Рецензенты: д-р ист. наук Р. Р. Садиков, Ф. Ш. Сибагатов

Представления о тюрках их непосредственных соседей и европейцев менялись в течение столетий. В классическую эпоху — ту самую золотую эпоху XIX в. — при слове «тюрк» перед глазами европейских обывателей (в том числе российских) представал тучный человек с трубкой или кальяном с бритой макушкой, увенчанной феской, который при этом сидел, свернув ноги калачиком, и попивал кофе. Да, именно таковым и виделся тюрк, а точнее турок, тем более что тогда эти два слова в русском языке писались одинаково. Но на самом деле образ человека в феске и с кальяном крайне далек от истинного представителя тюркского мира. Современный читатель, разумеется, теперь видит тюрка совершенно иначе. Как же именно?

Первая ассоциация, которая может возникнуть у нынешнего россиянина при слове «тюрк», — разумеется, кочевник. Кому-то это слово может казаться романтичным; кто-то, наоборот, придаст ему пренебрежительный оттенок. И главная беда здесь в том, что в сам термин вкладывается искаженный и далекий от реальности смысл.

Но если подходить к определению кочевника с сугубо научной, даже этнографической точки зрения, то нужно уяснить: термины «кочевник», «кочевание», «кочевой образ жизни» — в первую очередь определения, относящиеся к так называемому культурно-хозяйственному типу. Почему-то никому не приходит в голову при словосочетании «славяне-земледельцы» представлять предка современного русского народа, а также множества других родственных ему, населяющих Восточную и Центральную Европу, исключительно как крестьянина с сохой. Перед внутренним взором предстают белокаменные города, церкви, памятники древнего зодчества, иконы, гордые князья и дружинники. Никому не придет в голову при упоминании термина «морская держава Великобритания» представлять всех англосаксов как моряков, живущих на корабле; рядом с пиратом на деревяшке и матросом из таверны встанут гордые лорды адмиралтейства, королева Виктория, Биг-Бен и множество других образов. А вот по отношению к представителям тюркского (и родственного ему монгольского) мира термины «кочевник», «кочевые народы Великой степи» сразу рождают в воображении широкую степь, юрты, пастухов, бесчисленные бараньи стада. Тут же возникает кривая ухмылка, и в современную эпоху весьма частая: «Мол, что с них взять? У кочевников не было своих городов, городской культуры, не было ни ремесла, ни торговли, это были паразиты, живущие исключительно за счет грабежа оседлых соседей». И весь сказ.

С этого искаженного толкования терминов «кочевники», «кочевничество» и берет, пожалуй, начало так называемая черная легенда, о которой немало в свое время говорил видный исследователь тюркского мира, истории и культуры Лев Николаевич Гумилев.

Тюркские народы широко расселились в Евразии. Некоторые, например якуты, проживают теперь в Заполярье, а турки — на теплых берегах Средиземного моря. Небольшой тюркоязычный народ, гагаузы, имеет свою автономию в Южной Молдове. Особая этническая группа — караимы, чьи общины ныне зарегистрированы в Украине, Польше, Литве. И зовутся они так, потому что исповедуют не христианство и не ислам, а особую разновидность иудаизма — караизм. По мнению Гумилева, караимы — прямые потомки иудеохазар. В основном они проживают в Крыму, неподалеку от города Бахчисарай, в местности Чуфут-Кале.

^{Схема расселения тюркских народов Махмуда аль-Кашгари из «Диван Лугат аль-Турк», XI в.}

^{Wikimedia Commons}

С Крымом у тюрков связано многое. Именно они, закрепившись еще на заре Средневековья в Северном Причерноморье, дали новое название древней земле Тавриды, назвав ее Крым (точнее, Кырым — букв. «ров»). Он достаточно долго принадлежал и половцам (кипчакам или куманам). Позже там, вплоть до конца XVIII в., существовало Крымское ханство. У местных татар была сложная историческая судьба: они прошли долгий и нелегкий путь от народа-завоевателя до малого этноса, подвергшегося депортации в годы Второй мировой войны. Теперь историческая справедливость восстановлена: крымские татары вернулись домой и успешно интегрировались в новое общество.

К тюркским народам Кавказа и Закавказья причисляются карачаевцы, балкарцы, ногайцы, кумыки, говорящие на языках кипчакской ветви, и азербайджанцы (они огузы и поэтому ближе к туркам и туркменам). Большинство этносов Средней Азии также принадлежат к тюркам — это туркмены, узбеки, каракалпаки, киргизы и казахи.

Тюркские народы Урало-Поволжья — башкиры, татары и чуваши — проживают в самом центре России, прежде всего в таких крупных республиках, как Башкортостан, Татарстан и Чувашия (Республика Чаваш Ен). Именно с покорения Казани войсками Ивана Грозного 2 октября 1552 г. начался для России отcчет ее исторического времени в качестве крупнейшей евразийской державы и нового серьезного геополитического центра силы в мире. В Западной Сибири проживает особая этническая группа — сибирские татары.

Если опираться на современные данные, то можно представить себе общую картину локации тюркских народов в современном мире.

По данным Большой российской энциклопедии, современные тюркские народы живут в Восточной Сибири (якуты, долганы), Южной Сибири (алтайцы, телеуты, теленгиты, тубалары, кумандинцы, челканцы, хакасы, шорцы, тувинцы, тофалары) и Западной Сибири (сибирские татары, чулымцы), Центральной и Средней Азии и Казахстане (салары, уйгуры, юйгу, цаатаны, киргизы, казахи, каракалпаки, узбеки, туркмены), Западной Азии, Юго-Восточной Европе и Закавказье (хорасанские тюрки, кашкайцы, турки, гагаузы, азербайджанцы), на Кавказе (кумыки, ногайцы, балкарцы, карачаевцы), в Поволжье и Приуралье (татары, башкиры, чуваши), Крыму (крымские татары)[1].

Происхождение тюрков

Тюркские народы, их языки и культура издавна привлекали внимание исследователей. Во второй половине XI в. жил и писал свои труды знаменитый караханидский филолог Махмуд аль-Кашгари. В его произведениях запечатлены многие образцы народного творчества, в которых отразились в том числе религиозные верования древних тюрков. В XIV в. был составлен знаменитый «Кодекс куманикус», использовавшийся миссионерами для изучения тюркского языка во время их путешествий в Золотую Орду.

Однако для европейцев тюркские народы долго оставались загадкой, хотя первое знакомство двух миров состоялось еще в 370-х гг., когда гунны перешли Керченский пролив и, вторгшись в Крым, разгромили государство остготов. Апогеем стала битва на Каталаунских полях 15 июня 451 г. В ней войска Западной Римской империи под началом полководца Аэция временно остановили нашествие коалиции племен гуннов и германцев под началом Аттилы на Галлию.

Следующую тысячу лет вторжения различных тюркских племен в Европу происходили регулярно. Причем тюрки бывали не только завоевателями, но и создателями империй: Аварской, Булгарской, Хазарской, Кипчакской, Сельджукской, Османской. Это время в историографии принято называть эпохой каганатов.

Открытие древнетюркской письменности и мифологии

Собственно религия тюркских народов долго оставалась вне поля зрения западноевропейцев, прежде всего потому, что их воспринимали через призму арабоязычной ближневосточной исламской культуры. Ближайшие же соседи тюрков, восточные славяне, как ни странно, оказались «ленивы и нелюбопытны» (по меткому выражению А. С. Пушкина). Впрочем, уже в «Слове о полку Игореве» (XII–XIII вв.) есть детали, говорящие о знакомстве русичей с некоторыми верованиями тюркских народов (вероятно, печенегов и половцев). Так, в эпизоде бегства из плена Игорь превращается в горностая, белого гоголя, сокола, волка. Эти животные и птицы — характерные представители животного мира в кипчакском и огузском героических эпосах. Древнетюркский тотем волка-родоначальника также воплощен в «Слове…». Здесь волк предупреждает потомков о военном успехе или неуспехе: с ним сопоставляются Боян, Овлур, Гзак и даже сам Игорь в момент побега из половецкой неволи.

Первые сведения о памятниках оригинальной тюркской письменности получены во времена Петра I. Например, в 1723 г. один из них был найден Даниэлем Мессершмидтом. Ученому во многом помогли захваченные под Полтавой шведские офицеры, которые тогда были отправлены в Сибирь. Со временем материал о древних памятниках с неизвестными надписями накапливался, но никто не мог их прочесть.

В 1889 г. исследователь Николай Михайлович Ядринцев во время экспедиций в бассейн верхнего Енисея обнаружил параллельные тексты, выполненные древнетюркским письмом и китайскими иероглифами (билингву). В 1891 г. Василий Радлов организовал и возглавил знаменитую Орхонскую экспедицию в Монголию, в ходе которой были открыты орхоно-енисейские рунические надписи. Исследователь стал первым ученым-тюркологом, которому удалось найти ключ к чтению более десяти знаков.

Василий Радлов и его вклад в становление современной тюркологии и исследование тюркской мифологии

Василий Васильевич Радлов (1837–1918) — единственный сын прусского комиссара полиции, родившийся в Берлине и окончивший свои дни как российский профессор и академик Российской академии наук в уже большевистском Петрограде. Он по праву считается одним из отцов-основателей современной тюркологии, в том числе российской и советской тюркологических школ.

^{Титульная страница из словаря В. В. Радлова, 1893 г.}

^{Радлов В. В. Опыт словаря тюркских наречий. СПб., 1893}

Получивший классическое европейское гуманитарное образование, Радлов уже в ходе своих первых студенческих штудий почувствовал интерес к урало-алтайскому языкознанию и прибыл в Россию летом 1858 г. для того, чтобы остаться в этой стране навсегда и войти в плеяду наиболее блестящих российских востоковедов. Исследователи персоналий четко делят научную деятельность академика Радлова на три больших периода: алтайский (1859–1871); Казанский (1871–1884) и наиболее плодотворный, венчающий его карьеру востоковеда и тюрколога, — Петербургский (1884–1918).

Профессор и академик Радлов в ходе своей шестидесятилетней напряженной научной карьеры внес колоссальный вклад в развитие всех аспектов тюркологии: сравнительной и исторической фонетики и грамматики тюркских языков; тюркской текстологии и издание памятников древнетюркской письменности, куда стоит включить практически все известные образцы: рунические, арабографичные и уйгурские.

С точки зрения изучения тюркской мифологии необходимо особо подчеркнуть, что именно благодаря академику Радлову были впервые опубликованы и стали доступны российскому и зарубежному читателю многие образцы тюркского фольклора, например песни — заклинания шаманов (баксы) и эпические сказания, такие как «Ер Саин», «Ер Таргын», «Козы Корпеш и Баян-Сулу», «Едиге». Радлов был одним из первых полевых российских этнографов, сделавших записи киргизского эпоса «Манас».

Именно Василий Радлов был организатором и вдохновителем Орхонской экспедиции (1891), в ходе которой были открыты памятники орхоно-енисейской рунической письменности, и Турфанской (1898) экспедиции Дмитрия Александровича Клеменца. В результате последней научный мир России и Европы открыл для себя шедевры манихейского и буддистского уйгурского письменного творчества, например «Покаянную молитву манихейцев» («Хуастуанифт»), «Лотос истинного закона» и «Сутру Золотой Блеск».

Открытие и дешифровка памятников древнетюркской руники

У многих на слуху имена Жана-Франсуа Шампольона, раскрывшего тайну древнеегипетских иероглифов, и Юрия Валентиновича Кнорозова, дешифровавшего иероглифы древних майя. Но мало кто знает о не менее волнующих страницах открытия и расшифровки найденных в Сибири образцов уникальной письменности древних тюрков.

Собственная уникальная письменная система — «визитная карточка» любой крупной цивилизации. Лев Николаевич Гумилев, развивая тезис Фридриха Энгельса о варварстве и цивилизации, в своем монументальном труде «Древние тюрки» отмечал: «Высшая ступень варварства, как известно, начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма и применения его для записывания словесного творчества»[2].

В научной и обывательской среде Западной Европы и России долго бытовало расхожее мнение о неразвитой, первобытной культуре народов Сибири, в том числе и тюркских, которых крайне пренебрежительно называли туземцами. Что уж говорить о письменности?

Однако памятники древнетюркской письменности были известны, хотя в далеком уже XVIII в., в эпоху Просвещения, никому и в голову не приходило увязывать найденные на задворках великой империи странные письменные знаки с проживавшими там «дикими туземными племенами».

^{Пример орхоно-енисейской надписи.}

^{Yusuf Sami Kamadan / shutterstock}

Так, например, описывает ситуацию Эрнст Добльхофер: «С 1719 по 1727 г. некий Даниэль Готлиб Мессершмидт, естествоиспытатель из Данцига, объездил Сибирь по поручению Петра I. Ему удалось добраться от Нерчинска до пограничной с Маньчжурией реки Аргунь-Керулен. При этом уже в долине Верхнего Енисея, невдалеке от древних гробниц, он увидел на берегу реки два причудливых камня, покрытых изображениями и надписями; рельефы представляли сцены охоты и жертвоприношений, животных, лица людей и орнаменты. Что касается надписей, то последние состояли из знаков, напоминающих северные руны. В дальнейшем копии, снятые с этих и других надписей, которые в то время считались скифскими, с помощью одного из послов Екатерины II попали в Европу и были здесь изданы»[3].

Первенство в полной дешифровке принадлежит датскому лингвисту Вильгельму Томсену. Он 25 ноября 1893 г. нашел ключи ко всем символам надписей с берегов Енисея и Орхона. Очень символично, что первым распознанным словом стало имя верховного бога древних тюрков — Тенгри. Еще спустя два года Радлов, опираясь на дешифровку Томсена и используя данные финских экспедиций, завершил перевод и опубликовал орхонские памятники и переводы четырех десятков енисейских надписей.

Чтение древнетюркских письмен, которые формой напоминали руны, то есть знаки скандинавского языческого письма, дало толчок изучению мифологии тюркских народов.

Тюркский каганат

Важной вехой в истории цивилизации древних тюрков следует считать период раннего Средневековья — VI–VIII вв. Именно тогда закладывались основы древнетюркской государственности, достигли наивысшего расцвета грандиозные кочевые империи — каганаты.

Государственную и культурную традиции каганатов большинство исследователей связывают со сравнительно небольшим этносом, который появляется как будто неожиданно на глазах удивленных соседей.

В китайских летописях упоминания нового этнонима — тугю (тюкуэ) — появляются примерно с V в. По их сведениям, род тугю возглавлял Ашина, который вместе со своей небольшой ордой в 500 семейств откочевал от китайской границы к южным отрогам Алтая, где его племя нашло спокойные пастбища. Основным его преимуществом перед другими «варварскими» (по мнению китайских хронистов) племенами, которое сыграло немаловажную роль в его дальнейшей исторической судьбе, было то, что племя тугю в совершенстве освоило выплавку железа. Первым упоминанием об этом факте можно считать сообщение о том, что тугю добывают железо в горах Алтая и даже платят дань жуань-жуаням, вассалами которых они тогда были. Это еще раз подтверждается китайским известием середины VI в. о том, что, отказывая в сватовстве усилившемуся вождю тюрков-тугю, предводитель жуань-жуаней Анахуань, уверенный в своем могуществе, ответил: «Ты, мой плавильщик, как осмелился сделать такое предложение?»[4]

Свое название, по одной из версий, тюрки-тугю получили от формы Алтайских гор, напоминающих шлемы (тюкуэ по-монгольски означает «шлем»). Имя Ашина якобы тоже монгольского происхождения; вероятно, оно означает «волк». Из китайского источника 40-х гг. V в. мы узнаем версию о том, что тугю происходят из племени Со, проживавшего некогда к северу от хунну. Первоначально их было 70 братьев. Старший, Нишиду, родился от волчицы и умел вызывать ветры и дожди. Его женами были дочери лета и зимы. Первая родила ему четырех сыновей, от которых и произошли тугю.

По другой версии, «тугю / тукю» — китайская транскрипция слова «тюрк-ют», то есть от слова «тюрк» с прибавлением монгольского суффикса множественного числа. Орда князя Ашины, по мнению Л. Н. Гумилева, состояла из монголоязычных сянбийцев, бежавших в предгорья современного монгольского Алтая, которые были заселены в ту эпоху племенами, происходившими от хуннов и говорившими на диалектах древнетюркского языка. Смешение народов якобы и дало начало процессу этногенеза тюрков-тугю.

Некоторые современные исследователи не совсем согласны с теорией Гумилева о привнесении монгольской «пассионарности» на тюркский Алтай воинами князя Ашины[5]. Однако, бесспорно одно: формирующийся народ дал начало древнетюркской, а не монгольской государственной и культурной традициям.

Как уже упоминалось выше, первое время тугю-тюркюты находились в вассальной зависимости от разбойничьего государственного образования Жужань (жуань-жуаней), но уже в середине VI в. окрепли настолько, что обрели независимость и сами встали на путь экспансии, причем гораздо более успешной.

После разгрома Жужани в 554 г. перед тюрками открылась прямая дорога в Среднюю Азию. Почти сразу покорив Семиречье и Хорезм, к 555 г. они вышли к Аральскому морю. Заключив союз с державой Сасанидов, в 563–567 гг. тугю разгромили государство эфталитов. Средняя Азия оказалась под полным контролем нарождающейся империи тюрков.

В 70-е гг. VI в. власть Великого Тюркского каганата простиралась до Северного Кавказа и приазовских степей. Каган Истеми (в византийских хрониках — Дизавул) установил дипломатические отношения с Сасанидским Ираном и Византией. Но позже — в результате кровопролитных войн и междоусобиц — Великий, или Первый, Тюркский каганат распался, разделившись на Западный и Восточный. Последний в результате недальновидной политики Шаболио-кагана попал под власть Китая.

При этом апогея могущества под властью кагана Датоу (бывшего правителя западного крыла Великого каганата — тардуш-хана) достиг Западный каганат, который вновь вскоре подчинил себе все тюркские племена Великой степи до Южного Урала. Центр каганата находился в Семиречье. Весь тюркский народ делился на десять подразделений (стрел). Система в целом именовалась «он ок будун» и положила начало традиционному для многих тюркских народов административно-территориальному делению.

Однако середина VII в. оказалась неудачной и для Западного каганата. При кагане Ашина-хэлу он признал вассальную зависимость от Танской империи (каганат народа табгач, как его именуют рунические тексты), которая во многом была номинальной и скорее напоминала федеративные отношения. Позже возвысившийся Тибет фактически отделил тюрков от Китая.

Тюркские племена тугю и теле не смирились с потерей независимости. После ряда восстаний каганат был восстановлен. Второй Тюркский каганат, вновь объединивший восточных (теле) и западных тюрков (он ок), просуществовал с 682 по 744 г. Начало его взлета связывается с именами каганов Ильтереса (Гудулу), Капаган-кагана (Мочжо) и других. В 711 г. легендарный полководец Тоньюкук разгромил государство тюргешей, возникшее было на руинах Западного каганата, а в 712 г. тюрки сыграли решающую роль в судьбах Средней Азии. Хотя Самарканд (Афрасиаб) и другие города Согда им отстоять не удалось, каганат стал тем мощным щитом, который остановил на востоке грозную экспансию Арабского халифата.

^{«Бугутская стела» на черепахе, VI в.}

^{Wikimedia Commons, автор Kerem Yücel по лицензии CC BY-SA 4.0}

Наивысшего расцвета Второй каганат достиг при правителе-принце Кюль-тегине, провозгласившем каганом своего старшего брата Бильге (Л. Н. Гумилев считает, что само имя, означающее «знающий», «мудрый», — результат неправильного перевода и следует читать его как Боке, то есть «могучий, великий»; но это опять же спорное мнение)[6].

После смерти царственных братьев и полководца Тоньюкука, образовавших блестящую триаду, в 30–40-х гг. VIII в. каганат пришел к упадку. Центробежные силы вновь одержали верх, сыграли свою роль и внешние враги. В 742 г. коалиция уйгуров и басмылов нанесла поражение кагану Озмишу, который бежал и в 744 г. был убит.

Так пал Второй Тюркский каганат, а на его развалинах возникла новая степная империя — Уйгурский каганат (745–840), сохранявший гегемонию над степями в течение века, пока ее не перехватило государство киргизов, сумевшее продержаться до XIII в., когда воины Чингисхана сокрушили его, положив конец эпохе великих тюркских государств раннего Средневековья.

Роль, которую сыграли Первый и Второй Тюркский каганаты в исторических судьбах этнокультурной общности, неоценима. Степные империи тюркютов впервые в истории Средневековья объединили в рамках одного государства большинство тюркоязычных этносов, и оно вызывало страх и трепет у врагов. Дружбы с тюркскими каганами искали даже византийцы. Неоценимо значение каганатов в консолидации тюркоязычных племен.

Религия древних тюрков и религии современных тюркских народов

Большинство тюркских народов в настоящее время исповедует ислам суннитского толка. Исключением здесь являются азербайджанцы: они шииты. Тем не менее до сих пор тюркские народы Сибири сохраняют традиционные верования, будучи даже формально крещеными (как, например, хакасы, шорцы и алтайцы) или исламизированными (как, например, сибирские татары). Более того, именно алтайское тюркское шаманство, наряду с бурятским, является классическим образцом шаманизма. Совершенно особую религиозную систему с множеством уровней мироздания, населенных самыми разнообразными богами и демонами, разработали якуты, частично восприняв верования древних сибирских племен. Также немало реликтов языческих представлений, по утверждению ряда ученых, сохранилось в башкирской мифологии.

Однако, несмотря на различия, возникшие в ходе исторического развития, в основе мировоззрения тюркских народов по-прежнему лежат мифы и мифологические образы, возникшие еще в эпоху их былой общности. На это указывают В. Н. Басилов, С. Г. Кляшторный и Л. П. Потапов в авторитетной обзорной статье, посвященной мифологии тюркоязычных народов, когда пишут, что одним из источников ее формирования стали «мифологические представления древних тюрок»[7].

Поэтому правильнее было бы говорить о мифологии или даже, точнее, мифологиях отдельных тюркоязычных народов. Но, в целях удобства, поскольку речь идет не только о современном состоянии, но и в значительной степени о древнетюркской, реконструируемой специалистами мифологии, мы решили далее употреблять термины «тюркская мифология», «мифы тюрков», аналогично, например, устоявшимся у этнологов и религиоведов терминам «финно-угорская мифология»[8], хотя также понятно, что никакой общей финно-угорской мифологии нет, но есть порой сильно разнящиеся между собой мифологические традиции финнов, хантов, венгров, мари, мордвы, удмуртов и т. п., сохраняющие тем не менее некоторые черты, восходящие к временам их былого единства.

Данная книга является научно-популярным изданием. Ввиду этого в тексте мы постарались не злоупотреблять сносками (приводя их только в самых крайних случаях), а также именами исследователей, поскольку это затрудняет восприятие материала широким читателем. Также именно этим обстоятельством объясняется выбранная структура книги, где в начале дается общий обзор верований тюркоязычных народов, а реконструкция древнетюркской мифологии — в первой главе.

С точки зрения строгой этнографической науки логичнее было бы отдельно осветить мифологии тюркоязычных народов Малой и Средней Азии, Кавказа, Западной Сибири, Урало-Поволжья, Саяно-Алтая. Однако такое расположение материала будет неизменно приводить к повторам одних и тех же тем или необходимости уточнять, что речь идет о доисламских или дохристианских представлениях. Это, разумеется, неоправданно раздует объем издания и, в конце концов запутав читателя, не даст ему наиболее целостного взгляда на образное и сюжетное богатство мифов тюркских народов. К тому же ранее издательством уже были выпущены книги, посвященные мифам отдельных народов Западной и Восточной Сибири, Урала и Поволжья. Также в других издательствах вышли самостоятельные казахские, турецкие, татарские, чувашские мифы, поэтому авторы посчитали возможным сгруппировать данные по отдельным этносам в своеобразные тематические главы, повествующие о космогонии Вселенной, представлениях о любви и материнстве, среднем мире и т. д.

Отдельный вопрос связан с включением главы с обзором важнейших тюркских эпосов. Здесь авторы исходили из логики В. М. Жирмунского, который видел в сказании об Алпамыше еще во многом архаическую форму эпоса, сравнимую с «Эддой». Связь же, например, повествований о скандинаво-германских богах с последующими сказаниями о Сигурде и Брюнхильде не подлежит сомнению. Приводя сюжеты тюркских эпосов, мы всегда не забывали указывать на их изначальные мифологические родоплеменные мотивы, постепенно сменяющиеся чисто феодальной героикой.

^{Шанырак — символ тенгрианства.}

^{Zinaida Shevchuk / shutterstock}

Ученые в немалой степени смогли реконструировать общие черты религиозно-мифологической картины мира древних тюрков, показать то, что по крайней мере многие или хотя бы некоторые ее элементы можно проследить как минимум у современных тюркских народов Сибири. Так, по мнению специалиста Н. Р. Ойноткиновой, ссылающейся на С. Е. Малова и С. Г. Кляшторного, представления древних тюрков о вертикальном и горизонтальном устройстве мира отразились уже в древнетюркских рунических надписях. Например, в «Книге гаданий» (Х в.) упомянуты «три бытия (мира)… видимо, им соответствуют три мира — верхний, средний и нижний в мифологиях тюркских и монгольских народов»[9]. Также, по мнению исследовательницы, хотя в мифологии современных алтайцев Сибири под воздействием иных религий теоним Тенгри уступил свое место другим — Кудай, Курбустан (ср. авест. Ахура Мазда), Буркан (от др. — кит. Бэт — Будда), Ульген (этимология темна), основные упомянутые в древнетюркских текстах имена (Тенгри, Умай, Йер-Суб, Эрклиг) по-прежнему продолжали использоваться и не забывались восточными тюрками.

Больший интерес в этой связи представляет вопрос: а каковой была собственно древнетюркская религия? По мнению немецкого исследователя П. Лаута, все, что мы объективно можем знать о верованиях древних тюрков, содержится в одной надписи в честь Бильге-кагана и Кюль-тегина: «Когда было создано голубое небо над головой и бурая земля под ним, между ними возник род людской». Эту строчку лишь дополняет то, что правители коктюрков / тюркютов постоянно указывают на свою связь с Тенгри[10]. Мыслям П. Лаута вторит турецкий исследователь Г. Ю. Арпачи, который считал, что древнетюркская религия в той мере, в какой она была отражена в орхоно-енисейской письменности в эпоху тюркских каганатов, по существу, представляла собой вариант монотеизма[11].

Однако, несмотря на скудость исходных данных, мы, вслед за российским ученым С. Г. Кляшторным, полагаем не совсем корректным считать верования древних тюрков религией одного Тенгри. Такого просто не могло быть в доисламскую эпоху, когда все народы, в том числе арабы (за очень редким исключением, как иудеи), исповедовали политеистические верования. Так, наряду с Тенгри в древнеуйгурских текстах упоминается «благодетельная Умай-царица». Вместе с Тенгри она оказывала покровительство воинам (согласно надписи Тоньюкука). Каган своим обликом схож с Тенгри, а его супруга-катун с Умай.

По свидетельству албанского епископа Исраэля (VII в.), тюрки поклонялись Афродите. Видимо, под последней понималась Умай. Также исследователям известна сцена, изображенная на так называемом Кудыргинском валуне, где тюркские воины молятся личине Тенгри и сидящей рядом с ним женщине (гораздо большей, чем сам Тенгри!) в трехрогом головном уборе и их ребенку.

Все это позволяет ученым реконструировать миф о божественной супружеской чете, порождающей божество среднего мира — Священную Землю-Воду (Ыдук Йер-Суб). Кроме того, данная трехчастная картина мира дополняется образами упомянутых в орхоно-енисейских памятниках письменности владыки нижнего мира Эрклига, а также Бюрта — бога скорой смерти. Также возможно, что посланцами Тенгри являлись перечисленные в «Книге гаданий» Бог путей на Пегом коне и Бог пути на Вороном коне[12].

Считается, что мифология тюркоязычных народов Малой и Средней Азии, Казахстана, Кавказа, Крыма и Западной Сибири, принявших ислам, в основе своей мусульманская. Действительно, распространявшийся среди народов региона ислам (в Средней Азии — с VIII в., в Малой Азии — с XI–XII вв., на Кавказе — с VII в., в Западной Сибири — с XIV в.) постепенно заменил или сильно изменил прежние верования. Сохранились в основном образы низшей мифологии (при этом единая демонология в мифологиях народов региона отсутствует).

Специалисты отмечают, что некоторые локальные языческие божества (например, Коркут) трансформировались в образы мусульманских святых. Не были окончательно искоренены исламом образы, имеющие как минимум параллели с иранской мифологией, взаимодействие с которой у тюркоязычных народов происходило и после принятия ислама: понятия аждаха, дэв, пэри, Симург, а также албасты.

Собственно древнетюркские мифологические представления у западных тюрков сохранялись мало. Их остатком до сих пор является наличие у ряда народов термина «Тенгри» в значении «Бог / Боги», почитание земли и воды, а также духа-хранителя души кут у киргизов, башкир, татар, другие следы культа Умай у казахов, легенды о магическом камне яда у киргизов, вера в духов — хозяев различных мест эе у туркмен и западносибирских татар.

^{Птица Симург. Средневековая персидская миниатюра.}

^{Wellcome Collection}

Тем не менее к явным мифологическим представлениям древних тюрков восходят также пережитки почитания волка и культ предков. Отзвуком древнетюркской космологии также следует считать представление казахов о трех мирах: верхнем (небесном), среднем и подземном. Шаманство, распространенное у среднеазиатских народов, удержав отдельные черты, связывающие его с древнетюркским, подверглось значительной перестройке. Термин кам (шаман) был вытеснен названиями бакши, парихон, фолбин. Также оказались восприняты новые элементы, больше связанные с культурой ираноязычного населения Средней Азии, в частности образы духов — помощников шамана пари, а также зловредного демона дэва. Наряду с ними шаманы научились призывать мусульманских пророков и святых.

Мифологии тюркоязычных народов Поволжья — башкир и татар — образуют своего рода единство. От них довольно резко отличается мифология чувашей, подвергавшихся с Х в. исламизации, а с XVI в. христианизации (до того булгары, предки чувашей, активно взаимодействовали с местными финно-угорскими народами, прежде всего марийцами). Однако стоит отметить, что у чувашей подчас сохранились глубочайшие пережитки именно древнетюркских представлений, а также, возможно, мифологические элементы, сформировавшиеся в гуннско-булгарскую и хазарскую эпоху взаимодействия древнетюркских верований с верованиями кавказских народов (алан).

Ученые считают, что мифология татар и башкир в своей основе является мусульманской (у башкир в наименьшей степени ввиду наличия ряда космогонических мифов и преданий об основателях родов, мифологического эпоса «Урал-батыр»). При этом имеется ряд мифологических персонажей, связанных с древними верованиями местного, видимо, финно-угорского населения, которое частично влилось в состав татар и башкир.

Древнетюркские и иранские мифологические представления оказались отражены слабее, чем у тюрков Сибири и Средней Азии. Любопытно, что некоторые персонажи низшей мифологии татар и башкир остаются неизвестными другим тюркоязычным народам: бичура, шурале, убыр, духи — хозяева жилища ой иясе, дух — хозяин воды су иясе, чудовищная змея юха, привидение оряк, олицетворения болезней улят и другие[13].

