти из дома без штанов. Брайан, который сам нуждался в “совершенном внутреннем покое” куда в большей степени, чем они могли предположить, не смог выкроить время в эти выходные, но обещал приехать на семинар Махариши позже.

В тот вечер пеструю компанию суперзвезд и их свиты ожидали спартанские условия общежития в колледже для переподготовки учителей, причем там никто специально не готовился к их прибытию. Бангор был маленьким городом, и единственным открытым в этот час рестораном оказался китайский.

В Лондоне их накормили бы бесплатно, но в северном Уэльсе такое не прошло, а поскольку суперзвездам, как и членам королевской семьи, не пристало носить с собой наличные, а кредитных карт еще практически не существовало, назревала неловкая ситуация. Наконец Джордж неохотно распорол подошву одной из своих сандалий, где у него был припрятан секретный запас десятифунтовых купюр.

На следующий день Махариши раздал битлам и их сопровождающим по мантре, которую следовало произносить нараспев, чтобы не дать мыслям медитирующего вернуться к проблемам материального мира, а затем Джон, Пол и Джордж со своим новым гуру провели совместную пресс-конференцию. На ней было объявлено о первом достижении на пути духовного возрождения, уже приписанном Махариши: Beatles официально отказываются от приема галлюциногенных веществ. Они также упомянули, что собираются в октябре отправиться в ашрам своего наставника и учиться там в течение трех месяцев.

В те времена, когда мобильных телефонов еще не существовало, их единственной связью с внешним миром был телефон в офисе колледжа. Именно по этому телефону они в воскресенье банковского праздника узнали о том, что Брайана больше нет: он умер (по-видимому, от передозировки барбитуратов) в своем доме на Чапел-стрит в Белгравии, в возрасте тридцати двух лет.

Спустя несколько минут Джона попросили прокомментировать случившееся в ярком свете телевизионных софитов. “Я никогда не видела его настолько опустошенным”, – вспоминает Патти. Джордж был подавлен не меньше, ведь именно он последним из Beatles разговаривал с Брайаном, но его поддерживала недавняя беседа с Махариши, не говоря уже о словах его песни “Within You Without You”. “Смерти как таковой не существует, – сказал он журналистам. – Это смерть на физическом уровне, но жизнь продолжается везде, и ты просто идешь дальше”.

На самом деле Брайан тихо распадался на части с тех самых пор, как Beatles сообща решили отказаться от гастролей и сосредоточились на творчестве почти целиком в стенах студии звукозаписи – ведь это означало, что он больше не может окружать заботой, вниманием и отцовским обожанием своих “мальчиков”, как он упорно продолжал их называть.

В сентябре 1967 года истекал срок менеджерского контракта, который он подписал с четырьмя парнями в черной коже в 1962 году. Несмотря на пять невероятных лет, прошедших с тех пор, Брайан был внутренне почти готов к тому, что они не станут его продлевать. Все ливерпульские звезды, которые он зажег впоследствии, – даже Силла Блэк, которую он взращивал почти так же любовно, как Beatles, – не смогли бы компенсировать эту потерю.

Несмотря на его очевидную фиксацию на Джоне, он наивно полагал, что “мальчики” не знают о его сексуальной ориентации. На самом деле они всё знали с самого начала и у них никогда не было с этим проблем, хотя Патти вспоминает, что Джордж терпеть не мог жеманных шуточек, которыми перекидывались Брайан и несколько других геев, работавших у него.

Самым значимым событием “Лета любви” в Британии стал новый закон, декриминализировавший гомосексуальные отношения между мужчинами старше двадцати одного года по обоюдному согласию. Однако это не избавило Брайана от постоянного чувства вины и его роковой зависимости от склонных к абьюзу и корыстных любовников. Одинокий и потерянный, в ужасе от перспективы потерять Beatles – свою величайшую любовь, – он все чаще прибегал к алкоголю и снотворным таблеткам, причем первое, очевидно, заставляло его терять счет, сколько вторых он принимает. Следствие пришло к выводу, что налицо смерть по неосторожности в результате “случайной передозировки” барбитуратами и бренди.

Хотя смерть Брайана была огромной новостью, еще более поразительным для публики стало открытие, что Beatles, оказывается, недостаточно счастливы тем, что они Beatles. Всеобщее изумление не обошло даже главу государства: когда председатель совета директоров EMI сэр Джозеф Локвуд явился на прием в Букингемском дворце, королева встретила его словами: “Beatles становятся ужасно странными, вы не находите?”

Все медиа единодушно набросились на Махариши, которого теперь называли “хихикающим гуру”, и обвиняли в пагубном влиянии на четырех молодых людей, которые прежде изъяснялись только шутками, а теперь пускались в пространные рассуждения о мантрах и “состояниях блаженства”. Джон и Джордж защищали наставника и практику медитации в серии телевизионных выступлений, включая дебаты в прямом эфире, которые модерировал Дэвид Фрост и в которых принимали участие скептически настроенные представители истеблишмента вроде адвоката и писателя Джона Мортимера. Джордж с невиданным ранее красноречием парировал колкости Мортимера, который произнес нечто вроде обвинительной речи в адрес “всякой мистики”. “Тут нет никакой «мистики», – сказал он. – Это просто слово, придуманное людьми… которые понятия не имеют, о чем вообще речь”.

Зная, насколько диким все это должно казаться его родителям, он написал Гарольду и Луизе, уверяя их, что Махариши не настроил его против семьи. “Прошу, не думайте, что я спятил, потому что это не так… ведь теперь я люблю вас больше, чем когда-либо”.

Еврейские похороны проводятся как можно скорее, и было довольно удивительно, что Beatles не присутствовали в ливерпульской синагоге на Лонг-Лейн на прощании семьи Эпстайнов с Брайаном, состоявшемся, как только это позволила формальная процедура следствия, а дожидались поминальной церемонии в Лондоне, которая прошла пятью неделями позже и на которой присутствовало множество звезд.

Джордж послал Нэту Вайсу, американскому деловому партнеру Брайана, один-единственный подсолнух, чтобы тот бросил его в открытую могилу: жест, смутно намекающий на просветление, казался совершенно недостаточным – особенно по контрасту с его нежностью по отношению к отцу и матери.

Смерть Брайана неизбежно оставила после себя множество незавершенных дел Beatles – или, скорее, незавершенное дело Beatles.

Ведь она случилась в самый разгар заключения сложных соглашений о снижении колоссального подоходного налога, который битлам, по британским законам, предстояло заплатить с двух миллионов фунтов накопленных роялти, которые им вот-вот должна была выплатить EMI. Однако сумма налога могла быть кардинально сокращена, если эти деньги будут вложены в компанию, в которой сами Beatles станут условными сотрудниками. Эта компания могла бы взять под контроль те виды деятельности, на которых многие уже сколотили состояния: пластинки, публикация нот, кинопроизводство. А поскольку Beatles были иконами стиля, открытие модного бутика тоже представлялось логичным.

Киношное направление уже было придумано и почти запущено. Всего через четыре дня после завершения записи “Сержанта” Пол представил остальным проект фильма, который они, в отличие от A Hard Day’s Night и Help!, сами разработают и проконтролируют с начала до конца. Пол видел в нем первый из череды фильмов, которые станут заменой их концертных турне былых времен.

Первоначальный, вполне разумный бизнес-план был затем доработан групповым сознанием Beatles и стал несколько более расплывчатым. Они хотели, чтобы у проекта было и благотворительное измерение, причем в масштабе, невиданном в британском бизнесе со времен “шоколадных квакеров” XIX века[34] и мыльной империи братьев Левер.

Они хотели, чтобы их компания не была сосредоточена лишь на прибыли, но давала шанс молодым талантам – за что они сами когда-то тяжко боролись (потом это стремление будет сформулировано как “вернуть что-то обществу”). Они назвали компанию Apple Corps, поскольку слово “яблоко” ассоциировалось со свежестью и здоровьем, а также намекало на некий райский сад коммерции, – и потому, что Джон никогда не мог устоять перед каламбуром[35].

Сразу после похорон Брайана, чтобы дать остальным, потрясенным и растерянным, какую-то точку опоры, Пол убедил их начать работу над кинопроектом немедленно, уже осенью, которую они первоначально собирались провести в медитации в Индии. В частной беседе он признался их пресс-секретарю Тони Бэрроу, что просто боится: если они отправятся в Индию в октябре, как обещали Махариши, то никогда уже не будут работать вместе как группа.

Фильм был вдохновлен легендарным эпизодом из истории американской контркультуры: в середине 1960-х годов писатель Кен Кизи и эпатажная коммуна хиппи, известная как Merry Pranksters (“Веселые проказники”) проехали через всю Америку в расписанном психоделическими узорами школьном автобусе, раздавая по пути LSD, подмешанный в безалкогольный напиток Kool-Aid. Результаты задокументированы классиком “новой журналистики” Томом Вулфом в его книге “The Electric Kool-Aid Acid Test” (“Электропрохладительный кислотный тест”).

Британский вариант Пола предлагал, казалось, столь же безотказную смесь фантастики и обыденности, что и Sgt. Pepper. Битлы в сопровождении сорока с лишним друзей и статистов отправляются на автобусе в “Западную страну”[36] в одно из тех “волшебных путешествий”, которыми были для них в детстве морские каникулы. Однако путешествие, не имевшее даже такой цели, как раздача кислоты всем встречным, скоро скатилось в хаос.

Ринго был центральной фигурой в сюжете этого “Волшебного таинственного путешествия” (Magical Mystery Tour), Джон и Пол появляются в эпизодических сценах, а Джорджу вообще ничего не дали делать, кроме как сидеть в автобусе, “словно какой-то аппендикс”, вспоминал он позже. Что ж, постоянное вытеснение на задний план, по крайней мере, расширяло его словарный запас.

Первым осязаемым воплощением Apple Corps стал одноименный бутик, открывшийся в начале декабря на лондонской Бейкер-стрит – первый в предполагавшейся сети. Джон и Джордж совместно принимали знаменитых гостей светской вечеринки по поводу открытия – первый с заметно бóльшим энтузиазмом, чем второй, – и угощали их яблоками и яблочным соком. Однако дело очень скоро прокисло, поскольку хозяева окрестных магазинов выступили резко против потрясающей психоделической росписи, украшающей фасад бутика: она грозила превратить вымышленное место обитания Шерлока Холмса в какую-то новую Кингс-Роуд. В результате бездарные местные власти приказали ее смыть.

Еще хуже получилось с премьерой фильма Magical Mystery Tour, который BBC-TV показала в самое выигрышное время – в прайм-тайм на следующий день после Рождества. Хотя впоследствии фильм был признан предтечей жанра музыкального видео и фильмов Monty Python, первоначально он поставил в тупик и критиков, и зрителей – в немалой степени потому, что цветная картина первое время транслировалась в черно-белом формате, и в результате психоделические эпизоды превратились в нудную серую муть. Но никому не приходило в голову критиковать песни из фильма – пусть даже джоновская “I Am The Walrus” и половские “The Fool On The Hill” и “Your Mother Should Know” почти болезненно обнажали пропасть, которая теперь разделяла некогда неразлучных соавторов.

Вклад Джорджа, песня “Blue Jay Way”, была названа именем улицы на Голливудских холмах в Лос-Анджелесе, где Джордж в августе того года снял дом, в котором, сонный от джетлага, ждал, когда Дерек и Джоан Тейлор доберутся к нему сквозь плотный туман. Песня опять была в индийском духе, но на этот раз сыграна самими Beatles на западных инструментах во главе с гудящим органом Хаммонда под управлением Джорджа.

В сопутствующем видео он показан в оранжевом одеянии (но не в том же, что в “Сержанте”) и делает вид, что играет на клавишах органа, нарисованных на земле; рядом стоит нищенский бумажный стаканчик для подаяний. Кадры-врезки показывают, как Пол, Ринго и он сам гоняют футбольный мяч в саду дома Ринго в Уэйбридже, распевая растянутый припев песни “Don’t be long” – нарочно вразнобой.

Гораздо больше пришелся ему по вкусу другой кинопроект, который мог бы пройти мимо, если бы они не отсрочили поездку в Индию. Молодой американский сценарист и режиссер по имени Джо Массо попросил Джорджа написать музыку к своему первому художественному фильму, психоделической фантазии под названием Wonderwall. Когда Джордж признался, что понятия не имеет, как взяться за такую задачу, Массо пообещал ему, что абсолютно все, что он придумает, будет использовано в картине.

Сюжет “Волшебной стены”, едва ли более содержательный, чем у Magical Mystery Tour, был посвящен ученому-затворнику, соседом которого оказался гламурный фотограф. Загадочные трещины, которые постоянно появляются в стене, разделяющей их жилища, позволяют ученому подглядывать за фотографом, снимающим красивую молодую модель, и в результате затворник безумно в нее влюбляется. Психоделические эффекты были призваны превратить тошнотворный вуайеризм в передовое искусство.

Вопреки опасениям Джорджа, от него не требовалось уметь читать ноты, только задействовать свое звуковое воображение так, как он никогда прежде не делал, и рассчитать паузы в сценарии, которые Массо оставил для него. Проект также позволил ему вернуться в Бомбей, где он мог использовать местную студию EMI.

Получившийся саундтрек сочетал классическую индийскую музыку, исполненную на сравнительно менее известных инструментах – таких, как шахнай и сарод, – и вещи в западных стилях вроде кантри или регтайма, записанные с помощью приглашенных музыкантов, в том числе Ринго и Эрика Клэптона. Через несколько лет подобную смесь станут называть мировой музыкой.

Пол еще в 1966 году написал с помощью Джорджа Мартина музыку к британскому фильму The Family Way, но, в отличие от Джорджа с его Wonderwall Music, не участвовал в записи саундтрека. Таким образом, Джордж стал первым битлом, выпустившим сольный альбом, ставший, в свою очередь, первым яблочком на их новом лейбле Apple Records.

Ришикеш находится в 200 милях к северу от Дели в предгорьях Гималаев рядом с рекой Ганг на одном из самых священных отрезков ее течения. В феврале 1968 года двадцатичетырехлетний канадец по имени Пол Зальцман приехал в ашрам Махариши наудачу, в надежде, что его примут в ученики. Ему сказали, что ашрам закрыт, потому что там находятся Beatles, и встретиться с гуру в обозримом будущем не получится.

Зальцман сказал, что подождет, поскольку испытывает “сильную душевную боль”. Он ждал в палатке прямо у ворот ашрама, осознавая близость Beatles лишь постольку, поскольку они перекрыли ему доступ к Махариши. На восьмой день его упорство наконец было вознаграждено.

Его отвели к бунгало Махариши и проводили в большую часовню для медитации. Мгновение спустя открылась другая дверь, и в часовню вошли четыре битла в сопровождении Синтии Леннон, Джейн Эшер, Морин Старки, Патти Харрисон, ее сестры Дженни и роуди Beatles Мэла Эванса. “Мы все уселись в ряд, очень близко друг к другу, – вспоминает Зальцман. – Мое колено было примерно в шести дюймах от колена Джорджа Харрисона.

Когда появился Махариши, он обратил внимание, что у Джорджа с собой был маленький магнитофон, один из таких старомодных, с кнопками, которые надо нажимать. Он был очень веселым; он спросил у Джорджа: «Это у тебя новая песня или ты хочешь, чтобы я продекламировал целиком всю Бхагавадгиту?»

Джордж включил магнитофон, и заиграла только что сведенная в Лондоне песня «The Inner Light». Затем он начинает подпевать самому себе, поющему на пленке. И только в этот момент до меня внезапно доходит: «Ох ты ж, ничего себе!»”

Сами Beatles приехали в ашрам всего неделю назад, и Зальцман, к собственному изумлению, стал свидетелем этой прощальной вспышки группового сознания. Передышка после их обычного беспощадного конвейера уже приносила плоды. “Они четверо были как братья, – вспоминает Зальцман. – Между ними не было никаких трений. Однажды утром, когда они встали из-за стола после завтрака, я спросил Мэла Эванса: «Они всегда такие милые?» Он ухмыльнулся и говорит: «Ну… не всегда»”.

С самого начала Зальцмана особенно привлекал Джордж. “Он был таким тихим, когда рядом были другие, но наедине оказывался удивительно открытым и разговорчивым. «Кайф от медитации невероятный, – сказал он мне. – Я ловлю такой приход, какого никогда не было от наркотиков».

Однажды он сказал мне, что ему пора идти заниматься на ситаре и что я могу пойти с ним, если хочу. Мы пошли в маленькую часовню для медитации, и я уселся на пол рядом с ним. Не знаю, играл он десять минут или сорок. Я был в состоянии блаженства”.

Хотя Зальцман работал в канадской киноиндустрии, он не был профессиональным фотографом, “просто парнишкой с камерой”, однако Beatles, в том числе и Джордж, разрешали ему снимать их, когда он хотел, к великой зависти мировой прессы, дежурившей с телеобъективами за пределами ашрама.

Несмотря на его дешевенький Pentax, фигуры на его снимках, одетые во все белое, с цветочными гирляндами на шее и освещенные ласковым зимним солнцем Северной Индии, излучают физически ощутимое спокойствие и гармонию. “Это было чудесно, – вспоминает Патти, носившая тогда фамилию Харрисон. – Стресс полностью исчез, и они все так хорошо ладили друг с другом”. Синтия Леннон выглядела особенно счастливой, поверив, что ее брак, с которым давно уже было неладно, возрождается – хотя Джон попросил поселить их двоих раздельно, чтобы он мог “сосредоточиться на медитации”.

Величайшим достижением Зальцмана стало что-то вроде суперхиппового “школьного фото”, на котором запечатлена вся компания Beatles, а также другие знаменитые ученики ашрама, в том числе актриса Миа Фэрроу, шотландский фолк-певец Донован, Майк Лав из Beach Boys плюс десяток с лишним немолодых европейцев, проходивших курс для учителей медитации.

Так или иначе, режим медитации разумными порциями и трехразовые ежедневные аудиенции у Махариши лишь ненадолго остановили песнетворческую машину Леннона – Маккартни. Вскоре они вернулись к сочинительству с таким же азартом, как и всегда, подчас используя свое окружение и своих товарищей по медитации в качестве источника тем для песен. Иногда они даже сочиняли вместе в две гитары, как в самом начале. Пол позже говорил, что в Ришикеше они вдвоем написали сорок восемь новых песен.

“Однажды я сфотографировал их вместе на веранде, когда они работали над какой-то песней Пола под названием «Ob-La-Di Ob-La-Da”, – вспоминает Зальцман. – Но он не рассердился на меня. Он просто улыбнулся и сказал: “Вот как далеко я зашел»”.

Джордж категорически всего этого не одобрял, говорил, что они здесь не для этого, и был среди самых ревностных медитирующих и самых внимательных слушателей на лекциях гуру. Но даже он не смог удержаться от того, чтобы его сосредоточенность не нарушили идеи двух-трех новых песен, а 25 февраля, в свой двадцать пятый день рождения, поддался уговорам дать небольшой концерт на своем ситаре.

Махариши не требовал полного воздержания. Помощник Beatles Тони Брамуэлл, обосновавшийся в роскошном отеле в Дели, обеспечивал их сигаретами, пластинками, музыкальными журналами и пленкой для фотоаппаратов, пока они, по выражению Джона, “сидели за проволокой”; горстка купюр достоинством в две рупии позволяла раздобыть алкоголь и лучшие сорта марихуаны.

Нил Аспиналл прилетел на неделю, чтобы ввести их в курс новостей о том, как развивается Apple Corps, и заодно изучить возможность съемки документального фильма о Махариши, причем последний сильно удивил Нила тем, что детально разбирался в процентах и финальных комиссиях.

С Аспиналлом приехал недавно назначенный генеральный директор Apple Films Денис О’Делл, носившийся с проектом, который, как он считал, идеально подходит для Beatles – не хуже, чем A Hard Day’s Night. Речь шла о музыкальном фильме по “Властелину колец” Дж. Р. Р. Толкина – эта книга в то время была хитом в американских колледжах, но практически неизвестна в Британии. О’Делл даже предварительно распределил роли: Пол и Ринго – хоббиты Фродо и Сэм, Джон – скользкий, шипящий Голлум, а Джордж – волшебник Гэндальф.

Пол Зальцман старался не злоупотреблять добрым отношением Джорджа: “Я говорил себе: «Жизнь Beatles и так безумна, им не нужно лишних друзей»”. Однако “доброта и заботливость” Джорджа побудили молодого канадца рассказать ему о “душевной боли”, которая привела его в Индию, о его неуверенности в себе и в том, для чего он живет, и даже показать письмо, полученное от подруги; письмо начиналось словами: “Я переехала к Генри…”

Одно замечание Джорджа, вспоминает Зальцман, стало для него не меньшим откровением, чем любое изречение Махариши. Они вдвоем завтракали за общим столом, и вдруг детеныш одной из обезьян, кишевших в кронах деревьев, спрыгнул вниз и утащил у них кусочек еды. “Мы посмеялись, а затем Джордж внезапно сказал: «У нас [Beatles] была вся слава и все деньги, которые мы только могли пожелать, но ведь это не любовь, это не здоровье, это не внутренний мир, не так ли?»”

Через неделю Зальцман покинул Ришикеш, решив вернуться в Монреаль и попытаться отбить свою подружку у Генри. Ринго уехал примерно тогда же, проведя в ашраме всего две недели: его деликатный желудок не переваривал индийскую еду, а Морин совершенно не выносила мух. Пол и Джейн продержались пять недель, после чего прибыл навязчивый Волшебник Алекс и занял их бунгало.

Джон, Синтия, Джордж и Патти решили продолжать предполагаемый трехмесячный курс, хотя Джон тоже начал колебаться. Все это время он тайно получал открытки от Йоко Оно с сообщениями вроде: “Ищи меня, я твое облачко в небе”, которые Тони Брамуэлл перехватывал в Дели и вкладывал в простые коричневые конверты, прежде чем переправить в Ришикеш, чтобы у Синтии не возникло подозрений.

“Пол уже переключился на следующее увлечение – компанию Apple, – говорит Патти. – Джона звала Йоко из своего облачка, но Джордж боялся возвращения в Лондон, боялся столкновения с кучей дел, связанных с бизнесом, и предстоящих попыток найти нового менеджера взамен Брайана”.

В любом случае идиллия в Ришикеше вскоре была разрушена руками самого Махариши. Он собирался перенести свой ашрам в Кашмир и был уверен, что самый преданный из новообращенных битлов последует туда за ним. Однако Джордж уже бывал в Кашмире во время своего первого визита в Индию в прошлом году и на этот раз собирался поехать на юг, чтобы увидеться с Рави Шанкаром и принять участие в съемках документального фильма о Рави. Махариши, еще не успевший узнать, что если Джордж говорит “нет”, то это окончательно, не был готов смириться с отказом.

Ситуация очень кстати разрешилась, когда одна из неназванных последовательниц Махариши, молодая австралийская медсестра, обвинила его в сексуальных домогательствах. В будущем немало других святых мужей будут разоблачены как сексуальные хищники, но в случае с Махариши не было обнаружено ни крупицы доказательств, подтверждающих обвинения, – ни тогда, ни впоследствии.

Джон немедленно узрел тут повод покинуть ашрам “по моральным соображениям” и – не ощущая никакой иронии – завязать аморальные отношения с Йоко. Ему в голову не приходило, что он не единственный, кто ищет подобный повод. “Когда Джордж начал думать, [что слухи о Махариши] могут оказаться правдой, – вспоминал он позже, – я подумал: ну, значит, это наверняка правда. Если уж Джордж сомневается в нем, значит, тут точно что-то есть”.

Харрисоны и Ленноны отправились обратно в Дели вместе с одной из съемочных групп, которых они так решительно не пускали “за проволоку”. По пути песнетворческая машина снова заработала в голове Джона, хотя первые слова, которые она выдала, явно нельзя было пустить в дело:

Джордж несколько охладил пыл товарища, предложив заменить “Махариши” на Sexy Sadie.

Затем они с Патти провели неделю в Керале с Рави Шанкаром. Как обычно, она сделала множество фотографий Джорджа, включая ту, где он возлежит на матрасе в простом гостевом доме, где они остановились. “Это последняя фотография, из тех, что у меня есть, – говорит она, – на которой он выглядит совершенно счастливым и умиротворенным”.

Джордж и Эрик Клэптон познакомились в 1964 году, когда группа Yardbirds, в которой тогда играл Клэптон, значилась в самом низу афиши ежегодного рождественского шоу Beatles в кинотеатре Odeon в Хаммерсмите. Как и многих до него, Эрика поразило их групповое сознание, проявлявшееся не только на сцене, но и когда они по-простому общались с другими артистами. “Они были как один человек, – вспоминал Клэптон. – Казалось, они двигаются синхронно и думают синхронно”.

Простой участник Yardbirds не мог претендовать на дружбу с участником Beatles, однако они обсуждали профессиональные вопросы как коллеги-гитаристы: Джордж продемонстрировал Клэптону свою коллекцию инструментов Gretsch, а тот показал ему более тонкие струны.

У самого Клэптона никогда не хватало времени влиться в какое-либо групповое сознание; для него любая группа была просто инструментом для исполнения бескомпромиссного дельта-блюза, которым он был совершенно одержим. Любую группу, которая, с его точки зрения, переставала соответствовать высочайшим стандартам чистоты жанра, он бросал без всякого сожаления.

Проработав с Мейоллом в общей сложности меньше года, Эрик вместе с басистом Джеком Брюсом и барабанщиком Джинджером Бейкером основал супергруппу Cream, игравшую эффектный сплав блюза, психоделии, тяжелого рока и джаза, однако начисто лишенную группового сознания и потому обреченную на самоуничтожение меньше чем через три года.

Растущая слава Клэптона ввела его в орбиту Beatles – например, он присутствовал в числе избранных зрителей в студии, когда они исполняли “All You Need Is Love” для всей планеты и ради собственного внутреннего мира. Он впервые попробовал кислоту однажды ночью в клубе Speakeasy; все Beatles тоже были там и занимались тем же; Джордж выдал диджею тестовый отпечаток Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, и все неистово танцевали под эту пластинку – идеальный саундтрек хорошего трипа.

Поскольку с ареста Rolling Stones прошло всего несколько недель, множество полицейских поджидали снаружи клуба, словно коллекционеры экзотических бабочек, облаченные в темно-синюю униформу. Однако битлам они позволили уехать беспрепятственно, причем Джон вызывающе показал им “фак”.

После того как Клэптон сыграл на саундтреке и альбоме Джорджа Wonderwall, они начали тусоваться вместе, хотя протокол требовал, чтобы инициатива встреч всегда исходила от битла, а отношения были максимально непубличными. Джордж стал постоянным ночным гостем к квартире на Кингс-Роуд, где Клэптон жил с восемнадцатилетней французской манекенщицей Шарлотт Мартен и разношерстной компанией богемных приятелей.

“Джордж всегда был таким милым и застенчивым, – вспоминает один из них, художник и режиссер Филипп Мора. – Они с Эриком, похоже, не слишком много играли вместе на гитарах: вместо этого они часами болтали в комнате Эрика, а потом куда-то уходили, всегда только вдвоем”.

Клэптон навсегда запомнил волшебный эффект, возникавший в присутствии одного из Beatles. “Словно купаешься в золотом сиянии. Входишь с Джорджем в ресторан или куда-то еще – и всё, чем ты себя считал, просто съеживается до нуля”. Джордж, со своей стороны, завидовал возможности Клэптона порхать из группы в группу, поскольку Эрик в отличие от него самого не был намертво прикован к собственному публичному образу.

Оба в то время были чрезвычайно увлечены одним новичком на британской поп-сцене – изысканным чернокожим экспатом-американцем, который не желал оставаться в рамках традиционных “черных” жанров – блюза и ритм-энд-блюза, – а играл хард-рок для белой аудитории, сочетая потрясающую виртуозность с откровенной сексуальностью своих шоу: он ласкал струны губами, оседлывал гитару, делал вид, что трахает ее, а затем поджигал инструмент и швырял дымящиеся обломки в зал.

Джими Хендрикс настолько превосходил мастерством Джорджа и Клэптона – да и всех остальных звездных гитаристов Британии, – что они даже не испытывали к нему зависти, лишь благоговение, к которому привыкли, когда оно было направлено на них самих. Клэптон, в частности, с готовностью отказался от титула “бога” и торчал в первом ряду на всех концертах Хендрикса, на которые удавалось попасть, часто в компании с Джорджем.

Клэптон познакомился с Патти Харрисон за кулисами после концерта Cream в театре Saville, который под управлением Брайана Эпстайна стал главной концертной рок-площадкой Лондона. “Она принадлежала могущественному человеку, у которого, казалось, было все, чего и мне хотелось… потрясающие машины, потрясающая карьера и красавица-жена. Я смотрел на них как на Камелот, в котором я был Ланселотом”.

Без гитары Клэптон становился человеком, у которого странным образом как бы не было собственного лица, и он, словно хамелеон, принимал внешность любого музыканта, в данный момент вызывавшего его восхищение. В течение первого года в Cream он был гладко выбрит и носил огромную прическу “афро”, как у Джими Хендрикса, которая, казалось, в любой момент, словно воздушный шар, может унести прочь его невыразительное лицо с острыми мелкими чертами. Теперь на смену этому образу пришли густые висячие усы и волосы, расчесанные на прямой пробор и с тяжелыми прядями, обрамляющими лицо, – прическа, которую Джордж носил со времен Ришикеша. В результате этим двоим супермачо приходилось в ходе разговора то и дело женственным жестом отбрасывать непослушные локоны, лезущие в глаза.

“Я почти не имел отношения к Apple, – говорил Джордж задним числом. – Думаю, это было в основном безумие Джона и Пола: у обоих эго закусило удила, а может, они соперничали друг с другом”. На самом деле он имел довольно существенное отношение к Apple, хотя новая эра творческих возможностей, которая, как предполагалось, должна наступить с основанием компании, обернулась для него только новыми разочарованиями и обидами.

Джон и Пол, разумеется, были главными фигурами компании, и именно они созвали пресс-конференцию в Нью-Йорке, чтобы изложить свою новаторскую бизнес-стратегию. “Цель – не просто куча золотых зубов в банковском сейфе, – сказал Джон. – Эту стадию мы уже прошли. Это больше похоже на эксперимент – посмотреть, получится ли у нас обрести художественную свободу внутри бизнес-структуры и можем ли мы творить и продавать плоды нашего творчества, не накручивая цену в пять раз выше себестоимости”.

Пол определил это как “нечто вроде разновидности коммунизма для Запада… Мы хотим помогать людям, но так, чтобы это не было просто благотворительностью. Мы в счастливом положении: нам не нужно еще больше денег, поэтому впервые боссы компании занимаются делом не ради прибыли. Если ты придешь ко мне и скажешь: «У меня есть такая-то мечта», я скажу: «Иди и воплоти ее!»”

Неизбежно возникли вопросы об их внезапном разрыве с Махариши и нынешней сосредоточенности на столь бездуховной вещи, как коммерческое предприятие. “Мы ошиблись, – кратко ответил Джон. – Мы просто люди”. “Мы думали, что в нем есть больше, чем оказалось на самом деле”, – подытожил Пол.

Тем временем Джордж, который совершенно не считал, что совершил ошибку, и никогда не переоценивал Махариши, тусовался с Патти, Ринго и женой последнего на Каннском кинофестивале, где состоялась мировая премьера фильма Wonderwall с его оригинальной музыкой.

Основные подразделения Apple – лейбл звукозаписи, музыкальное издательство, кинокомпания и бутик – скоро начали размножаться делением, словно какие-то амебы в сопровождении психоделического светового шоу: Apple Electronics под управлением Волшебника Алекса, студия звукозаписи Apple, лейбл “разговорного жанра”, получивший название Zapple, чтобы подчеркнуть его обращенность к андеграунду, фонд Apple Foundations for the Arts для поддержки нуждающихся художников всех жанров, даже школа Apple для еще не родившихся детей Beatles и их друзей…

Проблема с равноправным партнерством, говорил позже Джордж, состояла в том, что “у других людей появляются разные дикие идеи, а тебе приходится в этом участвовать”. Действительно, принцип их руководства компанией теперь можно было бы определить как групповое полусознание.

В череде помпезных презентаций и роскошных инаугураций Apple неожиданно выяснилось, что Джон и Йоко Оно теперь вместе. Они сидели рядышком на завтраке для прессы по случаю открытия второго бутика Apple, который находился на Кингс-Роуд в Челси и должен был сосредоточиться на индивидуальном пошиве (но не совсем в том духе, в каком Джон и Йоко позже представят себя на обложке своего первого совместного альбома). Джордж и Патти тоже были на этом мероприятии – словно молчаливое доказательство того, что Джон не сошел с ума окончательно.

Поднявшаяся шумиха мгновенно заслонила собой в целом позитивное освещение деятельности Apple в прессе. Допустим, в эпоху свингующих шестидесятых самому непокорному из Beatles еще могли бы простить, что он бросил жену и маленького сына. Но каким образом человек, к услугам которого были самые обворожительные куколки планеты, мог прельститься коренастой американкой японского происхождения, на семь лет старше его, казалось, совершенно не заботящейся о своей внешности и устраивавшей абсолютно бессмысленные с виду перформансы – укутывала статуи львов на Трафальгарской площади белым полотном или под видом искусства снимала 80-минутный фильм, на протяжении которого на экране крупным планом демонстрировались голые ягодицы человека, идущего по беговой дорожке?

Вторая мировая война закончилась всего двадцать лет назад, и зверства, которые японские солдаты творили над британскими военнопленными, как бы легитимизировали самый грубый расизм в отношении Йоко – со стороны газетчиков, фанатов Beatles и даже родственников Джона, в первую очередь его тети Мими.

Хотя битлы теперь теоретически были боссами собственного лейбла звукозаписи, продукция Apple все равно производилась и распространялась корпорацией EMI. Поэтому в мае 1968 года они снова очутились на потогонном конвейере в студии Abbey Road с Джорджем Мартином и набором из тридцати с лишним песен, по большей части написанных в Индии, которые предстояло превратить в очередной альбом.

В первый же день эксклюзивный мужской клуб, существовавший с 1962 года, прекратил свое существование. Йоко сидела рядом с Джоном, как и он, одетая в белое, на табурете той же высоты. На протяжении всей сессии он сначала интересовался ее мнением, прежде чем посоветоваться с товарищами по группе или с Мартином. “Думаю, Джон рассказал им какую-то слезливую историю типа «она в депрессии» или «ей очень больно», и он, дескать, хочет, чтобы я присутствовала в студии, чтобы подбодрить меня, – вспоминала Йоко. – Так что Джордж подошел ко мне и сказал: «Привет, как дела?»”

“Она нас не очень-то любила, потому что рассматривала Beatles как нечто, стоящее между ней и Джоном, – рассказывал Джордж. – Я ощущал, что от нее исходит такой вайб, будто она – клин, который старается вбить себя глубже и глубже между ним и нами”.

Однако по словам самой Йоко, это Джон настаивал на ее ежедневном присутствии – в основном из-за собственной патологической ревности и неуверенности в себе. “Он боялся выпустить меня из виду хотя бы на секунду, чтобы я тут же не закрутила роман с кем-то другим. Рассказывают легенды, будто я преследовала его даже в туалете – но ведь это он заставлял меня идти туда с ним”.

На самом деле все остальные проявили замечательную терпимость к той, кого считали просто мимолетным увлечением приятеля. “Джордж был очень мил, – вспоминала она, – но иногда очень прямолинеен, и это могло сильно ранить. «Таков уж Джордж», – обычно говорил мне Джон”.

Вопреки своей немодельной внешности, Йоко излучала мощные сексуальные чары (в свои тридцать три года она была уже во втором браке), однако ее настоящая притягательность для Джона заключалась в том, что она пробудила его давно дремавший интеллект. Он вновь ощутил страстное стремление, которое когда-то испытывал рядом со Стю Сатклиффом – быть “серьезным” художником; ему не приходило в голову, что “Norwegian Wood”, “A Day In the Life” или “Lucy In The Sky With Diamonds” уже с лихвой обеспечили ему этот статус.

Абсолютное безразличие Йоко к тому, что публика думает о ее концептуальных арт-эскападах, опьяняло участника Beatles, которому ради сохранения благопристойного семейного имиджа группы вечно приходилось держать язык за зубами по таким поводам, как, например, война во Вьетнаме, а то и малодушно каяться в слишком дерзких словах – как это было после того, как он высказал очевидную истину, что Beatles “популярнее Иисуса”.

В 1968 году Европу и Америку сотрясали молодежные и антивоенные протесты, и Йоко не потребовалось слишком много усилий, чтобы убедить Джона объединить ее художественные шоковые практики с мощью его голоса ради пропаганды чего-то более важного, чем бутики и компании по производству электроники.

Они начали с малого, решив зарыть в землю два желудя – в качестве символов мира – на территории собора в Ковентри, почти полностью разрушенного бомбами в годы Второй мировой войны. Поскольку на дворе стоял июнь, а желуди поспевают осенью, Apple пришлось прочесать всю страну в поисках важных символов, а затем заплатить поставщику несуразно высокую цену.

Когда Джон и Йоко приехали в собор, настоятель не разрешил, чтобы пара, живущая не в законном браке, а во грехе, закапывала желуди в освященной земле, поэтому закапывание пришлось провести на некотором расстоянии от собора. Один желудь был обращен на запад, воплощая Джона, а другой на восток, представляя Йоко – и в течение нескольких часов оба были выкопаны фанатами Beatles в качестве сувениров, так что пришлось закопать еще два и выставить над ними круглосуточную охрану.

В общем, Джордж испытал большое облегчение, когда смог уехать и подольше побыть с Рави Шанкаром – на этот раз не в Индии, а в хиппи-раю в Биг-Суре, штат Калифорния, а также сняться в камео в картине Raga – документальном фильме о Шанкаре, съемки которого все еще продолжались. Эпизод, отснятый в калифорнийской коммуне Esalen Institute – единственные известные кинокадры, на которых он играет на ситаре.

По-видимому, это также был и последний раз. “Я подумал: «Ну, может, мне лучше оставаться поп-певцом-гитаристом-автором песен – кем там я должен быть, – объяснял он, – потому что я видел в Индии тысячу ситаристов, и каждый из них был в два раза лучше, чем я когда-либо буду. И только про одного из них Рави сказал, что тот станет хорошим исполнителем»”.

Шанкар, который всегда высоко оценивал его способности и замечательную преданность делу, мягко намекнул, что его главная музыка должна произрастать из его корней. “И я понял, что это значит: катиться на велике по ливерпульской улице и слышать, как из чьего-то окна доносится «Heartbreak Hotel»”.

Решение отказаться от инструмента, который давал ему определенное преимущество в Beatles, укрепилось во время остановки в Нью-Йорке по пути домой, когда он оказался в одном отеле с Эриком Клэптоном и Джими Хендриксом. Они выпивали вместе всю ночь, и Клэптон решительно заявил, что Джордж слишком хороший лид-гитарист, чтобы позволить себе не заниматься этим полный рабочий день. Джордж всегда чувствовал благодарность за поддержку “от человека, которого я по-настоящему ценил как исполнителя… и который относился ко мне как к человеку”. Подразумевалось, что Beatles этого не делали.

Чтобы дополнительно поощрить Джорджа вернуться от ситара к гитаре, Клэптон позже подарил ему уникальный красный Gibson Les Paul, который раньше принадлежал Джону Себастьяну из Lovin’ Spoonful. Джордж назвал подарок “лучшей гитарой, которая у меня когда-либо была”, и дал инструменту имя “Люси” – в честь Люсиль Болл, огненно-рыжей звезды телесериала 1950-х “Я люблю Люси”.

Хотя его альбом Wonderwall Music стал первым релизом Apple Records, поначалу казалось, что на лейбле маловато пространства для развития Джорджа в качестве продюсера. Питер Эшер, брат Джейн (к тому времени уже ставшей невестой Пола) и половинка поп-дуэта Peter and Gordon, возглавлял отдел, занимавшийся поиском новых талантов, однако и сам Пол активно участвовал в развитии лейбла – и как продюсер, и как скаут в поиске новых исполнителей, работал с артистами и даже сам играл в качестве сессионного музыканта – словом, настоящий многостаночник.

В мае Полу позвонила модель Твигги, чтобы с восторгом рассказать о восемнадцатилетней певице по имени Мэри Хопкин, которая только что выиграла телевизионный конкурс талантов Opportunity Knocks. Пол послал за Мэри машину в Понтардави в Южный Уэльс, подписал ее на Apple, выбрал песню для ее первого сингла – старинный русский романс “Those Were The Days”[37], спродюсировал запись и даже сыграл на ней на акустической гитаре.

Тем не менее Джорджу все же досталась продюсерская задача от Apple, правда, не так чтобы особо престижная. Среди последних приобретений Брайана был костлявый парень по имени Джеки Ломакс, вокалист ливерпульской группы Undertakers. Первым синглом Ломакса на Apple должна была стать композиция Джорджа “Sour Milk Sea”, которую он написал в Ришикеше. Это было чем-то вроде утешительного приза, поскольку Джон и Пол обдумывали возможность включить “Sour Milk Sea” в новый альбом Beatles, над которым сейчас шла работа, но в конце концов отвергли ее как “чересчур духовную”.

Джордж спродюсировал песню в формате “помпезной джем-сессии”, как он это назвал: Пол на басу, Ринго на барабанах, клавишник Ники Хопкинс на органе Хаммонда и сам Джордж поочередно с Эриком Клэптоном на лид-гитарах – состав настолько мощный, что встревоженный Джеки спросил: “Вы что же, хотите, чтобы я поверх всего этого еще и пел?”

Несмотря на хард-роковую подачу, “Sour Milk Sea” была откровенной пропагандой трансцендентальной медитации – ровно в тот момент, когда остальные Beatles в ней разочаровались. В текст был включен перефразированный недавний совет Рави Шанкара “вернуться туда, где ты должен быть”, которому суждено будет повториться позже – при совершенно других обстоятельствах.

В июле Apple Corps переехала в пятиэтажный георгианский дом № 3 по улице Сэвил-Роу – улицу в квартале Мейфэр, раньше известную в первую очередь престижными ателье индивидуального пошива. В доме, который они купили за 500 000 фунтов – в сущности, за бесценок, – раньше размещалась штаб-квартира знаменитого бэнд-лидера и импресарио Джека Хилтона, и они перекрасили все интерьеры в белый цвет, застелили полы блестящим яблочно-зеленым ковровым покрытием, украсили коридоры золотыми дисками из их, казалось, неисчерпаемого запаса, а в элегантных комнатах, обшитых деревянными панелями, устроили роскошные кабинеты топ-менеджеров. Единственной частью, которая еще не была завершена, оставался подвал, где Волшебник Алекс должен был оборудовать ультрасовременную студию звукозаписи, на что ему был выделен солидный бюджет.

Даже в те, гораздо менее одержимые безопасностью времена, было довольно удивительно, что у здания, в котором регулярно пребывали четыре самых обожаемых существа в мире и которое выходило прямо на улицу в двух шагах от Вест-Энда с его толпами, не было никакой охраны, кроме одинокого молодого привратника в голубовато-серой визитке, обычно отворявшего (незапертую) парадную дверь перед любым посетителем – независимо от того, насколько убедительными были основания для его визита.

По обе стороны от подъезда ежедневно с утра до вечера дежурила небольшая группа молодых женщин со всей страны и со всего мира, мечтавших хотя бы мельком увидеть того или иного битла, когда он приезжает или отбывает в белом лимузине. Джордж бесцеремонно называл их “яблочными ошметками”.

На самом деле эта видимость консолидации бизнеса в руках Beatles была совершенной иллюзией: несмотря на разветвленную структуру компании, элегантные новые кабинеты и постоянно растущий штат, их носило по бурному морю без руля и ветрил.

Прошло уже шестнадцать месяцев после смерти Брайана Эпстайна, а они все еще не могли найти ему замену. Поскольку задача явно была не по силам никому из сферы поп-музыки, они – прежде всего Пол – проводили собеседования с топ-менеджерами из области финансов и промышленности, такими как “королевский банкир” лорд Пул или доктор Ричард Бичинг, в начале 1960-х “рационализировавший” систему британских железных дорог, просто закрыв бóльшую их часть. Все они, однако, обладали неустранимым изъяном – никто из них не был Брайаном.

После краткого неудачного эксперимента с Клайвом Эпстайном, младшим братом Брайана, функцию менеджера взяли на себя – без соответствующего официального статуса – бывший ассистент Брайана Питер Браун, до некоторой степени усвоивший изысканный и невозмутимый стиль, свойственный покойному боссу, и незаменимый роуди и личный друг Beatles Нил Аспиналл. Кроме того, удалось выманить назад из Калифорнии Дерека Тейлора, которому поручили руководство PR-службами – как компании Apple, так и их личными.

После смерти Брайана стало появляться все больше свидетельств того, что, при всей отеческой заботе о своих “мальчиках”, он отнюдь не был величайшим мастером сделок в их интересах. На пике битломании в Америке он делегировал выдачу лицензий на производство мерча с символикой “Великолепной четверки” каким-то британским новичкам в маркетинге всего за 10 процентов отчислений в пользу его компании NEMS Enterprises, из которых сама “Великолепная четверка”, в свою очередь, тоже получала бы всего 10 процентов.

Более того, из-за неразберихи с контрактами, возникшей полностью по вине Брайана, была произведена лишь малая толика товаров, и миллионы долларов, которые могла принести продажа пластиковых гитар, жевательной резинки и мотороллеров с сиденьями в виде битловских причесок, были упущены. Несмотря на проповедь Махариши о безразличии к материальным благам, эти новости укрепили Джорджа в подозрениях, что его обсчитывали с самого начала.

Более ранние – и более простые – времена словно вернулись 17 июля, когда толпы народа блокировали уличное движение вокруг кинотеатра London Pavilion, где проходила премьера нового фильма Beatles – на этот раз всего лишь анимационного, основанного на “детской” песенке Пола с альбома Revolver; мультяшных персонажей озвучили профессиональные актеры. Несмотря на безразличие группы к проекту, мультфильм Yellow Submarine стал признанным шедевром поп-арта, давшим импульс британской анимации после десятилетий засилья Disney и серьезно повлиявшим на будущих друзей и подопечных Джорджа – труппу Monty Python.

Альбом-саундтрек оказался значительно менее успешным: лишь одна сторона пластинки состояла из треков Beatles – среди них и забракованная для Sgt. Pepper песня Джорджа “Only A Northern Song”, – а другую заполняли оркестровые аранжировки их песен, сделанные Джорджем Мартином, в том числе, как ни удивительно, “Within You Without You”.

Новые – и гораздо более сложные – времена вернулись и нанесли ответный удар 31 июля, когда прекратил работу бутик Apple на Бейкер-стрит, открывшийся всего полгода назад. Магазин так и не оправился после уничтожения росписи на его фасаде; кроме того, одежда, созданная дизайнерским коллективом The Fool, была слишком дорогой и слишком замысловатой для модного масс-маркета, а богемный полумрак внутри сделал бутик раем для магазинных воришек. Beatles и их ближний круг выбрали для себя лучшие вещи из ассортимента, а потом запустили внутрь публику, которая передралась из-за остатков.

Тем не менее The Fool оставались придворными декораторами британской поп-аристократии, и одно из их творений даже оказалось в “Кинфонсе”. “У нас с Джорджем был огромный круглый кирпичный камин, реплика камина Сальвадора Дали, – вспоминает Патти, – и они сделали на нем совершенно фантастический рисунок”. Ничего не скажешь – довольно-таки большая дистанция от крошечной железной печки в доме № 12 по Арнольд-Гроув в Уэйвертри, перед которой шестеро членов семьи Харрисонов раз в неделю по очереди купались в жестяном корыте.

Работа над следующим альбомом Beatles шла уже третий месяц, но он все еще был далек от завершения. У Леннона – Маккартни было такое изобилие новых песен, что они, вопреки советам Джорджа Мартина, решили выпустить альбом в новом формате двойной пластинки. Но единства, с каким они работали над “Сержантом”, больше не было: иногда случалось, что трое участников Beatles работали каждый над своей партией той или иной песни в трех разных студиях на Эбби-Роуд.

Когда же они записывались вместе, то постоянное присутствие Йоко отвлекало и раздражало Мартина – хотя ради сохранения хороших отношений с Джоном он умудрился ни разу этого не показать. Но этим ее вторжение не ограничилось: Джон сделал офис Apple на Сэвил-Роу одновременно штаб-квартирой их концептуального арт-партнерства, а также антивоенного крестового похода и объявил, что будет выпускать альбомы с Йоко, а также с другими битлами на лейбле Apple.

Фанаты у парадного входа, в отличие от Мартина, не собирались сдерживаться в выражении своих чувств к Йоко, которую неизменно встречали криками “Япошка!”, “Узкоглазая!” и “Желтая!”. Однажды ей преподнесли букет символически желтых роз шипами вверх, чтобы она укололась, когда возьмет их.

Весь этот разнообразный стресс наконец достал того участника Beatles, который всегда оставался самым терпеливым и стойким. Хотя никто никогда не говорил ничего плохого об игре Ринго на барабанах, он сам решил, что она теперь не дотягивает до их стандартов и что остальные трое строят козни против него. 22 августа во время записи стилизации под Beach Boys под названием “Back In The USSR” он ушел из студии и исчез – отправился с семьей на каникулы на Сардинию.

Дереку Тейлору каким-то образом удалось скрыть эту историю от газетчиков, а Джон, Пол и Джордж послали Ринго телеграмму: “Ты величайший барабанщик в рок-н-ролле, мы любим тебя, возвращайся домой”, что тот вскоре и сделал, вновь став прежним терпеливым и стойким битлом. Джордж, который, когда было необходимо, умел найти верный тон, завалил студию цветами, чтобы приветствовать Ринго.

Взять верный тон, увы, оказалось невозможно в более серьезных обстоятельствах. Для сингла, который должен был выйти раньше, чем их двойной альбом, Пол написал семиминутную “Hey Jude” – сочувственное послание пятилетнему Джулиану, сыну Джона, после некрасивого расставания его родителей.

Когда он впервые показал “Hey Jude” остальным, Джордж, как обычно, мгновенно придумал партию лид-гитары – в данном случае рифф, который отвечал бы каждой строке куплета. Однако Пол уже решил, что аранжировка будет состоять исключительно из его собственного фортепиано фортиссимо и бэк-вокала. Результатом стала их публичная ссора – первая за много лет, но не последняя и не самая тяжелая.

26 августа Apple Records выпустила разом четыре сингла: “Hey Jude” Beatles, “Those Were The Days” Мэри Хопкин, “Sour Milk Sea” Джеки Ломакса и “Thingumybob” – тему из популярного телешоу в исполнении духового оркестра Black Dyke Mills из Йоркшира, написанную и спродюсированную Полом.

Специальные презентационные комплекты под названием “Наши первые четыре” были разосланы в СМИ, а специальные люксовые издания доставлены лично королеве в Букингемский дворец, королеве-матери в Кларенс-Хаус, принцессе Маргарет в Кенсингтонский дворец и премьер-министру Гарольду Вильсону на Даунинг-стрит, 10. Джеки Ломакс был представлен наравне со всеми в презентационном наборе, но это было единственное его достижение. “Hey Jude” стала самым продаваемым синглом года в большинстве стран, а “Those Were The Days” заняла первое место в Великобритании, и только та же “Hey Jude” помешала добраться до вершины Billboard Hot 100. Максимум, чего смогла добиться “Sour Milk Sea”, – это обогнать духовой оркестр Black Dyke Mills, добравшись до 29 места в Канаде.

После этого Джордж, казалось, пережил тот же кризис уверенности в своем сочинительстве, что недавно испытал в отношении игры на ситаре. Но он еще не знал, что в результате предстоит родиться чему-то совершенно исключительному.

Он гостил у родителей в доме, который купил для них в Эпплтоне, тихом пригороде Уоррингтона в Ланкашире, после того как фанатские домогательства в Спике переполнили чашу терпения даже гостеприимной Луизы. Хотя дом был довольно скромным по размеру, у него имелось собственное название – Seven Oaks (“Семь дубов”), – а также сад, который после крошечных садиков, в которых привык возиться Гарольд, казался настоящим усадебным парком.

В тот день Джордж размышлял об “И-Цзин” (Книге Перемен), древнем китайском тексте, который утверждает, что все происходит по заранее определенной причине и случайностей вообще не существует. Затем открыл книгу наугад – и первые слова, которые он прочитал, были “нежно плачет”.

Это было совершенно не в его характере – писать песню о слезах, пусть даже плач был поручен гитаре. И в нескольких первых черновиках текст похож скорее на обобщенную ламентацию о состоянии мира. Лишь постепенно слова становятся более личными, хотя все равно не конкретными: любовник, по-видимому, смотрит на свою спящую возлюбленную, застыв в печали, которую могут выразить лишь медиатор и шесть струн, как бы сами по себе.

Он также неосознанно впитал характерное для Джона смешение сюрреалистического с обыденным, пассивного с пронзительно острым: “Я смотрю на пол и вижу, что его нужно подмести… Я смотрю на мир и вижу, как он вращается…” Даже в довольно надуманном перечислении изъянов зазнобы (“контролируемая”, “купленная и проданная”, “сбитая с пути”, “извращенная”, “вывернутая наизнанку”) чувствуется, как широко он раскрывает свое чувствительное сердце.

Так или иначе, остальные битлы проявили минимальный интерес к “While My Guitar Gently Weeps” и не слишком старались во время ее первого прогона. Но на этот раз Джордж отказался сдаваться, как сделал это в случае “Hey Jude”: 5 сентября, когда они ехали в Лондон с Эриком Клэптоном, он попросил Эрика отправиться с ним в студию на Эбби-Роуд и принять участие в записи песни.

Это было поразительное предложение: хотя Клэптон уже появлялся на треках отдельных участников Beatles, но записать соло для пластинки священной четверки – такого никогда никого не просили сделать, и еще полгода назад это было бы вообще немыслимо.

Однако Джордж отмахнулся от этих опасений и даже дал Эрику свою гитару, поскольку у того не было с собой инструмента. Джона в тот день не было в студии, а что касается Пола, то присутствие Клэптона пробудило в нем достаточный интерес к песне, чтобы он сыграл драматическое фортепианное вступление к гитарным стенаниям. Сам Клэптон, последний человек на земле, который стал бы плакать из-за женщины, импровизировал ходы, которые буквально рыдали.

14 октября, после четырех с лишним месяцев работы, двойной альбом наконец был завершен. Фанаткам, которые дежурили на улице бóльшую часть этого времени, разрешили войти в опустевшую студию и разобрать на сувениры оставшийся там мусор – бутылки из-под “Кока-колы” и пакетики из-под чипсов.

Не считая “While My Guitar Gently Weeps”, у Джорджа было еще три песни в альбоме – итого четыре против двадцати шести Леннона и Маккартни. И в этих вещах тоже слышна была новая личная интонация. Его “Savoy Truffle” (“савойский трюфель”) была названа в честь одного из сортов шоколадных конфет Mackintosh’s Good News – одного из наименее вредных пристрастий Клэптона. Упоминались и другие начинки этой марки – Creme Tangerine (“апельсиновый ликер”) и Coffee Dessert (“кофейный десерт”), а также любимый десерт Джорджа – “добрый яблочный пирог” (у Джима Маккартни, овдовевшего отца Пола, имелся особенно удачный рецепт, который он никому не раскрывал).

“Long Long Long” была – не характерно для Джорджа – записана в два голоса с наложением, но после всех его экстатических раг казалась столь же пресной, как английский гимн. “Piggies” – выпад в адрес алчных любителей мяса – была задумана еще в 1966 году, но тогда осталась незавершенной. Наткнувшись на листок с текстом на чердаке дома родителей, Джордж закончил песню с помощью Луизы, которая предложила строчку “Что им нужно – так это хорошая трепка” (сам он никогда не получал ничего такого от матери).

Непредсказуемый, как всегда, он принял участие и в концептуальном проекте Джона и Йоко – десятиминутном звуковом коллаже под названием “Revolution 9”. Услышав это произведение, Джордж Мартин попытался еще раз уговорить их не делать двойной альбом, а ограничиться одной, зато безупречно качественной пластинкой, вроде Revolver или Sgt. Pepper, оставив в стороне подобные развлекательные междусобойчики. Но его призывы остались тщетными.

Тем временем в работе у Джорджа была и любовная песня, вдохновленная Патти и навеянная “Something In The Way She Moves” американского певца и автора песен Джеймса Тейлора (впоследствии весьма успешного артиста Apple Records). Но эта вещь выходила у него настолько легко, что он заподозрил, что где-то уже неосознанно слышал нечто подобное, поэтому он решил отложить работу, пока не убедится, что это не так.

Он не захотел отказываться от Джеки Ломакса после одного-единственного неудачного сингла, и в октябре они с Патти отвезли Джеки в Лос-Анджелес для записи альбома с Wrecking Crew – группой сессионных музыкантов высочайшего класса. После этого Джордж принял приглашение Боба Дилана погостить у него на севере штата Нью-Йорк, что, как выяснилось, уберегло его от больших неприятностей, которые разыгрались у Apple и Джона с Йоко.

За годы, прошедшие с того момента, как Дилан в 1964-м впервые дал Beatles попробовать травку, его творческий гений, не менее плодотворный, чем у них самих, постоянно пришпоривал битлов и одновременно бросал им вызов – особенно это касалось Джона. Джордж не был столь явным последователем Дилана, однако дилановский Blonde On Blonde стал единственным западным поп-альбомом, который он взял с собой в Ришикеш, а харрисоновская “Long Long Long” явно воздавала должное “Sad-Eyed Lady of the Lowlands” Дилана.

В 1966 году Дилан получил серьезные травмы в аварии на мотоцикле, которая выбила его из шоу-бизнеса на два года. Когда Джордж с Патти приехали к нему, он только что закончил работу над альбомом в стиле кантри Nashville Skyline, на котором его прежний насмешливый язвительный голос фол-барда сменился более низким и сочным, больше подходящим для этого жанра, и теперь подумывал о возвращении к живым выступлениям. “На нем были джинсы, которые он явно только что купил, – отметила наблюдательная Патти, – потому что магазинная бирка все еще была приколота степлером к заднему карману”.

Дилан отнюдь не был радушным и общительным хозяином, вспоминал Джордж: “Он казался очень напряженным, и я чувствовал себя немного неловко, [пока] мы примерно на третий день не достали гитары… Я говорил ему: «Напиши для меня какие-нибудь слова», представляя себе что-то вроде «Джонни в подвале замешивает дурь»[38], а он говорил: «Покажи мне какие-нибудь аккорды, как это у тебя получаются такие мелодии?»”

Есть их совместная фотография: они сидят на диване в широкополых ковбойских шляпах-стетсонах, которые не снимали даже дома, и работают над песней, которая позже получит название “I’d Have You Anytime”. Джорджу даже разрешили оставить себе листок бумаги с текстом Дилана, не напечатанным на машинке вслепую, как обычно, а написанным от руки четким, слегка старомодным почерком.

Неподалеку, в поселке Уэст-Согертис, жили пятеро музыкантов, которые называли себя просто “Группа” (The Band) и неизменно сопровождали и поддерживали Дилана в его драматическом переходе от фолка к рок-музыке. Они только что выпустили собственный дебютный альбом Music From Big Pink – настоящий праздник многоликого фолк– и блюзового наследия Америки; услышав альбом, неугомонный Эрик Клэптон теперь изнывал от желания поиграть с ними.

Джордж был поражен тем, что все эти талантливые мультиинструменталисты – лид-гитарист и автор песен Робби Робертсон, басист Рик Данко, барабанщик Левон Хелм и клавишники Ричард Мануэль и Гарт Хадсон – восхищаются его исполнительским мастерством, которое в последнее время так мало ценилось в Beatles. Несмотря на преданность американской тематике, они чутко воспринимали европейскую музыку, поскольку все, кроме Хелма, были канадцами, а у Робертсона к тому же была жена-парижанка. “Они все любили Джорджа, а он обожал их, – вспоминает Патти, – потому что все они были совершенно очаровательны, каждый в своем роде”.

Пока Харрисоны гостили у Дилана, настал День благодарения, и участники The Band пригласили их на праздничный ужин – в свой большой дом-студию, который был выкрашен в розовый цвет и, собственно, увековечен в названии пластинки “Музыка из большого розового [дома]”. Здесь Джордж не испытывал никакой неловкости, ведь эти пятеро жили вместе так же слаженно, как и играли, в атмосфере равенства, которого он никогда не знал в компании Джона и Пола.

Вскоре после его отъезда из Лондона нерушимый, казалось бы, иммунитет Beatles к антинаркотическим рейдам внезапно пришел к концу. Джон и Йоко, купавшиеся в первых лучах своей скандальной славы, поначалу жили как бездомные (пусть один из них и относился к классу сверхбогачей), укрываясь от прессы то в доме Пола на севере Лондона, то у Джорджа с Патти в Эшере (где Йоко, непременно желавшая самостоятельно готовить для Джона, сожгла все кастрюли Патти).

Затем пара скитальцев обрела, казалось, более долговременное убежище в Мэрилебоне, в принадлежащей Ринго квартире по адресу Монтегю-сквер, 34. Однако 18 октября отдел по борьбе с наркотиками Скотленд-Ярда внезапно нагрянул в квартиру с обыском, в ходе которого в небрежно устроенных тайниках были обнаружены 213 граммов каннабиса.

До Джона с Йоко в квартире Ринго жил Джими Хендрикс, и Джон, хорошо представлявший себе масштаб наркотических увлечений Джими, распорядился провести в квартире самую тщательную уборку, чтобы извести любую компрометирующую крупинку. Подобная мелочь вряд ли могла стать препятствием для офицера, возглавлявшего операцию, – печально известного детектива-сержанта “Нобби” Пилчера, для которого охота за скальпами рок-звезд и вытекающая из этого медийная слава превратились в аддикцию – не хуже, чем у тех, кого он выводил на чистую воду.

Тот факт, что газетчики заранее получили уведомление о рейде, фактически означало, что это подстава. Тем не менее Джон будет признан виновным и возьмет на себя полную ответственность, чтобы предотвратить вероятную депортацию Йоко обратно в Америку.

А затем, 11 ноября, Apple Records выпустила экспериментальный альбом Джона и Йоко Unfinished Music No. 1: Two Virgins. Переднюю сторону обложки украшало сделанное в квартире Ринго их фото анфас в полный рост и полностью обнаженными, с соответствующим видом сзади на оборотной стороне.

В каком-нибудь подарочном альбоме по искусству подобная фотография не привлекла бы особого внимания, но помещенная на обложку продукта, очевидно связанного с Beatles, она практически уничтожила благопристойное впечатление, которое недавно произвели “Наши первые четыре” сингла Apple с миленькой Мэри Хопкин и серьезным духовым оркестром из Западного Йоркшира. Большинство из тех немногочисленных торговцев, что взялись продавать альбом, вложили его в простые коричневые крафтовые конверты – традиционная упаковка для порнографии, – а партия, отправленная в Нью-Йорк и оптимистически состоявшая из 30 000 экземпляров, была задержана на таможне и пущена под нож.

Американская поездка Джорджа подняла ему настроение и укрепила уверенность в себе, но из-за нее он пропустил выход двойного альбома Beatles 22 ноября (впрочем, учитывая его скромное присутствие на пластинке, вряд ли это причинило ему сильную душевную боль). В сознательном контрасте с буйной психоделией Sgt. Pepper обложка, придуманная поп-артистом Ричардом Хэмилтоном, сияла белоснежной пустотой; на ней красовалось официальное название – едва заметные, смещенные от центра слова The Beatles. Но пластинка сразу и навсегда получила имя “Белый альбом”.

Джордж прислал Клэптону ранний пробный оттиск, и Эрик очень скоро узнал, как легко оступиться, когда водишь дружбу с мега-звездой. Он взял диск с собой в Лос-Анджелес и проиграл нескольким друзьям-музыкантам, полагая, что Джордж оценит его восторги в свой адрес; вместо этого он обнаружил, что его ледяным тоном обвиняют в нарушении доверия, и, глубоко уязвленный, отдалился от своего друга.

“Белый альбом” возглавлял британские чарты в течение всего рождественского сезона, а в Америке только за первые четыре дня с момента выхода было продано 3,3 миллиона экземпляров. Восторженную кампанию в прессе возглавил телевизионный режиссер Тони Палмер, объявивший в Observer, что новый альбом подтверждает репутацию Леннона и Маккартни как “величайших композиторов-песенников со времен Шуберта”.

Среди немногих, кто был с этим не согласен, оказался критик классической музыки газеты The Times Уильям Манн, который пять лет назад первым назвал Beatles “крупными композиторами XX века”. Манн полагал, что избыток пастишей и шуточек “для своих” выхолащивает их талант; безусловно, проходные треки вроде джоновской “The Continuing Story of Bungalow Bill” или “Honey Pie” Пола никогда не войдут в вечный плейлист Beatles – но мало что заслуживает там места в той же степени, что “While My Guitar Gently Weeps”. Итак, Джордж не мог превзойти их числом песен на альбоме, но впервые превзошел их качеством.

Возможно, он и не принимал слишком активное участие в повседневном управлении Apple – которое Нил Аспиналл позже описывал как “запуск волчка и наблюдение, где он остановится”, – но как один из четырех директоров компании, каждому из которых принадлежало в ней по четверти, не мог не видеть, что дела в элегантном особняке в Мейфэре выходят из-под контроля.

Допустим, лейбл Apple Records, на котором после “Hey Jude” и “Those Were The Days” вышел “Белый альбом”, стал в высшей степени успешным и к нему выстроились в очередь выдающиеся таланты по обе стороны Атлантики, прежде всего недавно образовавшиеся Crosby, Stills and Nash. Однако Apple Electronics, Apple Retailing, Apple Book Publishing, Apple Tailoring и школа Apple почти за год работы мало чего добились – разве что дали работу с солидной зарплатой многочисленным друзьям и знакомым Beatles и сожгли невероятное количество битловских денег.

Лишь кинокомпания Apple Films, казалось, была в надежных руках компетентного профессионала Дениса О’Делла – того самого, кто в 1964 году продюсировал “A Hard Day’s Night”, – но даже О’Делл был не в состоянии уговорить одновременно всех четырех битлов согласиться на какой-нибудь кинопроект, а затем не дать им разбежаться. В какой-то момент он убедил их поработать с великим французским режиссером Жан-Люком Годаром и уже обеспечил финансирование от United Artists, но в какой-то момент Джордж передумал, и Годар вместо этого снял фильм “Сочувствие к дьяволу” (“Sympathy for the Devil”) не с Beatles, а с Rolling Stones.

Обещание проявлять неограниченную щедрость по отношению к молодым талантам, которое они в свое время опрометчиво дали, привлекло паразитов и мошенников со всех концов международного шоу-бизнеса, и не только оттуда. Целые состояния, потраченные на офисное оборудование штаб-квартиры на Сэвил-Роу, и отсутствие какой-либо охраны означали, что редкая электрическая пишущая машинка или копировальная машина не обзаводилась ногами и не проявляла непреодолимую страсть к путешествиям уже через несколько дней после установки.

Во время одной из редких выборочных проверок тех, кто имел право входить и выходить через вечно незапертую парадную дверь офиса, была обнаружена чета калифорнийских хиппи с маленькими детьми, поселившаяся в одном из пустующих кабинетов и долго никем не замечаемая. Также была выявлена процветающая афера, в которой были задействованы молодые почтовые посыльные, доставлявшие в штаб-квартиру телеграммы и каблограммы. Вручив свои послания, они под каким-нибудь предлогом умудрялись прошмыгнуть на крышу – позже она станет площадкой исторического концерта Beatles, но в то время не использовалась – и воровать покрывающий ее ценный свинец.

Самым вопиющим провалом оказалась Apple Foundation for the Arts с ее миссией поддерживать молодые таланты во всех жанрах. Несколько случайных грантов – в том числе один для кукольного театра Punch and Judy, дававшего представления на пляже в Брайтоне, – действительно было выдано, но в офисе быстро скопилась огромная куча музыкальных демозаписей, картин, рукописей, киносценариев, а также откровенных писем с просьбами о помощи; Пол в серии рекламных объявлений в национальной прессе обещал, что ничто “не будет просто выброшено в мусорную корзину”. Оно и не было выброшено: все эти материалы свалили в так называемую “черную комнату” рядом с отделом пиара и рекламы Дерека Тейлора, где у них было не больше шансов на то, что их сочувственно и внимательно просеют, чем у радиоактивных отходов.

Тейлор, который в глазах всех мировых СМИ олицетворял Apple и ее открытость, восседал в плетеном кресле с огромной спинкой в форме раковины и щедрой рукой угощал посетителей – не забывая и себя – скотчем с колой и сигаретами Benson & Hedges Gold. Кабинет граничил с кухней, на которой работали две молодые женщины, закончившие парижскую кулинарную школу Cordon Bleu; впрочем, битлы, заказывавшие на кухне какой-нибудь перекус – в том числе Джордж с его неизменными бутербродами с сыром и огурцом – редко давали им возможность проявить свое мастерство.

Среди обширного штата Тейлора имелся кудрявый юный американец, мальчик на побегушках, которого Дерек называл “домашним хиппи”; в течение нескольких месяцев загадочный персонаж по кличке Коренастый при полном попустительстве пресс-атташе восседал на картотечном шкафу и весь день малевал на изысканной фирменной бумаге Apple нескончаемые изображения гениталий.

Тейлор был последней инстанцией для всех, кто надеялся достучаться до Apple Foundation for the Arts. Он всегда выслушивал посетителей, какими бы нелепыми они ни казались и сколько бы раз ни рассказывали одну и ту же историю. Жужжал его настольный интерком, и женский голос с первого этажа сообщал: “Дерек, в приемной – Адольф Гитлер”. – “О Боже, опять этот придурок, – вздыхал Тейлор. – Ладно, пропустите его наверх”.

Наркотики все еще циркулировали среди директоров компании и их заместителей так же свободно, как всегда, несмотря на недавний арест Джона и Йоко и наличие большого полицейского участка чуть дальше по Сэвил-Роу. При малейшем намеке на появление фигур в чем-то темно-синем и явно не сшитом на заказ, секретарша пресс-офиса была натаскана быстро собрать разнообразные вещества и смыть их в унитаз.

“Иногда приезжал Джордж и приходил в бешенство от того, сколько неизвестных там просто валяются пьяными и живут за счет компании”, – вспоминал Джон. Однако самый впечатляющий случай с гостями, которые валяются и живут за счет компании, был спровоцирован самим Джорджем или, точнее, его добродушием, в котором он пребывал во время недавней поездки в Америку. Позже он смутно припоминал, что кто-то в Нью-Йорке выразил желание навестить его в Лондоне, и он согласился. Потом он совершенно выкинул это из головы, пока за неделю до Рождества аэропорт Хитроу не уведомил Apple, что в аэропорту находятся семнадцать мотоциклов Harley-Davidson, доставку которых на самолете из Штатов вроде бы должны оплатить Beatles.

Оказалось, что он нечаянно пригласил целый отряд калифорнийских “Ангелов ада” остановиться на Сэвил-Роу по дороге в Чехословакию, куда они ехали “разобраться с политической ситуацией”, возникшей между Советским Союзом и чешским молодежным демократическим движением, которое СССР жестоко подавил прошлым летом. Поскольку было уже слишком поздно разворачивать байкеров, Джордж спешно разослал сотрудникам Apple предупреждение: “Продолжайте просто делать то, что вы обычно делаете, но постарайтесь вести себя с ними любезно. И не раздражайте их, потому что они могут вас убить”.

Банду возглавляли два одинаково огромных устрашающих типа, которых звали Фриско Пит и Билли Перекати-поле. Тут же выяснилось, что это не просто краткий светский визит мимоходом: байкеры рассчитывают, что весь отряд сможет разместиться в штаб-квартире Apple на все время своего пребывания в Лондоне. Припарковав своих сверкающих “кабанов” на Сэвил-Роу под одинаково восхищенными взглядами клиентов модных ателье и фанатов Beatles, они разбросали свои спальные мешки по все еще недоделанной студии звукозаписи в подвале.

В числе других завсегдатаев дома в то время был писатель Кен Кизи, чьи “Веселые проказники” в свое время вдохновили хаотическое “Волшебное таинственное путешествие” Beatles и которого Apple Book Publishing привезла из Нью-Йорка, выдала ему электрическую пишущую машинку и поручила вести “уличный дневник Лондона”. Сотрудники Apple приходили на работу и обнаруживали Кизи, декламирующего стихи в кабинете того или иного топ-менеджера, а все помещение представляло собой море потрескавшейся черной кожи, утопающее в дыму марихуаны.

Две воспитанные выпускницы школы Cordon Bleu теперь должны были круглосуточно “обслуживать номера” с сексуальными домогательствами в качестве дополнения. На деликатные намеки Дерека Тейлора или Нила Аспиналла, что сейчас вроде как отличный момент, чтобы двигаться дальше в Чехословакию, Фриско Пит и Билли Перекати-поле злобно огрызались, что когда Джордж их приглашал, то ни о каких временны́х ограничениях речи не было.

Незадолго до Рождества компания, примеряя роль школы Apple, устроила вечеринку для детей сотрудников, где Джон и Йоко изображали Санта-Клауса и миссис Клаус, а в качестве главного угощения планировалась 17-килограммовая индейка, гарантированно самая большая в Британии. Джордж на празднике не присутствовал, “потому что знал, что будут проблемы”, и он не ошибся.

“Ангелы ада” вломились на детскую вечеринку как раз в тот момент, когда в комнату торжественно вносили огромную индейку. “Требовалось целых два человека, чтобы донести ее, – вспоминал Нил Аспиналл, – и по пути «ангелы» разодрали индейку на куски. Когда она добралась до стола, от нее уже ничего не осталось”.

Никто не посмел протестовать, кроме журналиста New Musical Express Алана Смита (его жена Мейвис работала в пресс-службе у Дерека Тейлора). Но Фриско Пит одним ударом отшвырнул Смита на колени мистеру и миссис Санта-Клаус, и чай из чашки в руке Джона стекал по его очкам.

Только Джордж мог избавить Apple от этих опасных гостей, что он наконец и сделал с изяществом, поразившим Аспиналла. “Они поговорили, и Джордж сказал: «Есть Инь и есть Ян, есть вход и есть выход, есть верх и есть низ, вы здесь – и вы уходите». И «ангелы» просто ответили «окей» – и ушли”.

Втечение первых двух лет брака, вспоминает Патти, “Джордж был просто божественным… милым и добрым”, его все обожали – и ее мать, и братья, и сестры. Но все резко изменилось после их паломничества в Ришикеш. Если учение Махариши и дало ему осознание цели в жизни, которого он никогда не находил с Beatles, она чувствовала, что оно также “забрало часть легкости из его души”.

Бесконечные медитации, пение мантр и вращение молитвенного колеса не приносили ему обещанный душевный покой, но лишь делали его угрюмым и раздражительным. “Он так хотел стать духовным существом, но никак не мог достичь уровня, которого желал, – вспоминает Патти, – и ему казалось, что его тормозят все эти проблемы с Beatles и Apple”.

Внутренний покой слишком легко сменялся внешней раздражительностью. Дерек Тейлор вспоминал, как однажды сидел рядом с ним на трансатлантическом рейсе, и Джордж вполголоса пел мантры, как вдруг одна из стюардесс спросила, не желает ли он чего-нибудь? “Отвали, – огрызнулся Джордж, – не видишь, я медитирую?”

Как и любой состоятельный уроженец северной Англии в те времена, он не одобрял, чтобы жена “ходила на работу”, и поэтому заставил Патти бросить успешную карьеру модели и связанную с ней приятную светскую жизнь в окружении молодых фотографов, которые теперь сами были такими же знаменитостями, как поп-звезды.

С таким опытом в области высокой моды, как у нее, Патти вполне могла бы рассчитывать на место в бутике Apple, где ее младшая сестра Дженни руководила штатом продавцов, далеко не перегруженных работой.

Она действительно представила несколько эскизов одежды для бутика, но они потерялись на фоне экстравагантных, хотя и плохо сшитых творений The Fool, и больше она не имела отношения к магазину, пока не пришла туда вместе с другими женами битлов в ночь перед закрытием, чтобы отобрать для себя лучшие вещи.

Как и Синтия Леннон и Морин Старки, Патти никогда не бывала в студиях на Эбби-Роуд, разве что мельком и ненадолго, и ей в голову не приходило влиять на творчество Beatles, как это сейчас делала Йоко (хотя вскоре Патти тоже окажет свое влияние, причем сделает это гораздо более тонко и с более долгими последствиями).

В те бесчисленные вечера, которые Джордж проводил в студии, ее иногда сопровождал в театр или на балет один из временных управляющих директоров Apple, обаятельный (и безопасно гомосексуальный) Питер Браун. Остальное время, поскольку Джордж не любил, чтобы она “ездила в новые места или знакомилась с новыми людьми”, она проводила в одиночестве в “Кинфонсе”, в их расписанном граффити бунгало в Эшере. Не желая киснуть дома, она искала способы занять себя: открыла вместе с сестрой антикварный магазинчик, когда должность Дженни в бутике Apple испарилась вместе с самим бутиком, и записалась на летные курсы.

В Индии Джордж был очарован изображениями Кришны, бога любви, вечно окруженного бесчисленными наложницами, и открытием, что в индуизме секс отнюдь не противоречит святости. Патти отлично знала, что от числа наложниц, доступных битлу, у любого Кришны челюсть бы отвисла, и во время долгих отлучек Джорджа старалась не думать о том, чем он сейчас может заниматься, особенно если он был в компании Эрика Клэптона. Она находила некоторое утешение в планировании идеального самоубийства на случай, если ее подозрения подтвердятся: она бросится со скалы Бичи-Хед в самом воздушном из своих платьев от Foale and Tuffin.

Во время их нечастых совместных встреч с Эриком Клэптоном и его французской подружкой-моделью Шарлотт Мартен, Патти совершенно не замечала страстных взглядов, которые бросал на нее Клэптон, просто считая его “довольно милым”. Молодые женщины подружились, и, когда в конце 1968 года Клэптон внезапно бросил Шарлотт и ей пришлось съехать из его квартиры в Челси, Патти пригласила ее пожить в “Кинфонсе”, пока та решит, что делать дальше.

Но после новогодней вечеринки в доме Силлы Блэк, вспоминает она, “все быстро полетело под откос… Шарлотт совершенно не переживала из-за Эрика, но как-то неприятно сблизилась с Джорджем”. Тот отрицал, что между ними есть что-то предосудительное, и в свою очередь обвинил Патти в паранойе, после чего она выбежала из дома и уехала в Лондон пожить у друзей.

“Примерно на третий день мне позвонил Эрик и сказал: «Я знаю, что ты одна. Не хочешь сходить поужинать?»” Она отказалась, “сильно рассерженная тем, что Эрик подкатывается к ней, пока Джордж проводит время с его бывшей подружкой… Это смахивало на заговор”.

Через шесть дней позвонил Джордж, сказал, что Шарлотт уехала обратно во Францию, и умолял Патти вернуться домой. Так она и поступила.

Как ни парадоксально, двухлетний процесс распада Beatles начался с их попытки переосмыслить и обновить себя.

Пол, больше других любивший быть битлом, всегда сожалел, что они утратили близость с фанатами в 1966 году, когда прекратили живые выступления и исчезли в студии звукозаписи. И именно Пол, фактический лидер группы после смерти Брайана, придумал способ вернуть эту близость без грандиозных потрясений, которые неизбежно повлекло бы их возвращение на сцену.

Вместо этого они метафорически впустят фанатов в студию, сняв телевизионный документальный фильм, который покажет, как они работают над новым альбомом; фильм будет снят как бы скрытой камерой – этот стиль телевидение только начинало осваивать, – а кульминацией проекта станет их единственный живой концерт.

Джордж меньше всех ностальгировал по тем временам, когда визжащие девицы висли у него на шее, мешая играть. Однако, несмотря на раскрепощающие дни, проведенные с Диланом и The Band прошлым летом, битловость все еще текла по его жилам, словно по волокнам старого дуба, а поскольку Джон и Ринго поддержали план Пола, он тоже с ним согласился.

И альбом, и документальный фильм должны были получить название Get Back (“Назад!”) – так называлась песня Пола, изначально задуманная как саркастический ответ на речь консервативного политика Эноха Пауэлла, направленную против иммигрантов из бывших британских колоний. Но фактически эти слова выражали единодушное желание Beatles – фактически их последнее единодушное желание – вернуть своей музыке прежнюю простоту и спонтанность после стольких лет растущей сложности и изощренности на Эбби-Роуд с Джорджем Мартином.

Символизируя новый старт, в который верил даже Джордж, репетиции материала для альбома и съемки фильма начались одновременно в первый день нового 1969 года. В качестве площадки была выбрана киностудия Twickenham, на которой они в более беззаботные времена снимали A Hard Day’s Night и Help!; на этот раз глава Apple Films Денис О’Делл договорился об использовании тон-ателье студии площадью 70 квадратных метров с десятиметровым потолком. Стояла суровая январская погода, и многочисленные электрические обогреватели лишь слегка смягчали пронизывающий холод.

Символично и то, что они решили работать над новым альбомом не с Мартином, а с гораздо более молодым продюсером Глином Джонсом, известным главным образом по работе с Rolling Stones. Как ни печально, никто не удосужился сообщить об этом решении Мартину, и тот тоже приехал в студию, однако был слишком хорошо воспитан, чтобы возмутиться подобным обращением; более того, достаточно воспитан для того, чтобы остаться в студии на случай, если он все же понадобится.

Режиссером документального фильма Get Back стал двадцатидевятилетний Майкл Линдсей-Хогг, до этого снимавший музыкальные видео на песни Beatles “Paperback Writer” и “Hey Jude”; кроме того, он снял The Rolling Stones Rock and Roll Circus – еще не вышедший на экраны “ответ” роллингов на “Волшебное таинственное путешествие”. Линдсей-Хогг был классом выше любого другого документалиста – розовощекий и обаятельный, со связями в высшем обществе по обе стороны Атлантики; ходил слух, что он внебрачный сын выдающегося кинематографиста XX века Орсона Уэллса.

Режиссеру и его ассистенту, вооруженным ручными камерами, был предоставлен полный доступ ко всем репетициям и общению с Beatles. Поскольку битлы были и продюсерами, и звездами фильма, они могли вырезать все, что им не понравится, позже, на стадии монтажа.

Когда все четверо вместе с верными оруженосцами Нилом Аспиналлом и Мэлом Эвансом собрались в холодном гулком пространстве, выяснилось, что имеется несколько мощных препятствий для цельности группового сознания. Помимо Йоко, которая практически намертво приклеилась к Джону, присутствовала и новая американская подружка Пола – фотограф Линда Истмен; она деловито щелкала своей камерой, и против этого тоже никто не смел возразить.

Справедливости ради, Джордж тоже мог бы настоять на присутствии Патти, но вместо этого притащил с собой бритоголового персонажа в чем-то оранжевом и в сандалиях, который уселся, скрестив ноги, на полу на почтительном расстоянии от остальных. Это был Шьямасундар Дас, основатель лондонского храма Радхи-Кришны в Британии (на самом деле его звали Сэмюэл Спирстра, и он был белым американцем из Сейлема, штат Орегон). Сейчас он выполнял функцию некоего духовного стража, помогающего Джорджу не потерять связь с высшими материями.

Хотя в кресле продюсера сидел Глин Джонс, руководство фактически взял на себя Пол; он отрастил новую темную густую бороду, которую постоянно поглаживал одной рукой, и призывал товарищей по группе прилагать больше усилий тоном учителя физкультуры, понукающего нерадивых учеников активнее карабкаться по шведской стенке. Чтобы подчеркнуть атмосферу возвращения к основам, он трогательно принес с собой оба своих баса Höfner со “скрипичным” корпусом, которые стали его визитной карточкой еще во времена Cavern и Гамбурга (одна из этих бас-гитар будет украдена во время сессий Get Back, и ее так и не вернут[39]).

Джон, напротив, вопреки обыкновению не блистал своим язвительным остроумием и вообще подолгу не произносил ни слова. На то была веская причина: Йоко только что познакомила его с героином, который сама недавно впервые попробовала в Париже в компании джазового саксофониста Орнетта Коулмана.

Никто из его товарищей-битлов еще не умел распознавать классические признаки: невнятную речь и мертвенно-белое, застывшее лицо (состояние, известное посвященным как “поймать бледного”). Не распознала их и вездесущая камера Майкла Линдсей-Хогга – даже когда во время интервью с прибывшей на съемочную площадку канадской телевизионной командой состояние “поймать бледного” перешло в стандартную следующую фазу, и Джона вырвало прямо на пол.

Вскоре, вспоминает Патти, Джордж возненавидел эти съемки. “Он каждый вечер возвращался домой в ужасном настроении, жаловался на проблемы с электрооборудованием и качеством звука и говорил, как ему осточертели остальные”. Шестого января он сцепился со своим бородатым “физруком” из-за аранжировки песни Леннона и Маккартни “Two of Us”. Пол хотел сначала полностью отработать структуру, а Джордж, по своему обыкновению, уже начал вставлять гитарные брейки. Это был тот же самый спор, что разгорелся у них из-за “Hey Jude”, только тогда Пол не хотел вообще никаких гитарных брейков.

Камера Линдсей-Хогга зафиксировала этот обмен репликами, и, после того как Пол упоминает “Hey Jude”, она фокусируется на Джордже, одетом в жизнерадостную золотистую водолазку, контрастирующую с едва прикрытым угрюмым раздражением в его словах: “Ладно, мне без разницы. Я буду играть то, что ты хочешь. Или вообще не буду играть, если ты не хочешь. Короче, что угодно, лишь бы сделать тебе приятное”.

Однако это была лишь мимолетная размолвка, не более серьезная, чем многие другие, не попавшие на камеру. Несколько минут спустя Пол сменил тему, доверительно пожаловавшись, что у него “член зудит”, и получил от Джорджа и Джона пацанские советы о том, как избавиться от этого состояния.

Правильная – то есть предложенная Полом – аранжировка для “Two Of Us” была наконец найдена; удалось даже разочек прогнать “All Things Must Pass”, новейшую вещь Джорджа из его духовной копилки, хотя ясно было, что ни в этот, ни в какой-либо другой альбом Beatles она не попадет. Тем не менее обида на то, что Пол его “задвигает”, как он выразился, засела слишком глубоко, чтобы просто взять и рассеяться, хотя это больше никогда не проявлялось перед камерой.

Джордж Мартин оказался единственным свидетелем того, как битлы по-настоящему пустили в ход кулаки (их единственная до тех пор потасовка произошла на гамбургской Репербан примерно в 1962 году). “Джордж и Джон подрались, – вспоминал Мартин. – Можно было предположить, что Джордж скорее сцепится с Полом, но нет – это был Джон. Потом это дело замяли”.

10 января, в субботу, они провели часть утра, наблюдая, как Пол на гитаре придумывает аккорды для заглавной песни проекта, для которой у него пока имелись только слова “Get back…”. Затем Линдсей-Хогг с Джоном и Ринго отправились пообедать в VIP-ресторанчик рядом со съемочным павильоном. Джордж присоединился к ним лишь через несколько минут, и режиссер, почувствовав, что тот вот-вот снова закипит, предусмотрительно спрятал в ближайшем цветочном горшке потайной микрофон.

Но на этот раз никакой перепалки, как с Полом за четыре дня до того, не случилось. Джордж просто сказал: “Ладно, будем встречаться в клубах”, а затем вышел из студии и уехал домой. Джон пожал плечами и велел Нилу Аспиналлу “раздобыть Эрика Клэптона. Он ничуть не хуже, и с ним меньше головной боли”. Скрытый микрофон Линдсей-Хогга, к сожалению, смог уловить из всего этого только звяканье приборов за соседними столиками.

“Джордж пришел домой очень мрачный, – вспоминает Патти. – Было очевидно, что он не просто бросил работу над альбомом, как Ринго несколько месяцев назад: он ушел из группы”.

В эти же выходные, однако, произошло то, что он позже описал как “интервенцию” Джона в сопровождении Йоко. “Они явились оба в солнечных очках, хотя на дворе был январь, – говорит Патти. – И Джон все время спрашивал: «Почему здесь так темно?»”

В ходе дальнейших переговоров, прошедших дома у Ринго, Джордж согласился вернуться, но на двух условиях. Во-первых, они должны покинуть безрадостную обстановку студии Twickenham и продолжить работу над альбомом в подвальной студии дома № 3 по Сэвил-Роу. Во-вторых, такую же брешь в их священном союзе, какую он уже пробил, пригласив Эрика Клэптона сыграть на “While My Guitar Gently Weeps”, необходимо пробить еще раз, причем она должна стать еще больше.

Beatles познакомились с Билли Престоном в 1962 году, когда Брайан поставил их вторым номером после Литтл Ричарда в сборном концерте в танцзале Tower в Нью-Брайтоне; пятнадцатилетний виртуоз Престон был тогда клавишником в группе Ричарда. А в начале сессий Get Back Джордж и Эрик Клэптон побывали на концерте Рэя Чарльза в Royal Festival Hall, где Джордж снова увидел Престона, который аккомпанировал на органе настолько блестяще, что Джордж поклялся себе никогда больше не притрагиваться к этому инструменту.

Теперь он настаивал, чтобы Престон на время стал дополнительным участником Beatles, причем его имя, в отличие от Клэптона, будет указано на обложке альбома; он хотел этого не только ради музыкального мастерства Престона, но и из-за его жизнерадостности, которую Джордж запомнил и которая, как он надеялся, поможет окончательно развеять токсичные пары Twickenham.

Возникла некоторая закавыка, когда выяснилось, что ультрасовременная студия, которую Волшебник Алекс якобы оборудовал в подвале дома Apple, по-прежнему далека от завершения, и пришлось просить всегда готового помочь Джорджа Мартина подогнать недостающее оборудование с Эбби-Роуд. После этого Мартина, конечно, уже нельзя было не позвать обратно в качестве ведущего продюсера альбома.

Джон дал ему инструкции, причем в выражениях, которые фактически перечеркивали все те способы, с помощью которых тот взращивал гений Леннона и Маккартни (хотя долгое время не мог разглядеть сравнимый потенциал в Джордже). “Джон пришел ко мне и сказал: «На этот раз мы не хотим всего этого твоего продюсерского дерьма, – вспоминал он. – Это должен быть честный альбом, окей? Я не хочу никаких наложений, никакого монтажа, которые ты делаешь. Я хочу, чтобы, когда мы будем слушать альбом, я бы знал, что это мы его сделали»”.

Несмотря на гораздо более симпатичные условия работы и лучезарную магию Билли Престона, напряжение вскоре снова стало просачиваться в студию. Beatles ни разу не записывали треки целиком без монтажа или наложений с тех самых пор, как Мартин выжал из них их первый альбом в 1963 году. “И это скоро стало ужасно утомительным, потому что они не могли дать мне то, чего я хотел, – идеальное исполнение… После какого-нибудь шестьдесят первого дубля Джон интересовался: «Как было на этот раз?» – и мне приходилось говорить: «Джон, я не знаю, честно». – «Значит, никакого, блин, толку от тебя, да?» – говорил он. Такова была в целом атмосфера”.

Помимо записи альбома, они якобы возвращали себе концертную форму для единственного живого шоу, которое должно было стать кульминацией телевизионного документального фильма Майкла Линдсей-Хогга. Однако прежние старания Пола держать процесс под жестким контролем, казалось, куда-то испарились; они транжирили километры пленки, спонтанно импровизируя старые рок-н-ролльные номера, песенки из мюзиклов, даже ливерпульскую скабрезную матросскую песню “Maggie May”, причем зачастую настолько небрежно, что будущие слушатели легко приняли бы их за какую-то особо бездарную трибьют-группу Beatles.

Правило “никаких дам на сессиях” было полностью отброшено: Йоко иногда вмешивалась в запись собственным визжащим вокалом, вдохновленным детскими воспоминаниями о том, как визжала во время родов горничная ее богатых родителей. Линда Истмен и Пол были теперь достаточно близки, чтобы она приводила в студию свою шестилетнюю дочь Хизер (которая иногда озорно передразнивала Йоко), однако Патти по-прежнему появлялась лишь очень ненадолго.

“Все это начинало походить на пьесу Сартра «За закрытыми дверями», – вспоминал Линдсей-Хогг. – Персонажи, запертые вместе в комнате и не понимающие, зачем они там оказались. Никто, казалось, не знал, как это остановить”.

Параллельно шли безрезультатные обсуждения возможной площадки для предстоящего живого шоу; предложения включали концертный зал Roundhouse на севере Лондона, все еще существующую ливерпульскую “Пещеру”, сиротский приют и палубу океанского лайнера в открытом море. Линдсей-Хогг почти продал им идею 2000-летнего римского амфитеатра в Тунисе, куда зрителей должен был доставить только что спущенный на воду лайнер Queen Elizabeth 2, но Джордж отказался выбираться куда-либо за пределы Британии.

В конце концов им не пришлось выбираться даже за пределы собственного здания: их возвращение на сцену (которое станет их прощанием с ней) состоялось на крыше штаб-квартиры Apple 30 января 1969 года. “Туда меня тоже не пригласили, – вспоминает Патти. – Джордж сказал мне: «Ничего интересного не будет. Не о чем говорить»”.

К этому моменту Beatles уже не находились в “счастливом положении, когда им не нужно еще больше денег”, которым Пол хвастался год назад. Бухгалтеры вынесли безжалостный вердикт: их бизнес грозит обескровить их настолько, что они станут бледнее обложки двойного альбома, который и помог этот бизнес запустить.

Характерно для Джона, что он не смог удержаться от того, чтобы еще в начале репетиций в Twickenham не поделиться новостью с отраслевым изданием Disc and Music Echo: “У нас и вполовину нет таких денег, что все думают. Это с самого начала был мыльный пузырь. Apple теряет деньги каждую неделю, потому что компании нужен грамотный менеджмент во главе с серьезным бизнесменом. Если так пойдет и дальше, через полгода мы все будем нищими”.

В результате заголовки “BEATLES В ФИНАНСОВОМ КРИЗИСЕ” произвели не меньшую сенсацию, чем шапки “BEATLES ПОПУЛЯРНЕЕ ИИСУСА” три года назад. Однако на этот раз Джон совершенно не собирался отрекаться от своих слов и подлил масла в огонь, заявив новому американскому музыкальному журналу Rolling Stone, что “добрался до своих последних пятидесяти тысяч [фунтов]”. 50 000 фунтов в 1969 году – это примерно 730 000 фунтов сегодня, но даже этой суммы было недостаточно, чтобы затушевать ужасающий образ битла с протянутой рукой.

Пол, пытаясь минимизировать урон для имиджа компании и укрепить моральный дух сотрудников, на сей раз почти не давал публичных комментариев, поэтому репортеры обратились за дополнительными разъяснениями к Джорджу. Возможно, из-за того, что история с Hell’s Angels еще не изгладилась из памяти, он воздержался от обычных нравоучений. Apple, сказал он, стала “прибежищем для маргиналов. Что ж, некоторые из наших лучших друзей – маргиналы”.

Что касается некоего “серьезного бизнесмена”, которому Джон адресовал свой обобщенный вопль о помощи, то нью-йоркский предприниматель по имени Аллен Клейн, который внимательно прочитал интервью Джона в Disc and Music Echo, следил за продолжением истории и кружил все ближе и ближе, словно акула, почуявшая кровь в воде.

Клейн родился в Нью-Джерси и в качестве бухгалтера обнаружил весьма прибыльную нишу, эксплуатируя нежелание юных поп-звезд, особенно британских, забивать свои лохматые головы скучными деловыми вопросами. Впоследствии он перешел к менеджменту и заполучил в свою “конюшню” несколько крупных имен из участников “британского вторжения” середины шестидесятых. Кульминацией этих усилий стали Rolling Stones, которых он подписал в 1965 году, но Клейн никогда не скрывал, что его конечная цель – Beatles.

Внешне он был антитезой рок-н-ролла: коренастый, плотный, с набриолиненными волосами, что уже совершенно вышло из моды, и с вечной вонючей трубкой в зубах, призванной символизировать респектабельность и надежность. В нью-йоркских деловых кругах беспощадность Клейна в переговорах была столь же легендарной, что и его грубость: на его столе гордо красовалась табличка с перефразированной цитатой из ветхозаветного Псалма 23[40]: “Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо я самый отъявленный сукин сын в этой долине”.

Он ворвался в сонный британский музыкальный бизнес середины шестидесятых словно питбуль, набросившийся на стаю чихуахуа. Перезаключая контракт Stones с лейблом Decca сразу после того, как он взял группу под свое крыло, Клейн выбил для них аванс в размере 1,25 миллиона долларов – Beatles и в голову не приходило потребовать что-то подобное у EMI (хотя дальнейшая судьба этих 1,25 миллиона до сих пор окутана тайной).

За два дня до концерта на крыше, не сказав ни слова остальным Beatles, Джон и Йоко встретились с Клейном в отеле Dorchester. В ходе “прямого разговора” – нечистые на руку дельцы любят подчеркивать свою прямоту – тот сделал Джону два предложения. Во-первых, он разгребет бардак в Apple, а во-вторых, как по волшебству устранит финансовые проблемы Beatles, причем в такой степени, что отныне их девизом станет “FYM” – “Fuck You, Money”.

Тщательно изучив заранее слабые места Джона, он вскоре упомянул в разговоре, что его мать тоже умерла, когда он был маленьким, и что им с сестрой пришлось очень тяжко в суровом приюте для еврейских сирот в Ньюарке. Он особо подчеркнул, что относится к концептуальному искусству Йоко с не меньшим пиететом, чем к музыке The Beatles. Тут же, не сходя с места, Джон нацарапал записку председателю совета директоров EMI сэру Джозефу Локвуду: “Дорогой сэр Джо, с этого момента Аллен Клейн ведет все мои дела”.

Это было грубейшее нарушение битловского духа “один за всех и все за одного”; более того, технически говоря, Клейн опоздал, поскольку Пол уже нашел приемлемого для всех кандидата на позицию генерального менеджера Apple: это был Ли Истмен, отец его невесты Линды – нью-йоркский юрист, работающий в сфере шоу-бизнеса; его фирма Eastman & Eastman обслуживала впечатляющий перечень американских музыкантов – от легенды свинга 1940-х Томми Дорси до суперсовременной рок-группы Chicago.

Еще в конце 1968 года Пол убедил остальных поручить Eastman & Eastman управление юридическим отделом Apple – роль, которая, как по умолчанию ожидалось, перерастет в управление всей компанией в целом. Словно в подтверждение этих планов двадцативосьмилетний брат Линды Джон, недавно ставший партнером в фирме отца, теперь обосновался на Сэвил-Роу, 3.

Первые афтершоки, которые вызвало единоличное решение Джона о назначении Клейна, в основном прошли мимо Джорджа: вечно самый болезненный из битлов, он оказался с острой ангиной в больнице Университетского колледжа в Лондоне, где ему 7 февраля удалили гланды (Ринго перенес такую же операцию четыре года назад). Послеоперационный период в палате в предписанном врачами полном молчании стал удобной возможностью для нескольких дней сосредоточенной медитации, лишь однажды прерванной визитом парикмахера, который организовал Дерек Тейлор.

Вернув себе голос, он встретился с обоими претендентами на управление его деньгами – и с кандидатом Джона, и с кандидатом Пола. Джорджа (как до этого и Ринго) очаровала “прямота” Клейна и перспектива сказать деньгам “Fuck You”. В то же время утонченный и изысканный Ли Истмен пробудил в нем старый комплекс неполноценности: респектабельный нью-йоркский юрист показался Джорджу типичным привилегированным великосветским снобом (хотя на самом деле Истмен был родом из бедной семьи еврейских иммигрантов и, по причудливому совпадению, родился с фамилией Эпстайн).

Итак, большинство голосов было отдано за Клейна, несмотря на протесты Пола и его клятвы, что он не будет иметь с этим типом никаких дел: согласно компромату, собранному Истменами, Клейн в настоящий момент проходил ответчиком примерно по пятидесяти судебным искам в Нью-Йорке, а операции с бумагами его компании ABKCO на Нью-Йоркской фондовой бирже недавно были приостановлены из-за подозрительных махинаций; надзорная инстанция – Комиссия по ценным бумагам и биржам – вела расследование в отношении ABKCO.

Однако все эти – и многие другие – факты не помешали Клейну прибрать к рукам Beatles: Джон объявил компромат злобной сплетней, которую распускают неудачники, проигравшие гонку за приз, о котором мог бы мечтать любой менеджер. Кроме того, и он, и Джордж испытывали какое-то извращенное удовольствие от мысли, что Клейн – самый настоящий преступник, возможно даже связанный с мафией. Джордж также совершенно ни к селу ни к городу веселился по поводу предполагаемого внешнего сходства Клейна с Барни Щебнем из мультсериала The Flintstones.

Конфликт внутри Beatles пока что был просто ничто в сравнении с тем, что творилось в Cream, где лучший друг Джорджа Эрик Клэптон оказался между двух огней: двое коллег, барабанщик Джинджер Бейкер и бас-гитарист и вокалист Джек Брюс, возненавидели один другого до такой степени, что уже пытались убить друг друга прямо на сцене – и эти попытки еще повторятся.

К моменту распада Cream в ноябре 1968 года они втроем не могли находиться в комнате одновременно достаточно долго хотя бы для того, чтобы придумать обложку своего финального альбома Goodbye Cream. В результате фото их лиц были присобачены к взятым из фотобанка фигурам в серебряных фраках, размахивающих одинаковыми цилиндрами. Получился веселенький такой финал в духе Басби Беркли[41].

С исчезновением Cream закрылся еще один из потенциальных каналов для реализации песен Джорджа, ведь недавно он написал для них “Badge” – редкую для Клэптона возможность спеть ведущий вокал. Песня не имела никакого отношения к значкам; Клэптон просто неправильно прочитал в почеркушках Джорджа слово “bridge”.

Неспособный жить без группы – и в той же степени неспособный удержаться надолго ни в одной из них – Клэптон немедленно создал Blind Faith, своего рода “супергруппу супергрупп” с участием Джинджера Бейкера, Стиви Уинвуда из Spencer Davis Group и Traffic и Рика Греча (Family), вызвав у Джорджа очередной приступ зависти к способности друга путешествовать через музыкальные измерения, не оглядываясь назад.

Примерно в то же время Клэптон узнал, что он следующий в расстрельном списке детектива-сержанта Нормана Пилчера – главного охотника на ведьм из отдела по борьбе с наркотиками – и, не потрудившись предупредить двух своих соседей, сбежал из съемной квартиры на Кингс-Роуд всего за несколько минут до того, как туда заявился Пилчер. Решив, что он будет в большей безопасности где-нибудь подальше от центрального Лондона, Эрик купил загородный особняк в итальянском стиле под названием Hurtwood Edge в Юхерсте в Суррее, примерно в 13 км от дома Джорджа в Эшере.

Следующая подружка Клэптона обеспечила ему гораздо больший социальный скачок, чем сделал Джордж, женившись на Патти. Это была достопочтенная Алиса-Магдалина-Сара Ормсби-Гор, дочь пятого барона Харлека, бывшего британского посла в Вашингтоне. Хотя ей только что исполнилось шестнадцать и она все еще была девицей, а Эрику – двадцать четыре и он с головой увяз в наркотиках, алкоголе и случайном сексе, в те дни это не вызывало никаких неодобрительных откликов.

Теперь практически соседи, Джордж и Клэптон проводили долгие часы в гостях друг у друга, обычно уединившись со своими гитарами, однако Клэптон, несмотря на свою супераристократическую, суперюную любовь, все еще тайно был влюблен в жену лучшего друга.

Неудача детектива-сержанта Пилчера в поимке Клэптона лишь раззадорила его замахнуться на еще более крупную добычу. 12 марта – в тот же день, когда Пол Маккартни сочетался в Лондоне с Линдой Истмен гражданским браком, что повергло в отчаяние молодых женщин по всему миру, – Патти Харрисон распахнула дверь “Кинфонса”, чтобы обнаружить за ней сержанта Пилчера в сопровождении той же тяжелой кавалерии, что и при аресте Джона и Йоко пять месяцев назад.

После энергичного обыска с участием собаки-ищейки кусок гашиша был якобы обнаружен в одном из ботинок Джорджа, хотя домашний запас всегда хранился в одном из цветочных горшков в гостиной. Дополнительный сюрреалистический штрих происходящему добавила кличка собаки: ее звали Йоги – в данном случае не в честь индийских аскетов, а в честь мультяшного мишки, крадущего еду у туристов в анимационных фильмах студии Hanna-Barbera.

Джордж в это время находился в студии звукозаписи Apple (показательно, что никто из битлов не присутствовал на бракосочетании Пола), куда Патти и позвонила ему, чтобы сообщить плохие новости. Когда он примчался домой в сопровождении Дерека Тейлора и адвоката, участники облавы мирно сидели, попивая чай, приготовленный единственной в команде женщиной-полицейским, поскольку Патти отказалась это делать, а те из констеблей, кто помоложе, пытались выведать у нее что-нибудь насчет следующей пластинки Джорджа.

В тот вечер вместо свадебного приема у Пола Джордж и Патти планировали пойти на “вечеринку знака Рыб”, куда их пригласил ее устроитель, художник Рори Макьюэн. После того как Пилчер предъявил обоим обвинение в хранении наркотиков, а местная полиция, которой никогда и в голову не могло прийти устроить в их доме обыск, сняла у них отпечатки пальцев, они решили, что все же пойдут на вечеринку, и прихватили с собой Полу, восемнадцатилетнюю младшую сестру Патти.

Среди гостей были и члены королевской семьи – преданные посетители премьер битловских фильмов принцесса Маргарет и лорд Сноудон; Джордж отвел Сноудона в сторону, надеясь, что тот сможет пустить в ход какие-то связи и спасти их от антинаркотической облавы. Именно в этот момент Патти заметила, как Пола протягивает принцессе, курившей одну сигарету за другой, только что раскуренный косяк. Опасаясь, что сержант Пилчер все еще кружит где-то поблизости, Патти успела предупредить принцессу, что это сигарета несколько иного рода, и пара августейших особ поспешно покинула вечеринку.

Даже в непривычной для него атмосфере скандала Джорджу пришлось испытать столь привычное ему чувство собственной второстепенности. В тот самый день, когда они с Патти в магистратском суде Уолтона и Эшера выслушали обвинение и были отпущены под залог, несравненно более важной новостью для газет стала спонтанная свадьба Джона и Йоко в причудливо колониальном антураже на британской Гибралтарской скале.

Оттуда молодожены отправились в Амстердам, чтобы провести недельный “медовый месяц” в постели в отеле Hilton; в номер были приглашены все мировые медиа, представители которых надеялись увидеть, как Джон и Йоко публично займутся сексом, но вместо этого журналистов угостили чем-то вроде смеси перформанса и антивоенного семинара.

Последовавшие за этим вопли разочарования и град насмешек были почти столь же неистовыми, как Великий Визг битломании шесть лет назад. Еще три десятилетия должны будут пройти, прежде чем Трейси Эмин превратит свою неубранную постель в инсталляцию, которая будет номинирована на премию Тернера, а позже продана за 2,5 миллиона фунтов.

31 марта Джордж и Патти, осознав, что оспаривать “доказательства” сержанта Пилчера бесполезно, признали себя виновными в хранении каннабиса, и были оштрафованы на 250 фунтов каждый плюс судебные издержки в размере 20 гиней (21 фунт). И в этот день новостные выпуски опять же уделили гораздо больше внимания Джону и Йоко: завершив свой амстердамский Bed-In, они полетели в Вену на телевизионную премьеру снятого ими фильма Rape, сатиры на навязчивые СМИ, где они общались с репортерами, свернувшись вместе внутри белого мешка.

Как и Джон до него, Джордж, осужденный по “наркотической” статье, обязан был представить в американское посольство в Лондоне свой паспорт, чтобы в него поставили постоянную отметку о том, что податель паспорта совершил, по формулировке американского правительства, “преступление против нравственности”. В последующие годы, даже когда его престиж в Америке был необычайно высок, эта отметка все еще вызывала задержки при прохождении паспортного контроля в США и обеспечивала ему враждебные взгляды пограничников.

Живое выступление на крыше здания Apple, задуманное как кульминация возрождения Beatles, на самом деле положило ему позорный конец. После концерта они бросили Get Back на произвол судьбы – первый их альбом, который постигла такая участь, – предоставив Джорджу Мартину и Глину Джонсу разбираться со всем этим, как получится.

Оба продюсера, призвав на помощь все свои внушительные навыки, раскопали в огромных кучах спонтанного самотека немало хороших вещей, чтобы отобрать из них те, что подходили под требование “честной” продукции, свободной от любого монтажа или наложений. Но лишь Пол проявил хотя бы проблеск заинтересованности, а Джон и Джордж не желали даже слышать о Get Back.

Что касается Apple Films, то у кинокомпании тоже оказалась на руках гора “честного” видеоматериала, отснятого Майклом Линдсей-Хоггом, – и полное отсутствие понимания, что же теперь со всем этим делать.

Мартин полагал, что его карьера с Beatles закончена – и не то чтобы сильно сожалел об этом, – однако всего через три недели после финальных предсмертных судорог Get Back к нему явился Пол, полный раскаяния и просивший Мартина “вернуться и сделать с нами альбом так, как мы делали раньше”.

Мартин ответил с оттенком своей старой наставнической строгости. “Я сказал: «Если альбом должен быть таким, как мы делали раньше, то и вы должны стать такими, как были раньше»”.

И, как ни поразительно, это осуществилось. Весной и в начале лета 1969 года их внутренняя распря из-за Аллена Клейна временно прекратилась, усталость друг от друга, нависавшая над сессиями Get Back, испарилась, необузданные личные эго сделали шаг назад, и групповое сознание самым блистательным образом явило себя в последний раз. Интимность и спонтанность, которые они тщетно искали в собственной студии, снова хлынули потоком в Abbey Road, их старый дом, где офисные коридоры, столовая и туалеты казались такими же уютными и привычными, как старый твидовый пиджак.

Из всего этого не следовало, что работу надо начинать полностью с чистого листа: значительная часть материала все же была разработана в ходе сессий Get Back. Нетипично зловещая для Пола “Maxwell’s Silver Hammer” частично родилась на той самой сессии, когда у них с Джорджем вышла размолвка, попавшая на камеру. Вклад Ринго, детская песенка “Octopus’s Garden”, была доведена до ума тогда же с помощью Джорджа, который на гитаре и фортепиано доработал ее аккордовую структуру.

Кроме того, получилось так, что на этот раз предложения Леннона и Маккартни по большей части представляли собой небольшие фрагменты; каждый из этих кусочков по отдельности был блестящим, но все вместе они словно вывалились из ящика с непарными носками. Это дало таланту Джорджа-сочинителя возможность вспыхнуть так ярко, как никогда прежде; оба его трека в будущем альбоме были практически автобиографичными, а один из них – поистине гениальным.

“Here Comes The Sun” родилась, когда они с Эриком бродили со своими гитарами по саду Клэптона в Hurtwood Edge; Эрик все еще был слегка напряжен, но Джордж, казалось, чувствовал, как “долгая, холодная, одинокая зима” битловских распрей тает в солнечном свете, проникающим сквозь листву деревьев, и даже появилась надежда, что “улыбки вернутся на их лица”. Гитарный лейтмотив песни – эти нисходящие арпеджио, в которых слышится дальний отзвук соло Бадди Холли из “That’ll Be The Day”, – будет единодушно признан самым изящным из всего, что он когда-либо сыграл.

И теперь наконец – после того, как ее забраковали и для “Белого альбома”, и для Get Back, – пришла очередь “Something”. Джордж написал эту песню о Патти в ту пору их брака, когда ей мало что грозило в смысле “наложниц”, но даже тогда он признался ей, что она его муза, столь же буднично, как если бы сказал: “У нас стиральный порошок закончился”.

До самого последнего времени он все еще не придумал вторую строчку после вступительной “Something in the way she moves” и пел “attracts me like a pomegranate”. Вещь была не похожа ни на то, что он писал раньше, ни на то, что когда-либо писали Джон или Пол, – песня о любви, краткая и таинственная, как японское хайку, в которой – что довольно типично – “она”, завоевавшая его обожание, не была названа по имени, и которая говорила между строк больше, чем словами. В его голосе теперь звучала страсть, которой прежде не было слышно, даже в его индийских вещах, и нежно журчащая гитара с идеальной отзывчивостью откликалась на этот голос.

“Something” станет первой песней Харрисона, выпущенной в качестве А-стороны сингла Beatles; она возглавит чарты в Британии, Америке и по всему миру, а в 1971 году выиграет премию Айвора Новелло в номинация “Лучшая песня с точки зрения музыки и текста”. Со временем “Something” станет вторым треком Beatles (после “Yesterday” Пола) по числу порожденных им кавер-версий, вдохновив 150 записей, в том числе таких артистов, как Фрэнк Синатра, Элвис Пресли, Рэй Чарльз, Джеймс Браун, Смоки Робинсон, Лин Хорн и Ширли Бэсси. В результате “Something” займет семнадцатое место в списке самых исполняемых песен современности, а Синатра, этот некогда яростный битлофоб, назовет ее “величайшей песней о любви XX века” – хотя ошибочно припишет ее Леннону и Маккартни.

Несмотря на безупречное поведение Beatles на протяжении всего процесса, альбом получился не совсем “таким, как мы делали раньше”. Во время одного из нескольких продолжительных перерывов между сессиями Джон повез Йоко в путешествие по Шотландскому нагорью, где он когда-то проводил детские каникулы, и съехал на взятой напрокат машине в кювет. Йоко получила травму спины, и ей требовался полный постельный режим, поэтому Джон заказал в Harrods кровать, которую доставили в студию, чтобы Йоко могла по-прежнему присутствовать на сессиях – теперь в положении лежа – и комментировать происходящее через микрофон, подвешенный над кроватью.

На этот раз не было никаких экстренных вызовов Эрика Клэптона или Билли Престона; на этот раз им снова не был нужен никто, кроме них самих и их незаменимого продюсера. Когда-то они были ближе, чем братья, ближе, чем любовники, – достаточно близко, чтобы делиться теплом собственных тел в ту ночь, когда, боясь замерзнуть насмерть в ледяном кузове фургона, сбились в кучу, словно пингвины, по очереди отогревая того, кто был внизу. Однако ближе всего они казались в сложных вокальных наложениях “Because” и “Sun King”. Как сказал Джордж – и все согласились, – было здорово снова “играть музыку по-настоящему”.

Но в начале августа, когда пришло время упаковывать альбом, смертельная скука вернулась. Поскольку у альбома не было какой-либо очевидной темы, его просто назвали в честь обсаженной деревьями улицы Эбби-Роуд, на которой студии EMI всегда казались такими неуместными. И ради фотографии на обложке Beatles не стали особо напрягаться – как не напрягались и ради своего концерта на крыше, и в том же духе “да пошло оно” просто прошествовали гуськом по пешеходной “зебре” в двух шагах от главного входа в студию – и никому из них не могло прийти в голову, с каким благоговением бесчисленные группы будут копировать оба этих “да пошло оно” – отныне и вовек.

Джордж стал заметно больше участвовать в делах Apple летом 1969 года, когда хипповский идеализм начал постепенно испаряться из офисов на Сэвил-Роу, 3, вытесняемый набриолиненными волосами и вонью трубочного дыма.

Ничто не могло заставить Пола признать в качестве менеджера Beatles Аллена Клейна, а не его собственного нового тестя, нью-йоркского юриста Ли Истмена. И в мае, когда остальные трое все же подписали контракт с Клейном, единственной возможной формой протеста для Пола стал уход из бизнеса, в создание которого он вложил больше усилий, чем кто-либо другой.

Тем временем Джон давал бесконечные интервью, расхваливая Клейна и выражая уверенность в том, что Apple, став теперь более компактной, станет и более эффективной. С фирменной язвительностью, которую не могла скрыть его новая ветхозаветная борода, он говорил: “Цирк уехал, но площадка-то из-под шатра все равно наша”.

Впрочем, с точки зрения СМИ, цирк никуда не уезжал – просто его антрепренеров теперь звали не Барнум и Бейли, а Джон и Йоко; они продолжали собирать толпы журналистов на пресс-конференции, которые, следуя изобретенной ими концепции “бэгизма”, или “тотальной коммуникации”, проводили, сидя вдвоем в мешке; когда сжигали напалмом голых пластмассовых кукол на Кингс-Роуд в знак протеста против войны во Вьетнаме; или демонстрировали свой новейший совместный фильм Self-Portrait – 42-минутное наблюдение за частично эрегированным пенисом Джона.

Номинально оставаясь в составе Beatles, Джон создал альтернативную группу с участием Йоко под названием Plastic Ono Band, демонстративно назвав ее именем, которое столь многих приводило в бешенство, и нарушив традицию “Великолепной четверки” с их фиксированным, неизменным составом: в новую группу могло в разных случаях входить любое число музыкантов, и единственными постоянными “участниками” были четыре молчаливых геометрических объекта из плексигласа.

В доме № 3 на Сэвил-Роу пара заняла кабинет на первом этаже, налепив на элегантные стенные панели самодельные плакаты “Мир в постели” и “Волосатый мир”; в углу стоял один из объектов-участников Plastic Ono Band, а из камина торчали ноги голой пластмассовой куклы, выжившей в напалм-акции на Кингс-Роуд.

Восседая рядом за огромным письменным столом и поедая коричневый рис из деревянной плошки или белужью икру из близлежащего Fortnum & Mason по 60 фунтов за баночку, они превратили кабинет в нечто среднее между брифинг-румом, в которой информировали прессу о своих последних подвигах, и своего рода приемной для всех мировых бед. Нескончаемый поток посетителей тек через кабинет, и каждый искал поддержки Джона и Йоко в самых разных гуманитарных проектах – от борьбы с преследованием цыганских общин в Европе и эксплуатацией латиноамериканских рабочих на виноградниках Калифорнии до кампании по посмертному доказательству невиновности Джеймса Хэнретти – одного из последних преступников, повешенных в Великобритании по обвинению в убийстве. Никого никогда не отказывались выслушать, и почти никто не уходил с пустыми руками.

В мае на Zapple – авангардном лейбле Apple – вышел их второй совместный альбом Unfinished Music No. 2: Life With The Lions; на этот раз на обложке не было их половых признаков, однако альбом был встречен с не меньшим презрением и насмешками, чем его предшественник.

Практически незамеченным остался второй сольный альбом Джорджа Electronic Sound, вышедший на том же Zapple в том же месяце; как и Wonderwall Music, это была чисто инструментальная работа, в которой он исполнил две длинные вещи на только-только входившем в моду синтезаторе Moog. Это все еще был узкоспециальный инструмент, однако Джордж с присущей ему решимостью успел освоить Moog как раз вовремя, чтобы Beatles смогли его использовать на Abbey Road.

Поскольку Пол больше не появлялся на Сэвил-Роу, поскольку Джон и Йоко полностью ушли в свой мультимедийный концептуализм, а Ринго сидел дома в Уэйбридже, не желая расставаться с Морин и двумя их маленькими сыновьями, Джордж теперь частенько оставался единственным битлом, занимающимся делами группы в штаб-квартире Apple. Например, одним прекрасным утром в августе того года он принял участие в фотосессии для немецкого журнала Bravo в студии на чердаке штаб-квартиры.

Из уважения к его индийским увлечениям в студии соорудили затейливую беседку в желтых и оранжевых цветах; затем появился пожилой рабочий, еле тащивший на себе тяжеленную картонную коробку, в которой в разобранном виде лежало восьмирукое индуистское божество, и Джордж с фотографом принялись отважно собирать фигуру.

На Джорджа произвели впечатление все эти приготовления. “Если б я знал, что будет так, – сказал он, – я б хоть голову помыл”. Он решил, что его джинсовая рубашка не подходит для Bravo, и отправил своего помощника Терри Дорана в близлежащий бутик Mr Fish купить две рубашки на выбор.

Пребывая в столь благодушном настроении, он был готов философски отнестись к тому, как все получилось с Apple – точнее, как все не получилось. “Это было похоже на игру в испорченный телефон. Мы говорили одно, это передавалось через кучу других людей, и когда оно возвращалось к нам, это было совсем не похоже на то, что мы имели в виду”.

После того как Джон Истмен, сын Ли, ушел из компании вслед за Полом, чтобы стать его личным адвокатом, Клейн получил полный контроль над Apple. Он каждую неделю на несколько дней прилетал из Нью-Йорка, а поскольку дела в ту эпоху в основном велись на бумаге, он каждый раз привозил с собой все свои картотечные шкафы, боясь, что налоговые власти США решат во время его отсутствия провести внезапный обыск. Даже в те несколько шагов, что отделяли его лимузин до входной двери дома № 3, он был погружен в какой-нибудь балансовый отчет и не обращал ни малейшего внимания на крики “Мафия!”, доносившиеся от “яблочных ошметков”, как Джордж окрестил фанаток, постоянно дежуривших там.

Главным своим приоритетом Клейн называл избавление Apple от прихлебателей и мошенников, которые, как считалось, были главными виновниками плачевного финансового положения компании. Поскольку три оставшихся битла редко подвергали сомнению его суждения (так же, как Генрих VIII обычно не оспаривал смертные приговоры, выносимые судом его женам), для Клейна это была прекрасная возможность избавиться от любого человека, который мог бы угрожать его собственному положению – невзирая на ценность этого человека для Apple.

В самом деле первыми его жертвами пали два руководителя, возглавлявшие единственное прибыльное подразделение компании. Американец Рон Касс, лишь недавно ставший боссом Apple Records, был отправлен восвояси с щедрым выходным пособием и уступил свой кабинет Джону и Йоко вкупе с плексигласовым “участником” Plastic Ono Band и куклой в камине. Тем временем Питер Эшер, исключительно успешный глава отдела A&R, ушел сам, прежде чем его успели вытолкать, и при этом прихватил с собой самый ценный после Beatles актив лейбла – певца и автора песен Джеймса Тейлора. В результате всего этого перед Джорджем открылось больше возможностей для поиска новых талантов и продюсирования – чему до сих препятствовали те, кого он считал “кликой Пола”.

Билли Престон, оказавший цивилизующее влияние на сессии Get Back, уже подписал контракт с Apple, и Джордж стал продюсером его первого альбома для лейбла – That’s The Way God Planned It, на котором играли знаменитые музыканты, в том числе Эрик Клэптон и Джинджер Бейкер (сейчас объединившиеся в группе Blind Faith), а также Кит Ричардс из Rolling Stones. Заглавный сингл – спиричуэл, столь же светлый, что и его автор и исполнитель, – стал международным хитом, добравшись до одиннадцатого места в Британии.

Среди бэк-вокалисток Престона была американская певица и автор песен Дорис Трой, которая недавно переехала в Лондон после долгого затишья со времен самого большого своего хита “Just One Look” (1963). Услышав ее один раз, Джордж тут же предложил ей контракт с Apple Records в качестве автора и исполнителя. Дорис получила в доме № 3 по Сэвил-Роу собственный кабинет с роялем, на котором она могла бы сочинять, – самый показательный пример того, как Apple сдерживал свое обещание поощрять таланты.

Следующее приобретение Джорджа для Apple в буквальном смысле явилось с улицы – с Оксфорд-стрит, если быть точным. Годом раньше индуистское Общество сознания Кришны, базирующееся в Сан-Франциско и уделяющее особое внимание пению и танцу, отправило в Лондон шестерых своих последователей, чтобы они учредили там филиал Общества. Успех миссии демонстрировала группа бритоголовых людей, облаченных в оранжево-розовые одеяния, которые ежедневно энергично перемещались из конца в конец самой оживленной торговой артерии Лондона, окруженные зеваками, ударяя в маленькие колокольчики и распевая мантру “Харе Кришна харе Рама”, то есть “хвала Кришне, хвала Раме”.

Отобрав наиболее музыкальных членов группы, Джордж в перерывах между сессиями Abbey Road сделал аранжировку для их мантры, сам сыграв на фисгармонии, гитаре и басу. Неискушенные певцы в сандалиях на босу ногу получили полноценную рекламную раскрутку от Apple Records, в августе оказались в британском Top 20 и выступили в передаче Би-би-си Top Of The Pops. Мантра “Харе Кришна” стала едва ли не всеобщим лозунгом в доме № 3 по Сэвил-Роу, странным образом контрастируя со страхом и неуверенностью, которые сеял вокруг себя Аллен Клейн.

Двадцатого июля 1969 года человечество наконец сумело добраться до Луны. Земная молодежь, однако, была гораздо более озабочена тем, как бы подобраться как можно ближе к земле посредством серии рок-фестивалей под открытым небом – не только бесплатных, но и без насилия и преступности, масштаб которых, казалось, с каждым разом рос все заметнее.

Седьмого июня новая супергруппа Эрика Клэптона Blind Faith дебютировала перед миролюбивой толпой в 150 000 человек в лондонском Гайд-парке. В июле Rolling Stones, выбрав ту же площадку, собрали около 250 000 человек на концерт, который стал реквиемом по Брайану Джонсу, их бывшему лид-гитаристу, который за два дня до этого при неясных обстоятельствах утонул в собственном бассейне.

Аллен Клейн работал на концерте “роллингов” в Гайд-парке, не подозревая, что они уже сговорились избавиться от своего менеджера. Недавно они обнаружили, что каждый из них задолжал огромные суммы подоходного налога, который, как они полагали, Клейн выплачивал от их имени; теперь они могли избежать банкротства, лишь став налоговыми эмигрантами во Франции. Более того, Мик Джаггер и Кит Ричардс – почти столь же плодовитые и успешные соавторы песен, как Леннон и Маккартни, – выяснили, что Клейн тайно прибрал к рукам авторские права на все их песни, написанные вплоть до 1971 года.