Мифология чувашей, по мнению ученых, благодаря тому что исламизация затронула в основном городское население Булгарии, а христианизация оказалась слишком поздней, сохранила во многом языческий характер. Как нам видится, здесь не в последнюю очередь могло сказаться близкое соседство чувашей с язычниками финно-уграми — мари, мордвой, удмуртами.

Согласно традиционным чувашским представлениям, мир считался состоящим из семи слоев: трех небесных, земного и трех подземных. На последнем подземном слое помещался мир мертвых, в котором души людей продолжали жить после смерти. Известно свыше двухсот (!) чувашских божеств и приписанных им духов разного статуса и функций, населяющих землю, небо и подземный мир. Большая часть чувашских божеств не связана напрямую с мифологией древних тюрков. Чувашский пантеон окончательно сложился в Поволжье на основе местных, по всей видимости финно-угорских, традиций.

Чувашский Олимп возглавляет небесный бог-творец Султи-тура. С ним часто отождествляется всевластный бог судьбы Султи-кепе (хотя термин тура восходит к древнетюркскому тенгри). Прочие божества подчиняются Султи-тура. Многие божества, в свою очередь, имеют своих духов-слуг. Например, в подчинении бога судьбы находятся вестники Пулех и Пихампар.

Известны были чувашам и боги-творцы, например: создатель душ — Чун суратакан тура, создатель детей — Ывал-хер суратакан тура, ниспосылатель хлебов — Тырпул суратакан тура, создатель домашних животных — Выльах-черлех суратакан тура и другие. Божествами-покровителями выступали: Ес-тура — покровитель путешествующих, Хирти-тура — покровитель полевых работ и т. д.

Значительную роль, особенно в молитвах и жертвоприношениях, играли божества, олицетворяющие различные явления природы: Сута-тенче — свет, Хевел — солнце, Уйах-тура — луну, Сил — ветер, Етем-тура — гром и молнию (наряду с ним почитались и самостоятельные божества: Аса — молнии, Аслати — грома). Наряду с солнцем чуваши знали отца солнца, мать солнца, детей солнца. Источники упоминают также мать земли (жену Сер ашше), мать ветра (жену Сила), жен и детей бога луны, сопутствующих Аслати и Сисем, матерь грома и матерь молнии и т. д.

Образам татарской и башкирской низшей мифологии близки леший арсури (ср. с шурале), злой дух вупар (ср. с убыром). При этом следует учесть, что названия чувашских духов херт-сурт (от мар. сырт — «лесная фея») и вуташ (от мар. водыж — «дух»), по мнению некоторых исследователей, финно-угорского происхождения.

Некоторые образы чувашской мифологии являются исламо-иранскими (после принятия городской верхушкой булгар в IX–X вв. мусульманской религии). В их числе — вестник судьбы Пихампар (от перс. пэйгамбар — «пророк»), бог изобилия Перекет-тура (от араб. барака — «благодать»), божество Харпан-тура (от араб. курбан — «жертва, дух-покровитель Ашапатман карчаке (от имен Айши, жены Мухаммада, и его дочери Фатимы), дух смерти Эсрель, ангел пирешти, черт шуйттан и другие.

К древнетюркской мифологии восходят дух йерех — покровитель семьи и хозяйства (Ерлиг, Эрлик) — и, возможно, духи вут амии, мать огня, и вут аси, отец огня. Почитание животных, в частности волка, который считался служителем Пихампара, также следует считать домусульманским наследием. К слою древнейших представлений относятся и мифы о небесном змее селен, наделяющем чадородием, о летающем по небу огненном змее вери селен, в образе которого злые духи являлись по ночам, об огненной птице вут кайаке, переносящей огонь, предвестнице пожара (который она сама и прекращает).

^{Бильге Тоньюкук, Монголия.}

^{Aybige Mert / shutterstock}

Отечественные исследователи, например Л. П. Потапов, считают, что мифологии саяно-алтайских тюркоязычных народов в наибольшей степени сохранили богатство древнетюркского пантеона. Христианство очень поздно пришло к алтайцам, хакасам и шорцам (что касается ламаизма, то тувинцы познакомились с ним несколько раньше). По этой причине восточные тюрки даже формально оставались приверженцами языческой религии.

Наиболее важную роль в их воззрениях играют космогонические мифы. Вселенная представляется состоящей из трех уровней: верхнего (неба), среднего (земли) и нижнего (подземного) миров (иногда сообщается об особых странах или землях со своими небесами или без них, морями, реками и подземным миром, где тускло светят луна и солнце). Небо в виде перевернутого котла прикрывает землю, то и дело соприкасаясь с ней краями. Например, подобные представления присутствуют в якутском эпосе («края неба и земли стукаются друг о друга») и у монголов. Вход в подземный мир располагается где-то на западе.

В различных мифах три уровня вселенной связывает либо мировое древо (пай-кайынг, богатая береза, или темир-терек, железный тополь, к ветвям которого крепятся зародыши детей и скота), либо гора, подпирающая своей вершиной небеса.

В XIX в., когда были записаны многие алтайские и тувинские космогонические мифы, некоторые ученые (Уно Харва и другие) предположили, что их сюжеты в конечном счете восходят к библейским рассказам. Последние якобы распространились в Сибири благодаря русскому населению. Однако в настоящее время все больше исследователей склоняются к точке зрения, высказанной еще А. Н. Веселовским, о том, что направление заимствования могло быть обратным. Более того, многие детали мифов восточных тюрков находят аналоги у самых разных народов Евразии и Северной Америки. Поэтому однозначно считать их простым «перепевом» библейских или даже буддистских либо исламских преданий было бы сильным упрощением картины.

Сохранилось несколько вариантов мифа о происхождении мира. Согласно одному из них, речь идет об утках-творцах. В шаманском варианте мифа первая утка — это Ульгень, владыка верхнего мира, а вторая — Эрлик, владыка подземного мира (иногда они выступают как родные братья). В некоторых вариантах преданий Ульгень творит мир по повелению Ак-эне — Белой матери, обитающей в мировом океане. Опорой земли служат два огромных рыбоподобных чудовища — кер тютпа. Они созданы Ульгенем по повелению Ак-эне, обитавшей в изначальном океане.

Известны варианты космогонического мифа, в которых творцом выступает Эрлик, породивший и самого Ульгеня. Особым почитанием Эрлик пользовался у телеутов, полагавших, что он живет «на истинной земле», далеко за основанием неба. Известен миф, согласно которому земля переживает второй период своего существования и как бы возникла заново после Всемирного потопа (ср. скандинавское «Прорицание Вёльвы» о новых людях Лиф и Лифтасир).

Мир восточным тюркам виделся многослойным. Слоев земли обычно семь, неба — от семи до шестнадцати-восемнадцати, подземного мира — семь, девять. Земля представлялась в образе животного: в эпосе сохранились упоминания о ее шее, лопатках, подмышках, рте, пупе. Распространены мифы о небесных светилах, особенно звездах. Обычно считалось, что солнце и луну создал Ульгень, а звезды (созвездия) — земного происхождения.

Сотворение человека из глины в мифах алтайцев повторяет версию древнетюркского мифа (зафиксирован в XIV в.) о том, как в пещере вода затопила грот и занесла глиной ямку, имевшую форму человека. Под влиянием тепла глина ожила и возник человек.

Значительную группу составляют теогонические мифы. В их числе мифы о братьях-демиургах Ульгене и Эрлике, их слугах (сыновьях), сражающихся за своих повелителей (Керей, Караш и другие).

Один из мифов объясняет происхождение духов эе — хозяев местностей, объектов природы. При свержении Эрлика с небес вслед за ним посыпались на землю и его слуги. Падавшие в воду становились хозяевами воды, на горы — хозяевами гор и т. д. В числе наиболее известных хозяев — таг-ээзи, хозяин горы, чаще предстающий в образе женщины, вступающей с охотником в любовную связь, а иногда — старика. Обычно он считался распорядителем диких животных, посылающим их по своему усмотрению охотникам в добычу. От-эне, мать-огонь, — покровительница домашнего очага, в шаманских мифах — божество огня.

^{Эрлик-хан. Тибет, кон. XIX — нач. XX в.}

^{© 2026 Etnografiska Museet}

Один из популярных героев мифов — Сартакпай (от иран. сарт — «городской житель»). Ряд мифов прямо восходит к древнетюркским представлениям. Миф о происхождении древних тюрков от сожительства юноши с волчицей нашел отражение в героическом эпосе алтайцев (воспитание мальчика волком).

Наиболее близки мифологические воззрения алтайцев, шорцев и хакасов. К древнетюркской традиции относятся пережитки почитания неба, которому совершались жертвоприношения, духов йер-су, Умай, представление о жизненной силе кут. По представлениям алтайцев, главные добрые божества и духи во главе с Ульгенем обитают в верхнем мире, на земле живут люди, добрые божества йер-су, которые людям ближе небесных богов, родовые божества и духи-покровители, а в нижнем мире — чудовища, духи и божества, приносящие вред людям (главный из них — Эрлик), туда же переселяются умершие. Тбси — родовые божества, но этим термином обозначались и многие другие духи, в том числе духи — покровители шаманов. Часто родовые тбси, например Каршит, Карагуш, Вурча-хан и другие, считались сыновьями Ульгеня (некоторые из этих имен совпадают с названиями почитаемых алтайцами «родовых» гор).

Одним из источников родовых культов было почитание духов — хозяев ээ гор, долин, ледников, рек, источников и т. д. Пантеон хакасов не был столь развит. Духи разделялись на «чистых», добрых — арыг тос и «черных», злых — чобал тос, с которыми борется шаман. Как и у алтайцев, почитались многочисленные духи — хозяева местностей. Считалось, что они живут семьями, обычно невидимы, но иногда принимают облик человека или животного. У тувинцев владыка верхнего мира — бог Курбуст. Владыка подземного мира — Эрлик-хан, которому служат духи эльчи. В среднем мире живут люди, а также сверхъестественные существа, от которых зависит их жизнь, добрые духи ээрены, духи — хозяева мест (в их числе очень влиятельны духи воды и очага; обиталище «хозяина тайги», так называемое шаманское дерево, каждый тувинский род почитал как родовую святыню), а также некоторые злые духи: кара-бук, албыс, шулбус.

Как уже говорилось выше, в основе мифологии якутов лежат представления древних тюрков и других племен Южной Сибири[14]. У якутов сохранились чрезвычайно архаические мифы о животных, объясняющие их некоторые видимые особенности.

В якутской мифологии также присутствуют и собственно тотемистические предания. Это, к примеру, мифы об орле, лебеде, вороне.

Кроме того, якутская мифология богата и собственно космогоническими мифами. Так, присутствует несколько вариантов мифов о солнце. По одной версии, благодаря дневному светилу возникли земля и люди, по другой — солнце — это свет, исходящий от лица Юрюнг-айы-тойона, по третьей — Юрюнг-айы-тойон сделал три солнца, из которых одно было предназначено для освещения земли.

Согласно мифу, сохраненному богатырским эпосом «Олонхо», вселенная состоит из трех сфер, образовавшихся следующим образом: в древности разгорелась изнурительная война между племенами Улу-тойона, Юрюнг-айы-тойона и главы злых духов нижнего мира Арсан-Дуолайя. Это приблизило конец мира. Тогда противоборствующие стороны прекратили битву и заключили соглашение, по которому разделили вселенную на три отдельные сферы. Верхняя сфера была отдана племенам Юрюнг-айы-тойона и Улу-тойона, средняя — человеческому роду, а нижняя — племенам Арсан-Дуолайя.

Верхний мир, по представлениям якутов, состоит из нескольких слоев. В мифах упоминается от трех до девяти небес, расположенных как бы друг над другом. Самое верхнее небо считалось местом обитания племени Юрюнг-айы-тойона, на следующих слоях жили другие айы и абасы верхнего мира во главе с Улу-тойоном. Края нижнего неба якобы свисают по окружности вниз и трутся о приподнятые края земли так, как будто грызут удила разъяренные жеребцы. Верхний мир якутов считался студеным краем.

Помимо людей и животных, созданных вслед за человеком, в среднем мире живут многочисленные иччи — духи — хозяева земли, леса, рек, озер, гор, дорог, предметов, сотворенных руками человека, жилых и хозяйственных строений, орудий труда. Нижний мир — под землей, описывается как сумрачная страна, тускло освещенная щербатыми солнцем и луной. Весь нижний мир покрыт непросыхающим болотом, на котором растут уродливые железные деревья.

Отдельный цикл якутских мифов составляют сказания о великих шаманах — об их могуществе, о борьбе шаманов друг с другом, об их способности совершать чудеса. Считается, что, даже лежа в могилах, шаманы продолжают камлать, поэтому около их погребений иногда слышны гул бубна, звон привесок шаманского плаща.

Близка к якутской мифологии мифология долган, самого северного тюркского народа, исповедующего веру в Тенгри и шаманизм.

Мифология караимов (Крым, Литва и Польша) и крымчаков (Крым) в своей основе считается иудаистской. Верования гагаузов (проживающих на Украине, в Молдавии, Болгарии и Румынии) в основном христианские, подвергшиеся, однако, влиянию иных религий. С древними воззрениями населения Восточной Европы и Малой Азии у западных тюрков связаны образ демона кара-конджо (ср. тур. кара-конджолос — «дух, оскверняющий сосуды зимой»), а также почитание волка (согласно распространенному мифу, некогда человеку-гагаузу получилось победить хромого волка, которому богом было назначено съесть этого человека).

Мусульманская терминология нашла у гагаузов широкое применение для передачи понятий, связанных с христианством: аллах (бог), курбан (жертва), шайтан (черт) и т. д. С тюркским наследием у западных тюрков связано бытование мифологических сюжетов о великанах тепегез, духах — хозяевах отдельных мест, а также об иранских по происхождению образах пари, дэвов, аждарха.

Желтые уйгуры, проживающие в Китае, впитав буддизм и некоторые монгольские представления, сохранили и многие элементы языческой мифологии, — в частности, связанный с шаманскими практиками пантеон, представленный в основном небесными божествами, которых они в иерархической последовательности располагали на небосводе. Считалось, что именно верховный бог уйгурского пантеона Кан-тенгир (то есть царь-божество) положил начало шаманству.

Исследователи тюркской мифологии

Среди дореволюционных исследователей тюркской мифологии, кроме В. В. Радлова, можно назвать А. А. Шифнера, В. И. Вербицкого, А. Н. Веселовского, Г. Н. Потанина, С. Д. Майганашева, С. Е. Малова (последний продолжил исследования и в советское время). Отдельного упоминания заслуживают ученые, занимавшиеся в XIX — начале XX в. чувашской религией как единственной на тот момент еще живой языческой традицией к западу от Уральских гор: В. А. Сбоев, В. К. Магницкий, Н. И. Золотницкий, Д. Месарош.

Один из первых российских ученых, который начал серьезно «в полях» изучать вопрос о народах Средней Азии и систематически изложил результаты своих многолетних трудов, — православный чувашский миссионер отец Иакинф (в миру Н. Бичурин), прибывший в Китай с российской православной миссией в 1808 г. Сама биография Бичурина, полная всевозможных перипетий (он был под следствием, в ссылке, много лет тщетно добивался снятия с себя монашеского сана, чтобы предаться научным изысканиям), читается как захватывающий детектив, но рамки этой работы не позволяют нам подробно изложить все драматические эпизоды его сложной судьбы. Ценнейший источник по истории тюркских народов среди его работ — многотомник «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена».

^{Теребенев В. И. Портрет Иакинфа Бичурина. Ок. 1830-х гг.}

^{Российская национальная библиотека}

В ХХ в. вышло немало трудов, посвященных как древнетюркской религии, алтайскому шаманизму, так и верованиям отдельных тюркских народов. Вот далеко не полный список имен исследователей: В. Л. Гордлевский, Х. Короглы, Л. Р. Кызласов, И. Л. Кызласов, А. В. Анохин, А. И. Манов, С. А. Токарев, Л. П. Потапов, Л. Н. Гумилев, С. В. Киселев, С. Г. Кляшторный, И. В. Стеблева, С. И. Вайнштейн, В. П. Дьяконова, А. М. Сагалаев, Р. Н. Безертинов, Н. А. Алексеев, И. С. Гуревич, В. Черемисин, М. Элиаде, С. С. Каташ, А. Бисенбаев, С. А. Каскабасов, Я. Калафат, Б. Угел, А. Инан, М. Сейидов, Х. Зариф, М. Саидов, Б. Саримсоов, Н. Рахмонов, М. Жураев, Ш. Турдимов, А. Мусакулов, Г. Акромов, Ж. Эшонкулов, Н. И. Журакузиев, Ж.-П. Ру.

Домусульманскими верованиями узбеков и татар занимались Н. И. Журакузиев, Г. П. Снесарев, башкир — А. Инан, С. И. Руденко, Д. Ж. Валеев, чувашей — Г. Е. Кудряшов, турок — Д. Каракут, кумыков — И. А. Халипаева.

Как отмечают исследователи, в сюжетах и мотивах мифов и легенд, созданных древнетюркскими племенами, можно встретить следы разнообразных религиозных течений рубежа старой и новой эры: древнетюркской религии, несторианства, зороастризма, буддизма, манихейства и т. д. Однако основа этих мифов достаточно оригинальна — верования тюрков, созревшие в глубинах Евразии.

Большинство древнетюркских мифов описывают появление мира и человечества. Они дошли до нас в основном в произведениях китайских, греческих историков, манихейской поэзии, орхоно-енисейских надписях на камне, образцах фольклора тюрских народов, таких древних книгах, как «Хуастуанифт» («Покаянная молитва манихеев»), «Ырк битиг» («Книга гаданий»), «Алтун яруг» («Золотой блеск»).

Считается, что древние тюрки принадлежали к союзу племен, в который входили хунну, юэчжи и другие известные еще китайским летописцам задолго до новой эры народы. После 265 г. одно из хуннских, или гуннских, племен Аши[15] получило название «тюрки». По поводу происхождения этих имен есть несколько версий, но большинство связывают их с понятиями «синий», «небесный», «господствующий».

В сочинении «Тай-пин гуан чжи» («Обширные записи эпохи Тайпин») X в. рассказано о первопредке тюрков — белоснежном олене с золотыми рогами. Во время охоты он был сражен одним из предводителей племени Аши. Правитель Имо-шэли повелел казнить виновного. В жертвоприношениях участвовали и представители племени, предок которых убил оленя. Недаром на их знаменах был изображен волк!

^{Бляха в форме оленя. Казахстан, VI–V вв. до н. э.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Главный герой предания — олень с золотыми рогами, с образом которого связано происхождение династийных тюрков. Он обитает в пещере их предков, на него наложено табу. Начало легенды дает основание считать, что речь не об обычном олене, а о лани — прародительнице, духе земли и леса, противостоящей духу воды.

Своеобразное изложение гуннского варианта легенды о священной оленихе, которая вывела заплутавших гуннов в новую страну, есть в повести «Песня старого гунна».

…Белоснежная самка оленя вынеслась из зарослей прямо к нашему стану, и рога ее горели в лучах рассветного солнца… <…> А потом она скакнула вверх — и вперед, уносясь по болотистым кочкам, уверенно, будто показывая нам дорогу. <…> И мы вскочили на ноги и принялись продираться сквозь заросли, вслед за оленихой, чья белая шкура маячила впереди. <…> Долгие ночи и дни мы шли вперед, все дальше удаляясь от неприятеля, по следам божественного зверя[16].

Под образом зверя, божества-тотема, прячется древний этнос — племя. Божественный образ оленя (лани) был и у древних саков-скифов, о чем свидетельствуют находки многочисленных «оленных камней» от Причерноморья до Монголии. Волка как тотемного зверя также почитали индоевропейские народы — достаточно вспомнить Ромула и Рема.

Этногенетический миф о царевиче Ашине

Тюрки-ашина поклонялись оленю как священному животному, он был табуирован. По словам ученых, он также соотносился с племенем Ашина. Однако, согласно двум версиям изначальной древнетюркской легенды, изложенным в китайских хрониках «Чжоу шу», «Суй шу» и «Бэй ши», начало династии Ашина связано с тотемом волка.

Вероятно, тюрки являлись особым подразделением сюнну, или хунну (гуннов). Некто из рода Ашина отделился и образовал отдельный род. Ашина жили на берегу большого болота (или на правом берегу Западного моря). Позже род был разгромлен соседним государством. После резни остался в живых только один десятилетний мальчик-царевич. Воины не стали убивать его, но отрубили ему ноги и бросили в болотистую низину на верную смерть.

Там мальчика и нашла огромная белая волчица. Она вскормила сироту мясом. Когда мальчик возмужал, то взял волчицу в жены, и она понесла от него.

Соседний князь, услышав, что мальчик жив, снова послал убить его. Люди князя обнаружили рядом с ним волчицу и, расправившись с юношей, хотели убить и ее, но зверю удалось скрыться.

Волчица, защищаемая богами, нашла пристанище у высокой горы[17] — к северо-западу от государства Гаочан, к востоку от моря. У подножия горы была пещера. Волчица вошла в нее и обнаружила ровную землю, поросшую густой травой. Укрывшись там, волчица родила десять сыновей.

Сыновья волчицы выросли и нашли себе жен из числа местных турфанских девушек, те родили детей. Потомки каждого из сыновей получили особые наименования для своего рода, и все родовые имена были взяты у турфанских жен. Но только Ашина, один из десяти сыновей волчицы, сохранил родовое имя матери. Сыновья и внуки благородного зверя множились, постепенно их число достигло ста семей. Род Ашина был самым мудрым, благодаря чему его глава стал государем и создал себе знамя с головой волка.

Некий Арслан-Шад, потомок Ашины, возглавив союз десяти племен, вывел его из пещеры и Турфанского оазиса на Алтай. Через несколько поколений потомки Арслан-Шада подчинились жужаням. Они поселились на южных склонах Алтая, работали плавильщиками железа и кузнецами. Очертания Алтайских гор похожи на шлем. По их форме железный шлем назвали «тюрк», и по этой причине потомков Ашины назвали тюрками.

Согласно вышеупомянутой китайской хронике «Чжоу Шу», описывающей события VI в. в Тюркском каганате, киргизский род Ажэ и тюркский род Ашина имели общего мифического предка.

Некоторые утверждают, что предки тюрков происходят из владения Со, находившегося от сюнну на севере. Глава племени Со, Абанбу, имел семнадцать братьев. Имя одного из них, Нишиду, переводится как «сын волчицы». Абанбу и его родные были глупы, поэтому их владения уничтожили, а уцелевшие роды рассеялись по местности.

Нишиду умел вызывать ветры и дожди. Одна из двух его жен была дочерью духа лета, другая — духа зимы. Первая родила четырех сыновей. Один из них превратился в белого лебедя, другой царствовал между реками Афу-шуй (Абаканом) и Цзянь-шуй (Верхним Енисеем) под именем Кыргыз, третий правил на реке Чжучже.

Старшего сына Нишиду звали Нодулу-шад. Он правил собственным родом и жил в Цзянсы Чжучжеши. К роду Нодулу-шада присоединился род бывшего правителя племени Со, Абанбу, разгромленного соседями. Нодулу-шад имел десять жен, их сыновья носили родовые имена своих матерей. Сына младшей звали Ашина.

После смерти Нодулу-шада его сыновья решили, что правителем станет самый ловкий и сильный из них, Ашина, принявший имя Арслан-шад (Арслан по-тюркски значит «лев»). Арслан-шаду наследовал Туу (то ли сын, то ли племянник), а Туу наследовал Бумын (старший сын Туу), основавший государство тюрков Ашина.

Действительно, киргизский правитель именовался ажэ (ажо), но упоминался только в китайских хрониках. Сами древние киргизы предпочитали называть своих правителей принадлежащими к роду барсов. Как отмечают исследователи, тамги правителей енисейских киргизов и тюркютов имеют сходства. Считается даже, что этногенетическое предание в «Чжоу Шу» записано со слов современников и родственников первого владыки Тюркского каганата — Бумын-кагана. Согласно ему, предок Бумына стал старшим братом (или сюзереном) правителя государства енисейских киргизов.

Вторая легенда объяснена учеными-тюркологами, которые сопоставили племя Со легенды с родом Со у кумандинцев — североалтайского племени на р. Бия. Первого сына исследователи связали с племенем лебединцев — ку-кижи, а второго — с киргизами, жившими между Абаканом и Енисеем. Но, по мнению исследователей, обе легенды восходят к одному архетипу и описывают одни и те же события с разным уровнем подробностей, воспроизведенных китайскими хронистами. Скорее всего, это разные варианты одной легенды. Их объединяет то, что Ашина произошел от волчицы, а его предки были разгромлены врагами. Спасшиеся бежали из мест своего изначального проживания, родов было десять, каждый именовался по именам жен. Также в обоих вариантах фигурирует Арслан-шад (Асянь-шад), видимо сыгравший выдающуюся роль в истории рода Ашина.

Во втором варианте мифа упомянуты другие потомки волчицы, среди них племя белого лебедя и племя киргизов. Миф о происхождении царского племени уйгуров (яглакар) называет в качестве родоначальников волка и хуннскую царевну.

Ученые считают, что генеалогические мифы относятся к наиболее архаичному тотемистическому пласту древнетюркской мифологии. Крайне интересна динлинская легенда, записанная Н. Бичуриным.

Рассказывают, что у хуннского шаньюя родились две дочери чрезвычайной красоты. Вельможи считали их богинями. Шаньюй сказал: «…я представляю их Небу…» С тем он поселил их в тереме в необитаемом месте. Через год один старый волк стал стеречь терем, вырыв себе нору под ним. Меньшая дочь сочла это за счастливое предзнаменование Неба, сошла к волку, вышла замуж и родила сына. Потомство от них размножилось и составило государство[18].

Волк — священное животное почти у всех тюркских народов, особенно у башкир (по одной из версий, само название народа происходит от этого хищника). Казахи до принятия мусульманства также полагали, что происходят от праотца — небесного волка. Волжские булгары считали волка символом богатства и благополучия.

^{Капитолийская волчица.}

^{Capitoline Museums / Aranami / shutterstock}

Здесь мы имеем дело с поразительно устойчивым тотемическим архетипом, который был импортирован в русскую литературу: через эпос в былины и сказки — и далее в классическую русскую литературу XIX в. Вспомним вступление к сказке «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина:

В темнице там царевна тужит, А бурый волк ей верно служит.

Академик В. Л. Гордлевский отмечал: «Шло духовное взаимодействие: легко просачивался на Русь и тюркский фольклор; его отзвуки встречаются и в летописях; они раскинуты всюду — и на юге, докатились и до севера»[19].

Гордлевский и многие другие исследователи находили в русских летописях переложенные половецкие предания. Половецко-тюркские архетипы, безусловно, встречаются и в русских былинах и сказках. Несомненный тюрко-половецкий культурный импорт содержит в себе, например, и «Слово о полку Игореве».

Сохранившийся в поздней передаче генеалогический миф уйгурского племени эдизов повествует, что их родоначальниками были священные деревья (ср. почитание Тенгри-хана в виде высоких деревьев у хазар). Среди родоначальников древнетюркских племен, помимо оленя, волка и барса, встречается также бык.

^{Изображение священного волка на турецкой банкноте в 5 лир.}

^{Wikimedia Commons}

Безусловно, любопытны и легенды о медведе и лебеде. Они считаются древнейшими «людьми» и, по преданиям, знают человеческую речь. Медведя на Алтае называют улу-кижи — «древний человек». Вероятно, название города Абакан («медвежья кровь») и этноним абары («медвежьи люди») берут свое начало из древнейшего тотемистического почитания этого зверя. А лебеди — тотем кумандинцев (ку-кижи, «люди-лебеди»), да и имя, под которым кипчаки были известны в Западной Европе (куманы), наверняка связано с почитанием лебедей.

Основные письменные источники по тюркской мифологии

Мифология древних (орхонских) тюрков в наши дни сохранилась во фрагментах, зафиксированных в древнетюркских рунических и согдоязычных памятниках VI–X вв. и китайских, арабских, иранских и других источниках.

Согласно надписям, в честь Кюль-тегина сначала возникли «голубое небо» и «бурая земля», а затем между ними появились «сыны человеческие».

Далее в надписи говорится о «четырех углах» — сторонах света и тамошних воинственных народах, которые заставили «склонить головы имеющих головы» и «преклонить колени имеющих колени». Пространственная модель определяется на востоке Кандыкарской чернью[20], которая была «передом» для древних тюрков, а на западе Темир-капыгом («Железными воротами»), которые выступали «задом».

Бумын-каган и Истеми-каган, упомянутые как предки Кюль-тегина, представляются мудрыми пращурами, устроителями порядка и законов. Они справедливо и достойно правили тюрками, пока не состарились и не умерли. Проститься с ними пришли представители многих народов, великий плач стоял над землей. Сыновья и внуки оказались недостойными своих великих родоначальников. Среди тюрков начались смуты, чем воспользовались враги. Золотой век закончился.

Надпись в честь Бильге-кагана, старшего брата Кюль-тегина, сохранилась фрагментарно, но она дает сведения о верховной небесной чете Тенгри и Умай.

…Небо, которое, чтобы не пропало имя и слава тюркского народа, возвысило моего отца-кагана и мою мать-катун. Небо, дарующее ханам государства, посадило меня самого, надо думать, каганом, чтобы не пропало имя и слава тюркского народа[21].

Именно Небо даровало братьям Кюль-тегину и Бильге-тегину удачу (кут), чтобы их народ богател и множился. Бильге-тегин сравнивает свою мать, жену кагана, с богиней Умай и подробно останавливается на подвигах своего младшего брата, ставшего настоящим богатырем. Здесь любопытно провести параллель Умай со скандинавской Фрейей. Как и западная богиня, Умай, похоже, покровительствовала свирепым воинам, которые не страшась меняли коней во время битв и одерживали победы над многочисленными врагами. В надписи также есть сведения о пространственной модели мира древних тюрков, согласно которой север отождествляется с понятием «лево», а юг — «право». Тем самым подчеркивается устремленность тюрков к востоку, откуда они встречают рассвет мира.

Исторические источники о гуннах в основном созданы китайскими, греческими, армянскими авторами. В XIX в. китайские хроники, не теряющие актуальности, были переведены на русский язык Н. Бичуриным (Иакинфом). В них приведены генеалогические легенды о происхождении тюркских племен, информация о государственном устройстве, обычаях. Армянские же источники (Лазарь Парбский, Малала, Феофан Исповедник, Мовсес Каланкатуаци, армянская географическая литература VII в. и другие) раскрывают историю и культуру «страны гуннов», существовавшей в V–VII вв. на территории Северного Кавказа и Прикаспия. Самым богатым можно назвать труд армянского историка Мовсеса Каланкатуаци «История страны агван». Он прибыл в 682 г. на территорию Прикаспийского Дагестана с христианской миссией, и его записи позволяют реконструировать древнетюркский пантеон богов, систему религиозно-мифологических воззрений тюрков.

«Хуастуанифт» («Покаянная молитва манихеев»). Первый раздел повествует о космогонической битве сил света во главе с Хормустой[22] и пяти других божеств (эфир, ветер, свет, вода, огонь), его сыновей, против Шимну (Ахримана). Смешение света и тьмы привело к тому, что люди забыли о разделении тьмы и света, и многие начали верить, что Бог дает и жизнь, и смерть или что Хормуста и Шимну братья, что неверно.