Джаггер, в обычной жизни вовсе не альтруист, даже приехал в дом № 3 по Сэвил-Роу, чтобы предупредить Beatles о Клейне, но струсил, когда увидел их всех вместе, рассевшихся за столом в переговорной. Остается загадкой, почему куда более бесстрашный Ричардс не передал предупреждение Джорджу, когда они работали над альбомом Билли Престона.

Эти фестивали, с их рокочущими под открытым небом гитарами, залитые солнцем и искрящиеся кислотой, пропитанные запахом травки и благовоний, с беззаботными ночевками в палатках с минимумом еды и туалетных удобств, с обнаженными молодыми людьми, резвящимися в пене или грязи, были последним романтическим приветом эры хиппи – “детей-цветов”, нежных эльфов. До конца лета было еще далеко, но климат ощутимо менялся, и музыку, которая прежде всего олицетворяла невинную радость, уже приспособили для гораздо более мрачных целей.

В начале августа с Западного побережья США, где, казалось бы, и водились самые нежные эльфы, пришла новость об ужасном преступлении. Киноактриса Шэрон Тейт, жена режиссера Романа Полански, находившаяся на девятом месяце беременности, и еще пять человек, включая нерожденного ребенка, были зверски убиты в доме, который Тейт и Полански арендовали в Бенедикт-Каньоне в Лос-Анджелесе.

Убийцы были последователями плюгавого тридцатичетырехлетнего человечка по имени Чарльз Мэнсон, за которым тянулся шлейф судимостей за мелкие преступления. У Мэнсона были амбиции стать поп-певцом и автором песен, а когда это не удалось, он создал “семью” в духе хиппи, но состоящую из террористов, вдохновляясь, как сам он утверждал, новозаветной Книгой Откровения и песнями Beatles из “Белого альбома”.

Название неистовой “Helter-Skelter” Пола, позаимствованное у безобидного ярмарочного аттракциона (спиральной горки), Мэнсон использовал как кодовое обозначение кровавой бойни, первыми жертвами которой пали Шэрон Тейт, ее ребенок и ее друзья. А ироничная “Piggies” Джорджа добавила убийству дополнительную варварскую жестокость, подстегнув убийц строчкой, которую автору в свое время подсказала его мать Луиза: “Что им нужно – так это хорошая трепка”.

На следующую ночь после резни в доме Тейт “семья” Мэнсона, состоявшая в основном из молодых девиц из буржуазных семей, нанесла второй удар, зверски убив еще двух случайных людей – управляющего супермаркетом по имени Лено Лабьянка и его жену Розмари в их собственном доме в другой части города. Оба были заколоты их собственными кухонными вилками и ножами (возможная отсылка к строчке из “Piggies” “хватают вилки и ножи, чтоб есть свой бекон”), а на стене и на холодильнике кровью жертв было выведено: “СМЕРТЬ СВИНЬЯМ” и (с ошибкой) “HEALTER SKELTER”.

Все битлы хорошо знали мужа Тейт, Романа Полански; они были потрясены убийствами и пришли в ужас от того, что каким-то образом оказались связаны с ними. Джордж был особенно встревожен из-за того, что Мэнсон “превратил длинные волосы и бороду в приметы убийцы… Все цепляются к нам – виноваты мы в этом или нет?”

22 августа все четверо позировали для того, что окажется их последней совместной фотографией, в усадьбе Tittenhurst Park недалеко от Аскота, которую недавно купил Джон. “Джордж был угрюмым с первого кадра до пятисотого, – заметит впоследствии фотограф Итан Рассел. – Кажется, он все три часа только и делал, что хмурился”.

Именно в тот момент Пол фактически исчез из состава группы. Что касается остальных троих, то настроение их было совершенно иным неделю спустя, когда на сонном острове Уайт состоялся крупнейший в истории Британии рок-фестиваль, хедлайнером которого, как ни удивительно, был Боб Дилан.

Предполагалось, что первое живое выступление Дилана, с тех пор как он попал в аварию на мотоцикле, состоится на недавно прошедшем американском фестивале в Вудстоке, где толпа в 500 тысяч человек собралась на утопающем в грязи коровьем пастбище неподалеку от дома Дилана (Beatles отклонили приглашение выступить в Вудстоке, хотя им предлагали назвать любую цену). Однако вместо этого промоутеры фестиваля на острове Уайт, братья Рэй, Ронни и Билл Фоулк, переманили Дилана к себе, за 3500 миль от дома, соблазнив его тем, что на острове некогда жил один из его любимых поэтов, Альфред Теннисон.

Теннисон там или не Теннисон, но Дилан в последнюю минуту засомневался насчет поездки. “Он спросил Джорджа, стоит ли ему ехать, и Джордж сказал, что да, стоит, – вспоминает Патти. – Но фестиваль чуть не потерял его”.

Джорджу с Патти предстояло не только увидеть, как Дилан закрывает фестиваль 31 августа, но и провести пару дней до этого с ним, его женой Сарой и группой The Band в их уединенном убежище, на ферме Forelands близ Бембриджа. “Мы подумали, будет хорошо, если у Дилана там будет друг, – рассказывает Рэй Фоулк. – Помню, как я зашел в гостиную, а Боб и Джордж сидели на диване с гитарами и пели «Dream» Everly Brothers. Это было до невозможности трогательно”.

Джордж появился на ферме как нельзя более кстати, потому что Дилан, как выяснилось, забыл захватить губную гармошку. Хватило одного звонка в Apple, чтобы доверенная помощница Beatles Крис О’Делл прилетела на остров на вертолете с парой жизненно важных серебристых прямоугольничков. Джон и Ринго обещали присоединиться позже; отсутствие Пола было объяснено тем, что у них с Линдой только что родился первый ребенок.

Встреча Джорджа с пятью участниками The Band, которые были все так же обаятельны и все так же восхищались им, стала настоящим бальзамом на душу, страдающую от чувства неполноценности, которое он все еще испытывал, несмотря на недавний прорыв в сочинительстве.

“Он привез с собой ацетат-оригинал пластинки Abbey Road и проиграл его остальным, пока они сидели у бассейна, – вспоминает Рэй Фоулк. – И жаловался, что с ним обошлись несправедливо и в результате у него в альбоме всего две песни – пусть даже такие две песни, как «Here Comes The Sun» и «Something»”.

Джон и Ринго со своими супругами появились только в последний день фестиваля; каждая пара прилетела на отдельном вертолете. Ринго с Морин приземлились на поле рядом с фермой Форлендс, а Джон с Йоко – прямо в ее саду. “Ветер от лопастей обезглавил все цветы, насколько глаз хватало, – говорит Фоулк. – Помню, я еще подумал, что слишком уж они важные особы, чтобы просто сесть в поле.

Джон, Ринго и Джордж тут же начали о чем-то совещаться. «Извините, что мы всё о делах, – крикнул мне Джон, – мы теперь не так уж часто встречаемся»”.

Чопорная фотосессия в Tittenhurst Park с участием Пола за восемь дней до этого явно не считалась настоящей встречей.

И действительно, атмосфера фестиваля и морской воздух, казалось, превратили Джорджа и Дилана обратно в школьников – оба сбросили обувь и затеяли на лужайке уморительную партию в теннис.

Трудно в этот момент не ощутить укол жалости к Аллену Клейну. Годами жаждавший заполучить Beatles, он наконец заманил их в свои сети, только чтобы обнаружить, что их распад не просто неизбежен, но уже идет полным ходом.

Срок их контракта с американским звукозаписывающим лейблом Capitol подходил к концу, и при его перезаключении Клейн планировал добиться колоссальных роялти – настолько больших, что даже Полу пришлось бы изменить мнение о новом менеджере. Если новость о том, что Beatles распадаются, просочится наружу, это может похоронить главную сделку его карьеры – ведь никто в 1969 году не мог и предположить, что группа, уже прекратившая свое существование, может по-прежнему продавать пластинки.

С тех пор как Джон сошелся с Йоко, Пол женился на Линде, а Клейн захватил Apple, поклонники Beatles испытывали всё бóльшую тревогу по поводу будущего группы. Они встревожились бы еще больше, если бы знали, что Пол исчез не только из офиса Apple, но и из Лондона вообще, уединившись со своей новой семьей на маленькой ферме в глуши Шотландского нагорья, о которой журналисты еще не пронюхали.

Причем этот некогда в высшей степени самоуверенный битл не просто сидел и дулся, словно Ахиллес в своем шатре: то обстоятельство, что товарищи дружно проголосовали против него, оттеснив на обочину, спровоцировало одновременно эмоциональный срыв и зарождающийся алкоголизм.

Именно это длительное и не характерное для него исчезновение из поля зрения породило городскую легенду “Пол умер”. Запущенный одной студенческой газетой в городе Де-Мойн, штат Айова, этот слух завирусился еще за два десятилетия до появления интернета, превратившись в самую знаменитую конспирологическую теорию в истории поп-музыки. Не просто умер, а давно умер: рассказывали, что Пол разбился в автокатастрофе еще в 1966 году и с тех пор его изображает актер по имени Уильям Кэмпбелл.

Почти столь же тревожным для Клейна был тот факт, что Джон создал новую группу, которая неявно подразумевалась как альтернатива Beatles и с которой Джон был готов давать живые концерты (чего он категорически не хотел делать в составе Beatles). Поэтому в начале сентября Клейн принял приглашение для Plastic Ono Band выступить на однодневном фестивале “возвращения к корням” рок-н-ролла в Торонто, хотя и ценой того, что Джону пришлось узнать об этом за сутки до вылета – как и о том, что единственная возможность для репетиций представится во время перелета.

К Йоко и объектам из плексигласа легко добавились временные участники: Эрик Клэптон, старый гамбургский приятель Джона Клаус Форман на басу и сессионный барабанщик Алан Уайт. Джордж (а не Клэптон) был первым выбором Джона на роль лид-гитариста, однако он отказался, несмотря на возможность оказаться на одной сцене с обожаемыми кумирами рок-н-ролла – Чаком Берри, Литтл Ричардом и Бо Дидли. Джордж подозревал, что даже с такими участниками у фестиваля будет “авангардный” акцент, а возможные визовые проблемы и недостаточное время для репетиций расхолаживали в равной степени.

Он и Ринго как раз были в пресс-офисе Apple, когда Дерек Тейлор пытался оформить канадскую въездную визу для Леннона – непростая задача из-за приговора Джона по наркотической статье (как это было бы и в случае Джорджа). “Не хочешь смотаться поиграть в Австралию? – саркастически поинтересовался он у Ринго. – Вернулись бы вчера”.

Именно на обратном рейсе из Торонто Джон – раньше, чем любой другой битл или Клейн – сообщил Рэю Коннолли из London Evening Standard, что он уходит из Beatles, однако очень просил Коннолли придержать сенсацию, чтобы не сорвать переговоры Клейна с Capitol. Можно с уверенностью сказать, что, будь с ним рядом Джордж, Джон воздержался бы от столь опрометчивого шага.

Abbey Road вышел 26 сентября. “Они вместе, как раньше”, – десятки раз в день отвечал Тейлор на вопрос журналистов, а “Here Comes The Sun”, прежде всего прочего, поощряла веру в лучшее своими строчками про “медленно тающий лед” и “улыбку, возвращающуюся на лица”. Альбомы Beatles обычно становились хитами на волне огромного предвкушения, но трамплином для Abbey Road послужило массовое (пусть и недолгое) чувство облегчения; за первые два месяца было продано четыре миллиона экземпляров, и альбом провел в общей сложности 17 недель на первом месте в Великобритании и 11 недель подряд в США.

Обложка, на которой битлы маршируют гуськом по пешеходному переходу, подкинула патронов сторонникам теории заговора “Пол умер”: то, что для самих Beatles было визуальным воплощением “да пошло оно”, конспирологи трактовали как скрытый месседж о похоронной процессии, где Джон, с головы до ног в белом, изображает священника, Ринго в полосатом сюртуке – владельца похоронного бюро, Пол, идущий босиком – покойника, а Джордж в джинсовом прикиде – могильщика. Иными словами, единственного пролетария в команде.

Композиция “Something”, бесспорный ударный трек альбома, заслужила собственный видеоклип, хотя в нем фигурирует не только Патти, вдохновившая песню, но и остальные битлы с женами: Джон с Йоко в черных балахонах, словно два привидения у себя в Титтенхерст-Парке, Ринго с Морин, гоняющие на маленьких мопедах, Пол с Линдой под далекими шотландскими небесами, причем Пол теперь явно в лучшей форме, чем раньше, и дурачится со своей староанглийской овчаркой.

Из всех четырех пар Джордж и Патти выглядят наименее подходящими друг для друга – она с локонами-штопорами и в развевающемся шарфике, он – с волосами до плеч и густой бородой, в образе какого-то проповедника из XIX века, словно намеренно стирающего из песни любые следы страсти.

Лучший друг Джорджа продолжал вести себя вполне в своем духе. Став одним из сооснователей Blind Faith, “супергруппы супергрупп”, Эрик Клэптон быстро устал от рекламной шумихи и пиар-ажиотажа и теперь жаждал быть всего лишь скромным гитаристом, аккомпанирующим людям, которых искренне считал более одаренными, чем он сам.

Во время единственного американского турне Blind Faith на разогреве у них выступал супружеский кантри-блюз-дуэт Делани и Бонни Брамлетт, и Клэптон, пленившись уютным полуакустическим стилем Брамлеттов, проводил не меньше времени, джемуя с ними и их группой поддержки – скромно названной “and Friends”, – чем со своей собственной многомиллионной командой.

Это был конец Blind Faith, и в декабре Клэптон привез Delaney & Bonnie and Friends на гастроли в Британию, решив сам сыграть с ними инкогнито. На северном плече тура на сцене присутствовал еще один дополнительный, не обозначенный в афише гитарист в черной шляпе-стетсоне и куртке из оленьей кожи с бахромой, который играл только аккорды и держался настолько на заднем плане, что большинство зрителей так и не поняли, кто это.

До этого Джордж побывал на открывающем гастроли концерте в Royal Albert Hall, надеясь подписать Брамлеттов на Apple. Но за кулисами внезапно предложил, что сам присоединится к ним в туре, “если у вас не слишком много гитар”. Это было совершенно неожиданное предложение со стороны битла, который так страстно ненавидел гастроли и в свое время так настойчиво обрабатывал Брайана, чтобы их прекратить. Но сегодня, на фоне бесконечных раздоров у Beatles и постоянного стресса в доме № 3 по Сэвил-Роу, эта идея казалась положительно терапевтической.

Джордж все еще не подозревал, что Клэптон увлечен Патти – как, впрочем, не подозревала и она сама. Да и странно было бы подозревать что-то подобное, ведь Эрик недавно обручился со своей семнадцатилетней подругой, достопочтенной Алисой Ормсби-Гор, тем самым идеально запечатлев характерный для шестидесятых момент эпохи крушения классовых барьеров.

Клэптону оставалось только смотреть со стороны, как любые отголоски “Something” в браке Харрисонов вытеснялись холодностью Джорджа, его одержимостью медитацией и все более откровенными изменами. В любовных песнях для Патти, которые Клэптону тоже предстоит написать, он будет говорить о том, как “пытался утешить [ее]”, окружив вниманием, которого она больше не получала от мужа, пусть пока лишь на светском уровне – делая комплименты ее вкусу в одежде или умению готовить.

Однако тур с Delaney & Bonnie and Friends был чисто мужской вылазкой, и Клэптон смог временно поставить на паузу чувство вины, которое постоянно испытывал из-за влюбленности в Патти. Джордж тоже полностью вошел во вкус гастролей: впервые со времен ранней битломании перемещаться из города в город на туристическом автобусе и ждать своей очереди в придорожных закусочных, пытаясь найти в меню хоть что-нибудь вегетарианское…

Пусть не на сцене, но в подобных местах его мгновенно узнавали и плотно окружали, протягивая салфетки для автографов, в то время как Клэптона – к его радости – полностью игнорировали. Если его спрашивали, кто он такой, Эрик отвечал: “Да так, просто прихлебатель”.

Атмосфера была неизменно ребяческой, с чернобородым Делани Брамлеттом в роли заводилы. В Лидсе группа накупила маленьких заводных фигурок в форме фруктов: с ними можно было устраивать забеги на полу общей гримерки или отправлять их ковылять через сцену, отвлекая группу Ashton, Gardner and Dyke, игравшую у них на разогреве.

В каждом из роскошных отелей по маршруту тура их после шоу ожидал шведский стол из холодных закусок, которые изничтожались в ходе швыряния едой, достойной братьев Маркс. Не обошлось даже без легкого вандализма – словно для того, чтобы создать у Джорджа по-настоящему аутентичные впечатления, хотя Beatles и в самых изнурительных своих турне никогда не опускались до подобного поведения.

Но не все было так уж безоблачно: Брамлетт страшно ревновал свою златокудрую жену с ее ангельским лицом и хрипловатым голосом и частенько избивал ее на глазах у всей компании, так что некоторые концерты – в том числе в Альберт-холле – приходилось откладывать, пока у Бонни не сойдут синяки. В те времена домашнее насилие считалось законным правом мужчины, особенно в простонародной рок-среде, и Джордж, который сам никогда не испытывал ни малейшего импульса к рукоприкладству, мог только смотреть и морщиться.

Однажды перед выходом на сцену Клэптон смочил волосы и зачесал их назад в стиле пятидесятых, остальные последовали его примеру, и они вставили в программу прогон старой классики рок-н-ролла – чего Джордж лишился, не поехав в Торонто. К концу сета лицо между маскировочной бородой и черным стетсоном расплывалось в широкой улыбке. “Я уж и забыл, какой кайф играть все это вживую, – сказал он. – Это ж было попурри из Литтл Ричарда в ми-мажоре, верно?”

Патти была на концерте без участия Джорджа в Альберт-холле и думала, что на этом все закончится. Но когда тур добрался до ливерпульского Empire – этой сокровищницы битловских воспоминаний – он пригласил ее приехать и посмотреть шоу снова, прихватив с собой восемнадцатилетнюю сестру Полу.

Младшая в семье Бойд, Пола получила от своей матери Дианы всю ту любовь, в которой было отказано ее старшим сестрам, и избежала физического насилия со стороны отчима. В результате она, став такой же красивой девушкой, как Дженни и Патти – на последнюю она была похожа больше, – была совершенно лишена их неуверенности и скованности.

Недостаточно высокого роста, чтобы последовать по их стопам в модельный бизнес, Пола поступила в театральную школу и потом получила пару ролей в детских телесериалах. Но чего она действительно хотела, так это жить яркой рок-н-ролльной жизнью, которой жили теперь обе ее старшие сестры: нынешним парнем Дженни, а позже ее мужем (причем дважды) был сооснователь и барабанщик группы Fleetwood Mac Мик Флитвуд.

Джордж уже проявлял к Поле интерес гораздо больший, чем просто к сестре своей жены, совершенно не заботясь о том, заметит ли это Патти – на самом деле он выставлял этот интерес напоказ. В качестве кришнаита он считал себя вправе претендовать на любую женщину и сейчас, в духе соперничества с Клэптоном с его семнадцатилетней достопочтенной Алисой, строил планы после шоу в Empire соблазнить Полу.

Правда, Патти тоже присутствовала, но эту проблему Джордж решил, просто предложив Клэптону провести с ней ночь – столь же небрежно, как он мог бы одолжить приятелю свою гитару, и по-прежнему совершенно не подозревая о чувстве, которое Клэптон к ней питает. Но в последнюю минуту его врожденная осмотрительность взяла верх, и в конце концов именно Клэптон провел ночь с Полой, фантазируя, что это ее старшая сестра.

Сама Патти в то время ничего не знала о всех этих комбинациях и лишь снисходительно улыбалась. “Это было очень легкомысленно со стороны Джорджа. Он мог быть очень ветреным”.

Пока Джордж еще экспериментировал с ЛСД, а Патти уже не принимала в этом участия, он иногда уходил в парк рядом с их психоделическим бунгало и, усевшись под деревом, отправлялся в одиночный трип. Парк относился к поместью Claremont Estate, в котором располагалась дорогая частная школа. Однажды вечером Джорджа заметил пожилой смотритель, запиравший в этот момент ворота, не узнал одно из четырех самых знаменитых лиц в мире и грубо приказал ему убираться.

Этот инцидент убил те немногие остатки симпатии, которую Джордж еще испытывал к своему “Кинфонсу”; в любом случае атмосфера пригородного Эшера начала его угнетать, и теперь он мечтал о чем-то, больше похожем на Hurtwood Edge, – особняке Эрика Клэптона в стиле тосканского деревенского дома, спрятанном в лесах Суррея.

Почти целый год Патти колесила по Южной Англии, осматривая дома, которые могли оказаться подходящими. Джордж иногда ездил вместе с ней, но обычно ее сопровождал Терри Доран, личный помощник, которого он перехватил у Джона после появления Йоко.

Кудрявый, любезный Доран в прошлом торговал автомобилями в Ливерпуле; именно он в свое время подогнал Джорджу его первые колеса – тот самый заветный голубой Ford Anglia, – а позже стал партнером Брайана в недолговечном бизнесе по продаже роскошных автомобилей, что породило (ошибочное) мнение, что именно он и есть тот “человек из автосалона”, упомянутый в “She’s Leaving Home” – песне Пола с “Сержанта”.

Единственное, чего требовал Джордж, – чтобы у нового дома был “свой собственный парк”, где его не трогали бы излишне усердные смотрители. Однако в верхнем сегменте британского рынка недвижимости слово “парк” пишется с большой буквы и означает нечто большее, чем просто участок земли с травой и деревьями. В связке с “Парком” почти неизбежно шел “большой усадебный дом” – о чем-то подобном Джордж тайком мечтал, когда жил в крошечном домике с туалетом во дворе.

В этом мире сдержанного великолепия “Усадьба” (Place) котируется наравне с “Парком” (Park), и Джордж едва не стал владельцем Plumpton Place в Восточном Сассексе – елизаветинского особняка, окруженного рвом и садами, которые были спроектированы и разбиты сэром Эдвином Лаченсом, строителем Нью-Дели, и великим викторианским ландшафтным дизайнером Гертрудой Джекилл. В последний момент владелица заупрямилась, не желая продавать дом рок-музыканту (хотя ничто не могло остановить победного шествия гитарных богов-землевладельцев: позже усадьбу купил Джимми Пейдж из Led Zeppelin).

В конце концов поиски жилья привели Патти и Джорджа в изысканный городок Хенли-он-Темз в престижном Оксфордшире, где неподалеку от места проведения ежегодной королевской регаты – наиболее снобских гребных гонок в Британии – они наткнулись на Friar Park.

Страсть конца XIX века к готической архитектуре породила множество причудливых творений, но мало что могло сравниться с этой грудой шпилей, башенок и пинаклей из кирпича и белого камня, окнами размером как в соборе, стрельчатыми арками и гримасничающими горгульями. Несмотря на эксцентричность и излишества, о которых так и кричал почти каждый камень, ни один ливерпулец не мог смотреть на Фрайар-Парк без легкого дежавю: казалось, часовая башня Пиктона, что стоит прямо за углом от дома детства Джорджа в Уэйвертри, внезапно перелетела на 200 миль к югу и вывела бесчисленное, галдящее потомство.

Особняк был построен в 1890-х годах состоятельным лондонским адвокатом сэром Фрэнком Криспом, обладателем многочисленных хобби; помимо прочего, он увлекался садоводством, коллекционированием микроскопов, путешествиями и средневековой Англией. В доме, который сэр Фрэнк задумывал как скромное убежище на выходные, было двадцать пять спален, а также библиотека и сине-бело-золотой бальный зал с резвящимися на потолке херувимами и витражами, созданными прерафаэлитом Эдвардом Берн-Джонсом.

В вестибюле в глаза бросались камин шестиметровой высоты и грандиозная лестница, поворачивающая под прямым углом и ведущая на галерею. Домик привратника был достаточно большим и роскошным, и его можно было принять за главный дом, а еще имелось два отдельно стоящих гостевых флигеля.

Название “Фрайар-Парк” отсылало к монастырю, на месте которого он якобы стоял, и к странствующим средневековым монахам, чьи стрижки (если не считать выбритых на темени тонзур) отчасти напоминали битловские прически. Монастырские мотивы присутствовали повсюду – в картинах и гобеленах, в якобы средневековых надписях, вырезанных в дереве и камне. Даже латунные выключатели были выполнены в виде лиц монахов, и, чтобы включить свет, надо было щелкнуть святого отца по носу.

Территория площадью в 65 акров [26,3 га] представляла собой тематический парк, опередивший свое время на сотню лет – с японским садом, елизаветинским садом, садом рододендронов, альпийской горкой, бесчисленными кустами, подстриженными в форме животных или птиц, а также лабиринтом. В сюрреалистической близости друг от друга располагались миниатюрная (но все же пригодная для лазания) копия пика Маттерхорн, сооруженная из 20 000 тонн йоркширского гранита, и реплика Голубого грота острова Капри.

Сэр Фрэнк Крисп щедро открыл свое творение для публики, и все вокруг напоминало о его эксцентричном юморе и страсти к зрелищности поистине диснеевского масштаба. Дом и парк были соединены лабиринтом туннелей и пещер: одну населяли гипсовые гномы, другую – скелеты, третья была полна кривых зеркал из луна-парка, а в четвертой таился колодец желаний.

В озере чуть ниже поверхности воды были установлены плоские камни, чтобы посетители, подобно Христу, могли испытать на себе ощущения от хождения по водам. Выворачивая наизнанку обычно строгий протокол посещения аристократических домов, таблички гласили: “По газонам НЕ не ходить”.

Сэр Фрэнк умер в 1919 году, никто из членов его семьи не был заинтересован в сохранении поместья, и для Фрайар-Парка наступили времена все более тяжелого упадка, а его чудеса и причуды были забыты всеми, кроме местных жителей, стареющих вместе с усадьбой. В последнее время этот фейерверк готики принадлежал сестрам-салезианкам – ордену монахинь-воспитательниц, которые организовали в особняке школу, но, когда Джордж и Патти приехали посмотреть дом, там оставались только четыре монахини и один монах.

Дом был в ужасающем состоянии, как снаружи, так и внутри, а сестры позволили местным строительным фирмам использовать парк и пруд в качестве мусорной свалки. Если бы на дом не нашелся покупатель, его должны были снести.

Джорджа мгновенно покорил стих, высеченный на стене сада и отсылающий к одному из хобби сэра Фрэнка Криспа:

“Он почувствовал, будто сэр Фрэнк обращается напрямую к нему, – вспоминает Патти, – и говорит, чтобы он не испытывал обиды на других битлов”.

Первой мыслью Джорджа было превратить дом в “религиозное учреждение” какого-нибудь индийского толка. Однако по мере размышлений у него появились сомнения: “Я совершенно выходил за рамки своих возможностей – и с материальной, и с кармической точки зрения, как только я умел это сделать”. Брайан почти наверняка не одобрил бы покупку, но для Аллена Клейна это стало шансом подлизаться к тому из битлов, в чьей поддержке он не был до конца уверен.

Поэтому Клейн предоставил Джорджу средства, чтобы тот смог сделать предложение – 140 000 фунтов стерлингов (примерно 1,93 миллиона в сегодняшних деньгах), что на 20 000 превышало запрошенную цену. “Новая хижина битла Джорджа – башенки и всякое такое”, – гласила шапка Daily Mail над нечеткими газетными фото невероятного силуэта здания.

Они с Патти – и с незаменимым Терри Дораном – въехали в новый дом в марте 1970 года, сразу после двадцать седьмого дня рождения Джорджа. Поскольку ни одна спальня еще не была пригодна для жилья, всей троице пришлось довольствоваться спальными мешками, брошенными на пол вестибюля, согреваясь у шестиметрового камина, в котором потрескивали поленья.

Однажды ночью случилось нечто, ставшее предвестием ужасных событий далекого будущего: Патти услышала шум наверху и, взбежав по парадной лестнице, обнаружила, что в окно второго этажа лезет какой-то тип. Она закричала: “Грабитель!” – и неизвестный, в отличие от незваного гостя, который явится через много лет, поспешно ретировался.

Джордж ощутил вкус к архитектуре еще мальчиком, задолго до того, как у него проявился интерес к музыке, и теперь он взялся за восстановление Фрайар-Парка во всем его викторианском великолепии, пользуясь планами и чертежами постройки, которые сэр Фрэнк предусмотрительно сохранил в своей библиотеке.

Это было непростое и очень дорогое предприятие, которое в конце концов растянулось на четыре с половиной года: ведь требовалось сохранить оригинальность дома, нашедшую выражение в бесчисленных деталях, и одновременно превратить его в жилище, достойное рок-звезды, и в центр его музыкальной работы.

Главное – в планы реконструкции входило создание профессиональной студии звукозаписи, где он мог бы продолжать параллельную карьеру продюсера, освободившись от бюрократии студий EMI на Abbey Road, которая подчас весьма угнетала.

С тех пор как семья Харрисонов перебралась из Уэйвертри в Спик, у них был не только задний дворик, но и палисадник – настоящая роскошь. Гарольд добился больших успехов в садоводстве и выращивал впечатляющие урожаи овощей и цветов. Джордж часто помогал отцу с посадкой и сбором урожая и полюбил ощущение земли под ногтями.

Но, когда он оказался владельцем садов Фрайар-Парка, это было все равно что встать за штурвал “Титаника” после нескольких взмахов веслом на гребной лодочке. Здесь простирались акры газонов, требующих ухода, и клумбы, которым предстояло вернуть былое великолепие; тут росли сотни экзотических растений, привезенные сэром Фрэнком из заграничных путешествий, и у каждого свои капризы; целые зверинцы кустов, фигурно подстриженных в форме животных и срочно требующих подрезки; аллеи теплиц с виноградными лозами или орхидеями, тоже нуждавшиеся в постоянном присмотре.

Мучительный вопрос, с чего начать, решился сам собой. Однажды они с Терри Дораном увидели одинокий цветок магнолии, который, как он вспоминал позднее, “рос отдельно от дерева и едва пробивался сквозь сорняки, колючки и прочие заросли”. “Так что мы с Терри принялись расчищать все это, чтобы он мог дышать”.

Они пригласили выдающегося садовода Бет Чатто, чтобы она выделила самые редкие и самые капризные растения и прописала им особый уход, а Морис Милборн, садовник Джорджа в “Кинфонсе”, последовал за ним в Хенли, где под его командование поступила целая команда – человек восемь, не меньше, чем в любом уважающем себя поместье вроде Чатсворта или Лонглита.

Джордж мог быть весьма щедрым, когда речь шла о крупных тратах – например, он купил дом Диане Бойд, матери Патти, – но в качестве работодателя он был довольно прижимист. Эта черта была хорошо знакома его другу детства Тони Брамуэллу, который в то время все еще работал в Apple. “Его отец, водитель автобуса, никогда не зарабатывал больше десяти фунтов в неделю. И Джордж не видел причин, почему он должен платить кому-то намного больше”.

Тем не менее он умел вдохновить абсолютную преданность своего постоянно растущего штата, особенно садовников. И это было связано не только с престижем, который обеспечивала работа у битла. В саду в нем не оставалось ничего от суперзвезды, никакой колючести (если не считать дикой ежевики, которую они вместе расчищали). Он относился к садовникам как к равным и жаждал узнать все, чему они могли его научить.

Патти полюбила Фрайар-Парк не меньше, чем сам Джордж, и с удовольствием подбирала яркие шелка и стеклянные абажуры Tiffany, чтобы подсветить готический полумрак и разбавить вездесущие монашеские лица. Их общая увлеченность этим домом могла бы стать рок-н-ролльным ответом супругам-писателям Гарольду Николсону и Вите Сэквилл-Уэст, чьи взаимные измены теряли всякое значение, когда они вместе работали над своим знаменитым садом в замке Сиссингхерст в Кенте.

И все же всякий раз, когда нужно было обсудить очередной этап программы благоустройства, он обращался не к Патти, а к Терри Дорану или Морису Милборну. “В «Кинфонсе», хотя он купил дом до того, как я там поселилась, мне казалось, что у нас равноправное партнерство, – вспоминает она. – Но во Фрайар-Парке я чувствовала, что это дом Джорджа и что решения в нем принимает Джордж”.

Со временем сад стал убежищем, где можно было укрыться в последние дни Beatles, насквозь пропитанные кислотой и чрезвычайно мучительные для Джорджа, хотя его роль в происходящем оставалась второстепенной.

Несмотря на зияющую трещину, которая теперь расколола группу, их обычный безжалостный производственный конвейер не останавливался. Новый альбом обязан был выйти весной, и им должен был стать Get Back, который они забросили в январе 1969 года; параллельно предстояло выпустить одноименный документальный фильм Майкла Линдсей-Хогга, также пребывавший в подвешенном состоянии.

Глин Джонс свел две версии альбома; обе были вполне готовы к выпуску, однако Джон и Джордж забраковали и ту, и другую, потребовав совершенно нового подхода. Пол, который в общих чертах уже одобрил запись, отсутствовал и не мог возразить.

Случилось так, что Джону и Джорджу недавно пришлось поработать с американским продюсером Филом Спектором, чья захватывающая техника “стены звука”, изобретенная в начале шестидесятых и воплощенная в “Be My Baby” группы Ronettes и “River Deep – Mountain High” Айка и Тины Тернер, не раз вызывала у битлов тревожную ревность.

Спектор, знаменитый своими гангстерскими повадками и тяжелой паранойей, исчез из виду после краха его лейбла Philles, однако недавно снова всплыл, спродюсировав “Instant Karma” – первый сингл Джона с Йоко и Plastic Ono Band, на котором они наконец убедили Джорджа сыграть.

Идея соединения “стены звука” с битлами обладала мгновенной притягательностью, поэтому Спектору поручили сделать новый ремикс Get Back. Однако этот “Свенгали[42] от поп-музыки”, как его называли, был совершенно не готов удовлетвориться подобной чайной ложечкой звука.

Двумя самыми выдающимися треками в альбоме в его первоначальном виде были две песни Пола – “The Long And Winding Road” и “Let It Be”; в название последней была вынесена фраза, которую ливерпульские матери поколение за поколением произносили, утешая закапризничавших детей. И действительно, это был почти гимн, обращение к его собственной матери, “маме Мэри”, которую он потерял в четырнадцать лет и чей дух, как он верил, утешал его во время тягостного добровольного изгнания в Шотландии.

Обе песни были записаны в самой простой аранжировке, голос плюс фортепиано – такой же, что вознесла в заоблачные выси “Hey Jude”. Но Спектор выстроил из этого “стену приторности”, подключив огромный оркестр с восемнадцатью скрипками и женский хор, почти как в опере. Пол, у которого Джордж Мартин без спросу никогда бы не изменил ни ноты, был в бешенстве – но снова остался в меньшинстве.

Поскольку Клейн мнил себя, помимо прочего, и кинопродюсером, документальный фильм, изначально предназначенный для телевидения, расширили до полнометражного формата для кинотеатров; кроме того – непреднамеренный комплимент Полу – и фильм, и альбом были переименованы в Let It Be.

К этому времени три четверти Beatles продемонстрировали собственные индивидуальные проекты, продолжая настаивать – все менее убедительно, – что это не мешает им оставаться Beatles. Джон выпустил два сингла и концертный альбом с фестиваля в Торонто плюс еще три совместных работы с Йоко; Пол записал у себя дома в Лондоне сольный альбом с Линдой в качестве единственного – и гораздо более спокойного – помощника; Ринго сделал подборку стандартов, рассчитанную в основном на то, чтобы порадовать свою маму в Ливерпуле.

У Джорджа в копилке уже было два сольных инструментальных альбома, и он впроброс говорил о том, чтобы сделать свой первый альбом с вокалом еще во время сессий Get Back. Но с тех пор он, казалось, был вполне удовлетворен ролью продюсера для Apple, где работал с Дорис Трой и Билли Престоном, изредка играя как сессионный музыкант на пластинках друзей.

До сих пор ему удавалось оставаться в стороне от битвы вокруг назначения Клейна, но теперь конфликт расширился до территории Apple Records – и он увяз в нем по горло.

Пластинка Ринго Sentimental Journey вышла на Apple 27 марта, за ней 17 апреля должен был последовать McCartney – альбом Пола, частично записанный в его домашней студии. Однако Фил Спектор настолько усердно работал над битловским Let It Be (в основном занимаясь засахариванием двух лучших треков Пола), что этот альбом можно было выпустить уже 8 мая – идеальный момент с точки зрения мировой премьеры фильма, которая должна была состояться в Нью-Йорке 13 мая.

Проблема заключалась в том, что, если дебютная пластинка Пола появится незадолго до этой даты, она может отъесть часть продаж Let It Be. В качестве директоров Apple Джон и Джордж написали Полу совместное письмо под заголовком “От нас к тебе” (отсылка к их хиту времен битломании “From Me To You”), объявив, что выпуск McCartney откладывается до июня. В конце письма они сделали попытку как-то смягчить высокомерный тон, в котором узнается Джордж в его самых бесцеремонных проявлениях: “Сожалеем, что так получилось – ничего личного. Харе Кришна. С любовью, Джон и Джордж. Кто мантру в день читает, тот майю прогоняет”[43].

Демонстрируя глубину собственного чувства вины, они оставили письмо на ресепшен Apple, чтобы его доставили Полу на дом в северный Лондон безлично, через курьера. Однако Ринго заметил письмо и, вместо того чтобы доверить дело “какому-то офисному парню”, сделал это лично. Это последнее унижение окончательно вывело Пола из себя, и ни в чем не повинного “мистера Почтальона” выставили из дома. Ринго, добряк по натуре, вернулся к остальным и уговорил их вернуть альбому McCartney дату выхода 17 апреля.

В наши дни на встречу Ринго и Пола налетела бы целая стая папарацци; в 1970 году ее единственной свидетельницей была одна из “яблочных ошметков”, которая донесла своим товаркам, дежурившим у дома № 3 по Сэвил-Роу, что, кажется, видела у Ринго синяк, когда тот выходил из дома Пола (хотя сам Пол всегда отрицал, что пустил в ход кулаки).

Молодые женщины, которым Джордж дал это презрительное прозвище, не ограничивали свою вахту Сэвил-Роу: их можно было встретить у домов каждого битла по отдельности, у студии Abbey Road и вообще везде, где случалось бывать их кумирам; их вел тот же инстинкт, что позволяет африканским охотникам выслеживать антилоп гну, а индейцам идти по следу бизонов.

По современным меркам они были сталкерами самого экстремального пошиба, но без всякого намека на зловредность современных сталкеров. Напротив, каждая из них глубоко уважала своего избранного битла (и даже часто принимала его имя, называя себя “Сью-Джон” или “Линда-Ринго”) и чувствовала себя обязанной защищать его от обычных туристов и других разновидностей “непрофессиональных” зевак.

Если не считать всепоглощающей одержимости, пылающей и днем и ночью, и в жару и в холод, под снегом и под дождем, многие из них были умными, здравомыслящими и веселыми девушками, склонными относиться к собственной всепоглощающей одержимости с долей юмора. Название, которое дал им Джордж, словно рассчитанное на то, чтобы разъярить любую современную феминистку, они носили с гордостью; они считали себя членами эксклюзивного клуба, выпускали членские карточки и даже издавали ежемесячный информационный бюллетень под заголовком “На ступенях № 3 по Сэвил-Роу”.

Джорджевской фракцией “ошметков” руководили англичанка, известная только по имени Люси, и высокая девушка из Далласа, штат Техас, которую звали Кэрол Бедфорд. Все “ошметки” регулярно дарили “своим” битлам подарки, и первым подарком от Кэрол Джорджу был торт в форме штата Техас, купленный в знаменитом универмаге Neiman Marcus в ее родном городе.

Зная, какой он норовистый, Кэрол и Люси вели себя крайне благовоспитанно, когда просили его позировать для фотографий, которых никогда не могло быть достаточно. По крайней мере однажды он и сам был рад их видеть: когда его дело о хранении конопли дошло до суда, Дерек Тейлор мобилизовал “ошметков”, чтобы они отправились к магистратскому суду Уолтона и Эшера в качестве группы поддержки. В конце концов он будет обязан этим девушкам и их товаркам–“ошметкам” гораздо бóльшим.

Если битлы всю ночь записывались в Abbey Road, Кэрол была среди тех, кто устраивался на площадке перед студией со спальным мешком и термосом с кофе в надежде хотя бы на самую мимолетную встречу следующим утром, прежде чем девушки разбегались по своим разнообразным рабочим местам.

Им не разрешалось пользоваться туалетами EMI, поэтому приходилось как-то пристраиваться где потемнее, в ужасе от мысли повторить судьбу одной из “коллег”, которую в разгаре процесса внезапно высветили фары машины приехавшего в студию Джорджа. “Abbey Road была нашим домом вдали от дома, – вспоминала Кэрол, – и № 3 по Сэвил-Роу был нашим домом”.

В результате эти легкие на подъем “ошметки” стали свидетельницами финального отсчета существования Beatles, наблюдая последовательность событий через окна и приоткрытые двери.

Они присутствовали у Abbey Road, когда Пол не явился на сессию, отговорившись тем, что у него, мол, годовщина свадьбы и он не может пропустить ужин с Линдой. Благоволивший им охранник EMI рассказал, как Джон ворвался к Полу домой (тот жил всего в паре улиц от студии), сорвал со стены одну из своих картин, висевшую на почетном месте, и “проткнул ее ногой”.

Они дежурили у Olympic Studios в Барнсе, когда Джордж на несколько часов опоздал на очередную сессию постпродакшена, и Джон вышел ему навстречу, “будто вот-вот его ударит, но только наорал”. Почему он так задержался, Кэрол и Люси поняли, заглянув в окно его машины и обнаружив там “картонный конус из-под сахарной ваты и буклет из парка развлечений Баттерси”.

Они вернулись к дому № 3 по Сэвил-Роу как раз вовремя, чтобы наблюдать через незашторенные и ярко освещенные окна кабинета Джона и Йоко на первом этажа немую пантомиму бурного совещания группы, в котором, помимо четверки, принимали участие Йоко и Линда, а кворум довершал один из объектов Plastic Ono Band. В какой-то момент они увидели, как Джон и Пол, похоже, чуть не подрались, а Джордж “выглядел подавленным и отошел в другой конец комнаты”.

На двадцать седьмой день рождения Кэрол подарила Джорджу трубку ручной работы “из магазина принадлежностей для употребления наркотиков”. Ее туристическая виза уже заканчивалась, но перед возвращением в Даллас она попросила Джорджа подписать еще одну фотографию. Он написал “С любовью от Джорджа” и поставил крестик.

Вскоре ей предстоит вернуться – и оказаться там, где ни одна “яблочная ошметка” еще никогда не бывала.

К моменту выхода пластинки и фильма Let It Be в мае 1970 года мир уже точно знал, что Beatles распались – благодаря альбому McCartney, которому было все же позволено выйти в апреле. К выходу альбома был приурочен газетный материал – нечто вроде краткой анкеты, в которой Пол письменно ответил на вопросы, присланные ему Питером Брауном из Apple. В этом “автоинтервью” Пол официально подтверждал, что не имеет ничего общего с Алленом Клейном, и, похоже, ставил точку в величайшей карьере столетия, дважды повторив одно и то же односложное слово.

Как бы давно это ни ожидалось, новость все равно стала потрясением для поколения, которому Beatles освещали почти все годы только что закончившегося десятилетия, но которое уже казалось отстоящим на тысячу лет. Но их прощальный альбом едва ли соответствовал моменту.

Как всегда, Леннон и Маккартни доминировали, хотя на этот раз явно не оставляя никакой надежды на примирение, и их двухголосие в “Two Of Us” – песенке о закадычных приятелях – звучало как голоса поругавшихся школьников, которым учитель насильно велел пожать друг другу руки. Самыми яркими вещами были “Let It Be” и “The Long and Winding Road” – как раз те, что окутаны наибольшей печалью; избыточные оркестровки и ангельские хоры Фила Спектора внезапно показались соразмерными всемирному горю.

Две песни Джорджа даже не приближались к уровню его шедевров с Abbey Road. “I Me Mine” – заунывная критика эгоизма и самовлюбленности, написанная в эпоху сессий Get Back, когда оба эти качества, как ему казалось, так сильно проявлялись у Джона и Пола, – никак не могла выбрать, вальс она или воинственный рокешник. А в “For You Blue” он отказался от своей обычной аккордовой изобретательности ради трех неизменных координат 12-тактового блюза. Похоже, он уже начал откладывать свои лучшие материалы на потом.

В альбоме были и вещи, которые станут классикой Beatles, особенно джоновская “Don’t Let Me Down” – едкая элегия-предостережение в адрес Йоко – и половская “Get Back”, псевдо-вестерн-баллада, выросшая из их желания вернуться к корням.

Но было и много очевидной воды, вроде “Dig It”, где Джон выкрикивает список ненавистных институций от ЦРУ до Би-би-си (и на которой Харрисон – как и Старки – впервые добавлен к авторству Леннон/Маккартни); и два объедка из скиффл-песенника Quarrymen – “Maggie May” и “The One After 909”.

Редкий момент беззаботного веселья, как ни удивительно, возникает благодаря Джорджу, когда Джон играет на гавайской гитаре в “For You Blue”: “Давай, Джонни, давай! – подбадривает он приятеля, отсылая к «Johnny B. Goode» Чака Берри. – Элмор Джеймс тут и рядом не стоял, чувак!”

Никогда прежде битловский альбом не подвергался столь беспощадному разносу в музыкальной прессе. Алан Смит из New Musical Express назвал Let It Be “дешевой эпитафией, картонным надгробием, печальным и безвкусным финалом того музыкального сплава, что в свое время начисто стер и заново нарисовал лицо поп-музыки”. И все же в соответствии с тем, что стало уже почти законом природы, альбом мгновенно достиг первого места в Британии и США, а сингл “The Long And Winding Road” стал гигантским слезоточивым хитом (как уже стала до него “Let It Be”, выпущенная в первоначальной, до-фил-спекторовской форме). Что касается саундтрека к одноименному фильму, то он на следующей церемонии “Оскар” выиграл в номинации “Лучшая музыка к фильму”.

У полнометражного документального фильма Майкла Линдсей-Хогга было две британских премьеры: в лондонском Pavilion – хотя, в отличие от предыдущих битловских премьер, на этот раз не было ни королевских особ в зрительном зале, ни добродушных констеблей, сдерживающих толпу в Уэст-Энде – и в ливерпульском кинотеатре Gaumont. Никто из битлов не явился ни на одну из премьер.

Фильм Let It Be стал откровением для всех, кто когда-либо думал, что жизнь битлов – это рай земной. Авторы фильма не сделали ни одной попытки скрыть дискомфорт и трения, сопровождавшие создание альбома, – особенно в том, что касалось Джорджа. На большом экране простираются холодные пустынные пространства киностудии Twickenham, в которых он сам в золотистой водолазке угрюмо говорит менторствующему Полу: “Я буду играть то, что ты хочешь. Или вообще не буду играть, если ты не хочешь…” Там есть и Джон, который во время прогона “I Me Mine” демонстрирует свое безразличие, вальсируя с Йоко среди змеящихся по полу кабелей.

А в качестве кульминации там все они плюс Билли Престон на крыше здания Apple в тот холодный, ветреный день в январе 1969 года: их финальное “да пошло оно”, показавшее, насколько они были великолепны – и почему не могли больше оставаться вместе.

Там есть концерт, прерванный полицейскими из участка, находившегося неподалеку на Сэвил-Роу, – теми самыми полицейскими, которые никогда не проявляли ни малейшего интереса к дому, битком набитому наркотиками, но теперь отреагировали на жалобы окрестных офисов на шум. И там есть Джордж в короткой “веселенькой” меховой шубке, причем ему явно не весело, но все равно каждая его нота имеет значение – пока им не отрубят электричество.

Sunday Telegraph написала, что смотреть этот фильм – все равно что “наблюдать, как ломают Альберт-холл и строят на его месте офисы Национального управления угольной промышленности”. Пенелопа Гиллиат в New Yorker назвала Let It Be “очень плохим, но трогательным фильмом о распаде семейного братства, всегда внушавшего уверенность, геометрически безупречного и когда-то казавшегося вечным”.

Тем не менее для многих поклонников Beatles все это было так похоже на их кумиров. Ведь помимо музыки, смеха и любви, которые они создавали, их ценили за честность – и именно на честной ноте они решили уйти. Как сказал Джон в качестве саркастического предупреждения: “Вот такие мы есть без штанов – так что не могли бы вы, пожалуйста, закончить эту игру?”

За пару месяцев до этого Джордж вернулся домой поздно вечером после целого дня, проведенного в Apple, и привез с собой молодую американку, которую представил Патти как Крис О’Делл – свою новую личную ассистентку, которая теперь будет жить с ними. Белокурые кудряшки и широкая улыбка Крис настолько напоминали его любимую кинозвезду Голди Хоун, что Патти заподозрила – а не предлог ли это посоперничать с любвеобильным Кришной прямо под их семейной крышей.

Подобное действительно случится позже и с другой женщиной, но в случае двадцатилетней Крис подозрения были простительными. С тех пор как она в 1969 году пришла на работу в Apple, за ней увивались несколько приятелей Джорджа из музыкальной среды и у нее уже был бурный роман с тем, кто в тот момент занимал вершину его личного хит-парада, – певцом и автором песен Леоном Расселлом, который дал ей прозвище “Леди-Рыбы из Apple”, соединив в нем ее место работы и крайне важный для него знак зодиака.

Собственно, Джордж и сам уже несколько раз пытался к ней подкатить, но Крис отражала эти попытки с достаточным тактом, чтобы они смогли остаться друзьями. Теперь его больше привлекали в ней впечатляющая работоспособность, абсолютная надежность и, казалось, безграничная терпимость к маленьким слабостям суперзвезд рока.

Во Фрайар-Парке она обнаружила семью, которая по-прежнему состояла лишь из самого Джорджа, Патти и Терри Дорана – его личного ассистента. Но, поскольку работа Крис заключалась в том, чтобы вести его ежедневное расписание, а функция Дорана – в том, чтобы быть его тенью, никакого соперничества не возникло.

Весна 1970 года выдалась на редкость холодной, и единственным теплым местом в доме оказалась огромная старинная кухня. Про себя Крис называла дом “мавзолеем”, но в присутствии Джорджа лояльно восторгалась им. Доран был абсолютно убежден, что в доме водятся привидения, и утверждал, что лично видел на хорах фигуру в странных одеяниях, которая исчезла, когда он окликнул ее. Крис пока не сталкивалась с настоящими призраками, но никогда не чувствовала себя по-настоящему уютно в окружении бесчисленных монахов, глазевших на нее даже с выключателей.

Оказавшись на такой относительно короткой дистанции от хозяина дома, она обнаружила, что существуют три совершенно разных Джорджа. Один – дружелюбный, остроумный человек, любивший поболтать и посплетничать, второй – зажатый, придирчивый и позволяющий себе убийственно язвительные личные выпады, и третий – либо бормочущий себе под нос мантры, либо разражающийся “духовными обличениями”, которые она покорно выслушивала до поздней ночи, когда Патти и Доран уже смывались под благовидным предлогом. Его жесткое вегетарианство она приняла с той же прагматичностью, хотя иногда тайком бегала в центр городка Хенли, чтобы с вожделением поглазеть на витрины мясных лавок.

Поначалу Крис казалось, что Патти держится с ней довольно холодно – из-за ошибочного предположения, что у новой ассистентки есть виды на Джорджа. И хотя Патти явно любила Фрайар-Парк и все его диковины не меньше, чем сам Джордж, совместная жизнь с ним в этом доме несколько угнетала ее жизнерадостную натуру, которую Крис помнила по предыдущим встречам в обществе.

Патти воображала, как она будет расцвечивать готический полумрак дома букетами, составленными из необъятного разнообразия цветов снаружи, но Джордж никогда этого не позволял. “Он говорил, что это ограбление сада. И мне приходилось заказывать то, что я хотела, у флориста в Хенли”.

Внешние признаки рок-звезды почти исчезли: с утра до вечера он был облачен в старый садовый комбинезон, бесформенную шляпу и резиновые сапоги, а за обедом говорил исключительно о реконструкции дома и парка, иногда прямо за столом ремонтируя какой-нибудь садовый инструмент. “Мира за пределами Фрайар-Парка словно не существовало, – напишет позже Крис в своих мемуарах Miss O’Dell, – и со временем стены, казалось, все больше смыкались вокруг нас, ограждая от любых внешних влияний”.

Однако внешнему миру все же удалось вторгнуться в усадьбу – причем с большим шумом, – когда Джордж пригласил три семьи из храма Радхи-Кришны пожить у него во Фрайар-Парке неопределенное время. Именно благодаря Джорджу певчие этой индуистской общины добились второго британского хита в Top 30 и снова выступили в Top Of The Pops с “Govinda” – древней песней из северной Индии, исполненной на оригинальном санскрите.

Идея заключалась в том, что женщины будут стряпать, а мужчины помогать в саду. Кришнаиты поселились на верхнем этаже дома, превратив его столовую в филиал своего храма и распространяя аромат благовоний и запах дала[44], достигавшие монашеских ликов в самых дальних концах дома.

С ними было несколько маленьких детей, которым взрослые позволяли играть в фонтане с южной стороны дома без всякого присмотра, очевидно полностью полагаясь на закон кармы. В двух случаях тонущих малышей в последний момент вытаскивал из воды Терри Доран, а потом откачивал местный врач, который в конце концов решительно заявил Патти, что больше не будет выезжать на подобные экстренные вызовы.

К двадцать шестому дню рождения Патти 17 марта она – при поддержке Крис – уговорила Джорджа устроить вечеринку, чтобы продемонстрировать друзьям недавно отреставрированные гроты. Двадцать с лишним человек гостей, включая самых верных союзников из битловского ближнего круга – Ринго, Нила Аспиналла и Дерека Тейлора с женами, – провели в свете факелов мимо пещер, кишащих гномами, скелетами и кривыми зеркалами, на дальнюю сторону лужайки, к подножию мини-Маттерхорна.

Именно после этой вечеринки Патти наконец перестала напрягаться по отношению к Крис, объяснив ей, что после замужества не могла позволить себе новых подруг, опасаясь, что на самом деле все они охотятся за Джорджем. “[Я сказала]: «Крис, мне правда очень хочется с тобой дружить, [но] ты останешься моей подругой лишь при одном условии: ты не позволишь Джорджу тебя заполучить». – «Хорошо, – сказала она, – договорились. Мне куда приятнее быть твоей подругой»”.

И таковы уж были дипломатические таланты “Леди-Рыбы из Apple”, что ей удавалось не позволять это Джорджу – или “Джеффри”, как они с Патти теперь называли его за глаза, – не проявляя к нему ни малейшей нелояльности. Теперь дом превратился из мавзолея в игровую площадку, полную приключений: они устраивали экспедиции в поисках проходов в забытые комнаты – таких еще оставалось несколько, – или пытались разглядеть, правда ли, что обнаженные херувимы на потолке бального зала носят подгузники, нарисованные из соображений пристойности монахинями, которые раньше здесь хозяйничали.

Как вскоре обнаружила Крис, медитация, передозировка архитектурой и даже садовые заботы не избавили “Джеффри” от тяги к некоему запретному белому порошку. “Патти спрашивала у меня по утрам: «Что там у нас сегодня, четки или кокаин?» – вспоминает она. – Если он пребывал в своем духовном пространстве, до него было не достучаться. Но стоило ему понюхать кокса, как он тут же хотел выпивать и тусоваться”.

Третий сольный (но первый с вокалом) альбом Джорджа вызревал, словно экзотический плод из оранжереи Фрайар-Парка, на протяжении двух последних лет существования Beatles, подпитываемый новым кантри-стилем Боба Дилана, фолк-роком The Band и Delaney & Bonnie, госпел-соулом Билли Престона и мантрами храма Радхи-Кришны.

Отправной точкой стал момент на сессиях Get Back, когда он показал остальным свое новое медитативное сочинение под названием “All Things Must Pass”, вдохновленным строкой из “Дао дэ цзин”, основополагающего текста даосизма. Джон и Пол приняли участие в прогоне с таким наплевательским равнодушием, какого он не видел с тех пор, как Джордж Мартин в 1962-м заставил их записывать в качестве демо для второго сингла “How Do You Do It?” Митча Мюррея вместо их собственной “Please Please Me”.

Хотя они дважды забраковали “All Things Must Pass” – сначала для Abbey Road, а потом и для Let It Be, – Джордж продолжал сочинять в том же духе. Во время турне с Delaney & Bonnie он решил написать спиричуэл – нечто вроде “Oh Happy Day” в обработке вокальной группы Edwin Hawkins Singers, которую Бонни Брамлетт частенько напевала за кулисами. Но если “Счастливый день” упоминал Иисуса по имени, то у Джорджа речь шла об абстрактном “сладком Господе”, пригодном для любой конфессии.

Всё новые “харрисонги” продолжали громоздиться поверх горы уже написанных раньше – таких, как “I’d Have You Anytime”, сочиненная в Вудстоке в соавторстве с Бобом Диланом, или “Behind That Locked Door” – послание поддержки Дилану накануне его выступления на фестивале на острове Уайт в 1969-м. В конце апреля 1970-го они с Патти снова навестили Дилана в Вудстоке, откуда Джордж привез новую дилановскую вещь “If Not For You”, на которую собирался сделать кавер. “Мы должны были отправиться потом в Лос-Анджелес, – вспоминает Патти. – Но в прессе по-прежнему было полно разговоров о том, как Мэнсон использовал песню «Piggies» в своих убийствах, и нас предупредили, что, если Джордж появится в Калифорнии, его могут арестовать”.

Фантастический новый дом Джорджа также начал просачиваться в его песни, тексты которых были окрашены экстравагантностью и каламбурами создателя Фрайар-Парка. “The Ballad of Sir Frankie Crisp” (она же “Let It Roll”) воспевала унаследованный им от сэра Фрэнка Криспа “фонтан вечной радости”, упоминая гроты и лабиринт. В тексте песни даже присутствует якобы средневековый определенный артикль “ye” (вместо “the”), который сэр Фрэнк повсеместно использовал в надписях, высеченных в разных местах дома и сада.

Впрочем, доведение всех этих ингредиентов до материализации в виде виниловой пластинки казалось делом явно второстепенным по сравнению с одомашниванием Фрайар-Парка – вплоть до момента, когда Пол де-факто объявил об уходе из группы. Джон и Джордж пришли в бешенство от формы, в которой это было сделано, – типичное для Пола желание привлечь внимание к собственной особе! – ведь они оба тоже внутренне давным-давно распрощались с Beatles, но молчали об этом ради общего блага. Бушевавшая в Джордже тихая ярость вновь заставила его сосредоточиться на альбоме, и через несколько дней он вернулся к работе в студии Abbey Road.

К его услугам был внушительный набор талантов, готовых помочь ему доказать, что он справится и без Beatles. Эрик Клэптон вызвался возглавить группу сессионных музыкантов, ядро которой составили лучшие из американских “друзей” Делани и Бонни Брамлетт, усиленные Ринго в его новом сольном статусе, Билли Престоном, Клаусом Форманом, Джинджером Бейкером из Cream, Гэри Брукером из Procol Harum, а также новым поколением юных поклонников в лице Питера Фрэмптона из Humble Pie и барабанщика Genesis Фила Коллинза.

Фил Спектор согласился стать сопродюсером альбома – и на этот раз Свенгали от поп-музыки не будет позволено своевольничать, как он делал это с треками Пола для Let It Be. По стечению обстоятельств Джон тоже заполучил Спектора в качестве сопродюсера своего дебютного сольного альбома с Plastic Ono Band, который также будет записываться в Abbey Road – и тоже с Ринго, Престоном и Форманом в составе – причем иногда в те же даты, что забронировал Джордж. Но он был полон решимости не дать никому себя хоть как-то ограничить.

Для названия альбома он выбрал имя дважды отвергнутой битлами песни, хотя слова “All Things Must Pass”[45] показались уже не столь таинственными, когда он проиграл Спектору 17 основных треков плюс еще примерно 20 дополнительных демо и дублей, часть которых восходила еще к 1966 году. Это [выход альбома] будет, сказал он, “как избавление от четырехлетнего запора”.

Процесс записи был задуман как полная противоположность сессиям Beatles, которые он часто ощущал как унылые и несправедливые. Чтобы способствовать ощущению гармонии и равноправия, он установил в студии небольшой индуистский алтарь и вновь пригласил одного из членов храма Радхи-Кришны присутствовать в качестве своего рода духовного контролера. По контрасту с диктаторскими, как ему запомнилось, повадками Пола, каждого участника разросшейся группы поощряли вносить предложения и выражать собственную индивидуальность в исполнении.

Однако, для того чтобы сохранить мирную обстановку там, где работал Фил Спектор, требовалось нечто больше, чем просто алтарь и Харе Кришна. Пока он дорабатывал Let It Be, Спектор держался относительно хорошо, но теперь, когда в Калифорнии приближалось начало суда над “семьей” Чарльза Мэнсона, его знаменитая паранойя закусила удила: вбив себе в голову, что он – следующий в хит-листе у каких-нибудь хиппи-убийц, Спектор никуда не выходил без телохранителя и при этом таскал при себе пистолет, который у него приходилось отбирать перед входом в студию.

Уже усевшись за микшерный пульт, вспоминал Джордж, “он не мог приступить к работе, пока не опрокинет примерно восемнадцать шотов вишневой водки”, а однажды, вдрызг пьяный и обдолбанный наркотиками, грохнулся на пол в студии и сломал руку. Периодически он исчезал без предупреждения, чтобы лечь на некоторое время в клинику в Пало-Альто, штат Калифорния, где пытался слезть с зависимостей, а затем столь же внезапно объявлялся снова, не демонстрируя никаких видимых признаков улучшения.

Стресс для Джорджа стал еще сильнее, когда Джон с Plastic Ono Band прибыли на Эбби-Роуд для записи альбома, на котором Спектор тоже был сопродюсером, а Ринго, Билли Престон и Клаус Форман должны были играть. Незадолго до этого Спектор в очередной раз исчез в Пало-Альто и не выходил на связь так долго, что Аллену Клейну пришлось дать объявление на правах рекламы в журнале Billboard: “Фил! Джон готов работать в эти выходные”.

Присутствие Джона в соседней студии неизбежно воскрешало воспоминания о тех самых шести годах творческого запора. “А ты что здесь делаешь?” – ледяным тоном осведомился Джордж, когда Джон и Йоко заглянули на сессию All Things Must Pass, но слегка оттаял, когда Джон сказал, что ему по душе то, что здесь творится.

Что же касается сессий Plastic Ono Band, то там главной деструктивной силой оказался не Спектор, а сам Джон. Он относился к альбому как к сеансу терапии, во время которого можно обнажить детские травмы и комплексы, которые все еще его мучили. Запись часто приходилось прерывать, когда он впадал в ярость или разражался слезами.

Джордж испытывал очень похожие эмоции, но свои он держал при себе, да и причины у них были совершенно иные. В прошлом году у его матери Луизы начались то и дело повторяющиеся головные боли, от которых врачи сначала отмахивались, уверяя, что они “психологического” происхождения, но в конце концов обнаружили у Луизы опухоль мозга. Затем, казалось, наступила ремиссия, но этой весной болезнь вернулась. Пытаясь удержать альбом на курсе и не дать своему сопродюсеру окончательно слететь с катушек, Джордж при этом беспрестанно мотался за 400 миль и обратно на полуостров Уиррал недалеко от Ливерпуля, где Луиза лежала в онкологическом центре больницы Клаттербридж. Прогноз был неутешительный.

Кэрол Бедфорд вернулась из Далласа в Лондон в мае – на этот раз с рабочей визой – и обнаружила, что “яблочные ошметки” все еще глубоко удручены заявлением Пола, которое, по всей видимости, анонсировало распад группы. Вскоре по приезде она оказалась в составе небольшой группы, которой Джон лично выдал билеты на лондонскую премьеру Let It Be (где сами битлы присутствовать не собирались). От этого они почувствовали себя чуть-чуть лучше.

Джорджевская фракция “ошметков”, несущая круглосуточную вахту на площадке перед входом Abbey Road, наблюдала, как он приезжает и уезжает – иногда вместе с Филом Спектором, иногда с Эриком Клэптоном, – и недоумевала, чем же они там занимаются вместе. При первой же возможности Кэрол вручила Джорджу большой букет желтых цветов – и, к собственному радостному изумлению, обнаружила, что он ее помнит.

Мало того – он, казалось, рад ее видеть (к немалому огорчению ее подружки, такой же заядлой джорджефилки Люси, которая “поджидала” его еще с 1967 года). Одним холодным вечером он приехал как раз в тот момент, когда группа, пытаясь поддержать бодрость духа, дрожащими голосами напевала “Hare Krishna”. Он опустил стекло автомобиля и протянул Кэрол благовонную палочку “чтобы помочь с пением”.

К ее растущему изумлению и смятению, внимание со стороны Джорджа не ослабевало. Однажды днем, когда они дежурили у Abbey Road, к ней подошел роуди Мэл Эванс и сказал, что Джордж спрашивает ее адрес. Обычно это были просто хитрости самого Эванса: узнав адрес, он скоро являлся туда самолично, чтобы предложить какие-нибудь особо удобные точки для наблюдения за битлами в обмен на секс. Но в данном случае просьба действительно исходила от Джорджа.

В другое утро, проводив взглядом Джорджа, уезжавшего из студии после сессии, продолжавшейся всю ночь, Кэрол отправилась прямиком на работу (она работала секретаршей) и вдруг увидела, что чуть впереди припаркован его белый “мерседес”. На этот раз через окно водителя был передан более существенный подарок – экземпляр “Автобиографии йога” Парамахансы Йогананды, которую, как сказал Джордж, сам он прочитал семь раз.

Выйдя из студии после еще одной ночной сессии, он помог едва стоявшему на ногах Филу Спектору забраться в лимузин, а затем подошел к стойбищу “ошметков”, опустился на замасленный бетон рядом со спальным мешком Кэрол и завел с ней продолжительную беседу. Казалось, ему нравится ее техасская прямолинейность: при всей почтительности к кумиру, свойственной всем “ошметкам”, она все же не побоялась отчитать его за грубости, которые он допускал в отношении ее и ее подруг, или за непрерывное курение, от которого не могла избавить никакая медитация.

Когда то, что делал Джордж на Эбби-Роуд, – что бы это ни было, – временно переместилось в студию Trident в Сохо, охотничий инстинкт “ошметка” немедленно привел ее туда же вместе с одной из родственных душ по имени Кэти. Когда Джордж вышел передохнуть, причем без обычного прикрытия роуди, вдруг оказалось, что они среди бела дня отправились на прогулку с битлом, на которого никто в толпе не обращал никакого внимания. Казалось, его особенно интересуют визитки секс-работниц, налепленные изнутри телефонных будок, и он с легкой ностальгией говорил, что они напоминают ему гамбургскую Репербан.

Восьмого июля его мать Луиза умерла от рака мозга в больнице общего профиля в Уоррингтоне в возрасте всего лишь пятидесяти девяти лет. Его отец Гарольд лежал в той же больнице с язвенным дерматитом, и Джордж, поочередно навещая родителей, уверял каждого из них, что второй идет на поправку – хотя в случае Луизы это с каждым разом звучало все менее убедительно.

Четвертого июля, в день, когда “Something” получила премию Новелло, он приехал навестить мать в последний раз и оставался у ее постели до самого конца. Еще в момент его рождения она предсказала, что он “вырастет особенным”, она рискнула семейным бюджетом, чтобы подарить ему гитару его мечты с настоящим вырезом, она сидела с ним до поздней ночи, пока он бился над своими первыми аккордами – и она так любила его битловскую славу, что повесила его фотографию в полный рост, с челкой и в пиджаке без воротника на верхней площадке лестницы, чтобы каждый посетитель мог ею восхититься. И последний жестокий удар, который нанесла ей болезнь, заключался в том, что она перестала узнавать сына.

Внешне невозмутимый, как всегда, он позже напишет песню под названием “Deep Blue”, заново проживая чувство беспомощности, которое испытывал, глядя на ее страдания; в песне слышался отголосок католической веры, которую она никогда ему не навязывала: “Когда я думаю о жизни, которой живу / Молю, о Боже, помоги мне, дай мне свой свет”.

Луизу оплакивали не только члены семьи и огромный круг друзей, но и сотни женщин, на чьи фанатские письма Джорджу она отвечала и с которыми затем поддерживала регулярную переписку. После этого в самых разных странах совершенно незнакомые женщины подходили к нему и говорили: “Я переписывалась с вашей мамой”.

Его старшая сестра Лу впервые за много лет прилетела из Иллинойса на частные семейные похороны в англиканской церкви Святого Уилфрида в деревне Граппенхолл близ Уоррингтона – недалеко от дома, который он купил родителям. Затем Луизу кремировали в крематории Уолтон-Ли.

Среди многочисленных венков был огромный букет белых гвоздик от Джона – которого Луиза всегда любила больше всех битлов, кроме одного, – и букет от “яблочных ошметков”. Джордж в ответ отправил им благодарственную записку, адресованную “Ступени, Сэвил-Роу, 3” с цитатой из сэра Фрэнка Криспа:

Не все поклонники оказались столь же тактичны. Через некоторое время после похорон Джорджу стало известно, что американский фан-клуб Beatles, который, как и британский, все еще отказывался признавать распад группы, анонсирует фанатские туры на могилу Луизы. Он немедленно отозвал у клуба свою рекомендацию, и остальные трое последовали его примеру.

Тихий и непритязательный Гарольд Харрисон совершенно растерялся, оставшись без своей энергичной спутницы, с которой они прожили вместе тридцать девять лет. Хотя Гарольд не хотел покидать их общий дом, Джордж все же убедил его переехать во Фрайар-Парк, где Патти встретила его со всей возможной теплотой. Однажды он привез Гарольда в гости на Сэвил-Роу, 3, по пути представив его “яблочным ошметкам”.

Теперь, когда Луизы не стало, а Лу вернулась в Америку, братья Харрисон стали еще ближе. Гарри, старший, также перебрался во Фрайар-Парк, чтобы стать управляющим усадьбы Джорджа, и поселился в монументальной сторожке привратника с женой Айрин и двумя детьми; Питер с семьей обосновался в Хенли, где легко нашел работу автомеханика по своей специальности.

Джордж вернулся к работе над “All Things Must Pass”, заканчивая трек, про который даже не думал, что когда-нибудь его запишет. Но сначала, похоже, требовались дополнительные полевые изыскания.

Однажды вечером, когда Кэрол неохотно оставила свой пост на ступенях Сэвил-Роу для редкого визита домой, он опять поджидал ее в своем белом “мерседесе” и предложил подбросить. Ни одна из “ошметков” ни разу не сидела ни в одной из его машин, и на столь близком расстоянии Кэрол впервые ощутила его запах – словно паломница, входящая в собор. “Это был аромат благовоний, но как будто бы свежих цветов, а не высушенной смеси”.

В свое время она смогла снять крошечную квартирку всего через пару улиц от Эбби-Роуд. Но вместо того чтобы просто подвезти ее к дому и высадить – что уже было бы чудом, – Джордж заглушил двигатель и заговорил с высокой девушкой из Техаса с такой открытостью, какой не проявлял даже к родным и самым близким друзьям: о потере матери, о том, как давят на него альбом и все еще неразрешенная ситуация с Beatles, даже о своем браке, который, как уже знали “ошметки”, “давал трещину”.

Никакой попытки наскока в духе любвеобильного Кришны сделано не было: наоборот, это сама Кэрол вдруг порывисто обняла его за шею, а затем, в ужасе от собственной дерзости, попыталась открыть пассажирскую дверь и сбежать. Ее длинный шарф зацепился за спинку сиденья, и когда Джордж потянулся к нему, чтобы ей помочь, шарф внезапно высвободился, взметнулся и хлестнул его по лицу.

Позже на той же неделе она и четверо других “ошметков” любовались рассветом, заливающим Эбби-Роуд, когда вдруг появился Мэл Эванс и, к их изумлению, пригласил их в студию послушать трек, который Джордж только что закончил: он назывался “Apple Scruffs” (“Яблочные ошметки”) и был данью их стойкости “в тумане и под дождем / сквозь радость и боль”. Поклонницы, которых он когда-то обзывал самыми пренебрежительными словами, стали его музами.

Запись All Things Must Pass по первоначальному плану должна была быть закончена всего за восемь недель, но из-за перфекционизма Джорджа в студии и перерыва из-за смерти Луизы работа растянулась на пять месяцев, заняв в общей сложности столько же студийных часов, сколько Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, но при этом по гораздо более высокой цене.

Фил Спектор не довел альбом до завершения, уйдя в конце лета, как было официально объявлено, из-за “проблем со здоровьем”. Однако массив вишневой водки и размахивание пистолетом не лишили его непревзойденного продюсерского чутья. На этот раз он, вместо того чтобы выстроить свою обычную “стену звука”, снес барьеры скованности.

Предыдущие артисты, воспользовавшиеся преимуществами спекторовской техники, такие как Тина Тернер или дуэт Righteous Brothers, обладали вокальной мощью, способной снести любую реальную стену, но голос Джорджа поначалу, казалось, несколько терялся на фоне его звездных аккомпаниаторов, если не его собственных гитарных риффов. С уважением – и тактом, какого работа Пола никогда не удостаивалась, – Спектор отправил Джорджу подробный разбор записи в ее текущем виде, указав места, в которых вокал Джорджа “тонул”, и повторяя: “[Голос] должен быть слышен постоянно, чтобы величие этих песен могло по-настоящему раскрыться”.

Но даже похвала такого масштаба не могла успокоить тревогу Джорджа по поводу проекта в целом. В сентябре он каким-то образом нашел время на сопродюсирование Encouraging Words – второго альбома Билли Престона, вышедшего на Apple, и дал Престону “All Things Must Pass” и “My Sweet Lord”, чтобы покупатели пластинок услышали эти песни за два месяца до появления его собственной версии – так сказать, максимально осторожно прощупал почву. Отзывы об обоих треках обнадеживали, но ни в какой хит-парад Престона не привели.

В ту ночь, когда работа над All Things Must Pass была наконец завершена, Кэрол и другие закаленные фанатки Джорджа, как обычно, дежурили снаружи. В очередной записке, адресованной на “Ступени, Сэвил-Роу, 3”, он сообщил им, что сам не знает, хорош получился альбом или плох, но “даже в худшие моменты я всегда чувствовал, что вашей вдохновляющей поддержки достаточно, чтобы я закончил эту штуку”.

All Things Must Pass вышел в конце ноября, став одним из первых тройных альбомов по обе стороны Атлантики. Два диска содержали обычную последовательность песен, а третий состоял из продолжительных джем-сессий, которые позволили его виртуозным сайдменам выдвинуться в центр студии. Единственная из них, в которой был вокал, – “It’s Johnny’s Birthday”, – была подарком Джону на тридцатилетие, который Джордж вручил лично, пока оба работали в Abbey Road, словно в попытке загладить свою прежнюю ледяную холодность.

Черно-белая обложка работы Барри Файнштейна была антитезой любого рок-звездного гламура и мистики. Одинокий Джордж сидит под дождем в саду Фрайар-Парка, в старых шмотках, мятой шляпе и резиновых ботах, в окружении четырех гипсовых гномов, принесенных из посвященного им грота, сам по-гномьи бородатый, но без их улыбчивости. Знатоки символики обложек, число которых гигантски выросло в битловскую эпоху, быстро угадали, кого призвана изобразить гротескная четверка, распластанная на мокром газоне, пока сам он излучает напряженную решимость.

Казалось, невозможно придумать более архаичный образ, однако после целого года спекуляций о том, куда двинется поп-музыка в семидесятые, это казалось ответом: бесшовное соединение восточных и западных музыкальных традиций, которое смягчит торжественную серьезность одной и вдохнет новую душу в другую. Голос без крупицы былой ливерпульской гортанности и теперь (спасибо Спектору) вибрирующий страстью и преданностью. Светоносные риффы слайд-гитары, красноречивые, словно человеческие голоса – столь же захватывающие, как совершенно свободные аккордовые последовательности, создающие нечто вроде акустического Фрайар-Парка со всеми его отклонениями и сюрпризами.

Ни один другой альбом со времен Sgt. Pepper не производил такого эффекта: All Things Must Pass возглавил британские и американские чарты, оставаясь на вершине восемь и семь недель соответственно и намного опередив как John Lennon/ Plastic Ono Band, вышедший неделей позже, так и альбом McCartney, появившийся еще в апреле. “My Sweet Lord” стала первым сольным синглом одного из битлов, достигшим первого места, – в данном случае одновременно с альбомом – и в Великобритании, и в США, и в процессе ставшим шестикратно платиновым.

Масштаб и амбиции альбома журнал Rolling Stone оценил как “«Войну и мир» рок-н-ролла… вагнеровский, брукнеровский – музыка горных вершин и дальних горизонтов”. Рецензент Melody Maker Ричард Уильямс сравнил выход All Things Must Pass с первыми экранными словами самой загадочной звезды немого кино Голливуда: “Гарбо заговорила – Харрисон стал свободным”.

Тем не менее в результате всего этого у Джорджа возникли юридические проблемы, причем из-за крошечной детали – поздравительной песенки к тридцатилетию Джона. Для этого он шутки ради использовал мелодию “Congratulations”, с которой Клифф Ричард выиграл “Евровидение” 1968 года и которая с тех пор стала гимном дня рождения королевы-матери.

Какой бы беззаботной ни казалась песенка, налицо был несомненный плагиат, и композиторы песни, Билл Мартин и Фил Коултер, тотчас подали иск, претендуя на свою долю роялти и требуя упомянуть их имена на пластинке. К счастью, иск удалось урегулировать во внесудебном порядке; вскоре, в гораздо более запутанном деле о плагиате, ему уже не так повезет.

Хотя все четыре битла к тому моменту уже выпустили сольные альбомы (а Ринго так даже два), миллионы их поклонников все еще цеплялись за надежду, что они как-то уладят свои разногласия и, по их собственным словам, “вернутся туда, где когда-то были”.

Пола считали единолично ответственным за раскол и атаковали со всех сторон – его даже публично освистали “яблочные ошметки”, – обвиняя в непомерном тщеславии и эгоизме: он, дескать, специально выбрал момент для объявления о своем уходе, чтобы обеспечить максимальную поддержку альбому McCartney. Он безуспешно протестовал: “Я не уходил из Beatles. Beatles ушли из Beatles – но никому не хочется быть тем, кто объявляет, что вечеринка окончена”.

Джон с тех пор высказался гораздо более резко в песне “God” с пластинки John Lennon / Plastic Ono Band; там он говорил о вновь обретенной благодаря Йоко вере в себя и перечислял все, во что он больше не верит. В самом конце, после “не верю в магию” и “в И-цзин”, “в Библию” и “таро”, в “Гитлера”, “Иисуса” и “Кеннеди”, в “Будду” и “мантры”, в “Гиты” и “йогу”, в “королей”, “Элвиса” и “Циммермана [то есть Боба Дилана]”, следовало “в Beatles” – приниженное намеренным отсутствием определенного артикля и как будто не спетое, а выплюнутое.

Тем временем Аллен Клейн тоже хватался за соломинку. Смирившись с тем, что не в его силах предотвратить распад, Клейн теперь надеялся лишь на отсрочку, чтобы они смогли отработать хотя бы часть огромного нового контракта на запись, который он заключил с Capitol в Америке. И в ноябре он убедил Джона и Джорджа, что в их собственных интересах сделать попытку примирения с Полом.

Он попытался сделать это и самостоятельно, пригласив Пола на встречу в Harlequin Suite в отеле Dorchester, где он с такой легкостью очаровал Джона и Йоко два года назад. Однако новая встреча завершилась уже через несколько минут, когда шурин (а теперь и адвокат) Пола Джон Истмен назвал Клейна “мудаком”.

Вскоре после этого Клейн убедил Джорджа первым протянуть руку дружбы Полу, когда оба случайно оказались в Нью-Йорке. Но в дни, когда All Things Must Pass возглавлял чарты по всему миру, Джордж не был настроен вести себя дипломатично с тем, кого считал главой заговора против себя, и лишь бросил ему: “Ты остаешься на чертовом лейбле [Apple]. Харе Кришна”.

На этом этапе Полом двигало отнюдь не эго, как думали многие. Согласно партнерскому соглашению, которое Beatles подписали между собой в 1967 году, все поступления от их сольных проектов шли в общий котел; роялти Пола от его сольного альбома, стало быть, контролировал Клейн, и в настоящий момент они были для него так же недоступны, как и битловские. В результате бывший юный миллионер оказался на мели и был вынужден отчасти жить за счет супруги.

Истмен считал, что партнерское соглашение уже было нарушено, когда Клейна назначили вопреки желанию Пола, и по британскому законодательству это могло стать основанием для его расторжения. Однако подавать иск против Клейна было бы неправильной стратегией, поскольку упомянутое соглашение битлы заключили еще до его появления. Следовательно, Полу предстоит судиться с остальными битлами и с Apple – компанией, в строительство которой он вложил больше усилий, чем кто-либо другой.

Иск был подан в Канцелярский суд в канун нового, 1970 года одновременно с ходатайством о назначении в Apple конкурсного управляющего – эта мера обычно применяется в делах о банкротстве коммерческих предприятий, – чтобы вывести финансы Beatles из-под контроля Клейна. К исковому заявлению прилагалось нотариально заверенное заявление Пола, в котором утверждалось, что Beatles прекратили совместную деятельность, что его творческая свобода будет под угрозой, пока действует их соглашение о партнерстве, и что никакой бухгалтерской отчетности по этому соглашению не велось с момента его заключения.

Джон, Джордж и Ринго противились расторжению партнерства отнюдь не из сентиментальных соображений, а из-за налоговых последствий, которые грозили им в случае, если Пол выиграет дело. В результате Джон и Джордж оказались в парадоксальной ситуации: они не меньше Пола хотели покончить с Beatles, но должны были делать вид, будто группа по-прежнему представляет собой работающее предприятие без серьезных личных разногласий между партнерами.

В короткий промежуток времени между подачей иска и началом слушаний Джон обеспечил делу максимальную огласку, дав длинное интервью основателю и главному редактору журнала Rolling Stone Яну Веннеру, в котором изобразил свою битловскую жизнь как изощренную пытку, из которой ему посчастливилось вырваться живым.

К Полу он отнесся в интервью на удивление мягко, но к Джорджу и All Things Must Pass – с пренебрежительным высокомерием. “Всякий раз, когда я включаю радио, звучит «Oh My Lord»… Начинаю думать, что Бог-то, должно быть, существует”. То, что другие называли шедевром, он оценил не выше, чем “нормально. Дома я бы такое не стал слушать… Джордж еще не создал свою лучшую работу. Его талант развился с годами, и он ведь работал с двумя чертовски блестящими песенниками и многому у нас научился”.

Самые прорывные битловские песни Харрисона – “While My Guitar Gently Weeps”, “Here Comes The Sun” или “Something” – вообще не удостоились упоминания. “Для меня самое лучшее, что он сделал, – это по-прежнему «Within You Without You»”.

Наиболее желчные пассажи интервью были посвящены враждебности, с какой остальные битлы якобы относились к Йоко – хотя на самом деле они демонстрировали просто ангельское терпение. Естественно, единственным приведенным примером враждебности оказалась некая колкость Джорджа во время сессий Get Back, из-за которой Джон, по его словам, едва не дал приятелю в морду (отметим это “едва не”).

Слушания по существу начались в Высоком суде 17 февраля под председательством судьи Стэмпа. Единственным битлом, присутствовавшим лично, был Пол, облаченный в строгий темный костюм и просидевший все одиннадцать дней процесса, неотрывно следя за происходящим (так ему велел Джон Истмен, понимая, какое благоприятное впечатление это произведет на судью). Джон, Джордж и Ринго, последовав менее удачным советам, представили письменные показания, которые звучали нелепо из уст барристеров в париках и мантиях, зачитывавших их с протяжным аристократическим акцентом.

Заявление Джона делало мало чести человеку, который вскоре напишет песню с призывом “Gimme Some Truth”. Оно было выдержано в необходимом в данном случае оптимистическом тоне и отмечало, что, хотя Пол “всегда склонялся к поп-музыке, [Джордж и я] предпочитали то, что теперь называют андеграундом… эта разница во вкусах, я убежден, принесла больше пользы, чем вреда, и способствовала нашему успеху”. За полуправдой (на самом деле Леннон тоже написал немало лирических баллад, а Маккартни – ультраандеграундную “Helter Skelter”) последовала откровенная ложь: что принятие решений (в частности, о найме Клейна) большинством голосов было обычной битловской практикой.

Болванчик-чревовещатель в парике, выступавший от имени Джорджа, говорил в аутентичной манере своего клиента о “высокомерном отношении, которое Пол годами демонстрировал по отношению ко мне в том, что касалось музыки”. Однако собственный уход с сессий Get Back он представил как поступок, разрядивший атмосферу, а не сделавший ее еще более тяжелой из-за обиды. “После той ссоры Пол в большей степени стал относиться ко мне как к равному. Думаю, этот эпизод демонстрирует, как можно уладить разногласия таким образом, чтобы в выигрыше оказались все”.

Единственная правда без прикрас прозвучала от Ринго, когда он вспоминал беспричинную вспышку ярости Пола в его адрес из-за переноса даты выхода альбома McCartney – достаточно красноречивый пример того, как обычно разрешались разногласия после смерти Брайана. Ринго также считал – и в его случае совершенно искренне, – что разногласия между членами группы в результате порождали “по-настоящему великие работы” и что “все четверо вместе мы даже сейчас могли бы обо всем договориться к общему благу”.

К тому моменту это был уже не единственный “битловский” судебный процесс, о котором писали британские газеты. 23 февраля Джордж предстал перед магистратами на Уэллс-стрит в центре Лондона по обвинению в том, что он трижды умышленно направил свой “мерседес” на констебля, пытавшегося остановить его за то, что он перегородил “желтую сетку” – одну из этих новомодных разметок, появившихся на лондонских перекрестках. Подобное совсем не вязалось с духом “My Sweet Lord”, но, к счастью, он лишь слегка задел полицейского, не причинив тому физического вреда.

Отобрав у него права на месяц и оштрафовав на 35 фунтов, председательствующий магистрат Иэн Маклин сухо намекнул на другое, более крупное дело, в которое был вовлечен ответчик: “Полагаю, он все еще человек с немалыми средствами – что бы там ни писали в газетах”.

Клейн формально не был привлечен к суду, но тем не менее явился на заседание, чтобы провести агрессивную защиту с помощью своих представителей. Адвокат Apple зачитал аффидевит одного из старших бухгалтеров компании, в котором утверждалось, что под управлением Клейна активы Beatles выросли примерно с одного миллиона фунтов до 6,5 миллионов и что компания теперь полностью платежеспособна и способна выполнить свои налоговые обязательства, что прежде вызывало сомнения.

Затем адвокат зачитал заявление Клейна, в котором на 46 страницах опровергались все обвинения Пола в его адрес. Попутно упоминалось, что Пол получит большую выгоду в случае сохранения партнерства, которое он так стремился расторгнуть: 25 процентов роялти от All Things Must Pass Джорджа.

Взяв неделю на размышления, судья Стэмп 12 марта 1971 года вынес решение: Beatles “давно прекратили выступать как группа”, а компания Apple “не монстр Франкенштейна, созданный ради контроля над собственными партнерами”. Ситуацию с бухгалтерией партнерства суд назвал “абсолютно нетерпимой”.

Клейн получил персональную долю жесткой критики за то, что назначил себе “непомерно” более высокие менеджерские комиссионные, чем ему полагалось, а затем пытался скрыть это с помощью “безответственной болтовни, достойной второразрядного коммивояжера”. Поскольку никто другой из ближнего круга Beatles, похоже, не был в состоянии навести порядок в их финансах, ходатайство Пола о назначении конкурсного управляющего было удовлетворено.

Спустя почти год после того, как распад Beatles был в неявном, зашифрованном виде зафиксирован на их последней пластинке, этот распад стал фактом, реальность которого была удостоверена высшим судом страны. Сэвил-Роу превратилась в поле боя для репортеров, телевизионных съемочных групп и рыдающих девиц. Когда Джордж попытался незаметно выскользнуть из дома № 3, он тут же оказался в ловушке ослепляющих софитов и протянутых к его лицу диктофонов, пока отряд “яблочных ошметков” во главе с Кэрол Бедфорд не прибыл на помощь, чтобы проводить его до машины, по пути без всяких колебаний лягая и кусая каждого, кто пытался встать у них на пути.

Письмо, адресованное “Патти Харрисон, Фрайар-Парк” и помеченное “Срочно” и “Экспресс”, было не менее загадочным, чем любой девиз или афоризм из завещанных сэром Фрэнком Криспом. Автор письма, начинавшегося с обращения “Дражайшая Л” и написанного мельчайшим курсивом, желал знать, любит ли она еще своего мужа или у нее есть “другой возлюбленный”? И “осталось ли в твоем сердце чувство ко мне?” Подпись гласила: “вся моя любовь э”.

Под “э” подразумевался Эрик, то есть Клэптон – лучший друг ее мужа, наконец признавшийся в давно скрываемом обожании. Не поняв, кто такой “э” и озадаченная обращением “Дражайшая Л”, Патти решила, что это какое-то заблудившееся послание от одной из поклонниц Джорджа, но тут раздался звонок от нетерпеливого Клэптона. Она честно сказала ему, что знать не знала о его чувствах, и беседа закончилась с обоюдным ощущением неловкости.

Учитывая холодность, которая теперь исходила от Джорджа, и его измены, на которые она постоянно закрывала глаза, подобные знаки внимания от почти столь же блестящего мужчины в огромной степени повысили самооценку Патти. Однако тесная дружба Джорджа и Эрика сделала бы любую ободряющую реакцию с ее стороны вдвойне рискованной.

Имелось и дополнительное затруднение, возникшее еще во времена тура с Delaney & Bonnie, когда Джордж предложил жену на ночь Клэптону, не сказав ей самой ни слова: так он планировал отвлечь внимание Патти от того, что сам он задумал трахнуть ее младшую сестру Полу, которой было тогда всего восемнадцать.

В конце концов с Полой переспал сам Клэптон, рисовавший себе в воображении, будто это ее старшая сестра, а потом завязал с ней роман, несмотря на недавнюю помолвку с Алисой Ормсби-Гор, которая была не только ровесницей, но и хорошей подругой Полы.

Хотя Патти по-прежнему ничего не знала о том, что Джордж подбивает клинья к Поле, “ветреная” часть его натуры, казалось, наслаждалась, демонстрируя жене, что его чувства к ее сестре далеко не просто братские. Если они вдвоем прогуливались в саду Фрайар-Парка и он замечал, что Патти смотрит на них из окна, он непринужденно обнимал Полу за плечи.

Патти пустилась в то, что считала мимолетной интрижкой с Клэптоном, чтобы мягко и незаметно отомстить Джорджу за его всеобъемлющее увлечение Кришной. В любом случае их отношения были ограничены сложной политической подоплекой. Роман необходимо было держать в абсолютной тайне во Фрайар-Парке, где Клэптон часто бывал, чтобы пообщаться с Джорджем, а приезжать к Эрику в его дом в Суррее Патти не решалась, потому что там их могла застукать Пола, а если нет, так Алиса Ормсби-Гор.

Они лишь однажды осмелились сходить в кино в центре Лондона – выбрав самый непопулярный дневной сеанс, где их никто не узнал. В остальном их свидания в основном происходили в Гилдфорде, в паре миль от дома Клэптона, где они встречались под городскими часами, словно герои “Короткой встречи”, но в джинсовом прикиде и туфлях на платформе.

Все это творилось, пока Джордж делал насквозь духовный All Things Must Pass с Клэптоном, руководившим группой звездных сессионных музыкантов – при этом частенько под мощным кайфом (хотя это никогда не сказывалось на его игре): хроническая неуверенность в себе плюс чувство вины из-за ухаживаний за Патти привели к тому, что он подсел на героин. Словно искушая судьбу, он принимал его на глазах у всех в кафетерии EMI, где Beatles никогда даже косяк не смели выкурить.

Клэптон продолжал менять музыкальных партнеров столь же неутомимо, как и сексуальных. Запись All Things Must Pass еще не закончилась, а он уже начал репетировать с тремя лучшими американскими музыкантами из студийной группы, собираясь создать первый состав, в котором он будет вокалистом-фронтменом, а не просто виртуозным солистом. Даже здесь проявилось странное самоуничижение, свойственное его натуре: словно подражая названию какой-нибудь нью-йоркской ду-воп-группы 1950-х, они назвались Derek and the Dominos.

Когда сессии All Things Must Pass в студиях EMI завершились, новому квартету потребовалась репетиционная база в Лондоне, поэтому Клэптон позаимствовал у Джорджа его ассистентку Крис О’Делл, чтобы она подыскала им квартиру в южном Кенсингтоне, а затем щедро подкармливала риелторов деньгами по мере того, как хата превращалась в рок-н-ролльный свинарник. Здесь также могли регулярно встречаться Патти и Клэптон, хотя она продолжала настаивать на сохранении платонических отношений.

Но Эрик хотел большего и даже попытался привлечь на помощь сверхъестественные силы. В сборном концерте, частью которого был живой дебют Derek and the Dominos, принимал участие белый блюзовый певец и пианист, известный по сценическому имени Dr John – зловещий тип, выступавший в костюмах с карнавала Марди Гра из родного Нового Орлеана и, по слухам, владевший магией вуду.

После шоу Клэптон попросил Доктора Джона задействовать магию, чтобы заставить Патти уйти от Джорджа к нему. Предполагаемый колдун вручил Эрику небольшую плетеную соломенную коробочку, которую следовало носить в кармане, и написал заговор для тайного ритуала, который гарантированно наведет на объект любовные чары.

В защиту вуду надо сказать, что магии толком не дали шанса проявить себя. Пару недель спустя в Вест-Энде состоялась премьера скандального ревю Oh! Calcutta!, продюсером которого был менеджер Клэптона Роберт Стигвуд. Джордж и Патти были приглашены, но, поскольку у Джорджа оказались на этот вечер другие – неуточненные – планы, с ней отправился изысканный Питер Браун, бывший топ-менеджер Apple, после прихода Клейна перебежавший к Стигвуду.

Она понятия не имела, что Клэптон тоже был на премьере, и, когда после антракта вернулась на свое место, обнаружила Эрика в соседнем кресле – он уговорил прежнего владельца пересесть.

Джордж совершенно не интересовался, куда в тот вечер отправилась Патти. Но становилось уже поздно, и он, в соответствии с синдромом неверного мужа, почувствовал приступ собственнического инстинкта. Он явился в дом Роберта Стигвуда, где была в разгаре вечеринка после премьеры, и обнаружил Патти в саду вдвоем с Клэптоном. “Он спросил, что происходит, – вспоминает она, – и, к моему полному ужасу, Эрик сказал: «Я должен сказать тебе, чувак: я влюблен в твою жену»”.

Джордж ничего не ответил – возможно, потому, что для него это не стало большим сюрпризом, – а лишь спросил Патти, с кем из них она намерена провести эту ночь. Она твердо ответила: “Я еду домой с тобой, Джордж”.

Продолжить разговор в ближайшее время не получилось, поскольку сразу после этого Клэптон улетел в Майами записывать первый (и, как выяснится впоследствии, единственный) альбом Derek and the Dominos. С ним поехала Пола – и он почти не скрывал, что рассматривает ее просто как замену Патти.

Слишком хорошо понимая, каким искушениям подвергнется Пола, Патти – а также их третья сестра Дженни и их мать, – пытались отговорить ее. “Но ей не терпелось окунуться в рок-н-ролльную жизнь, как Дженни и мне. А когда кто-то настолько решительно настроился потусоваться, с этим уж ничего не поделаешь”.

На эти сессии в Майами пришлась одна из еще редких в то время попыток Клэптона попробовать себя в вокале и в сочинении песен. Какое-то время назад его совершенно очаровала персидская сказка XII века о юноше Маджнуне, безнадежно влюбленном в знатную девицу по имени Лейла. Отец Лейлы не желает даже слышать о подобном женихе и выдает дочь за более подходящего кандидата, а Маджнун от горя сходит с ума.

Клэптон уже вообразил себя Маджнуном, а Патти – Лейлой (отсюда и “Дражайшая Л”, которой он адресовал свое признание). Теперь он написал песню, которая частично была отчаянной мольбой о ее любви, а частично – откровенной критикой Джорджа: “Я пытался дать тебе утешение, когда твой старик подвел тебя…” Первая часть песни строится на рыдающем риффе в исполнении дуэта Клэптона и блестящего (и вскоре погибшего) гитариста Дуэйна Оллмана – словно акустическое воплощение сексуального возбуждения.

Когда Клэптон вернулся в Лондон, он попросил Патти приехать в Южный Кенсингтон, в квартиру, которую сняла для Dominos ассистентка Джорджа Крис О’Делл, и там трижды проиграл ей кассету Layla, внимательно наблюдая за лицом Патти в ожидании реакции. Она вспоминает, это была смесь трепета от того, что “самая мощная, трогательная песня, которую я когда-либо слышала”, была написана о ней – и смятения из-за того, что ее текст мгновенно расшифруют не только муж, ее семья и друзья, но и десятки тысяч людей, которые купят альбом.

Больше всего ее огорчала мысль о том, что Пола, которая была с Клэптоном все то время, что он создавал эту песню, рано или поздно узнает, что вовсе не она ее героиня. “Она по-настоящему верила, что Эрик в нее влюблен, – скажет позже Патти. – А потом выяснилось, что он написал песню про меня, а не про нее, и в конце концов она поняла, как ее использовали… Думаю, это разбило ей сердце”.

Но как бы скверно она себя ни чувствовала из-за Полы, “песня одержала верх надо мной, когда я поняла, что вдохновила такую страсть и такой творческий взрыв. Я больше не могла сопротивляться”. Но ее капитуляция, дала она понять, была лишь минутной слабостью.

После мучительной сцены в саду у Роберта Стигвуда Джордж оставался странно безучастным, ни разу не потребовал у Патти никаких объяснений (что она с радостью бы приняла как знак того, что она ему не окончательно безразлична) и не стал выяснять отношений с Клэптоном. Однако между ними все же состоялось нечто вроде рок-н-ролльного варианта “дуэли на пистолетах на рассвете”, которой мог бы потребовать обманутый викторианский муж – только в данном случае это были гитары на закате.

Как-то вечером Джордж пригласил Клэптона во Фрайар-Парк, и Клэптон был уверен, что его ожидает величественное выяснение отношений по поводу Патти. Оказалось, однако, что Джордж ждет его в огромном парадном холле с двумя гитарами и двумя усилителями, расставленными словно для концерта, хотя единственными зрителями были Патти, актер Джон Херт, случайно зашедший в гости, и многочисленные монахи, взирающие с выключателей.

Не обменявшись и парой слов, Клэптон и Джордж начали обмениваться краткими вызывающими фразами на двух гитарах. Внешне выглядело как джем, но со стороны Джорджа это явно была дуэль из-за Патти. Зная, что не сможет победить Клэптона на равных, он выбрал себе лучшую из двух гитар, и постоянно подливал Клэптону бренди, в то время как сам пил только чай. Победитель объявлен не был, и Джордж больше никогда не вспоминал этот эпизод.

Когда вышла первая пластинка Derek and the Dominos – альбом Layla And Other Assorted Love Songs, – прежняя неловкая любовная записка Клэптона превратилась в признание мощностью в тысячу ватт; песни, написанные в Майами, пока Пола заглядывала ему через плечо, были в основном о чувстве вины из-за преследования Патти, о ее неизменном сопротивлении и недостойных крайностях, до которых его все это довело, словно Маджнуна из персидской сказки.

Песня “Bell Bottom Blues” – якобы о джинсах, которые он привез ей из Америки, – мелодраматически вопрошала: “Хочешь посмотреть, как я ползу к тебе по полу?” “I Looked Away” вызывающе заявляла: “И если казалось грехом / Любить чужую жену… / Думаю, я продолжу грешить”. Текст песни “I Am Yours” адаптировал строки персидского поэта XII века Низами Гянджеви, автора поэмы “Лейли и Маджнун”: “Как бы далеко ты ни была / Не дует ветра, что не донес бы до меня твое благоуханье”. И, как полагается, на пластинке имелся блюз, годный для тоски и разочарования любого масштаба: “Любил ли ты когда-нибудь женщину? / Та-а-ак сильно, чтобы трепетать от боли?”

Обложка альбома, на которой была помещена картина франко-датского художника Эмиля Теодора Франдсена де Шомберга “Fille Au Bouquet” (“Девушка с букетом”), стала самой красноречивой уликой: лицо с таинственной улыбкой, обрамленное “сердечком” из золотых волос и белых цветов, имело поразительное сходство с Патти.

Всесторонне (как ему казалось) подготовив почву, Клэптон без предупреждения нагрянул во Фрайар-Парк; Джордж отсутствовал, и Патти была дома одна. Эрик заявил, что не может жить без нее и она должна уехать с ним сию же минуту. Когда она отказалась, он извлек из кармана маленький пакетик и сообщил, что в нем героин, который он тут же начнет употреблять, если она не согласится (хотя на самом деле и так уже плотно на нем сидел).

В ужасе она попыталась выхватить пакетик, но он зажал его в кулаке, а кулак спрятал в карман. После непродолжительной борьбы он вырвался и исчез в ночи. Она увидит его снова только через восемь месяцев.

Судьба альбома All Things Must Pass демонстрировала полную противоположность его же названию. После “My Sweet Lord” он выдал второй сингл-блокбастер – “What Is Life”, также наполовину духовную, наполовину любовную песню, при этом излучающую joie de vivre[46], на которую Джордж, казалось, никогда не был способен – ни на пластинках, ни в обычной жизни.

Разгромив Джона и Пола в чартах синглов, Джордж помог сделать то же самое тому из своих товарищей по Beatles, кто никогда не жаловался на то, что его “задвигают”. Ринго с 1968 года пытался дописать песню с весьма уместным в данном случае названием “It Don’t Come Easy”; теперь Джордж помог ему доделать вещь (не потребовав включить его в соавторы), спродюсировал ее, добавив щедрые порции своей гитары в ее самом тяжелом изводе, и наблюдал, как она взлетает на вершину чартов в Америке, где “Power To The People” Джона добралась только до 11-го места, а “Another Day” Пола – до пятого.

Он сохранил деловые отношения с Филом Спектором, и у него имелась куча собственных песен, не использованных на All Things Must Pass. Вместо того чтобы приберечь их для сиквела, он предложил их в качестве материала для дебютного альбома Ронни Спектор – супруге Фила, которая недавно ушла из Ronettes, чтобы начать сольную карьеру.

Однако возвращение к совместному продюсированию со Спектором произошло в момент, когда “Свенгали от поп-музыки” находился в самом нестабильном из своих состояний, и результатом стал лишь один сингл Ронни – “Try Some, Buy Some”, который вообще не попал в чарты. Ронни Спектор позже напишет леденящие кровь мемуары о жизни с супругом-собственником – настолько маниакальным, что он обнес их дом колючей проволокой, завел сторожевых псов, отобрал у нее всю обувь, чтобы не дать ей сбежать, и угрожал убить ее и выставить тело в стеклянном гробу, который уже поджидал в подвале, если она когда-либо посмеет его бросить.

“Где хит, там и иск”, гласит поговорка. Однако на протяжении долгого времени плагиат в поп-музыке редко становился предметом судебного разбирательства: песни, как правило, были настолько элементарными, что неизбежно копировали одна другую, да и роялти за них – за исключением очень немногих авторов – приносили сущие гроши.

Ставки неизмеримо повысились с приходом молодых исполнителей нового поколения, особенно Beatles, которые писали собственный оригинальный материал, а их синглы и альбомы продавались многомиллионными тиражами. Когда “Yesterday” возникла в голове Пола в 1965-м, он несколько недель проверял, точно ли это его собственная мелодия – а не что-то, что он бессознательно запомнил и за что его могут засудить. Кроме того, иски о плагиате не обязательно касались той или иной песни целиком: начальная строка джоновской “Come Together” почти дословно цитирует строку из “You Can’t Catch Me” Чака Берри, за что алчный Берри в конце концов потребует заплатить.

Однако первым попался Джордж. На самом пике своего двойного триумфа – он создал мировой хит и показал “фак” Леннону и Маккартни – он обнаружил, что оказался под судом за нарушение авторских прав. Американская издательская компания с простецким названием Bright Tunes Music заявила, что фраза из трех нот, лейтмотив “My Sweet Lord” – это плагиат мелодии “He’s So Fine” – хита черной женской вокальной группы Chiffons 1963 года.

Некоторые сомнения в том, что “My Sweet Lord” полностью принадлежит авторству Джорджа, высказывались и раньше. Он начал писать эту песню во время тура с Delaney & Bonnie, и на нее повлияли как “Oh Happy Day” Эдвина Хокинса, так и слайд-гитарный стиль Делани Брамлетта. Брамлетт утверждал, что это он придумал и отдал Джорджу рифф песни и готовые слова “Мой Господь… О, мой Господь”, за что Джордж пообещал ему соавторство, которое так и не реализовалось.

Несмотря на тревожные звоночки по поводу “It’s Johnny’s Birthday” и “Congratulations”, мысль о том, что его обвинят в плагиате из-за “My Sweet Lord”, никогда бы не пришла Джорджу в голову. Он, безусловно, помнил “He’s So Fine” Chiffons, однако эта песенка казалась бесконечно далекой от его духовного гимна всех религий сразу, не говоря о том, что госпел-версия Билли Престона вышла двумя месяцами раньше All Things Must Pass, и никаких юридических проблем не возникло.

По неудачному стечению обстоятельств, как раз во время работы над альбомом All Things Must Pass появилась – и с относительным успехом прошла по обе стороны Атлантики – новая версия “He’s So Fine” в исполнении американской кантри-певицы Джоди Миллер. Несколько членов звездной студийной группы Джорджа отметили, что она похожа на “My Sweet Lord”, но он отмахнулся.

“Он до смерти боялся оказаться под судом, – вспоминает Патти. – Я была рядом, когда он писал эту песню, и это заняло у него немало времени. Он даже не давал мне слушать радио на случай, если он случайно услышит что-нибудь, неосознанно использует это в песне и кто-нибудь подаст на него в суд”.

Аллен Клейн первоначально рассматривал иск как не слишком серьезный и организовал встречу втроем с Джорджем и президентом Bright Tunes Сеймуром Барашем с расчетом на досудебное урегулирование. В своей типичной манере он сделал Барашу “предложение, от которого невозможно отказаться”: Джордж приобретает права на “He’s So Fine” (автор которой, Ронни Мак, умер вскоре после того, как песня стала хитом в исполнении Chiffons), выкупив заодно весь бэк-каталог Bright Tunes. Но Бараш в ответ заявил, что авторские права на “My Sweet Lord” должны перейти к его компании – а он взамен выделит Джорджу 50 процентов роялти.

Соглашения достичь не удалось, и дело о плагиате будет блуждать по американским судам в течение следующих четырех лет – и все это время роялти Джорджа с одного из величайших поп-хитов всех времен будут заблокированы на эскроу-счете.

Несмотря на множество незабытых обид из его битловских лет, он отвергал все просьбы дать интервью о распаде группы, укрепляя в общественном мнении образ Ринго и себя самого как несчастных детей, жертв грязного развода родителей.

Он много общался с Джоном, чей Титтенхерст-Парк в Аскоте находился всего в нескольких минутах езды от Фрайар-Парка, но избегал любых публичных мероприятий, на которых была малейшая вероятность столкнуться с Полом. В список провинностей Пола оба они добавили музыку, которую он предпочел играть со своей новой группой Wings, и его решение превратить жену Линду в “творческую половинку”, которой когда-то был Джон.

В мае 1971-го Клаус Форман переживал нелегкий развод с женой, и Джордж пригласил друга пожить во Фрайар-Парке столько, сколько понадобится. “Я спросил его, что он думает о новом альбоме Пола с Линдой, – вспоминает Форман. – Все, что сказал Джордж: «Что ж, так он, по крайней мере, не шляется без дела»”.

Альбом, о котором шла речь, назывался Ram, и его обложка, на которой Пол держал за витые рога черномордого барана со своей шотландской фермы, явно была обязана антигламурному портрету Джорджа на All Things Must Pass. Однако, продаваясь столь же огромными тиражами, Ram не вызвал такого же восторга у критиков.

Rolling Stone назвал альбом “невероятно незначительным”, “монументально неактуальным” и “эмоционально безвоздушным”. Village Voice писал о “классическом несоответствии формы и содержания”. Журнал Playboy обвинил Пола в том, что он “выдает техничную легкость за содержательность”, и сравнил эффект от прослушивания с “наблюдением за человеком, жонглирующим пятью гитарами… это впечатляет, но постоянно спрашиваешь себя, ради чего он вообще так напрягается”.

Один из треков, “Too Many People”, представлял собой завуалированную отсылку к отношениям Джона и Йоко и ко всему тому, что Йоко, по мнению Пола, заставила того отвергнуть: “Это была твоя первая ошибка / Ты ухватил свой счастливый шанс / И разломал его надвое”.

Джон как раз в это время делал свой первый сольный альбом без Plastic Ono Band, заглавная песня которого предлагала “представить себе, что все люди [на Земле] живут в мире”. На укол Пола Джон ответил “ядерным ударом”, записав дополнительный трек под названием “How Do You Sleep?”, слова которого могли состязаться с “Too Many People” в своей абсурдной несправедливости: “Единственное, что ты сделал, – это «Yesterday»”, – дикое заявление! На одной из фотографий, вложенных в конверт альбома, мы видим Джона, который, явно пародируя обложку Ram, осторожно держит за уши озадаченную свинью.

“How Do You Sleep?” содержит соло на слайд-гитаре в исполнении Джорджа, совершенно не похожее на нежный, томный рифф “My Sweet Lord”: здесь мы слышим грубую, нервную тираду, которая, кажется, совершенно солидарна с вербальной инвективой Джона. Поистине, “мне отмщение, и Аз воздам, говорит Аккорд”.

В то время индийский субконтинент, который в свое время настолько обогатил жизнь Джорджа, привлек его внимание к чему-то гораздо более возвышенному, чем сведение счетов с бывшими товарищами по группе или борьба за право собственности на отдельные музыкальные ноты. На этот раз его увлекли не музыка или религии Южной Азии, а ее история и политика.

В результате хаоса, в который погрузилась Индия в 1947 году, после окончания британского колониального правления, возникло новое государство Пакистан, населенное по преимуществу мусульманами и состоявшее из двух сегментов, расположившихся к востоку и западу от Индии, в которой преобладали индусы. В состав Восточного Пакистана вошла часть бывшего индийского региона Бенгалия, известного своей самобытностью.

Западный Пакистан, ставший административным и экономическим ядром разделенной страны, всегда ущемлял гораздо более бедный восточный регион, ограничивая инвестиции в его развитие, пренебрегая его политическими и правовыми институтами и подвергая дискриминации богатый бенгальский язык и литературу. В марте 1971 года Восточный Пакистан в одностороннем порядке провозгласил независимость, приняв имя Бангладеш.

Последовавшая за этим война между бенгальскими сепаратистами и пакистанской армией, нередко прибегавшей к геноциду, была лишь одной из многочисленных родовых мук Бангладеш. За полгода до провозглашения независимости тропический циклон “Бхола” принес небывалые ливни и наводнение апокалиптического масштаба, разрушившее страну. Теперь миллионы перепуганных беженцев оказались между двух огней: с одной стороны – зверства пакистанских военных, с другой – разгул стихии. Голод и болезни, включая холеру, царили повсеместно.

Джордж в тот момент находился в Лос-Анджелесе, где они с Рави Шанкаром дорабатывали саундтрек к фильму Raga – документальной картине о жизни и музыке Шанкара, съемки которой уже не раз прерывались. Ужасы, разворачивающиеся в Бангладеш, внезапно оказались очень близкими – ведь Шанкар был родом из бенгальской брахманской семьи, несколько членов которой оказались в числе жертв кризиса.

У Шанкара уже возникли мысли о благотворительном концерте, в котором наряду с его собственным ансамблем индийских музыкантов принял бы участие и его бывший ученик по игре на ситаре, но он не хотел злоупотреблять дружбой с Джорджем, предлагая ему это. Джордж, однако, ухватился за возможность вернуть долг Индии, а заодно поддержать человека, которого он ценил превыше всех в мире. Кроме того, это был шанс использовать вновь обретенную свободу, чтобы публично высказаться по моральному вопросу, чего ему никогда не дозволялось в качестве битла.

Он немедленно предложил идею концерта, в котором объединятся восточная музыка Шанкара и западная, его собственная, – синтез, на который до сих пор редко кто отваживался. Он был готов уговорить избранных друзей-суперзвезд, чтобы они сыграли в концерте безвозмездно, ради благотворительности. Очевидной площадкой для мероприятия такого масштаба казался нью-йоркский Madison Square Garden, вмещавший 20 000 человек. Но единственным доступным слотом здесь было воскресенье 1 августа, то есть всего через пять недель.

Несмотря на катастрофически короткое время для подготовки, проект разросся далеко за рамки одноразового концерта. Помимо продажи билетов, которая, по расчетам Джорджа, должна принести около 25 000 долларов, были также запланированы живой тройной альбом и фильм-концерт. Кроме того, он напишет и спродюсирует (совместно с Филом Спектором) сингл, который одновременно станет рекламой концерта и привлечет внимание мира к бедствиям Бангладеш.

Его бывшая ассистентка Крис О’Делл, к тому времени вернувшаяся в Америку, работала над организацией концерта, а его старый соратник Нил Аспиналл, выживший в “большой чистке”, устроенной Алленом Клейном в Apple, занимался подготовкой к записи альбома и фильма. Однако решающий аспект – вербовку знаменитостей – Джордж взял на себя и теперь проводил долгие часы на телефоне. “Он никогда раньше не ставил подобные шоу, – вспоминал Аспиналл. – И, на мой взгляд, требовалось немалое смирение, чтобы обзванивать людей, каждый раз очевидно рискуя получить отказ”.

Промосингл “Bangla Desh” (распространенное написание в те годы) был выдержан в гимническом духе “My Sweet Lord” и “All Things Must Pass”. Слова едва ли дотягивали до масштабов темы – “Ты уж дай немного хлеба / Чтоб голодных накормить”, – но, вероятно, никакие не дотянули бы. Добавляя эмоционального веса, на стороне В была размещена “Deep Blue” – песня о смерти его матери Луизы и его страданиях, когда он смотрел, как она угасает.

Он также каким-то образом выкроил время, чтобы спродюсировать подборку музыки Рави Шанкара под названием Joi Bangla, в которую вошли и несколько бенгальских песен, запрещенных в годы доминирования Западного Пакистана. Восхищенный Шанкар назвал это “чудом”.

Сингл “Bangla Desh” добрался до десятого места в Британии и достиг 13-го в Америке. Дон Хекман в Village Voice сделал лестные для Джорджа сравнения с тем, чем занимались в тот же самый момент другие экс-битлы: “Не имею ничего против бесконечного копания в собственной психике, которому предается Джон Леннон, или поисков в области сладости и светлости, которыми занимается Пол Маккартни, но в данный момент я испытываю гораздо более сильную симпатию к Джорджу Харрисону, который активно пытается сделать что-то со страданиями в мире вокруг нас”.

В конце июля на последних полосах New York Times появился скромный анонс концерта “Джорджа Харрисона и его друзей” в Madison Square Garden вечером 1 августа; о цели концерта не упоминалось. Билеты были сметены с такой скоростью, что пришлось добавить еще одно, дневное шоу.

На пресс-конференции, забитой журналистами под завязку, Джордж назвал этих “друзей”: Ринго Старр, Леон Расселл, Билли Престон, Эрик Клэптон и Боб Дилан. Рядом с ним сидел присоединившийся к проекту Аллен Клейн – для него это был первый опыт участия в добром деле.

Прошло всего четыре месяца с момента официального распада Beatles, и упоминание имени Ринго тут же породило слухи об их возможном воссоединении на сцене, пусть и без Пола, и никакие опровержения, которые Джордж устало повторял, не могли развеять эти слухи. На самом деле Джон первоначально принял приглашение выступить, но затем отказался, обнаружив, что приглашение не распространяется на Йоко.

Один из журналистов довольно снисходительно поинтересовался у Джорджа, каково ему “быть парнем номер один, звездой”. “Я предпочел бы быть частью группы, – ответил Джордж. – Но нам пришлось сделать именно так, чтобы получить деньги [для Бангладеш]. Я должен был выставить себя на первый план – и надеяться, что друзья придут и помогут мне”.

Но двое его самых главных друзей, настоящих Друзей с большой буквы Д, делали скорее нечто совершенно противоположное помощи, прежде чем наконец разделить с ним сцену “Гардена”.

Эрику Клэптону быстро надоели Derek and the Dominos – как ему надоедала любая группа, – и он засел у себя дома в сельском Суррее в компании с девятнадцатилетней Алисой Ормсби-Гор и своей героиновой зависимостью, причем дочь пэра неоднократно рисковала добрым именем отца, добывая для Эрика героин, сама же искала забвения, выпивая по две бутылки водки в день.

Несмотря на все фокусы с Патти, Джордж не мог и мысли допустить, чтобы Клэптон остался за бортом концерта для Бангладеш. Целую неделю он бронировал для него места на один рейс за другим до Нью-Йорка и заказывал лимузины, которые встречали его в аэропорту Кеннеди, но напрасно. Многие из ведущих лид-гитаристов осаждали Джорджа в надежде получить эту работу, и в конце концов Джордж отдал ее Джесси Эду Дэвису из группы блюзмена Тадж Махала. Однако стоило Терри Дорану приехать домой к Эрику, чтобы сообщить, что в его услугах больше не нуждаются, как тот немедленно сообщил, что приедет.

Нечего было и пытаться протащить его ежедневную дозу через американскую таможню, и Джордж пообещал, что необходимый запас будет ждать Эрика в отеле. К несчастью, это оказалась “уличная бодяга” – то есть героин был настолько разбавлен тальком или сухой детской молочной смесью, что был примерно в 10 раз слабее, чем требовал организм Клэптона. Поэтому Эрик провел следующие три дня, запершись у себя в номере, в жестокой ломке, обливаясь потом и колотясь от озноба, пока Алиса и помощники Джорджа рыскали по городу в поисках барыги с товаром достаточной чистоты. В таком состоянии он едва обратил внимание, что Патти тоже приехала в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с Джорджем в этот грандиозный момент; она приняла мудрое решение держаться от Клэптона подальше.

Участие Боба Дилана тоже оказалось под вопросом. В последний раз, когда Дилан играл живьем в Нью-Йорке, пуристы от фолка освистали его за то, что он “ушел в электричество”, и этот опыт все еще не давал ему покоя.

Когда они с Джорджем накануне концертов отправились осмотреть Madison Square Garden, Дилан встревожился еще больше. “Он посмотрел на все эти кинокамеры и на свет, увидел, какого размера зал, и сказал: «Нет, чувак, это не по мне»”, – вспоминал Джордж. – “Я сказал, что это и не по мне тоже: «Это первый раз, когда я делаю что-то подобное самостоятельно. Ты хотя бы выступал как сольный артист много лет»”.

Каждый из двух концертов собрал 20 000 зрителей, и совокупные продажи билетов принесли 250 000 долларов, то есть в десять раз больше, чем рассчитывал Джордж. При этом не было и намека на Великий Визг, который он находил столь отталкивающим в битловские времена. Аудитории обоих концертов слушали музыку в почтительной тишине, подобающей серьезности дела, которое они пришли поддержать, и даже аплодировали в благоговейно сдержанной манере, причем зрители первого из концертов вежливо похлопали даже после того, как Рави Шанкар и его музыканты провели краткую настройку инструментов на сцене.

Сам Джордж был охвачен приступом страха перед публикой, его тошнило, у него был расстроен желудок, и он испытывал сильнейшее искушение удрать подальше, как Дилан, пока не грянет роковой момент и надо будет “делать шоу”. Однако когда он вышел со своим белоснежным “стратокастером” на фоне светло-кремового костюма, когда уверенно вел концерт и сыграл – впервые вживую перед публикой – свои “Here Comes the Sun”, “Something” и “Wah-Wah”, в нем, казалось, было что-то от святого. И хотя публика этого так и не узнала, на этой сцене свершились два маленьких чуда.

Клэптон так и не смог побывать ни на одной репетиции, а поскольку сейчас он был до ушей накачан метадоном (заменителем героина), то не приходилось ожидать, что он сумеет взять хотя бы один осмысленный аккорд. Но когда пришла очередь “While My Guitar Gently Weeps”, он выступил вперед, чтобы сыграть соло дуэтом с Джорджем, и в нем было столько же взаимного тепла, сколько напряжения было в их дуэли на медиаторах из-за Патти во Фрайар-Парке.

В раскладке концерта, прилепленной сзади к “страту” Джорджа, значилось “Боб?” – и почти до последней минуты ответ выглядел как “Нет”; в самом деле, он был настолько застигнут врасплох, когда Дилан все же материализовался в кулисах с гитарой и губной гармошкой в держателе, что едва смог выдавить из себя слова, представляя “вашего – и моего – друга”.

И Дилан, будто в этом никто и не сомневался, выдал великолепный сет из пяти песен, в том числе “A Hard Rain’s Gonna Fall” (ничего удивительного для любого жителя Бангладеш) и “Just Like A Woman” с Джорджем и Леоном Расселлом на подпевках (ни намека на феминистский протест из-за строки “Она обламывается, прямо как маленькая девочка”).

Rolling Stone назвал концерты “кратким ослепительным отблеском всего лучшего, что было в шестидесятых”. Боб Уоффинден из New Musical Express написал, что они были “исповеданием веры” и что Джордж “вернул рок на путь истинный”. Рави Шанкар и его музыканты также получили заслуженное признание: Village Voice назвал Шанкара и его коллегу, выдающегося исполнителя на сароде Али Акбара Хана, “парой столь же уникальной, как Дилан и Харрисон”.

“А на следующий день, – подытожил Шанкар, – весь мир узнал имя Бангладеш”.

Все средства из фонда Джорджа и Рави Emergency Relief Fund, полученные от продажи билетов, концертного альбома и фильма, предполагалось передать Детскому фонду ООН (UNICEF) – нейтральной организации, которая не должна была задеть никакие политически чувствительные точки в зоне бедствия и с максимальной эффективностью доставить помощь туда, где в ней больше всего нуждались.

Джордж еще не знал этого, но уже сделал гораздо больше, чем просто облегчил конкретный гуманитарный кризис. Он изменил само восприятие рок-звезд как людей, мотивированных исключительно алчностью и эгоизмом, и показал, что шоу-бизнес может, если захочет, быть сообществом и мощной силой для производства добра. Концерт для Бангладеш станет образцом для подобных мероприятий в последующие десятилетия, от Live Aid до No Nukes и Rock Against Racism; многие из них будут большего масштаба, с большим числом звезд и большей прибылью – но ни одно не сможет сравниться с концертом Джорджа.

Джордж собирался приступить к работе над продолжением All Things Must Pass в начале 1972 года. Но он не учел, насколько затянутся дела, связанные с концертами для Бангладеш, и каким множеством способов этот проект подтвердит старую поговорку: “Ни одно доброе дело не остается безнаказанным”.

Первая и самая серьезная проблема возникла из-за того, что у Аллена Клейна совершенно не было опыта в этом странном, новом для него мире бескорыстных дел. Клейн не зарегистрировал проект “Бангладеш” в Америке в качестве освобожденной от налогов благотворительной организации до начала операций, как того требовал закон. В результате Налоговое управление отказалось признать проект благотворительным и постановило, что от восьми до десяти миллионов долларов дохода от фильма и тройного концертного альбома надлежит заморозить на условном депозите, пока спор не будет разрешен (а разрешен он будет лишь примерно через десять лет).

Официальные лица Британии оказались не менее жестокосердными. Джордж надеялся, что правительство в данном случае освободит альбом от обычно внушительного налога на покупку, чтобы он был доступен для максимально широкой аудитории, и тем самым увеличит объем помощи Бангладеш. Он лично обратился к финансовому секретарю казначейства[47], но тот отнесся к просьбе снисходительно-юмористически.

“Извините, – сказал ему чиновник, – все это, разумеется, делает честь вашим возвышенным идеалам, но стране нужны деньги”.

Возникла также дискуссия о том, какая звукозаписывающая компания должна издать альбом: Capitol/EMI, дистрибьютор продукции Apple в США, или лейбл Боба Дилана CBS – на том основании, что именно Дилан был главным хедлайнером концерта. Capitol выиграла, но за это должна была уступить CBS права на дистрибуцию кассет на территории США и дистрибуцию пластинок и кассет во всех остальных странах.

Обложка альбома не приглаживала действительность: на ней был изображен голодный бангладешский ребенок, сидящий рядом с пустой миской из-под еды. Маркетологи Capitol назвали фото “слишком депрессивным”, но Джордж заявил, что в этом-то и состоит весь смысл, и отказался что-либо менять.

К альбому прилагался 64-страничный буклет, обвинявший армию Западного Пакистана в “намеренном установлении режима террора” против бенгальского населения Восточного Пакистана и называвший происходящее “величайшим злодеянием со времен уничтожения евреев Гитлером”. Совсем не похоже на битла, который был вынужден держать рот на замке в худшие годы войны во Вьетнаме.

Большинство лейблов, на которых были подписаны участники концерта, прониклись духом благотворительности и не стали требовать гонораров или роялти за выступления “своих” артистов. Единственным исключением оказалась сама Capitol, что было тем более удивительно, так как ее новым генеральным директором был Баскар Менон, первый выходец из Индии, достигший таких высот в британской индустрии звукозаписи, что уж от него-то, казалось, можно было ожидать большего сочувствия.