«Алтун яруг» («Золотой блеск») — это памятник древнеуйгурской письменности, полное название которого на древнеуйгурском языке — «Алтун онлук ярук ялтыраклы копта котирилмиш ном илики атлык ном» («Сияющая золотым блеском, над всеми превознесенная царь-книга»). Она содержит перевод с китайского языка буддийского махаянского сочинения «Сутра золотого блеска» (ранее на китайский она была переведена с санскрита) и две легенды: «Легенду о правителе Кю-тау» и «Легенду о принце и тигрице». Первая наиболее интересна с точки зрения синтеза буддисткой и древнетюркской мифологий. В ней рассказано, как жестокий, злой правитель Кю-Тау приказывает устроить на свадьбу своей дочери невиданное пиршество, чтобы стол ломился от мяса птиц и домашнего скота. Затем правитель сильно заболевает, и, пока он был в беспамятстве, его душа совершила путешествие в иной мир.

Когда лежащего без сознания Кю-Тау на четвертый день, приняв за мертвого, собирались похоронить, он внезапно пришел в себя, вскочил с постели и попросил принести ему еды. Собрав вокруг себя моментально побледневших слуг, правитель подробно рассказал им о своем поучительном путешествии во время сна.

^{Сутра золотого блеска.}

^{Asia and Pacific Museum}

Оказывается, когда мужчина болел, к нему явились четыре иблиса (саганы, дьяволы). У одного в руке был кнут, у второго — аркан, у третьего — клещи. Четвертый, в одежде голубого цвета и на коне, будто бы был у них главарем. Он вытащил из-за пазухи какую-то бумагу и начал читать. Это была грамота с горестными жалобами птиц и животных, убитых Кю-Тау ради пиршества.

Прочтя ее вслух, иблисы сильно избили и истерзали Кю-Тау. Несчастного правителя, который, не выдержав пыток, взмолился о пощаде, привели к Эрклиг-хану. Он дал понять Кю-Тау, что тот избавится от наказания, только если перепишет главную книгу, передающую учение Будды: блестящую золотую книгу. Рассказ Кю-Тау произвел большое впечатление на слушателей, и сотни людей воодушевились идеей переписать золотую книгу.

Первым иконографическим подтверждением связи легендарной генеалогии тюркских каганов с праматерью-волчицей и прародителем-человеком стал древнейший памятник тюрков — согдоязычная Бугутская стела (580–587), где впервые упомянуто имя царского рода тюрков, Ашина. Бугутская надпись открывается словами: «Эту стелу установили тюркские цари из племени Ашина…» В дальнейшем тексте упоминаются имена тюркских государей — Бумын-кагана, Муган-кагана, Таспар-кагана и Нивар-кагана.

В больших орхонских надписях в повествовании о первых каганах народ, населявший созданную империю, назван кук тюрк — «голубые (синие) тюрки». По мнению ученых, в орхонских памятниках это означало «кёки и тюрки», то есть «ашина и тюрки».

Главная часть навершия на Бугутской стеле VI в. — изображение волка или волчицы, легендарной праматери рода (племени) Ашина. Тюркская генеалогическая традиция свидетельствует, что Ашина было родовым именем матери основателя племени.

Наряду с вышеуказанными источниками науке известен памятник тюркской руники «Ырк битиг» («Книга гаданий»), относимый ко времени Уйгурского каганата (Х в.). «Ырк битиг» состоит из 65 коротких рассказов (предзнаменований), в которых представлены фрагментарные и схематичные микросюжеты из жизни людей, фольклора, мифологии. В качестве пролога к повествованию используется мифологический сюжет о космической катастрофе и восстановлении миропорядка.

Предзнаменования состоят из коротких сообщений о мире, в котором жили кочевые тюркские народы. Животные занимают видное место в большинстве предзнаменований — иногда домашние, скажем лошади и верблюды, а иногда дикие — тигры и олени. Когда дикие животные (например, медведь и кабан) дерутся друг с другом или получают раны, это плохое предзнаменование. Зловещим образом выступала змея с золотой головой. Когда с домашними животными плохо обращаются, они заболевают или их крадут, это тоже плохое предзнаменование. А вот рожающие считаются добрыми знаками. Пара предзнаменований демонстрирует тройственный параллелизм между двумя животными и человеком: белая кобыла, верблюдица и принцесса рожают, а молодые птицы, оленята и дети пропадают в тумане. Некоторые магические представления передаются в образе женщины, роняющей свое зеркало в озеро. Здесь зеркало, видимо, выступает олицетворением ипостаси души, именуемой кут / кот, олицетворяющей астрального двойника человека.

Бог неба Тенгри фигурирует в некоторых предзнаменованиях. Обычно его изображают добрым, например спасающим заблудившихся или измученных животных. Также упомянуты Йол-Тенгри — божества дорог. Один из них скачет на пегом коне (Ала Атлыг Йол-Тенгри), другой — на вороном (Кара Атлыг Йол-Тенгри). Возможно, они, как и гонцы на желтом и темно-коричневом жеребцах, выступали посланцами Тенгри, принося добрые вести, покровительствовали путешественникам, чинили старые вещи (соединяя то, что было треснуто или разорвано), наводили порядок в стране.

Помимо древнеуйгурского источника, упоминание о богах путей встречаются в монументальном труде «История страны албан» Моисея Утийского. В главе, посвященной посещению страны гуннов (так албанцы именовали тюркских соседей-савиров) албанским католикосом Исраэлем, упомянуто, что савиры приносили жертвы огню и воде, поклонялись неким богам дорог, и луне, и всем творениям, которые казались им удивительными.

Кроме Тенгри, в «Книге гаданий» несколько раз упоминается Эрклиг (Таму-Эрклиг-хан) — владыка нижнего мира, разлучающий людей, противостоящий верхнему миру. В 12-й притче «Ырк битиг» говорится: «Муж пошел на охоту. На горе совершил жертвоприношение Эрклигу из богов. Такое предсказание, надо полагать, несчастливое». Каждая из 66 притч в книге завершается фразами: «хорошо», «счастливо» или «несчастливо», «плохо». На тот момент Эрклиг находился в состоянии «падшего», поэтому поступок мужчины воспринимался людьми как дурной. В одном сюжете воинам, отправившимся в поход, об их грядущей победе извещает посланник Эрклига, и 55-я притча завершается словами: «Такое предсказание считается очень счастливым!» В третий раз его имя фигурирует в 66-м, последнем разделе. Здесь Эрклиг-хан выступает «в формуле, определяющей судьбы людей». В переводе на русский язык последних двух абзацев имя Эрклига заменено словами «прорицатель», «послушник».

Текст гадания написан смесью прозы и поэзии. В нем нет фиксированного метра, но есть такие поэтические черты, как стилистический параллелизм, аллитерация и рифма. Иногда стихи «Книги гаданий» разворачиваются в небольшие рассказы: «Я — [Йол-Тенгри] бог дороги на пегом коне. Утром и вечером я езжу. Встретил двухмесячного сына человеческого. Человек испугался. Сказал: «Не бойся! Я дам счастье!» Знайте так: это хорошо»[23].

Итак, у древних тюрков существовал своеобразный культ Богов путей — доброго и злого ангелов, странников, от воли которых зависит их судьба во время путешествия. Их называли Ала Атлыг Йол-Тенгри и Кара Атлыг Йол-Тенгри — Бог пути (путей) на Пегом коне и Бог пути (путей) на Вороном коне.

Можно предположить, что позже у тюрков, принявших ислам, образ Черного бога пути слился с мрачным ангелом смерти Азраилом, а добрый Йол-Тенгри трансформировался в образ мусульманского святого Хызыр-Ильяса (по другой версии — Баба-Туклас, «волосатый святой»), который приходит на помощь правоверным, терпящим бедствие в пути. О встрече Ашика-Кериба с Хадерилиазом (Хызыр-Ильясом) упомянуто в сказке М. Ю. Лермонтова «Ашик-Кериб».

Принеся искреннюю свою благодарность и взяв свою суму с седла, Ашик-Кериб сказал всаднику: «Ага, конечно, благодеяние твое велико, но сделай еще больше; если я теперь буду рассказывать, что в один день поспел из Арзиньяна в Тифлиз, мне никто не поверит; дай мне какое-нибудь доказательство». «Наклонись, — сказал тот, улыбнувшись, — и возьми из-под копыта коня комок земли и положи себе за пазуху; и тогда если не станут верить истине слов твоих, то вели к себе привести слепую, которая семь лет уж в этом положении, помажь ей глаза — и она увидит». Ашик взял кусок земли из-под копыта белого коня, но только он поднял голову, всадник и конь исчезли; тогда он убедился в душе, что его покровитель был не кто иной, как Хадерилиаз[24].

Уровни мироздания и божества древних тюрков

О религии и мифологических воззрениях хунну и тюрков Центральной Азии написано немало. Для них было характерно почитание неба как верховного божества. В ранних источниках теоним Тенгри не упоминается, но есть указания на зарождение культа Тенгри, который широко распространится на территории Тюркского каганата. У хунну существовал ритуал встречи восходящего солнца поклоном. Возвеличивание солнца повлияло и на обряд возведения правителя на престол: нового шаньюя (государя) сажали на войлок и обносили в направлении движения солнца девять раз. Как показано в китайских источниках («Хань-шу»), хунну совершали обряд жертвоприношения в честь неба, земли и своих духов по обычаю три раза в год в храме Лун-цы (лун — дракон) в первый, пятый и девятый месяцы в день Сюй. Самый большой праздник хунну приходился на пятый месяц по китайскому календарю — примерно на конец мая и начало июня.

Религиозно-мифологические воззрения азиатских хунну нашли продолжение и в верованиях тюркоязычных племен, появившихся в VI в. на территории Прикаспийского Дагестана и известных как европейские гунны. «История страны агван», повествующая о путешествии албанского епископа Исраэля с целью распространения христианства, знакомит с системой мифологических верований «страны гуннов». Исраэль представляет достаточно полную информацию об основных персонажах (Тенгри-хан, бог грозы Гуар-Куар, женское божество, боги земли и воды) гуннского пантеона. Как показывают исторические источники, будучи одним из основных культов в «стране гуннов», культ Тенгри-хана, с одной стороны, восходит к Тенгри древних тюрков, проживавших на землях Центральной Азии и Сибири, с другой — к верховному богу протоболгар, Тангра.

В «стране гуннов» обряд жертвоприношения в честь Тенгри-хана проводился в святилищах-дубравах, где самые высокие деревья олицетворяли его самого. Здесь закалывали лошадей, затем их кровью окропляли землю, головы и шкуры вешали на ветви, туши сжигали на огне. Со священных деревьев нельзя было брать ни веток, ни плодов, они были освящены и становились предметом культа. Жертву самому старому и сильному дереву приносил предводитель страны гуннов[25] Алп-Илтивер и представители высших сословий, при этом у каждой семьи и племени было свое священное дерево. Человека, который нанес ему вред, кроме болезней и смерти, ждала опасность развала дома и искоренения рода. Схожие верования зафиксированы этнографами и у некоторых тюркоязычных народов Сибири.

В жизни народов Поволжья деревья издревле играли центральную роль. Понимая их мощь, булгары, сувары и берсулы обожествляли их, возле них совершались жертвоприношения. Запрещалось дотрагиваться до священного дуба — источника жизни и залога благополучия. Среди народов Поволжья (и тюркских, и финно-угорских) была распространена вера в древо жизни. У мордвы мировое дерево росло посреди поля, на его ветвях жили божества. Татары же верили, что на каждой ветке священного дерева киремет сидит по божеству. Возле него закалывали жертвенного барана. Такие верования, пройдя через тысячелетия, сохранились в сознании человека Волго-Уральского региона XXI в. в форме универсального культурного кода.

В духовной культуре татарского народа дуб представлен как родовое дерево. Его корни символизируют отцов и дедов, а листья и ветки — молодое поколение. Эти верования отражены в татарской народной поговорке: «Человек, имеющий отца и деда, — дуб с корнями». Обычай сажать дуб перед домом при рождении ребенка до сих пор актуален: люди верят, что он сохраняет прочность семьи, продолжение рода. У татар в пожеланиях при первом купании ребенка в бане образ дуба занимает центральное место.

Дрова нарублены не твоим отцом, Баня затоплена не твоей матерью. Пусть будет сильным, как дуб, Белым, как береза. Ночью спит, днем играет.

В татарских деревнях на Правобережье Волги и в районах Северного Закамья (как известно, эта территория в Х — ХII вв. была центром Волжской Булгарии) дубрава и сейчас почитается как священное место. Специально оставленные после вырубки леса несколько дубов называют урман энкэлэре — «матушками леса» и т. д.

Известно, что у гуннов-протоболгар Северного Кавказа вторым по рангу после Тенгри-хана был громовержец Гуар / Куар. Тюркские племена, жившие на территории Прикаспийского Дагестана, считали, что он производит искры громоносных молний и эфирные огни. Человека или животное, которых ударила молния, считали его жертвой и поклонялись им как отмеченным богами. В традиционных представлениях местных племен почитание солнца, луны, огня и воды было возведено на уровень культа, и в народе считалось, что у каждой стихии есть свой хозяин.

Таким образом, пантеон, нашедший отражение в мифологических воззрениях азиатских хунну и кавказских гуннов-протоболгар, в общих чертах совпадает с системой религиозно-мифологических воззрений древних тюркских народов Алтая, Западной Сибири и Северной Монголии в эпоху каганатов VI–VII вв.

Основные каноны древнетюркской религии раскрываются в камнеписанных памятниках древних тюрков Центральной Азии середины VI в. В мифологических верованиях, описанных в древнетюркских рунических памятниках, трехчастная структура макрокосма состоит из верхнего, среднего и нижнего миров. Властитель верхнего мира и верховный бог пантеона Тенгри олицетворял Небо, распоряжался судьбами людей, «определял образ жизни кок-тюрков»[26], даровал каганам мудрость и власть. В сохранившихся письменных памятниках, особенно в Малой и Большой надписях, посвященных Кюль-тегину, и в надписи, посвященной Тоньюкуку, почти полностью раскрываются обязанности Тенгри. Культ этого бога был распространен на обширной территории, населенной тюркскими и тюрко-монгольскими народами. Ученый Махмуд Кашгари отметил, что тюрки, еще не принявшие ислам, называли высокие горы, великие деревья именем Тенгри.

^{Орхонские надписи. Комплекс Культигин (Куль-Тигин), Монголия.}

^{akimov konstantin / shutterstock}

Древнетюркские воззрения об обожествленном Небе-Тенгри нашли продолжение и у волжских булгар. Его имя встречается в поэме Кул Гали «Кыйсса и Йусуф», написанной до монгольских завоеваний, и в булгарских надгробных надписях XIV в. Как считает Л. Х. Давлетшина: «Обряды поклонения Тенгри у булгар мало чем отличались от обрядов других тюркских племен, среди булгарских археологических материалов были найдены и амулеты-обереги, напоминающие миниатюрное изображение Тенгри. В стране булгар место, в которое ударила молния, превратилось в священное, и в этом месте булгары совершили жертвоприношение»[27]. Это явление, наблюдаемое и у кавказских гуннов, указывает на преемственность функций верховного бога Тенгри.

В связи с эволюцией образа Тенгри стоит также упомянуть Моисея (Мовсеса) Каганкатваци, который приводит любопытные свидетельства того, что главным в пантеоне протоболгар, проживавших в V–VI вв. на Северном Кавказе (их он в своей книге называет гуннами), был явно антропоморфный образ «огромного и безобразного идола» Тангри-хана, которому приносились жертвы (правда, не указано, бывали ли среди них человеческие)[28]. А в башкирском эпосе «Урал-батыр» прямо говорится, что Алле приносились именно человеческие жертвы.

В честь себя и отца своего, В честь приближенных своих, В честь дня рождения своего, В честь Тэнгри раз в году В жертву людей приносит Катил[29].

Здесь налицо пережитки древнейших кровавых культов. Мифологический царь Катил ведет себя как классический древневосточный деспот.

Крупный исследователь духовной культуры башкир Дамир Жаватович Валеев указывал, ссылаясь на эпос «Урал-батыр», что основными «персонажами» древнебашкирского пантеона были: «Тенгри — главный бог, в котором олицетворено поклонение небу; Хумай — богиня плодородия; Самрау — небесный царь; Айхылыу (луна, месяц) и Кояш (солнце) — это дочери небесного царя, родившегося от брака с Хумай»[30].

Интересные сведения о древней религии башкир есть в книге арабского путешественника Ибн-Фадлана.

Из них кое-кто говорит, что у него двенадцать господ (богов): у зимы господин, у лета господин, у дождя господин, у ветра господин, у деревьев господин, у людей господин, у лошадей господин, у воды господин, у ночи господин, у дня господин, у смерти господин, у земли господин, а господин, который в небе, самый больший из них, но только он объединяется с ними (остальными богами) в согласии, и каждый из них одобряет то, что делает его сотоварищ. Аллах превыше того, что говорят нечестивые, высотой и величием.

Он (Ибн-Фадлан) сказал: мы видели, как (одна) группа поклоняется змеям, (другая) группа поклоняется рыбе, (третья) группа поклоняется журавлям, и мне сообщили, что они (некогда) вели войну с одним народом из числа своих врагов, что они (враги) обратили их (башкир) в бегство и что журавли закричали сзади них (врагов), так что они испугались и сами были обращены в бегство после того, как обратили в бегство (башкир), и поэтому они (башкиры) поклоняются журавлям и говорят: «Эти (журавли) наш господин, так как он обратил в бегство наших врагов», и поэтому они поклоняются им (и теперь)»[31].

Здесь мы видим причудливую смесь тотемистических (поклонение священным животным, например журавлям), шаманистских (обожествление природных стихий) и более поздних религиозных представлений, близких к классическому культу Тенгри («господин, который в небе, самый больший из них»).

Феномен шаманизма у западных (восточноевропейских) тюрков исследовал Абдулкадир Инан. Он отмечал, что шаман, в частности у башкир, назывался баксы[32]. На это же указывал и Л. Н. Гумилев. Он замечал следующее по поводу религии западных тюрков: «Верховное божество называлось Тэнгре. У человека было две души: первоначальная душа — “кот” и злая душа — “орэк”. Земле поклонялись как матери, чтили Солнце и огонь. Почитали добрых духов: мать воды, хозяина леса, дома, хлева — и опасались злых духов: убуров и албастов».

В IХ — Х вв. после официального принятия ислама и его распространения среди тюркских народов Средней Азии и Восточной Европы теоним Тенгри был заменен именем Аллах (Алла). По мнению исламоведов, Тенгри в тюркских языках начинает употребляться в том же значении, что и имя Аллах. С этим мы сталкиваемся и в словаре Махмуда Кашгари «Диван лугат-ат-тюрк»: при переводе теонима Тенгри с тюркского на арабский автор расположил его рядом с именем Аллах.

Однако мнение исламоведов может свидетельствовать и о том, что еще долго под Аллахом тюркские народы могли понимать не монотеистического владыку, чей культ пришел из далекой Аравии (как принято считать), а Тенгри — олицетворение бескрайнего синего неба, в ряде случаев и «дикого исполина» («огромного безобразного идола») вроде Одина или Тора, воюющих с великанами! Неслучайно в оригинале записи башкирского эпоса «Урал-батыр» в царстве змея Катила существует жестокий и даже кровавый культ Алла / Тенгри (верховного божества).

Как отмечает З. Г. Аминев, царство Катила носит черты инфернальной загробной страны. Земля покрыта горами человеческих костей, залита кровью. На знамени — черный ворон. Но главное — культ Алла. И он относится скорее к темной стороне поклонения Тенгри. «В день рождения Катила совершается обряд жертвоприношения: девушек бросают в колодец, мужчин сжигают в огне. Ежегодно в этот день его дочь выбирает себе жениха. Попав в страну Катила, Урал-батыр расправляется с огромным быком и четырьмя великанами, представляющими его мощь, освобождает жителей царства от неволи и женится на дочери Катила, от которой рождается Яик»[33].

А вот как все тот же демонический царь Катил отдает приказ о принесении жертвы Тенгри: «…во славу воды, которой мать омывала меня. На долгую жизнь той водой осеняя, принесите всех до одной в жертву…» Здесь есть явный намек на существование в глубокой древности темной стороны культа Ыдук Йер-Суб — Священной Земли-Воды. Вполне возможно, что данное божество было сыном (или дочерью) божественной четы Тенгри и Умай.

Известно, что даже в начале XX в. татары применяли теоним Тенгри по отношению к божественной силе, сотворившей мир. Вот как рассказывают о том, как Алла-Бабай[34] производит гром. Когда ему нужно бывает испугать шайтана, он запрягает отличных рысаков в огромную телегу и, сев в центр телеги, гоняет по небу шайтана, держа в одной руке вожжи, а в другой длинный кнут; от быстрой езды огромной телеги небо сотрясается, и нам слышится грохот грома. От свиста кнута сверкает молния, виднеются огни.

Имеются и другие варианты предания. Алла-Бабай, привязав арканами к своей огромной телеге тяжелые круглые предметы, похожие на гири, ездит по небу. Прикрепленные к телеге гири, подпрыгивая, производят гром, о чем татары думают, что гром производит Алла-Бабай. В такой момент они говорят своим детям: «Вон, ходит Тенгри-Бабай!» Или: «Тенгри-Бабай гремит! Он посылает дождь и произращает для тебя хлеб, чтобы ты рос большим». Изгнание Аллахом шайтана с помощью молнии на сегодня остается одним из самых активных мотивов, участвующих в формировании сюжетов, и встречается в мифологических рассказах, записанных у татар в разных регионах.

Если Тенгри олицетворяет мужское начало, то второе божество верхнего мира, его супруга Умай, — женское. Она ведает рождением сынов человеческих, покровительствует новорожденным, воинам. Связанные с ней верования дошли у большинства тюркских народов до наших дней. По данным Леонида Павловича Потапова, у сагайцев, шорцев и бельтиров умай — это душа ребенка от рождения до трех лет[35]. В татарской народной культуре сохранилось лишь несколько фрагментов верований, связанных с Умай: у казанских татар так называют матку, место расположения плода или женский детородный орган, у сибирских — пуповину.

Согласно верованиям древних тюрков, если средним миром правила Священная Земля-Вода (Ыдук Йер-Суб), то подземный мир подчинялся Эрлик-хану, который разлучал людей и посылал им вестников смерти. Земля-Вода, главный бог среднего мира, рассматривалась как покровительница тюрков, наказывающая за грехи. В надписи Кюль-тегину она упоминается так: «Весь тюркский народ вырождался, остался без потомков. Тогда Тенгри, Священная Земля-Вода сказали: “Да не исчезнет весь тюркский народ, да будет он народом”». Культ Священной Земли-Воды занимал большое место в верованиях тюркских народов и дошел до наших дней в форме обожествления земли и воды и верований о духах — хозяевах природных объектов.

Верования, непосредственно связанные с культом земли и воды у татар, не теряют актуальности. Обычно в рамках заговорной традиции такие явления, как су тоту («наказание от воды»), жир тию («наказание от земли») и связанные с ними сюжеты рассматриваются как результат воздействия духов — хозяев земли и воды в ответ на неподобающие действия человека по отношению к стихии, которой они управляют.

Сейчас мотивировка этих понятий значительно упрощена и сохраняется лишь в форме запрета на причинение вреда водным источникам, загрязнение земли и воды или регламента действий, совершаемых рядом с водными объектами (оставление небольшой жертвы при их пересечении или заборе воды, чтение заговоров-обращений к духу — хозяину воды су иясе, духу — хозяину земли джир иясе). Те, кто совершает запрещенные традицией действия, в наказание получают болезни, насланные духами-хозяевами. Лечение проводится в нескольких вариантах в зависимости от местной традиции татар.

Нижний мир у древних тюрков и монголов представлялся миром мертвых и подчинялся Эрклиг-хану. Самое раннее упоминание имени владыки преисподней ученые связывают с эпитафией киргизского хана Ынанчу Али Бильге (711–712), написанной на стеле Алтын-кёля («Нас было четверо высокородных, — повествует от имени покойного автор эпитафии. — Эрклиг разлучил нас. Увы!»). Имя восходит к древнеуйгурскому Эрклиг-каган («могучий государь»).

Согласно буддийским преданиям, в прошлом Эрклиг был святым монахом, обретшим сверхъестественное могущество. Однако он был убит по ложному обвинению и превратился в страшного вредоносного духа. Обезглавленный, но оставшийся в живых Эрклиг приставил себе бычью голову, начал губить невинные души. Позже, укротив, его низвергли в подземный мир, где он стал владыкой загробного царства.

В древнетюркских письменных памятниках действия Эрклига раскрыты недостаточно, но в легендах, сохранившихся у саяно-алтайских тюрков и монголов, ему дается достаточно полная характеристика, он как демиург находит воплощение в главном персонаже текстов о сотворении земли.

Кроме четырех главных божеств, упоминающихся в орхоно-енисейских надписях, китайских и армянских источниках, в древнетюркский пантеон входили божества-помощники. Эти данные содержатся в древнеуйгурских письменных памятниках. В книге «Ырк битиг» древнетюркский Тенгри претерпевает ряд изменений, его личность усложняется, возникают новые сюжеты, рядом появляются второстепенные божества и божества-помощники. Именно там упоминаются божества «второго плана»: Бог путей на Пегом коне и Бог путей на Вороном коне, именуемые Йол-Тенгри. Один из них привносит в жизнь народа благодать, а другой наводит порядок в государстве, оба действуют по поручению Тенгри, осуществляют его желания и, всегда будучи в пути, связывают верхний и средний миры.

Таким образом, представления о божествах древнетюркского пантеона образуют систему мифологических верований, общую для тюрков Центральной Азии и гуннов Северного Кавказа, о чем свидетельствуют орхонские стелы, надписи енисейских киргизов, древнеуйгурские памятники, данные мусульманских авторов, китайские источники. По мнению Сергея Григорьевича Кляшторного, учитывая тождество гунно-булгарского и древнетюркского пантеонов и время миграции прабулгарских племен (племенного суперсоюза теле), оставивших свою центральноазиатскую прародину не позже V в., следует считать, что сложная религиозно-мифологическая система, которую мы именуем древнетюркским пантеоном, сформировалась в окончательном виде еще до середины I тысячелетия н. э.

По поводу жанра рунических надписей, рассмотренных выше, в науке существуют разные точки зрения. Однако, по мнению Виктора Жирмунского и Елеазара Мелетинского, орхоно-енисейские надписи по праву могут считаться образцом письменного жанра, сформировавшегося в рамках духовной культуры древних тюрков. Именно в них начинает складываться тюркский героический эпос, сюжеты, которые позже составят основу эпических произведений.

Описание грандиозного сражения, когда один богатырь побеждает врага, превосходящего его во много раз по силе и численности, нередко десятки тысяч врагов, прослеживается во многих образцах тюркского героического эпоса. С похожей ситуацией мы сталкиваемся и в описании исторических сражений в древнетюркских письменных памятниках.

В этом сражении Кюль-тегин был тридцати лет; сев верхом на своего белого (коня) героя Шалчы, он бросился в атаку, двух мужей он заколол (копьем) одного за другим; мы убили (многих) карлуков и (оставшихся) покорили их. <…> Кюль-тегин, сев на белого (коня) Азмана, бросился в атаку, шесть мужей он заколол, в свалке он порубил мечом седьмого. Во второй раз мы сразились с эдизами при Кушлагаке. Кюль-тегин, сев на своего бурого азского (коня) и бросившись в атаку, заколол одного мужа; девять человек он убил при преследовании; народ эдизов тогда погиб.

В третий раз… мы сразились с огузами. Кюль-тегин, сев на белого (коня) Азмана, произвел атаку и переколол (нескольких врагов); их войско мы перекололи, их племенной союз покорили.

Враждебные (нам) огузы напали на орду. Кюль-тегин, сев на белого Огсиза, заколол девять мужей (и) не отдал орды! <…> Если бы не было Кюль-тегина, все бы вы погибли[36].

Как видно из описания сражений и подвигов Кюль-тегина, его образ и боевые успехи явно преувеличены. Рассказчик прибегает к традиционному в сказаниях тюркских народов приему — описанию битвы одного богатыря против всего вражеского войска из десятков тысяч воинов. При этом важен акцент на том, что богатырь побеждает врага не магией и волшебством, а своей собственной богатырской силой.

Повествование, начавшееся с мифологического сюжета о сотворении мира, далее описывает историю героя: детство и юность, встречу с богом судеб вскоре после появления на свет, богатырское детство, конфликт с родителями, поиск невесты, военный поход, битву, подвиг, чудесное возвращение, подготовку юрты к свадьбе, обращение к подземному и небесному богам, разгром ставки хана в результате набега, помощь бога судеб и возведение князя на ханский престол, достижение успеха. Сюжетная основа тюркского героического эпоса, получившего развитие в более поздние эпохи, основана на изображении доблестной победы героя, его похода, приключений и участия в великих событиях. Несмотря на условность связи некоторых сюжетных мотивов, рунические памятники дают возможность реконструкции фрагментов повествования. Эпические сказания, возникшие в более поздние века, так или иначе соотносятся с памятниками древнетюркской письменности и художественно преломляют в себе мифологические сюжеты и мотивы, распространенные в духовной культуре древних тюркских племен.

В «Книге гаданий» упомянуты три бытия (мира). Судя по всему, им соответствуют три мира — верхний, средний и нижний в мифах тюркоязычных и монгольских народов. В камнеписанных памятниках Орхона намеками упомянут миф о космической катастрофе как времени, когда «небо вверху давило, а земля внизу разверзлась» или «небо и земля были в расстройстве».

Наверху была мгла, внизу был прах, Птицы летели и сбивались с пути, Звери бежали и сбивались с пути, Сыны человеческие шли и сбивались с пути. На третий год, по милости Неба, Снова увидели друг друга В здравии и благополучии. Все радовались и веселились![37]

Уровни мира в тюркской мифологии

Как уже было упомянуто выше, мир древним тюркам представляется разделенным на три уровня.

Первый уровень — верхний мир Кёк Тенгри (Небо). Древние тюрки называли этот уровень мироздания уза, то есть высший. В нем жили Кёк Тенгри, его помощница Умай, а также духи Мангдашира, Майтура, Япкара, Шалйима, владыка погоды Уркер, владыка грома Насигай (он же громовой меч Кёк Тенгри) и прочие вспомогательные духи. Считалось, что владыка вселенной (трех миров), создавший ее, предопределил жизнь людей, дал каганам власть и силу.

В древнетюркских енисейских памятниках голубое небо названо крышей над миром, где ежедневно рождаются солнце и луна. Особо почиталось рождающееся солнце. Двери каганского шатра (по сообщениям иноземцев) были ориентированы на восток — в сторону, где восходит солнце. Среди других небесных объектов, почитаемых тюрками, китайские источники упоминают семь планет.

Еще одной характерной стороной реконструируемых космогонических мифов древних тюрков является наличие представлений о «жизненной спутнице Тенгри». Как было выше обозначено, в верхнем мире живет жизненная спутница Кёк Тенгри, дающая благодать семье и охраняющая детей от злых духов Умай. Первым данный мифологический образ был описан Махмудом Кашгари: «…есть поговорка “Если веровать в Умай, то родится сын”. Женщины верят в нее».

Второй уровень — средний мир, Священная Йер-Суб. Древние тюрки называли этот мир Экин ара («Средний, между небом и землей»). Главным его божеством считалась Священная Йер-Суб (Земля-Вода), вместе с ней там обитали семнадцать вспомогательных духов, подчинявшихся ей, могущественный Ио-кан, лес, горные духи и сыны человеческие. Во многих памятниках орхоно-енисейской письменности упоминается данное божество. Возможно, что Йер-Суб как мужское божество был сыном верховной четы либо считался одной из богинь-покровительниц.