Однако к этому времени компания, еще недавно счастливо купавшаяся в океанах битловских прибылей, испытывала финансовые трудности, и задача Менона состояла в том, чтобы вытянуть ее любыми возможными способами. Поэтому он настоял, чтобы Capitol получала 25 центов с каждого проданного экземпляра благотворительного альбома Джорджа, и даже потребовал, чтобы Apple выплатила Capitol около полумиллиона долларов в качестве компенсации высоких затрат на упаковку.

Джордж делал все возможное, чтобы успеть выпустить и альбом, и документальный фильм, пока память о концертах еще не остыла. Но если аудио концерта удалось записать безупречно, то киносъемка была серьезно подпорчена: одна камера у самой сцены была, как выяснилось впоследствии, не в фокусе на протяжении всего шоу, а другую загораживали свисающие кабели. Поэтому бóльшую часть сентября они с режиссером Солом Свиммером монтировали в Нью-Йорке отснятый материал, пытаясь, насколько возможно, замаскировать недостатки, а на завершающем этапе им помогал Боб Дилан.

Из-за бесконечных придирок Баскара Менона к мелким деталям контракта альбом опоздал к рождественскому сезону – и на рынке тут же появились бутлеги. Capitol разослала в музыкальные магазины чудовищно безвкусные постеры с призывом: “Спаси деток – не покупай пираток!”

В конце концов Джорджу пришлось публично атаковать руководителя лейбла, на котором выходил его же проект, и он сделал это на съемочной площадке прайм-таймового ток-шоу Дика Кэвитта, в котором вообще-то должен был анонсировать “Рагу” – в кои-то веки вышедший документальный фильм о Рави Шанкаре. То ли в шутку, то ли всерьез он пригрозил, что отдаст альбом CBS – и пусть Менон только попробует подать на него в суд.

Угроза подействовала, и на пороге нового 1972 года Concert for Bangladesh наконец вышел. Отзывы последовали такие, что и трехмесячная задержка, и неудачный момент выхода мгновенно утратили всякое значение. Журнал Circus не мог найти достаточно лестных слов для “музыки, которая буквально врывается в твою жизнь”. Rolling Stone описал альбом как “рок, достигший зрелости”, а The Guardian – как “величайший акт великодушия рока”. Что касается Джорджа, то каждая рецензия практически причисляла его к лику святых.

“Дух, который он порождает своими собственными поступками, вдохновляет, – написал критик Джон Ландау. – Концерт для Бангладеш стал звездным часом Джорджа. Он все это организовал и провернул”. Несмотря на безжалостный британский налог на покупку, альбом продавался огромными тиражами и в марте 1973-го получил премию Grammy в категории “Альбом года”.

За пределами шоу-бизнеса единственным публичным признанием, которого удостоились Джордж с Рави Шанкаром и Алленом Клейном, номинальным соорганизатором проекта, стала награда ЮНИСЕФ “Ребенок – отец взрослого” за “новаторский подход к сбору средств”.

О Клейне нечасто говорили комплиментарно, но и в этот раз светлый образ немедленно померк, когда журнал New York обвинил продюсера в том, что он снимает навар в размере $ 1,44 с каждого экземпляра альбома, опубликовав список и других тайных бенефициаров, который предположительно включал Дилана (25 центов с экземпляра), а также авторов и издателей песен (50 центов).

Клейн отверг обвинения в незаконном присвоении, заявив, что дело обстоит ровно наоборот – альбом приносит ему одни убытки, – и подал на журнал в суд с требованием возместить ущерб в размере 150 миллионов долларов. После первоначального всплеска шумихи в прессе иск был отозван. Но от шутки, которая пошла гулять в музыкальной индустрии, избавиться оказалось не так-то просто – она перефразировала рекламный джингл зубной пасты Pepsodent: “Ты удивишься, куда исчезла желтизна”: “Ты удивишься, куда исчезли деньги / Когда Клейн устраивает благотворительный концерт”.

Вечером 28 февраля Джордж и Патти собирались провести редкий для них совместный вечер в Лондоне – в надежде вспомнить более счастливые времена. Их пригласили на афтепати после концерта Рика Нельсона – того самого Рикки, бывшего кумира подростков пятидесятых, от которого когда-то млела Патти. Джордж часто подтрунивал над ней из-за этого – еще в те времена, когда он подтрунивал над ней нежно.

Но в тот вечер они едва успели отъехать от Хенли. С тех пор как Джордж последний раз здесь проезжал, схема движения на съезде к автостраде М4 изменилась, а поскольку он, как всегда, гнал на своем белом “мерседесе” слишком быстро, он пролетел через кольцевую развязку по прямой и врезался в бетонный фонарный столб.

Никто из них не был пристегнут, и оба запросто могли погибнуть – удар смял всю переднюю часть “мерседеса”. Патти получила серьезное сотрясение мозга и сильный ушиб ребер, у Джорджа был рассечен лоб. Ему пришлось перелезть через нее, потерявшую сознание, чтобы выбраться наружу и остановить проезжающую машину, чтобы попросить о помощи; лицо его было настолько залито кровью, что первый затормозивший водитель его не узнал.

Пару доставили в больницу общего профиля Мейденхеда, где предприимчивый сотрудник умудрился сделать фото окровавленного Джорджа в машине скорой помощи, и оставили на ночь; затем его отпустили домой, а Патти перевели в частную клинику, где ей предстояло провести две недели.

Его привлекли к ответственности за неосторожное вождение и во второй раз за год отобрали права. Мучаясь угрызениями совести из-за того, что произошло с Патти, он, казалось, вновь стал прежним милым Джорджем – но лишь на то время, которое потребовалось для заживления ее ушибленных ребер, когда малейшее движение отзывалось мучительной болью. Стоило ей полностью восстановиться, как вокруг него снова выросла ледяная стена.

Во Фрайар-Парке в эти дни было полно народу – наводился окончательный лоск на студию звукозаписи, в которой Джордж теперь собирался делать бóльшую часть работы. Часто он был настолько поглощен либо студией, либо садом, что Патти приходилось общаться с ним через Терри Дорана.

Окружавшие его люди, почти сплошь мужчины, относились к нему с пиететом, который был бы немыслим в компании “Битлз” с их бесконечной взаимной дружеской пикировкой. “Я однажды спросила его: «Зачем тебе все эти подпевалы?»” – вспоминает она. – “Он ответил: «Потому что это лучше, чем если тебе все время противоречат»”.

Аллен Клейн, насколько она помнит, побывал во Фрайар-Парке лишь однажды, но ей и этого хватило, чтобы его раскусить. “Почему-то мы уселись играть в «Счастливую семейку» – эту невинную детскую карточную игру. И я поняла, что Аллен мухлюет”.

Поскольку именно она в свое время рассказала Джорджу о медитации, ей было очень грустно, что он исключил ее и из этой части своей жизни. Его друг-кришнаит и “студийный страж” Шьямасундар недавно познакомил Джорджа со свами Бхактиведантой Прабхупадой – 70-летним основателем Международного общества сознания Кришны (ИСККОН), который увел его гораздо дальше, чем это удавалось скромным гуру из Азиатского музыкального кружка.

Обществу нужна была постоянная штаб-квартира в Великобритании, и Джордж, с щедростью, на какую иногда был способен, купил для кришнаитов псевдотюдоровский особняк Piggotts Manor близ Уотфорда в графстве Хартфордшир.

Он регулярно навещал свами в его новой резиденции – которая теперь была переименована в Бхактиведанта-Мэнор, – и вел с ним долгие беседы, больше похожие на сеансы самоанализа, чем на духовные консультации. Сохранилась запись одной из этих бесед, из которой видно, что он вполне осознает, что в его личности присутствуют одновременно две противоречивые стороны – та раздвоенность, которую Ринго называл “мешком четок и мешком кокаина”.

“Я хожу по кругу, – говорит он свами. – Может, это из-за того, что я Рыбы, понимаете? [Символ этого знака зодиака состоит из двух рыб, одна плывет туда, другая – сюда]. Бывают периоды, когда я безостановочно повторяю мантры, и бывают другие моменты, когда я снова обращаюсь в демона, понимаете?”

“Ты не демон, – говорит Бхактиведанта, знающий толк в лести. – Ты полубог. Ты каким-то образом прилепился к Кришне. И это тебе поможет”.

Джордж говорит, что пытался читать “Бхагавадгиту” на санскрите, но все эти “точки” (то есть огласовки, указывающие, как произносить буквы) бесконечно сбивали его с толку. Шьямасундар советует ему слушать в записи, как свами читает книгу, и заучивать произношение на слух. “Я что угодно могу выучить на слух”, – говорит Джордж.

Шьямасундар читает отрывок вслух, затем переводит: “Какие бы действия ни совершали великие люди, простые люди им следуют. И какие бы стандарты они ни устанавливали, весь мир им следует”.

“Вот тебе и наставление к действию, – говорит ему свами. – Милостью Кришны, ты – один из великих людей”.

Джордж никогда не проявлял по отношению к Патти умышленной жестокости, но обидное равнодушие всегда было частью его натуры. Патти уже не была его единственной музой: он написал песню о Крис О’Делл, единственной своей сотруднице, которая умела находить с ним общий язык, не проявляя и тени подобострастия.

“Miss O’Dell” не имела ничего общего с застенчивым эротическим напряжением “Something”; это был бодрый кантри-номер, в котором он умолял Крис позвонить ему – он действительно иногда просил ее об этом даже теперь, когда она больше не работала на него, – чтобы разобраться с проблемой, которую любой другой счел бы неразрешимой. Тем не менее он нарочно дал Крис послушать эту песню, когда Патти была в комнате, словно пытаясь спровоцировать свару между двумя своими музами. Однако дружба, объединявшая обеих женщин, устояла перед этими замыслами: Патти просто обняла Крис и сказала, что очень рада, что Джордж отдал ей дань признания.

В такие моменты она часто ловила себя на том, что думает об Эрике Клэптоне, который своей “Layla” столь дерзко провозгласил на весь мир, что обожает ее. По правде говоря, ей не следовало бы иметь с Клэптоном ничего общего после его непродолжительного романа с ее юной сестрой Полой – которая для него была исключительно заменой самой Патти, – превратившего Полу в героиновую наркоманку с разбитым сердцем. Патти изо всех сил гнала от себя мысль, что сейчас, пусть и ненадолго, Эрик свободен.

Но каким бы холодным и пренебрежительным ни был Джордж, это не могло убить ее любовь или хотя бы надежду на то, что он каким-то чудом вновь станет тем человеком, за которого она в 1966 году вышла замуж. К тому же она видела, как безжалостно бывшую жену битла могут выкинуть во внешнюю тьму: когда Синтия Леннон развелась с Джоном из-за его измены с Йоко, она получила в виде компенсации всего 100 000 фунтов.

В августе того года Джордж нанес Патти еще одно унизительное оскорбление: объявил, что едет на юг Франции и в Португалию, но переднее пассажирское сиденье в машине “зарезервировано для Кришны”. “Я вел машину около двадцати трех часов, – с гордостью будет рассказывать он позже свами Прабхупаде, – и всю дорогу распевал мантры”.

Через два месяца он наконец приступил к работе, которую так долго откладывал – записи продолжения All Things Must Pass; работа шла в домашней студии размером с бальный зал, которая отныне будет известна под названием FPSHOT (Friar Park Studios Henley-on-Thames).

Предполагалось, что это будет очередная копродукция с Филом Спектором, которого снова с колоссальными затратами доставили из Нью-Йорка. Однако со времен All Things Must Pass подстегиваемая алкоголем паранойя Спектора совершила поистине квантовый скачок, и после пары пробных сессий он залег на дно в своем люксе в лондонском Inn On The Park, откуда его не удавалось выманить ни телефонными звонками, ни телеграммами.

Джордж, не желавший его потерять, получил разрешение отеля подняться на крышу над люксом Спектора и затем пробраться в номер через окно, чтобы умолить продюсера вернуться к работе, – нешуточный риск, если учесть, что с пистолетом Спектор теперь не расставался ни на улице, ни дома. Так или иначе, после пары таких смертельно опасных альпинистских экспедиций Харрисону пришлось признать поражение.

Впрочем, оно и к лучшему: после гималайских масштабов записи All Things Must Pass с целым оркестром в студии он хотел более интимного звучания с группой меньшего размера и состоящей из друзей вроде Ринго, Клауса Формана и пианиста Ники Хопкинса. Не будет на этот раз и Эрика Клэптона, с которым пришлось бы соперничать: Клэптон в конце концов решился сделать попытку избавиться от своей героиновой зависимости.

От сессий All Things осталось столько неиспользованного материала, что его хватило бы, чтобы обеспечить новому альбому мощный взлет, особенно с учетом того, что он должен был состоять всего из одной пластинки. Но Джордж написал почти полностью новый набор песен, и большинство из них открыто или иносказательно говорили о том, что все заметнее тяготило его: как можно совместить положение крупнейшей рок-звезды мира, каковой он, несомненно, теперь являлся, с простотой и смирением – единственным путем к тому, чтобы стать по-настоящему духовным существом?

Заглавный трек “Living In The Material World” был вдохновлен долгими беседами с Бхактиведантой о призрачности человеческого бытия и необходимости вырваться из бесконечного цикла рождений и новых воплощений – то есть достичь состояния высшего освобождения, которое в индуизме называется мокша.

Текст, по меркам Джорджа, был чрезвычайно личным – он касался того конкретного материального мира, в котором Джордж оказался вместе с “Джоном, Полом и Ричи” (имя, под которым все близкие знали Ринго), и признавался в том, что использовал свое тело “как автомобиль” (что не так уж много значило, учитывая его недавние демонстрации мастерства вождения).

Если в “My Sweet Lord” он выступал словно предстоятель в глобальной молитве, то теперь он казался уязвимым и неуверенным в себе – надеялся “не заблудиться и не сбиться с пути”, прежде чем увидит “Духовное Небо… милостью Господа Шри Кришны”.

Однако по мере того как работа над альбомом близилась к завершению, материальный мир снова выдвинулся на передний план. В апреле 1973 года предстояло продлевать менеджерский контракт Аллена Клейна, который четыре года назад подписали все бывшие битлы, кроме Пола.

Джордж и Ринго естественным образом обратили взоры на Джона, который в первую очередь и нанял Клейна, а затем неизменно защищал его от бесконечных обвинений в мошенничестве, которые тянулись за ним из Нью-Йорка. Но теперь непрерывный поток уличающих свидетельств о его работе в Apple заставил даже Джона признать, что, возможно, Пол с самого начала был прав насчет Клейна.

Для Джорджа последней каплей стала неспособность Клейна защитить проект “Бангладеш” от Налоговика (Taxman), которого Джордж ненавидел лютой ненавистью еще со времен битловского “Револьвера”. Следующим летом ему придется подписать чек на миллион фунтов от Apple в адрес Налоговой службы Великобритании.

Итак, контракт Клейна не был продлен, и он, словно разминаясь перед неизбежными судебными баталиями, немедленно подал в суд на Джорджа за то, что тот предположительно не погасил заем примерно в 270 тысяч долларов, выданный ему клейновской компанией ABKCO, а также заявил, что Harrisongs Inc., владеющая правами на песни Джорджа в США, должна по справедливости принадлежать ABKCO.

Одно из множества изменений, произошедших в мире поп-музыки с 1969 года, заключалось в том, что звезде уровня Джорджа требовался уже не просто менеджер на все руки, а чрезвычайно специализированный финансовый советник. Его друг, комический актер Питер Селлерс, порекомендовал Джорджу американского адвоката-экспата по имени Денис О’Брайен, который сумел навести порядок в сложных финансовых делах Селлерса после того, как тот снялся в фильмах о Розовой пантере.

В отличие от коренастого Клейна с лицом уличного хулигана и набриолиненными волосами, О’Брайен оказался угловатым и лысым, в огромных очках и с постоянной застывшей улыбкой, словно у куклы-чревовещателя. Он завоевал симпатию Джорджа, сделав экстравагантные комплименты его уму – вместо того, чтобы предсказуемо похвалить его музыку: “Председатель совета директоров Shell, Rio Tinto Zinc, IBM, Ford… Я знаком со всеми этими людьми, но никогда не встречал никого, кто был бы настолько собран”.

На Джорджа, в свою очередь, произвели большое впечатление цивилизованные манеры О’Брайена и то, что он, по-видимому, отлично разбирался в экономике суперзвезд: “За двадцать минут, – говорил он, – Денис может извлечь из балансового отчета больше, чем большинство людей за двадцать часов”.

Это наблюдение окажется чрезвычайно верным, хотя и не совсем в том смысле, который он имел в виду.

Ни одного альбома со времен All Things Must Pass не ожидали с таким нетерпением, как Living In The Material World. Уже через два дня после его релиза в США (30 мая) Американская ассоциация звукозаписывающей индустрии сертифицировала альбом как золотой – было продано более полумиллиона экземпляров. Во второй раз Джордж взобрался на “двойную вершину Billboard”: и альбом, и сингл с него “Give Me Love (Give Me Peace On Earth)” заняли первые места в соответствующих чартах журнала.

По большей части альбом отражал влияние Бхактиведанты и собственных духовных исканий Джорджа; у песен были космические, но не слишком цепляющие названия вроде “The Light That Has Lighted The World”, “The Day The World Gets Round” и “The Lord Loves The One (That Loves The Lord)”. Часто его голос, казалось, почти растворялся в напеве мантры, и за него начинала говорить его слайд-гитара.

Впрочем, настроение было не исключительно духовным. Более насмешливая сторона его гения брала слово в “Sue Me Sue You” – блюзовой мелодии, толковавшей о таких неприятных и новых для него вещах, как условное депонирование и вручение судебных повесток. “Miss O’Dell” заняла место, на котором когда-то могло находиться любовное послание Патти. Единственным продуктом вторичной переработки стала нетипично антинаркотическая “Try Some Buy Some”, которая уже выходила в исполнении Ронни Спектор, жены Фила, и которую Джордж теперь перепел поверх заново смикшированной спекторовской “стены звука”.

Он следовал (или так казалось) наставлениям Бхактиведанты о смирении и отказался продвигать альбом обычным способом, в виде интервью для прессы и телевидения; его ближайшее публичное появление на сходном по духу мероприятии состоялось лишь через два месяца после выхода альбома, когда он вместе с Бхактиведантой принял участие в религиозной процессии, прошедшей через центр Лондона.

Журнал Rolling Stone возглавил восторженный хор американских рецензий, заявив, что альбом “не имеет себе равных в качестве акта веры, чудесного в своем сиянии”. В более циничной Британии в нем почувствовали проповедническую назидательность, которой All Things Must Pass сумел избежать. Тони Тайлер из New Musical Express назвал альбом “приятным и грамотно сделанным, скучноватым и не бросающим вызова. А кроме того, потрясающе неоригинальным и – по крайней мере, с точки зрения текстов – вязким, полным повторов и, черт возьми, настолько благочестивым, что орать хочется”.

По контрасту с этим домашнюю жизнь во Фрайар-Парке, несмотря на всю его монастырскую атрибутику, никоим образом нельзя было назвать благочестивой. В прошлом Джордж всегда вел себя относительно осмотрительно, изменяя Патти, но после того, как Эрик Клэптон публично заявил, что влюблен в нее, он, кажется, почувствовал право делать это открыто – теперь порой с ее подругами и даже под их собственной крышей.

Одним из его побочных музыкальных проектов в то время была работа с Ронни Вудом, который вскоре станет “роллингом”, а в то время еще был лид-гитаристом у Рода Стюарта в составе группы Faces. Джордж помог Ронни написать песню “Far East Man” для его дебютного сольного альбома, сыграл в ней на слайд-гитаре и добавил бэк-вокал – а также завел роман с его женой Крисси.

Вуды жили неподалеку, в Ричмонде, и пока Ронни был на гастролях с Faces, Крисси часто ночевала во Фрайар-Парке. Однако Джордж постоянно утверждал, что между ними ничего нет, и обвинял Патти в паранойе.

В начале лета 1973 года он отказался поехать с Патти в отпуск в Португалию и вместо этого отправился в Испанию с Крисси Вуд – якобы в гости к художнику-сюрреалисту Сальвадору Дали. Пока они отсутствовали, Ронни явился во Фрайар-Парк и провел там несколько дней – чисто по-дружески. Он, казалось, ничуть не был расстроен тем, что Джордж отправился куда-то с его женой, и легкий характер Ронни был словно бальзам для Патти. Возможно, он бы не чувствовал себя столь же беззаботно, знай он, что Джордж пытался организовать секс втроем с Крисси и подружкой Элвина Ли – еще одного гитариста первого эшелона.

В своей автобиографии Ronnie он вспоминает одну из ночей, когда они с Крисси гостили во Фрайар-Парке, и обмен женами – одна из забав семидесятых – принял до предела мачистские формы. “Я отвел Джорджа в сторону и сказал ему, что, когда придет время отправляться в постель, я пойду в комнату Патти. Он, внешне невозмутимый, указал на комнату, где жили мы с Крисси, и сказал: «А я буду спать там»”.

“Когда пришло время, мы встали у дверей соответствующих спален. «Мы правда собираемся это сделать?» – спросил я. «Увидимся в суде», – ответил Джордж – и мы вошли”.

Каким бы ни был текущий политический климат в отношениях Джона, Пола и Джорджа, все трое были все так же привязаны к Ринго и ощущали, что обязаны помочь ему в их новой жизни порознь. Джордж, опираясь на собственный трудный путь к сочинительству, стал наставником Ринго как автора песен и помог ему написать, а потом и спродюсировал два его хита, “It Don’t Come Easy” и “Back Off Boogaloo”, причем не стал настаивать на указании соавторства.

Ринго уже начал успешную карьеру в кино, появившись в фильмах Candy и The Magic Christian, однако в 1973 году решил поставить съемки на паузу ради записи сольного альбома в Лос-Анджелесе. Куча доброжелательных друзей – в том числе Билли Престон, Гарри Нилсон, Марк Болан и четыре участника The Band – кинулись помогать ему. А его собственное влияние – умиротворяющее, как всегда, – должно было помочь впервые свести всех бывших битлов вместе на записи.

Джон, сорвавшийся в “пьяную самоволку” от Йоко (позже он назовет этот период своей жизни “потерянным уик-эндом”), как раз оказался в Лос-Анджелесе; Джордж тоже был здесь, как и Рави Шанкар, с которым они работали над совместным альбом. Он заглянул в студию на сессию Ринго и обнаружил, что среди прочих треков есть и “Photograph” – песня, которую они совместно написали два года назад и даже сделали пробную запись во время одной из пауз в работе над “Living In The Material World”. Также была запланирована новая песня Джона Леннона под названием “I’m The Greatest”, в записи которой Джон согласился лично принять участие.

На какой-то момент старое битловское очарование вернулось, и продюсер Ричард Перри и все остальные звезды сессии смотрели и умилялись, пока Джон и Джордж вместе пели бэк-вокал на “I’m the Greatest”. Полу, которого недавно признали виновным в выращивании конопли на его шотландской ферме, в настоящее время был запрещен въезд в США – да и в любом случае он пока не был готов к примирению с Джоном и Джорджем. Но он тоже предложил для альбома песню “Six O’clock”, которую Ринго позже записал с участием Линды и самого Пола в лондонской студии Apple.

В качестве сингла с альбома была выбрана “Photograph”, которая стала международным хитом, была продана в Америке тиражом более миллиона экземпляров и получила золотой статус. Джордж снова помог карьере друга, которого вскоре так грубо обломает.

До сих пор жена Ринго Морин была наименее заметной из четырех битловских супруг. Ливерпульская парикмахерша, которую он приметил в толпе в Cavern, была маленькой и тихой, с огромными глазами, обведенными глубокими тенями, делающими ее похожей на панду. С момента их свадьбы в 1965 году она скромно держалась на заднем плане и, казалось, была вполне довольна тем, что сидит дома и нянчится с их сыновьями Заком и Джейсоном и дочерью Ли.

Однако она была совсем не такой мышкой, какой казалась, особенно если другие женщины проявляли слишком большой интерес к Ринго. Вскоре после того как тогдашняя личная ассистентка Джорджа Крис О’Делл вполне невинно поболтала с Ринго на вечеринке, она узнала, что Морин звонила Патти и подробно расспрашивала, что это за Крис и чем она занимается.

На Крис произвели большое впечатление отношения Ринго и Морин, похожие на неугасающий роман. “Они всегда держались за руки. Каждый раз, когда [Морин] брала сигарету, Ринго внезапно появлялся рядом со своей серебряной зажигалкой. Он смотрел на нее с обожанием, она смотрела на него с любовью, и когда она выдыхала дым, то опускала глаза, словно этот момент был слишком интимным – даже для мужчины и женщины, которые состоят в браке восемь лет”.

Когда Джон переехал в Нью-Йорк с Йоко, он продал Ринго свой Титтенхерст-Парк – георгианское поместье в Аскоте, всего в тридцати минутах езды от Хенли. И то ли в одной, то ли в другой из двух усадеб, в названии которых присутствовало слово “парк”, Джордж нарушил первую заповедь битловского ордена, насущную во веки веков: “Не возжелай жену другого битла”.

Первые подозрения у Патти возникли, когда она вернулась из поездки к матери в Девон и обнаружила несколько фотографий Морин, которые Джордж сделал во Фрайар-Парке во время ее отсутствия. Кроме того, выяснилось, что ожерелье, которое Морин надевала в ее присутствии, было подарком от него. Но, даже когда ему предъявили такие улики, он ни в чем не признался.

Очень скоро он даже перестал дожидаться, когда Патти куда-нибудь уедет из дома. Поздно вечером, когда она сидела одна в огромном зале Фрайар-Парка в компании одних лишь выключателей в форме монашеских физиономий, вдруг появлялась Морин под предлогом того, что хочет “послушать Джорджа в студии”, и она все еще была в доме на следующее утро, не демонстрируя ни малейших признаков стыда и не извиняясь. “Она вела себя в таком духе, что у нее есть полное право провести ночь с Джорджем, если ей захочется”, – вспоминает Патти.

Затем их роман распространился и на дневное время: Джордж исчезал с Морин в верхних комнатах дома, в то время как музыканты в его студии звукозаписи дожидались, когда начнется работа. “Я тогда подумала: «Они намеренно тычут мне этим в лицо, – говорит Патти. – Он и Морин хотят, чтобы я знала, что происходит»”.

Окончательно выведенная из себя, она отправилась искать роковую спальню – длительный процесс, поскольку на выбор имелось более двадцати комнат – и забарабанила в дверь. Джордж открыл и продемонстрировал ей Морин, лежащую на матрасе на полу, но по-прежнему отказался признать какую-либо вину. “О, она просто немного устала, – объяснил он. – Она отдыхает”.

Жена-француженка или итальянка в такой момент могла бы схватиться за револьвер. Более мягкий английский ответ Патти заключался в том, что она атаковала Морин с помощью пары водяных пистолетов, а затем показала большой фак кришнаитской добродетельности, которую Джордж мог включать и выключать, когда ему было удобно.

На самом высоком шпиле Фрайар-Парка развевался флаг с мантрой ОМ, означавший, что в доме практикуют медитацию. Патти вспомнила, что где-то в чулане был припрятан другой флаг, оставшийся от костюмированной вечеринки из более веселых времен: пиратский череп со скрещенными костями. С помощью двух симпатизирующих ей студийных инженеров она спустила ОМ и подняла “Веселого Роджера”.

Близилось Рождество, и Крис О’Делл, только что вернувшаяся в Англию после изматывающего американского турне Rolling Stones, где она работала личным ассистентом Мика Джаггера, получила приглашение провести праздник во Фрайар-Парке. Она почувствовала неладное в первый же вечер, когда они с Патти сидели в библиотеке с заехавшим в гости Ронни Вудом, а Джордж и Морин уединились на маленьком диванчике в вестибюле и “выглядели очень интимно и пылко”. На следующее утро, когда Джордж принес Крис чашку чая в постель, он сказал ей, что трахается с Морин.

Затем она услышала всю историю от Патти: как Джордж и Морин крутили роман прямо у нее под носом; как, когда она попыталась рассказать Ринго, что происходит, а он совершенно ничего не знал, тот впал в ярость – никто никогда не видел Ринго таким – и отказался ее слушать.

Подтверждение последовало следующим вечером, когда Джордж, Патти и Крис ужинали с Ринго и Морин в Титтенхерст-Парке, сидя за длинным кухонным столом, за которым Джон и Йоко еще недавно планировали свои последние эскапады в Европе, прежде чем отправиться в Америку в поисках большей толерантности – и найти ее.

Демонстрируя свое знаменитое пренебрежение к светским условностям, Джордж заявил Ринго: “У меня роман с твоей женой”, – достаточно громко, чтобы услышали все остальные. Это были почти те же самые слова, которые сказал ему Эрик Клэптон, говоря о Патти – но в тот раз они были, по крайней мере, произнесены не в присутствии посторонних.

“Воцарилась абсолютная тишина, – вспоминает Крис О’Делл, – как будто все сердца разом перестали биться. Наконец [Ринго] взглянул на Джорджа. «Лучше уж ты, чем кто-то, кого мы не знаем», – сказал он”.

Несмотря на то что праздничное настроение, естественно, улетучилось, Ринго все же устроил роскошную новогоднюю вечеринку в Титтенхерсте. Джордж, Патти и Терри Доран собирались ехать туда из Фрайар-Парка на машине Джорджа, но в последний момент Патти вдруг вспомнила, что забыла что-то нужное в спальне, побежала туда – и увидела в окно задние фонари машины, исчезающие в ночи; Джордж, самым жестоким образом демонстрируя пренебрежение, уехал без нее.

Ей пришлось самой ехать за рулем в Аскот сквозь туман, такой густой, что машины из-за него еле ползли. Когда пробила полночь, она окончательно застряла в пробке, которая, казалось, никогда не сдвинется, и все водители вышли из своих машин и пожелали друг другу счастливого 1974 года.

В ее случае казалось сомнительным, что пожелание сбудется. Единственным поздравлением от Джорджа, когда она наконец добралась до вечеринки, были слова: “Давай разведемся в этом году”.

Однако их брак продолжал кое-как ковылять еще несколько месяцев. Великая страсть Джорджа к Морин выгорела дотла, а Морин с Ринго в результате настолько отдалились друг от друга, что в следующем году развелись. Джон назвал эту историю “практически инцестом”, и отныне, если кто-то осмеливался поднять эту тему при Джордже, он использовал этот же оборот, опуская слово “практически”, чтобы пресечь дальнейшие расспросы.

Он больше не говорил с Патти о разводе, но, когда в их жизни снова появился Эрик Клэптон, эта перспектива стала еще более реальной. Клэптон избавился от героиновой зависимости с помощью метода нейроэлектростимуляции – своего рода электрической акупунктуры, помогающей справиться с ужасными симптомами абстиненции. Ради успеха лечения ему пришлось расстаться с Алисой Ормсби-Гор; сама она так и не сможет избавиться от пагубной привычки (и, не имея свойственной рок-звездам защитной скорлупы, умрет от чудовищной передозировки в возрасте всего сорока двух лет).

Теперь карьера Клэптона снова встала на рельсы; у него была новая группа, с которой он сделал 461 Ocean Boulevard – свой второй сольный альбом в качестве ведущего вокалиста. Позже тем же летом у него впервые появится сингл номер один – кавер-версия песни Боба Марли “I Shot The Sheriff”.

Однако от другой зависимости его не могла спасти даже нейроэлектростимуляция. После пяти лет судорожных преследований, домогательств и униженных просьб – ничто из этого не возымело длительного эффекта – он был все так же одержим женой своего лучшего друга – и чувством вины из-за этого.

Он снова стал постоянно появляться во Фрайар-Парке – якобы для того, чтобы повидать Джорджа, но на самом деле пользовался каждой возможностью, чтобы прихватить Патти, причем теперь уже на трезвую голову. “Джордж, должно быть, понял, что у нас роман, но он никогда этого не говорил, – вспоминает она. – Я чувствовала, что он хочет разрушить наш брак, хочет избавиться от меня. Мы были как палочки для еды – некогда соединенные вместе, а потом разорванные надвое”.

Клэптон отправлялся в свое первое американское турне после избавления от героина и под собственным именем. Перед отъездом он явился во Фрайар-Парк с двумя приятелями-музыкантами, Питом Таунсендом и Грэмом Беллом, и велел им отвлекать Джорджа разговорами у него в студии, пока Клэптон сделает последнюю попытку убедить Патти уехать с ним. Он был “страстным, отчаянным и убедительным”, но она все еще колебалась.

Только в июле она сумела набраться смелости и пришла к Джорджу в студию поздно ночью, чтобы сказать, что больше не может выносить их “нелепую и полную ненависти жизнь… Я очень хотела верить ему, когда он сказал, что все исправит, но я была уже на пределе… Когда он пришел в постель и лег рядом, я чувствовала, что ему грустно. «Не уходи», – сказал он”.

На следующий день она уехала из безумного особняка, который любила не меньше, чем он сам; у нее не было никакого плана на ближайшее будущее – разве что улететь в Лос-Анджелес и остановиться у своей сестры Дженни, которая, в некотором роде следуя семейной традиции, вышла замуж за Мика Флитвуда, барабанщика и сооснователя Fleetwood Mac. В довершение ее страданий кредитные карты, которыми Джордж позволял ей пользоваться, оказались аннулированы.

Клэптон, который в это время был на гастролях в Америке, вскоре узнал о случившемся и позвонил ей к Дженни: он просил ее встретиться с ним на следующей неделе, когда он будет играть в Бостоне, – но явно не только для того, чтобы она посмотрела шоу.

И на этот раз она сказала “да”.

Позднее Джордж будет утверждать, что они с Патти настолько давно жили фактически порознь, что окончательное расставание прошло для него почти незамеченным. Однако на деле для экс-битла и кумира миллионов трудно было представить себе большее унижение, чем быть брошенным женой.

На самом деле уход Патти привел к длительному запою, чему-то вроде смягченной версии джоновского “потерянного уик-энда”, причем напиток в обоих случаях был один и тот же – коньяк Courvoisier пять звезд, целую бутылку которого он мог осушить в один присест, плюс резко возросшее употребление кокаина и травы.

Его новый холостяцкий статус заставил сердца женщин по всему миру биться быстрее от мысли, что для них, возможно, еще не все потеряно. Но это продолжалось недолго: уже через пару недель он начал встречаться с моделью Кэти Симмондс, которая прежде была подругой Рода Стюарта, так что теперь ей пришлось спешно перестраиваться с футбола, пива и буги-вуги на медитацию и вегетарианство.

В поисках утешения после безрадостного завершения своих отношений с Патти он вновь обратился к Индии и к Рави Шанкару – своему наставнику, одновременно приемному отцу и протеже. Он прилетел в Бомбей на церемонию освящения нового дома Шанкара, а потом остался там на два месяца.

В 1973 году он стал продюсером альбома Shankar Family And Friends, на котором собрал виртуозов из индийского ансамбля и семьи Шанкара, включая его сына Шубхо и невестку Лакшми, и своих друзей, западных рок-звезд вроде Ринго и Билли Престона – очередной новаторский эксперимент в области мировой музыки. Из этого родился проект Ravi Shankar’s Music Festival from India (MFI) – гастрольное ревю, которое Джордж поддерживал в качестве спонсора и в котором регулярно принимал личное участие.

Концерт MFI в Альберт-холле стал первым мероприятием в поддержку благотворительного фонда Material World Charitable Foundation, который Джордж учредил во время выхода альбома “для продвижения разнообразных художественных проектов и философских течений” и для поддержки целого ряда благотворительных организаций. Чтобы обеспечить фонду надежный и долговременный источник дохода, а также избавить его от налоговых проблем, которые продолжали досаждать Concert For Bangladesh, Джордж передал фонду авторские права на девять из одиннадцати песен их альбома Living In The Material World.

Альбом Shankar Family And Friends предполагалось выпустить на Apple Records, где Джордж к тому времени практически единолично отвечал за поиск и продвижение новых талантов. Однако к 1974 году Apple фактически свернула активную деятельность – и оставался лишь один способ обеспечить для важного для него проекта запуск такого уровня, какой он хотел.

К тому моменту несколько ведущих британских поп-звезд последовали примеру Beatles и создали собственные лейблы – в частности, так поступили Rolling Stones, когда им наконец удалось вырваться из лап Аллена Клейна. Следуя модели Apple, такие лейблы были не самостоятельными коммерческими организациями, а сателлитами крупных звукозаписывающих компаний, которые платили все бóльшие и бóльшие деньги за престижную возможность выпуска их продукции и дальнейшего ее маркетинга и дистрибуции.

Контракт Джорджа с Apple в качестве записывающегося артиста действовал еще два года, но ничто не мешало ему учредить собственный лейбл и работать на нем исключительно в качестве скаута и продюсера, пока он не освободится от контрактных обязательств с Apple и не сможет выпускать на новом лейбле собственные записи.

Несмотря на то что дистрибьюторы Apple, компании Capitol и EMI, предлагали ему гораздо больший аванс в счет будущих роялти, он принял предложение в один миллион долларов за четыре альбома от гораздо более скромного лейбла A&M, на голливудских студиях которого был записан Shankar Family & Friends. Он все еще злился на Capitol за то, что они так бездушно отнеслись к альбому Concert For Bangladesh, и рассчитывал, что A&M будут более внимательными партнерами. Буква A в названии лейбла указывала на одного из его сооснователей – трубача Герба Алперта, который в 1960-х годах руководил знаменитым биг-бендом Tijuana Brass, а теперь строил чрезвычайно успешную сольную карьеру.

Свой лейбл Джордж назвал Dark Horse (“темная лошадка”) – так в мире скачек называют аутсайдера, который внезапно вырывается вперед, обгоняя безоговорочного фаворита и оставляя его далеко позади, – точно так же, как сам он недавно обскакал Леннона и Маккартни. В поисках логотипа он обратился к индуистской мифологии и обнаружил там Уччайхшраваса – семиглавого летающего коня, на котором скачет Индра, царь богов небесных.

Рави Шанкар со своими family & friends стал первым, кого подписала Dark Horse Records, наряду с Биллом Эллиотом и Бобби Пёрвисом, двумя молодыми певцами и авторами песен из Саут-Шилдса, составлявшими дуэт под названием Splinter (“Щепка”), хотя на самом деле они скорее напоминали обрезки, оставшиеся от дебюта Джорджа в качестве продюсера художественного фильма.

Поскольку больше некому было этим заниматься, ему достался финальный проект Apple Films – экранизация комедии Дэвида Холливела “Малыш Малкольм и его борьба с евнухами” (Little Malcolm and His Struggle Against the Eunuchs), которую они с Патти видели на сцене всего через две недели после свадьбы; тогда он был несколько шокирован всеми этими шутками про эрекцию. Он также отвечал за саундтрек фильма, и когда бывший роуди Beatles Мэл Эванс представил ему Splinter, он озвучил с их помощью ключевую сцену, в которой они исполняют свою песню “Lonely Man”.

Фильм “Малыш Малкольм” – качественная работа с Джоном Хёртом и Дэвидом Уорнером в главных ролях – едва не остался на полке, когда обнаружилось, что он входит в число совместных активов Beatles, арестованных по иску Пола в Высоком суде в 1971 году. Режиссер Адам Купер признавал заслугу Джорджа в том, что он вызволил фильм, впоследствии тепло принятый критикой и взявший призы на фестивалях в Берлине и Атланте. Все это стало ценным опытом на пути к будущей карьере в киноиндустрии, которая почти вытеснит музыку из его жизни.

После эпизодической роли в “Малыше Малкольме” участники Splinter переместились во Фрайар-Парк для записи альбома, на котором Джордж был не только продюсером, но и сам сыграл на нескольких инструментах, чтобы подкрепить их две акустические гитары. При всем благоговении они не могли не отметить, сколько Courvoisier он выпивает и как часто тот одинокий человек, о котором они пели – “цепляющийся за прошлое и ушедшее”, – словно появляется перед ними во плоти.

Его собственный следующий альбом, хотя и выходил по-прежнему на Apple, должен был называться Dark Horse. И наиболее очевидным способом обеспечить альбому и новому лейблу максимальную известность был гастрольный тур. Еще до 1971-го он бы сразу отмел эту мысль. Но Концерт для Бангладеш снова пробудил в нем вкус к живым выступлениям, а заодно продемонстрировал, насколько сильно изменилась публика со времен битломании.

Изменились и организаторы гастролей, и самым подходящим кандидатом на роль промоутера этого чрезвычайно деликатного тура был Билл Грэм – основатель прославленного концертного зала Fillmore в Сан-Франциско и первый представитель этой профессии, у которого было нечто похожее на душу. После долгих переговоров во Фрайар-Парке Грэму удалось получить согласие Джорджа провести в ноябре–декабре 1974 года концертный тур, причем только по Северной Америке, с выступлениями в сорока трех крупных залах в двадцати шести городах.

Однако это должно было быть совсем иное турне, не похожее на совместные путешествия с Джоном, Полом и Ринго. Он не собирался выдавать одни и те же старые хиты под шквал Великого Визга; он хотел продолжать и развивать сотрудничество с кругом музыкантов, который уже сложился вокруг его сольных альбомов. И прежде всего тур был способом привлечь больше внимания к артисту, которого он считал куда более достойным внимания, чем он сам. Он принял устрашающий график Грэма лишь с тем условием, что Рави Шанкар с его оркестром будут равноправными хедлайнерами концертов.

Среди музыкантов, которых он отобрал для турне, был Том Скотт, молодой джазовый саксофонист из Калифорнии, изучавший индийскую ритмическую систему под руководством Харихара Рао – одного из самых выдающихся учеников Шанкара; Скотт играл на альбоме Shankar Family & Friends. “В первый же день Джордж подошел ко мне в студии и сказал: «Ты ведь тот парень, что учился у Харихара, верно? – вспоминает Скотт. – Не хочешь потусоваться вместе после сессии? – Фигасе! Потусоваться с самим Джорджем Харрисоном во плоти? Да вообще!»”

Они пересеклись снова, когда джаз-роковая группа Скотта L. A. Express сопровождала Джони Митчелл в ее концерте в лондонском театре New Victoria. Джордж пригласил Скотта во Фрайар-Парк, и довольно скоро последовало приглашение войти в состав гастрольной группы; такое же приглашение получил и барабанщик L. A. Express Джон Герин.

“Он был восхитительным человеком – добрым, забавным и скромным, – вспоминает Скотт. – Его мелодичный стиль игры слайдом был мгновенно узнаваем – после двух-трех нот ты знал, что это он, – но, хотите верьте, хотите нет, он считал себя всего лишь «нормальным» гитаристом. Странная ситуация – пытаться убедить человека с такой всемирной славой оценивать себя чуть повыше”.

Новость о том, что первым экс-битлом, который отправится в турне под собственным именем, будет именно тот их них, кто главным образом несет ответственность за прекращение концертной деятельности Beatles в 1966 году, произвело сенсацию в музыкальной прессе по обе стороны Атлантики. По случайному совпадению эта новость появилась в том же номере Melody Maker, что и большая фотография Пола, чья группа Wings наконец-то добилась коммерческого успеха на волне моды на глэм-рок.

Ни триумфы Джорджа в последние годы, ни восхищение окружавших его молодых музыкантов вроде Тома Скотта не могли смягчить его враждебных чувств по отношению к человеку, которого он считал главным виновником своих передряг в Beatles. “У меня не было никакой веры в себя [к моменту, когда они распались], после стольких лет, проведенных с Полом Маккартни, – говорил он интервьюеру примерно в это время. – Потому что он загубил меня как гитариста”. Ну что можно на это сказать: со стороны ничего подобного заметно не было.

Билл Грэм вскоре смог отрапортовать, что турне Джорджа Харрисона Dark Horse “разошлось подчистую” – то есть все сорок три концерта были распроданы. Международные медиа слетелись на пресс-конференцию в отеле Beverly Wilshire в Лос-Анджелесе, чтобы услышать от Джорджа, чем турне не будет: оно не будет повторением Концерта для Бангладеш, сказал он журналистам, и уж тем более ни в коем случае не станет воссоединением Beatles – хотя недавно бывшим членам группы предложили 15 миллионов долларов за один-единственный совместный концерт.

“Одна из причин, по которой я это делаю [отправляюсь в тур], – сказал он, – в том, что я стал превращаться в адвоката или бухгалтера. Я хочу попробовать снова стать музыкантом”.

Как и следовало ожидать, вскоре посыпались вопросы о романе Патти и Эрика Клэптона. Сначала Джорджа спросили, не собирается ли он написать своего рода “опровержение «Layla»” – песни, с помощью которой Клэптон добивался его жены – и в концертных залах, и в записи.

Он не пытался уклониться от темы. “Эрик Клэптон много лет был близким другом, и я очень рад тому, что это случилось”.

“Как вы можете этому радоваться?” – настаивал журналист.

“Потому что он классный. Я предпочитаю, чтобы она была с ним, а не с каким-нибудь придурком”.

Намерен ли он теперь получить развод?

“Нет, – сказал он, – это такая же глупость, как брак”.

Однако, как это часто бывало, он слишком поторопился.

Взлет лейбла Dark Horse был стремительным, вполне достойным Пегаса. Его первый релиз, альбом дуэта Splinter под названием The Place I Love с мультиинструментальным сопровождением Джорджа, попал в чарт Billboard, а сингл из альбома, “Costafine Town”, вошел в топ–20 в Британии, Австралии и Южной Африке.

С самого начала Джордж твердо решил избежать той сумасбродной расточительности, что погубила Apple. Dark Horse базировался в офисе его бизнес-менеджера Дениса О’Брайена в Мейфэре и располагал лишь минимальным штатом. Еще одно яркое отличие от Аллена Клейна: О’Брайен работал исключительно в рамках своей компании EuroAtlantic, которая обслуживала все аспекты профессиональной и личной жизни Джорджа, и не пытался вмешиваться в его выбор артистов или их продвижение.

В августе Dark Horse открыл еще один, столь же непритязательный офис в Лос-Анджелесе, в одном помещении со своей материнской компанией A&M. Несколько раз после этого Джордж имел случай пообщаться по телефону с работницей маркетингового отдела A&M по имени Оливия Ариас. Заинтригованный тем, что услышал, он попросил Крис О’Делл, которая к тому времени вернулась в Лос-Анджелес, сфотографировать Оливию на “Полароид”, “чтобы увидеть, настолько ли она красива, насколько красиво звучит”.

Крис удалось отвертеться от неловкого поручения, но Джордж сам все выяснил в октябре, когда прилетел знакомиться со своим новым персоналом на Западном побережье. Его приезда никто не ожидал, и, когда он явился в штаб-квартиру A&M один, на скромной арендованной машине, лишь Оливия Ариас заметила его – и тут же превратила себя в приветственный комитет, состоящий из одного человека.

Оливия, которой тогда было двадцать шесть, родилась в Лос-Анджелесе в семье выходцев из Гуанахуато в Центральной Мексике. Ее происхождение было таким же пролетарским, как у Джорджа: отец работал в химчистке, мать была швеей. Однако она от природы обладала элегантностью и достоинством, которые нашли у него отклик быстрее, чем любая широкая, зазывная калифорнийская улыбка.

Оказалась, что она серьезно занимается медитацией и является последовательницей Махараджи Джи, так называемого “гуру-мальчика”. В момент, когда она познакомилась с Джорджем, она собиралась уволиться из A&M, уйти из музыкального бизнеса и стать членом какой-то коммуны. Этот план был отложен, когда он попросил ее остаться и работать исключительно на него.

Когда-то давно, когда они еще были вместе с Патти, астролог предсказал Джорджу, что некая “темноволосая женщина” обретет значение в его жизни. Он всегда считал, что речь идет о какой-то уроженке Индии, зато Крис, как только увидела Оливию Ариас, сразу “поняла, что это она. У них было одно свидание, и с тех пор они больше не расставались”.

Альбом под названием Dark Horse был во многом автобиографичным, в духе Леннона или Маккартни, однако название казалось не слишком удачным, поскольку в альбоме почти не было ничего “темного”, скрытого. На пресс-конференции перед началом тура Джордж даже рассказал, где находятся две важные отсылки к его образу жизни последнего времени, который сам он сравнил со знойным американским блокбастером – романом, кинофильмом и телесериалом Peyton Place.

Первой такой отсылкой была песня “So Sad”, раскрывающая, как он на самом деле себя чувствовал после крушения брака с Патти, хотя он не сделал ни малейшей попытки спасти этот брак: не “опровержение «Layla»”, а опровержение самой оптимистичной песни, которую он когда-либо написал, – “теперь пришла зима, чтобы затмить солнце”. Второй была “Simply Shady” – исповедь от первого лица о его “небольшом загуле”, когда “[я] сошел с рельсов настолько безумно / что мои чувства рухнули в пропасть”.

А недавнее исцеляющее возвращение в Индию вдохновило песню “It Is He (Jai Sri Krishna)”, написанную после посещения священного города Вриндавана, где Джордж, Рави Шанкар и их спутники пять часов подряд исследовали его храмы и святыни, распевая бхаджаны – духовные песни. Но даже безмятежная на первый взгляд “Maya Love” показывала, что Индия уже не действует на него так, как раньше: слово “майя” на санскрите означает “иллюзия”.

История Патти и Клэптона тоже нашла себе место в альбоме, поданная в том духе прощения, к которому пресс-конференция отнеслась с недоверием, хотя и не самым деликатным образом. Это была кавер-версия песни Everly Brothers “Bye Bye Love” с одним перефразированным куплетом: “Надеюсь, она счастлива / и старина Клэппер тоже”.

Несколько неуместной и вне контекста казалась “Ding Dong, Ding Dong” – попытка создать бессмертный рождественский хит типа “Merry Xmas Everybody” группы Slade или “I Wish It Could Be Christmas Every Day” группы Wizzard – со словами, заимствованными из еще одного речения сэра Фрэнка Криспа, выбитого во Фрайар-Парке: “Звони старому на выход / звони новому на вход / ложь гони звонком на выход / звони истине на вход”.

Возможно, это и не было прямым признанием, но во всяком случае отсылало к тому унизительному моменту, когда Патти застукала его на месте преступления вместе с Морин Старки и отказалась верить объяснению, что Морин просто “устала и прилегла отдохнуть”. В видео, сопровождающем песню, есть эпизод, в котором толпа разряженных пиратов врывается на самую высокую башню Фрайар-Парка, срывает пиратский флаг, которым Патти сигнализировала, что с нее хватит, и возвращает флаг с мантрой ОМ на его законное место.

На обложке альбома не было ни намека ни на каких темных лошадок: важнее было свести счеты по старинной личной обиде. Поэтому на обложке красовалась групповая фотография класса 1956 года школы “Инни”, опирающаяся на гигантский цветок лотоса на фоне Гималаев. Тринадцатилетнего Джорджа переместили из безымянной группы школьников в центре оригинального фото в центр верхнего ряда и покрасили ему лицо в синий цвет, а директор школы по прозвищу Баз – безжалостный блюститель школьного единообразия – получил мишень на груди, словно в тире.

Этот внезапный нырок в личное застал большинство критиков врасплох, но отнюдь не в смысле приятного удивления. Музыкальная пресса разгромила Dark Horse, причем одни из самых свирепых рецензий появились в изданиях, которые превозносили до небес All Things Must Pass и Living In The Material World, но теперь, казалось, совершенно о них забыли.

В статье под заголовком “Трансцендентальная посредственность” Джим Миллер из Rolling Stone писал: “Сказать по правде, Джордж Харрисон никогда не был великим артистом. Вопрос в том, научится ли он когда-нибудь грамотно развлекать публику”. Боб Уоффинден из New Musical Express, еще один бывший панегирист, отверг альбом как “чепуху и ерунду”.

Публика, похоже, была согласна. В Америке Dark Horse добрался до четвертого места в чарте Cash Box (чего хватило для статуса золотого диска), но быстро опустился вниз и исчез из рейтинга; в Британии он вообще не попал в чарты.

Это было совсем не похоже на гастрольные туры Beatles, когда они вчетвером носились по своему безумному миру в компании всего двух роуди. Теперь Джордж возглавлял команду из семидесяти человек, которая путешествовала на арендованном авиалайнере с символами ОМ на фюзеляже и включала его новую спутницу Оливию Ариас, подругу, а теперь снова личную ассистентку Крис О’Делл, бизнес-менеджера Дениса О’Брайена, промоутера Билла Грэма, а также отца Джорджа – Гарольда Харрисона.

Он взял с собой девятерых западных музыкантов – каждый с женой или подружкой; Рави Шанкар привез 14 индийских исполнителей, многие из которых никогда не выезжали из Индии; они обошлись без жен или подружек, зато у них имелся отдельный повар и три переносные кухни, чтобы все они могли соблюдать свои весьма разнообразные пищевые правила.

У Джорджа, безусловно, не было ни малейших сомнений, кто тут настоящий хедлайнер. Изначально он хотел, чтобы на афишах значилось “Джордж Харрисон и Рави Шанкар” и чтобы там стоял дисклеймер: “Не приходите, если вам не нравится индийская музыка”. Хотя Грэм сумел его от этого отговорить, чрезвычайно дорогой в печати сувенирный буклет-программка был битком набит цитатами из Кришны и его изображениями, а также максимально подробными биографиями всех без исключения исполнителей на ситаре.

Каждый вечер, представляя на сцене Шанкара и его ансамбль, он совершал пранам – церемониальный полупоклон с касанием лба сложенными ладонями, – и не просил публику, а скорее приказывал ей слушать внимательно, вскипая при любых признаках нетерпения в зале.

Рок-турне, как и политика, во многом зависит от удачи, и, казалось, туру Dark Horse не везет с самого начала. Еще на пресс-конференции, отвечая на вопросы, Джордж чувствовал, что у него болит горло – обычная для него проблема на протяжении всей жизни, – и к первому концерту гастролей недомогание превратилось в острый ларингит. Несмотря на постоянные полоскания и травяной чай, его певческий голос почти пропал, и в моменты, когда нужно было брать ноты в высоком регистре (в том числе, к несчастью, на словах “То, что я чувствую, я не могу выразить”), он мог только хрипеть, словно выброшенная на берег рыба, в то время как верный Билли Престон подхватывал дискантом пропущенные ноты. Пресса с радостью окрестила тур “Хриплой лошадкой” (Dark Hoarse).

Взять с собой в тур папу – это было неслыханное дело в те времена, хотя после четырех лет жизни с Джорджем во Фрайар-Парке Гарольда Харрисона, этого осмотрительного ливерпульского водителя, десятилетиями ездившего без единой царапины, было не узнать: теперь волосы Гарольда кудрями ниспадали на плечи, и он щеголял в кричащих рок-н-ролльных шмотках, среди которых был атласный пиджак, расшитый розами, точь-в-точь как у Джорджа.

В свои шестьдесят пять он по-прежнему оставался поразительно привлекательным и получал немало закулисных авансов от женщин – вовсе не только ради того, чтобы подобраться поближе к его сыну, – однако после смерти Луизы Гарольд, несмотря на уговоры всех трех сыновей, так ни на кого больше и не посмотрел.

Если уж на то пошло, то это скорее 31-летний Джордж казался немного старомодным со своим джинсовым комбинезоном, который он обычно носил на сцене, с волосами, которые теперь уж слишком кудряво ниспадали, а усы казались чуть слишком пышными. Некогда второй по красоте битл исхудал и пожелтел, поскольку слишком мало ел, принимал слишком много наркотиков и, несмотря на больное горло, по-прежнему прикуривал одну от другой едкие французские сигареты Disque Bleu.

Beatles никогда не приходилось играть на сцене, которая была бы оборудована чем-то большим, чем три одинаковых усилителя Vox, однако рок-аудитория семидесятых желала световых шоу и зрелищности. Даже Rolling Stones, этой когда-то чисто блюзовой группе, пришлось добавить в свои живые выступления гламурной показухи и вульгарной театральности, а Мик Джаггер теперь выступал в роли стриптизера не меньше, чем певца.

Однако визуальное оформление сцены у Джорджа состояло только из логотипа Dark Horse и флага с мантрой ОМ. Грэма особенно бесило, что он начинал концерт не с какой-нибудь песни, а с однообразно петляющего инструментала “Hari’s On Tour (Express)”, который он сочинил для совместного альбома с Томом Скоттом.

За этим следовал основной сет, в котором были лишь три из его битловских песен – “Something”, “While My Guitar Gently Weeps” и “For You Blue”, – плюс, неожиданно, джоновская “In My Life”, ностальгическое настроение которой, казалось бы, должно было не слишком его привлекать. Не было ни “Here Comes The Sun”, ни “If I Needed Someone”, ни “I Want To Tell You”, ни “Taxman”, несмотря на его многочисленные новые претензии к жадным налоговикам – как британским, так и американским.

В холодном трезвом свете семидесятых другие артисты его поколения начали осознавать, насколько им повезло, что у них все еще есть поклонники и что капля признательности не повредит. Даже Боб Дилан, это воплощение неприветливости, со времени недавнего возвращения на сцену играл подборку своих старых хитов почти без презрительной усмешки.

Однако Джорджу песни, обожаемые миллионами, представлялись досадной повинностью, от которой надо было, стиснув зубы (а стискивать зубы он умел очень хорошо), отделаться как можно быстрее. Кроме того, это были уже не совсем те самые любимые песни, поскольку он изменил в них слова, словно очищая тексты от неудобных воспоминаний: “Пока моя гитара нежно улыбается… если есть что-то на пути, мы сдвигаем это в сторону, найди себе другого любимого… в моей жизни я люблю Бога больше”.

Он не реагировал на мольбы Билла Грэма увеличить в сете долю битловских песен (эти просьбы обычно передавались через Тома Скотта). “Он велел мне ответить Грэму: «Вот эти песни мы будем играть, – вспоминает Скотт. – Если кто-то хочет вернуть деньги, может их получить»”.

Его старания максимально продвинуть альбом Dark Horse наносили, казалось, столь же сильный ущерб остальной его сольной музыке: например, альбом All Things Must Pass был представлен всего двумя композициями. Однажды вечером, когда кто-то из зала выкрикнул просьбу сыграть “Bangla Desh”, он огрызнулся: “Не надо просто орать «Бангладеш», помогите им чем-нибудь”.

Пресса продолжала безжалостно язвить, особенно Rolling Stone, чей корреспондент Бен Фонг-Торрес следовал за Джорджем по маршруту турне. После еще одного убийственного заголовка в RS – “Неуклюжая поступь в материальном мире” – Джордж на время изменил своему обычному правилу “никаких интервью”, чтобы расставить точки над i специально для Фонг-Торреса. “Мне плевать, если никто не придет на меня посмотреть или не купит у меня больше ни одной пластинки, – сказал он. – Мне без разницы – но я буду делать то, что ощущаю в себе”.

Среди бесконечных стрессов тура он не мог не вспоминать 1966 год и последние гастроли Beatles, когда в половине стран, которые они посетили, им угрожали убийством. И хотя ни на одном концерте 1974 года публика не проявляла ни малейшей враждебности – несмотря даже на скудость битловской части программы, – он признавался Крис О’Делл, что никогда не выходит на сцену без мысли о том, не станет ли он после всех этих лет первым из четверых, кого застрелят.

Оливия оказала на него мгновенное благотворное воздействие, смягчая приступы его раздражения и неврозы в ходе переездов и выступлений, поводы для которых он склонен был преувеличивать в сто раз, и со всем возможным тактом делала все от нее зависящее, чтобы сократить потребляемое им количество спиртного и наркотиков. С Оливией он становился гораздо более физически раскованным, чем когда-либо видела Крис, и, что еще удивительнее, ему было все равно, что это все видят. “Они всегда держались за руки, а их головы соприкасались, когда они разговаривали, [Джордж] так и льнул к ней при каждой возможности”.

В финале шоу в Талсе, штат Оклахома, на сцене появился Леон Расселл в своей серебряной бороде, чтобы исполнить партию фортепиано в “My Sweet Lord”. Поскольку утверждения, что рифф из трех нот представляет собой плагиат песни “He’s So Fine” группы Chiffons, продолжали циркулировать, Джордж на протяжении всего тура использовал аранжировку Билли Престона в стиле соул, в которой рифф был не так заметен, надеясь таким образом избежать новых исков о компенсации.

Новая неудача постигла его 30 ноября в Чикаго, когда Рави Шанкар перенес легкий сердечный приступ и был вынужден отказаться от концертов на весь канадский отрезок тура и передать управление ансамблем своей невестке Лакшми. Однако к 13 декабря он был готов составить компанию Джорджу, Билли Престону и чрезвычайно гордому Гарольду в первом визите британской рок-звезды к американскому президенту в Белом доме.

Президентом в это время был Джеральд Форд, сменивший Ричарда Никсона после того, как уотергейтский скандал вынудил того уйти в отставку: “надежная пара рук”, говорили о нем; настолько тупой, говорили о нем, что не мог одновременно идти и чесать задницу (или, как говорили некоторые, одновременно идти и жевать жвачку). Джордж подарил президенту значок ОМ и в ответ получил булавку с буквами WIN, означавшими текущую президентскую инициативу “Победим инфляцию сейчас”.

Все, что было связано с Beatles, никак не удавалось держать на расстоянии, ведь Джон к этому времени уже вернулся в Нью-Йорк, чтобы попытаться помириться с Йоко, но при этом все еще жил с Мэй Панг, молодой американкой китайского происхождения, которую сама Йоко отправила с ним в “потерянный уик-энд” в двойной роли любовницы и сторожа.

Пара присутствовала на концерте Джорджа в Nassau Coliseum на Лонг-Айленде 15 декабря, а потом они вчетвером с Джорджем и Оливией поужинали в люксе в отеле Plaza. Этот отель когда-то принял на себя первый удар битломании в Америке, и именно здесь через четыре дня предстояло подписать финальные документы о расторжении партнерства группы Beatles.

В доброжелательной атмосфере “Плазы” Джон и Джордж на время забыли свое обычное отвращение к прошлому Fab Four и предались воспоминаниям о том снежном дне в феврале 1964 года, когда, казалось, половина Нью-Йорка визжала внизу на улице у дверей отеля, а единственным укромным местом в их люксе оказалась ванная. После ужина к ним неожиданно присоединилась Морин Старки, только что прилетевшая из Лондона, и Джордж болтал с ней так непринужденно, словно той постыдной интерлюдии на полу в отдаленных спальнях Фрайар-Парка никогда не было.

Тур должен был завершиться тремя шоу в Madison Square Garden – на той же площадке, где состоялся его триумф с Концертом для Бангладеш. Здесь же совсем недавно имел место и триумф Джона, который, сильно нервничая, недавно вернулся к живым выступлениям, неожиданно появившись на концерте Элтона Джона в День благодарения, был встречен оглушительной овацией и после этого почти уговорил Йоко принять его обратно.

Поэтому он был настроен отказаться от правила “никаких воссоединений” и при этом оказался настолько убедителен, что Джордж смягчил правило и со своей стороны. Решили, что Джон присоединится к нему на сцене во время финального концерта Джорджа в “Гардене” 19 декабря – по иронии судьбы, в тот самый день, когда они должны были подписать документы о прекращении своего делового партнерства.

Джордж очень хотел подписать документы, но утром 19 мая Мэй Панг позвонила с новостью: астролог Джона сказал ему, что звезды в неблагоприятном расположении, так что он не приедет на подписание в Plaza. В таком случае, заорал в трубку Джордж, пусть забудет и о совместном выступлении этим вечером: “Я начал тур без него и как-нибудь закончу без него”.

Подписание документа на 67 страницах состоялось в одном из самых раззолоченных салонов Plaza, и серьезность момента была несколько подорвана тем, что Джон прислал вместо себя воздушный шарик. Поскольку Ринго был в Лондоне и должен был подписать документ там, в наличии были только Джордж и Пол, и так случилось, что в тот момент они не разговаривали друг с другом (хотя Пол с Линдой должны были в тот день прийти на концерт в “Гарден” – оба сильно загримированные).

На кинокадрах, снятых на церемонии, видно, как Джордж подписывает страницу за страницей, притворяясь, что не замечает Пола, сидящего в двух метрах от него. “Понятия не имею, что я подписываю, – бормочет он (и зубы его никогда не были сжаты крепче), – я просто хочу, чтобы это закончилось”. Невозможно выдумать более печальный эпилог для дружбы двух мальчиков из школы “Инни”, которые когда-то так оживленно обсуждали Элвиса и гитары в утреннем автобусе из Спика в центр города.

После завершения тура Джордж отправился на Гавайи, чтобы снять стресс в компании Оливии и своего перкуссиониста Эмиля Ричардса с женой. В этой поездке родился сиквел песни “While My Guitar Gently Weeps”, только на этот раз без слез, подразумеваемых названием. Скорее, “This Guitar (Can’t Keep From Crying)” была ответным уколом в адрес разгромных рецензий, особенно от Бена Фонг-Торреса, которые, если верить песне, лишь укрепили его способность “подняться, если упаду… и даже вскарабкаться на стены Rolling Stone” – хотя на самом деле ничего подобного эти рецензии не сделали. Никогда в жизни он не будет доверять ни одному автору этого журнала.

После этого Джордж и Оливия на какое-то время разъехались каждый по своим делам, и он, несмотря на гавайский отдых, вернулся в Британию перед самым Рождеством в гораздо худшем состоянии, чем после какого-либо тура с Beatles. Добравшись до Фрайар-Парка, он сразу отправился в сад, чьи цветники являли собой аудиторию, которая, он знал, точно никогда его не подведет. “В тот момент, – скажет он позже, – я был как никогда близок к нервному срыву”.

Теперь пришло время задуматься о том, что в значительной степени отошло на второй план из-за стресса последних двух месяцев: жена сопровождала его лучшего друга в турне по США как бы в виде прелюдии к дальнейшей совместной жизни, так что унизительный для него разрыв еще дольше оставался в заголовках.

Патти никогда не разрешалось сопровождать его в турне, когда он был битлом, и после жизни Рапунцель, которую она вела во Фрайар-Парке, она чувствовала себя восхитительно, каждый вечер стоя в боковых кулисах очередной сцены, пока Эрик Клэптон творил волшебство с помощью куска электрифицированной древесины. А когда дело доходило до “Layla” – песни, которую он написал, обожая ее, ее охватывала “опьяняющая, сокрушительная страсть… совсем не похожая на глубокую, нежную любовь, которую [я] испытывала к Джорджу”.

Однако у Клэптона все было наоборот. Те пять лет, что он преследовал Патти без всякой надежды, она была для него единственной женщиной в мире, но теперь, когда он наконец ее завоевал, соблазны снова стали манить со всех сторон. В ночь перед тем, как она присоединилась к нему в Бостоне во время американского тура, он трахнул одну из своих бэк-вокалисток.

Всепоглощающая страсть Патти мгновенно сменилась смятением, когда она обнаружила, что, избавившись от героиновой зависимости, которой он когда-то пытался ее шантажировать, Эрик стал алкоголиком. Как и у Джорджа, его любимым напитком был коньяк Courvoisier – в данном случае разбавленный 7Up, – и он начинал пить сразу после завтрака.

“Хотя я была безумно влюблена в Эрика, до меня дошло, что он совершенно распадается, – вспоминает она. – И я подумала: «Что же я наделала, связавшись с этой компанией сумасшедших, в которой он верховодит?»”

Перед тем как она покинула Фрайар-Парк, Джордж в последнем порыве нежности сказал ей, что она всегда может вернуться, если жизнь не сложится. Чтобы загладить впечатление от своего беззаботного кавера на “Bye Bye Love”, он позже послал Клэптону и ей записку, которая напомнила ей о том милом человеке, которого она когда-то знала: “Э+П Боже, благослови нас всех. С любовью от Дж.”.

В то лето она была с Клэптоном на Ямайке, где он записывался в своем новом регги-стиле, который уже принес ему прорывной сингл “I Shot The Sheriff”. Там ее навестила Крис О’Делл, ее единственная подруга во Фрайар-Парке, порхавшая от одного стойбища рок-мегазвезд к другому, словно Ариэль из “Бури”, только с кудряшками.

Подбадриваемая Крис, Патти позвонила во Фрайар-Парк, но именно в этот момент в комнату вошел Клэптон и решил, что она замышляет вернуться к Джорджу. Вспыхнула яростная ссора, которая закончилась тем, что Патти заперлась в ванной, а Клэптон так свирепо пнул дверь, что сломал себе палец на ноге.

К декабрю она переехала в его суррейский особняк Hurtwood Edge, чьи жалкие шесть спален и сад в пару акров казались крошечными после Фрайар-Парка. В отличие от вполне самостоятельного, находчивого Джорджа, Клэптон вел изнеженное существование, защищенный своим менеджером Роджером Форрестером от всех досадных проявлений реальности, – даже экзамен на вождение за него сдавал похожий на него роуди. Он не был способен справиться даже с самыми простыми делами: по всему дому Патти обнаруживала коробки, полные чеков за концерты на общую сумму в сотни тысяч фунтов, которые он не удосужился обналичить.

Если вся ее семья обожала Джорджа, то Клэптона, после его романа с ее младшей сестрой Полой, которую он использовал как подмену Патти, совершенно не жаловали, и он отвечал им взаимной холодностью. “Он ненавидел даже, когда моя мать или сестра Дженни просто звонили мне”, – вспоминает она.

Если Джордж никогда не был ревнивцем, по крайней мере до самых последних дней, то Клэптон оказался свирепым собственником и тайком следовал за ее машиной в Гилфорд – где они когда-то назначали свидания и куда она теперь ездила за покупками, – чтобы проверить, нет ли у нее свидания с кем-то другим.

Она не ожидала, что Джордж как-то объявится после возвращения из турне Dark Horse, но в Рождество он неожиданно появился в Хертвуд-Эдже – как раз когда они с Клэптоном и разнообразными гостями сидели за обеденным столом.

Клэптон был нераскаянным мясоедом, так что ей пришлось отказаться от вегетарианства, которое она практиковала с Джорджем, и теперь ей было стыдно, что он застал ее за поеданием индейки. Однако он сказал что-то шутливое на эту тему, принял ее предложение выпить вина и отведать рождественского пудинга, и дальше они разговаривали без малейшей неловкости. Только позже она подумала: как грустно, что у него, похоже, не было никакого другого места, куда пойти в Рождество.

Какое-то время длился неловкий переходный период, когда Клэптон чувствовал потребность все время извиняться за случившееся. “Я не разозлился на него, и, думаю, это всегда его раздражало, – скажет Джордж годы спустя, когда наконец решит подробно поговорить на эту тему. – Думаю, что в глубине души он хотел, чтобы это меня действительно вывело из себя, но этого не случилось… потому что иначе [Патти и мне] пришлось бы пройти через все эти ссоры и разводы. И… она ведь ушла, чтобы продолжать жить в том же стиле, к которому привыкла, и на самом деле для меня это было очень удобно”.

Помогало и то, что у него теперь появился новый романтический интерес, занимавший его на гораздо более глубоком уровне, чем что-либо прежде. Стоицизм, которому он научился в Индии, также несомненно пригодился, хотя даже йоги Гималаев могли бы почесать голову при виде причудливого нового треугольника, который пришел на смену прежнему, более традиционному. Но ведь йоги ничего не знали о бесконечно привилегированных рок-звездах или о том, что даже самый откровенный сексизм для них все еще не был преступлением.

Джордж и Эрик не просто остались друзьями – они еще больше сблизились, в то время как женщина, за благосклонность которой они когда-то бились на дуэли на гитарах, вдруг стала почти невидимой.

“Эти двое были так близки, – вспоминает Патти. – А я просто была кем-то, кто посередине”.

Еще до конца 1974 года Джордж привез Оливию Ариас во Фрайар-Парк на белом “роллс-ройсе”, доставшемся ему в наследство от Джона и Йоко, и начал знакомить ее с почти бескрайними садами, вездесущим благожелательным духом сэра Фрэнка Криспа и множеством его забавных загадок и шарад. Несмотря на невообразимую дистанцию, отделяющую все это от мексиканско-американского бэкграунда Оливии, она освоилась без малейшего труда.

Однако рабочий график Джорджа предполагал лишь самую краткую передышку, поскольку он был зажат в тисках между двумя лейблами звукозаписи. Не прошло и четырех месяцев после турне Dark Horse, как ему пришлось вернуться в голливудскую студию A&M, чтобы записать последний альбом для Apple, который освободил бы его для первого релиза под собственной маркой. В результате он пропустил первые взрывы нового саунда, которому суждено было изменить британский музыкальный бизнес не менее радикально, чем это сделали Beatles в 1963-м, пусть на этот раз без всякой мелодичности и шарма.

Безусловно, панк-рок был бунтом против сложности и духа экспериментаторства, которые они сами привнесли в поп-музыку, главным образом в своем самом знаменитом альбоме. Наследниками Sgt. Pepper в начале семидесятых оказались группы, которые относились к себе так же серьезно, как симфонические оркестры, и создавали абсурдно претенциозные концептуальные альбомы вроде Tales From Topographic Oceans группы Yes или The Myths and Legends of King Arthur and the Knights of the Round Table Рика Уэйкмана (концертная версия которого исполнялась на ледовой арене стадиона Wembley).

Панк-группы, порождение более суровых экономических времен, быстро пришедших на смену шестидесятым, эпохе детей-цветов, словно глумились над этим помпезным “арт-роком”: бритые головы, мазохистский пирсинг и привычка плеваться в публику вместо того, чтобы кланяться ей. Большинство панк-рокеров не обладали даже искрой вокального или инструментального таланта, но в этом-то и была суть; новое поколение, непривилегированное и нигилистическое, совершенно не заботилось о фальшивых нотах и купалось в летящих плевках, словно это была звездная пыль.

Самые яркие звезды шестидесятых – такие, как The Who, Led Zeppelin, Pink Floyd или Эрик Клэптон – сумели избежать ярлыка “динозавров”, сохранив, а то и увеличив свою аудиторию. Но была лишь одна группа, популярность которой никогда не подвергалась сомнению.

В 1973 году EMI выпустила компиляцию хитов Beatles с 1962 по 1970 год на двух двойных альбомах, получивших известность как “Красный” и “Синий” альбомы (по цветовой гамме их обложек); красный “двойник” добрался до третьего места по обе стороны Атлантики, синий вышел на второе место в Британии и на первое – в США; оба сборника продолжали бойко продаваться до конца десятилетия.

Это была хорошая новость для всех экс-битлов, кроме одного (который, впрочем, давно привык проигрывать). Треки отбирал Аллен Клейн, перед которым уже вовсю маячило увольнение, и он уже наметил Джорджа в качестве первой мишени в будущих судебных исках. Так что он явно злонамеренно отобрал исключительно песни Леннона – Маккартни, проигнорировав “Taxman”, “Here Comes The Sun” и даже “Something”. Исключив также хитовые кавер-версии вроде “Twist And Shout”, он оставил Джорджа практически безмолвным.

Экс-битлы реагировали на панк-рок каждый по-своему, за исключением Джона, находившегося в Нью-Йорке, где мода на панк – в более мягкой форме – пришла на несколько лет раньше и быстро ушла. Самым главным для него в 1975 году была победа в долгой борьбе с американским правительством, пытавшимся депортировать его как “подрывной элемент”, и получение грин-карты; он вообще отошел от музыки, чтобы заняться своим новорожденным вторым сыном Шоном, пока Йоко занималась его делами.

Ринго тоже не пришлось приноравливаться к панку, поскольку теперь, когда у него больше не было Джорджа, который подкидывал ему хитовые песни и продюсировал его записи, его музыкальная карьера забуксовала. Он стал почти столь же известен в ролях камео в голливудских фильмах и появлениями на телевизионных ток-шоу, где всегда уклонялся от единственной темы (ее название начиналось с заглавной буквы Б), о которой ведущий хотел поговорить.

А Пол просто воспарил над всем этим: в самом апогее воплей, ругани и плевков он написал песню “Mull Of Kintyre”, воспевающую мыс рядом с его далекой фермой на юго-западе Шотландии, выпустил ее в качестве сингла под аккомпанемент волынки и смотрел, как она поднимается на первое место.

В результате оказалось, что именно бывшему “тихому битлу” есть что сказать о панк-роке и вообще о шоу-бизнесе, причем частенько в брюзгливом тоне, который теперь воспринимался как признак пожилого возраста (целых тридцать два года!), хотя ворчливость всегда была ему свойственна. Например, во время турне Dark Horse он познакомился с Дэвидом Боуи, андрогинным божеством глэм-рока (который также пережил эпоху панка), и лишь впоследствии заметил, что Боуи “выглядел туповато”.

Казалось, он мог бы ощутить некоторое родство с панком как неким отголоском самодеятельных скиффл-групп, которые стали для Джона, Пола и его самого входным билетом в музыку. Но он полностью отмел новую музыку, назвав ее “просто мусором… никакой тонкости в игре на барабанах… просто много шума и больше ничего” – то есть говорил в точности то же, что многие взрослые на заре Beatles.

Его последний альбом для Apple (и последний альбом самой Apple), вышедший в сентябре 1975 года, назывался Extra Texture (Read All About It); название, одновременно отсылающее то ли к какой-то изысканной портновской ткани, то ли к бульварному заголовку, уже предвещало противоречивый характер альбома.

Никто не мог бы обвинить его в том, что он повторяется. На этот раз не было ни следа того духовного горения, которое освещало каждый альбом Джорджа Харрисона начиная с All Things Must Pass, ни намека на философские размышления того или иного рода, кроме разве что песни “The Answer’s At The End”, построенной вокруг его любимого афоризма от сэра Фрэнка Криспа: “Жизнь – одна долгая загадка, мой друг / так читай дальше, читай дальше, ответ в конце”.

Его слайд-гитару, звучавшую почти как голос проповедника, потеснили клавишные и “квакающий” саксофон – этот самый нечестивый голос раннего рок-н-ролла, теперь снова вошедший в моду благодаря молодому Брюсу Спрингстину и его E Street Band.

И все же при всем этом инструментальном изобилии большинство песен говорили о разочаровании, изнеможении и так и не заживших ранах тура Dark Horse: “This Guitar (Can’t Keep From Crying)”, “World Of Stone”, которая сообщает слушателю: “везунчиком тебе не быть / если пойдешь за такими, как я”, “Grey Cloudy Lies” с ее явным стремлением “оставить поле битвы позади / выйти из боя”, “Tired of Midnight Blue”, полная пресыщенной усталости и презрения к себе из-за “безвременья в духе «Пейтон Плейс»”, которое он так успешно скрывал от мира.

Не весь альбом был сплошным мраком и унынием, упакованными в эффектный соул. “You” была написана для Ронни Спектор в 1971 году, но теперь переделана в любовную песнь для Оливии, которая и вывела его из “Пейтон Плейс”. Одна строчка, показывающая простую сердечность, на которую он был способен, звучит особенно грустно, если смотреть из наших дней: “Останешься ли ты со мной, пока мне не стукнет восемьдесят?”

“Джордж берет реванш”, – гласил заголовок Melody Maker, и так, казалось, оно и было, когда “Extra Texture” добрался до восьмого места в Billboard и до шестнадцатого в Британии, заработав Джорджу еще один золотой диск, а “You” достигла двадцатого места в биллбордовском чарте синглов.

Но пресса, которая на него ополчилась после выхода Dark Horse, казалась неумолимой. Нил Спенсер из New Musical Express высмеивал “привычного, насквозь мрачного Харрисона, которого нам пришлось узнать и которого теперь побаиваемся” – словно позабыв о том другом, парящем в небесах, радостном Харрисоне, которого узнали и которого полюбили миллионы.

Журнал Rolling Stone, похоже, окончательно выбрал тон ледяной неприязни, которая сделала его глухим и слепым даже по отношению к первоклассным музыкантам, которых Джордж задействовал в альбоме. “Он больше не битл, и он напоминает нам об этом чаще, чем мы спрашиваем, – писал критик Дэйв Марш. – Но, если даже он не вынес больше ничего из опыта в той группе, он все-таки должен понимать, что даже хороший гитарист без команды мало чего стоит”.

Если медитация была утешением для Джорджа в такие моменты, то на противоположном полюсе находился “Летающий цирк Монти Пайтона”.

Телевизионный скетч-сериал Monty Python’s Flying Circus, впервые показанный в эфире Би-би-си в 1969 году, продолжал священную британскую традицию, восходящую к “Алисе в Стране чудес”, Гилберту и Салливану и юмористической радиопередаче Goons – традицию умных людей, ведущих себя невероятно глупо. Авторы, они же исполнители “Монти Пайтона” – Джон Клиз, Майкл Пейлин, Эрик Айдл, Терри Джонс и Грэм Чепмен – попирали все правила телевизионной комедии: их скетчи перетекали один в другой, вдруг заканчивались без всякой развязки – за что двумя годами раньше сильно критиковали Magical Mystery Tour группы Beatles – и перемежались смутно непристойной псевдовикторианской анимацией американского режиссера-экспата Терри Гиллиама.

Джордж обожал тот первый сезон и мог наизусть цитировать его самые безумные скетчи – “Министерство глупых походок”, “Мертвого попугая” или “Песню дровосека”. Он часто говорил, что шоу спасло его рассудок в самые мрачные дни распада Beatles.

При всей своей, казалось бы, непонятной для иностранцев “британскости” “Монти Пайтон” стали грандиозным хитом в Америке, сначала на телевидении, а затем и в живых шоу, которые превратили его исполнителей практически в Beatles комедийного жанра, только более утонченных.

Джордж был фанатом “Пайтона” в том же роде, как другие люди были фанатами Джорджа. Он взял с собой в тур Dark Horse записи своих любимых скетчей и часто пересматривал их в моменты, когда Rolling Stone вел себя особенно ужасно. На каждой новой площадке он ставил “Песню дровосека” (Lumberjack Song) во время обратного отсчета времени до начала шоу и регистрировался в гостиницах под именем “Джек Ламбер”.

В 1975 году команда “Пайтон” выпустила свой первый полнометражный фильм “Монти Пайтон и Священный Грааль” (Monty Python and the Holy Grail), пародию на легенды о короле Артуре с оттенком святотатства, которое, судя по всему, никого не взволновало. На предварительном показе в Лос-Анджелесе Эрику Айдлу сказали, что в зале присутствует Джордж Харрисон, который хочет познакомиться с ним. Айдл недавно сделал для одного телевизионного шоу скетч об актере, которому полиция подбрасывает наркотики, и Джордж считал, что сюжет основан на его собственном аресте по весьма сомнительным основаниям в 1969 году.

“Кто смог бы устоять перед первой же его фразой? – вспоминал позднее Айдл. – «Здесь поговорить не получится. Пойдем курнем травки в проекционной»”.

Засим последовало одно из нечастых у Джорджа приглашений потусоваться с ним, так что Айдл провел остаток ночи на студии A&M, где Том Скотт делал последние наложения для Extra Texture и куда случайно заглянула Джони Митчелл, у которой был роман с барабанщиком Скотта.

Джордж скоро подружился с коллегами Айдла по “Пайтон” – анархичным Терри Гиллиамом, долговязым Джоном Клизом – гением как словесного юмора, так и клоунады, – и дружелюбным Майклом Пейлином, который и играл в скетче “Песня дровосека” роль лесоруба-трансвестита.

Пейлин был страстным фанатом Beatles с первых же дней своей карьеры в качестве комедийного сценариста в паре с Терри Джонсом, “когда мы выбирались из нашей крошечной квартирки у Ватерлоо, чтобы выстоять очередь за их новым альбомом”. Теперь выяснилось, что Джордж – такой же страстный фанат их с Джонсом послепайтоновского телесериала Ripping Yarns, сатиры на мальчишеские приключенческие рассказы из невинных двадцатых и тридцатых.

Пейлин с удивлением обнаружил истинное лицо так называемого тихого битла: “Должно быть, он был таким тихим только с Джоном и Полом. Когда он был с нами, его практически невозможно было заткнуть”.

Ближе всего он сошелся с Эриком Айдлом, самым неугомонным из труппы, который был в точности его возраста и при этом неплохо играл на гитаре, а кроме того, точно так же сражался за экранное время с Клизом и Пейлином, как Джордж когда-то с Джоном и Полом за место в альбоме.

“Джордж сделался для меня чем-то вроде гуру, – вспоминает Айдл. – Он был моим приятелем, мы напивались вместе, творили всякое озорство и гадости, мы отрывались по полной. Он был одним из самых знаменитых людей в мире, но к тому времени он исповедовал такой подход: «Что тебе дает слава? Ты все равно умрешь, как и все остальные. Просто убедись, что каждое мгновение проживаешь жизнь на полную катушку».

Он всегда твердил: «Не забывай, что умрешь». Примерно с того времени, как мы познакомились, он готовился к смерти”.

Он стал неофициальным участником “пайтонов” в октябре того года, когда лейбл Charisma предложил выпустить “Песню дровосека” рождественским синглом. Джордж спродюсировал сессию в лондонской студии Work House, затем смикшировал трек во Фрайар-Парке в компании Майкла Пейлина, для которого знакомство с круглосуточным рабочим графиком рок-звезды стало серьезным потрясением.

Эрик Айдл тем временем сменил свой публичный образ человека, который слишком серьезно к себе относится. Для следующего после Monty Python телепроекта Айдл объединил усилия с Нилом Иннесом из Bonzo Dog Band – группы блестящих музыкальных пародистов, чей барабанщик Ларри “Легс” Смит вдохновил одну из песен в Extra Texture.

Шоу Айдла и Иннеса называлось Rutland Weekend Television – отсылка к реально существующей программе London Weekend Television – и вело как бы хронику самой маленькой телевизионной станции Британии, якобы вещающей из Ратленда – реально самого маленького графства страны.

В рождественском выпуске Rutland Weekend Television 1975 года Джордж предстал в роли “Боба-пирата” – с деревянной ногой, костылем и куклой-попугаем, прицепленной к его плечу. Ближе к концу выпуска он появлялся с группой, с гитарой и в белом костюме в духе концертов для Бангладеш, но после того, как музыканты играли вступление к “My Sweet Lord”, он неожиданно начинал петь что-то совершенно другое – что-то вроде “пиратских” куплетов в духе “йо-хо-хо – и бутылка рому”.

В заключительных титрах, после имен артистов основного состава, значилось: “И впервые на экране: Джордж Харрисон”.

Другой фарс, в котором ему предстояло сыграть роль статиста, был далеко не столь забавным.

В феврале 1976 года, через пять лет после подачи, иск, в котором утверждалось, что его “My Sweet Lord” представляет собой плагиат песни “He’s So Fine” группы Chiffons, наконец добрался до Федерального окружного суда на Манхэттене.

Юристы Джорджа пытались договориться с Bright Tunes Music Corporation о выплате разовой компенсации в 148 000 долларов плюс 10 процентов композиторских и издательских роялти от “My Sweet Lord” на территории США в обмен на то, что Харрисон сохранит авторские права на песню. Но Bright Tunes настаивала на 75 процентах от ее мировых доходов и передаче “My Sweet Lord” в их каталог.

Из-за этого дела ему пришлось снова встретиться с Алленом Клейном, чего он совершенно не желал; Клейн действовал из-за кулис на протяжении всей долгой преамбулы к процессу – сначала как его менеджер, пытающийся уладить вопрос максимально быстро и дешево, а затем как его обиженный бывший менеджер, высматривающий любую возможность подставить Джорджа.

Ради получения такой возможности Клейн в настоящее время вел переговоры о покупке Bright Tunes, убеждая компанию не соглашаться ни на какие варианты внесудебного урегулирования и снабжая ее финансовой информацией о “My Sweet Lord” из своих старых документов Apple – отсюда и требование карательной компенсации, которое Джордж вряд ли мог принять.

Судебные слушания продолжались три дня и были больше похожи на семинар по теории музыки – с огромными таблицами, на которых сравнивались нотные записи “My Sweet Lord” и “He’s So Fine”, и свидетельствами целого ряда экспертов. Сам Джордж, давая показания, признал, что он слышал песню Chiffons, но оговорился, что по большей части у него в голове тогда звучала “Oh Happy Day” Эдвина Хокинса.

В какой-то момент его заставили встать на свидетельском месте с гитарой и “продемонстрировать свой процесс сочинения песен”, а клерки и судебные приставы из соседних залов сбежались послушать – что он впоследствии назвал “худшим опытом в моей жизни”, даже хуже, чем школа.

Судья Ричард Оуэн – сам композитор, по данным New York Times, – постановил, что “My Sweet Lord” – “точно та же самая песня, что «He’s So Fine»”, так что Джордж виновен в плагиате, хотя и непреднамеренном. “Его подсознание знало, что эта комбинация звуков сработает, потому что она уже сработала в песне, которую его сознание не помнило”.

Компенсация в пользу Bright Tunes и наследников автора песни Джонни Мака была установлена в размере 50 процентов роялти, причем не только от “My Sweet Lord”, но и от “материнского” альбома All Things Must Pass, что на тот момент составляло полтора с небольшим миллиона долларов. Однако адвокаты Джорджа успешно заявили дополнительное ходатайство о том, что вмешательство Аллена Клейна было неправомерным, так что выплата компенсации была заморожена, и дальнейшие юридические действия шли подспудно еще пять лет, пока дело снова не вернулось в зал суда.

Несколько недель спустя, когда Monty Python выступали в нью-йоркском концертном зале City Center, Джордж появился на сцене в “Песне дровосека” в составе хора озадаченных конных полицейских, надвинув шляпу на лицо и сохраняя инкогнито, и ушел со сцены до финальных поклонов. Майкл Пейлин вспоминает, что он выглядел “усталым и больным”.

Несмотря на это, в мае он вернулся в свою студию во Фрайар-Парке, чтобы заняться работой над первым из четырех альбомов, которые лейбл Dark Horse должен был в соответствии с контрактом предоставить A&M. Том Скотт, единственный коллаборатор, которого он мог выносить долго, прилетел из Калифорнии в качестве сопродюсера и привез с собой первоклассного звукоинженера по имени Хэнк Чикало.

Дело шло медленно, поскольку после недавнего судебного опыта Джордж мучился над каждой нотой и каждым словом своих новых песен, боясь снова неосознанно кого-то скопировать. Он постоянно выспрашивал у Скотта и других музыкантов, не приходилось им раньше слышать что-то подобное?

Кроме того, он угрожающими темпами терял вес, а его кожа приобрела желтоватый оттенок. Они едва успели завершить запись базовых треков, как у него диагностировали гепатит B – болезнь печени, которая до появления СПИДа была самым опасным заболеванием, передающимся половым путем; неумеренное потребление алкоголя делало прогноз еще более тревожным.

Сначала он надеялся, что может исцелить себя пением мантр, как это предписывает Парамаханса Йогананда в своей книге “Научные исцеляющие аффирмации”, но это не возымело никакого эффекта, и через несколько недель простоя Тому Скотту и Хэнку Чикало пришлось вернуться в США, где их ждали другие студийные обязательства.

Вполне возможно, что именно тогда Оливия, убедившая его обратиться за помощью к конвенциональной медицине, в первый раз спасла ему жизнь. Когда это тоже не дало результата, она изучила различные народные средства и нашла в Калифорнии специалиста по акупунктуре по имени Зайон Ю. Его лечение в сочетании с курсом растительных добавок, который разработала Оливия, быстро вернули Джорджу здоровье.

“Мне потребовался гепатит, чтобы бросить пить”, – шутил он потом, хотя это воздержание окажется далеко не вечным.

Он провел краткий период реабилитации с Оливией на Виргинских островах, на несколько дней к ним присоединился Эрик Айдл. Джордж и Эрик бренчали на гитарах в номере Харрисонов поздно ночью, когда смущенная молодая женщина постучала в дверь и сказала, что они мешают американскому телепродюсеру по имени Норман Лир, живущему этажом ниже. Как вспоминает Айдл, никакого рок-звездного хамства не последовало: “О, извините, милая, – сказал Джордж, – мы больше не будем”.

Он хотел назвать свой новый альбом Second Resurrection (“Второе воскресение”), имея в виду собственное творческое возрождение после тура Dark Horse, подобное тому, что он уже испытал после распада Beatles, но изменил его на более легкое Thirty Three & ⅓. Это был его (и Айдла) возраст, а также число оборотов в минуту, которые делает долгоиграющая виниловая пластинка на проигрывателе.

Из-за суда по делу о плагиате, а затем гепатита он пропустил июльский дедлайн сдачи нового альбома в A&M. Выбрав компанию за предполагаемое дружелюбие ее владельцев к музыкантам, Джордж вдруг обнаружил, что они подают на него иск в 10 миллионов долларов, требуют расторжения пятилетнего контракта Dark Horse на звукозапись и возвращения аванса в один миллион долларов, выданного в счет будущих роялти. На самом деле пропущенный дедлайн был лишь предлогом: несмотря на большие средства, вложенные Джорджем в продюсирование и продвижение немногочисленных артистов Dark Horse, лишь дуэт Splinter пользовался хоть каким-то реальным успехом.

Но тут невезение, которое преследовало его последние несколько месяцев, похоже, немного отпустило: альтернативное предложение пришло от Мо Остина, главы корпорации Warner/Elektra/Asylum – сильно разросшегося наследника лейбла Warner Brothers, на котором когда-то давно вышли альбомы-саундтреки к фильмам A Hard Day’s Night и Help!.

В WEA Остин управлял множеством талантов, включая Нила Янга, Джони Митчелл, Fleetwood Mac, Grateful Dead, Рэнди Ньюмана и Вана Моррисона, и каждому их них он был абсолютно предан. В то время как за кажущейся душевностью A&M скрывалась жесткость, Остин, по словам одного из коллег, сумел создать в своей корпорации, базирующейся в засушливом Бербанке, “атмосферу артистической коммуны, работающей на прибыль”. Чтобы окончательно склонить Джорджа к сделке, WEA взяли на работу бывшего пресс-атташе Apple и его старого союзника Дерека Тейлора, который теперь отвечал за спецпроекты в лондонском офисе.

Поэтому он был рад возможности уладить дело с A&M во внесудебном порядке за четыре миллиона долларов и сохранить Dark Horse на плаву, чтобы принести готовенький Thirty Three & ⅓ Мо Остину, с которым они станут близкими друзьями и останутся таковыми на протяжении всей его карьеры как записывающегося артиста.

Если принять во внимание стресс, в котором проходило его создание, альбом, вышедший в сентябре 1976 года, оказался на удивление мягким. В четвертом треке “This Song” Джордж даже умудрился разглядеть забавную сторону в судебном процессе о плагиате и собственных страхах неосознанно скопировать кого-то еще раз: “В этой мелодии нет ничего яркого… мой эксперт говорит мне, что все в порядке…” На соответствующем видео – полицейский в шлеме, приковав его наручником к собственному запястью, тащит Джорджа в суд, а затем он поет, сидя в свидетельском кресле, пока судья в красной мантии (роль которого исполнил барабанщик Джим Келтнер) отбивает такт своим молотком.

В качестве сингла песня о судебном процессе вокруг “My Sweet Lord” достигла двадцать пятого места в Америке; если учесть, что роялти за саму эту композицию были заблокированы на эскроу-счете до окончательного разрешения дела, это был примерно единственный доход, который Джордж пока что получил от нее.

В песне “Dear One” слышался едва уловимый электронный отзвук индийских раг, которые, как считалось, он оставил далеко в прошлом, а “Pure Smokey” возносила хвалу Богу за Смоки Робинсона, ведущего вокалиста группы Miracles с лейбла Motown, который “в самом деле мной завладел”[48]. “Learning How To Love You” (“Учусь тебя любить”) изначально была написана для сооснователя A&M Герба Алперта в качестве одной из редких вокальных записей создателей Tijuana Brass – но это было до того, как компания Алперта продемонстрировала, как плохо она научилась любить лейбл Dark Horse Records. Каким-то образом в альбоме появилась и кавер-версия “True Love” Коула Портера из фильма “Высшее общество” (1956) с Бингом Кросби и Грейс Келли.

Даже теперь у Джорджа все еще оставался материал, восходящий ко временам, когда Леннон и Маккартни блокировали появление его песен в альбомах. “See Yourself” была написана в 1967 году, вскоре после того, как Пол признался в употреблении ЛСД, и язвительно направлена против тех, “кто стоит вокруг и распинает тебя, пока ты выкладываешься полностью (читай – в студии)”. “Woman Don’t You Cry For Me” представляла собой воспоминание о шведском Гетеборге во время тура Delaney & Bonnie в 1969 году, когда Делани Брамлетт впервые вручил ему слайд-гитару. “Beautiful Girl”, также написанная в 1969-м и не вошедшая в All Things Must Pass, теперь была перепосвящена Оливии.

В качестве ответного жеста за “Боба-пирата” Эрик Айдл написал несколько строк для “This Song” и поставил в качестве режиссера видео для “Crackerbox Palace” и “True Love” – своего рода миниатюрные скетчи Monty Python. Оба клипа были сняты во Фрайар-Парке: в первом Джордж неожиданно выскакивает из старинной детской коляски; во втором он, облаченный в эдвардианский клетчатый сюртук, соломенную шляпу и усы, катается на лодке по своему озеру и в конце концов плюхается вверх тормашками.

Альбом значил для него достаточно много, чтобы он согласился на интенсивную промокампанию и благодушно выдержал ее – даже когда интервьюеры задавали вопросы о судебном процессе о плагиате. Он винил себя только за то, что не заметил сходства между “My Sweet Lord” и “He’s So Fine” в тот момент, когда “было бы легко изменить ноту там или сям, не повлияв на общее ощущение от песни. Но насколько я понимаю, [ее] воздействие далеко превзошло любые дрязги, вызванные алчностью и завистью”.

Одним своим публичным появлением в Нью-Йорке он положительно наслаждался: это был эфир Saturday Night Live, нового комедийного телешоу, которое было сделано под сильным влиянием Monty Python, его участники отказывались относиться к своим гостям-рок-звездам с обычным подобострастным преклонением. В то время как экс-битлам сулили несметные миллионы, если они воссоединятся хотя бы ради единственного концерта, SNL регулярно приглашало их в эфир, чтобы они исполнили три песни за вознаграждение в 3000 долларов.

Джордж появился в шоу в составе гитарного дуэта с Полом Саймоном: сначала они спели “Here Comes The Sun”, а потом “Homeward Bound” Саймона и Гарфанкела. Без бороды и усов, с новой прической, открывающей лоб, он теперь выглядел моложе, чем когда-либо в последние годы, и его ускользающее обаяние было включено на полную мощность.

В Америке Thirty Three & ⅓ оценили как триумфальное возвращение в хорошую форму. Альбом намного превзошел Dark Horse или Extra Texture, добравшись до 16-го места в чарте Billboard, и был продан тиражом 800 000 экземпляров, несмотря на спойлер от EMI, практически одновременно выпустившей сборник The Best of George Harrison.

Billboard назвал Thirty Three & ⅓ “солнечным, позитивным собранием песен о любви и жизнерадостных шуток, которое представляет собой, возможно, самый счастливый и коммерчески успешный проект с минимальной долей претенциозного позерства за всю его сольную карьеру”. Village Voice зашел так далеко, что сравнил альбом с Blood On The Tracks Боба Дилана. Кое-где похвала была оттенена некоторой снисходительностью: “Если новый рекорд-лейбл, новая подружка… Оливия Ариас… и новый диск помогли ему занять более надежное место в материальном мире, – высказался журнал Swank, – он вполне может вернуть себе место битла, за которым имеет смысл следить”.

Однако в Британии “песни о любви и жизнерадостные шутки” мало что могли сделать против панка и “новой волны”, так что в чартах Thirty Three & ⅓ не смог добиться численного совпадения с собственным названием, застряв на 38-м месте.

Когда-то подобное “второе воскресение”, пусть и частичное, побудило бы Джорджа желать еще большего, но сейчас оно ознаменовало его переход к взрослой жизни. Впервые он усомнился в том, что “кататься по миру, пытаясь быть рок-звездой”[49], есть высший приоритет, и осознал, что теперь, когда в его жизни есть Оливия, так не может и не должно быть.

Так он в 1977 году сбросил с себя строгий ошейник сочинительства и звукозаписи и начал следовать собственному совету, который некогда дал Эрику Айдлу, – проживать каждый миг по полной, потому что никогда не знаешь, когда умрешь.

Это зашло так далеко, что он даже отложил в сторону предмет, который с его 12 лет был практически частью тела, дополнительной конечностью: в течение всего того года он ни разу не взял в руки гитару и, как утверждал, “ни мгновения не скучал по ней”. Несколько месяцев они с Оливией провели в путешествиях, в той или иной степени инкогнито и с блаженным осознанием того, что каждый новый день не обязан заканчиваться концертом.

Они отправились в Индию на свадьбу Кумара Шанкара, племянника Рави, а затем колесили по Европе, заглянув и в Гамбург, чтобы навестить Grosse Freiheit (очень мельком, поскольку Джордж боялся случайно наткнуться на Монику Приккен, свою старую подружку из клуба Indra), и в конце концов поехали знакомиться с семьей Оливии в Лос-Анджелес.

Она несколько побаивалась показывать ему скромный дом, в котором выросла, но он сказал, что это “просто особняк” по сравнению с домом № 12 по Арнольд-Гроув в квартале Уэйвертри, с жестяной ванной, висящей на стене, и туалетом во дворе.

Оливия, сама с давних пор обратившаяся к медитации, побудила его возобновить контакты со своим старым учителем Бхактиведантой и его резиденцией, которую он сам и купил для Международного общества сознания Кришны. У него даже нашлось доброе слово для бывшего гуру Beatles Махариши Махеш Йоги, которого он когда-то наградил прозвищем Sexy Sadie, превратившимся в название сатирической песни Джона в White Album. Теперь он называл Махариши “фантастическим” за то, что тот выдержал все эти насмешки и продолжал делать свое дело, по-прежнему привлекая тысячи последователей.

Сейчас, когда пустующая студия звукозаписи больше не вызывала у него чувства вины, он мог проводить сколько угодно времени в садах Фрайар-Парка, а Оливия тем временем ограждала его от звонков адвокатов и бухгалтеров. Работа в саду стала для него во многом сродни медитации: “Это похожим образом очищает голову от дурных мыслей, – говорил он. – Ты можешь наблюдать, как сменяют друг друга времена года; любое твое действие может повлиять на цветы, но цветы не умеют огрызаться”.

Благодаря ободряющей поддержке Оливии он как никогда раньше сблизился со своими соседями – жителями Хенли. Оба стали завсегдатаями паба Row Barge в центре города, хозяева которого, супруги Норман и Дот, относились к ним, что было свежо и приятно, ровно так же, как ко всем остальным посетителям.

Товарищ Джорджа по кришнаитскому движению Шьямасундар Дас недавно вернулся из Индии и привез ему в подарок некоторое количество рубинов – не то чтобы особо ценных, но с виду весьма впечатляющих. Джордж всегда захватывал с собой горсть в Row Barge и обычно дарил камешек каждому, с кем они с Оливией завязывали разговор. Слухи о том, что какой-то экс-битл в “Барже” раздает направо и налево рубины, словно это вишневые пастилки, увеличили оборот паба примерно в тысячу раз.

Однажды вечером, когда Джордж пришел в паб с каким-то своим гостем из Америки, оказалось, что у хозяина Нормана был день рождения. “Он закрыл бар пораньше и устроил вечеринку для близких друзей, – вспоминает американец. – После нескольких порций за счет заведения кто-то притащил гитару, и Джордж сыграл все песни Beatles, какие только мог вспомнить”.

Еще до того, как он сдружился с командой Monty Python, у него уже было не меньше знаменитых друзей за пределами музыкального бизнеса, чем внутри него. Самым выдающимся из них был Питер Селлерс, когда-то герой его детства из комедийной радиопередачи Goon Show, а сегодня – кинозвезда международного масштаба, с которым у них был общий менеджер Денис О’Брайен.

Селлерс был в списке посетителей съемочной площадки в студиях Twickenham, пока Beatles мучились со своим альбомом Get Back, и даже какое-то время сопровождал Джорджа в туре Dark Horse. В общении он всегда был непредсказуем: вдруг начинал говорить голосом Пузырька из Goons или инспектора Клузо из “Розовой пантеры”, а то просто сидел молча с надменной улыбкой на лице. Однако они с Джорджем ладили достаточно хорошо, чтобы совместно основать компанию по торговле недвижимостью (вскоре закрытую из-за того, что с точки зрения Селлерса она не могла стать прибыльной достаточно быстро).

Как и все друзья Джорджа, он мог нагрянуть во Фрайар-Парк в любое время без предупреждения, и огромные декоративные входные ворота всегда были широко распахнуты. “Я был там однажды, когда он заехал, – вспоминает Клаус Форман. – Мы смотрели «Продюсеров» Мела Брукса, и Джордж знал почти каждую реплику наизусть”.

На противоположном полюсе от его тихой любви к вечно спокойным садам находилась еще одна его великая немузыкальная страсть – страсть к скорости, причем скорости того рода, что не продается в таблетках. Он был фанатом автогонок со школьных дней в середине пятидесятых, когда автомобили носили романтические двойные названия вроде Cooper Bristol и Talbot Lago, а британские гонщики были настоящими джентльменами типа Стирлинга Мосса и Майка Хоторна; он своими глазами видел в деле аргентинского аса Хуана Мануэля Фанхио, когда Гран-при Британии проводился на мерсисайдской трассе Aintree.

Сезон 1977 года был самым длинным и насыщенным в истории “Формулы–1”, и Джордж в компании теперь уже беременной Оливии присутствовал на большей части этапов гонки по всем миру. Получая на каждой трассе пропуск категории “проход везде”, он общался со всеми ведущими гонщиками того времени – Марио Андретти, Джоди Шектером, Эмерсоном Фиттипальди и особенно с трехкратным чемпионом мира Джеки Стюартом по прозвищу “Летучий шотландец” – и устраивал для них во Фрайар-Парке роскошные вечеринки как до, так и после гонки.

Этот спорт, говорил он, в сущности, был “очень шумным рок-н-роллом. Гонщики похожи на рок-музыкантов. Они живут моментом и не очень заботятся обо всем остальном, что происходит в мире, – они просто хотят повеселиться. Разве что, на мой взгляд, рок-н-ролльщики гибнут чаще, чем гонщики”.

Это была неправда: аварии со смертельным исходом происходили регулярно, часто из-за недостаточных мер безопасности даже на самых престижных гонках. Джеки Стюарт, рискуя карьерой, как раз начал кампанию за их усовершенствование. Джордж никогда не переставал восхищаться стоицизмом, с каким коллеги Стюарта относились к опасности, не говоря уж о безумной толкотне машин на трассе, и железной решимостью каждого водителя первым миновать клетчатый флаг, чего бы это ни стоило.

К примеру, австриец Ники Лауда получил страшные ожоги в аварии на Гран-при Германии в прошлом году, но уже шесть недель спустя снова вышел на старт Гран-при Италии с еще не зажившими травмами – только для того, чтобы с разницей всего в одно очко проиграть титул чемпиона британцу Джеймсу Ханту.

Лауда оказался горячим поклонником музыки Джорджа – чего тот никак не ожидал услышать в боксе на гоночном треке – и был огорчен, услышав, что тот взял творческий отпуск от сочинительства. Это перезапустило песенный мотор в голове Джорджа, и он начал дорабатывать текст новой песни, навеянной недавней автобиографией Джеки Стюарта: “Faster: A Racer’s Diary”.

19 июня его развод с Патти был оформлен окончательно на основании того, что они прожили врозь два года. Она могла бы с полным основанием претендовать на существенную часть его состояния – ведь она значительно помогла его карьере, вдохновив, в частности, “Something” – самую прибыльную его песню; она же первой познакомила его с медитацией. Тем не менее она приняла предложение его адвокатов, согласившись на компенсацию в размере всего 120 тысяч фунтов.

Ее собственного адвоката Пэдди Графтон-Грина, который вел немало других громких разводов, удивило подобное отсутствие жадности с ее стороны. Едва ли менее удивительным было отсутствие щедрости со стороны Джорджа.

Оливия должна была родить в середине лета 1978 года, и ради нее Джордж согласился поступить по всем правилам и в мае заключить брак. Однако планы пришлось изменить: 3 мая умер его отец Гарольд – причиной смерти стала дыхательная недостаточность из-за эмфиземы и хронического бронхита. Ему было шестьдесят восемь.

Незадолго до этого Гарольд перебрался из Фрайар-Парка обратно в Севен Оукс – дом в Эпплтоне в графстве Ланкашир, который Джордж в свое время купил для родителей и которым его мать Луиза так и не успела толком насладиться. Гарольд скончался в собственной постели, рядом был его старший сын Гарри. Похороны, как и у Луизы, прошли в узком семейном кругу; после церемонии в церкви Святого Уилфрида в соседнем Граппенхолле его тело, как и тело жены, было кремировано в крематории Уолтон-Ли, а прах захоронили бок о бок с ней в Саду памяти.

Скорбь была чуть скрашена, когда 1 августа у Оливии в больнице Принцессы Кристиан в Виндзоре родился здоровенький мальчик. Как и Джордж в свое время, младенец получил всего одно имя, хотя на этот раз далеко не такое обычное: его назвали Дхани – соединение слогов “да” и “ни”, шестой и седьмой нот индийского музыкального звукоряда. Месяц спустя родители без излишней публичности заключили официальный брак в регистрационном бюро в Хенли-он-Темз.

Вслед за появлением нового обитателя во Фрайар-Парке последовал значимый уход: Терри Доран оставил службу у Джорджа после того, как десять лет проработал у него личным помощником, а в последнее время – управляющим усадьбой. Доран всегда казался неотъемлемой частью Фрайар-Парка, вспоминает Патти: “Он расхаживал в своем развевающемся длинном пальто, за ним бежали две его собаки”. Патти и Терри поддерживали связь после того, как она сама ушла из этого дома, и, когда он позвонил сообщить новость, “был в слезах”.

Оливия оказалась от природы умелой матерью, но и Джордж играл свою роль в жизни крошечного создания, присутствие которого в этой готической громадине значило больше, чем все памятники и девизы сэра Фрэнка Криспа вместе взятые. До конца 1978 года то немногое свободное время, что оставлял ему Дхани, Джордж посвящал главным образом Эрику Айдлу и “Пайтонам”.

Если принять во внимание болезненную чувствительность Джорджа ко всем вопросам, касающимся Beatles, то следующий проект Айдла после Rutland Weekend Television вполне мог подвергнуть их дружбу серьезнейшему испытанию. Речь идет о псевдодокументальном фильме All You Need Is Cash, который рассказывал о взлете и падении группы Rutles, они же “Сборно-разборная четверка” (The Prefab Four), каждый участник которой был явно списан с реального битла, но при этом все были изображены законченными идиотами.

В постановке, которая была бы немыслима в эфире современной Би-би-си, участвовали приглашенные звезды Saturday Night Live вроде Джона Белуши и Дэна Эйкройда, а также настоящие музыканты – Мик Джаггер, Ронни Вуд и Пол Саймон, сыгравшие самих себя. Коллега Айдла Нил Иннес сочинил блестящие пародии на знаковые хиты Beatles – достаточно близкие к оригиналам, чтобы их можно было мгновенно опознать, но без посягательств на самые охраняемые авторские права в мире.

Фильм All You Need Is Cash нашел такой отклик в непредсказуемом чувстве юмора Джорджа, что он активно включился в работу, прочесав архивы Apple в поисках подлинных кадров, которые были смонтированы с пародийным материалом. Он снялся в фильме в камео телевизионного репортера, который с серьезным видом берет интервью у Майкла Пейлина в роли пресс-атташе Rutles Эрика Манчестера о том, правдивы ли слухи о кражах из резиденции Rutles Corps, в то время как темные фигуры на заднем плане уносят пишущие машинки и ксероксы и, наконец, выхватывают микрофон из рук самого репортера.

Однажды он наблюдал, как снимается сцена с Айдлом в роли “Пола” и Нилом Иннесом в роли “Джона” на знаменитой зебре с обложки альбома Abbey Road. Пробегавшая мимо фанатка грубо оттолкнула его, не узнав настоящего битла, – настолько она спешила добраться до двух поддельных. Чувство, что Rutles освободили его от Beatles, никогда не казалось более верным, чем в тот момент.

В свою очередь, ему предстояло принести освобождение (в финансовом смысле) Айдлу, Пейлину и компании. К той осени они значительно продвинулись в работе над своим вторым полнометражным фильмом “Житие Брайана по Монти Пайтону” (Monty Python’s Life of Brian), сюжет которого представлял собой практически сплошное богохульство. Герой фильма, молодой человек по имени Брайан Коэн, родился “в соседних от Иисуса Христа яслях”, и в дальнейшем его все время принимают за мессию и в конце концов распинают на кресте. Поскольку предшествующий фильм команды, также довольно кощунственный, “Монти Пайтон и Священный Грааль”, оказался весьма прибыльным, на этот раз компания EMI Films одобрила поистине голливудский бюджет в размере четырех миллионов долларов.

Но затем, когда съемки вот-вот должны были начаться в Тунисе, председатель правления EMI лорд Бернард Делфонт наконец удосужился прочитать сценарий – который заканчивался массовым распятием и Эриком Айдлом, висящим на кресте и распевающим “Always Look on the Bright Side of Life”, – и немедленно рванул стоп-кран.

Казалось, это слово на букву “Р” перечеркнуло всю прежнюю финансовую репутацию “Пайтонов”. Ни одна голливудская студия не соглашалась взяться за производство, и потенциальные инвесторы в Нью-Йорке тоже отказали Айдлу. “Я рассказал Джорджу, что мы ищем деньги, а он все твердил: «Не волнуйся, я достану». Я ему не поверил, потому что не мог себе представить, что можно просто взять и раздобыть на фильм четыре миллиона”.

Но если ты Джордж Харрисон, все еще обладающий железной битловской волей, то возможно все. За считаные дни его бизнес-менеджер Денис О’Брайен собрал бóльшую часть этих четырех миллионов, заняв 400 тысяч фунтов в частном порядке и договорившись о банковском кредите под залог собственного офисного здания на Кадоган-сквер и Фрайар-Парка.

Поставить на карту дом, который он любил больше всего на свете, ради самой рискованной из возможных авантюр было актом невероятной, безрассудной щедрости по отношению к его друзьям из “Монти Пайтона” (и разительным контрастом с тем, как он отделался от своей первой жены и неоспоримой творческой музы за 120 тысяч фунтов). “Я просто хотел посмотреть этот фильм” – таким было его небрежное объяснение, породившее остроту, которую приписывали себе разные “пайтоны”, что он купил “самый дорогой в истории билет в кино”.

Однако дружба и благотворительность были не единственными мотивами. Эта инвестиция давала ему право на солидный налоговый вычет в то время, когда он отдавал ненавистному Taxman лейбористского правительства Джеймса Каллагана около 95 процентов своего дохода. А О’Брайен рассчитывал, что “пайтоны” в качестве благодарности тоже наймут его в качестве финансового консультанта – как для всей группы, так и для каждого из них индивидуально.

Вскоре после того как съемочные камеры “Жития Брайана” благополучно заработали в Тунисе, Джордж нанес визит на съемочную площадку и получил микроскопическую роль мистера Пападопулоса, владельца Горы, который мельком появляется в бурной массовой сцене и пожимает руку Брайану-мессии в исполнении Грэма Чепмена. Его единственная реплика – “Привет!” – позже была сочтена звучащей чересчур по-ливерпульски, и ее заново озвучил Майкл Пейлин.

“Думаю, шок от того, что он оказался в толпе, которая осаждала кого-то другого, был слишком велик”, – прокомментировал Пейлин.

Фильм “Житие Брайана по Монти Пайтону” вышел в прокат в августе 1979-го, вызвав бурю возмущения у крайних ревнителей нравственности. В Великобритании картину запретили власти 29 округов и муниципалитетов (во многих из них вообще не было кинотеатров, а чиновники не посчитали нужным предварительно ознакомиться с фильмом), ее заклеймила консервативная активистка Мэри Уайтхаус, выступавшая за моральное очищение телеэфира; на нью-йоркской премьере кинотеатр пикетировали с плакатами как раввины, так и монахини. Свободомыслящие шведы, рекламируя фильм, не упустили возможности подколоть чопорных соседей: “Настолько смешной, что его запретили в Норвегии”.

Все это в совокупности сложилось в рекламную кампанию, которая, казалось, была послана самими небесами. “Житие Брайана” вошло в четверку самых кассовых картин этого года в Великобритании и стало самым кассовым британским фильмом в Америке, в конечном итоге собрав почти 20 миллионов долларов – в пять раз больше, чем вложил Джордж.

И продюсированием, и конкретно финансированием фильма он занимался отнюдь не впервые: и то и другое он уже делал и для “Малыша Малкольма” (правда, в тот раз были задействованы деньги Beatles), и для документальной “Раги” о Рави Шанкаре (в последний он, чтобы завершить фильм, вложил около миллиона фунтов собственных средств). Тем не менее поначалу он рассматривал эпопею с “Брайаном” как разовую авантюру, которая чудным образом себя оправдала.

Вскоре после этого к Эрику Айдлу обратился Боб Хоскинс – актер, к тому времени известный в первую очередь телевизионными ролями крутых парней-кокни. “Не хотите ли купить фильм?” – поинтересовался Хоскинс, и этот вопрос явно был адресован не Айдлу, а его близкому другу – Джорджу.

Фильм “Долгая страстная пятница” с Хоскинсом и молодой Хелен Миррен в главных ролях – это история, в которой сплелись криминальный мир Лондона, американская мафия и Ирландская республиканская армия. Картина должна была выйти на телеканале ATV, пока глава компании лорд Лью Грейд не посмотрел ее и не пришел в такой же ужас, как его родной брат, лорд Делфонт из EMI, после прочтения сценария “Жития Брайана” (только в данном случае ужас был вызван уровнем насилия на экране). Лорд Грейд отказался выпустить фильм в эфир без серьезных купюр, от чего создатели картины и Хоскинс наотрез отказались.

Таким образом, Джордж и О’Брайен смогли приобрести готовую картину примерно за 200 тысяч фунтов – меньше, чем ее бюджет. Фильму “Долгая страстная пятница” суждено будет вывести гангстерский жанр на новые высоты интеллектуальности и изощренности, не говоря об уровне насилия; во многих аспектах он предвосхищает “Славных парней” Мартина Скорсезе. “Джордж не видел фильм перед покупкой, – вспоминал Хоскинс. – Он сказал мне, что никогда бы не купил картину, знай он, насколько она жестокая”.

До сих пор О’Брайен управлял финансами Джорджа через свою компанию EuroAtlantic, но теперь, когда они нежданно-негаданно стали кинопродюсерами, он решил, что для этого следует оформить отдельное деловое партнерство. В начале 1980 года была зарегистрирована компания HandMade Films (“Кино ручной работы”): название было навеяно рекламой “британской бумаги ручной выделки”, которую где-то видел Джордж; ему понравилась присутствующая здесь идея индивидуального ремесленного мастерства – в противовес традиционному студийному конвейеру, и он жалел, что не может добавить в название еще и слово “британское”.

Деловую сторону он полностью доверил О’Брайену, который руководил процессами из штаб-квартиры HandMade (а также EuroAtlantic и Dark Horse Records) на Кадоган-сквер с помощью значительно разросшейся команды штатных юристов и бухгалтеров; сам он занимал апартаменты на верхнем этаже того же здания и непрерывно разъезжал по свету с бесчисленными важными поручениями – по всей видимости, в интересах Джорджа.

У Джорджа никогда не хватало терпения прочитать даже такой важный документ, как соглашение о роспуске Beatles, и, как и в тот исторический момент, он по-прежнему подписывал соглашения, не понимая в них ни слова. Сотрудники HandMade позже вспоминали, как он возлежал на диване в роскошном кабинете О’Брайена, не задавая ни единого вопроса, в то время как голос с мягким американским акцентом, доносившийся сквозь застывшие губы чревовещателя, уверял его, что тот или иной документ составлен исключительно ради того, чтобы уберечь Джорджа от когтей ненавистного Налоговика.

Не то чтобы он никогда не получал ранних предупреждений о том, что играет роль безвольной куклы в руках чревовещателя. Его бывшая жена Патти никогда не любила О’Брайена и не доверяла ему, хотя эта неприязнь была по большей части инстинктивной: “Просто в нем было что-то не то”. Даже когда они с Джорджем расставались, ее больше беспокоило не собственное жалкое соглашение о разводе, а то, что О’Брайен может использовать Джорджа и злоупотреблять его доходами. “Я говорила ему: «Я открою банковский счет на свое имя, и ты сможешь положить туда любую сумму денег – и можешь быть уверен, они всегда будут в неприкосновенности». Но он не желал слушать ни одного дурного слова о Денисе”.

В офисе HandMade у Джорджа имелся небольшой кабинет с постоянным секретарем, но сам он редко там показывался, доверяя двум надежным друзьям, которые держали его в курсе событий. Первым был Дерек Тейлор, бывший пресс-секретарь Beatles, а теперь – литературный негр Джорджа и при необходимости его официальный представитель. Несмотря на высокие посты, которые Тейлору пришлось занимать в музыкальной индустрии, у него в конце концов оказалось не так много денег, и Джордж, всегда щедрый в серьезных делах, помог ему купить дом – бывшую мельницу – в Саффолке.

Более новым, но не менее преданным соратником был перкуссионист Рэй Купер, невероятно мощный и харизматичный шоумен, поддерживавший своей энергетикой различных мегазвезд, прежде всего Элтона Джона, но параллельно строивший собственную карьеру композитора и актера – в обеих этих ипостасях ему тоже предстоит поработать на HandMade.

На той же неделе, когда состоялась премьера “Жития Брайана по Монти Пайтону”, на службу к О’Брайену поступил молодой бухгалтер по имени Стив Эббот, прежде работавший в престижной компании Price Waterhouse. В качестве первого задания ему было поручено вникнуть в схемы оптимизации налогов, разработанных для Джорджа, с тем чтобы применить эти же схемы для “пайтонов”, когда они, как надеялся О’Брайен, тоже станут его клиентами.

Эббот скоро обнаружил запутанную сеть компаний, зарегистрированных в офшорах типа Панамы и Нидерландских Антильских островов, а также счета в швейцарских банках – в те времена они были недоступны для проверок британскими или американскими налоговыми инспекторами, – которые Джордж не контролировал, а иногда даже не знал о них. “С ресурсами, которыми он располагал по всему миру, он легко мог бы профинансировать «Житие Брайана» без риска потерять свой дом. Но это означало бы репатриацию денег в Британию, чему Денис категорически противился”.

Дополнительно Эббот выяснил, что у О’Брайена есть замок на острове Фишерс-Айленд у Атлантического побережья Америки и яхта, пришвартованная на Карибах, – ни той, ни другой роскошью его клиент не мог похвастаться. “Мне показалось, что схемы, якобы разработанные ради блага Джорджа, приносили выгоду Денису”.

Альбом Джорджа 1979 года должен был называться Faster – отсылка к автобиографии Джеки Стюарта и знак признательности за восхитительное время, проведенное им в боксах “гран-при”, где Стюарт, Ники Лауда и другие гонщики часто спрашивали, когда же он напишет о них песню.

В конце концов альбом назвали просто George Harrison, но на нем была песня “Faster” – его подарок гонщикам, – которую также выпустили в качестве сингла на иллюстрированном виниле (picture disc), на одной стороне которого вращался болид “Формулы–1”, а на другой – скрещенные клетчатые флаги и портреты Стюарта, Лауды и других пилотов.

Видео, сопровождавшее сингл, включало кадры, снятые Джорджем на Гран-при Бразилии, вперемешку с кадрами, на которых он сам сидит с гитарой на заднем сиденье лимузина, едущего по трассе Гран-при Монако в следующий уик-энд после окончания гонки. Шофер в униформе, появляющийся на экране лишь для того, чтобы заговорщически подмигнуть, – не кто иной, как Джеки Стюарт, тот самый “мастер быстрой езды” из текста песни.

В мир “Формулы–1” с его регулярными трагедиями Джордж привнес частицу духа благотворительности концертов для Бангладеш. Доходы от “Faster” были направлены в Фонд исследования рака, учрежденный блестящим молодым шведским гонщиком Гуннаром Нильссоном перед тем, как он умер от рака яичек, а также в помощь семье соотечественника и друга Нильссона, Ронни Петерсона, погибшего в аварии на Гран-при Италии в 1978 году.

В качестве жеста признательности Джорджу дали возможность принять участие в настоящей гонке: он прошел одиннадцать кругов по трассе Донингтон-парк во время благотворительного мероприятия для фонда Гуннара Нильссона, никем не узнанный в шлеме и защитных очках, а за ним наблюдали сливки профессии, включая великого Хуана Мануэля Фанхио.

В телеинтервью с Джеки Стюартом и Джорджем, состоявшемся после этого, репортер сначала обратился к Стюарту, что было уместно и правильно, после чего Джордж признался, что, тестируя Lotus под дождем, он “пару раз сорвался в занос… Машина, конечно, старовата, но, с другой стороны, и я тоже”.

“Думаю, он действительно хотел бы быть гонщиком, – говорит Майкл Пейлин. – Помню, как-то раз он вез меня и Рэя Купера на одном из своих Maserati из Фрайар-Парка на обед в Марлоу – это примерно восемь миль. Кажется, мы проделали это расстояние за несколько секунд, причем он обгонял даже там, где не было обзора встречной полосы, до смерти пугая всех водителей на дороге”.

В марте 1979 года Эрик Клэптон женился на бывшей миссис Патти Харрисон, но его дружба с Джорджем не претерпела от этого ни малейшего ущерба. Совсем наоборот: это был практически договорный брак, который Патти с Клэптоном в начале их отношений обсуждали с такой холодной расчетливостью, что это лишило событие всякой романтики.

Согласно ее воспоминаниям, они с Клэптоном сидели вместе с Джорджем в большом холле Фрайар-Парка, ее бывшего дома, и она, как обычно, чувствовала себя лишней в этой мужской дружбе двух гитарных полубогов.

“Наверное, лучше бы мне с ней развестись”, – сказал Джордж Клэптону, словно ее тут не было.

“Ну, коли ты это сделаешь, – откликнулся Клэптон в том же тоне, – думаю, мне тогда надо бы взять ее в жены”.