Земная твердь в орхонских надписях предстает как пространство, ограниченное с четырех сторон и имеющее четыре угла. Она населена «сынами человеческими», идентичными тюркам.

Третий уровень — подземный мир под владычеством Эрлик-хана. Древние тюрки называли его Аста, то есть нижний. В этом мире обитали Эрлик-хан (в некоторых источниках — Эрклиг), его девять сыновей, две дочери — Киштей-ана и Эрке-султан, вызывающий смерть Бурт (Бюрт), а также различные злые духи, описывающиеся как антропоморфные существа с железной головой.

^{Шанырак — символ тенгрианства в основании юрты.}

^{MehmetO / shutterstock}

В тюрко-монгольской мифологии есть намеки на то, что Эрлик-хан — младший брат Кёк Тенгри. До сих пор бытует мнение, что одно упоминание его имени приведет ко злу. Возможно, поэтому в источниках оно встречается крайне редко.

На уровне низшей мифологии, очевидно, была распространена вера во вредоносных духов (ел, ек), духа-хранителя кут (олицетворение души), духов — хозяев отдельных урочищ и мест. Посредником между людьми и миром духов выступал шаман (кам); определенные указания источников на бытование шаманства у древнетюркских племен — енисейских киргизов — относятся к VIII–X вв.

Культ Тенгри и Умай как верховных покровителей каганов

Культ Тенгри — старейший у тюрков. Самая первая известная письменная форма этого теонима зафиксирована в китайских летописях IV в. до н. э., описывающих верования народа хунну (сюнну). Она имеет форму Ченг-ли, которая, по мнению исследователей, является китайской транскрипцией тюркского Тенгри от прототюркского Тенри. Некоторые считают, что слово это было связано со словами со значением «клятва» или «бог». Но обычно предполагают, что теоним Тенгри изначально обозначал небо. Но в последнее время появилось мнение, что имя верховного властителя тюрков было образовано из слов со значениями «утро» и «вечер» и обозначало световой день, когда небо приобретает яркий синий цвет.

Тенгри был главным богом кок-тюрков (синих тюрков), которого они называли богом тюрков. Ханы кок-тюрков считали свою власть дарованной самим Тенгри. Правители, как правило, считались его сыновьями и представителями на земле. На их высокий статус указывали такие титулы, как тенгрикут, кутлуг или куталмыш. В основе этой пышной титулатуры была вера в то, что ханы достигли кута — некой небесной и духовной мощи, исходящей от Тенгри.

Имя Умай впервые появилось в надписи VIII в., посвященной Кюль-тегину, во фразе «под покровительством моей матери, которая подобна богине Умай». Умай считалась защитницей женщин и детей. Самые древние свидетельства о ней можно найти в памятниках орхонской письменности. Из них следует, что Умай почиталась как мать и проводница душ. Также считалось, что каганы отождествлялись с Кёк-Тенгри, а их жены, катуны или хатун, — с Умай. С ее помощью катуны рожали детей, которые были залогом сохранения ханства.

Согласно «Диван Лугат ат-Турк»[38], когда женщины поклонялись Умай, у них рождались мальчики. Когда ребенок должен вот-вот родиться, Умай нисходит к нему и капает на губы ребенка каплю молока, которую она принесла из молочного озера на небе, давая ему душу и защищая мать и малыша в течение трех дней. Тюркские женщины завязывали веревки, прикрепленные к маленьким колыбелькам, чтобы посвятить свое дитя Умай.

Умай всегда изображалась вместе с ребенком. Исключения крайне редки. Считается, что, когда Умай надолго оставляла ребенка, тот заболевал, и шаманы призывали ее вернуться. Улыбка спящего младенца показывала, что Умай снова рядом с ним, а плач означал, что она ушла.

Некоторые исследователи отмечали, что Умай не только выступала защитницей младенцев, но и забирала умерших детей на небеса. В представлении киргизов она защищала и детей, и тюркские общины по всему миру. В то же время она помогала людям получать больше еды и вещей и дарила им удачу.

Поскольку Умай ассоциировалась с солнцем, ее называли Сары Кыз (Желтая дева), а желтый — ее цвет и символ. Ее изображали с шестьюдесятью золотыми локонами, которые выглядели как лучи солнца. Считается, что когда-то Умай была идентична более хтоническому божеству Од ийеси. Это слово также означает плаценту. Как уже говорилось выше, в монгольских языках слово умай означает «матка». На эвенкийском языке умуукта — «яйцо»[39], а умуу означает «откладывать яйца».

Таким образом, Умай, которая также упоминается в орхоно-енисейских надписях, — дух плодородия в тюркской и монгольской мифологии, покровительница беременных женщин, новорожденных и еще не родившихся детей, а также молодых животных.

Умай (эквивалент ее в среднеазиатской мифологии — Эдже, что означает «девушка») считается богиней земли. Хакасы называют ее Имай Эдже. Ее изображают также и как седовласую ласковую пожилую женщину, которая наблюдает за человечеством из розового облака. Якуты, живущие в Сибири, называют ее Айысыт.

До нас не дошли точные сведения о том, как именно представляли себе Умай тюрки Восточной Европы, но, видимо, их видение вряд ли отличалось от того, что было зафиксированы этнографами у тюрков Алтая и Сибири. Л. П. Потапов отмечает, что «телеуты представляли Май-эне (мать Умай) в виде молодой красивой женщины (иногда девицы) с волнистыми серебристыми волосами, спустившейся с небес по радуге и охраняющей детей с помощью золотого лука»[40].

Вячеслав Георгиевич Котов указывает, что в башкирской мифологии (например, в эпосах «Урал-батыр» и «Заятуляк и Хыухылу») широко распространен образ девушки с золотыми распущенными волосами. Он отмечает, что в эпосе красота Хумай лучезарна, и связывает это с солярным происхождением самого образа Хумай-Умай в башкирской мифологии[41]. Недаром у тюрков существовало поверье, что лучи солнца связывают светило с землей, позволяют душам спускаться с верхнего мира.

^{Тенгри.}

^{Иллюстрация © Лариса Салиева}

Исследовательница Маргарита Нугмановна Сулейманова, опираясь на сохранившиеся магические заговоры-заклинания, указывала на существование у башкир в доисламскую эпоху образа матери-земли (Ер Инәһе), неразрывно связанного с образом священной матери-воды (Һыу Инәһе).

Мать-земля — рыжая борода, Мать-вода — водяная борода…[42]

Можно сделать вывод, что дуализм образа женского божества (мать-земля и мать-вода), связанного с главными природными стихиями, — явление гораздо более древнее, чем то, что фиксируется в орхонских надписях. У башкир и булгар налицо более архаические верования, чем те, что предстают в классическом древнетюркском пантеоне эпохи каганатов. В классическом виде образ богини-матери (богини плодородия) Умай уже отделен от образов земли и воды, а последние слиты в абстрактное божественное начало (Ыдук Йер-Суб — Священная Земля-Вода).

Приведенная выше выдержка из башкирского заговора-заклинания свидетельствует, что мать-земля обладает рыжей бородой (һары). У узбеков Л. П. Потапов фиксирует доисламский образ Сары-эне (Желтой матери), помогающей роженице разрешиться от бремени. Также образ Умай связывается со стихией огня. У хакасов шаман, обращаясь к Умай, призывал огонь, а у телеутов зафиксировано заклинание, где Умай называется «тридцатиголовая мать-огонь… сорокаголовая мать-огонь… оттаивающая все мерзлое»[43].

Так образ Умай связывается, с одной стороны, с солярным культом, с другой — со стихией огня. В башкирской мифологии солнце именуется Ут-Кояш (Огонь-Солнце), а в шумерской — бог солнца называется Уту.

Стоит также отметить тесную связь образа Хумай-Умай со священной птицей (лебедем, лебедкой) в башкирской мифологии. В эпосе «Урал-батыр» Хумай предстает то в образе прекрасной девы, то в образе священной птицы-лебедя. Также Л. П. Потапов, в частности, указывал, что у кумандинцев шаман (кам) во время обряда взывания к Умай обращался к ней так:

С ясного неба паря (как птица) спустись, Мать Умай (словно) птица-мать![44]

Образ птицы-девы, птицы-матери восходит к очень древним слоям тотемистических верований, уходящим корнями в палеолит. А Умай через свою птичью ипостась связана и с четвертой стихией — воздухом.

Такое сложное значение образа богини-матери (связь со всеми четырьмя стихиями) обусловлено очень древним происхождением представления об Умай. Это в какой-то мере узловое космическое начало, источник жизни, связывающий воедино мать-землю, мать-огонь, мать-воду и мать-птицу (стихию воздуха) и охраняющий мать и дитя. Но нельзя игнорировать и темную (карательную) ипостась богини-матери.

О темной ипостаси Умай (Кара-Умай) говорит Л. П. Потапов, отмечая существование данного культа у шорцев, качинцев и сагайцев. Ия Васильевна Стеблева пишет, что упоминания о карательной функции Умай встречаются в эпитафии Тоньюкука, ряде енисейских надписей и уйгурской «Книге гаданий».

Явно возносили молитвы темной ипостаси Умай и «слуги Афродиты» на Кавказе, упомянутые Мовсесом Каганкатваци: «Незадолго до того они опутывали людей невидимыми путами и любого, кого хотели, ввергали в тяжкие муки, вселяя в них бесов…»[45]

Образ богини Умай по происхождению и содержанию весьма сложен. Напрашивается предположение о безусловной связи этого образа с древневосточной богиней плодородия, любви и материнства Инанной-Иштар (ср. башк. — тат. инәй, созвучное шумерскому Инанна). Сам очень долго сохранявшийся в Восточной Европе и Азии культ Умай свидетельствует о явных пережитках матриархата, которые и у древних башкир, и у половцев были весьма сильны. Шамиль Исянгулов прямо указывал на то, что у башкир пережитки материнского рода сохранялись до XVI в.

Культ Тенгри как религия тюркских каганатов

Хотя под тенгрианством (тенгризмом) сейчас часто понимается традиционная религия тюркских народов, сам термин довольно новый. Считается, что впервые его употребил казахский фольклорист XIX в. Ч. Валиханов. Но более широко, как обозначение религии в том числе древних тюрков, он был введен в 1956 г. французским исследователем Ж.-П. Ру. В Турции тенгрианство известно как тенгричили, или Гёктанры дини (религия Бога Неба).

Тенгри был главным божеством, которому поклонялся прежде всего правящий слой степных народов Центральной Азии в VI–IX вв. (тюрки, монголы и венгры). Он утратил свое значение, когда уйгурские каганы провозгласили манихейство государственной религией в VIII в. Поклонение Тенгри было принесено в Восточную Европу гуннами и ранними булгарами. Некоторые исследователи полагают, что первоначально тюркская вера в Тенгри рассматривалась как вера в Небо или волю, управляющую им, вероятно особую силу. Из этого возникла вера в некое существо с личностными качествами. После этого понятие тенгри стало именем бога или высшего существа.

Тенгри считался главным богом, создавшим все. В дополнение к этому небесному богу у тюрок были второстепенные божества (алпы), которые служили целям Тенгри. Как Гёк Танры, он был отцом Солнца (Кояш) и Луны (Ай Танры), а также Умай, Эрлика и иногда Ульген.

В отличие от сибирского шаманизма, основанного на устной традиции и позднейших записях этнографов XVIII–XXI вв., культ Тенгри можно проследить по различным историческим документам (начиная с китайских хроник IV в.) и аутентичным древнетюркским текстам, таким как орхоно-енисейские надписи VII–XI вв. Однако эти тексты не строго религиозные, поскольку в них идет речь о прославлении каганов. Древние тенгрианские молитвы дошли до нас из текстов «Сокровенного сказания монголов» (XIII в.). Жрецы-пророки (тэмуджин) получили их, согласно своей вере, от великого божества / духа Монх Тенгер.

Считается, что система верований, подпадающая под определение тенгрианства, была преобладающей религией тюрков, гуннов, сяньби, булгар, хунну, енисейских и монгольских народов. Кроме того, вера в Тенгри, возможно, была государственной религией Тюркских каганатов, Булгарии, Хазарии, Монгольской империи. Однако тенгрианство в основном было связано с тюрками. Недаром в «Книге гаданий» Тенгри упоминается как Тюрюк Тенгриси (Бог тюрков).

Культ Тенгри формировался в гуще различных центральноазиатских и урало-сибирских верований. Вероятно, он напоминал народные традиции тунгусоязычных этносов, такие как религия маньчжуров. Также, по мнению ученых, очевидно сходство с корейским шаманизмом, японским синто.

По замечанию Абдулкадыра Инана, турецкого историка и фольклориста башкирского происхождения, якутский и алтайский варианты шаманизма в ходе своего исторического развития значительно отдалились от религии древних тюрков, хотя и сохранили многие архаические особенности первоначальных верований. Другие ученые, например Ахмет Ташагыл, считают, что культ Тенгри изначально не включал значительный элемент шаманизма и основывался на вере в некое абстрактное небесное божество.

Таким образом, хотя тенгрианство выражается в поклонении антропоморфным богам (тенгри), таким как Ульген и Кайра-хан, Тенгри сам по себе считается чем-то вроде христианского Бога или Аллаха. При этом воплощениями Тенгри (точнее, его воли) могли выступать великие полководцы и правители вроде Чингисхана.

^{Портрет Чингисхана на монгольской банкноте номиналом 1 000 тугриков.}

^{Prachaya Roekdeethaweesab / shutterstock}

Традиционные верования в Тенгри и других богов были более распространены среди тюрков-кочевников, чем среди племен, живших в предгорьях или лесах. Эта религия влияла на тюркскую и монгольскую религиозную историю с древних времен до XIV в., когда Орда приняла ислам.

При этом культ Тенгри в целом отличался веротерпимостью. Так, археологические раскопки в Северном Причерноморье обнаружили доказательства того, что среди булгар, придерживающихся древнетюркских верований, имелись также последователи иудаизма, христианства и буддизма.

Мифы о сотворении мира достаточно полно представлены как в древнетюркской мифологии, так и в мифологиях отдельных тюркских народов. Например, у карачаевцев и балкарцев сохранился миф о сотворении мира Тейри (Тенгри). Согласно ему, как-то раз великий небесный владыка Тейри оглядел свой мир и произнес:

Этот миф больше всего напоминает китайский миф о Пань-Гу, а еще больше индийский миф о Пуруше и скандинавский об Имире. Как считают специалисты, предание о том, как мир творится из тела первосущества, встречается у многих народов.

Наиболее архаичны и полны космогонические предания алтайцев. В их мифах ведущую роль играет Ульгень. Существует несколько трактовок образа Ульгеня (Улгена, Юргена, Бай-Ульгеня). Некоторые исследователи возводят имя божества к древнетюркскому bay — «богатый», и ülgen — «великолепный». Российский религиовед Сергей Юрьевич Неклюдов отмечал, что происхождение теонима и его соотношение с бурятским Ульгенем неясны.

Сами тюрки (например, алтайцы, телеуты, теленгиты) сближали имя Ульгень со словом «умереть». «Ульгень, — утверждали они, — это покойник». А почему? Потому что он жил очень давно и ушел на небо, став «далеким богом». Существовало еще одно объяснение. Шаманы полагали, что имя Ульгень произошло от улге («сапожная выкройка»): верховный бог выкраивал души людей.

Любопытно провести параллель между Ульгенем и скандинавским Видаром, сыном Одина и великанши Грид. Видар считался молчаливым богом мщения, олицетворением неистощимых природных сил. И он носил особый башмак, состоявший из многих кусков кожи, которые жертвовали богам сапожники.

Считается, что Ульгень не имеет ни начала, ни конца. Это демиург, верховный бог в тенгрианстве алтайцев, хакасов, шорцев, монголов — громовержец, молниеметатель. В других версиях он выступает только тосем (тос, тёсь) — родовым покровителем, общим обожествленным предком для отдельных родственных сеоков (больших семей) алтайцев. В этом случае Ульгень — сын Кайры-хана, бог добра, либо сын (Кук Тенгри) и правитель Неба.

В старинных письменных источниках имя Ульгеня отсутствует, зато он хорошо представлен в фольклоре. В этнографических записях он — строитель вселенной. Проживает на девятом (по другим источникам — пятнадцатом или шестнадцатом) слое Неба за месяцем и солнцем (на востоке, где всходит солнце), где находится Золотая гора (Алтын-туу). Обитает в золотом дворце с золотыми воротами, имеет золотой трон.

Создателем всего сущего, демиургом Ульгень смог стать при помощи Священной Белой Матери (Ак-эне). Творение длилось шесть дней. Ульгень создал не только землю, небо, солнце, луну, радугу, гром, огонь, но и первого человека с костями из камыша и телом из глины. Он сделал собаку (ийт) и велел ей сторожить первого человека, богатырей Майдере и Мангдышире, изваял камни, деревья, посадил цветы. Ульгень — творец головы и пуповины у людей и скота, пастбищ и людских жилищ.

Некоторые роды-сеоки южных алтайцев отказывались почитать Ульгеня как верховное божество (например, сойон и иркит, перешедшие на Алтай из Тувы).

Внешность Ульгеня не отображалась или представлялась очень условно — в виде человекоподобной фигуры, голова которой испускает сияние. В мифах упоминалось о семи (или девяти) его сыновьях и дочерях, но не говорилось о женах. Дети не родились от него обычным способом, а откололись как от камня (ср. с башкирским преданием об Алпе).

Старший сын Ульгеня — Каракуш-кан — считался главой сверхъестественных помощников шамана. Другим его именем было Чамгыл-куштар («семь черных птиц Ульгеня», ср. с вещими воронами Одина). При камлании Каракуш-кан поддерживал кама, подносил брагу духу и уносил домой берестяной туес с брагой. Его почитали тубалары, северные алтайцы, бурханисты.

Занимая второе место по значимости после Кайры-кана, Ульгень правил небесными телами, становился причиной небесных и метеорологических явлений. Он обучил людей добывать огонь, явившись с двумя камнями — белым и черным (или послал их с птицей корболко).

Ульгень стремился делать добро. У него длинные волосы. Он защищал себя большим щитом. Он стрелял из лука, который посылал молнии. Гром — тоже его оружие. Место, расколотое молнией, становилось священным.

Ульгеня символизирует небесно-синий цвет (бирюзовый или глубокий синий). В описании бога также использовались эпитеты «белый», «яркий», «шумный», «жгучий» и «мечущий молнии». Он — властитель Неба, сотворил трех рыб, чтобы поддержать зыбкий мир. Булава Ульгеня напоминала корни древа жизни Байтерек, поскольку ветвиста. Он обитает дальше солнца, луны и звезд — всех небесных объектов, что известны людям.

^{Якутский шаман. Открытка, нач. XX в.}

^{Российская национальная библиотека}

Считалось, что справа и слева от надзвездного обиталища Ульгеня расположено по белому солнцу. Каждый из этих астральных объектов — препятствие для шамана, думающего достичь его. Даже самый сильный шаман может достичь только золотой Полярной звезды. В описании Ульгеня используются такие прилагательные, как «белый», «яркий», «шумный», «жгучий» и «мечущий молнии».

Ульгень считается вечным. В начале мироздания были только он и Эрлик. Ульгень могущественнее Эрлика — угадывает его хитрости и карает его.

Среди манси (обских угров) Ульгень известен как Улгон и рассматривается как источник огня. В манихействе он отождествляется с Ахура Маздой (Хурмузом), поэтому как титул он также фигурирует как Хормуса в монгольской мифологии и Курбустан в тюркской. По мнению монголов, он — предводитель 55 западных богов.

Ульгень олицетворяет добро, благосостояние, изобилие, обилие пищи, воды и т. д. Он сотворил землю, небо, радугу и всех живых существ, управляет движениями звезд.

Существовало убеждение, что простые люди никогда не смогут достичь Ульгеня — только шаманы и камы, обладающие космическими силами. Животные приносятся в жертву Ульгеню, в первую очередь лошади. Раз в три, шесть, девять или двенадцать лет шаман может пожертвовать божеству белую лошадь как первый шаг к достижению чертогов Ульгеня. Затем он должен оседлать ее дух, проскакать через все слои небес, пока не прибудет к цели.

Сначала кам повстречает Яйыка, слугу Ульгеня. Эта сущность сообщит ему, принято ли подношение. Если обряд оказался успешным, шаман может выведать от всезнающего Ульгеня о надвигающихся опасностях, таких как, например, голод.

Несмотря на то что Ульгеня иногда представляли, как и Тенгри, достаточно абстрактной фигурой, чаще всего, напротив, его семейное положение прописывалось достаточно подробно. Так, некоторые считали, что у Ульгеня имеется отец — Кайра-хан, который существовал до сотворения мироздания. Его изображали старым и мудрым. Каждые три, шесть, девять или двенадцать лет устраивались пышные обряды и ему в жертву приносили белую кобылу. У отца Ульгеня было три головных убора и длинная борода. Хотя жена Кайры-хана или Ульгеня обычно не упоминалась, в некоторых случаях ее звали Таз Ханым (букв. Лысая Госпожа). Ездовым животным Кайры-хана или Ульгеня считался бык, также лысый, по имени Кельке.

Семь сыновей Ульгеня носили обобщающее название Ак огланлар (Белые мальчики), или Кыятлар: Каршит-хан (Бог чистоты), Бура-хан (Бог лошадей), Бурса-хан (Бог процветания), Яшыл-хан (Бог природы), Каракуш-хан (Бог птиц), Эр-хан (Бог уверенности), Бакты-хан (Бог благословения)[47].

У Ульгеня также имеется девять дочерей, их называли Аккызлар (Белые девы), или Кыянлар, но никто не знает их настоящих имен. Они — источник вдохновения для шаманов.

Когда не существовало ни земли, ни неба, а только вода, Ульгень сошел на воду, чтобы сотворить землю, но не знал, с чего начать. В это время к нему подошел некий человек. Ульгень спросил его: «Кто ты?» «Я тоже должен сотворить землю», — ответил незнакомец. Ульгень недовольно поморщился и сказал: «Я точно смогу сотворить, а где ж тебе справиться?» Но человек молвил в ответ: «Я сейчас найду, из чего сделать землю». Тогда Ульгень велел поскорее достать ее, после чего человек нырнул в воду, нашел на дне гору, отколупал от нее кусок и набил камнями и илом свой рот. Вынырнув из воды, он выхаркнул землю в пригоршню Ульгеню, а потом избавился от ее остатков, из которых возникли болота и трясины[48].

На Алтае распространены предания об Ульгене, узревшем плавающую в океане грязь с человеческими чертами. Даровав ей душу, верховный бог породил Эрлика, который сначала считался его другом и братом.

Существо, помогавшее Ульгеню создавать мир, у алтайцев называлось просто Человеком или Первочеловеком, но в итоге превратилось в Эрлика. В конце концов Ульгень низверг последнего в преисподнюю за гордыню и хвастовство и тот стал владычествовать над мертвецами.

Миф о сотворении мира Ульгенем (Курбистаном)

Один из основных мифов о сотворении мира у тюркских народов Ульгенем (Курбистаном) звучит так:

До появления земли была только вода: ни неба, ни солнца, ни луны. В воздухе летал Курбистан, а вместе с ним некий человек, оба в облике черных гусей. Курбистан ни о чем не думал (даже имени своего еще не знал), а другой человек сотворил ветер, поднял волны на воде и брызнул ими в лицо Курбистана; он пожелал подняться выше его, но сам рухнул в воду и взмолился: «Спаси меня, господин!» И сказал Курбистан: «Да будет крепкий камень». Поднялся камень с морского дна, и на нем устроился тот человек. По велению владыки он спустился в море и вынес оттуда горсть почвы. Курбистан швырнул ее на поверхность воды со словами: «Да станет земля!» И появилась земля.

Когда Курбистан снова отправил другого человека на дно с тем же повелением, тот захватил две горсти: одну спрятал во рту, желая создать землю самостоятельно, а другую отдал повелителю. Курбистан посеял пригоршню, отчего почва стала жирнее, а во рту у человека земля так раздулась, что он едва не задохнулся. Он попытался убежать, но рухнул без сил и взмолился о помощи.

— Что ты, негодный, затеял? — спросил его Курбистан. — Не думал ли ты, что спрячешь землю во рту?

— Я лишь хотел сотворить сушу.

— Выплюнь то, что проглотил!

Человек подчинился — и выплюнутая им земля превратилась в болотные кочки.

— Теперь ты виноват передо мной, — объявил Курбистан. — Ты желал причинить мне зло, и народ злых духов, тебе подвластный, будет такого же рода, а мой народ будет светлых помыслов: он узрит солнце и свет, меня назовут истинным Курбистаном[49], твое же имя будет Эрлик. Человек, уберегшийся от греха, будет моим.

На этом творение мира не закончилось. На едва созданной земле росло дерево без ветвей. Курбистан подошел к нему и сказал: «Дерево некрасиво, когда растет с одним стволом. Да вырастут на нем девять ветвей, да произойдут от них девять человек, да породят они девять народов!»

Подойдя к дереву, Эрлик услыхал незнакомый ему гомон и спросил Курбистана, что происходит.

«Ты владыка, и я владыка, — ответил Курбистан. — Эти люди, покрытые волосами, — мой народ».

Эрлик попросил Курбистана подарить ему людей, но получил отказ. Потом Эрлик увидел зверей и птиц и подивился, как их создал Курбистан и чем они питаются. Сам же Курбистан удалился на небо.

Подойдя к дереву с девятью ветвями, Эрлик увидел, что все существа питаются плодами только с одной стороны дерева. Как объяснил ему один из людей, Курбистан повелел им брать плоды только с пяти ветвей, что обращены на восток, но не с тех, что смотрят на запад, да и с запретной стороны собака и змея сторожат плоды.

Тогда Эрлик подошел к человеку по имени Торонгой и убедил его, что запрету Курбистана подчиняться не нужно. Потом он стал невидимым, чтобы собака его не заметила, и вселился в змею, усыпив ее. Он забрался на западную сторону дерева, съел плод оттуда и стал уговаривать Торонгоя последовать его примеру. Тот не поддался, и Эрлик обратился к женщине по имени Едий. Она вкусила плод и вложила его Торонгою в рот. С них осыпались волосы, они застыдились этого и укрылись за деревьями.

Когда вернулся Курбистан, Торонгой свалил вину на Едий, та — на змею. Змея стала оправдываться: мол, Эрлик вселился в нее, когда она спала. Собака заявила, что пропустила Эрлика, потому что не увидела его. Курбистан проклял змею, а Эрлика пригрозил отправить под три слоя земли, в страну вечного мрака, где нет ни солнца, ни луны.

Люди попали под власть Эрлика и утратили возможность достичь исходящего от Курбистана света. С тех пор они питаются и плодятся сами, не надеясь на бога.

Однако Курбистан сжалился над людьми и послал им героя Майдере, который научил их добывать еду. Тогда Эрлик попросил его передать Курбистану, что он хочет вернуться на небо и перейти на сторону добра. Майдере 62 года просил об этом Курбистана, и тот наконец согласился простить Эрлика с условием не враждовать с ним и не причинять людям зла.

Явившись в золотой чертог Курбистана, Эрлик попросил благословить его на создание своего неба. Добрый Курбистан согласился. Но Эрлик почти сразу нарушил клятву и развел на своем небе множество злых духов.

В те времена жил благочестивый человек Мандишир. Он подумал: «Почему люди Курбистана обречены пребывать на земле, в то время как демоны Эрлика благоденствуют на небе? Это несправедливо».

Поднял Мандишир людей на борьбу с Эрликом. Но владыка зла обратил человеческое войско в бегство с помощью огня. Тогда Мандишир пожаловался Курбистану — и получил такой ответ: «На свете нет никого могущественнее меня, но Эрлик сильнее тебя. Значит, время для свержения его власти еще не пришло. А когда придет — я скажу».

Мандишир долго жил в мире и спокойствии, пока Курбистан не призвал его к себе и не объявил, что пробил час: «Сегодня с тобой божественная сила — мое благословение. Но я сам не могу сразиться с Эрликом. У меня нет ни лука со стрелами, ни меча, но есть одно лишь копье и красная рука».

Курбистан вручил Мандиширу копье и красную руку. С помощью копья Мандишир разрушил небо Эрлика, а красной рукой бога свергнул вниз злых духов. Из обломков неба Эрлика воздвиглись высокие скалы, камни и горы. Демоны попадали кто куда: одни в воду, другие в лес или на камни.

Эрлик снова взмолился Курбистану: «Мандишир твоим копьем разломал мое небо и твоей красной рукой низвергнул мой народ. Я был достаточно наказан за мое предательство. Так дай мне хотя бы кусочек земли, хоть одно поле в пять саженей. Или столько земли, сколько уместится под кончиком моего посоха!»

^{Цуба с изображением татарина с собакой, кон. XVI — нач. XVII вв.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Курбистан со смехом согласился. Эрлик тотчас ударил посохом о землю. Образовалась дыра, в которую провалился владыка тьмы. Так он стал правителем всего подземного мира, но ни солнца, ни луны там не было. Потом Эрлик попросил передать ему души всех умерших, но Курбистан, усмотрев в этом коварство, отказал ему, предложив самому создать себе подданных. Тогда Эрлик изготовил мех, положил полосу и стал колотить по ней молотом. Из-под него выскочили поочередно лягушка, змея, медведь, кабан, Алмус (волосатый демон), Шулумус (просто демон) и верблюд. Увидев их, Курбистан бросил орудия Эрлика в огонь. Но тут из меха вышла женщина, из полосы и молота — мужчина.

Курбистан плюнул на женщину — и она превратилась в цаплю, пером которой не оперить стрелы, мяса не съесть, и собаку, которая делает зловонными болота. Плюнул на мужчину — и тот оборотился крысой-ялбоном с длинными ногами и без руки, сидящей в доме, грызущей старые подошвы.

Возвращаясь на небо, Курбистан оставил людей на попечение своих помощников Шал-Джима, Мандишира, Ябгара, Подо-Шунка. Каждому назначил обязанности. А двум помощникам дал особые поручения. Мандиширу — охранять землю и небо, сражаться с Эрликом, Подо-Шунку — утверждать солнце и месяц.

Основные власть и ответственность были возложены на Мандишира. Тот мог определять, кто добр, а кто зол. Он стал учителем ханов, объяснив им, как наставлять людей на путь истинный. Мандишир продолжил учить людей, как добывать пищу: ловить рыбу удой и сетями, стрелять белок, пасти скот.

Большинство мифов о сотворении мира Ульгенем (Курбистаном) и Эрликом вращаются вокруг одного стержневого сюжета, но некоторые варианты народных сказаний сообщают дополнительные подробности. Так, рассказывается, что однажды Ульгень стал размышлять о том, как сотворить зерно. Тут к нему прилетела ласточка. У нее во рту были зерна — она и рассеяла их по земле.

Потом Ульгень вырастил лес и все растения, что есть на земле. Их было очень много, ветви деревьев ломились от плодов.

Затем Ульгень решил сотворить человека. Тело он слепил из земли, кости собрал из камней. Потом сделал женщину из ребра мужчины и положил первую пару на землю. Однако не смог вложить в свои творения душу. Потому создал собаку без шерсти и оставил ее за сторожа.

Дальше сюжет развивался по привычному сценарию. Эрлик, напустив холод, наградил собаку шерстью, причем весьма мудреным способом — дав ей съесть свои испражнения. Потом Эрлик, сломав дудку, вложил ее в зады людям и дунул. Тела надулись и ожили.