Свадебная вечеринка в особняке Клэптона Hurtwood Edge в Суррее собрала массу его друзей-суперзвезд, в том числе Джорджа, Пола и Ринго. Всего за три недели до этого Ринго перенес серьезную операцию на кишечнике – следствие недолеченного в детстве перитонита – и едва не стал первым покойным экс-битлом.

В январе того года, после того как Пола арестовали в аэропорту Токио за то, что у него с собой была травка, Джордж отправил ему послание поддержки, так что они теперь снова были в нормальных отношениях и охотно приняли участие в массовом джеме, ставшем кульминацией вечеринки. Чуть раньше позвонил из Нью-Йорка Джон, пожелал новобрачным счастья, и сказал, что обязательно был бы на вечеринке, знай он о ней. Возможность полного воссоединения Beatles стала вдруг почти реальной, но больше такого шанса не представится.

Летом 1980 года наиболее одержимый приватностью из всех экс-битлов первым выпустил автобиографию – вполне в духе Джорджа, вечно противоречащего самому себе. Впрочем, книга I Me Mine, получившая название одной из его наименее запоминающихся песен, вовсе не оказалась разоблачительным свидетельством.

Том большого формата, в роскошном переплете и футляре, выпущенный специализированным издательством Genesis, больше подходил для кофейного столика, чем для серьезного чтения. Собственно автобиографические разделы, основанные на интервью с Дереком Тейлором, были краткими и случайными, дополненные несколькими фотографиями. В основном же это было средство для цветных репродукций текстов его песен, написанных от руки на бланках отелей и авиакомпаний, на страницах, вырванных из дневников, или на обрывках бумаги – на одном тщательно воспроизведен след от сигареты, на другом – след от мокрого стакана, – сопровождаемых краткими описаниями того, почему и где он их написал.

I Me Mine продавалась как художественное издание лимитированным тиражом в 2000 пронумерованных экземпляров по ошеломляющей цене 150 фунтов: от самого скромного из сочинителей песен – специализированный издательский бизнес в своем наиболее откровенном обличье.

И все же ничто не могло так разительно отличаться от того Джорджа, к которому часто наведывался Майкл Пейлин со своей женой Хелен и тремя их маленькими детьми. “Все было всегда очень расслабленно и непринужденно, – вспоминает Пейлин. – Он любил показывать нам все, с чем он возился в саду. «У меня восемь новых деревьев, едут сюда на грузовике», – говорил он. Однако забавно, что он никогда не устраивал нам экскурсию по дому. Мы всегда сидели на кухне, которая была как любая другая кухня, разве что с очень неплохим музыкальным автоматом”.

В то лето, когда приближался его сороковой день рождения, Джон прервал свое музыкальное затворничество столь же внезапно, сколь и начал его, появившись в нью-йоркской студии Hit Factory, чтобы записать свой первый за пять лет альбом, наполовину состоящий из его собственных песен, наполовину – из его аранжировок к песням Йоко. Альбом, получивший название Double Fantasy, навеянное именем одного из сортов фрезии, который они с Йоко однажды видели, представлял, казалось, совершенно нового Джона – воспитание сына Шона избавило его от прежних демонов и навязчивых идей, исцелило от рок-звездного эгоцентризма, и он впервые в жизни был доволен жизнью и собой.

Выход альбома в ноябре сопровождался интенсивной серией интервью, призванных опровергнуть слухи об отшельнике в духе Говарда Хьюза, который якобы полностью облысел – величайшая трагедия для битла – и нюхал столько кокаина, что порошок разъел ему носовую перегородку между ноздрями.

Он выглядел загорелым и подтянутым, но при этом оставался таким же забавным и прямолинейно честным, как всегда. Рядом с ним в любой момент все так же присутствовала Йоко, декларируя долговечность отношений, которые весь мир когда-то осыпал насмешками.

Этот умиротворенный, позитивный Джон с его чуть ли не маккартниевскими любовными песнями для жены и сына, оказался слишком уж большим сюрпризом для его старой аудитории, так что ни сам Double Fantasy, ни сингл с него “(Just Like) Starting Over” поначалу не продвинулись особенно высоко в международных хит-парадах.

Ранним утром 9 декабря Оливия Харрисон сняла трубку: Лу, сестра Джорджа, звонила из Иллинойса, где было на пять часов раньше, чем в Британии. Она только что слышала выпуск новостей из Нью-Йорка: вчера поздно вечером, когда Джон возвращался домой из студии и они с Йоко подъехали к дому “Дакота”, кто-то пять раз выстрелил ему в спину. Он умер в приемном покое больницы Святого Луки – Рузвельта.

Первая публичная реакция Джорджа продемонстрировала его врожденную бестактность во всей красе: он рассказал, что, когда Оливия разбудила его с этой новостью, он повернулся на другой бок и снова заснул. “А когда я проснулся, это все еще было правдой”. Конечно, надо сделать поправку на шок; даже Пол, обычно безукоризненно точный в выборе слов, сказал телевизионному репортеру, что для него это был “облом”.

По настоянию Дерека Тейлора Джордж выпустил более взвешенное заявление, однако оно все еще звучало до странности безлично. “После всего, через что мы прошли вместе, я всегда очень любил и по-прежнему люблю и уважаю [Джона]. Я потрясен и ошеломлен. Лишить жизни – величайшее лишение в жизни. Беспрестанное вторжение в личное пространство других людей доводится до крайности, когда применяется оружие. Возмутительно, что люди имеют возможности отнимать жизнь у других, хотя явно не навели порядок в собственной жизни”.

В то Рождество и еще долго после него сингл “(Just Like) Starting Over” и другие треки Джона с Double Fantasy возглавляли чарты по всему миру. А осознание того, что теперь Beatles уже никогда не смогут воссоединиться, высвободило вторую волну битломании, которая больше никогда уже не утихнет.

Для Джорджа траур был дополнительно омрачен еще одним неприятным сюрпризом. В январском номере журнала Playboy за 1981 год было опубликовано пространное интервью, которое Джон дал в прошедшем сентябре, где он несколько раз упоминал Джорджа – в тоне от уничижительного до снисходительного. All Things Must Pass, его признанный шедевр, был, по мнению Джона, “нормальным”, просто “слишком уж затянутым”. Он добавил то, что Джордж уже и сам раньше признавал: судебного иска о плагиате “My Sweet Lord” легко можно было избежать, изменив пару нот, [но] “возможно, он надеялся, что Бог его как-нибудь да выручит”.

Причина этих нападок вскоре стала ясна – это была книга I Me Mine. “Он частным образом издал книгу о своей жизни, в которой я красноречиво отсутствую, то есть я в его жизни был ноль без палочки… На самом деле Джордж относился ко мне как юный пацан к старшему парню… и я думаю, он затаил на меня обиду за то, что я был как папаша, который ушел из дома… Я просто вычеркнут, как будто меня не существовало”.

На самом деле Джон упоминается в книге десять раз (и присутствует на семи фотографиях), но простые упоминания не могли смягчить его обиду на неблагодарность, которую он ощущал. Джон вспоминал, как Джордж попросил его помочь со словами к “Taxman” – “одной из его лучших песен”, – и он помог, “потому что так долго были только Джон и Пол” (монополизировавшие сочинительство Beatles). При этом он испытывал угрызения совести из-за того, что Джорджу почти не доверяли ведущий вокал и обычно он “исполнял песни, которые я выбирал для него из тех, что обычно играл на танцах… те, что проще спеть”.

“[Джон] досадовал на меня за то, что я не сказал, что он написал одну строчку в «Taxman», – скажет в ответ Джордж (хотя лишь много времени спустя). – Но ведь я также не стал упоминать, что я написал две строчки в «Come Together»… или три строчки в «Eleanor Rigby». Я думаю… у меня нашлось бы больше поводов придраться к нему, чем наоборот”.

Каким бы несправедливо обиженным ни чувствовал себя Джордж, в своем альбоме 1981 года Somewhere In England он попытался загладить вину, посвятив Джону песни “All Those Years Ago”. Обращаясь непосредственно к Леннону, он пел правильные слова: “Я всегда на тебя равнялся” (почти точная цитата Джона из интервью Playboy), “с тобой обращались как с собакой” (имея в виду нападки прессы в ходе его кампаний по борьбе за мир в шестидесятые) и “Ты представил себе все это, но у немногих были уши”.

Вопиющим изъяном песни – возможно, признак смешанных чувств, когда он ее сочинял, – был жизнерадостный быстрый темп, больше подходящий для занятий аэробикой, чем для надгробного слова. Тем не менее она дала ему его первый хитовый сингл за долгие годы – номер 2 в Америке и 13 в Британии (что Джон мог бы добавить к своему списку обид на том свете).

С этого момента убийство перестало быть опасностью, которая угрожает лишь королевским особам и политикам, или следствием рационально понятной ненависти. Убийца Джона, Марк Дэвид Чепмен, был одержимым фанатом Beatles, которому Джон за несколько часов до убийства подписал альбом и который смутно ощущал себя “преданным” в мире, в котором больше не было Beatles. Подобные собственнические чувства были обычны в среде фанатичных битломанов, хотя никогда не доходили до столь ужасающей крайности.

Дело вполне могло этим не закончиться. Сразу после трагедии Джордж тоже получил угрозу убийством от еще одного похожего субъекта из Америки, сообщившего, что он уже и пистолет купил для этой цели. Субъект был позже задержан полицией в Балтиморе, штат Мэриленд, но обвинений ему не предъявили.

В результате всего этого ворота Фрайар-Парка, всегда распахнутые настежь, наглухо затворились, завсегдатаи Row Barge больше не удостаивались визитов бывшего битла, раздающего рубины направо и налево, а на причудливые владения сэра Фрэнка Криспа опустилось облако страха. Сообщалось, что Джордж потратил миллион фунтов на электронные ворота, инфракрасные датчики, камеры видеонаблюдения и комнату с мониторами, связанную с городским полицейским участком, а также, с особого разрешения местных властей, на колючую ленту по всему периметру усадьбы.

В 1981 году, после апелляционного процесса, длившегося пять лет, суд наконец вынес решение по иску компании Bright Tunes Corporation, которая теперь принадлежала дородному заклятому врагу Джорджа Аллену Клейну, о “неосознанном плагиате” – использовании песни “He’s So Fine” в композиции “My Sweet Lord”.

Пока Клейн охотился на Джорджа, Налоговое управление США охотилось на самого Клейна, подозревая его в финансовых махинациях, восходящих еще к началу шестидесятых. В 1979 году Управление наконец поймало Клейна на том, что он не задекларировал доход от продажи промоэкземпляров альбомов своих клиентов, которыми торговал ради карманных денег. Клейн получил два месяца тюрьмы и был оштрафован на 5000 долларов.

Хотя Клейн выиграл у Джорджа в апелляционной инстанции, это не слишком помогло ему восстановить боевой дух. Судья постановил, что Клейн имеет право на возмещение убытков, однако его попытки манипулировать судом были настолько вопиющими, что “нельзя позволить ему извлечь из этого выгоду”. Поэтому ему присудили всего 587 000 долларов – именно ту сумму, которую он заплатил за Bright Tunes. В неожиданной развязке дела авторское право на “He’s So Fine” было передано Джорджу, так что теперь он мог плагиатить ее сколько угодно, если бы захотел.

В том же 1981-м HandMade Films выпустила “Бандитов во времени”, превративших Терри Гиллиама из аниматора Monty Python и эпизодического актера в самого оригинального – и расточительного – режиссера десятилетия. Фильм – нечто вроде “Волшебника страны Оз” плюс анимация и насилие – рассказывал историю одиннадцатилетнего мальчика, которого выкрала банда гномов, путешествующих во времени и похищающих разные сокровища разных эпох. Единственной крупной звездой был Шон Коннери, первый Джеймс Бонд (и бывший партнер по гольфу Дениса О’Брайена), пытавшийся уйти от привычного образа в роли древнегреческого царя Агамемнона.

Предполагалось, что Джордж напишет музыку к фильму, однако О’Брайен потребовал, чтобы саундтрек состоял из развеселых номеров в духе песенки “Хей-Хо” (“Heigh-Ho”) из диснеевского мультфильма “Белоснежка и семь гномов”, и Джордж отказался. Так что единственным его музыкальным вкладом стала песня “Dream Away”, звучащая в финальных титрах.

Хотя Терри Гиллиам уложился в пятимиллионный бюджет “Бандитов” – режиссерский подвиг, который ему редко когда удастся повторить, – он оставался воинственно независимым, сопротивлялся любым попыткам вмешательства со стороны исполнительных продюсеров и в какой-то момент пригрозил уничтожить единственный негатив фильма, если ему не дадут сделать так, как он хочет. Джордж заметил, что его “строптивость” напоминает ему Джона Леннона, и Гиллиам расценил это как величайший комплимент в своей жизни.

Однако Джордж не стал “давать начальника”, а вместо этого добавил нотку упрека в текст “Dream Away”, намекая, что Гиллиаму хорошо бы не забывать, кто обеспечил ему прорыв с “Житием Брайана” и что уложиться в бюджет – это еще не все: “Повезло, что ты так много достиг / Все, что ты должен, – это извиниться”.

“Бандиты во времени” собрали даже лучшую кассу, чем “Житие Брайана”, заработав 36 миллионов долларов. По контрасту с этим пластинка Джорджа 1980 года Somewhere In England стала первым его альбомом, не вошедшим в топ–20 ни в Британии, ни в Америке – несмотря на то, что на нем была посвященная Джону песня “All Those Years Ago”; отныне HandMade Films станет казаться более надежным источником хитов.

Его альбом 1982 года Gone Troppo уже заранее, казалось, был обречен на плохие продажи из-за своего невнятного названия – австралийского выражения, означающего “свихнуться, словно от тропической жары”. На пластинке было несколько треков, которые вполне можно было раскручивать, особенно “Wake Up My Love” и та же “Dream Away” из “Бандитов во времени”, но, ощущая конфликт интересов с HandMade, он отказался продвигать их или хотя бы снять видео. Его давний гонитель Rolling Stone не преминул заметить, что у него, по-видимому, “лучше получается инвестировать в кино, чем делать музыку”. Gone Troppo достиг лишь номера 108 в США и вообще не попал в чарты в Англии. Если не считать появлений в саундтреках, это будет его последний альбом на ближайшие пять лет.

Он всегда описывал свою главную задачу в HandMade как “помощь” таким людям, как труппа Monty Python, в осуществлении их проектов – отчасти в духе злополучной битловской Apple Corps. С другой стороны, главная задача Дениса О’Брайена, как в конце концов выяснилось, заключалась в том, чтобы всеми возможными способами присваивать деньги Джорджа.

Его молодой штатный бухгалтер Стив Эббот уже давно это подозревал, разбираясь в запутанной сети офшорных компаний и банковских счетов, созданной якобы для защиты Джорджа от Налоговика (и для того, чтобы “пайтоны” тоже ее использовали, когда станут клиентами О’Брайена, как он хотел).

Но, к несчастью для О’Брайена, Пейлин, Айдл и компания не клюнули на его удочку мгновенно, как в свое время Джордж. “Денис повез нас на Фишерс-Айленд в штате Нью-Йорк и там показывал на грифельной доске все точки, где он собирался разместить наши деньги, – вспоминает Майкл Пейлин. – Потом мы все спрашивали друг у друга: «Кто-то понял хоть слово из того, что он говорил?» – и никто из нас не понял. Настоящая проблема была в том, что ни у кого из нас не было тех же претензий к уплате налогов, что были у Джорджа”.

Окончательным откровением для Стива Эббота стала организованная О’Брайеном короткая вылазка на уик-энд на остров Гернси – один из Нормандских островов, ближайшего к Британии офшора О’Брайена, – чтобы поблагодарить директоров и членов правления созданных им офшорных компаний за их “работу”. “Одним из них оказался бывший шофер Питера Селлерса, единственным деловым достоинством которого было наличие ирландского паспорта. Другой была одна из бывших «яблочных ошметков» по имени Люси Риго, обладательница итальянского паспорта, благодаря которому она отвечала за зарплатную ведомость во Фрайар-Парке и подписывала чеки на сотни тысяч фунтов”.

Эббот к тому времени считал “пайтонов” скорее своими друзьями, чем клиентами, поэтому он приложил усилия, чтобы вырвать их из лап О’Брайена, поплатившись за это увольнением и заработав вечную ненависть бывшего работодателя.

“В какой-то момент Эрик Айдл пришел ко мне и сказал: «Может, вытащишь и Джорджа?» – вспоминает он. – Но мне пришлось сказать: «У меня и так уже забот полон рот с вами, ребята»”.

Со стороны партнерство Харрисона и О’Брайена казалось идеальным союзом мегазвезды и финансиста. Ведь HandMade предстояло стать неотъемлемой частью возрождения британского независимого кино в восьмидесятые годы, и это название будет произноситься в одном ряду с именем могущественной кинокомпании Goldcrest и ее тузов Дэвида Патнэма и сэра Ричарда Аттенборо.

Обе компании редко вступали в прямую конкуренцию: Goldcrest делала крупные проекты международной тематики, такие как “Ганди”, “Поля смерти” или “Миссия”, в то время как HandMade сосредоточилась на более камерных и очень британских сюжетах, подчас раздвигающих границы цензуры: “Частное торжество”, “Рядовые на параде”, “Монахини в бегах”, “Уитнэйл и я”. Компания могла похвастаться первоклассными работами внушительного набора актеров вроде Мэгги Смит, Майкла Кейна, Денхолма Эллиота и сэра Ральфа Ричардсона и сумела привлечь таких сценаристов, как Алан Беннет, Деннис Поттер и Дик Клемент с Иэном Ла Френе, а также режиссеров вроде Брюса Робинсона, Нила Джордана, Николаса Роуга и Джека Клейтона.

Хотя Джордж всегда настаивал, что компания для него – лишь побочное дело и что у него “уже есть работа”, он стал исполнительным продюсером двадцати трех ее картин, включая номинированную на “Оскар” “Мону Лизу”.

Кинопроизводство обнаружило в нем сдержанность и дипломатичность, которые изумили бы любого, кто знал его во времена Beatles. Он никогда не пытался сделать HandMade простым зеркалом собственного вкуса и давал добро картинам, которые лично ему не нравились, но обладали очевидными художественными достоинствами. В качестве исполнительного продюсера он добросовестно посещал съемочные площадки и натурные локации, неизменно воодушевляя актеров и съемочные группы.

Теперь, вступив в пятый десяток, он отбросил все атрибуты хиппи и усвоил новый мужской силуэт восьмидесятых: волосы уложены и взбиты спереди с длинным “маллетом” сзади, пиджак с широкими плечами и рукавами, подвернутыми до локтей, брюки-бананы, похожие на те, что он ненавидел в школе. Незаметно для прессы он перенес радикальное стоматологическое вмешательство, которое заменило его прежнюю зубастую ухмылку на более скромную, немного странную улыбку, иногда опушенную небольшими усами, иногда без них.

Как и многих из тех, кому удалось пронести шестидесятнические идеалы сквозь все семидесятые, его угнетала атмосфера Британии при консервативном правительстве Маргарет Тэтчер и ужасали два его ключевых предприятия – фолклендский “конфликт” (никому не нравилось слово “война”) и забастовка шахтеров, в ходе которой полицию превратили чуть ли не в армию ради того, чтобы сокрушить бастующих.

Но, как и многие другие из носивших в прошлом бороду и сандалии, он не видел поводов для недовольства в бурно растущей фондовой бирже, в государственном поощрении частного предпринимательства (что приносило значительные финансовые выгоды HandMade) и быстром поэтапном снижении подоходного налога (на его уровне заработков – с 95 до 60 процентов).

Тур Dark Horse до сих пор отбрасывал длинную тень, и Джордж по-прежнему отказывался от гастролей и вообще от живых выступлений. Когда летом 1981 года в Британию вернулся с гастролями Боб Дилан, он отправил Джорджу приглашение присоединиться к нему на сцене Wembley Arena, чтобы возобновить партнерство, начатое на концертах для Бангладеш, но получил отказ – с извинениями, но непреклонный.

Однако желание играть музыку никуда не делось. В окрестностях Хенли обитало несколько музыкантов высшего эшелона, таких как гитарист Ten Years After Элвин Ли, клавишник Deep Purple Джон Лорд, экс-гитарист Thin Lizzy Гэри Мур и басист-виртуоз Херби Флауэрс. Всех их Джордж приглашал поджемовать с ним настолько часто, что они практически стали студийной группой Фрайар-Парка.

В остальное время он использовал свою студию звукозаписи размером с бальный зал с огромным микшерным пультом и прекрасной старинной английской деревянной отделкой исключительно для собственного удовольствия. Побывав на концерте воссоединения Everly Brothers в Альберт-холле в 1983 году, он, приехав домой, провел остаток ночи, записывая и сводя приватный трибьют Дону и Филу.

Другие музыканты были просто приятелями, но в Джо Брауне он обнаружил верного товарища. В темные века до пришествия Beatles Браун был ведущим электрогитаристом Британии; когда битлы в начале своей карьеры выступали с ним в одних и тех же концертах во Floral Hall в Саутпорте и подобных местах, слово Beatles значилось в самом низу афиши; его “A Picture of You” была одной из немногих песен, которые Джон и Пол сочли доступными для вокального диапазона Джорджа.

Теперь, узнав, что Браун тоже перебрался в окрестности Хенли, Джордж позвал его в гости, чтобы показать ему Фрайар-Парк и, как планировалось сначала, поиграть на гитарах, но вскоре они переключились на другой струнный инструмент – меньшего размера и не такой серьезный.

Оба они обожали укулеле и в той же мере Джорджа Формби – суперзвезду тридцатых и сороковых годов, с наигранно невинным видом исполнявшего двусмысленные песенки вроде “Моя маленькая палочка блэкпульской карамели” (“With My Little Stick of Blackpool Rock”) и “Фанни-форточка, потасканная королева клубов” (“Fanlight Fanny the Frowsy Nightclub Queen”), сопровождая их молниеносными пассажами на банджолеле – помеси банджо и укулеле.

Несмотря на то что у Джорджа была огромная коллекция укулеле, Браун обнаружил, что тот “не особо умеет играть”, так что кокни стал учить мерсисайдца формбиевской технике игры “ножницами” – и совершенно неожиданным образом вернул его к гастрольной жизни. “Периодически он звонил мне и говорил: «Что поделываешь, Джо? Приезжай завтра ко мне домой и не забудь чемодан». И мы разъезжали по всему миру. Он говорил: «Я захватил с собой пару укулеле», и мы играли повсюду”.

Когда он был битлом, каждый новый день был не похож на предыдущий, но когда у тебя маленький сын, то все дни должны быть предсказуемыми, с одним и тем же временем для еды, купания и укладывания в постель. Фотографы стали по большей части ловить его в аэропортах, когда он нес на руках Дхани или тащил всякое детское снаряжение, которое, с какого ракурса ни сними, выглядит не очень-то круто.

После убийства Джона он стал бояться за Дхани и Оливию даже больше, чем за себя самого, и поэтому начал искать убежище за пределами Британии, которое обеспечило бы им безопасность, а также приватность и покой, которых он так жаждал.

Он отыскал такое убежище на гавайском острове Мауи, купив участок площадью в 63 акра [ок. 25,5 га] в местечке Нахику на удаленном юго-восточном конце острова, построил дом на крутом мысу с видом на Тихий океан и разбил новый сад, в котором каждый цветок и каждое растение росли приблизительно в семь раз быстрее, чем во Фрайар-Парке.

Дополнительным плюсом было то обстоятельство, что укулеле – национальный инструмент Гавайев, который задавал ритм танца хула еще за несколько поколений до Джорджа Формби с его “маленькой карамельной палочкой”. Джордж быстро обнаружил “настоящий роллс-ройс” среди гавайских укулеле – инструменты брэнда Kamaka, которые до сих пор производятся традиционным ручным способом из местных материалов; в совершенстве овладев укулеле, он играл теперь и на шести–, и на восьмиструнных “концертных” моделях марки и скупал все запасы фирменного музыкального магазина для подарков друзьям в Британии.

В 1985 году HandMade выпустила картину “Вода” – довольно старомодную комедию, действие которой происходит на карибском острове, британской колонии под названием Каскара, где обнаруживаются запасы особой воды – одновременно от природы газированной, как “Перье”, и содержащей мощное слабительное (последнее обстоятельство всегда гарантировало, что британские зрители будут кататься от смеха).

Джордж появился в камео, в роли музыканта, руководителя группы Singing Rebels Band, суперзвездный состав которой, включающий Ринго, Эрика Клэптона и Рэя Купера, а также комика Билли Коннолли, предвосхищал другую группу, которая скоро появится и участники которой тоже будут выступать под псевдонимами. Сцена, в которой они исполняют регги-песню “Freedom” в зале Генеральной Ассамблеи ООН, явно отсылала к концертам для Бангладеш.

Ирония заключалась в том, что, как раз в тот момент, когда он пародийно обыгрывал вершину своей карьеры, дух этих концертов возрождался с полной серьезностью и в чрезвычайно расширенном масштабе.

Годом ранее катастрофический голод в Эфиопии тронул и мобилизовал людей, которые теперь представляли собой оформившееся и узнаваемое британское рок-сообщество – точно так же, как за 13 лет до этого голод и геноцид в Бангладеш тронули и заставили действовать Джорджа. Следуя его тогдашнему примеру, Боб Гелдоф из Boomtown Rats и Мидж Юр из Ultravox мобилизовали друзей – Фила Коллинза, Spandau Ballet, Боя Джорджа, Duran Duran, Стинга и Боно из U2 – и объединили их в проект Band Aid для записи благотворительного рождественского сингла “Do They Know It’s Christmas?”, который сразу занял первое место в чартах и собрал 24 миллиона долларов.

Несколько недель спустя формула была повторена в Америке, где ансамбль во главе с Майклом Джексоном, Брюсом Спрингстином, Стиви Уандером, Тиной Тернер, Дайон Уорвик, Рэем Чарльзом и Бобом Диланом записал сингл “We Are The World”.

Две инициативы соединились 13 июля 1985 года в марафонском концерте Live Aid, проходившем одновременно на лондонском “Уэмбли” и стадионе Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии и собравшем дополнительный слой талантов в лице Queen, Дэвида Боуи, U2, Who, Мадонны, Элтона Джона и Джорджа Майкла. Живую трансляцию концерта смотрели около 1,8 миллиарда человек в 150 государствах, то есть около 40 процентов населения земного шара.

Несмотря на весь опыт Джорджа в лавировании между эго суперзвезд, приобретенный при подготовке концертов для Бангладеш, он не принял участия в организации Live Aid; Боб Гелдоф лишь спросил, не будет ли у него какого-нибудь совета. “Найдите себе хорошего бухгалтера”, – предупредил он, все еще ощущая горечь из-за налоговых тяжб, отравивших его великое начинание в 1971 году.

Ему не предложили и сольного номера в этой грандиозной массовой презентации рок-н-ролла – лишь совместное с Полом исполнение “Let It Be” в компании Гелдофа, Элисон Мойе и Пита Таунсенда. Он ответил не совсем в духе благотворительного проекта: Пол “не хотел, чтобы я пел ее десять [так в тексте] лет назад, так с чего он хочет меня сейчас?”

Правду сказать, “Let It Be” в любом случае была бы не очень уместна, поскольку Джордж с Ринго как раз сейчас подавали на Пола в суд на 6,5 миллиона долларов. В 1979 году Пол переподписал контракт с EMI с более высокой ставкой роялти, чем у них, – факт, который всплыл лишь недавно. Кроме того, Джордж подозревал, что именно там, перед глобальной аудиторией, Ринго может внезапно выйти на сцену, и тогда он окажется втянут в воссоединение Beatles – пусть лишь трех четвертей группы.

Однако приглашение выступить на гораздо более скромной сцене, перед гораздо менее многочисленной аудиторией, он просто не мог отклонить. В январе 1986 года новый британский канал Channel 4 показал телевизионный концерт “Голубые замшевые туфли: специальный выпуск о рокабилли” (Blue Suede Shoes: A Rockabilly Special) – трибьют его кумиру, великому Карлу Перкинсу, для возрождения карьеры которого он когда-то так много сделал.

В Перкинсе сегодня с трудом можно было узнать того артиста со странной, пританцовывающей походкой и редеющими волосами, которого Джордж впервые увидел в 1957-м в фильме Disc Jockey Jamboree: теперь это был роскошный тип в кудрявом парике и огромных дизайнерских очках, но туше его было таким же легким и игривым, как всегда.

Джордж присоединился к группе поклонников Перкинса, в том числе Ринго, Эрику Клэптону и дочери Джонни Кэша Розанне, которых усадили в ряд, словно на школьном вечере, и они подыгрывали фирменным перкинсовским хитам – “Honey Don’t”, “Matchbox” и “Everybody’s Tryin’ To Be My Baby” – его ранней песне, ставшей хитом в исполнении Beatles.

Если не считать пародийного концерта в фильме “Вода”, это было его первое выступление на сцене за десять с лишним лет, и он, отнюдь не просто механически отыгрывая номер, как в фильме, откровенно наслаждался каждым мгновением.

Вмарте 1986-го телезрители по обе стороны Атлантики стали свидетелями сюрреалистической сцены. Джордж Харрисон, все еще входивший в число самых известных поп-звезд мужского пола на планете, выступал сопровождающим самой известной женской поп-звезды – и явно чувствовал себя ужасно неловко.

Мадонна Луиза Чикконе обходилась одним своим первым именем, и на этом любой намек на благочестие заканчивался. Танцовщица и хореограф в не меньшей степени, чем певица, она привнесла на рок-сцену откровенную новую сексуальность, за которой скрывался независимый и расчетливый интеллект, одинаково притягательный для женщин и мужчин.

Окрашенные в платиновый блонд волосы, губы, перерисованные в форму алого лука Купидона, образ уличной Мэрилин Монро – смысл был не в том, чтобы возбуждать вожделение мужчин, а в демонстрации феминистской свободы выбора.

В тот момент она только что вышла замуж за восходящую голливудскую звезду и хулигана Шона Пенна, в результате чего появилась эффектная пара, сравнимая с Элизабет Тейлор и Ричардом Бертоном в шестидесятые годы или Дэвидом и Викторией Бекхэм в следующем столетии.

Со времен Beatles и их фильма A Hard Day’s Night естественным следующим шагом для любого кассового поп-исполнителя считались съемки в кино. Мадонна уже сыграла в получившей признание критиков картине “Отчаянно ищу Сьюзен” (Desperately Seeking Susan), исполнив на экране вариацию самой себя, и теперь хотела расширить актерский диапазон, а заодно сняться в паре со своим новым супругом. К огромному изумлению и зависти киноиндустрии, они остановили выбор на HandMade.

Компания никогда не работала со звездами такого уровня, но Денис О’Брайен усмотрел тут возможность перехода от странноватых маленьких британских фильмов к Голливуду. Обеспечить этот переход должна была картина “Шанхайский сюрприз” (Shanghai Surprise) – эксцентрическая комедия, действие которой разворачивается в тридцатые годы в китайском портовом городе с традиционной репутацией гнезда порока. Со своей обычной, иногда похожей на чудо ловкостью О’Брайен раздобыл 17 миллионов, чтобы профинансировать фильм – самый большой бюджет HandMade за всю историю компании.

Решающим фактором, который привлек двух звезд, была окружавшая Джорджа (и тяготившая его самого) магия бывшего битла; в результате он стал исполнительным продюсером “Шанхайского сюрприза”, а кроме того, сочинил и записал пять песен для саундтрека и сам снялся в камео в роли певца в ночном клубе.

Китайское правительство не разрешило снимать непосредственно в Шанхае из-за слишком откровенных сценических шоу Мадонны (хотя в фильме она играла сестру милосердия христианской миссии и была прилично одета на протяжении всего действия), так что съемки пришлось перенести в Гонконг, который тогда доживал свои последние дни в статусе британской колонии.

На съемочной площадке немедленно воцарился хаос. Каждую натурную локацию осаждали папарацци, и британские, как водится, были худшими из всех. Режиссер Джим Годдард с первого же дня утратил контроль над двумя главными актерами и так и не смог его вернуть. Шон Пенн постоянно дрался с фотографами, а один раз даже приказал своему телохранителю окатить их из пожарного шланга. Британская съемочная группа настолько возненавидела мужа и жену, что наградила их прозвищем “Токсичные Пенны”[50].

В конце концов Денис О’Брайен надавил, чтобы Джордж летел в Гонконг и там использовал свою битловскую магию, чтобы восстановить мир на съемочной площадке. Он злился, что О’Брайен так его эксплуатирует, – не догадываясь о подлинных масштабах этой эксплуатации.

Когда съемочная группа вернулась в Лондон для съемки интерьерных сцен на Shepperton Studios, Джордж созвал пресс-конференцию, чтобы попытаться остановить бесконечный поток негативных репортажей в британских газетах. К несчастью, это сразу возымело обратный эффект: верная своему мэрилиновскому образу, Мадонна явилась на мероприятие с часовым опозданием, а Пенн и вовсе не пришел.

Джордж на протяжении всей пресс-конференции выглядел воплощением дискомфорта и довольно демонстративно жевал жвачку в знак презрения к собравшимся писакам. По его словам, он ожидал, что пресса создаст “определенный ажиотаж” в Гонконге, но “слишком высоко оценил их умственные способности”.

Он явно чувствовал себя неловко рядом с Мадонной, а та впоследствии жаловалась, что он мешал ей отвечать на вопросы журналистов, а сам при этом справлялся из рук вон плохо. “Он постоянно говорил не то, что нужно, чтобы успокоить людей, – сказала она, – ляпал что попало, а заодно и меня подставлял”. Никогда еще ведущий так остро не нуждался в том, чтобы его самого вели.

“Шанхайский сюрприз”, что неудивительно, потерпел полный провал. Сексуальную химию между Мадонной и Пенном, которую слишком хорошо было слышно из их трейлера в перерывах между дублями, совершенно не удалось перенести на экран. Не было сделано и попытки заманить в кинотеатры огромную армию фанатов Мадонны, выжав песню или две из ее уст в форме купидонова лука, которую она сохранила даже в роли сотрудницы христианской миссии. Даже работа над альбомом-саундтреком, которым занимался Джордж, была заброшена. “Приятная особенность «Шанхайского сюрприза», – комментировала New York Times, – состоит в том, что его можно смотреть [в кинотеатре] почти в полном уединении”.

Для HandMade это не стало финансовой катастрофой, поскольку Денис О’Брайен сумел заранее продать фильм в достаточное число стран, чтобы покрыть бюджет, а значит, его окончательное разоблачение на некоторое время откладывалось.

Но для Джорджа это стало, можно сказать, смертным приговором. Проект подвернулся как раз в тот момент, когда ему удалось бросить курить – привычку к непрерывному курению он завел еще в школьные годы в “Инни”. В ситуации нового, непривычного стресса, связанного с необходимостью сдерживать, а не спускать с цепи суперзвездное эго, привычка снова овладела им, и на этот раз уже навсегда.

Поместье в шестьдесят один акр в самом дальнем юго-восточном углу Мауи оказалось не таким уединенными, как думалось сначала. Через его сад, всего в десяти метрах от дома, построенного Джорджем и Оливией, проходила тропинка, оказавшаяся дорогой, находящейся в общественном пользовании и при этом единственной, что вела к самому популярному на острове месту для рыбалки.

Люди, проходившие по ней в ужасающей близости от дома, неизменно пребывая в прекрасном отпускном настроении, не оставляли камня на камне от идеальной тишины, топтали цветы Джорджа, а иногда даже сворачивали с тропинки, чтобы заглянуть в окно его спальни. Страх стать жертвой очередного Марка Дэвида Чепмена (который, кстати приехал с Гавайев, чтобы убить Джона) усугублялся детской фобией “слишком любопытных соседей”.

Он перегородил привычную для прохожих тропинку металлическим барьером с двумя характерно прямолинейными предупреждениями – “не входить” и “проход запрещен”. Соседи возмутились, и началась юридическая тяжба, которая в конце концов дойдет до суда; он тем временем возобновил поиски идеального убежища.

Его друг Джеки Стюарт, объездивший весь мир, подбросил ему одну идею во время Гран-при Австралии, среди ревущих толп и бензиновой вони, без которых Джордж тоже не мог жить: рассказал ему про остров Гамильтон в архипелаге Уитсандей, расположенном в центре побережья Квинсленда и составляющем часть Большого Барьерного рифа.

Прошло некоторое время, пока они с Оливией смогли добраться до острова, но он моментально пленил их обоих. На его полутора квадратных милях стояло тогда единственное бунгало; остальное могло сойти за готовый тропический сад, если бы не множество водившихся в нем варанов, гигантских зимородков и валлаби (особенно валлаби). Джордж приобрел шесть акров на утесе с видом на океан, где они начали строить еще одно безопасное (как они надеялись) убежище.

В 1987 году он урвал время от HandMade, чтобы сделать свой первый альбом за пять лет с помощью сопродюсера, который представлял собой полную противоположность “Токсичным Пеннам”.

Джефф Линн был таким же универсальным талантом, как и сам Джордж, но с более продолжительным опытом: гитарист, певец, автор песен и продюсер, сначала в составе группы The Move в конце шестидесятых, затем со своим квазиклассическим Electric Light Orchestra (ELO), который часто называли “Beatles семидесятых”. Линн был родом из Бирмингема, где акцент такой же резкий, как в Ливерпуле; впервые “скаузер” и “брамми” создадут столь звездный творческий союз.

Линн вспоминает свой первый визит во Фрайар-Парк и как его напугало все это готическое великолепие и еще больше – перспектива знакомства с одним из величайших своих кумиров. “Оливия встретила меня в дверях и сказала: «Джордж ждет внизу у озера. Он приготовил лодку, чтобы покататься». Он держался очень дружелюбно и, когда я сел, сказал: «Когда поедем, не хватайся за борта. Держаться нужно жопой». Ну и все… Я сразу понял, что это наш человек”.

То же самое почувствовал и Джордж, поскольку Линн, помимо многогранных музыкальных дарований, оказался большим фанатом “Формулы–1”, а кроме того, высказал совершенную готовность обучиться игре на укулеле.

Альбом получил имя Cloud Nine, такое же, как у пластинки Temptations 1969 года, но на этот раз никаких юридических ужасов из-за авторских прав не последовало. Обычную звездную группу поддержки Джорджа, включавшую Ринго и Эрика Клэптона, на этот раз дополнил пианист, который, казалось бы, давным-давно перерос сессионную работу, – это был Элтон Джон; он недавно оправился от болезни, поначалу принятую за рак горла в терминальной стадии, а сейчас находился под огнем злобной гомофобной кампании газеты Sun. Джордж был не единственным, для кого студия во Фрайар-Парке стала оазисом терапевтического спокойствия.

Светлое влияние Джеффа Линна ощущалось во всем, но больше всего в песне “When We Was Fab”, которую они написали вместе с Джорджем и которая, собственно, подшучивала над битловскими годами и их главным проклятием – “в те времена, когда все, что у нас было – это подоходный налог”. В конце даже звучала короткая кода на давно заброшенном ситаре.

Элтон был одновременно воплощением социально ответственной музыки и любимцем королевской семьи, особенно тогдашнего принца Уэльского и хорошо разбирающейся в поп-музыке принцессы Дианы. В рамках продвижения Cloud Nine Элтон уговорил Джорджа выступить вместе с Ринго на гала-концерте в пользу благотворительного Фонда принца (Prince’s Trust), созданного для поддержки неблагополучной молодежи, став хедлайнерами программы, в которой также выступили Эрик Клэптон, Брайан Адамс и Дэйв Эдмундс. “Без них, – напомнил Элтон собравшимся, объявляя экс-битловский дуэт, – не было бы и нас”.

Альбом Cloud Nine был встречен как лучшая работа Джорджа со времен All Things Must Pass и принес ему неожиданный хит: “Got My Mind Set On You”, кавер песни Джеймса Рэя 1962 года, достигла первого места в США и второго в Британии; строка о необходимости “кучи денег на повседневные траты” содержала иронию, которую уловили лишь пара бухгалтеров.

Это будет последний сольный студийный альбом, который он доделает до конца.

Несмотря на монументальный документ о расторжении партнерства, подписанный экс-битлами в 1974 году, между ними оставались многочисленные неразрешенные споры, и встреча на высшем уровне в лондонском отеле Dorchester в 1983-м, на которой Джона представляла Йоко, так их и не разрешила.

Тем не менее враждебные чувства Джорджа к Полу, похоже, несколько стихли, чему, несомненно, способствовал успех HandMade – особенно по сравнению с катастрофическим кинематографическим опытом Пола с картиной “Передай привет Брод-стрит” (Give My Regards to Broad Street) 1984 года. Сразу после выхода Cloud Nine они вместе поужинали и поговорили лучше, чем за много последних лет.

В январе 1988 года, с изрядным опозданием, Beatles были введены в Зал славы рок-н-ролла. Пол отказался присутствовать на церемонии, сославшись на “деловые разногласия”. В присутствии Йоко и двух сыновей Джона, Джулиана и Шона, Джордж на этот раз выбрал абсолютно верный тон, легко пошутив по поводу отсутствия Пола и не смущаясь репликами совершенно пьяного Ринго:

“Мне особо нечего сказать, потому что я ведь Тихий битл. Жаль, что Пола здесь нет, потому что речь была в кармане именно у него. Все мы знаем, почему Джон не может быть здесь, и я уверен, что он пришел бы, и мне трудно стоять здесь и представлять Beatles… то, что от них осталось… Мы все так любили его, и все мы очень любим Пола”.

Во время сессий Cloud Nine они с Джеффом Линном затеяли игру: выбирали музыкантов, с которыми больше всего хотели бы играть в одной группе. Джордж выбрал Боба Дилана; Линн – Роя Орбисона, с которым Beatles гастролировали по Британии в 1963 году, сместив его с верхней строки в афишах, когда разразилась битломания.

Весной 1988-го Джордж был в Лос-Анджелесе по делам, связанным с новым проектом HandMade – комедией “Выписка” (Checking Out). Одним из первых, кого он навестил в свободную минуту, был гитарист, певец и автор песен Том Петти, самый блондинистый персонаж в кантри-роке; он изредка сопровождал Боба Дилана в гастрольных турах со своей группой The Heartbreakers.

Петти был еще одним из тех, кого Харрисон обратил в культ укулеле. “Помню, как Джордж появился у меня дома с двумя укулеле и сказал: «Нам, возможно, понадобится больше». Он открыл багажник своей машины, и тот был просто набит этими укулеле”.

Джорджу требовался би-сайд для его третьего сингла с Cloud Nine, песни “This Is Love”, также написанной вместе с Джеффом Линном. Так вышло, что Линн в этот момент тоже был в Лос-Анджелесе и готовился в своем обычном многозадачном режиме продюсировать альбомы как Тома Петти, так и Роя Орбисона – того самого, что фигурировал в их с Джорджем игре с именами в студии.

Разумеется, у Линна нашлось время, чтобы помочь Джорджу сочинить би-сайд, после чего Орбисон, с которым они как раз ужинали и который вблизи оказался совсем не похож на ту ледяную статую из британского пакетного тура 1963 года, сказал, что хотел бы прийти в студию посмотреть, как они работают. Позже, когда Джордж заехал к Тому Петти за оставленной у него гитарой, Петти тоже решил присоединиться.

Найти студию в такой короткий срок казалось делом невозможным, но тут Джордж вспомнил, что у Боба Дилана есть маленькая студия в гараже его дома в Малибу. Дилан мог не подходить к телефону месяцами, но на этот раз взял трубку с первого гудка, сказал, что они могут воспользоваться студией, а он сделает им барбекю.

На следующий день Джордж с Линном начали работать над песней, у которой уже были приятные аккорды, но еще не было внятной темы, пока Джордж, рассматривая крохотное утилитарное пространство, не обратил внимания на картонную коробку с надписью “Обращаться осторожно” – случайное, но идеальное описание его собственного хрупкого эго.

Лишь тогда он в полной мере осознал, что в гараже также находятся Рой Орбисон и Том Петти, а Боб Дилан снаружи разжигает барбекю, и импульсивно решил, что они тоже должны принять участие.

Когда Джордж принес Мо Остину в Warner Brothers песню “Handle With Care”, которую они написали впятером, первой реакцией Остина было, что это блестяще, второй – что будет преступным расточительством использовать песню в качестве би-сайда, и вместо этого они впятером должны вместе сделать альбом.

Остальные четверо были рады принять участие в том, что казалось забавным побочным развлечением в придачу к их реальным карьерам, но проблема состояла в том, что у Боба Дилана через девять дней начиналось турне и он не знал, когда снова будет свободен. Поэтому Джордж заставил их написать и записать еще девять песен на головокружительной скорости – по одной в день – в домашней студии живущего в Лос-Анджелесе Дэйва Стюарта, половины британского дуэта Eurythmics.

При всем напряжении это почти не было похоже на работу, поскольку все они оказались фанатами Monty Python – непроницаемый на вид Рой Орбисон особенно – и соревновались в цитировании шоу едва ли не больше, чем сочиняли или записывали. И младшие собратья их гитар всегда были под рукой, чтобы поднять настроение; Том Петти вспоминал, что даже после самого долгого дня в студии “укулеле не смолкали до рассвета”.

Они были идеальной супергруппой, но без того стресса, который, как в свое время наблюдал Джордж, едва не уничтожил Эрика Клэптона в Cream. Самым главным для него здесь было то, что в группе царила настоящая демократия: они делили авторские кредиты и вокальные партии поровну, чего никогда не было у Beatles.

Подыскивая фолковое, госпельное, коллективное имя в духе тридцатых годов, они решили назваться The Traveling Wilburys – по фразе Джорджа: если в записи были недочеты, он говорил: “Мы закопаем это (we’ll bury it), когда будем сводить”.

Альбом под вымышленным именем был не просто капризом суперзвезд. Все они были подписаны на разных лейблах, и Джордж не хотел никаких тяжб из-за нарушения контрактных обязательств, сродни тем, что начались после концертов для Бангладеш. Поэтому они продолжили маскарад, прикинувшись членами одной семьи: Джордж стал Нельсоном Уилбери, Орбисон – Лефти Уилбери, Дилан – Лаки Уилбери, Петти – Чарли Т. Уилбери-младшим, а Линн – Отисом Уилбери. Мо Остин оценил эту предосторожность и поддержал шутку, выпустив альбом The Traveling Wilburys Vol. 1 на специальном лейбле Wilbury.

Нельзя было выбрать момента лучше. Поп-аудитория шестидесятых, которой теперь было под сорок и которую уже много лет поочередно бомбил панк и дурачило диско, ощущала себя заброшенной и забытой. Слушатели обоих полов с радостью приняли незамысловатый гитарный саунд Wilburys и небывало свободный и расслабленный вокал Джорджа, который время от времени дополнялся то приглушенным рычанием Дилана, то нотками бархатистой скорби от Орбисона. Люди с достаточно длинной памятью заговорили о “скиффле восьмидесятых”.

Альбом был за полгода продан тиражом в два миллиона экземпляров, заработал тройную “платину”, выиграл “Грэмми” и подтолкнул карьеры Дилана, Орбисона и Петти. Орбисону, увы, оставалось немного времени, чтобы воспользоваться плодами этого, потому что через два месяца после выхода альбома он умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти двух лет. Во втором сингле Wilburys, “End Of The Line”, присутствовал его вокал, но на видео, снятом через некоторое время после записи песни, были только фотография Орбисона и его гитара, стоящая в кресле-качалке.

Прискорбно, что один из Уилбери достиг конца пути так скоро и лишь в пятьдесят с небольшим – и он окажется не последним.

В сентябре 1988 года десятилетие HandMade Films было отмечено роскошным ужином в шатре на территории киностудии Shepperton, на который были приглашены все важные персоны британской киноиндустрии.

Это был вечер триумфа для Дениса О’Брайена – до такой степени, что среди 120 гостей присутствовали великодушно принявшие приглашение члены команды Monty Python, которые девять лет назад уклонились от его менеджмента, и даже Стив Эббот, тогдашний штатный бухгалтер HandMade, успешно спасший их из когтей О’Брайена.

В числе застольных речей был и спич Майкла Пейлина, который шутливо воздал должное нечаянному основателю компании, лорду Дэлфонту из EMI, свернувшему проект “Жития Брайана” из-за “кощунственного” сценария, и ее “нежданному спасителю, явившемуся в образе Джорджа Харрисона”.

Беззаботный Пейлин даже упомянул о том, что “пайтоны” отказались от услуг О’Брайена после того, как Стив Эббот забил тревогу по поводу предполагаемого распределения их денег между “великим множеством островов [предположительно офшоров], чьих названий я не слышал с тех времен, когда еще собирал марки”.

В тот вечер в отношениях Джорджа с О’Брайеном появились первые трещины, и они не имели никакого отношения к легким шпилькам Пейлина. Уже раньше у них начался разлад из-за его участия в Traveling Wilburys: успех группы был еще впереди, а пока что О’Брайен, неспособный оценить ее значение, считал Wilburys ненужным отвлечением от дел HandMade.

Кроме того, 85 000 фунтов, которые О’Брайен потратил на вечеринку, казались абсурдным мотовством, словно вдруг дохнуло Apple Corps в ее самые расточительные периоды. Собственная краткая речь Джорджа началась словами: “Спасибо, что пришли, а теперь все проваливайте”, что блестящая публика приняла за эксцентричный ливерпульский юмор и ответила почтительным смехом.

Даже тот факт, что из Америки специально прилетел Карл Перкинс, чтобы сыграть на вечеринке после ужина, не смог умиротворить Джорджа, потому что выяснилось, что О’Брайен без его ведома организовал съемку предположительно частного мероприятия телекомпанией Granada Television.

“Помню, с каким бешенством он налетел на Дениса, – говорит Стив Эббот, – и кричал: «Давай, покажи это по телевизору, ублюдок»”. “Джордж был очень недоволен в тот вечер”, – подтверждает Майкл Пейлин. Тем не менее он по-прежнему не догадывался, что именно скрывают от него большие очки и рот куклы-чревовещателя.

Во время экономического бума эпохи Тэтчер в середине восьмидесятых банки охотно выдавали в кредит основные суммы, необходимые для финансирования фильмов HandMade, извлекая выгоды из престижа, который давало сотрудничество с бывшим битлом, и оставаясь в уверенности, что на случай возврата в распоряжении Джорджа есть все деньги мира. Но после недавней серии кассовых провалов банкиры начали требовать каких-то осязаемых свидетельств.

Поэтому О’Брайен привлек к работе консультанта Джона Рейсса, который раньше работал финансовым директором в Thorn/EMI; О’Брайен часто имел с ним дело по поводу видеорелизов HandMade. Непосредственной задачей Рейсса стала подготовка балансового отчета Джорджа Харрисона, и для этого нужно было изучить файлы О’Брайена более детально, чем это позволили Стиву Эбботу девять лет назад.

Рейсс ожидал, что составление балансового отчета для Джорджа потребует длительных совещаний с ним самим. Однако они встречались лицом к лицу только дважды, причем оба раза вскоре после начала встречи появлялся О’Брайен и оставался до конца. “Скоро я понял, что Джордж не имеет никакого представления о своих финансах и полностью зависит от Дениса”.

К тому же он загадочным образом почти не демонстрировал внешних признаков того богатства, какого можно было бы ожидать от бывшего битла. Все его повседневные расходы оплачивала компания О’Брайена EuroAtlantic, как когда-то это делали Apple Corps и компания Брайана Эпстайна NEMS. “Иногда, – вспоминает Рейсс, – он приезжал в контору аж из Оксфордшира, чтобы взять 50 фунтов наличными, которые были ему нужны, чтобы заплатить одному из своих садовников”.

Во многих отношениях будучи законченным мошенником, О’Брайен тем не менее не сумел соблюсти первейшее правило из учебника мошенников: по ходу дела уничтожать каждый компрометирующий документ. “Словно нацисты, Денис сохранил каждый клочок бумаги, – говорит Рейсс. – Все улики против него были здесь, в его собственном кабинете”.

Документы показали, что “не существует единого юридического лица, охватывающего всю деятельность Джорджа; все было распределено по сети компаний и партнерств, находившихся в разных юрисдикциях. [Денис] говорил Джорджу, что это ради оптимизации налогов, но в действительности это было сделано для создания непрозрачности”.

После всех этих десятилетий в Beatles и после Beatles стоимость его активов была “ничтожной” по сравнению с активами его собственного менеджера. Помимо Фрайар-Парка у него были только дом на Мауи и недостроенный дом на Большом Барьерном рифе Австралии, причем оба недавно пострадали от ураганов. Тем временем у О’Брайена, помимо яхты и замка на Фишерс-Айленде, теперь имелся дом в Швейцарии и еще один в штате Нью-Йорк, по-видимому приобретенные за счет Джорджа.

Недавний успех его сольного альбома, а затем еще одного с Traveling Wilburys мало изменил ситуацию. Поток роялти был нерегулярным, непостоянным, и его точную цифру невозможно было зафиксировать в документах. А когда роялти поступали, О’Брайен или одна из его многочисленных дочерних компаний вычитали из них до 50 процентов в качестве менеджерской комиссии, причем даже с тех доходов, что относились к той эпохе, когда О’Брайен еще не управлял финансами Джорджа.

Хотя многое из этого можно было квалифицировать просто как сомнительные методы, Рейсс обнаружил серию повторяющихся эпизодов настоящего обмана – наглого, хладнокровного обмана в огромных очках и с неподвижным ртом чревовещателя. Всякий раз, когда HandMade занимала деньги в банке, Джордж подписывал гарантийное письмо – как он полагал, на равных паях с О’Брайеном. “Я обнаружил все эти письма с подписью Джорджа, которые, как утверждал Денис, он тоже подписывал, но на самом деле он их не подписал. Если бы надо было погасить все кредиты одновременно, Джордж потенциально оказывался перед лицом долга примерно в 32 миллиона фунтов”.

Рейсс пошел со своими открытиями к Рэю Куперу, главному союзнику Джорджа в офисе, который сам давно подозревал О’Брайена, и они решили вместе поехать во Фрайар-Парк и лично сообщить новости. “Оливии не было, а маленький Дхани бегал по дому в пижаме. Когда он отправился спать, мы поужинали пастой и салатом, которые для нас своими руками приготовил битл.

Потом Джордж отвел нас в свою музыкальную комнату, где были все эти гитары, подаренные ему такими людьми, как Элвис и Клэптон, и спросил: «О чем же вы хотите со мной поговорить?» Я рассказал ему о том, что мы обнаружили, и посоветовал обратиться к независимому финансовому консультанту, если он не хочет увидеть в газетах заголовки «Битл обанкротился». На этом он нас обоих выставил. Думаю, он был в некотором роде страусом. Он не любил плохие новости и надеялся, что они как-нибудь рассосутся сами собой”.

Как и предполагали оба разоблачителя, первым делом Джордж позвонил Денису О’Брайену, который тут же принял меры, чтобы заглушить любые возможные утечки изобличающей информации в дальнейшем. Когда Рейсс следующим утром пришел на работу в офис EuroAtlantic, то узнал, что письмо от О’Брайена о расторжении его контракта консультанта уже отправлено. Вскоре после этого О’Брайен уволил по телефону Рэя Купера, не сказав ни единого слова благодарности за девять лет службы.

Джордж мог еще какое-то время держать голову глубоко зарытой в песок. Пока что никакие кредиторы не ломились в дверь HandMade, и О’Брайену удалось замять дело, объяснив сеть сомнительных офшорных компаний священной заботой об экономии его налогов. Даже когда кредиторы действительно начали колотить в дверь – и их становилось все больше, – его по-прежнему держали в полном неведении.

В 1990 году HandMade предстояло выпустить еще один фильм под их с О’Брайеном совместной эгидой – комедию “Монахини в бегах” (Nuns on the Run) с Эриком Айдлом в главной роли. Картина имела значительный успех, собрав почти 11 миллионов долларов в США и 3,5 миллиона фунтов в Великобритании, однако, по словам Айдла, “ни единого пенни” не попало в его карман. “Обоих дистрибьюторов Денис надул на какой-то другой сделке, так что они наотрез отказались отдавать какие-либо деньги”.

Но даже подобное обращение с его любимым “пайтоном” не помогло вытряхнуть песок из волос Джорджа.

Последнее десятилетие его жизни началось с мощного напоминания о пережитом им величайшем моменте – и как музыканта, и как человека, – в 1971 году, и, как и в тот раз, должно было случиться нечто, чтобы его к этому подтолкнуть.

Крах коммунизма по всей Восточной Европе вскрыл внутреннее устройство многих отвратительных тоталитарных режимов, но ни один не казался более леденящим, чем тирания румынского диктатора Николае Чаушеску и его столь же жестокой и коррумпированной жены Елены. Наследием четы Чаушеску, наряду с разрушенной экономикой и разграбленной государственной казной, стала сеть государственных детских домов, где около 100 тысяч детей были брошены буквально умирать.

Когда появились первые телевизионные репортажи о страданиях и нищете, с которыми едва могли справиться обычные международные гуманитарные агентства, Джордж работал в Лос-Анджелесе над вторым альбомом Traveling Wilburys и Оливия Харрисон была во Фрайар-Парке одна. Она испытала те же ужас и сострадание, что и Джордж по отношению к голоду и геноциду в Бангладеш.

Она была очень решительной женщиной – что позже наглядно продемонстрирует в своем собственном доме – и, вместо того чтобы просто пожертвовать деньги какому-нибудь фонду помощи, она, не сказав ни слова Джорджу, полетела в столицу Румынии, чтобы посмотреть, какова ситуация на самом деле и как тут лучше помочь. Когда они в следующий раз созвонились, она сказала: “Я в Бухаресте”.

В течение следующей недели она своими глазами наблюдала адские дыры без умывальников и туалетов, где обитали голодные дети в лохмотьях, нередко подвергавшиеся физическому и сексуальному насилию, а во многих случаях навсегда прикованные к своим грязным кроватям и зараженные ВИЧ через нестерильные иглы.

Ее откликом стало создание частного фонда под названием “Акция спасения румынских ангелов” (Romanian Angels Appeal), что положило конец жестокой безымянности жертв. С дипломатическим мастерством, которое она демонстрировала на протяжении всего процесса, она даже сумела преодолеть всегда непростые отношения бывших битлов и убедить Йоко Оно Леннон, Линду Маккартни и вторую жену Ринго, американскую актрису Барбару Бах, принять активное участие в проекте.

Поскольку Джордж все еще находился в студии с Traveling Wilburys, Оливия спросила, не запишут ли они благотворительный трек для сбора средств в духе Band Aid и Live Aid. Они немедленно отложили то, чем занимались, и по предложению Боба Дилана записали старую кантри-песню “Nobody’s Child”, у которой было много кавер-версий, в том числе одна битловская, когда они были аккомпанирующей группой Тони Шеридана в Гамбурге. Джордж написал дополнительный куплет специально о брошенных румынских детях.

Из этого сингла вырос целый благотворительный альбом в духе Concert For Bangladesh, но в этот раз состоявший из готовых записей, пожертвованных, среди прочих, Ринго, Стиви Уандером, Элтоном Джоном, Эриком Клэптоном, Bee Gees, Guns N’ Roses и Полом Саймоном. Джордж был лишь его составителем, а не продюсером и вообще держался в тени, чтобы не отвлекать внимание публики от важности самого дела.

Доходы от альбома и сингла Traveling Wilburys позволили отправить в Румынию десять грузовиков с продовольствием и медикаментами, причем “накладные расходы” были оплачены заранее, чтобы обеспечить прямую доставку помощи детям. Это стало лишь началом программы помощи, которую Оливия продолжит позже в память о Джордже, поддерживая новые приюты с гуманными условиями, клиники и школы.

Оставшись вчетвером, “братья” Wilbury выпустили свой второй альбом, в шутку назвав его Traveling Wilburys Vol. 3, с новым набором псевдонимов: Джордж теперь был Спайк, Дилан – Бу, Джефф Линн – Клейтон, а Том Петти – Мадди. Альбом не повторил огромного успеха своего предшественника, но все же попал в Top 20 США и Великобритании и стал платиновым.

В начале марта 1991 года Джордж побывал на первом из серии концертов Эрика Клэптона в Альберт-холле. Когда они встретились за кулисами, Клэптон посоветовал ему немного попутешествовать по-настоящему, в форме гастрольных туров, чтобы не потерять связь с покупающей пластинки публикой. Джордж, казалось, готов поддаться соблазну, однако воспоминания о туре Dark Horse 1974 года все еще были слишком болезненными.

Клэптон и Патти, когда-то первая жена Джорджа, развелись в 1988 году после девяти лет брака, в течение которых его алкоголизм и все более откровенные измены заставили ее вспоминать жизнь с Джорджем, при всей его медитативной мизантропии, как сравнительно легкую.

С тех пор Клэптон начал запоздалый процесс взросления: сначала он полностью завязал с выпивкой, затем завел ребенка с итальянской киноактрисой Лори Дель Санто. Хотя отношения с Дель Санто оказались недолгими, к отцовству он отнесся с полной серьезностью, тем самым став самостоятельной личностью, а не просто подражанием восхищавшим его музыкантам, в первую очередь Джорджу.

Через пару недель после серии концертов в Альберт-холле Клэптон отправился в Нью-Йорк повидать своего обожаемого сына Конора, которому теперь было четыре года. Пока он готовился забрать Конора из квартиры в небоскребе, в которой жила Дель Санто, мальчик, оставшийся без присмотра, подошел к открытому окну, упал с высоты пятьдесят третьего этажа и разбился насмерть.

Темные времена наступили для человека, который, по словам его бывшей жены, “никогда прежде не сталкивался с жизнью”. Клэптон, пребывая в бездне скорби и вины, написал реквием по Конору – песню “Tears In Heaven”, которая парадоксально стала его самым продаваемым синглом и принесла множество наград, доставивших ему не больше радости, чем гвозди, вбиваемые в крышку гроба. Друзьями, к которым он обращался чаще всего и которые никогда его не подводили, были Джордж и Оливия.

В декабре того года Клэптону предстояло дать двенадцать концертов в Японии. Хотя они в первую очередь были терапией для него самого, он увидел в них способ отблагодарить Джорджа за поддержку, облегчив ему возвращение на сцену, как однажды уже сделал в 1969 году с турне Delaney & Bonnie.

Случилось так, что Джорджу в тот момент тоже требовалось куда-нибудь сбежать от очередного медийного скандала, по сравнению с авторами которого его старые антагонисты из музыкальных изданий выглядели образцами точности и трезвости. Американская желтая газетенка The Globe, продающаяся у касс в супермаркетах и торгующая фантастическими выдумками под видом фактов, недавно обвинила его в том, что он “поклонник Гитлера… и любит расхаживать в нацистской форме”.

Самым разумным было бы проигнорировать всю эту историю, дав очевидной нелепости говорить за себя и тем самым ограничив ее читательскую аудиторию падкими на скандалы покупателями продуктов; вместо этого Джордж нанял знаменитого лос-анджелесского адвоката Берта Филдса, чтобы обрушить на таблоид иск на 200 миллионов долларов, тем самым добившись того, что эта помойка действительно стала известна на весь мир.