Вернувшись, Ульгень увидел, что люди испорчены злым духом Эрлика. Хотел было истребить свое творение, но одна мудрая лягушка предложила все же сохранить им жизнь. Потом Ульгень заметил, что мужчина и женщина наги и могут замерзнуть. И тут лягушка пришла на помощь, подсказав, где взять огниво (из камней в горах) и трут (из гриба-трутовика, растущего на березе).

Иногда Ульгень носит имя Паян. Именно он стал творцом тела первого человека, а потом отправился к Кудаю за душой для своего создания. Эрлик обманул собаку, сторожившую тело, пообещав ей золотую шерсть. Потом отец зла оплевал человека, и Кудаю пришлось выворачивать творение Паяна наизнанку. Собака же была наказана тем, что человек с тех пор мог бить ее палкой.

Схожий миф о создании человека имелся у якутов. Вслед за сотворением земли Юрюнг-айы-тойон сотворил человека. Для этого он сделал статуи людей и поместил их в каменный дом, около которого поставил сторожа и велел ему не пускать в дом злого духа. Последний подкупил сторожа, пообещав дать ему теплую шубу.

На наш взгляд, совершенно справедливо и обоснованно Александр Веселовский сделал вывод о том, что мифы о Курбусте, Ульгене и Эрлике восходят к самым древним дуалистическим мифам, зафиксированным в том числе у тангутов. Они, вероятно, повлияли на христианские и мусульманские, особенно народные, предания о противостоянии Бога и дьявола (шайтана).

Представления о небесах Эрлика, его многочисленных сыновьях и дочерях, борьбе Бога и архангела Михаила с чертями также, вероятнее всего, восходят к урало-алтайским космогоническим и тотемистическим мифам.

Значение алтайских преданий о Курбусте, Ульгене и Эрлике заключается еще и в том, что они помогают лучше понять многие сюжеты «Эдды» и «Калевалы», которые были затемнены последующими мифами или не совсем понятными собирателям эпоса интерпретациями (в случае с «Калевалой» речь идет, например, о Вяйнямёйнене и противостоящем ему двойнике Йовкохайнене).

Миф о Чаган-Шукуты и Очурманы

Этот миф напоминает буддийско-монгольское предание о Шакьямуни-Будде и Майдари. Согласно ему, когда в мире была только вода, Очурманы жил на небе, где ему негде было даже присесть. Задумав создать землю, он нашел себе приятеля — Чаган-Шукуты. Они вместе спустились на воду. Увидела их лягушка и прыгнула в воду. Чаган-Шукуты поймал ее и положил на воду брюхом вверх.

«Я сяду на брюхо, — сказал Очурманы, — а ты нырни и добудь со дна, что тебе под руку попадется. Только в воде не забывай вспоминать мое имя, а то ничего не выйдет».

Чаган-Шукуты набрал земли, однако не стал произносить имя Очурманы и принес горсть жидкой земли. Похвастался было, что ему все удалось, но тут земля выпала из его рук и ушла в воду. Пришлось нырять во второй раз. Теперь Чаган-Шукуты донес землю, не забывая приговаривать: «Не я тебя несу, не я тебя несу, а Очурманы!»

Очурманы велел насыпать землю на лягушку, сам забрался на нее и усадил с собой приятеля. Лягушки не стало видно, только земля — причем столько, сколько хватало двум творцам. Присели они и задремали.

Тут появился Шулмус, или Курюмес. Он увидел, что два человека лежат на земле, и захотел из озорства сбросить их в воду. Он взялся за край земли, но она внезапно начала разрастаться. Шулмус подхватил творцов и побежал, чтобы добраться до воды и осуществить свой коварный план, но земля росла и росла. Наконец он утомился, бросил свою ношу и удалился. Очурманы и Чаган-Шукуты проснулись, и первый сказал второму: «Когда Курюмес задумал нас утопить, земля нас защитила».

Стали они ходить по земле. Очурманы поблагодарил приятеля и предложил ему поделить все живое по справедливости. Создали они из земли тело человека и пошли искать для него душу. А чтобы с ним ничего не случилось, оставили собаку без шерсти на карауле. Но пока они бродили, злой дух вложил душу в человека. Творцы создали для человека женщину, и Очурманы сказал товарищу: «Теперь всему сотворенному нужен хан. Хоть ты мне помог, но сам ничего толкового не выдумал». Обиделся Чаган-Шукуты и заявил, что без него Очурманы ни с чем бы не справился. Рассорились творцы, но до битвы дело не дошло.

Очурманы предложил: «Поставим чашку с водой и сядем рядом один против другого. На чьей стороне в чашке вырастет цветок, тому и быть богом и править землей».

Но тут снова появился Шулмус, он же Курюмес, и потребовал свою долю. Долго длилась перепалка, и в конце концов Очурманы предложил Шулмусу взять столько земли, сколько уместится под концом его палки. Шулмус в бешенстве ударил палкой. В земле образовалась дыра, и оттуда полезли черви, змеи и прочие гады.

Очурманы и Чаган-Шукуты налили в чашку воды, сели и стали ждать, на чьей стороне распустится цветок. Но оба заснули. Чаган-Шукуты пробудился первым, взглянул украдкой на приятеля, увидел, что тот еще дремлет, сорвал цветок и уложил на свой край блюда. Очурманы проснулся, заметил, что цветок лежит на стороне Чаган-Шукуты, а корень на его стороне. Тут ему стало понятно, что приятель его обманывает, и он заявил: «Раз мы, боги, крадем друг у друга, то и люди будут такие же воры, всё сотворенное будет враждовать, а люди и животные будут стараться истребить друг друга».

Произнеся эту пророческую речь, Очурманы вознесся на небо.

У некоторых тюркских народов сохранились отдельные мифы этиологического характера, объясняющие особенности тех или иных животных, растений. Так, согласно чувашскому преданию, ель, сосна и можжевельник остаются на зиму зелеными, поскольку в свое время пожалели, приютили птичку с перебитым крылом. Согласно другому мифу, под елью прятался от Шуйтана сам Султи-тура.

Происхождение солнца, луны и некоторых других астральных объектов и явлений

Отдельные мифы тюркских народов повествовали о возникновении светил и прочих астральных тел и явлений. В самых древних солнце, луна и другие небесные объекты уподоблялись предметам, существующим на Земле. Например, тувинцы верили, что солнце, месяц и радуга могут одновременно присутствовать на небе. При этом важнее всего была радуга: она, как своего рода аркан неба, указывала на место, куда нужно поставить юрту для молодоженов.

Известный религиовед Уно Харва считал, что лунарный культ тюрков, как и многих других народов, гораздо старше солярного. При этом тюрки вели отсчет времени не только по фазам луны, но и по циклам солнца. О менее значительной роли солнца говорят самые разные черты в тюркских верованиях. Так, чуваши с большой радостью праздновали новолуние. В это время у Уйах-Туры (Бога луны) просили удачу в делах и процветание.

Тюрко-монгольский миф повествовал о том, что когда-то солнца и луны не было.

Люди тогда летали по воздуху, сыпля искры, и не нуждались в солнечном тепле. Но вот один из людей заболел и слег.

Тогда Бог послал ему духа, который стал водить по дну океана посохом длиной в десять тысяч саженей, пока не спугнул двух богинь. Богини сразу же взлетели на небо.

Затем посланник нашел два круглых железных зеркала (солнце и луну) и поместил их туда же. С той поры на земле стало светло, а две богини, оказавшиеся на небе, стали богинями солнца и луны[50].

Ранее ученые полагали, что данный миф возник в результате заимствования христианской легенды о светившихся до грехопадения людях. Однако, видимо, здесь имел место общий для многих народов древнейший мотив отсутствующего солнца.

Согласно башкирской сказке «Царевич Салимьян», дочь солнечного царя влюбилась во сне в земного юношу (как и он в нее). Она не ведала покоя, пока Салимьян не приставил к ее изголовью золотое зеркальце (которое нашел под раскидистым дубом за морем). Здесь очевидна параллель с тюрко-монгольским мифом о солнце-зеркале (диске), добытом с морского дна.

Еще одна версия происхождения солнца в тюркской мифологии — сюжет о его происхождении из огня, воды либо отождествление с обычным человеком (впоследствии он мог превращаться в культурного героя, божество). При этом солнце могли добывать как ценный, но самый обычный предмет.

Алтайский миф о происхождении солнца своеобразен и архаичен: во-первых, оно рождается из водно-подземной среды и представляет собой железное зеркало; во-вторых, хотя его добывает божий посланник, в более древнем варианте речь могла идти о человеке или культурном герое.

Современный тюрколог В. Г. Котов проследил символику зеркала как волшебного предмета, связанного с солярным и императорским культом у японцев (богиня Аматерасу), а также «символикой центра» у башкир. По мнению исследователя, анализ изображений на декорированных зеркалах древности и Средневековья показал, что они могли выражать космогонические представления ранних кочевников, когда сам диск зеркала отождествлялся с солнцем. Таким образом, использование этого предмета у ранних кочевников (например, у сарматов), а впоследствии и у башкир имело четко выраженную взаимосвязь с солярным культом. Не зря представители урало-алтайских народов сравнивали его с солнцем, светом, домашним очагом, семейным достатком. Немаловажно, что в шаманской практике зеркалу принадлежало одно из главных мест, поскольку оно было своего рода вещественным шаманом, выполняя функцию посредника между людьми и миром духов.

Согласно башкирскому мифу о происхождении рода гайнинцев, когда-то земля была слишком холодной, а солнца не было. Хотя отсутствие солнца объясняется его похищением аждахой, возможно, что изначально речь вообще шла о том, что солнце представляло собой простой огонь, который можно было подвесить на рога оленя, либо женщину, на которой можно было жениться (Тулуа)[51].

Согласно верованиям алтайцев, солнце возникло от того, что герой Очирвани похитил у богов огонь, положил его на свой меч, а затем подбросил в небо. Поскольку солнце было сделано из огня, свет его горяч.

Долганы считали, что солнце сотворено днем, а луна — ночью.

Вера в горячее солнце и холодную луну сохранилась в телеутской легенде о том, как некий хан распорядился, чтобы его будущий зять доставил с неба и поставил около дверей луну, а под окном — мать-солнце. Стоило посланцу приблизиться со своей первой добычей, как у хана замерз котелок на очаге. Но вот явилась мать-солнце — и чугунок сразу выкипел до дна.

Почти у всех тюрков фиксируется миф о девушке-водоноске, помещенной на луну. В то же время у якутов, хотя и упоминается солнце, луна просит уступить ей девушку на том основании, что солнце ходит днем, а она ночью.

В алтайском мифе о лунном старце, насылающем холод, Солнце в ответ на просьбу небесных богов покарать душегубца не спускается на землю, опасаясь, что все сгорит от его страшного жара. В итоге это делает за него Луна.

Миф о водоноске, помещенной на небо, у тюркских народов Урало-Поволжья (башкир, татар, чувашей) связан с луной. Объект на солнце (иногда речь идет конкретно о солнечных пятнах) фигурирует в мифах вавилонян («Тиамат видна на солнце»), уйгуров (обезьяна).

У монгольских народов, а также башкир, чувашей есть легенда о множестве солнц в далеком прошлом. У башкир метким стрелком-мергеном стал Урал-батыр — эпический герой-родоначальник с чертами демиурга.

По легенде, давным-давно на небе было два солнца, которые неустанно жгли землю. Один бай не мог спать от постоянного света и через гонцов объявил свою волю: «Кто сможет расстрелять одно из двух солнц, тот получит мою дочь в жены и несметное богатство».

На стойбище бая стали прибывать самые меткие стрелки-мергены. Многие пробовали стрелять в небеса, но их стрелы взмывали в воздух и падали обратно.

Одним из последних приехал Урал-батыр. Взял он свой роговой лук, наложил на тетиву из просмоленных жил стрелу с алмазным наконечником, натянул — все вокруг зазвенело и загудело. От невиданного звука обвалились седые горы и застыли бурные реки. А в это время стрела с алмазным наконечником все возносилась вверх, прорезывая толщу синего неба; угодила прямо в одно из солнц, пронзила его насквозь, расколов на две части, и полетела дальше!

«Ай!» — только и ахнул собравшийся внизу народ.

Бай на радостях решил наградить егета-мергена[52]. Урал-батыр от красавицы-девушки не отказался, но вместо богатств выпросил себе то, что упало на землю, ведь одна половина лишнего солнца осталась на небе, а другая рухнула на землю и превратилась в большую гору, полную всяких сокровищ. В честь Урал-батыра ее назвали Урал-тау, горой Урала, а луна получила свое нынешнее название ай, потому что, когда второе солнце разломилось, люди выкрикнули именно это слово. Но поскольку луна стала вполовину меньше и ярче прежнего лишнего солнца, люди привыкли спать по ночам в темноте, а при дневном свете трудиться.

Космогонический чувашский миф о трех солнцах (он объясняет и возникновение мира) отличается от других тюркских и ближе к сибирским и дальневосточным. Причем тема жары от лишних светил здесь сменяется темой холода от уничтожения лишнего солнца и бегства оставшегося.

Чувашский миф сохранил древний мотив о том, что всегда существует опасность уничтожения или гибели даже последнего солнца (у тувинцев, алтайцев и т. д.).

Однажды посреди глубокого мрака родились сразу три ярких Солнца. Тьма начала рассеиваться, и из частиц отступающей вечной ночи возникло бескрайнее водное пространство, по волнам которого плавала утка.

Сначала птица чувствовала себя хорошо: в мире было очень светло, а под водой кишело множество разноцветных, с серебряной чешуей, рыбёшек. Но шло время — и утка начала скучать, ведь не было ни единого клочка суши, на который она могла бы выйти, чтобы посидеть под деревцем, пощипать травку.

«Нырну-ка я на дно, — решила утка. — Наверняка там есть земля». Начала она нырять — и на дне первобытного моря обнаружила землю! Порадовавшись находке, она стала творить для себя остров. Среди плодородного ила утка вдобавок нашла несколько зерен. Когда она посадила их на своем островке, выросли травы и деревья.

В это время три Солнца затеяли ссору с тьмой, которая не хотела уходить из мира.

— Мы главнее, чем ты! — воскликнули светила. — Благодаря нашему теплу и свету растут деревья и травы, а еще мы помогаем найти любую вещь, если она вдруг потеряется.

— Вы слишком много о себе возомнили, — не согласилась тьма. — Если бы не я, вас бы не было видно среди сплошного сияния. Только благодаря тьме можно понять, что свет существует.

«Надо призвать того, кто сможет нас рассудить», — решили Солнца и слепили из глины первого человека.

— Скажи, — спросили его Солнца, — кто важнее — тьма или светила?

— Конечно, светила! — без колебаний ответил тот.

Услышала это тьма и страшно рассердилась. С тех пор увидеть ее можно только в то время, когда свет солнца гаснет на небе. А до ссоры все три Солнца и тьма могли соседствовать друг с другом!

Человек же заскучал. «Почему я один? — мучился он. — Неужели Солнца не могли сделать для меня из той же глины доброго товарища?»

Он решил сам приняться за дело: взял кусок глины и слепил из него женщину. Именно от этой первой пары из глины произошли чуваши.

Шли века, тысячелетия. Люди научились строить себе жилища, охотиться, шить одежду. Только одно им досаждало — зной от трех Солнц.

Тогда один охотник, изнуренный жарой, выстрелил из лука в одно из Солнц и разнес его вдребезги. Осколки светила превратились в звезды, которых раньше не было. Выстрелил во второй раз — и отбил кусок от второго Солнца. Так на небе возникла Луна. Но, видимо, охотник что-то не рассчитал, и третье, целое Солнце уже не могло давать прежнего тепла. Так на земле появились зимы.

Солнце испугалось, что какие-нибудь молодые и неразумные охотники тоже начнут стрелять в него из лука, и спряталось в водах моря. В мире сразу стало темно и ужасно!

— Что же делать? — пришли в уныние люди. — Видно, придется кому-нибудь взобраться на небо и попытаться склеить обратно два разбитых Солнца!

Сложили они из кучи камней гору (или башню) от земли до неба, поднялись на нее и попытались восстановить светила. Но ничего путного у них не вышло. Потом и башня, не выдержав своей тяжести, обрушилась. И люди взмолились, обращаясь к Солнцу, которое пряталось в водяной пучине:

— Вернись! На тебя отныне никто даже не покажет пальцем!

Солнце поверило и всплыло на поверхность, а потом, все еще побаиваясь, снова заняло свое место на небе. С тех пор люди поклоняются ему, приносят жертвы, чтобы задобрить его и оно больше никогда от них не убегало.

В тексте чувашского космогонического и солярного мифа проглядывают параллели с библейским рассказом о создании света, а потом солнца, луны, первых людей (из глины). Но есть принципиальные отличия. Образ всемогущего бога-творца заменен уткой. Три Солнца выступают демиургами. Женщину создает не Бог, а мужчина, причем не из своего ребра, а из такой же глины.

В чувашском мифе перечисленные сюжеты выглядят более логичными и полными, чем в христианских апокрифах. Все это говорит о том, что многие традиционно считавшиеся библейскими, мусульманскими космогонические предания зародились изначально в урало-алтайской среде и только потом проникли на Ближний Восток.

Сюжет нападения на солнце распространен на юго-западе Африки, в Центральной Азии, Сибири, у индейцев Америки. Он характерен для тюрко-монгольских народов. Частный случай этого мотива — сюжет о спрятавшемся стрелке и отрубленном пальце[53]. Так, согласно тувинскому мифу, сурок прежде был человеком, охотником. Тогда светили на небе три солнца. Сурок выстрелил в одно из лука и промахнулся. В досаде незадачливый стрелок отрезал себе большой палец и зарылся в землю. У алтайцев в роли стрелка-сурка выступает Эрхий-мерген (стрелок Большой Палец).

Мифы о солнечных затмениях — часть преданий о черном солнце. По бурятским сказаниям, когда солнце и луну поглощал дракон Алха, случались очень продолжительные солнечные и лунные затмения. Татарам и чувашам известно предание об убыре (вампире), который порой проглатывает солнце и луну, но потом извергает их, потому что они жгут его рот.

У башкир до недавних пор можно было наблюдать обряды, связанные с солнечным затмением. Например, башкиры заставляли плакать детей, кричать животных, совершать обряд жертвоприношения, обращаться с молитвой к солнцу: «Господи, благодарю… За то, что живу на белом свете, за то, что ты согреваешь, очищаешь».

Солнце как божество выступало и в обряде его вызывания — Аяз телеу. Суть его сводилась к тому, что при непрекращающихся дождях на холме или другом возвышенном месте совершали жертвоприношение Ак корбан («Белый курбан») и устраивали коллективные моления в честь Солнца.

Согласно тувинскому мифу, Йовгун-мерген однажды сказал людям, что глаз солнца был закрыт крылом птицы Хан Герди. Йовгун-мерген выстрелил в птицу, перебил ей стрелой крыло, и солнце вновь засияло. Однако люди стали бояться светила (Йовгун-мерген предупредил, что оно приведет людей к гибели). Тогда стрелок превратился в черный камень, а потом и тот пропал.

В упоминавшемся выше алтайском мифе о происхождении солнца светило не только рождается из водно-подземной среды, но и фактически отождествляется с одной из птиц, имеет орнитоподобный облик.

Представление о солнце как о животном или живом существе в принципе (подобным зверю или человеку) и преимущественно женском персонаже в тюркской солярной мифологии — архаичная черта. Так, смерть матери, хозяйки юрты, тувинцы уподобляли заходу солнца.

Итак, светило тюркские народы могли представлять в виде огненной птицы, крылатого коня (лошади), барана, оленя, быка, золотой курицы, ястреба. Этот мотив встречается на древних украшениях. Также солнце, видимо, было связано с божествами: Кайрой — в виде лебедя, Торпак Аной (богиней земли), а также Кок-Тенгри (богом неба).

Эне-кюн (мать-солнце) у алтайских народов включалась в систему верховных богов и, живя на пятом слое неба (или шестом), могла иметь братьев и сестер: Эрлика, Мергена, Ульгеня, Умай и т. д. У монголов, например, считалось, что Алан-Гоа, богиня-мать, зачала своих божественных сыновей от луча, проникшего в юрту через дымовое отверстие.

Древний алтайский мотив связи божества солнца с водной стихией сохранился и у башкир. Так, еще в XIX в. Михаил Владимирович Лоссиевский записал легенду о Кояш-русалке, вышедшей со дна моря. Кояш (букв. «солнце») имеет русые в несколько обхватов волосы, которые покоятся на воде. Руками она снимает звезды с неба и прикалывает к своим волосам.

В отдельных башкирских легендах солнце представлено и как мужской персонаж. Например, в предании «Племя тангаур» праматерью башкир-тангауров стала девушка, зачавшая от солнечного луча. Согласно этой этногенетической легенде, Кояш (Солнце) — мужчина, отец рода.

Мотив рождения от луча солнца встречается в верованиях многих тюркоязычных народов, а также в древнегреческой мифологии. Интересно отметить, что в именнике (собрании имен) башкир с элементом кояш (кён) представлены как мужские, так и женские имена: Кояш, Кояшбикэ, Кёнхылыу, Кёнбакты и другие. Божество Кояш (Солнце) зафиксировано в памятниках древнетюркской письменности. Считается, что Кёк Тенгри создал землю с помощью солнечных лучей, таким образом, Кояш приняло участие в создании земли. Солнечные лучи — это также «нити», обеспечивающие связь Солнца с духами растений, животных и людей. По некоторым представлениям, Кояш — сын Кайра-хана и земли. В мифологических воззрениях современных тюрков стоит отметить наличие нескольких солярных божеств у чувашей (Божество солнце, Отец солнца, Мать солнца, Дети солнца).

Согласно башкирскому мифу о происхождении рода гайнинцев, солнце было связано со стихиями огня и воды. Кроме того, ряд деталей предания (упоминание о мерзлой земле, езде на оленях) может свидетельствовать о том, что для некоторых тюрков был характерен миф об изначальной зиме.

Когда-то земля была очень холодной. Небесное светило находилось во власти злой колдуньи, что жила за Тол — огненной рекой.

Однажды приехал на олене человек по имени Гайна. Он убил колдунью и вызволил Солнце из подземелья.

«Каждый день жди нас в это время», — сказало светило и поднялось в небо.

Гайна ждал Солнца, и оно каждый день в одно и то же время всходило над землей.

Так, каждый день ожидая восхода, Гайна незаметно для себя привязался к этим местам и обосновался там.

В другом варианте сказания о происхождении родоплеменной группы башкир-гайнинцев, возможно более архаическом, упоминаются два брата.

Раньше солнце обитало за горой Толтау: когда-то его похитила старуха-убыр и спрятала там, в глухой лесной пещере.

Однажды в этих краях оказались Айна и Гайна, охотившиеся верхом на олене. В какой-то момент их олень стал топтаться на месте. Сошли с него Айна и Гайна и увидели: земля раскалена, да так сильно, что невозможно на ней стоять. Олень стал бить копытами, земля треснула, наружу вырвался огонь. Открылся вход в пещеру, который старуха-убыр когда-то завалила огромным камнем. Айна и Гайна извлекли оттуда солнце, положили в куржын (мешок), изготовленный из большой оленьей шкуры, и понесли к реке Тол. Старухи в тот момент в пещере не было.

Подойдя к реке, братья заметили за спиной погоню. Они быстро повесили куржын на рога оленя, переплыли реку и спаслись. А старуха-убыр не смогла преодолеть водную преграду и осталась на другом берегу.

Айна и Гайна остались жить на Толе, обосновались, завели скот. Их потомков стали звать гайнинцами. В некоторых местах их называют толбуйцами — жителями долины Тол.

Третья версия мифа имеет параллели с преданиями сибирских тюрков о хозяйках стихий.

Когда-то в Сибирь прибыли на запряженных белых оленях два брата, Айна и Гайна, и обнаружили только густые леса и высокие травы, но ни одной живой души. Отпустив оленей, братья улеглись спать. К утру олени вернулись — взмыленные и изможденные.

На второй день, решив выяснить, в чем дело, братья снова отпустили своих оленей. Первым за оленем пошел Айна и увидел, как из леса вышла волосатая безобразная старуха с обвисшими грудями, схватила благородное животное и взгромоздилась на него. Это была хозяйка местности — Тулуа из рода ар. Одну грудь она закинула за плечо, другой опоясала себя. Увидев ее, Айна вскрикнул от испуга. «А, ты меня подстерегаешь?» — воскликнула Тулуа и подкинула Айну. Потом, разрезав его ступню, стала высасывать из ранки кровь.

Айна не вернулся, и на второй день за оленем пошел Гайна. И увидел то же зрелище: чудовищная старуха терзала оленя. Гайна, выбрав удобный момент, кинул веревку, стащил старуху с оленя, схватил за волосы и начал избивать. Ударил раз, ударил два — и вдруг старуха превратилась в красивую девушку.

«Братец, не бей меня, я стану твоей женой», — сказала она ему. Гайна взял с нее клятву, что она никогда не будет заниматься дурными делами. Привязав ее волосы к рогам оленя, он привел девушку к себе и обосновался в тех местах.

Потомков Тулуа и Гайны называют тулуайцами, или тулбуйцами.

Согласно верованиям саяно-алтайских тюрков, солнце и луна пребывают в подземном мире, повелителем которого выступает Эрлик, бог смерти и преисподней. В соответствии с излагаемым А. В. Анохиным мифом, когда-то Эрлик был обманут высшим божеством, получив вместо плети ай малта (луновидный топор).

Как правило, происхождение имен лунарных божеств в религиях народов мира очевидно и восходит к значениям «свет, светить». Подобную этимологию, вероятно, имеет древнетюркское ай (в архаичном значении «свет»). Свет может выступать и атрибутом лунарного божества. При этом он (по крайней мере, яркий) не всегда был присущ ночному светилу. Примером можно считать имеющиеся у некоторых народов Северной Евразии мифы о другой, более старой луне — предшественнице нынешней.

У части тюрков, как правило, божество луны (Ай, Уйах-Тура) представлялось подчиненным главному богу (Уйах-Тура — Султи-Туре у чувашей), при этом имело женский аналог или пару (ср. скандинавские Мани и Соль). Башкирская Айхылыу, как и ее сестра Хумай в птичьем облике, становится сначала женой Шульгена, а потом Урал-батыра. В башкирском эпосе «Акбузат» Нэркэс — дочь подводного царя Шульгена в облике золотой утки, плавающая в озере с камышовыми берегами. Девушкой она становится только безоблачной лунной ночью.

Высокий статус лунных божеств у тюрков, их связь со стихией воды, по нашему мнению, не случайны. Солнце и луна часто были главными персонажами самых ранних космогонических мифов. Так, например, как уже упоминалось выше, согласно представлениям народов алтайской языковой семьи, в глубокой древности не было ни солнца, ни луны, а люди летали по воздуху, сыпля искрами и не нуждаясь в солнечном тепле. Подобную картину можно встретить в «Эдде», где искры из Нифльхейма свободно носились по Гиннунгагап до мироустройства асов, пока не были превращены в звезды.

В лунарной мифологии тюрков ночное светило прежде всего связывалось с водной стихией. Согласно представлениям алтайцев, когда герой Очирвани поместил огонь на свой меч и подкинул в небо, образовалось солнце, а когда ударил мечом по воде, возникла луна. Поскольку месяц возник из воды, его сияние холодное.

Алтайцы сохранили миф о Лунном старце, который в глубокой древности жил на земле и губил людей. Желая спасти человеческий род, боги сошлись на совет. Солнце заявило: «Я бы опустилось на землю, но от моего жара люди вспыхнут, как сухой трут». Услышав это, Луна похвасталась: «Человек хорошо переносит мой холод». И с этими словами она отправилась на землю, где застала душегубца, пожирающего ягоды черемухи. Луна сразу схватила старика вместе с кустом и вознеслась с добычей на самое небо. С тех пор там можно видеть и губителя людей, и черемуху.

Как нам видится, подобные мифы могли отражать в том числе погодные реалии Северной Евразии, известные до сих пор в народе под названием черемуховых холодов. Они связаны с затоками арктического воздуха весной и даже летом далеко на юг.

Очень важен сюжет о связи лунарного божества у тюрков со змеями, драконами. Например, у алтайцев сохранился такой миф…

Герой Очирвани, задумав подарить людям и животным бессмертие, приказал Солнцу и Луне сварить в чаше живую воду, но Арахо (древний земной зверь) бесстыдно выхлебал ее, а потом еще и помочился на чашу. Узнав, где обитает осквернитель, Бог настиг его и рассек пополам. Но с тех пор передняя часть Арахо (Раху у индийцев), получив бессмертие, преследует Луну. Люди же считают лунные пятна телом чудовища. Затмения Луны также могут объясняться проказами живущего в звезде людоеда.

Еще один лунарный мотив, находящий особенно много параллелей у тюрков, — человек / животное на луне, у башкир представлен оригинальным преданием о том, как связанные спинами косули (фактически восьминогое животное, подобное скандинавскому Слейпниру и шестиногому лосю Шарабхе обских угров) были заброшены неким стариком на луну.

Возможно, тюркский сюжет о животных на луне — рудимент тотемистических верований. Неудивительно, что он составил основу наиболее архаических мифов. Так, народы алтайской языковой семьи усматривали на луне зайца. В частности, якуты считали, что диск луны убывает, потому что его едят волки и медведи. Каждый месяц ночное светило восстанавливается, но звери вновь пожирают его. Мотив волка, преследующего луну (как и солнце), четко прослеживается в «Эдде». За Солнцем бежит волк Сколь (Обман), а за Луной — Хати (Ненавистник), желающий изловить и сожрать ее.

Шире распространен у тюрков мотив «девушка на луне». Сюжет мифа, как правило, в основе схож у всех народов Северной Евразии. Гонимая на земле девушка с коромыслом и двумя ведрами оказывается на луне. До сих пор ее можно разглядеть там. В других вариантах героиня по своей вине оказывается на ночном светиле (нарушение запрета показывать пальцем на луну, насмешки над ней, нежелание трудиться и т. п.).

Одна башкирская девушка пошла в лунный вечер за водой. Вечер был тих и чудесен, месяц светил ясно, и девушка невольно залюбовалась. «Какой замечательный этот месяц, — подумала она, — и верно добр, раз так глядит с неба, как будто улыбается!» С такими мыслями девушка подошла к источнику и, наполнив ведра водой, приметила на берегу торчащую из песка исполинскую кость, видимо древнего батыра (кого же еще?).

«Какой могучий батыр был, — произнесла она и, взглянув на месяц, как бы невольно продолжала: — Если бы у меня был такой чудесный муж, как месяц, я бы непременно родила ему такого же огромного батыра».

И тогда месяц взял девушку в супруги. Так и стоит она с тех пор в небе с коромыслом и ведрами.

По другой версии, некая девочка по имени Зухра очень рано осиротела. Ее постоянно попрекали. Мачеха даже перестала пускать ее в дом, и бедняжка спала во дворе. Однажды Зухру похитили пери, утащили далеко-далеко и велели наполнить водой огромную кадку. «Если не наполнишь, душу из тебя вытрясем!» — пригрозили они.

Девочка стала таскать воду, но кадка все не наполнялась.

На утренней заре явились пери. Зухра глянула на луну и с плачем взмолилась: «Луна, хоть ты меня пожалей, возьми к себе! Сживут меня со свету эти злодеи…»

Луна спустилась на землю, взяла с собой Зухру на небо. Поставила ее неподалеку от себя. С тех пор девочка светится яркой звездочкой, и называют ее Зухра-йондоз[54].

Мотив возможного появления сына-великана здесь можно трактовать как отражение высокого божественного статуса ночного светила и одновременно подтверждение его связи с водой, земным миром.

^{Путешествие по Востоку, или Восточная мечта о пери. Гюстав Моро, XIX в.}

^{Частная коллекция / Wikimedia Commons}

Солнце и Луна как божества-близнецы и соперники

Общетюркская богиня Умай одновременно олицетворяла солнце и огонь (иногда богиня огня считалась ее сестрой). В башкирской мифологии солнце могло именоваться Ут-Кояш (Огонь-Солнце). По мнению тюрколога Л. П. Потапова, хакасский шаман, обращаясь к Умай, призывал огонь, а у телеутов он зафиксировал заклинание, где ее называют тридцатиголовой матерью-огнем, способной растопить все замерзшее.

Богиня Умай-Хумай, олицетворяя силы плодородия (что характерно для общетюркского пантеона), одновременно была у башкир и солярным божеством, связанным с солнцем через стихии огня и воздуха (в образе птицы хумай, а также птицы самригош, упомянутой в башкирских преданиях и сказках).

Чуваши поклонялись как богу света — Сута тенче, так и солнца — Хевел, которые находились в подчинении у верховного бога Султи-туры. Кроме того, как уже говорилось выше, они различали Отца солнца, Мать солнца, Детей солнца. Чуваши отдельно выделяли (не только в речи, но и как почитаемые объекты) уши, крылья, ноги солнца. Последнее явно свидетельствовало о том, что дневное светило представлялось подобием человека или фантастического животного (птицы, оленя, коня и т. д.).

Что же касается упомянутого алтайского мифа о происхождении солнца и луны, то он своеобразен и архаичен. Согласное ему, солнце не только рождается из водно-подземной среды, но и отождествляется с птицей; оно орнитоподобно, как башкирская Умай-Хумай. К тому же, хотя солнце добывает божий посланник, можно предположить, что в более древнем варианте речь могла идти о человеке или культурном герое вроде башкирского Урал-батыра.

Об очень прочной связи образа солярного божества у тюрков с культом птиц говорится, например, в казахской мифологии. Так, по мнению Р. Т. Алмухановой, казахи объясняют запрет убийства акку (лебедя) не только тем, что он — символ супружеской верности. Своей белизной эта птица символизирует верхний мир, в котором находится солнце. Неспроста, когда восходит дневное светило, казахи говорят: «Рассвет побелел».

Следы архаических представлений о былой связи солнца с различными животными обнаруживаются в распространенной мифологеме «солнце едет». Так, чуваши верили, что солнце с утра до обеда медленно едет на воле, после обеда пересаживается на лошадь и движется быстрее.

Представление о Солнце как о женском божестве были распространены у татар, башкир. Татары считали его женщиной. Это было характерно и для тюркских народов Сибири. Так, алтайцы воображали Солнце (Кюн) женщиной, женой Месяца. Они помещали Солнце-мать (Кюн-ана) на седьмом ярусе неба вместе с Мерген-Тенгре, богом-лучником. Телеуты также верили, что мать-солнце располагается на седьмом либо пятом ярусе неба. У якутов Солнце и Луна — сестры. Когда приходит в гости старшая, младшая прячется.

У урало-алтайских народов широко распространен сюжет о том, где солнце и демон соперничают из-за героя (месяца). Как правило, солнце здесь женский персонаж (иногда «солнцева сестра», живущая на вершине высокой горы, на небе). Ю. Е. Березкин и Е. Н. Дувакин считают принадлежащим к тому же типу сюжет башкирской сказки «Плешивый и его сестра-оборотень», где герой бежит от злодейки-сестры к женам-царевнам на крылатом коне Кук-тулпаре.

Представления о множестве разноцветных небес с разноцветными (летними и зимними) солнцами, видимо, восходят к мифам аборигенного населения Сибири. Согласно якутскому мифу, есть девять разноцветных сфер небес. На крайнем сверкают три солнца, но на земле видно только одно благодаря отверстию в ярусах небес. В шаманском мифе Ар Тойен раздвигает два белых солнца по сторонам и творит третье между зимним и летним.

Как отмечает Монгуш Кенин-Лопсан, древние тувинцы встречали восход поклоном. Женщина, хозяйка юрты, брызгала чаем из особой жертвенной ложки с девятью отверстиями в сторону солнца, а затем на все стороны света, принося жертвы светилу и духам. Заход солнца за макушки гор также сопровождался ритуалом. Тогда было принято проверять наличие в доме всех детей и строго требовать от них соблюдения тишины.

Обычно родственные связи божества луны у тюрков не указываются либо очевидны (все прочие божества, в том числе и божество Луны, — дети или братья и сестры главной пары небесных богов). Башкирская Айхылу (Дева-месяц) — сестра Хумай-Умай, дочь Самрау (Небесного царя) и Кояш (Солнца). Луна-Ай — вторая жена бога Самрау.

По мнению Уно Харвы, большинство сибирских тюрков представляли солнце женщиной (мать-солнце), а луну — мужчиной (отец-луна, Лунный старец). При этом, согласно китайским хроникам, монгольские и древнетюркские правители поклонялись солнцу утром, а луне вечером. Новолуние с радостью отмечалось и праздновалось у чувашей. В это время у Уйах-Туры (бога луны) испрашивали удачу в делах и процветание.

Однако, например, у башкир луна часто бывала женским персонажем.

У алтайских народов божество луны стояло в начале мифопоэтической картины мира. Тюрки вели отсчет времени по циклам солнца и фазам луны. Как указывает исследовательница Татьяна Муравьева, башкиры верили в то, что самые ответственные дела следует начинать на растущую луну, только тогда людям сопутствует удача. Заметив молодой месяц, следовало сказать: «Увидел луну, находясь в добром здравии. Моя душа и мои уста полны молитвами, мой дом полон детьми, мой хлев полон скотиной». На убывающей луне изгонялись недуги, несчастья, которым говорили: «И солнце ушло, и луна ушла, и ты тоже уходи!» У башкир с древних времен распространены имена, происходящие от корня «ай» (луна): Айбулат, Айнур, Айхылыу, Айбика и другие. В старину у них существовало поверье, что луна покровительствует людям с такими именами. Если же обладатель имени умирал, говорили: «Имя оказалось для него слишком тяжелым, он не смог его поднять». Считалось, что Айхылыу (букв. Лунная красавица), как и Хумай, может принимать облик птицы, например утки, иногда фантастической. В эпосе «Урал-батыр» Айхылыу похищают дивы, после чего она становится женой Шульгена — злобного брата Урал-батыра. Но Урал-батыр одолевает Шульгена, а Айхылыу возвращается к матери Луне. Также, по мнению Т. В. Муравьевой, возможно, Айхылыу символизировала утреннюю звезду Венеру. Кроме того, она, как и Хумай, была владелицей небесных коней Акбузата и Харысая.

Для тюрков связь луны и звезд с погодой была несомненной. Алтайцы считали, что луна — причина ночных заморозков и сырости. У киргизов Уркер (Плеяды) считались сыном Луны, а зарница — ее дочерью. Летом Уркера не видно. Он на земле. Если попадет в место с водой, то зима будет холодной, а если в сухое — теплой.

Происхождение Полярной звезды, звезд, Млечного Пути, созвездий

В тюркских языках общее название для звезд одинаково и происходит от праформы «йул-дур» (ср. баш. йондоз, тат. йолдыз, тур. йылдыз, хакас. чилтыс, якут. сулус, долг. хулус, балк. жулдыз и т. п.). Сама она восходит к алтайской праформе со значением «горящий» и имеет параллели не только в монгольских языках, но и в корейском, японском, предположительно в финно-угорских.

По мнению ученых, для мифологий характерно перемещение обычных земных предметов на звездное небо. Так, у западных якутов наиболее яркие звезды — огненные озера, колымские якуты считают их отблесками озер на небе.

На наш взгляд, более «прогрессивным» явлением следует признать помещение уже живых существ (животных, людей, божеств) на небо и превращение в звезды или созвездия. Этот мотив стал особенно популярным (или лучше и полнее дошел до нас) в древнегреческой мифологии. Частными случаями такого сюжета следует признать миф о женах небесного светила (особенно популярный у американских индейцев), а также миф о близнецах, превратившихся в звезды или созвездия.

Довольно архаичным представлением (в силу его простой наглядности) является образ звезд в виде отверстий в небесном пологе, например у северозападных якутов.

У казахов отмечено предание о том, что звезды представляют собой большие горы (вероятно, макушки гор), сложенные из драгоценных камней.

У тюрков имелись и другие объяснения происхождения звезд: например, согласно чувашскому мифу, они родились из осколков одного из двух лишних солнц.

Тюрки, как правило, даже представляя звезды животными или иными объектами, не обожествляли их. Для них было характерно утилитарное отношение к звездам как к метеорологическим объектам (яркое свечение — к холодам). При этом, как указывает А. А. Хазиева, связь звезд с человеческой судьбой первоначально у древних тюрков отсутствовала. Башкирские выражения вроде «погасла чья-то звезда», вероятно, имеют позднее происхождение.

Образ пса, который посажен на цепь, но пытается сорваться, что грозит гибелью мира, очень широко и разнообразно представлен у тюркских народов[55].

Киргизы называют три соседних с Полярной звездой и образующих дугу звезды Малой Медведицы «веревкой». Считалось, что к ней привязаны «иноходцы» — две большие звезды (белая и голубоватая). Семь звезд Большой Медведицы были стражами, охраняющими коней от затаившегося волка.

Названия звезд нашли отражение в именнике тюркских народов. Так, у башкир, как отмечают исследователи Салима Каранаева и Гульфира Абдуллина, встречаются имена вроде Тансулпан («утренняя звезда»), Зухра («блеск, свет, звезда»), популярно имя Сулпан (и мужское, и женское). В башкирской мифологии происхождение имени Зухра связывают с именем девушки-сироты по имени Зухра, которую Луна забрала от мачехи и превратила в звезду. На основе этих имен возникли новые — Гульзухра, Заура, Аксулпан. Имя Йондоз (Юндуз) на башкирском значит «звезда» и выражает стремление родителей, чтобы дочь сияла, как звездочка.

Башкирское обозначение Венеры — Сулпан йондозо — четко соответствует тюрко-монгольскому Чулпан / Солбон. В верованиях тюрков и монголов, как и вавилонян (Иштар присматривала за «небесными овцами»), Венера прежде всего пастушеская звезда. Солбон и ее помощнику Токлоку весной жертвовали особую лошадь. Существовал у бурятов и особый конь, посвящаемый Солбон, на котором не ездили.

У якутов прекрасная дева Венера — невеста и любовница верховного божества Юргеля (последний также может соотноситься с Плеядами). Когда они сближаются, можно ожидать бурана.

^{Венера парит в звездном сиянии на фоне Млечного Пути и огненной сферы. Эстамп.}

^{Российская национальная библиотека}

Планету Венеру турки называли Эрклык, а монголы — Чулпан. Они верили, что метеоритные дожди («огненные стрелы») и метеоры, падающие на землю, были посланы Эрклык-ханом.

Салима Каранаева и Гульфира Абдуллина также приводят тюркское мужское имя Тимерказык, хотя и не совсем верно трактуют его перевод: «дословно — тимер (железо) + казык (ковшик)», поскольку перевод второй части имени связан с общетюркским «кол», «шест», а ковшик переводится, в частности, на башкирский и татарский языки как «кашык». Имя Тимерказык, по их мнению, также имеет башкирские корни и означает название Полярной звезды.

С отверстиями, озерами, камнями сравнивались звезды у якутов. У башкир звездами назывались пятна на теле животных: например, йондоз кашка — белая отметина на лбу у лошади.

Млечный Путь — самый значимый астральный объект, поскольку это часть нашей Галактики. Своей яркостью и величиной он затмевает все созвездия и, конечно, привлекает внимание людей с глубокой древности.

Как отмечает Уно Харва, в тюркских языках он обычно носит названия Дорога Птиц или Путь Диких Гусей (Кош / каз юлы — у башкир, Киек каз юлы — у татар Поволжья, Кайак хор сулее — у чувашей). При этом у казахов Млечный Путь может называться Сабан жолы (Мякинная Дорога): якобы птицы при перелете устилают свою дорогу мякиной. У киргизов зафиксировано также название Зымран куштик жул (Дорога Птицы Симург).

У башкир и мари есть схожие мифы об образовании Млечного Пути: когда-то случился катаклизм, и птицы решили оставлять в небе свои перья, чтобы их более слабые собратья могли добраться до южных стран. Однако есть различия в ряде важных деталей. Например, в начале башкирского мифа утверждается, что раньше не было ни звезд, ни Млечного Пути. Катаклизмом называется сильная буря. Птицами, оставляющими перья, выступают журавли.

В среднеазиатских вариантах мифа идея перелета птиц именно на юг (у казахов, киргизов) выражена схематично, а иногда заменяется перелетом в Мекку.

Сравнение Млечного Пути с трещиной в небе особенно часто встречается в районе Алтая. Вероятнее всего, там и родился данный мотив.

Еще одна мифологема — Млечный Путь как дорога душ — отмечена у многих народов Евразии, но часто основная у индейцев Америки. Характерно, что у русских, башкир и чувашей имеется образ радуги как дороги душ. Согласно Ольге Христофоровой, у алтайцев Млечный Путь на шаманских бубнах изображался в виде радуги (точек-звезд).

Миф о небесной (звездной) охоте был известен тюркам. Так, Н. В. Лукина пересказывает миф чулымских тюрков, согласно которому семеро охотников догоняли лося; первый — следопыт, сзади — трое стрелков, трое замыкающих несли припасы. Ударил мороз, они застыли — и так возник Млечный Путь. Наиболее богата мифологема лыжного следа, естественно, у якутов. Так, у них Млечный Путь — айыы уолун хайыхарын суола — «лыжня, проложенная сыном айыы», «след, оставленный сыном бога, когда тот проходил по небу на лыжах»; «лыжня богатыря Халлан-уола» (он проложил его, когда преследовал хорошеньких женщин и девушек). Классический сибирский вариант — якутский астральный миф, согласно которому Млечный Путь образовался потому, что сын неба Халлан-уола настигал на лыжах оленя и оставил след на небе.

К обско-угорскому мифу об охоте сына небесного бога Нуми-Торума на шестиногого лося восходят, по мнению Уно Харвы, якутские представления о том, что Млечный Путь — следы бога. Якобы он оставил их на небе, когда ходил по нему, созидая мир. Иногда якуты называют Млечный Путь «Лыжней Сына Бога».

Сравнение Млечного Пути с молочным следом, популярное в Европе, среди урало-алтайцев фиксируется только у чувашей и киргизов — Ак Майанынг сюйди (кирг. «молоко белой верблюдицы»). Причем у чувашей данный астроним скорее реконструируется В. Г. Родионовым из обычной для тюрков мифологемы молочного небесного озера.

Якуты называют Млечный Путь Небесным Швом. Возможно, данная мифологема связана с мифологемой небесного (звездного) следа либо выражает простую идею о том, что небо представляет собой сшитые шкуры, образующие крышу жилища. В последнем случае образ можно признать древним, восходящим к временам, когда первобытный человек уподоблял весь окружающий мир своему жилищу и тому, что находится в нем или рядом.

Обозначения Млечного Пути как небесного шва характерны для монгольских народов, якутов, зафиксированы у тувинцев, ногайцев и анатолийских турок. Ученые считают, что мотив мог быть достаточно давно заимствован тюрками у монголов. Учитывая наличие мифологемы на таком большом пространстве тюркского мира, направление заимствования, по крайней мере в рамках алтайского ареала, могло быть и обратным.

Сравнение Млечного Пути со снегом, инеем, холодом характерно для китайцев, тюрков (хакасов, алтайцев, шорцев), а также потомков майя (цоциль) в Мезоамерике.

Согласно хакасскому мифу, записанному Виктором Яковлевичем Бутанаевым, Ак-Кудай заявил, что для Эрлика не будет места на земле, но изъявил согласие оставить ему кусочек земли, на который можно водрузить посох. Эрлик проткнул посохом землю и спустился вниз. Спускаясь, он ободрал себе бока. Кровь Эрлика брызнула на небо и там превратилась в Млечный Путь — Хыро чолы (Дорога Инея). С тех пор говорят, что осенью с Млечного Пути валится иней и замораживает землю.

Таким образом, судя по наиболее полному мифу (в подробном китайском мифе мифологема снега не кажется сильно мотивированной), основа сравнения Млечного Пути с инеем, снегом — тюркская астральная мифология.

Полярная звезда расположена вблизи Северного полюса, это самая яркая звезда Малой Медведицы. В древнетюркской лексике, да и в современном словнике тюркских народов, ее название четко увязано с шестом, колом (казык): Алтын казык («Золотой шест / кол»), Тимер казык («Железный шест / кол») и т. д.

О древности и исконности мифологемы Полярной звезды — шеста / кола для тюрков, — на наш взгляд, говорит этиологический и космогонический древнетюркский миф о ее возникновении, приводимый Х.-М. Ш. Илиуфом.

Когда-то царил страшный хаос из-за того, что небо и земля находились слишком близко друг от друга. Тогда разгневался великий бог неба Тенгри. Он вбил в сердцевину мироздания свой золотой посох, отделив землю от неба. До сих пор сверкающий конец посоха можно увидеть в ночном небе — это Алтын казык («Золотой кол»). Прочие звезды кружат вокруг Алтын казыка, тем самым выражая покорность власти Тенгри[56].

О связи Тенгри и Полярной звезды говорит следующий миф:

В давние времена небо и земля были расположены близко друг от друга. Некоторые люди пробирались на небо и надоедали богам своими просьбами. Иные безумцы пытались даже вызывать богов на поединок.

Небо, переполненное нежданными гостями, давило на землю, которая от тяжести разверзлась. Черная буря смешала прах земной с облаками. Загремел гром, засверкали молнии и стал падал град размером с утиное яйцо. Горы сдвинулись с мест, реки вышли из берегов, огонь охватил леса и степи. Солнце, луна и звезды сбились с установленного пути, заметались в беспорядочном кружении. Начали гибнуть люди, звери и птицы; везде царили страх и растерянность, страдание и горе.

Три года царил во вселенной хаос и продолжались катаклизмы.

Разгневался великий Тенгри, владыка неба, вбил в центр мироздания свой золотой посох и отделил землю от неба — так появилась ось мироздания. Блестящий конец посоха можно увидеть в ночном небе — это Алтын казык («Золотой кол»). Остальные звезды кружат вокруг Золотого кола (Полярной звезды) и тем самым выражают покорность воле бога Тенгри.

Возможно, сравнение Полярной звезды с железным колом или посохом — поздняя мифологема, сложившаяся уже в эпоху развития кузнечного ремесла.

Золотым столпом Полярную звезду именовали алтайцы и уйгуры. Железным колом — киргизы, башкиры, сибирские татары. Судя по тому, что образ золотого столба больше распространен в регионе Алтая, его можно признать древнейшим, изначальным. Вдобавок изначально, по нашему мнению, речь могла идти о бронзе, меди, олове, других мягких металлах либо имела место поэтическая метафора, отождествление звезды с истинным светом, огнем, зарей и т. п.

По мнению Уно Харва, представление о мировом столпе (деревянном, каменном) у обских угров могло возникнуть под влиянием соседних тюркских народов.

Для тюрков как скотоводов было также характерно представление о Полярной звезде как о коновязи. Якуты называли ее Господином столбом. Сибирские татары полагали, что боги живут на небе в юртах и, как люди, привязывают своих коней к золотой коновязи — Небесному столпу.

Мифы об отдельных звездах и созвездиях у тюрков не настолько разнообразны, как, например, у древних греков, зато куда богаче, чем у скандинавов. До нас дошли названия созвездий Большой и Малой Медведицы, Ориона, а также звездного скопления Плеяды. Кроме того, древние тюрки имели особые обозначения для созвездия Весов и видных невооруженным глазом блуждающих звезд и планет (до Юпитера включительно).

Ключевую роль здесь играет Бэлэкэй Етегэн — Семизвездье. Последним астеризмом, помимо Большой Медведицы, могла обозначаться и Малая Медведица.

В стародавние времена все люди ели из одного котла. Но пришел откуда-то великан Алп и до дна опорожнил котел. Что делать? Решили люди сделать котел побольше. А к котлу и ковш нужен. Котел отлили из серебра, а ковш — из золота. Поднял Алп котел, говорит: «Хорош».

Поставил его на место, поднял ковш. «А этот что-то слишком легок», — промолвил исполин и высоко подкинул ковш, желая поймать его на лету. Но ковш, кружась, полетел прямо в небо, к звездам, да так и застрял между ними.

Ковш Алпа существует и по сей день. Семизвездьем сверкает он на небе: четыре звезды как бы образуют дно, три — ручку. Вечером ковш — вниз дном, к утру переворачивается дном вверх.

Казахи обозначали Большую Медведицу как Жетикаракшы («Семь разбойников») — из-за легенды о том, как семь ее звезд возникли из вознесшихся на небо душ братьев-великанов. Башкиры называли ее Етеген. О ней была сложена особая легенда «Ете ҡыҙ» («Семь девушек»).

Когда-то очень давно проживал один человек. И было у него семь дочерей — смелые и красивые девушки. Везде и всюду держались они вместе… [и] все восхищались ими.

Однажды, когда девушки гуляли у подножия горы, наткнулись на царя дэвов. Не раздумывая, устремились они наверх, к вершине горы. Дэв — за ними. Казалось, вот-вот он их настигнет. Но в это время девушки сделали отчаянный прыжок ввысь и вознеслись в небо. Чтобы не разлучаться, встали неподалеку друг от друга.

Так эти девушки стали светиться семью звездами. С тех пор и называют их Етегән йондоз, что означает Семизвездье (Большая Медведица)[57].

Отдельного исконного названия для созвездия Ориона у тюрков не отмечается. Но казахи различали пояс Ориона — три яркие бело-голубые звезды по центру образования: Альнитак, Альнилам, Минтака[58]. Сами же тюрки видели в данных объектах Уш аркар — трех архаров (горных баранов).

Герой телеутского фольклора Кугулдей-Матыр верхом на лошади преследовал трех оленей. Убегая от него, они ускакали на небо. Охотник пустил две стрелы. В результате конь его превратился в большую звезду на востоке вблизи трех оленей (одна из звезд пояса Ориона), а рядом остались две его стрелы — беловатая и красноватая (якобы обагренная оленьей кровью). Сам герой тоже обернулся звездой.

Некоторые видели в Орионе не только Кугулдея-Матыра, оленей и стрелу, но и гончую (или двух гончих) и беркута. Тюрки поклонялись Ориону, просили его об удаче на охоте. Причем считалось, что Кугулдей-Матыр когда-то вел постоянную охоту на животных, поэтому Бог проклял его и забросил на небо вместе с собаками.

Свое оригинальное происхождение получило у тюрков обозначение звездного скопления Плеяды, которое часто неправильно называют созвездием. Его имя Уркер (Улькер) происходит от пратюркского глагола со значением «скучиваться от испуга, в страхе бежать».

Якуты, как многие народы Сибири и Севера, называли Плеяды Утиным (Птичьим) гнездом. Под влиянием буддизма в Центральной Азии появилось и сравнительно позднее обозначение — Мечин, или Обезьяна.

Согласно алтайскому мифу, в древности Мечин жил на земле и распространял вокруг себя холод, голод и мор. Верблюд и корова вознамерились его убить. Когда Мечин укрывался в золе костра, верблюд поднял ногу, чтобы раздавить его, а корова не согласилась: «Эй, твоя нога мягкая, дай я лучше приложу негодяя своим копытом!» Она наступила на золу, и Мечин распался на шесть звездочек, которые выскользнули из-под ее раздвоенного копыта и унеслись на небо, где теперь и мерцают.

Более оригинальны, например, детали киргизского сказания, где Уркер был раньше огромным зеленым червем, который обитал в траве и питался овцами. Летом его не видно: он опускается на землю, и если угодит во влажные места, то устроит морозную зиму, а если в сухие — зима пройдет легко.

Иногда само созвездие Большая Медведица выступает в роли некоего хана. И вот этот хан не мог терпеть, чтобы Мечин творил свои злодейства… Не зная, как его истребить, он обратился за советом к своему коню. Далее последовал уже известный сюжет с коровой. Хану-созвездию удалось схватить только одну звездочку, которую он взял с собой. С тех пор Мечин, утратив одну из своих звезд, гонится за Большой Медведицей.

Этот миф, полагают исследователи, указывает на то, что когда-то Плеяды состояли не из шести ярких звезд, как сейчас, а из семи. Киргизы считали Уркера сыном Луны, а зарницу — дочерью ночного светила.

Как указывает Гульфира Абдуллина, любопытно, что ряд тюркских народов, кроме созвездий, имел названия и для всех видимых глазом планет. Например, Венера получила имя Сулпан у башкир, Чолпан у татар и т. д. В древнетюркских памятниках зафиксированы названия Севит и Чолпан. Также древнетюркские памятники донесли имена и других планет: Марс — Медная Стрела, Меркурий — Арцу, Юпитер — Черная Птица.

Расцвет и гибель исполинов-алпов. Происхождение отдельных форм рельефа, животных, изобретение огня и орудий труда

Тюрки считали, что жизнь на земле устроилась не сразу. Сначала на ней господствовали исполины-алпы. Сказания, подобные нижеприведенному башкирскому, были распространены у многих тюркских народов.

В старину жили очень крупные ростом люди по прозванию алпа (алып). Один из них подался в эти края в поисках сородичей. Так он оказался на земле теперешнего аула Торсо. Может быть, потому, что прошел он большой путь, разболелись у него ноги. Решил он присесть и отдохнуть. Снял свои чувяки (кынйыраки — старинная обувь из кожи), а в них полно песку.

«Вот почему нет покоя ногам», — подумал он. Человек из племени алпа высыпал песок из своих чувяков и отправился дальше. А тот песок, что он вытряхнул из своей обуви, остался возвышаться двумя горами, расположенными друг около друга. Вот так образовалось двугорье по названию Алпа-кум (Песок Алпа), возвышающееся на древней летовке аулов Торсо, Акюозеево и Яйляу. Обе горы совершенно одинаковы по своей высоте[59].

Но недолог оказался век алпов. О судьбе одного из них рассказывается в башкирском предании «Хозяин горы».

В стародавние времена на Урале жил батыр, сильный и бесстрашный. Однажды он похвалился:

— Мои мускулы хранят великую мощь, поэтому я могу сделать все, что захочу.

— Вот услышит твои слова хозяин горы и накажет тебя за них, — предостерегли его старики.

— Нет, ничего и никого я не боюсь, — распалился батыр.

В тот же момент под землею раздался нарастающий гул. Через некоторое время встретился батыру громадный медведь. Стали они бороться и боролись до тех пор, пока оба не ушли в землю. У медведя только уши торчат, а батыр увяз в земле по пояс. Так и превратились они в камни. Те камни и поныне торчат из-под земли[60].

По одной версии якутского космогонического мифа, добрые божества айы создали землю прекрасной и ровной, но злой дух абасы затоптал и исцарапал ее. Следы его деяний остались в виде рек, озер и гор.

Как уже говорилось об этом, якуты сохранили чрезвычайно архаические мифы о животных, объясняющие их некоторые видимые особенности. Например, известен миф о вороне и гагаре, которые в седой древности были черными и, завидуя разноцветному оперению других птиц, решили расписать друг друга. Ворон разрисовал гагару различными узорами. Гагара, увидев свое отражение в воде, захотела одна остаться нарядной и решила не разрисовывать ворона, а вместо этого нырнула в реку, однако ворон успел ударить ее клювом в крестец. Поэтому ворон остался черным, а у гагары с тех пор вывернутые лапы.

Заметное место в тюркской мифологии принадлежало преданиям о культурных героях, устроителях созданного мира. Особенно они были характерны для якутов, алтайцев, хакасов и тувинцев.

Согласно сказанию об Эр-Соготохе, герой выстроил себе юрту, выпросил у верховного существа скот и людей, начал охотиться на зверей и собирать их шкуры, впервые добыл огонь. В конце повествования сообщается, что Эр-Соготох был первопредком якутов.

Особое место в фольклоре алтайцев, хакасов и тувинцев занимал Сартакпай (Сартактай). В космогонических мифах он выступал защитником от хаоса, в легендах о преобразовании ландшафта — творцом, оставившим после себя разнообразные реальные свидетельства.

Исследовательница Надежда Ойноткинова считала, что имя Сартакпай происходит от слова сартак — годовалый благородный олень. Вероятно, образ культурного героя восходил к тотемному божеству восточных тюрков и монголов. Он пробивал русла рек, раскалывал скалы, строил мосты. В мифе, зафиксированном Григорием Потаниным, Сартактай прокопал канаву из реки Кобдо в Пекин по просьбе сестры. В алтайском варианте он работал с сыном Адучи, в тувинском — с божеством Мемли (букв. «сосунок»). Однако Сартактай впал в высокомерие и оскорбил эдзеня — хранителя вод в Алтайских горах, сказав, что прокопать канал ему все равно что надеть недоуздок на верблюда. Тогда вода обернулась вспять. Чтобы исполнить наказ сестры, Сартактай велел Адучи не спать со своей женой накануне решающих работ. Но юноша нарушил табу — и затея Сартактая потерпела неудачу.

^{Стрелы Сартакпая на реке Катуни.}

^{Melnikov Dmitriy / shutterstock}

Подобно алпам-исполинам первобытных времен, Сартакпай всюду оставлял свои следы: его отметины на камнях — впадины, следы на земле — поляны с целую юрту. Будучи племянником некоего Кезер-Чингиса, он одной своей пяткой прочерчивал глубокие борозды, менявшие течение рек и расположение гор.

Вероятнее всего, Сартакпай (Сардакбан в тувинских преданиях) стал изобретателем орудий труда. Согласно некоторым версиям, он не только создал мир, но и первым стал рыть землю с помощью мотыг, палок, лопат. При этом в мифах о нем явно сохраняются отголоски мифов о борьбе тотемов. Так, встречая лису или волка, герой бросал в них камни. Они и сейчас лежат на тех местах. Смысл мифов становится более очевидным, если вспомнить, что Сартакпай символизировал тотем оленя, явно враждебно настроенный к тотемам хищных зверей.

Более распространены легенды о том, что культурное устроение мира началось руками первочеловека Таргын-нама, созданного Тенгри.

Для Таргын-нама верховный бог сотворил земной рай, где паслись бесчисленные стада, текли глубокие реки, зеленела сочная трава. Тенистые рощи давали прохладу, а ручьи наполняли степь своим журчанием.

Таргын-нама выстроил себе юрту, одомашнил диких зверей, стал добывать птиц. Чтобы отогнать холод и тьму и чтобы пища стала вкусней и питательней, он начал разводить огонь. В благодарность Тенгри за науку он приносил жертвы небу.

Однако Таргын-нама мучился от одиночества. Он задумался, почему все живое имеет свои половины, и обратился к Тенгри: «Нет у меня ни дряхлого старца-отца, нет у меня любящей матери. Из какого рода я вышел? Не с неба я же был свергнут, не из земли пророс подобно зерну». Тогда Тенгри решил дать Таргын-наме душу бессмертного человека.