“Эрик сказал ему: «Можешь взять мою группу и все мое оборудование», – вспоминает тогдашняя ассистентка Клэптона Вивьен Гриффин. – Но даже при этом Джорджу понадобилось немало времени, чтобы принять решение. Сначала он согласился, потом передумал, потом сказал, что не хочет работать с [менеджером Клэптона] Роджером Форрестером, хотя в конце концов Роджер все же поехал”.

В результате ему предстояло стать хедлайнером тура, в котором он исполнял бóльшую часть сет-листа из двадцати четырех композиций, а Клэптон лишь аккомпанировал ему, за исключением блока из четырех песен в середине шоу.

Этот замечательный жест дружбы на самом деле вбил клин между старинными лучшими друзьями, и легкость и малость этого жеста не сделали его менее губительным. Джордж взял с собой пару укулеле для стихийного совместного музицирования, которым так наслаждался с Wilburys, но оказалось, что Клэптон совершенно равнодушен к укулеле и нимало не склонен обращаться в новую веру.

Как всегда, Джордж был воплощением непоследовательности: сначала, сразу после смерти Конора, он относился к Клэптону с крайней чуткостью, но затем не проявил никакого сочувствия к его положению выздоравливающего алкоголика в турне, где все остальные участники по-прежнему кутили напропалую. Напротив, он снова проявил то качество, которое Патти назвала “ветреностью” – когда он во время тура Delaney & Bonnie, еще до того, как она узнала, что Клэптон одержим ею, пытался свести их на ночь, чтобы самому попытаться трахнуть ее сестру Полу.

“Эрик не тусовался с группой, – вспоминает Вивьен Гриффин, – но Джордж постоянно приглашал их в свой номер выпивать и слушать, как он играет на укулеле. Он вроде как переманил их и расколол команду”.

Ветреность, возможно, зашла еще дальше. Когда турне добралось до Хиросимы, Клэптон узнал, что мать Конора, Лори Дель Санто, – у которой к тому моменту был другой парень, с которым она родила еще одного сына, – летела к нему из Милана с целью устроить нечто вроде эмоционального посмертного разбирательства. “Когда Лори прилетела, Эрик поговорил с ней, объяснив, что ее присутствие абсолютно неуместно и он не желает ее видеть, – говорит Вивьен Гриффин. – Однако Джордж был с ней очень ласков, и она в результате задержалась на несколько дней”.

В 2007 году, когда Джорджа уже не было в живых, Дель Санто рассказала, что у них был короткий роман, который для нее был “сладкой местью” Клэптону за то, что тот бросил ее после рождения Конора, а для Джорджа – запоздалым наказанием друга за то, что тот увел Патти.

В мотив мести со стороны Джорджа вряд ли можно поверить, и был роман или не был – невозможно проверить по прошествии стольких лет. Однако Вивьен Гриффин вспоминает, что об этом судачили девушки-бэк-вокалистки – а уж о таких-то вещах они всегда узнают первыми.

Джордж так и не смог до конца избавиться от воспоминаний о школе при Ливерпульском институте. В 1967 году, на пике своего увлечения хиппи-философией и медитацией, он сказал журналисту, что, если у него когда-нибудь будут дети, он никогда не отправит их в подобную обитель бессмысленных правил и традиций, а наймет им “частных учителей из числа гуру”.

Теперь, когда у него наконец появился сын, которому нужно было дать образование, вариант с гуру мог показаться неотразимо привлекательным – с учетом того, скольких выдающихся святых мужей он числил в друзьях, и того багажа мудрости, который они уже успели ему передать. С другой стороны, в районе Хенли имелось несколько превосходных частных школ, а Дхани – в отличие от собственного отца в том же возрасте – уже в детском саду проявил тягу к книжным знаниям.

Поэтому Джордж не возражал, чтобы мальчик облачился в такие же школьные кепки и блейзеры, какие он сам ненавидел во времена “Инни”, но при этом сам оставался начеку, высматривая в сыне любые признаки зажатости и угнетенности, которые когда-то испытывал сам. “Сегодня можешь в школу не ходить!” – Дхани вспоминает, что эти слова отец в течение учебного года произносил чуть ли не каждое утро – а затем предлагал какую-нибудь безумно соблазнительную альтернативу: “Может, махнем на яхте в Южные моря и исчезнем навсегда?”

После недолгого пребывания в школе Монтессори с акцентом на свободное самовыражение Дхани зачислили во вполне традиционный Shiplake College в Хенли, где он с самого начала заблистал, особенно в естественно-научных и технических дисциплинах, которые для Джорджа всегда оставались непостижимыми.

Меньше всего Дхани был похож на того мальчика из Ливерпульского института 1950-х, в семестровых табелях успеваемости которого неизменно содержался упрек, что он “не принимает абсолютно никакого участия в школьных мероприятиях”. Дхани увлекали все виды спорта, особенно гребные гонки. Он даже присоединился к школьный программе под эгидой Объединенного кадетского корпуса, готовившего учеников к возможной военной карьере, и шокировал отца, бывшего хиппи, раз в неделю облачаясь в серо-голубую форму Королевских военно-воздушных сил.

Тем не менее Джордж при поддержке Оливии не дал хода собственным предрассудкам с той же решительностью, как если бы Дхани годами штудировал древние тексты под руководством монахов в шафрановых одеяниях. В конце концов его сын рос нормальным мальчиком, пусть и из привилегированной среды, а не испорченным, заброшенным и психологически искалеченным отпрыском рок-звезды.

Когда он вырос и стал почти точной копией молодого Джорджа, на него обратила алчные взоры индустрия звукозаписи, которая уже прибрала к рукам Джулиана Леннона, старшего сына Джона, и еле могла дождаться, когда же подрастет младший, Шон.

В случае с Дхани все необходимые ингредиенты, казалось, были налицо. Ринго подарил ему первую ударную установку, когда мальчику было шесть; три года спустя Джордж начал учить его игре на гитаре, показав, как играется “Words of Love” Бадди Холли с ее журчащими риффами-арпеджио, которые когда-то обеспечили ранний триумф его собственного бесценного Höfner President.

Дхани нравилось проводить время в студии Фрайар-Парка, наблюдая, как отец, как он говорил, “тыкает в кнопки”; иногда удавалось даже пару раз тыкнуть самому. Но разнообразно круглящиеся формы из отцовской коллекции гитар привлекали его меньше, чем такие же обтекаемые очертания автомобилей, которые он видел вблизи благодаря их с Джорджем привилегированному доступу за кулисы Гран-при.

Это было почти точное зеркальное отражение того случая, когда отец Джорджа подарил ему набор отверток в надежде, что это послужит первым шагом на пути к открытию совместно с двумя старшими братьями автомастерской – дело куда как более разумное, чем гитара. Но, как и Гарольд в то время, Джордж никогда не пытался навязать Дхани свою волю.

Позитивной стороной той упертости, из-за которой Джордж так долго не забывал обиду – например, на свою старую школу, не говоря уже о старом однокашнике Поле Маккартни, – была долговечность его хобби. Он совершенно не страдал от характерной для многих рок-звезд неспособности сконцентрироваться хоть на чем-то надолго: если что-то захватывало его интерес, это было на всю жизнь.

Самый очевидный пример представляли собой сады Фрайар-Парка, работу в которых он уже привык воспринимать как призвание, намного более сильное, чем музыка. Однажды он сказал Оливии, что хотел бы, чтобы его запомнили как садовника, который заодно написал пару-тройку хитов. Дхани, единственный человек в мире, кому дозволялось его поддразнивать, прозвал его Способным Джорджем – в честь садового архитектора XVIII века Способного Брауна (Lancelot “Capability” Brown), который описывал потенциал любого ландшафта, поступившего ему в работу, как его “способности” (capabilities).

Несмотря на множество гораздо более именитых гуру, которым Джордж почтительно внимал в разные годы, он сохранил верность движению Трансцендентальной медитации Махариши Махеша Йоги, которая в 1967 году стала отправной точкой его духовного пути – не усматривая никакого противоречия в том, что когда-то помог Джону выставить Махариши на посмешище в песне “Sexy Sadie”.

Вопреки предсказаниям, что движение Трансцендентальной медитации (ТМ) канет в безвестность после того, как от него отвернулись битлы, этого не случилось: последователи Махариши приобрели бывшую загородную резиденцию семьи Ротшильдов в Бакингемшире – викторианский особняк Ментмор-Хаус, столь же экстравагантный в своих финтифлюшках, имитирующих стиль Елизаветы Тюдор или Якова Стюарта, сколь и Фрайар-Парк с его готическими излишествами.

Теперь здесь обучали так называемым “йогическим полетам” – как сообщалось, для этого к стенам классов были прибиты матрасы, чтобы смягчить возможные столкновения левитирующих учеников с канделябрами и карнизами, – хотя на деле “полеты” заключались в том, чтобы сесть в позу лотоса и энергично подпрыгивать.

У движения Трансцендентальная медитация появилось также и политическое крыло – Партия естественного закона (Natural Law Party), ставившая цель применить свою философию в международном государственном управлении и активно действовавшая в семидесяти трех странах. На всеобщих выборах в Британии в апреле 1992 года партия выставила 310 кандидатов в парламент и предложила Джорджу баллотироваться от одного из избирательных округов.

Как и можно было ожидать, он отказался, но зато стал хедлайнером благотворительного концерта в поддержку партии в Королевском Альберт-холле вместе с друзьями, среди которых были Ринго со своим сыном-барабанщиком Заком, Джо Браун, двое участников Beach Boys и североирландский гитарист Гэри Мур, который к тому времени уже успел сыграть на одном из треков Vol. 3 в качестве дополнительного “брата” Уилбери. Это было первое полноценное шоу Джорджа в Лондоне со времен битловского концерта на крыше Apple в 1969 году, его первый сольный концерт в столице – и последний где бы то ни было.

Вскоре после этого он заявил о своей поддержке Партии естественного закона и, косвенно, ТМ: “В последние пару сотен лет у нас были все эти партии, которые ничего не сделали, потому что сами не знают, кто они такие. Нам нужна партия людей, сосредоточенных на сознании, потому что с него-то все и начинается… людей, которые могут стать выше всей этой грызни”.

Это неслыханное из уст Тихого битла политическое высказывание не возымело практически никакого эффекта. На выборах, состоявшихся спустя три дня, не прошел в парламент ни один представитель Партии естественного закона: все ее кандидаты получили так мало голосов, что не смогли вернуть избирательный залог, и к власти в очередной – уже в четвертый – раз подряд пришли консерваторы.

Его последнее выступление на сцене состоялось в октябре того же года в Madison Square Garden – на той самой площадке, где он достиг своей вершины как музыкант и филантроп, в концертах для Бангладеш. В честь тридцатилетия карьеры Боба Дилана в шоу-бизнесе Джордж выступил в Нью-Йорке вместе с целым созвездием знаменитых артистов, исполнявших кавер-версии песен Дилана, часто в новых смелых аранжировках, как у Стиви Уандера, Лу Рида и Трейси Чепмен. Одна из двух песен, которые выбрал Джордж, выражала общее чувство признательности к его непредсказуемому, часто желчному, но все еще верному другу: “If Not for You”.

Он по-прежнему был одержим укулеле и так же, как и раньше, обожал своего тезку по имени – суперзвезду невеселых сороковых, исполнявшего рискованные песенки о парочках, проживающих медовый месяц, и мойщиках окон, подглядывающих за жильцами, – полная противоположность всему, что как-то ассоциируется с рок-музыкой.

В Британии существовало – и существует до сих пор – Общество почитателей Джорджа Формби, которое устраивает регулярные слеты, где участники соревнуются, имитируя сюсюкающий ланкаширский акцент Формби, его зубастую улыбку до ушей и фирменную манеру игры “ножницами”. Джордж вступил в общество в начале девяностых, стал завсегдатаем слетов (хотя всегда отказывался посещать подобные мероприятия, организованные битловскими фан-клубами) и охотно участвовал в конкурсах двойников, причем частенько оказывалось, что до других ему далеко.

“Однажды я видел, как он в развлекательном центре Winter Gardens в Блэкпуле состязался с каким-то девятилетним пареньком, – вспоминает Мэл Джефферсон, товарищ-музыкант из Ливерпуля и энтузиаст укулеле. – Парень просто порвал его на глазах у Оливии и Дхани”.

Президенту общества Джону Крофту удалось приобрести украшенное позолотой и гравировкой банджолеле Ludwig, некогда принадлежавшее Формби, и он, потратив несколько лет на реставрацию, вернул инструмент в исходное безупречное состояние. У исполнителей на укулеле, как и у гитаристов, нет более ценного жеста признания, как подарить коллеге по увлечению один из своих любимых инструментов; так банджолеле Формби стало жемчужиной огромной коллекции Джорджа. “Он радовался, как ребенок, получивший подарок на Рождество”, – вспоминает Крофт.

Моногамия не могла быть легким делом для того, кто считал себя чуть ли не новым воплощением Кришны, имеющим полное право выбирать среди женщин, которые всю жизнь висли у него на шее. На территории обширных домашних владений его преданность Оливии была безраздельной, но в течение долгих лет, когда он куда-либо уезжал один, вступало в силу старое битловское правило: “секс в дороге не считается”.

В Нью-Йорке он инкогнито посещал клубы вроде Max’s Kansas City, всегда имея в кармане три рубина из своих индийских запасов. Перед любой женщиной, на которую он положил глаз, он ставил рубин – на барную стойку перед ней или на ее столик, – словно делал ставку на рулетке (с той разницей, что в данном случае его ставка неизменно выигрывала).

В последние годы у подобных похождений появился неожиданный музыкальный оттенок. Некая секс-работница из Лос-Анджелеса, известная только под именем Тиффани, утверждала, что, когда она явилась на встречу с Джорджем, он играл на укулеле и пел какую-то песню Джорджа Формби. Затем она оказала ему сексуальную услугу, во время чего, насколько она помнит, “он практически ни слова не сказал… продолжал бренчать на этой чертовой укулеле”.

Свидание завершилось, как выразилась Тиффани, также используя терминологию укулеле, “грандиозным ударом по струнам”, после чего последовала невинная двусмысленность, не уступающая любой из рассчитанных двусмысленностей Формби: “А потом, не потеряв ни одной капли, он начал следующую песню”[51].

“Он действительно любил женщин, – признавалась Оливия много лет спустя. – Они охотились за ним, и… он был очень чувственным человеком. За годы нашего брака было немало флирта, [и] по дороге случались некоторые неровности”.

Одна приятельница пары вспоминает, что Оливия знала имя каждой такой “неровности” и твердо решила смотреть в таких случаях в другую сторону, руководствуясь принципом “всему суждено пройти”. Вот почему, когда один британский таблоид заявил, что у Джорджа был роман с Мадонной, она точно знала, что ничего подобного не было.

И в конце концов, благодаря “терпению и времени”, цитируя его последний хитовый сингл, этот потайной люк его брака наконец окончательно захлопнулся. “Он хотел нормальной жизни, – говорила Оливия, – и именно это я ему дала”.

Джорджу потребовалось немало времени, чтобы осознать, что Денис О’Брайен годами использовал его в качестве безлимитной кредитной карты – и еще больше времени, чтобы наконец заставить себя действовать.

Его предыдущий менеджер, Аллен Клейн, был настолько очевидным жуликом, что Джордж всегда был до некоторой степени “предупрежден и вооружен”. О’Брайен же, напротив, представлялся таким обходительным, так убедительно играл роль защитника, неутомимо ограждающего своего единственного ценного клиента от поползновений ненавистного Налоговика! Будучи в обычной жизни самым недоверчивым из смертных, Джордж абсолютно доверился этому ученому лысому черепу, этим блестящим очкам, этой застывшей улыбке чревовещателя.

Даже в 1993 году, когда истек срок их делового партнерства, никакого выяснения отношений с О’Брайеном не последовало. Угнетаемый воспоминаниями о бесчисленных непостижимых документах, связанных с роспуском Beatles, Джордж на этот раз настоял на том, чтобы ему дали на подпись всего один лист бумаги.

Лишь в этот момент он наконец прислушался к отчаянным призывам, исходившим по отдельности от Стива Эббота и Джона Рейсса – двух добросовестных штатных бухгалтеров О’Брайена, – обратился за независимой финансовой консультацией и открыл для себя ужасающую глубину финансовой дыры, в которую столкнул его О’Брайен.

Его стадия отрицания завершилась написанием песни под названием “Lying O’Brien”, которую он прежде всего сыграл и спел своему другу Эрику Айдлу, недавно ставшему жертвой другой махинации О’Брайена (с фильмом “Монахини в бегах”). “Каждый раз, когда я кого-то впускаю [в свою жизнь], они меня обламывают”, – пел Джордж, и это было вряд ли справедливо в отношении Оливии или Дхани.

В 1994 году HandMade Films была продана канадской теле– и кинокорпорации Paragon Entertainment за скромные 8,5 миллиона долларов – довольно унизительный финал для компании, которая вдохнула новую жизнь в британскую киноиндустрию. Доля, причитающаяся Джорджу, не слишком помогла сократить банковские кредиты за несколько прошлых постановок, обязательства по которым О’Брайен втайне повесил на него одного.

Одним из немногих за пределами ближнего круга, кому он раскрыл свое неприятное положение, был Мэл Джефферсон, с которым они увиделись на слете Общества Джорджа Формби. “После того как он сыграл, я предложил купить у него укулеле, и, к моему изумлению, он согласился. «Но я заплатил за него две тысячи, – сказал он. – И сейчас мне нужна каждая копейка; с меня с этим HandMade только что последнюю рубашку сняли». Я выписал ему чек на 2001 фунт, чисто смеха ради, но он сказал: «Большое спасибо» – и сунул чек в карман”.

В Британию середины девяностых вернулись шестидесятые – если не их дух, то хотя бы стиль: модные молодые люди снова щеголяли в пиджаках с пуговицами до горла, рубашках с огуречным узором и ботинках с эластичными вставками, а их девушки носили короткие стрижки под Мэри Куант, мини-юбки и лакированный винил; британский флаг вернулся в качестве иконы поп-арта на пластиковые пакеты, “свингующий Лондон” 1960-х, упростившись и усреднившись, возродился под девизом Cool Britannia – и практически любая деталь всего этого так или иначе отсылала к битлам.

Замечания Джорджа о музыке, которую он слышал по радио, и об артистах, которых видел в Top Of The Pops, оставались столь же язвительными, как и прежде, – но теперь эти артисты очень часто подражали ему или стилизовали под него, поскольку наступила краткая пора так называемого брит-попа: группы с названиями, ни в одном из которых не было определенного артикля – Blur, Suede Pulp и другие – отвергли электронную мишуру восьмидесятых в пользу старых добрых гитар и барабанов и – как и Beatles в свое время – пели со своим родным местным акцентом, а не подражая американскому, словно со жвачкой во рту.

Однако пиетет обернулся хамством, стоило ему отозваться о перегруженном гитарном саунде Oasis как о “не слишком интересном” и посоветовать группе избавиться от певца Лиама Галлахера, которого он назвал “шутом”. Галлахер парировал с ленноновской несдержанностью, обозвав Джорджа “гребаным соском”… “Если на то пошло, битлы – это Джон и Ринго… Разве не жаль? [цитируя песню Джорджа] Действительно будет жаль, когда я встречу Джорджа Харрисона – встану ему на голову и сыграю в гольф”.

К тому времени Пол преодолел их общее отрицание битловского прошлого и начал исполнять на сцене некоторые из их с Джоном песен, что спровоцировало очередную едкую реплику Джорджа. “Он решил, что он и есть Beatles. Меня такое не интересует. Для меня это прошлое… «Будь здесь и сейчас» – вот мой девиз”.

После распада группы их бывший роуди и по-прежнему надежный друг Нил Аспиналл управлял крошечными остатками организации Apple, и его главной – и, казалось, нескончаемой – задачей была компиляция документального фильма из огромного объема архивных записей. Фильм должен был называться The Long And Winding Road.

На волне возродившейся битломании девяностых проект разросся: теперь он должен был состоять из документального фильма, трех двойных альбомов редкостей и неизданных дублей, собранных их непревзойденным продюсером Джорджем Мартином, и книги, написанной от лица битлов.

Еще несколько лет назад Джордж, вероятно, не захотел бы принимать участия ни в чем подобном. Но теперь, когда ему из-за Дениса О’Брайена грозило самое настоящее банкротство, проект стал для него спасательным кругом. Единственное, против чего он возражал, – чтобы проект был назван именем песни, которая целиком и полностью ассоциировалась с Полом, поэтому было подобрано абсолютно нейтральное и непредвзятое название: The Beatles Anthology.

Он даже согласился с идеей, что в качестве бонуса они с Полом и Ринго запишут для сборных альбомов новую музыку, пусть даже это будет выглядеть как воссоединение, которого он избегал столько лет, – и притом жульническое, поскольку представит лишь троих битлов.

Имелся, конечно, еще кое-кто, чье согласие на Anthology было столь же необходимо (и перспективы получения которого были еще более туманными). Все эти годы после смерти Джона Йоко поддерживала дипломатические отношения со своими коллегами-директорами Apple – “родственниками со стороны мужа”, как она их называла, – но многие старые обиды с обеих сторон еще продолжали тлеть под официальными улыбками на камеру.

Поскольку в данный момент самые хорошие отношения с Йоко были у Пола, ему и поручили испросить ее благословения на проект, однако он получил гораздо больше: Йоко отдала ему кассету с четырьмя “демками” Джона, которые тот записал во времена, когда якобы “вышел из игры”, но на самом деле никогда не переставал следить за своим прежним партнером по сочинению песен и соперничать с ним.

Остальным троим было позволено наложить собственный аккомпанемент на эти домашние записи, причем без присутствия Йоко и без какого-либо творческого вклада с ее стороны. Итак, именно женщине, которую все обвиняли в распаде Beatles, суждено было снова воссоединить их – пусть лишь в музыке, а не во плоти.

Песней, которую они решили доработать первой и выпустить в качестве сингла к выходу Anthology, стала “Free As a Bird”, задумчивая баллада, которую Джон записал в 1977 году далеким, отрешенным голосом, в котором его едва можно узнать. Песня была настолько короткой, что Полу и Джорджу пришлось расширить ее, по очереди спев дополнительный бридж, – формат, который битлы прежде никогда не использовали и который не оставлял места для их несравненного трехголосия.

Песню записали в марте 1994 года, но – к некоторой досаде Джорджа – не во Фрайар-Парке, а в студии, которую Пол построил у себя на бывшей мельнице в Сассексе. Сначала планировалось, что сопродюсером будет Джордж Мартин, как это было на стольких классических сессиях прежних времен. Но у Мартина, который десятилетиями имел дело с сокрушительно громкой рок-музыкой, к этому времени начались проблемы со слухом, так что он с сожалением отказался от работы, однако продолжал курировать альбомы, составленные из архивных материалов. Тогда Джордж предложил в качестве продюсера своего товарища по Traveling Wilburys Джеффа Линна, дав понять, что если Линна не позовут, то сам он тоже пас.

В результате атмосфера на сессии была достаточно дружеской. Пол не пытался давать указания по поводу слайд-гитарного мотива Джорджа (очень близкого к тому спорному риффу из “My Sweet Lord”), а Джордж не возражал против того, что бридж Пола был на три строки длиннее, чем у него.

Он даже позволил себе немного скрытой ностальгии: в конце песни вдруг на краткую минуту прорывалось его банджолеле, а затем Джон, имитируя голос Джорджа Формби, произносил коронную фразу последнего (в его случае о погоде): “Вроде снова ничего так”.

Именно так и было.

В январе 1995 года, после неоднократных задержек, в окружном суде Лос-Анджелеса начались слушания по иску Джорджа к Денису О’Брайену. Документ на восемнадцати страницах обвинял О’Брайена в “недобросовестном поведении”, которое выразилось в том, что он “притворяясь, будто служит интересам своего клиента-музыканта, злоупотребил своим положением и доверием клиента для тайного извлечения прибыли и финансирования собственного роскошного образа жизни в различных странах, одновременно подвергнув доверяющего ему клиента огромным рискам и причинив ему огромные убытки”.

В иске утверждалось, что О’Брайен подверг финансы и бизнес-активы Джорджа “радикальной реорганизации”, превратив их в “сложную и запутанную структуру, включающую множество офшорных компаний и схожих образований, причем все они находились под его прямым или косвенным контролем”. Кроме того, он обвинялся в “неадекватном и некомпетентном менеджменте” в период их совместного владения HandMade Films. Чтобы компания могла продолжать работу, было необходимо, по его словам, брать в долг у банков “огромные суммы денег”; при этом он обманул Джорджа, сделав его единственным подписантом гарантий по кредиту, и в результате забирал половину прибыли компании, не участвуя ни в одном из ее рисков.

О’Брайен, который к тому времени вернулся в Америку без единого пятна на репутации и возобновил свою прежнюю карьеру в банковском бизнесе, отрицал любые правонарушения. Предстоял чрезвычайно дорогой судебный процесс, расходы по которому Джордж мог потянуть лишь с огромным трудом.

Его тревоги из-за процесса неизбежно притушили хрупкую творческую искру, которая вспыхнула во время работы с Полом и Ринго над “Free As a Bird”. На второй двойной альбом Anthology они поставили отполированную демозапись Джона “Real Love”, сделанную в 1979–1980 годах, но на кассете Йоко не было больше ничего, что казалось бы подходящим для третьего альбома. Тогда Джордж и Пол начали вместе работать над песней под названием “All for Love”, которая могла бы воскресить соавторство, заброшенное после “In Spite of All the Danger” 1958 года, но она так и не была записана.

И все же в один из этих вечеров, когда Пол и Ринго заглянули в студию во Фрайар-Парке, произошло нежданное воскресение группового сознания – по крайней мере, трех его четвертей: они начали джемовать, и он откровенно наслаждался набором их самых старых песен, в том числе “Raunchy”, которую он играл на прослушивании у Джона в клубе Morgue, когда ему было четырнадцать.

The Beatles Anthology должна была выходить поэтапно начиная с ноября 1995 года, спустя четверть века после распада группы, который мир так и не смог принять до конца. Новость вызвала фурор в медиа, подобного которому не было со времен медийных событий, бушевавших вокруг штаб-квартиры Apple на Сэвил-Роу, 3 в 1969–1970 годах. Дерека Тейлора, старого союзника Джорджа, вернули на должность пресс-секретаря, и это означало, что не все внимание достанется лишь Полу и памяти Джона.

Однако 20 ноября сенсацию перехватило Би-би-си, на котором вышло интервью с принцессой Дианой, рассказавшей, что у ее супруга, наследника престола, была любовница практически с того момента, как они сыграли свою якобы “свадьбу из волшебной сказки”. Поистине настали иные времена, если битлов могут вытеснить с первых полос королевские особы!

Джордж, с самого начала демонстрируя пренебрежение ко всему этому проекту, говорил (и эти слова потом будут преследовать его товарищей): “Надеюсь, кто-нибудь проделает то же самое и со всеми моими мусорными демками, когда я умру, и сделает из них хитовые песни”. По правде, “Free As a Bird” вряд ли оправдала надежды, возложенные на нее изначально; эфемерный вокал Джона казался не более чем тенью на виниле, хотя была глубокая пронзительность в том, как Пол и Джордж пели “Whatever happened to / The love that we once knew?” каждый из своей отдельной изолированной вокальной кабины. Так или иначе, песня достигла второго места в Британии, стала мировым хитом и получила премию “Грэмми” в номинации “лучшее поп-исполнение дуэтом или группой”.

Первый из двойных альбомов “Антологии”, вышедший одновременно с телевизионным документальным фильмом и книгой большого (точнее, огромного) формата, был продан тиражом в 450 тысяч экземпляров в первый же день – больше, чем любой предыдущий альбом битлов или любой другой альбом вообще.

Anthology 2 был выпущен в начале 1996 года и включал джоновскую “Real Love”; занял четвертое место в Великобритании и одиннадцатое в США и получил золотой статус. Anthology 3, несмотря на то что на ней не было ни одного трека Джона с добавлениями трех его товарищей, стал трижды платиновым.

Роялти, которые теперь шли напрямую Джорджу, а не в офшорный архипелаг Дениса О’Брайена, вернули ему финансовую стабильность. Точный размер этих сумм никогда не раскрывался, но даже Пит Бест, барабанщик, которого битлы уволили на пороге своего прорыва и который присутствовал лишь на нескольких треках Anthology, получил миллионы.

В пространных цитатах на протяжении всей книги Anthology Джордж звучал сердечно и зачастую трогательно, когда рассказывал о семье и ранних приключениях битлов в Гамбурге и клубе Cavern. В фильме же он, напротив, взял ворчливую ноту, следующим образом отозвавшись о награждении их орденами Британской империи в 1965 году: “После всего того, что мы сделали для Великобритании, – продали им весь этот вельвет[52] и раскачали страну, – они выдали нам эту чертову старую кожаную медаль на деревянной [так] веревочке”.

К девяностым годам он сделал значительно больше. По приблизительным подсчетам, “Фонд Джорджа Харрисона для UNICEF” собрал около 45 миллионов долларов для помощи Бангладеш и на другие гуманитарные цели. Это была благотворительность намного большего размаха, чем у двух его товарищей-битлов (оба они впоследствии получат рыцарские звания), и, казалось бы, она настоятельно требовала признания, подкрепленного новыми королевскими наградами, – раз уж его в свое время сделали членом ордена Британской империи лишь за то, что он тряс волосами и выдавал “О-о-о!”.

Но этого так и не случилось, даже посмертно.

В январе 1996 года суд в Лос-Анджелесе удовлетворил иск Джорджа к Денису О’Брайену, присудив истцу 11 миллионов долларов в качестве компенсации убытков. Несмотря на то, что Джорджа представлял смертоносный Берт Филдс, это была лишь половина того, что он требовал, и эта сумма не покрывала даже банковский кредит на производство фильма “Холодный собачий суп” (Cold Dog Soup, 1990) – одного из провалов HandMade, за который он нес личную финансовую ответственность.

О’Брайен немедленно подал апелляцию, оспаривая как сам вердикт, так и юрисдикцию суда – по его мнению, дело должно было рассматриваться в Великобритании, а не в США. О выплате компенсации не могло быть и речи до решения апелляционного суда Калифорнии, а это могло занять месяцы или даже годы.

Терри Гиллиам из Monty Python, в то время снова искавший спасителя – на этот раз для финансирования фильма “Бандиты во времени – 2”, – случайно встретил Джорджа примерно в это время и заметил, что судебный процесс “состарил его лет на десять”.

К счастью, у него была Beatles Anthology, способная сделать куда больше, чем просто покрыть долги перед банками. В том году он смог объявить о пожертвовании суммы с семью нулями фонду Оливии Romanian Angels для поддержки его деятельности в пользу забытых сирот Румынии.

При этом он, смешивая, как обычно, мишуру со святостью, позволил себе заплатить 540 тысяч фунтов за один из всего двадцати дорожных автомобилей, выпущенных гоночной компанией McLaren, – кастомного фиолетового цвета уникального оттенка, с черными матовыми колесными дисками и максимальной скоростью 230 миль в час. Главный дизайнер McLaren Гордон Мюррей позволил ему курировать каждую стадию создания автомобиля, включая нанесение четырнадцати различных религиозных символов и цитат на разные части кузова.

К тому времени Дхани учился в американском Брауновском университете в штате Род-Айленд, готовился получить степень бакалавра по физике и промышленному дизайну и по-прежнему сходил с ума от гоночных автомобилей. Благодаря дружбе отца с Мюрреем и другими руководителями McLaren, ему предстояло сразу после окончания учебы поступить на работу в аэродинамический отдел компании.

Пятилетний контракт Джорджа с Warner закончился, но в его пятьдесят три года перед ним все еще расстилалась более чем перспективная карьера записывающегося артиста. Однако он не спешил делать еще один альбом и говорил Оливии, что единственная оставшаяся у него амбиция – не иметь больше амбиций.

В эти месяцы, до того, как на него одна за другой начали обрушиваться беды, главное место в его мыслях занимала Индия. В начале 1997 года они с Оливией и его друг Шьямасундар Дас отправились в город Вриндаван в штате Уттар-Прадеш, где, как говорят, вырос Кришна, и посетили многочисленные храмы и святилища, посвященные Кришне и Радхе.

Он также спродюсировал новый альбом для своего приемного отца Рави Шанкара, на котором не было ни единого звука ситара. Альбом Chants of India представлял собой собрание ведических и других священных молитв, положенных на музыку и посвященных темам мира и гармонии между всеми живыми существами. Шанкар считал его высшим достижением своей шестидесятилетней карьеры.

Джордж с энтузиазмом взялся за продвижение Chants of India, и в мае записал для американского кабельного канала VH1 специальную телепередачу с Шанкаром под названием George and Ravi, Yin and Yang. Его борода теперь была тронута сединой и растрепана, словно он пришел в студию прямо из сада, и он размышлял о темах альбома – смертности и вечности – с проницательностью, которая казалась едва ли не пророческой. “Боб Дилан сказал: «Тот, кто не занят рождением, занят умиранием». Никто не пытается выяснить, в чем причина смерти, что происходит, когда мы умираем, а для меня это единственное, что имеет какое-то значение”.

Интервьюер Джон Фьюгелсанг осмелился предложить ему акустическую гитару, и, хотя Джордж пришел не за этим, он взял ее и начал наигрывать и напевать “All Things Must Pass”. Эти слова, сохраненные YouTube навсегда, звучат уже не как абстрактная сентенция о бренности земной жизни, а как жуткое пророчество о нем самом.

Виюле 1997 года, работая в саду в Фрайар-Парке, Джордж нащупал у себя на шее какую-то шишку, которая оказалась злокачественной опухолью. Его положили в больницу Принцессы Маргарет в Виндзоре (под псевдонимом “Сид Смит”) для операции по удалению образования, после чего он прошел два курса лучевой терапии в ведущей британской онкологической клинике Роял-Марсден на юго-западе Лондона. В январе следующего года он отправился на обследование в Америку, в клинику Мейо в Рочестере, штат Миннесота, где врачи объявили, что опасность миновала.

Медиа ничего не знали ни о его диагнозе, ни о лечении, пока его не засекли на выходе из клиники Мейо. Вернувшись домой, он, что было совершенно нетипично, сам вышел к собравшимся у ворот журналистам и признался, что у него рак. “Я заработал это исключительно курением, – сказал он. – Я бросил курить сигареты много лет назад, но снова начал на какое-то время [из-за стресса во время съемок «Шанхайского сюрприза»], а потом снова прекратил. К счастью для меня, они обнаружили этот узелок, [который] был скорее предупреждением, чем чем-то серьезным”.

Другим участникам ближнего круга Beatles не повезло так, как, казалось, повезло ему. Его старый друг и помощник Дерек Тейлор, также заядлый курильщик, скончался от рака гортани в том же году, а жена Пола Линда умерла через год, после продолжительной борьбы с раком молочной железы.

В 1998 году ушел из жизни его величайший кумир в музыке Карл Перкинс, внешне самый безмятежный из смертных, – он перенес серию инсультов, последний из которых оказался фатальным. Джордж приехал на похороны в Джексон, штат Теннесси, и вместо прощального слова сыграл отрывок из песни Перкинса “Your True Love”. Это было его последнее выступление на публике.

Тем временем на Западном побережье апелляционный суд Калифорнии подтвердил размер компенсации в 11 миллионов долларов, присужденной ему за два года до этого за убытки, понесенные из-за недобросовестного менеджмента и мошенничества со стороны Дениса О’Брайена в ходе управления компанией HandMade Films.

О’Брайен подавал апелляцию на том основании, что Калифорния, по его мнению, не была правильным местом для рассмотрения дела, касающегося британской компании, выпускавшей преимущественно британские фильмы. Судья отклонил это заявление, когда выяснилось, что О’Брайен проводил в Штатах минимум один день в месяц, что у него были водительские права штата Калифорния и дом в Энсино, предположительно построенный на деньги Джорджа. Тем не менее О’Брайен по-прежнему будет искать лазейки, чтобы не выплачивать компенсацию, вплоть до того момента, когда Джордж навсегда перестанет нуждаться в деньгах.

Параллельно Джордж снова появился в Высоком суде в Лондоне, который когда-то распустил партнерство Beatles, но на этот раз выступал единым фронтом с Полом, Ринго и Йоко. Поводом для иска стала запись концерта группы на сцене гамбургского Star-Club в декабре 1962 года – их последнем появлении перед стриптизершами и любителями женской борьбы в грязи, перед тем как слава подхватила и унесла их, словно торнадо. Запись сделал их товарищ-ливерпулец Эдриан Барбер с помощью дешевого магнитофона с единственным микрофоном, и они едва прорываются сквозь гвалт немецкой публики, а одну песню, “Hallelujah, I Love Her So” Рэя Чарльза, поет главный вышибала клуба Хорст Фашер, которому они разрешили это в качестве вознаграждения за то, что он их прикрывал.

Компания под названием Lingasong выпустила эту запись на пластинке, которая циркулировала на рынке с начала семидесятых, неизменно находя благодарных покупателей в лице хардкорных коллекционеров битловских редкостей. Apple уже предпринимала безуспешную попытку запретить бутлег; теперь, когда Sony выпустила запись в виде двойного CD, было решено выкатить в ответ самую тяжелую артиллерию.

Джордж особенно был озабочен тем, чтобы заполучить, а затем пустить под нож эту “самую паршивую в истории” запись группы. Давая показания в суде, он нашел правильные слова, отвечая на заявление ответчиков, что запись не была несанкционированной, а значит, незаконной, потому что Джон якобы заранее дал Барберу устное разрешение.

“Один пьяный, записывающий на пленку компанию других пьяных, – это не тянет на деловое соглашение, – сказал он. – Единственный человек, который якобы что-то об этом знал, – он умер… единственный, кто мог бы сказать, что все это полная чушь”. Судья Ньюбергер заявил, что принимает все доводы истцов, “особо отметив аргументы мистера Джорджа Харрисона”.

Успех Beatles Anthology сместил фокус Джорджа, до сих пор поглощенного исключительно настоящим. Приближающееся начало нового тысячелетия означало, что исполняется тридцать лет его первому, триумфальному сольному альбому All Things Must Pass, и, хотя альбом все еще продавался огромными тиражами, Джордж начал планировать переработанную и заново сведенную версию.

Казалось, что проблемы со здоровьем и деньгами вроде бы улажены, и лишь одна тучка все еще омрачала его существование: оба убежища, найденные им в местах, каждое из которых казалось дальним краем света, больше не обеспечивали былого покоя и уединения.

На Мауи попытка перекрыть общественную тропинку, проходящую через его сад, безвозвратно испортила отношения с соседями – и неважно, сколько местных укулеле ручной работы он покупал. А во время одной из его долгих отлучек какая-то соседка забралась в его дом, вытащила из морозилки пиццу, приготовила и съела ее прямо на месте, а потом постирала свое белье в его стиральной машине.

Даже остров Гамильтон на краю австралийского Большого Барьерного рифа, почти безлюдный, когда он покупал там усадьбу, теперь привлекал все больше туристов, надеявшихся увидеть бывшего битла.

Даже священный Фрайар-Парк был осквернен, когда воры пробрались в его сад, похитили два бронзовых бюста монахов стоимостью 50 тысяч фунтов и скрылись без следа. Но впереди было нечто несравненно более страшное.

Ранним утром 30 декабря 1999 года незваный гость перелез через забор Фрайар-Парка в слепой для камер видеонаблюдения зоне и прокрался к дому, по дороге выломав из постамента небольшую каменную статую Святого Георгия с драконом.

Джордж и Оливия только что улеглись, и он уже заснул, когда она услышала звук бьющегося стекла и сначала решила, что это упала люстра. Поняв, что в доме кто-то посторонний, она разбудила Джорджа, который накинул куртку поверх пижамы, натянул сапоги и пошел выяснить, в чем дело, пока Оливия звонила в полицию.

Войдя на кухню, он учуял запах сигаретного дыма и увидел на полу обломок каменного крыла от статуи Святого Георгия, которую использовали, чтобы разбить стекло в одной из дверей в патио.

Он крикнул Оливии, чтобы предупредить ее, и пошел обратно по галерее к спальне, когда увидел внизу в большом холле человека, который держал в одной руке каменный меч от статуи, а в другой – кухонный нож.

“А ну иди сюда!” – заорал человек. Вспомнив, как предыдущий потенциальный вор сбежал, когда на него прикрикнула Патти, тогдашняя жена Джорджа, он заорал в ответ первое, что пришло в голову: “Харе Кришна!”

После этого мужчина бросился вверх по широкой лестнице на галерею с явным намерением убить его. Джордж, внезапно будто обратившись в Святого Георгия и думая только об Оливии и ее матери, которая гостила у них на Новый год, встретил этого непонятно откуда взявшегося дракона лицом к лицу и попытался выхватить у него нож.

После короткой схватки оба рухнули на кучу подушек для медитации, нападавший оказался сверху и стал раз за разом наносить Джорджу удары ножом в верхнюю часть туловища. Джордж запомнил, как он думал, – со странной отстраненностью, которая может возникать в моменты смертельной опасности, – “меня убивают в моем собственном доме”.

Когда появилась Оливия, могло показаться, что она вот-вот станет второй женой битла, у которой на глазах убили мужа. Как и Йоко после того, как в Джона всадили пять пуль, она отметила “ужасное выражение растерянности” на лице жертвы. “Он был очень бледен, – позже скажет она, – и смотрел на меня как-то очень странно”.

Решительная, как всегда, она подхватила ближайшее оружие, оказавшееся под рукой – кочергу с латунной ручкой – и набросилась с ней на человека, напавшего на Джорджа. Когда это не подействовало, она схватила торшер, перевернула его и стала дубасить злоумышленника тяжелым основанием.

Благодаря прямому проводу с полицейским участком Хенли, установленному после убийства Джона, констебли прибыли на место через двенадцать минут. Они опередили Дхани, которому в тот момент было двадцать два года, и он жил в собственных апартаментах в одном из отдаленных флигелей; его разбудила экономка Рейчел: “что-то” случилось в главном доме. “Я спросил ее: «Мои родители в порядке?» – вспоминал он. – Но она ничего не сказала”.

Добравшись до большого холла, он увидел, что на галерее полно полицейских в форме, а его мать лежит у подножия лестницы, а рядом с ней – кочерга, которой она пыталась защитить Джорджа. У Оливии тоже была серьезная рана на голове, но она почти нетерпеливо махнула Дхани рукой: “Папа наверху. Он тяжело ранен. Иди”.

На полу галереи ничком лежал незваный гость, над ним стояли двое офицеров. Он на долгое мгновение встретился взглядом с Дхани, но этим дело и кончилось.

Джордж лежал сразу за полуоткрытой дверью спальни, кровь обильно струилась из многочисленных ножевых ран, на порезах в груди пузырилась смесь крови и воздуха, даже губы и зубы были в крови. Кровь была на стенах и по всему полу, смешанная с алыми осколками основания торшера, которым Оливия пользовалась как дубинкой; это были осколки рубинов, которые привез ему из Индии его друг Шьямасундар Дас и которые он так любил раздавать в пабе Row Barge.

Скорая помощь еще не прибыла, и Дхани пытался остановить кровь с помощью бумажных салфеток и полотенец, но это казалось безнадежным делом. Более того, сам Джордж казался безнадежным. “Он уплывал куда-то, его лицо бледнело все больше. Он все бормотал: «Харе Кришна» и повторял: «Я отрубаюсь»”.

Дхани поддерживал его голову и держал его за руку, полицейский держал другую руку, и оба они пытались удержать его в этом мире. “Я все время щелкал пальцами и говорил: «Папа, останься со мной», – вспоминал Дхани. – «Самое худшее уже случилось. Дальше будет только лучше»”.

В эти минуты, пока не прибыла бригада “скорой помощи” и не взяла дело в свои руки, Джордж четырежды был на грани смерти, но каждый раз его возвращал из-за этой грани голос сына.

Человеком, напавшим на Джорджа, оказался 34-летний Майкл Абрам; он был родом из Ливерпуля, страдал параноидной шизофренией, и за шесть недель до нападения ему отказали в лечении в психиатрическом отделении больницы Уистон – тамошние врачи заключили, что у него нет никакого психического заболевания. Как и убийца Джона, Абрам был одержимым фанатом Beatles, у которого обожание выродилось в ненависть и зависть и который верил, что его смертоносная миссия есть “исполнение воли Божьей”.

Джордж получил сорок колотых ран, нож пробил ему одно легкое и едва не попал в сердце. Оливии, героине той ночи, потребовалось наложить швы на рану на лбу, и у нее было еще много порезов и кровоподтеков.

Как только он смог, Джордж опубликовал заявление, выдержанное в подобающей битлу шутливой манере, сказав, что Абрам “не был грабителем и уж точно явился не ради прослушивания на участие в Traveling Wilburys”, а также процитировал ведического мыслителя Ади Шанкару: “Жизнь хрупка, как капля дождя на листе лотоса”.

Хлынули послания с выражением сочувствия и поддержки – от Пола, Ринго, от товарища по Wilburys Тома Петти (который съязвил: “Теперь-то ты рад, что женился на мексиканской девчонке?”) и от тысяч его фанатов в трех поколениях.

Но были также и уродливые демонстрации того, насколько изменилась Британия со времен солнечных и миролюбивых шестидесятых. Писатель и драматург Джон Мортимер, живший неподалеку от Фрайар-Парка, вспоминал: набитая людьми машина проезжала мимо ворот усадьбы, и пассажиры что-то выкрикивали в поддержку Майкла Абрама. Другие присылали цветы Абраму, пока тот лежал в больнице, где его лечили от побоев, полученных в схватке с Оливией.

Эрик Айдл, самый близкий друг Джорджа из команды Monty Python, услышал новость, когда был в Калифорнии, и бросился прямиком во Фрайар-Парк вместе с женой Таней; они прибыли как раз вовремя, чтобы принять участие в пудже – церемонии благодарения Шивы за то, что убийце не дали довести дело до конца. Пересказывая историю Айдлу, Джордж не удержался и добавил подлинно “пайтоновский” штрих – когда его, всего в крови, несли на носилках к машине скорой помощи мимо двух домработниц, только что поступивших на службу во Фрайар-Парк, он поинтересовался: “Ну, и как вам пока что новая работа?”

Он прекрасно понимал, насколько хуже все могло быть, если бы не быстрое появление полиции и не храбрость офицеров, которые безоружными скрутили вооруженного ножом Абрама, – но все же не смог преодолеть собственную одержимость неприкосновенностью личной жизни. Констебль Мэтт Морганс – тот самый полицейский, который держал его за руку и помогал Дхани, – позже дал интервью местной газете Henley Standard, что едва ли можно было считать разглашением на весь мир. Тем не менее Джордж был в ярости, и Оливии пришлось отговаривать его от подачи официальной жалобы.

Прошло одиннадцать месяцев, прежде чем Абрам предстал перед Королевским судом в Оксфорде по двум пунктам обвинения в покушении на убийство. В течение этих месяцев звучала суровая критика в адрес больницы Уистон, которая не сумела должным образом оценить психическое состояние своего пациента и потому несла прямую ответственность за то, что он оказался на свободе и сделал попытку убить Джорджа. Генеральный директор управляющего органа Уистона, больничного траста Knowsley and St Helens, признал допущенные промахи и принес публичные извинения.

Сам Абрам написал Джорджу и Оливии покаянное письмо, в котором утверждал, что не знал, что болен шизофренией, а потому не может нести ответственность за свое преступление. “Я думал, мои бредовые идеи реальны, – писал он в частности, – и все, что я испытывал, было результатом какого-то колдовства”.

Оливия и Дхани появились в суде под усиленной полицейской и частной охраной, но Джордж, все еще слишком ослабленный ранами и травмированный случившимся, чтобы присутствовать лично, получил разрешение дать письменные показания.

Присяжным понадобилось два дня, чтобы вынести вердикт. Абрама признали невиновным на основании невменяемости, и суд постановил отправить его на неопределенный срок в клинику Скотт – психиатрическое учреждение закрытого типа в Рейнхилле близ Ливерпуля. Адвокат Харрисонов Джеффри Робертсон ходатайствовал, чтобы семье заранее сообщили о его освобождении, однако судья заявил, что не обладает полномочиями для вынесения такого распоряжения.

Реакцию семьи озвучил для прессы Дхани, впервые выступивший в публичной роли. “Это трагедия, что кому-то пришлось пережить подобный психический срыв, [но] мы никогда не забудем, что он был преисполнен насилия и ненависти, когда явился в наш дом. Разумеется, перспектива его освобождения и возвращения в общество кажется нам отвратительной”.

“Неопределенный срок” в данном случае оказался весьма эластичным. В июле 2002 года – к тому времени Джордж был уже далеко за пределами его досягаемости – Абрам был признан готовым для возвращения “в сообщество”. Три года спустя, как сообщалось, он проходил обучение на волонтера-консультанта в Бюро гражданских консультаций[53].

Летом того же 2000 года Джордж и Оливия решили не обращать внимания на охотников за автографами и глазеющих туристов и провести некоторое время в своем доме – точнее, целом жилом комплексе – на острове Гамильтон. Джордж проявлял живой интерес к его возведению, настаивая на использовании исключительно местного камня и дерева и на том, чтобы у его любимых тропических растений всегда был приоритет перед потрясающими видами на Большой Барьерный риф.

Он дал дому ироничное название Letsbeavenue (произносится “Лет’с би ’авин ю” – североанглийское выражение, которое примерно переводится как “Валяйте все сюда. Чем больше народу, тем веселее”. Трудно представить себе чувство, более чуждое для Джорджа.

Как и в голливудском доме Берта Ланкастера, в гостях у которого они с Beatles были в 1964 году, бассейн тут заходил прямо в гостиную. И, как и на озере во Фрайар-Парке, в нем под самой поверхностью лежали большие камни, чтобы он мог насладиться домашним, привычным ощущением хождения по водам.

“Это было последним из наших больших путешествий вместе, – скажет потом Оливия, – и началом гораздо более далекого путешествия для Джорджа”.

Ремастеринг All Things Must Pass вышел в январе 2001-го, на этот раз в виде двойного, а не тройного альбома, и с несколькими бонусными треками, не вошедшими в версию 1970 года. Особым бонусом стала записанная заново “My Sweet Lord” – на этот раз не с группой Эрика Клэптона, как в оригинальной версии, а в сопровождении Сэм Браун (дочери Джо Брауна) на бэк-вокале, Рэя Купера на гигантском количестве ударных и Дхани с гитарой и вокалом – первый сигнал, указывающий, что его будущее, возможно, в музыке, а не в аэродинамике гоночных автомобилей.

Двадцать лет спустя обвинение в том, что он сплагиатил песню “He’s So Fine” группы Chiffons, все еще не давало покоя Джорджу, и он специально изменил три ноты, которые легли в основу судебного иска компании Bright Tunes, хотя теперь он владел авторскими правами на “He’s So Fine”, так что мог плагиатить ее сколько угодно.

Новый All Things Must Pass вышел на лейбле Gnome Records, получившем название в честь садовых гномов, которые расселись вокруг него самого, облаченного в резиновые сапоги, на оригинальной черно-белой обложке (и так же сидели на новой, раскрашенной). На первой странице буклета, вложенного в альбом, была воспроизведена та же фотография, но прежний буколический вид, обрамляющий лужайку Фрайар-Парка, был дополнен коллажем из офисных зданий, дымящих труб и транспортной эстакады, что должно было символизировать процесс опустошения планеты за годы, прошедшие с выхода оригинального альбома. Переизданный альбом будет еще более успешным, чем оригинальная версия, и в конце концов станет семикратно платиновым.

Промокампания Джорджа включала интервью с Крисом Картером для лос-анджелесского радио 103.1, в котором он упомянул, что теперь намерен ремастировать весь свой бэк-каталог, “чтобы все стало красивым, четким, чистым и свежим”. Ему только что исполнилось пятьдесят восемь, и он явно был все еще весьма далек от воплощения своей амбиции “не иметь амбиций”.

В марте он собирался вернуться в студию с Джеффом Линном, чтобы начать работу над новым альбомом, но, прежде чем это произошло, обследование в клинике Мейо показало, что рак вернулся, на этот раз поразив легкие. Доказать связь с последствиями нападения с точки зрения медицины было невозможно, но и его жена, и сын оба почувствовали в нем некую новую уязвимость после того, как он чуть не погиб под ножом Майкла Абрама.

По контрасту с секретностью, окружавшей первый раунд его болезни, на этот раз журналистам сообщили, что ему удалили часть легкого, но он “превосходно восстановился”; утверждалось, что он “в наилучшем расположении духа, в отличной форме и совершенно избавился от стресса, связанного с нападением на него в 1999 году”; с неожиданной сердечностью он передавал всем “пожелания самого лучшего, Бог в помощь, и поменьше волноваться”.

Однако многие подозревали иное, в том числе его первая жена Патти, когда Джордж после нескольких лет молчания вдруг позвонил ей домой, в коттедж в Западном Суссексе. “Он сказал: «Я тут в ваших краях, навещаю Ринго и Барбару и, если ты дома, заскочу повидаться»”.

В тот день вся нежность, которую она помнила в нем, казалось, вернулась, хлынув потоком. “Он привез цветы и маленькие подарки, например статуэтку индийского бога-обезьяны Ханумана. Мы гуляли в поле за коттеджем, он выглядел очень хрупким, и я как-то вдруг поняла, что вижу его в последний раз”.

Из всех несчастий, которые принесла Джорджу болезнь, одним из худших была разлука с любимым домом и вдвойне любимым садом и превращение в кочевника, странствующего в поисках исцеления.

Сначала болезнь завела его в итальянскую часть Швейцарии для консультации с одним из ведущих европейских онкологов, профессором Франко Кавалли в его клинике Сан-Джованни в Беллинцоне. Но Кавалли смог лишь поставить еще более мрачный диагноз: рак успел добраться до мозга.

Тем временем деловые заботы не давали ему пощады, в частности, в том, что касалось попыток получить 11 миллионов долларов компенсации от Дениса О’Брайена, присужденные ему апелляционным судом в Калифорнии три года назад. В августе вечно изворотливый О’Брайен решил вообще уклониться от выплат, объявив себя банкротом в Сент-Луисе, где теперь обосновался.

Попытка Джорджа предотвратить банкротство с помощью местных адвокатов была отклонена судьей, потому что Джордж не явился в суд, чтобы лично дать показания под присягой, как того требуют законы штата Миссури. Ходатайство его адвокатов, заявивших, что он слишком болен для этого, было отклонено, поскольку незадолго до того он прилетал в Род-Айленд на выпускной Дхани в Брауновском университете. Судья охарактеризовал неявку истца, больного раком, как “преднамеренную”.

Лечение у профессора Кавалли должно было продлиться несколько месяцев, поэтому он купил за семь миллионов фунтов дом недалеко от Беллинцоны – виллу в палладианском стиле под названием Collina d’Oro, расположенную высоко над озером Лугано и некогда принадлежавшую писателю и нобелевскому лауреату Герману Гессе. Он также устроил себе ускоренное оформление швейцарского вида на жительство, что лишило бы британскую налоговую службу миллионных поступлений.

В Коллина-д’Оро он начал сочинять песни и записывать демо с Дхани в домашней студии, которую назвали Swiss Army Studios – в честь многофункционального швейцарского армейского складного ножа. С юмором висельника он использовал один из своих видов рака для названия готовящегося альбома – Brainwashed (“Подвергшийся промыванию мозгов”) – и обозначил правообладателя песен как R. I. P. Music Ltd.

Непрерывным потоком прибывали из Британии гости, среди них Майкл Пейлин, который расстроился, увидев, что некогда роскошные волосы Джорджа полностью выжжены химиотерапией. “Однажды вечером, помню, Джордж весь вечер ставил песни Хоги Кармайкла. На следующий вечер мы смотрели по швейцарскому телеканалу документальный фильм о Гитлере. Странно думать, что мои последние минуты с ним прошли именно так”.

Британская пресса уже разнюхала, где он находится, и догадалась почему. “Когда я проходил мимо окна, Дхани предупредил меня не светиться, – вспоминает Пейлин. – Кого-то из Mail или Mail on Sunday засекли в тот день в деревне”.

Ринго также приехал в гости, но к тому времени “Джордж был очень болен… он мог только лежать. Мне надо было ехать в Бостон, где моя дочь Ли тоже проходила лечение от опухоли мозга. Последние слова, которые я услышал от него, были: «Хочешь, я поеду с тобой?» Такова была невероятная сторона Джорджа”.

Когда исцеления в чистом горном воздухе Швейцарии не произошло, кочевник отправился (или его отправили) дальше, в более проблемный воздух Статен-Айленда в Нью-Йорке.

Его последней надеждой была новая технология терапии опухолей мозга под названием “фракционированная стереотаксическая радиохирургия”, разработанная в Университетской больнице Статен-Айленда: при этом методе рамка, укрепленная на черепе пациента, более точно фокусирует радиоактивное излучение на опухоли, но при этом радиация подается меньшими дозами и наносит меньший вред окружающим тканям.

Они с Оливией и Дхани остановились в небольшом – по его меркам – съемном доме рядом с больницей, куда посетители могли приходить без ограничений. Одним из первых был Пол: долгая вражда между ними мгновенно была забыта, они обнялись и согласились, как глупы были все эти их споры о гитарных соло.

Его сестра Луиза приехала из Бентона, штат Иллинойс, где она по-прежнему жила, причем далеко не роскошно. В последнее время Джордж выдавал ей ежемесячную пенсию в 2000 долларов, но прервал контакты с сестрой после того, как она занялась превращением дома, в котором он гостил у нее в 1962 году, в “пансион битловской тематики” под названием Hard Day’s Nite.

Она застала младшего братика, которого когда-то обожала, сидящим в кресле; он был подперт подушками и выглядел крайне хрупким. Оливия оставила их наедине, и они провели полтора часа, держась за руки и вспоминая детство в крошечном доме семьи Харрисон в Уэйвертри; как она любила купать и одевать его, научила его алфавиту и успокаивала его, когда он боялся ходить в темноте в туалет во дворе.

Как и все посетители Джорджа, она обнаружила, что бомбардировка радиацией не убила в брате чувство юмора. В детстве его дразнили за торчащие уши: теперь он указал на кислородную трубку, накинутую на них, и сказал, что наконец-то они для чего-то пригодились.

В его случае фракционированная стереотаксическая радиохирургия оказалась неэффективной, и у всего этого процесса было неприятное продолжение, когда Джорджа уже не было в живых.

В 2004 году от его имени был подан иск на 10 миллионов долларов к больнице и главному врачу отделения радиационной онкологии, доктору Гилберту Ледерману, в котором утверждалось, что всего за две недели до смерти Джорджа доктор воспользовался ослабленным состоянием пациента, чтобы заставить его слушать, как сын Ледермана, Ариэль, играет на гитаре, а затем попросил его оставить автограф на гитаре и дать автографы двум дочерям доктора, а также сфотографироваться с ними.

Согласно исковому заявлению, “слабый и изнуренный” Джордж протестовал: “Я даже не знаю, помню ли еще, как подписываться”, но доктор водил ручкой в его руке, подбадривая: “Давай, ты справишься”. Его фотография с Ариэлем и гитарой впоследствии появилась в National Enquirer в расчете на увеличение ее ценности.

Ледерман отрицал эксплуатацию пациента, утверждая, что у них с Джорджем были “близкие личные отношения”, и дело было урегулировано таким образом, что Ариэль отдал гитару с автографом и получил взамен новую.

Последняя проблема Джорджа, говоря без обиняков, заключалась в том, где умереть. Конечно, это должно было случиться во Фрайар-Парке, где бродила тень сэра Фрэнка Криспа, с бескрайним садом за окном, но он не мог вынести мысли о репортерах, которые, словно стервятники, поджидают новость у главных ворот.

То же самое касалось домов в Швейцарии, на Мауи и острове Гамильтон, о существовании которых тоже было хорошо известно. В последние дни своей жизни он все еще искал абсолютную приватность, которую так редко мог испытать на ее протяжении.

Решение предложил товарищ-битл, который сам никогда не испытывал подобной одержимости уединением. Пол недавно купил дом в Беверли-Хиллз в Лос-Анджелесе, о котором медиа еще не прознали, и предложил его в распоряжение Джорджа – в знак их возобновленной дружбы.

Там он и провел свои последние дни под паллиативной опекой, которую обеспечил Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и под охраной консультанта по безопасности Гэвина де Беккера, среди знаменитых клиентов которого числились также Долли Партон, Джейн Фонда, Тина Тернер и Джон Траволта.

Одним из его последних посетителей был Эрик Айдл. “Даже его смерть была освещена улыбкой, – напишет позже Айдл. – В больнице он попросил медсестер положить фиш-энд-чипс в его внутривенную капельницу. Доктор, думая, что пациент бредит, сказал Дхани: «Не волнуйтесь, у нас есть медицинский термин для такого состояния».

«Да, – ответил Дхани. – Чувство юмора»”.

Джордж умер 29 ноября 2001 года, чуть позже 13:30 по тихоокеанскому времени; Оливия и Дхани сидели у его постели, его любимые кришнаиты Шьямасундар и Мукунда тихо пели мантры, на стенах висели изображения Кришны и Рамы, сладко тлели благовония – так замкнулся круг, начатый одной военной ливерпульской ночью, когда он родился в той же постели, что и двое его старших братьев и сестра, и его мать Луиза предсказала, что этот будет “особенным”.

Оливия будет вспоминать его уход как момент “глубокой красоты”, когда комната на мгновение словно озарилась светом, когда душа покинула тело.

Он просил кремировать его по индуистскому обычаю, то есть немедленно после смерти. В течение двадцати минут бригада из похоронного бюро Hollywood Forever забрала тело, поместила в картонный гроб, перевезла в неприметном фургоне в Медицинский центр Калифорнийского университета для оформления официальных бумаг, а затем в ближайший индуистский храм, где состоялась самая простая церемония, стоившая 350 фунтов в долларовом эквиваленте. Затем пепел передали Оливии, чтобы она отвезла его в Индию и развеяла над рекой Ганг.

Чтобы не раскрывать секрет дома Пола, прессе первоначально сообщили, что Джордж скончался в доме своего консультанта по безопасности Гэвина де Беккера; потом Оливия записала в его свидетельстве о смерти, что он умер в доме по адресу 1971, Колдуотер-Каньон – фиктивный адрес, использующий год концертов для Бангладеш.

Традиция индуизма допускает максимум тринадцать дней между смертью и развеиванием праха над Гангом. Соответственно, к этому времени в традиционном месте этой церемонии в Варанаси собралась большая толпа, желающая увидеть, как развеют прах Джорджа, но, когда тринадцатый день истек и ничего не произошло, полиция приказала всем разойтись.

На самом деле к тому времени церемония уже была проведена, причем в двух разных местах: во Вриндаване, где якобы провел детство Кришна, и в Аллахабаде, при слиянии Ганга с двумя другими священными реками – Ямуной и Сарасвати.

Как это похоже на него: остаться неуловимым до самого конца – и дальше.