Дальше произошла уже знакомая читателю история с собакой, кошкой и Эрликом. Однако собака, пусть и проклятая небесным богом за то, что не подняла вовремя лай, получила способность вынюхивать злобных духов, которые приносят болезни и смерть.

Оригинальные мифы о знакомстве тюрков с огнем сохранились у шорцев.

В седые времена люди не знали огня, и жилось им тяжело. Они страдали от холода и всю пищу ели сырой. Стали они просить птиц принести им огонь с неба, но те отказались. Только один журавль сжалился над несчастными и добрался до самого Ульгеня.

«Люди замерзают и гибнут от голода! Дай мне огонь из твоего очага, я отнесу его в их жилища», — попросила благородная птица.

Однако Ульгень в тот день был рассержен и отказал журавлю. Только тот схитрил. Он дождался, когда небесный владыка заснет, потихоньку подкрался к его очагу, взял горящий уголек и полетел вниз. Так у людей появился огонь.

В другом мифе рассказано, как некая сказочная птица, возможно тот же божественный журавль, которому не удалось принести уголек с неба, научила людей добывать огонь самостоятельно: «Разве нет на березе гриба, разве нет в скале камня, разве у человека нет железа? Нужно взять два камня, друг о друга ударить — будет огонь!» Так и было изготовлено первое огниво.

Кочевое и полукочевое (отгонное) скотоводство играло определяющую роль в жизни тюрков. Однако в глубокой древности, как и все другие народы, они были охотниками и собирателями. Поэтому в древнейших преданиях сохранился мотив о том, как Ульгень послал людям на землю двух огромных быков. Согласно шорскому сказанию, путь для могучих животных был нелегким. Пришлось им пробираться через буреломы в тайге, вязкие болота, горные хребты.

Тоскуя по своей синей небесной тайге, быки жалобно ревели: «Любимый наш Алтай, золотые наши горы!.. Вверху находящийся великий Кудай, из земли, где мы родились и выросли, зачем нас отправил?..»

Когда люди впервые увидели животных, то приняли их за рогатых чудовищ со сверкающими кровавыми глазами. Однако стенания быков запали в душу одному охотнику. Он долго слушал их, а потом вырезал из кедра комыс и, играя на нем, завел песню. Благодаря ей быки остались на земле, а люди научились заводить стада и смогли обеспечить себя мясом, молоком, шкурами и не зависеть больше от охоты.

Сам же охотник, игравший на комысе, стал великим сказителем. Слушая его, звезды приближались к земле, ветер стихал в тайге, звери и птицы приходили к людям, старики плакали.

Очевидно, здесь мы имеем дело не только с мифом о возникновении скотоводства, но и с преданием о мудром певце-шамане вроде калевальского Вяйнямёйнена или греческого Орфея. Похожий миф, но с явным налетом матриецентричности, сохранился у башкир в эпосе «Конгур-буга». Сохранилось у тюрков (тувинцев) и отдельное предание «О происхождении юрты».

В древности люди не знали, что такое юрта. Они выкапывали яму в земле, накрывали ее берестой и жили там.

Тогда жил человек по имени Довураккай (букв. «довурак» — земля), который кормил домочадцев, охотясь на сусликов. Но как-то раз он заблудился и угодил в незнакомую яму. Там он случайно сел на хвост улу (дракона), который взвился в верхний мир и там стряхнул его с себя. В верхнем мире человек увидел юрту, которую разбирали, перевозили на быке и воздвигали на новом месте. Поскольку боги не могли переносить присутствия простого смертного из нижнего мира, они поспешили отправить его обратно домой.

Вернувшись, Довураккай обучил людей строить новое жилище — юрту.

Итак, согласно мифологическим представлениям, юрта была позаимствована тюрками у богов — жителей верхнего мира. Может, поэтому ее считали символическим образом мироздания, миниатюрной моделью вселенной с мировой осью.

Помимо мифа об изобретении скотоводства и юрты, есть у тюрков предания и о переходе к земледелию.

Согласно чувашскому мифу, однажды бог Тура собрал зверей и птиц и приказал им придумать способ обработки земли. Все пришли вовремя, опоздал только еж. Входя в собрание, он споткнулся и упал, и все засмеялись. Еж обиделся и ушел восвояси.

Однако, как оказалось, способ обработки земли был известен только ему. Поэтому послали к нему свинью, чтобы та подслушала, что он будет говорить. Вернувшись на собрание, свинья поведала, как ворчал еж: «Надо мной смеются, а сами ничего не ведают! Для вспашки земли надо иметь соху, борону, телегу. Надо взрыхлить землю, пробороновать, засеять, а когда поднимется хлеб, нужно сжать серпом, затем обмолотить на току цепами; обмолотивши, следует смолоть зерно, замесить тесто и испечь хлеб. И так надо поступать всю жизнь».

Важнейшее место после Тенгри в тюркском пантеоне занимали богиня Умай и ее сестра От-эне, мать огня. Вместе с сыном (или дочерью) Йер-Су, стихией земли — воды, они были источниками и покровителями всего живого.

Умай (другие варианты: Ымай, Май-эне, Байана, Пайана) — божество, имя и жизнеописание которого можно обнаружить в древнетюркских письменных памятниках. В них богиня имеет очень высокий статус, хотя не упоминается часто. Сергей Кляшторный считал, например, что в большой надписи памятника Кюль-тегину «содержится явное указание на миф о божественной супружеской чете — Тенгри и Умай, земной ипостасью которых и является царская чета в мире людей»[61].

По мнению Маргариты Робертовны Лобия, Умай — богиня любви и силы плодородия. Она награждает человека кутом, то есть жизненной силой, духовной мощью, а также суром — внешним обликом. Умай ограждает от всех несчастий рожениц и маленьких детей, примерно до 6–7 лет, пока они душевно и чувственно незрелы, и кладет конец земному существованию человека. Недаром, помимо светлой Умай, тюрки выделяли зловещую, темную, черную.

Маргарита Лобия считает возможным говорить о том, что Умай почитали не только женщины, но и отважные воины. Когда воин погибал в бою, Умай, подобно скандинавской валькирии, подхватывала его душу и возносила ее в воинский чертог, схожий с Валгаллой.

^Умай.

^{Иллюстрация © Лариса Салиева}

На Алтае жрицы поклонялись Умай еще в 1930-х, совершая ритуальное кормление одиноких камней — «больших каменных старух», олицетворявших богиню. При этом память о ней сохранялась у многих тюркских народов в виде имен Убай у алтайцев, Пайана у хакасов, Майана у башкир.

Считается, что Умай произвела на свет двенадцать дочерей. Все они благополучно вышли замуж и принесли счастье и достаток в дома мужей. И другим людям они ниспосылали добро: направляли реки в степи, находили родники с чистой водой. Когда же срок их жизни подошел к концу, Умай превратила их в высокие скалы.

С тех давних пор скалы, именуемые дочерями Умай, служат маяками путникам и не позволяют им сбиться с дороги. И пока люди почитают богиню Умай и ее дочерей, они не собьются со своей стези и не лишаться удачи.

У казахов сохранилось представление (возможно, в форме реконструкции первоначальных верований) о том, что мать-огонь родилась из стопы богини Умай. Неудивительно, что От-эне, богиня огня, дар Умай людям — чистый и священный. От-эне бережет семейный очаг и отводит от семьи несчастья, очищает и благословляет на добрые дела.

По мнению К. Жаксыбекова, А. А. Нуржанова и других ученых, возможно, что к древнему культу дарованной Тенгри тюркам очищающей От-эне восходит обычай, когда послов, прежде чем допустить до хана, проводили между двух костров. Считалось, что так чужеземец очищался от дурных мыслей и не мог ни оскорбить хана, ни поднять на него руку. Отказ же от такого важного обряда чаще всего грозил послу лютой смертью.

Культ огня определял также жертвенных животных. Поскольку баран и овца были сотворены из неба и огня и, возможно, самими богами — Тенгри и От-эне, — они считались лучшими жертвенными животными. Баранью лопатку шаманы тюрков и монголов использовали для гаданий (предсказаний будущего). Огонь мог дать ответ на любой вопрос. С помощью бараньей лопатки знахари также втирали в тело больных целебный бараний жир.

И в башкирских верованиях также имели место запреты, связанные с огнем. По цвету пламени башкиры могли определять, каким будет год, будут ли войны, голод, мор, что случится с ханом, народом, ожидаются ли в семье дети и какого пола.

Как считает ряд исследователей, огонь (Ут), огонь-очаг (Ут-усаҡ) у башкир могли быть древними божествами, о чем свидетельствуют сохранившиеся выражения: Ут анаһы («мать огня»), Ут-усаҡ тәңреһе («божество огня-очага»), Ут эйәһе («дух огня») и другие.

Следует также отметить связь образа Умай-Хумай со священной птицей (лебедем, лебедкой), прослеживающуюся в башкирской мифологии. В эпосе «Урал-батыр» Хумай предстает то в образе прекрасной девы, то в образе священной птицы-лебедя.

По мнению Азалии Илимбетовой, образ птицы-девы, птицы-матери связан с очень древним пластом тотемистических представлений, которые восходят к временам палеолита.

Ученые считают, что можно проследить связь Умай не только с богом неба Тенгри, но и с небесным божеством алтайских тюрков Ульгенем[62]. Последнего можно считать своеобразной ипостасью Тенгри. Но в этом случае Умай выступает уже просто небесной матерью и покровительницей живущих на земле людей. Она настолько могущественна и самодостаточна, что не нуждается в своем земном отражении в образе супруги кагана.

Умай может представать и своеобразным шаманским божеством — Богатой (Священной) Умай, женой Белого Ульгеня. По представлениям хакасов, От-идже, хозяйка огня, — сестра Умай. Вознося молитву владычице домашнего очага, шаман приносил жертву и Умай. О значимости Умай в мифах алтайцев говорит миф, согласно которому Ак-эне, Белая мать, научила Курбустана[63] творить мир.

В содружестве с хозяйкой огня Умай не только заботится о приумножении всего живого на земле, сохранении рожениц и младенцев, но и производит очищение, обновление.

На солнечную природу Умай указывают ее атрибуты, — например, амулет хуруг ымай, с помощью которого молящийся притягивал к себе богиню из «белой ясности неб». Также символами Умай были мишурные нити — золотые, серебряные, белые и зеленые. Девушки у народов Саяно-Алтая и западно-сибирской тайги, например теленгитов, по достижении брачного возраста вплетали в косы новые украшения, сделанные из бус, раковин каури (одного из символов Умай) и крученых шелковых нитей. При этом нить сравнивалась с солнечным лучом. У якутов таким лучом выступала веревка — дорога, ведущая наверх, — которую использовали в обрядах против бесплодия. Недаром в якутской религиозной практике облаченному в белые одежды шаману помогали девять девушек-девственниц и девять юношей-девственников. Вместе с шаманом они удерживали в руках пеструю веревку из конских волос. Шаман отбывал на восток неба, где обитала богиня Айыысыт, игравшая у якутов ту же роль, что Умай у других тюрков.

Судя по тому, что на шаманских рисунках Белый и Синий Ульгень часто изображался с солнечными лучами вокруг головы, Умай также могла восприниматься схожим образом. Ведь солнечный луч в традиции алтайцев был проявлением жизненного начала сус, без которого невозможно рождение детей и детенышей животных.

Иногда Умай могла олицетворять кукла «прожорливая ымай». Перед ней регулярно ставили трапезу. Считалось, что эта кукла освещала по ночам юрту и не позволяла злому шаману украсть душу младенца. Сохранилось такое поэтичное описание Умай:

На белом молочном озере пьющая, Питающаяся на горе Сурун. С гребневидной головой Май-эне, С кудрявой головой Пасущая, Охраняющая, Держащая золотой гребень, Сидящая, заложив ногу на ногу, С золотыми волосами Май-эне…[64]

Связь богини Умай с землей реализована, в частности, в представлениях хакасов о том, что женщина может избавиться от бесплодия, принеся жертву каменному изваянию Иней тас[65]. В своем земном преломлении образ богини-матери может сжиматься до пределов скалы, каменного изваяния или разрастаться до масштабов горы. Последний вариант весьма интересен.

^{Саянские горы, Монголия. Литография Дж. Нидхема, 1858 г.}

^{Wellcome Collection}

Наиболее ярко дуализм богини-матери проявляется в культуре хакасов. С одной стороны, она живет на небе, среди белых облаков, с другой — хозяйка пещеры. Хранительница душ Ымай живет где-то в Саянах, в горе Ымай-тасхыл. Примечательно, что у этой горы есть свой хозяин-старик. К ней направляется шаман за душой будущего младенца.

Открой, пожалуйста, свои золотые двери, Ымай-тасхыл! На левом плече я принес белого жертвенного барашка… Пропусти меня вовнутрь своего храма, Ымай-тасхыл![66]

В этой горе висели колыбели с душами будущих детей. Можно предположить, что гора неявно отождествляется с вместилищем, источником жизненной силы. Южно-сибирский фольклор изобилует сюжетами, в которых промысловые животные и птицы собираются в гору на зиму или ночь, а весной / утром выходят оттуда сквозь открывшиеся «двери». Видимо, этой хозяйкой горы, которая выпускала зверей, и была Умай.

Священные родовые горы были аккумуляторами жизненной энергии, дававшими жизнь и забиравшими ее.

В одной из версий алтайского эпоса «Алтай-Бучай» есть интересный эпизод. Когда герой попадает в беду, конь Темичи-ерен бежит на Алтай, к горе Ак-тайга.

Три года кружил вокруг Ак-тайги, в конце трех лет на цельном месте открылась дверь. Вышла белоголовая в белой одежде Белая старуха (Ак-эмеген), опираясь на золотой посох. Для того, чтобы оживить Алтай-Бучая [героя эпоса], старуха направляется на небо к Ак-Бурхану [персонаж, который в эпосе «замещает» Ульгеня]. Верхнее божество называет старуху Дух Белого Алтая Ак-эмеген [Белая старуха, Мать]. Кроме того, старуха оказывается матерью Алтай-Бучая.

Близость сюжетов не случайна. Хакасы представляли Умай полной седовласой старушкой. Среди телеутов, шорцев и сагайцев бытовало мнение, что это женщина с длинными белыми (рыжими) волосами в длинной белой одежде. Недаром Умай держит на небе водоем — Молочное озеро, в котором купаются и очищаются души шаманов.

Связь Умай и пещеры, как можно полагать, ранее была актуальной для различных частей тюркского мира. Местные жители верили, что в горах Чар (около г. Нарына) в пещере появляется Умай, и простой человек не может войти в нее. Гора Сулейман (г. Ош) с давних пор посещается женщинами, желающими излечиться от бесплодия. Такое же отношение к пещерам отмечено в Хакасии. Умай, пещера, обладает всеми характеристиками сакрального. При этом нахождение в горе само по себе еще не означает отнесения Умай к хтоническим персонажам, поскольку гора при всех своих хтонических признаках заключает в себе идею центральной надземной вертикали, в пределе достигающей неба.

О прямой связи Умай с рождающей землей говорит ее имя, первичные значения которого: «лоно», «матка», «детское место». К пещерам, связанным с Умай, женщины обращались с просьбой о даровании потомства.

Кроме того, известны случаи «путешествий» хакасских шаманов в пещеру Умай за душой будущего младенца. В последнем случае обрядовое действие усложняется введением шамана-посредника. Перенесение производительных характеристик анатомического низа на землю (природный, космический низ) — явление закономерное и универсальное. Связанная с землей (горой, пещерой, каменным изваянием) богиня-мать дает жизнь не только людям, но и зверям, птицам. Здесь ее функции расширяются максимально, и сам образ богини-матери может сильно варьировать.

С Умай алтайские тюрки также связывали послед и пещеры (воплощение материнского чрева). Отсюда вписанность Хумай-Умай в культ гор. Богиня рисовалась восседающей на вершине, с гребневидной (рогатой) кудрявой головой, держащей золотой гребень, золотыми или рыжими волосами, в белом одеянии. Рыжими обнаженными девицами, склоняющими шаманов к соитию с ними, рисовались дочери Эрлика. Иногда Умай представлялась настоящей роскошно одетой женщиной-птицей: «зелено-переливчатое пламя вселяющая, имеющая одежду из красного шелка». На вершине скалы Хумай высиживала своих детей-птенцов.

Роль культового атрибута Умай, как правило, в шаманских практиках играл маленький лук со стрелой и прикрепленной к ней заячьей шкуркой, белым лоскутком или кусочком бересты. Наложенная на лук стрела или просто стрела в земле в руках девушки считалась культовым выражением идеи брака.

Алтайцы сохранили древнетюркский миф (в письменном виде известен с XIV в.) о появлении людей. Что любопытно, он не имеет почти ничего общего с библейским преданием об Адаме, кроме… глины. Согласно тюркским представлениям, в пещере вода затопила полость и заполнила глиной ямку в форме человека. Под воздействием тепла глина ожила и возник человек — адам[67] (в тюркских языках слово адам употребляется не как имя собственное, а как синоним понятия человек).

На наш взгляд, с учетом вышесказанного, прежде всего связи Умай с образом лебедя, возможно реконструировать некий изначальный миф, в котором ведущая роль в создании людей (а в более архаических представлениях — и животных) принадлежала Умай как Матери Рождения. Также в связи с темой «солнечной богини в гроте» уместно провести параллель между Умай и японской богиней Аматэрасу (атрибутами Аматэрасу также являются солнце, пещера и зеркало). Выше уже было сказано, что на параллель между этими двумя образами указывал ученый В. Г. Котов.

Как гласит легенда, давным-давно, когда Кук, Небо, было внизу и давило Йер, Землю, царил хаос. Миром правили мгла и прах. Но прилетела утка, снесла два яйца. Из них вылупились Тенгри — дикий исполин, Умай — благодетельная царица, и Эрклиг — кровожадный государь. Тенгри и Умай вступили в брак, породив божество Ыдук Йер-Суб — Священную Землю-Воду.

Вода проникла в пещеру, где отдыхала Умай, и заполнила ямки, своими очертаниями напоминающие животных и людей. Когда Умай разожгла очаг, глина ожила от тепла. Так возникли звери, рыбы, птицы и люди.

Однако никто не мог выйти за пределы пещеры. Тогда Тенгри отделил Кук, Небо, от Йер, Земли. Чтобы Небо больше никогда не соприкасалось с Землей, он установил между ними серебряную стрелу. Затем Тенгри сделал Эрклига владыкой нижнего мира, дав брату в помощники Бюрта — бога скорой смерти.

Тенгри посвящали высокие деревья и коней. Он покровительствовал воинам. У Тенгри были посланцы — Бог пути на Пегом коне и Бог пути на Вороном коне. Его супруга Умай носила красные и белые одежды. Символами богини были треугольник, а также гребень, ножницы и стрела. Кроме того, у нее имелся особый трехрогий головной убор. Умай посылала женщинам детей и облегчала роды.

Вероятно, Умай тоже связана с локальными женскими божествами, ответственными за «распределение» плодородия и удачи на промысле. Об этом косвенно свидетельствует одна деталь ее фольклорного портрета: золотые или рыжие волосы наряду с такими определениями, как «седовласая», «беловолосая», «белая». Недаром в архаичном хакасском мифе прародителями объявлены два дерева-человека — Умай и Ульгень.

Золотые / рыжие волосы Умай сближают ее с целым рядом архаичных фигур саяно-алтайского фольклора (и эта связь, вероятно, не исчерпывается внешними сходствами), — например, с хакасской Хат-иней — бледной, нагой, омертвевшей и нездешней демоницей. У теленгитов Алтая В. П. Дьяконова увидела редкий фетиш — изображение некой матери Сангай-эне, по своим функциям аналогичной Умай. Как отмечает исследователь, теленгитская атрибуция Умай — Сангай-эне не расходится по цветовой символике с представлениями об Умай у других тюркоязычных групп региона (для нее характерен цвет сарыг — желтый, рыжий, золотистый, весьма редкий в шаманской атрибутике). Андрей Маркович Сагалаев полагает, что цвет сарыг обозначает рыжие или золотистые волосы Сангай-эне, что включает ее в класс женских хтонических персонажей (куда могут быть отнесены Умай, хозяйки гор, духи — хозяйки бубна и прочие с рыжими / золотистыми волосами).

Отрывочная информация об этих персонажах все же позволяет составить представление об их функциональной общности. Так, шорцы считали, что у шаманского бубна есть хозяйка (она же, что интересно, — жена шамана). Живет она у Ульгеня и приходит помогать шаману во время камлания в образе светлой девицы маленького роста с белыми волосами и семью гребнями (традиционный атрибут Умай). Шорская традиция показывает, что по отношению к подобным персонажам фольклора определения «белый» и «рыжий» — взаимозаменяемые. В другой редакции дух — хозяйка бубна — «с семью гребнями рыжая девица, с тремя глазами маленькая девица». Как жена шамана (сюжет, хорошо известный в сибирской этнографии) богиня-мать связана со своим избранником интимными отношениями.

Но что такое Умай с семью гребнями? Олениха с рогами по семь ответвлений. Известны древнетюркские изображения таких животных.

Шаман, как существо пограничное, тесно связан с идеей передачи природного плодородия в общество соплеменников, а оформляется эта функция откровенно и образно (ср.: символическая свадьба шамана на бубне, богатая эротическая символика атрибутов).

Как и шаман, охотники на промысле порой вступают в брачные отношения с хозяйками гор. Как правило, фольклор изображает их девицами, нагими, с большими грудями, склоняющими охотников к сожительству (так же ведут себя дочери Эрлика по отношению к шаману). Охотник вознаграждается постоянной удачей, поскольку девица распоряжается всеми зверями и птицами, а сама часто живет в горе-пещере. Но брак обычно оказывается несчастным для хозяйки горы: охотник возвращается домой. Легенды кумандинцев ярко рисуют несовместимость человеческого и природного начал.

В легендах о хозяйках гор есть повторяющаяся деталь, имеющая отношение к реакции людей на их появление.

…Он увидел, как хозяйка горы — женщина, совершенно голая, — плясала и как у нее груди тряслись. Духовидец захохотал… Хозяева гор пришли. Все девицы пришли. Все кругом встали. Старая старуха, придя, у ног шорны села. Ясновидец, то увидя, захохотал…

…Ночью он проснулся. Проснувшись, видит: рыжая девица — хозяйка горы с сережкой в носу [там] стоит. Как только ее увидел, охотник захохотал…[68]

Смех мотивируется однотипно: охотника повеселило то, что у ног его товарища села старуха, или то, что он увидел сережку в носу. Очевидно, что такие объяснения — следствие забвения архаичного ритуального поведения, предписывающего смех в определенных ситуациях (прежде всего связанных с ритуалами плодородия). В тюркском ареале Сибири он был непременным атрибутом ритуалов, адресованных Умай (и аналогичным ей божествам). В Хакасии повитуха, совершая обряд захоронения последа, обводила вокруг могилы роженицу, а та обращалась к Умай: «Ымай-идже, охраняй своих детей! Мать моего ребенка, дай мне свои силы!» Старики и старухи, собиравшиеся на обряд, приступали к трапезе. При этом все «должны были смеяться и сохранять веселое выражение лица». Во время проводов богини Айыысыт у якутов женщины, в частности, поливали друг другу на руки из деревянной ложки, украшенной пучками белых конских волос, топленое масло, мазали себе лица и хохотали так, что некоторые даже падали в обморок. Тому, кто смеялся наиболее усердно, Айыысыт посылала ребенка. В этой связи еще раз не лишним будет отметить параллель с японским мифом о богине солнца Аматэрасу. Именно смех богов заставил удалившуюся в пещеру Аматэрасу выглянуть наружу и вернуть в мир свет и плодородие.

Пока не получил удовлетворительного объяснения цвет волос Умай и ассоциируемых с ней женских хтонических персонажей, которые в народной демонологии наделены рядом отрицательных черт.

Дело в том, что определения волос обладают сложной символикой. За исключением сарыг (рыжий, желтый), они обозначают и металлы (тюрк. алтын — «золото», джес — «медь»), что в связи с отнесением данных персонажей к обитателям подземного мира — мира металлов и их обработки — особенно интересно. Архаичные женские персонажи саяно-алтайского фольклора нередко имеют медный бубен, медный птичий клюв и т. д. При этом используется наименование для меди, связанное с красным / рыжим цветом. По мнению лингвистов, к этой же части спектра тяготеет обозначение золота в алтайских языках.

Все хтонические женские персонажи устойчиво связываются с ворожбой, шаманством; нередко они противостоят главному герою-мужчине, сражаются или борются с ним, а иногда и вступают в брачный союз. В шорском эпосе Черная Шебельдей, имеющая черный гребень (ср. с атрибутом Умай), семь дней дерется с Кан-Мергеном. После противоборства они спускаются под землю, взявшись за руки: «Черная Шебельдей, великую песню напевая, спускается, великую сказку наигрывая, идет».

Богини-матери одновременно оказываются жрицами-шаманками, предками-праматерями. По справедливому замечанию Роберты Амайон, шаманки более важны (для соплеменников) после смерти, чем при жизни.

У всех алтайских народов сохранилось общее название шаманки (удаган), а шаман-мужчина в каждом обществе имеет особое наименование. Обозначение однокоренными словами обожествленной земли и женщины-шаманки объясняется, вероятно, признанием главным рождающим началом именно земли. Преобладанием в древней мифоритуальной практике женщины, возможно, объясняется та роль, которую в позднейшей традиции играют колыбель, мотивы шитья, прядения и прочие женские атрибуты. Правда, эпическая традиция значительно снизила статус матери-земли, усилив тему опасности, вредоносности.

^{Шаманка. Санкт-Петербург, ок. 1780–1800 гг.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Предполагая, что всемогущая Умай равно причастна к рождению и смерти, тюрки предпочитали более наглядное разделение данных функций и, следовательно, образов. Наряду с Белой матерью Умай хакасы допускали существование ее антипода Хара Ымай. Черная Умай обнаруживала себя тем, что в жилище часто умирали дети. Считалось, что Хара Ымай — черная часть души погибшего малыша. Если Белую Умай шаман «притягивал», то эту «подавлял». Бельтиры даже создавали из глины фигурку Кара Май, а шорцы, переселившиеся в Хакасию, — тряпичную куколку, которую укладывали в маленькую деревянную колыбель. После выздоровления больного глиняную фигурку выбрасывали.

Грозной могла быть и сама Умай. Если во время беременности женщина у хакасов не соблюдала определенных предписаний и запретов, то пала-идже («ребенка мать», один из эпитетов Умай) могла задушить малыша пуповиной.

Вероятно, архаичное сознание не раз решало проблему, к какому полу отнести тот или иной образ, искаженный напластованиями или поблекший за свою долгую жизнь. Возможно, порой сомнения были связаны с тем, что вопрос не решался однозначно, ведь у природы нет мужского или женского лица.

Так, например, Ульгеня — как женскую ипостась небесного бога — нередко называли матерью, причем не единственной из живущих на небе. Телеуты считали, что на шестнадцатом слое неба обитает мать Бай Ульгень. В небесных сферах помещали шаманы Отца-месяц, Мать-солнце, Мать творца неба Дьайычу Тенгере, мать Мерген Небо и т. д. Согласно записям Григория Потанина, на двух верхних сферах неба обитает высший дух, доброе божество Парча энези Бай-Ульгень (Мать всего, Богатая Ульгень). По другим сведениям, телеуты думали, что кут (душа-зародыш) ребенка создавал Ульгень, а человеку его вручала Энем Дьайучы — Мать-созидательница, ведавшая жизнью и смертью.

Так или иначе, шаманская традиция телеутов помещает на верхних слоях неба то одного Ульгеня, наделенного функциями матери, то супружескую пару Ульгень — Дьайучы, полностью совпадающую с парой Ульгень — Умай.

Принимая в качестве одной из возможных этимологий теонима монгольское слово элгэн, «печень» (тат. бавыр, баш. баур), мы получаем следующую пару: Ульгень («печень») — Умай («матка», «лоно»). Но при этом, как известно, в тюркской культуре печень считалась не просто жизненно важным органом, а сопричастным появлению человека на свет. Отцовская печень (из которой рождается богатырь) — клише тюркской эпики. Она отчасти уравнивает участие мужчины и женщины в акте появления новой жизни. Возможно, в саяно-алтайском пантеоне Ульгень и Умай «стягиваются» воедино именно благодаря тому, что каждый символизирует рождающее начало, а пара в целом — теснейшее единство-родство, порой оборачивающееся их неразличением.

Сходство между Умай и некоторыми небесными персонажами порой настолько близкое, что различает их только имя. Таким персонажем, по мнению Сергея Васильевича Иванова, была небожительница Яючи / Дьайучы (как и близкий ей Яик / Дьайык).

Дьайучы помещалась на разных уровнях небесной «этажерки», и ей доверялась роль творца, что и зафиксировано в имени. Дьайык был посредником между Ульгенем и людьми, но тоже обладал способностями к созиданию, поэтому субординация между главой пантеона и двумя «младшими» творцами — вопрос открытый. Скорее всего, это равновеликие фигуры, два результата разработки одной и той же темы.

Дьайык прежде всего интересен тем, что он — медиатор, защитник народа и его благополучия. От него зависели обновление природы, урожай и приплод. Наконец, словом яик в алтайском мифе называется потоп, а в жизни — священные горы. Как житель третьего небесного слоя, он включен в семейство Ульгеня. По одним сведениям, он сын Ульгеня, по другим — дочь по имени Май-эне, то есть Умай. Иногда Дьяйык помещается на девятый ярус неба вместе с Ульгенем и, видимо, является его женой. Обращение к нему гласит:

Хорошей семьи содержатель. Четырехкосая мать Дайык. Шелковая нитка крутится! Охранитель зародышей наших пупов, Берестяную зыбку колебля, Зародышей (души) детей охраняет![69]

Дьайык особо почитался шаманистами Алтая как существо, непосредственно опекающее людей. Символом его присутствия в юрте была заячья шкура. Спущенная Ульгенем на землю, Дьайык-зайчиха становилась таким образом культовым предметом (фетишем) семьи. Ее изображение алтайцы делали из белой заячьей шкурки, обозначая глаза голубыми пуговицами (или бисером). Связь зайчихи с плодородием несомненна, и животное это отмечено шаманистами. В верхней части бельтирского бубна изображены семь белых зайцев Ульгеня, один из которых, вероятно, и был явлен земным обитателям.

По сведениям Л. Э. Каруновской, дочь небесного бога зовется Яжил-кан, Зеленая госпожа. Она — творец душ женщин и самок животных (специализация сужена). Изображением Яжил-кан служит белый заяц. Рядом с ней на небе обитает Булут-кан (Облако-хан), также ассоциируемый с молоком и зайцем.

Как сообщает В. П. Дьяконова, у качинцев известен тёсь, изображающий Булут-кана. Это грудная кость зайца (ср.: символика груди — опоры — корня — предка). Еще одна примечательная деталь: во время первой весенней грозы Булут-кана убирали в ящик (спущенный с неба персонаж прячется от громовержца). Наконец, по воззрениям алтайских теленгитов, заяц, сошедший с неба, и есть Булут-кан. С. В. Иванов обратил внимание на то, что среди алтайцев Яик сближается с облаком. В обращении к нему говорилось: «Трехсоставный белый Яик, с золотыми краями белый Яик». «Таким образом, — заключает Иванов, — понятия “яик — заяц — облако — белое” оказываются связанными друг с другом».

Можно добавить, что все эти понятия связаны и с Умай (как и с иными матерями). Обращаясь к ней, алтайский шаман говорил:

Из рук в руки передавай, Не давай глядеть дурными глазами. Злое желание не допускай, В точеную пазуху не клади, Узкими полами обвивай, Заячьими пеленками обвивай[70].

Якуты заячью шкурку вешали над местом для родов, и она считалась воплощением Айыысыт. Заяц и барсук в алтайском эпосе — воплощения Йер-Суу. Отождествление богини-матери с зайчихой и облаком, несущим животворную влагу, кажется оправданным.

Получается, что Умай, Яжил-кан, Булут-кан, Дьайык группируют вокруг себя одни и те же символы, представляя параллельные линии развития образа богини-матери.

Итак, при всех попытках традиционного мироощущения «поселить» богиню-мать на небесах А. М. Сагалаев отмечает постоянное соскальзывание к земным, хтоническим образам и символам, через которые удастся раскрыть идею плодоносящего чрева. Налицо параллелизм образов для земного облика богини-матери: гора, пещера, дупло, колыбель. Это метафоры рождающего лона природы, исторгающего жизнь и становящегося пристанищем после завершения земного пути. Обращаясь к горе Ымай-тасхыл, хакасский шаман просит: «Открой, пожалуйста, свои золотые двери». Открывание «дверей горы», ожидаемое в ритуале, должно сопровождаться в реальной жизни рождением ребенка (его освобождением). О том, что сама Умай помогает женщинам при родах, говорит следующая строка из шаманской поэзии алтайцев: «…обрезавшая пуповину белой щепкой». В роли повитухи выступает якутская Айыысыт.

У якутов, в силу особенностей их бытового уклада в суровых условиях Заполярья, не было специальных (отдельных от жилища) помещений для родов, но они имитировались в жилом помещении. По утверждению А. М. Сагалаева, перед родами муж уходил в лес и срубал с одной березы три ветки, из них две с раздвоенными концами, втыкал в землю там, где должны были происходить роды, и на раздвоенные концы поперек клал жердь. Колышки смазывались маслом, под ними настилалось сено. Иногда на перекладину набрасывали лошадиную шкуру, создавая шалаш.

Рожала женщина, стоя на коленях, держась руками за перекладину. Иногда — сидя на корточках, опираясь спиной на повитуху, руками держась за перекладину. Допуская, что традиция рожать на коленях или на корточках (отмеченная и у других тюркоязычных народов Сибири и вообще у многих народов мира, включая североамериканских индейцев) имеет рациональное обоснование, мы видим в ней и мифоритуальный контекст. Возможно, как и в случае выздоровления души на дереве, мы имеем дело с переосмысленными, забытыми отголосками представлений о рождении на дереве (около него, у корней). В традиционном мировоззрении любая болезнь и выздоровление понимались только как умирание и новое рождение. Именно поэтому шаман относит душу больного человека на дерево, обладающее в мифе и ритуале живительными свойствами мировой оси.

У хакасов оберегом для беременной женщины был иней тёсь — фетиш богини Умай: березовая ветка / развилка с лицом — красной тряпицей. Он помогал при родах, его ставили рядом с роженицей. Данный артефакт упоминается в тексте алтайского обращения к Умай:

Спустившаяся по радуге, подобной солнцу, Спустившаяся, опираясь на жертвенную развилину, Спустившаяся, держа золотой лук[71].

Шест с развилкой фигурирует в сцене родов Каныкей, жены Манаса:

Медный шест с золотой развилиной Каныкей, водрузивши, [начала рожать] в родовых схватках[72].

Отметив близость атрибута Умай к реалиям киргизского эпоса, Саул Менделевич Абрамзон сообщает, что во время родов киргизская женщина стоит на коленях на полу, повернувшись лицом к огню. Она держится обеими руками за бакан — шест, которым поднимают войлочные покровы юрты и верхнюю часть ее остова во время установки жилища. Кроме того, в киргизских юртах были шесты с развилками, служившие вешалками и называвшиеся ала бакан (ала — «чистый, разрешенный верой»). На них можно было вешать только чистые в духовном плане вещи. Деревянный шест с развилкой, за который держится женщина, можно трактовать как алломорф мифического дерева (с раздвоенной вершиной). Развилка, на которую опирается Умай, названа ак бакан, что свидетельствует о сакральности атрибута. Возможно, это посох, символика которого включает значение «священное дерево».

Не исключено, что символом соития служат некоторые предметы, указывавшие на присутствие Умай в жилище алтай-кижи: небольшие луки и стрелы, ножницы, гребень, маленькие колыбели, раковины каури. Цветами богини были белый и серебряный. Среди амулетов встречаются и те, которые можно трактовать как изображение пронзенного лона: прямоугольный (треугольный) кусок бересты с мехом, к которому крепится деревянный лук со стрелой; изогнутый кусок бересты с помещенным внутрь мехом, проткнутый подобием стрелы.

^{Рисунок ракушки каури, 1758 г.}

^{Wikimedia Commons}

В саяно-алтайской традиции отмечена тесная связь богини-матери и новорожденного. Лепет и смех ребенка понимался как разговор со своей божественной покровительницей, которая играла с ним. Плач показывал, что Умай пугает его.

Небесные и земные характеристики богини-матери дополняют друг друга. И небо, и земля, согласно логике мифопоэтического сознания, имели равное отношение к круговороту жизни. Если сакральный верх санкционирует жизнь, то рождает все-таки земля. Идея связи нарождающейся жизни с миром природы реализуется в обеих традициях схожим образом. Материальным воплощением этой связи у тюрков зачастую выступает пуповина (послед), связывающая ребенка с его покровителями. Пуповины родившихся детей мать носила на поясе в треугольных мешочках или подвешивала к колыбели. Хакасы хоронили послед в юрте с соблюдением целого ряда церемоний. Все эти ритуалы объединяет общая цель: послед возвращается миру природы как будто в обмен на ребенка. Идея связи с миром природы может воплощаться в нити, веревке, шнуре и т. д.

Вспомним, что символами Умай у тюрков также были модели луков со стрелами. Как отметил С. В. Иванов: «Подобные же предметы с охранительной целью изготавливали для детей и хакасы. Новорожденному мальчику они клали в колыбель миниатюрный лук со стрелами, кусок холста, нитки и модель веретена. Все это носило название май. Лук и стрелы считаются атрибутами самой богини, охраняющей здоровье новорожденных, а в древнетюркское время Умай покровительствовала и участникам военных походов»[73]. Идея связи с рождающим природным началом ярко проявляется в хакасском обычае погребения последа мальчика со стрелой и миниатюрным луком.

Птичьи черты в облике Умай вроде бы не столь очевидны. Но они заложены в самом имени: наряду с анатомическим толкованием теонима существует и орнитоморфное. В тюркской традиции умай, хумай, хубай, хума — мифическая птица, наделяющая людей счастьем и гнездящаяся в воздухе. Не исключая возможность влияния иранской мифологии на мировоззрение южносибирских тюрков, отметим, что сам образ птицы-матери вряд ли был заимствован — так широко он распространен среди алтайских народов. Он повсеместно включен в картину мира, вплетен в ткань шаманской поэзии.

Скорее всего, образ мифической птицы имеет у каждого народа свое происхождение.

В мифологии кумандинцев, сохранившей ряд реликтовых черт, образ Умай сближается с Пай-ана (вероятно, Бай-эне — «Священная мать»). Пай-ана-Умай помогает женщинам при родах. Если те проходили трудно, шаман обращался к Умай (иногда это имя произносится как Убай[74]):

С ясного неба, паря, садись, У Бай эне, птица-мать. Подол открытым оставь, Пусть своей дорогой он выйдет[75].

Тот же мотив (богиня-мать в облике птицы спускается с неба) присутствует в обрядовом фольклоре хакасов. Для призывания / притягивания Умай ради излечения женщины от бесплодия на мужской половине юрты вкапывали с корнями молодую березу. Под деревом ставили маленький столик. В ходе обряда шаман, обращаясь к березе, говорил:

Притянутая из белой ясности, <…> Ты притянулась, превратившись в белый ымай! Превратившись в белую птичку, Щебеча пиджир-паджир. Ты спустилась на крону богатой березы, Имеющей золотые листья! Притянутая из голубой ясности, <…> Ты притянулась, превратившись в голубой ымай! Превратившись в голубую птичку, Чирикая пиджин-паджин, Ты опустилась на крону богатой березы. Имеющей серебряный ствол! Ымай идже хайрахан![76]

Здесь, как и в якутском камлании во время родов, богиня-мать спускается для помощи женщине, хотя в якутском варианте нет ее прямого сближения с птицей. При этом у якутов воплощением Айыысыт считался лебедь, и в целом ее обряд очень во многом совпадает с хакасским. Алтайский мир сохранил осколки сложного древнего образа, в котором совмещаются птица, дерево, гнездо-колыбель.

В алтайской традиции птичий облик богини-матери и ассоциированных с ней персонажей более завуалирован (и, возможно, забыт). Тем интересней некоторые детали телеутских шаманских текстов, подводящих нас к этой теме. Обращаясь к Эрлику, живущему далеко, в «истинной» земле, шаман описывает его привычными оборотами и деталями:

Имеющий постель из черного бобра, Имеющий бороду из черной шерсти. Имеющий постель из гнедого бобра, Имеющий бороду из гнедой шерсти. Ездящий на черном иноходце…[77]

В этом описании встречается неожиданная деталь. Владыка подземного мира назван «Отец Ерлик трехзобый». Позже, обращаясь к духам неба (Байана), шаман повторяет ту же деталь, но в ином контексте:

На одиннадцатом слое неба имеющий игру. Три покрова на себя возложивший. Три утренние звезды его сверкают, С разросшимися кругом деревьями, С взошедшими кругом звездами, С зобом, спускающимся на грудь, С блеском на темени, Трехзобый отец мой хан-Кайракан![78]

Этот текст шаман произносит в специальном шалаше из жердей. Для небесных духов в шалаше ставили березу, у которой обрубали ветви, но оставляли вершину. На стволе делали зарубки (тапты), символизировавшие слои неба. Духи, играющие на небесных слоях, отождествлялись с птицами. В их число попадала и мать-огонь, близость которой к Умай отмечена выше. Шаман обращается к Умай:

Зеленое-переливчатое пламя веселящая, Имеющая одежду из зеленого шелка, <…> Имеющая одежду из красного шелка, <…> На вершине семи жердей Имеющая игру семи радостей[79].

Акцентирование зоба птицы как детали внешнего облика божества, видимо, не случайно. Можно вспомнить варианты сибирского мифа о творении, где водоплавающая птица (гагара, в некоторых версиях отождествляемая с хозяином нижнего мира) утаивает во рту часть принесенной со дна океана земли, за что несет наказание: ее шея (зоб?) становится красной. Поэтому наделение зобом Эрлика не удивляет и может рассматриваться как реплика его хтонического птичьего облика. В телеутском тексте понятие «имеющий зоб» передается словом поокту. С ним сопоставимо погоок (зоб, кадык), приводимое в словаре В. И. Вербицкого.

^{Сваха и невеста (качинки). Минусинск. Гелиогравюра, нач. XX в.}

^{Российская национальная библиотека}

Тут нельзя не вспомнить об одном атрибуте хакасской свадебной обрядности — пого. Этот нагрудник, украшенный бисером и перламутровыми пуговицами (в старину их нашивали на берестяную основу), во время свадьбы надевала сваха. Повитуха и сваха могут рассматриваться как земные отражения богини Умай, выполняющие ее частные функции. Как справедливо заметил В. Я. Бутанаев, «надевание нагрудника пого на свадьбу было связано с культом богини Умай, которая даёт души детей». Более того, можно предположить, что сваха в ритуальном облачении представляла Умай, а наряд ее должен подчеркивать наиболее характерный признак богини. При учете выявленных ранее птичьих черт Умай кажется правдоподобным предположение о том, что пого изображает зоб птицы. Заслуживает внимания предложенное В. Я. Бутанаевым сближение рисунка на пого с изображениями на Окуневских изваяниях.

Тесно связаны с птицами и богини матери-земли (при всей условности такого их обозначения). Хотя в алтайском эпосе подчеркнуты «отрицательные» характеристики Шимилтей / Шебельдей, она — не воплощение абсолютного зла. Некоторые детали ее образа говорят о том, что в архаичной редакции картины мира ей отводилась немаловажная роль. Она рисуется владычицей подземного мира, и ее отличительным признаком был «девятисаженный медный клюв».

Помощники Шимилтей охраняют вход в нижний мир, и все это вместе создает образ богини-птицы — «ангела смерти», в котором подчеркнута функция распоряжения жизненными сроками, забирания души умирающего человека и т. д. Сазон Суразаков, рассматривая образ шаманки Шимилтей, заметил, что в эпосе «имеются и образы небесных шаманок — дев-воскресительниц, обычно дочерей неба, солнца, месяца и разных стихий, которым, по всем данным, поклонялись древние племена Алтая». Те же представления разделяли и хакасы, считавшие Солнце и Луну чистыми девами, которые, чтобы воскрешать людей, спускались к ним в образах золотых кукушек.

У народов Сибири существовали шаманские обряды, во время которых испытуемому нужно было взобраться на дерево. Лев Яковлевич Штернберг связывал такие действия с обрядом посвящения в шаманы. Якуты называли человека «ноги имеющим» существом. Приведенные материалы убеждают в том, что сущность угорского и других подобных обрядов состоит не в залезании на дерево, а в имитации смерти-рождения в гнезде птицы-матери. Если в гнезде на дереве перерождается вождь, шаман, посвящаемый юноша, значит, перед нами — распространенный и значимый некогда обряд, исполнявшийся по единому сценарию.

Примечательно, что в поздней традиции этот обряд распространяется исключительно (или преимущественно) на шаманов. Это свидетельствует не об «узурпации» ими разных сфер обрядовой жизни, как можно истолковать в духе вульгарного материализма. Не исключено, что шаманы таким образом донесли до нас эту древнюю традицию.

Диапазон воплощений тюркской богини Умай — от небесной четырехкосой матери Дьайучы до черной Шимилтей с медным клювом, от супруги божественного Тенгри до хозяйки горы, от мифической богини-птицы до слабо персонифицированного хтонического божества.

В числе атрибутов Умай, роднящих ее с угорской богиней Калтась, были посох и золотая колыбель.

«Наша прародительница госпожа Умай» — так называли тюрки свою главную богиню, имя которой означает «лебедь». В облике птицы она могла летать в небе, ходить по земле и плавать по воде.

Как уже говорилось об этом выше, тюрки считали, что Умай участвовала в сотворении мира. В древности, когда не было ничего, кроме Великого океана, по нему плавала Умай-лебедь. Однажды она нырнула глубоко и достала со дна землю, из которой и выросли горы, реки, растения и животные. Говорят, именно лебедь снесла яйцо, из которого вылупился мир.

Умай — волшебная птица, тень которой овевала избранников судьбы и приносила им удачу и славу. Поэтому тюрки не убивали лебедей — только по глупости или недоразумению, и тогда виновного ожидало страшное наказание вплоть до ранней смерти детей.

Благодетельная Умай была супругой Тенгри. Вместе они покровительствовали тюркскому Элю-государству. Тенгри олицетворял бесконечность, а Умай — конечное земное существование: рождение, брак и уход из жизни.

Тюрки называли своих каганов тенгриподобными, а их супруги — катун — считались равными Умай. Богиня представлялась красивой женщиной, которая на золотых крыльях спускалась из верхнего мира, чтобы помогать людям. Она покровительствовала детям и их матерям, была богиней плодородия. В руках Умай всегда имелась золотая чаша, где в освященном молоке помещались души детей. Когда ребенок заболевал, Умай кормила его молоком из чаши и дарила выздоровление.

Еще одним символом Умай был трилистник, поэтому тюркские женщины носили серьги и ожерелья в виде трилистника, которые олицетворяли плодородие, многодетность, благополучие и отгоняли злых духов.

Чаши в руках женских каменных изваяний в степях от Монголии до Карпат тоже были символом плодородия и богини-покровительницы Умай. В них богиня хранила священное молоко, которым поила младенцев и лечила от болезней.

^{Древнетюркское каменное изваяние с чашей, Кыргызстан.}

^{zeynepgamze / shutterstock}

Умай излучала божественный свет, лучи которого проникали в людей и жили в них до смерти. Эти искры поддерживали в человеке жизненную силу. Они связывали его с небом и даровали величие. Если искра гасла, человек умирал.

При рождении ребенка в знак почитания Умай изготовляли маленькие лук и стрелы для мальчиков и веретено для девочек. Их крепили как обереги рядом с колыбелью. Младенцев оберегали и голубые бусинки, которые нашивались на одежду.

Родинки у ребенка были хорошим признаком: они оставались от прикосновений богини к младенцу.

Умай покровительствовала младенцам, которые еще не разорвали отношений с природой и миром духов. Считалось, что они не лепечут, а могут говорить с богами и жителями потустороннего мира, поскольку еще помнят язык верхнего мира. Некоторые сведущие люди, знавшие язык богов, могли подслушать эти беседы и узнать многие тайны. Но если они раскрывали секреты обычным людям, то гнев богов был неизбежен.

Умай покровительствовала детям, пока те не начинали свободно говорить по-тюркски и не забывали язык богов. Как тут не вспомнить сюжет детской повести о Питере Пэне! В это время родители устраивали специальное жертвоприношение Умай в благодарность за заботу и просили долголетия ребенку. Это был важный шаг, поскольку малыш входил в мир людей окончательно. Если он умирал в младенчестве, его оплакивала только мать: считалось, что он еще не пришел в мир и не был человеком в полном смысле этого слова.

Умай была покровительницей жен великих батыров. Благодаря ей они знали, как выбрать жеребенка, чтобы из него вырос богатырский конь. Его поили родниковой водой, пасли на специальных пастбищах. Для него мастера изготавливали особую упряжь.

Древние тюрки не приносили домашних животных в жертву Умай. Они готовили молочные и мясные блюда и с торжественными церемониями посвящали их богине.

Чувашские богини Тенри, Сехмет

Выше уже рассказывалось о том, что чуваши считали, будто мир произошел из союза воды и огня. Другой чувашский космогонический сюжет связывает возникновение мира с отделением неба (мужского начала) от земли (женского). Здесь показательны мифы об изначальности мирового хаоса тенчи хавасра, который уже содержал в себе небо (пелет) и воду (шыв). И только потом возникли солнце, луна, земля и звезды.

Согласно еще одному мифу, бог Тура разделил землю, воду и небо. Сначала, прорубив в восточной части неба отверстие, он дунул в него и поднял небо вверх. Потом, зачерпнув ковшом с длинной ручкой густого ила из воды, подложил его под край неба. Так происходит разделение стихий земли, воды и неба. Наконец, третий сюжет повествует о том, как верховный владыка создает воду и туда помещает семя. Из него возникает сверкающее, как золото, яйцо. Оно оплодотворяется. Морские волны уносят его, разбивают, из него выходят небо и земля. Далее, пользуясь своими силами, объединяющими мужское и женское начало, творец созидает дочь. Впоследствии та выходит замуж и рожает младших богов.

По мнению Алексея Леонтьева, в чувашской мифологии распространены матриархальные версии творения мира. Для подкрепления своего тезиса он приводит ряд интереснейших мифов. Согласно одному из них, мир творят мужское божество Тура и женское Пюлех.

Пюлех аммаше у чувашей — «служебное» божество при Кепе. Оно раздает жребии. Теоним представлен в алтайских языках (монг. бэлэг — «дар»), восходит к корню со значениями «делить», «отделение».

Посовещавшись, боги решают сотворить небо и землю. Тура велит Пюлех поместить в воду закваску. Как только та это делает, вода начинает густеть. Но тут вмешивается Шуйттан — злое начало. Не дожидаясь, пока затвердеет земля, он подымает ветер, земля вздыбливается, образуются разные неровности.

Этот миф напоминает японскую легенду об Идзанаки и Идзанами, когда близнецы-демиурги, стоя на небесном мостике, копьем мешают морские воды.

Ссылаясь на мнение А. А. Трофимова, А. П. Леонтьев утверждает, что у чувашей было представление о богине вселенной Ама (Аму). Об этом говорится в молитве, где Ама называется Матерью, Сотворившей Всю Вселенную. Все, что произошло от нее, полезно, поэтому люди должны приносить ей жертвы.

Но, пожалуй, наиболее интересен чувашский миф, из которого следует, что Тура — богиня. Согласно ему, когда-то на месте земли простиралась вода. И богиня решила отправить своих детей по свету. Вернувшись, они сообщили, что посреди воды увидели клочок земли. После этого богиня решила отделить землю от воды. Так был сотворен наш мир.

Чувашский писатель Мишши Юхма попытался реконструировать первоначальную чувашскую теогонию, выделив Праматерей: Сюттенче (Вселенную) и Аму (Мать Рождения). Ама отделяет от себя Хай (жизнь, материю). Возникает Хевел (солнце, мужское начало). Когда оно проходит через Аму, в ее чреве рождается гора. Потом она разрывается и из нее выходят: Сер (Земля), Уйах (Луна), Ирхи-Шузьм, Касьхи-Шузьм (утренняя и вечерняя зори). После этого Хевел берет в жены сразу двух сестер. Однако рождаются только шуйтаны.

Тогда Ама и Хай порождают яйцо, из которого выходит Тангар (Тура). Он побеждает главного шуйтана и становится верховным владыкой. Затем Тангар видит прекрасную девушку Пюлехсе (раздающюю добро при верховном боге Туре) и женится на ней[80].

Любимым сыном Тангара и Пюлехсе становится Киреметь — божество плодородия. Но люди, движимые алчным желанием присвоить себе богатство и счастье богов, убивают Киреметя, а тело сжигают на костре. Сехмет, его сестра, решает отомстить. Яростной львицей она набрасывается на людей, сея болезни. Тут Тангар одумывается и отзывает свою дочь обратно на небо.

Башкирские и якутские мифы о происхождении родов от животных и мифологических существ

У большинства народов Урало-Поволжья и даже Западной Сибири мифы о происхождении родов не образуют отдельного жанра, но у башкир есть целый цикл легенд о возникновении племен и родов.

В предании племени усерген утверждается, что один охотник встретил волчицу. Он хотел ее подстрелить, но та умолила взять ее за хвост и ударить о землю. После этого животное обернулось девушкой-красавицей. Сородичи не приняли невестку и прогнали семью охотника. Обосновавшись в стороне, охотник и волчица дали начало новому Волчьему роду. Родоначальник, охотник, стал зваться Башбуре — Главным Волком.

Есть и предание о происхождении рода Бурзян от медведя. Так, когда-то некий охотник принес домой медвежонка. Вдруг тот заговорил по-человечески. Оказалось, зверь имел человеческих предков. И чем взрослее он становился, тем сильнее проявлялось его существо. Но сын охотника вырос очень сильным, поэтому никак не мог найти себе ровню. Наконец юноша-медведь встретил на берегу Тока девушку-батырку. Она таскала под мышкой мельничные колеса. Схватилась она с медвежьим батыром, и оказалось, что силы их равны. После этого они поженились, дав начало бурзянцам и усергенцам.

Племя юрматы считает себя потомком Юрми-хана, женившегося на лебеди. Представители племени танып возводят свой род к марийцам, которые поклонялись змеям. Также есть башкирский род Елан — «змея».

Существует предание о происхождении рода Кыпсак от шурале. Здесь тотемный персонаж также выступает в женском обличье. Шурале загоняет иноходца, пьет его пот. Тогда хозяин коня намазывает шкуру коня смолой. Шурале прилипает к животному. Человек бьет пойманное существо, пока оно не принимает желаемый облик. В другом варианте легенды шурале выходит замуж за человека из Вятской губернии. Она берет обещание, что муж не зайдет к ней без предупреждения. Тот нарушает клятву и обнаруживает жену со снятой головой.

В якутской мифологии также имеются тотемистические предания. Так, орел почитался сыном небесного божества Хомпоруун-хотоя, главой всех птиц. Якобы именно он принес людям огонь, и некоторые якутские роды представляли его своим покровителем и относились к нему как к старшему родичу. Когда орлы весной прилетали в Якутию, люди верили, что зима отступала под их крыльями. Домашние животные были созданы айы — добрыми божествами. В одном мифе сообщается, что верховный демиург Юрюнг-айы-тойон сотворил коня одновременно с человеком, в другом — владыка неба сначала сделал коня, от него произошел полуконь-получеловек, и только от последнего — человек.

Тюрки, как и многие другие народы, использовали трехчленное деление мира. Так, алтайцы выделяли верхний мир, где главенствовал высший бог Ульгень со своими слугами; средний — человеческий; и нижний, которым правил владыка загробного ханства Эрлик со своей челядью. Такое разделение было особенно характерно для якутской мифологии. При этом выделялось «cреднее место» (орто дойду) — мир людей.

Сам центр мира носил образное название пупа земного. Якутские сказания выделяли «пуп земли на тихом месте», «желтый пуп матери восьмигранной земли». Земля явно уподоблялась женщине с высокой грудью, с «лучшим богатым роскошным местом».

Считалось, что в нижний мир Эрлика можно проникнуть через отверстие. Алтайцы называли его дымоходом земли. Неудивительно, что дырка в круге присутствовала на одеянии шаманов: через нее они проникали в подземный мир и возвращались обратно.

Небо некоторые тюрки представляли в виде шатровой крыши, осеняющей и защищающей мир людей. Так, чуваши считали, что иногда боги слегка приподнимали небесный полог, интересуясь, что происходит на земле. При этом некоторые звезды срывались и падали. Так чуваши объясняли происхождение ярких метеоров.

Более сложным было представление неба в виде твердой полусферы. При этом пуп неба и пуп земли тюрки часто упоминали вместе. Это подтверждают слова шаманской песни: «Да будет на земле пуп неба! Да будет на небе пуп земли!»

Исследователи считают, что первоначально количество небес у тюрков не превышало священного числа 7 — именно столько зарубок делали якутские и алтайские шаманы на березе во время камлания. Позже, под влиянием дальневосточных и индийских учений, число небес возросло до 9, а порой достигало и 12, 16, 17 уровней.

Подземный мир тоже делился на слои — 3, 7, 9 уровней.

Помимо пупа земли, тюрки знали о Мировой горе. В Южной Сибири ее называли Железной горой. Когда-то она была не больше невысокого холмика, но потом выросла вместе с землей и небом.

Недаром у тюрков был распространен культ гор, особенно Хана Алтая. При этом сама Срединная гора мира не имела конкретного проявления. Она могла располагаться на небе, где верховный бог Бай Ульгень жил на золотой или бело-молочной (снежной) каменной горе. Она также не была монолитной и, подобно небу, состояла из множества ярусов. К белокаменному престолу верховного бога вели серебряные ступени. Иногда считалось, что Мировая гора расположена макушкой к земле, небо — лишь ее широкое основание. Поэтому на вершине этой свешивающейся вниз, но не касающейся земли горы всегда светят солнце и луна.

Именно представление о нахождении Мировой горы в центре суши ученые считают специфически тюркским. Недаром существовал миф, согласно которому когда-то на ее вершине стоял храм, служивший обиталищем 33 тенгри. Они стали сбрасывать с горы песок, создав землю. Потом на твердь спустились бог и богиня, от них и пошел человеческий род.

Согласно алтайским преданиям, там, где находится пуп земли, произрастает самое высокое дерево. В Сибири таковым считали исполинскую ель, вершина которой достигает жилища Бай Ульгена. Справа и слева от нее находятся солнце и луна. Иногда речь может идти о белой семиверстной березе, растущей из Железной горы. Прежде она была маленьким саженцем, но выросла вместе с землей. Иногда боги могут использовать ствол мирового древа как коновязь. В этом случае оно отождествляется с мировым столпом.

Но мировое древо растет не только в среднем и верхнем мирах. В сибирско-татарском сказании о путешествии девушки-богатырки Кубайко к Ирлек-хану (Эрлику) героиня переправляется через реку под высокой горой. Там она видит каменное жилище с сорока углами, где обитает сам Ирлек-хан. У двери его чертога растут девять лиственниц с одним общим корнем, и к каждой привязаны кони девяти владык смерти. На одной из лиственниц есть надпись, согласно которой ни один живой человек, ни один зверь не бывал возле нее с тех пор, когда были сотворены небо и земля.

Мировое древо представлялось окутанным туманом. На земле под ним, у корней, располагалась чаша, полная живой воды. По поручению Кудая за ним присматривает Тата — прародитель татар. Древо жизни и судьбы есть и в турецкой мифологии, там оно носит название Туба. Каждый его лист — жизнь человека: если он падает с дерева, человек умирает.

У казахов мировое древо носило название Байтерек (букв. «опора», «защита»). Согласно преданиям, отдельные его фрагменты представляли собой части отдельных миров: корни — нижний мир, принадлежащий злым духам, албасты, царю змей Бапы, его жене и детям; ствол — средний мир, где обитают люди и животные, батыры, ханы, богатые и бедные; вершина — верхний мир птиц, ангелов, добрых богов.

Известно, что тюркские рунические памятники знают еще одно божество: Йер-Суб (Земля-Вода), хотя никаких сведений о его возможном облике нет и подразумевается, что тюрки обожествляли общий образ своей родины.

Как уже говорилось выше, главным божеством среднего мира был Ыдук Йер-Суб (Священная Земля-Вода). Наиболее полно его культ сохранился у алтайцев в образе Йер-Су. Характерно, что в героическом эпосе алтайцев он относится к хтоническим женским персонажам и представляет собой реплику богини-матери. Елизавета Ямаева приводит такие формулы-наименования, описывающие Йер-Су: «на черном, как земля, козле с желтыми пятнами ездящая Хозяйка Земли-Воды», «на мохнатом черном козле ездящая, пупом земли являющаяся мать-земля», «матерью являющаяся старуха-орбкон» и т. д.

Кроме того, в эпосе о Йер-Су утверждается: «Женского или мужского пола оно, трудно определить». Теленгиты также затруднялись сказать, какого пола божество. Его жилищем, по представлениям южносибирских тюрков, были высокие снежные вершины или скалы красного цвета, венчавшие горы. В эпосе алтайцев Йер-Су выступала как создательница души, покровительница деторождения. Она вручала богатырю пуговицу из раковины каури (знак творения души девочки) или меч, стрелы (знак творения души мальчика, будущего героя). Здесь стоит вспомнить, что раковина каури и стрела были традиционными атрибутами Умай. Исследователи отмечали, что козел — ездовое животное Йер-Су[81] — символизировал плодородие и сексуальность.

У татар сохранилось представление о Жир-Су в значении «родная земля». Очевидно, что это понятие восходит к культу Ыдук Ер-Суб. Известна быличка о Су-бабасы — водяном владыке. В ней рассказывается, как один хитрый человек обманул Су-бабасы, угрожая подвесить реку к небу. Испуганный водяной владыка насыпал ему целую шапку серебра.

Су-анасы, мать воды, может выступать то как жена, то как дочь Су-бабасы. Это женщина с длинными волосами, часто с рыбьим хвостом. Су-анасы выходит на берег и, сидя на нем, расчесывает свои космы золотым гребнем. В одной быличке мальчик крадет ее гребень, и мать воды является за ним в деревню, требуя отдать похищенное.

Образ Су-анасы (водяной ведьмы) и история похищения ее золотого гребня отражены в поэме-сказке татарского поэта Габдуллы Тукая.

В другой версии Су-анасы утаскивает в свое озеро девушку, лишает молока деревенских коров. Но люди проявляют смекалку: после безуспешных попыток изловить мать воды, замутить ее владения вырывают новое озеро. Тогда Су-анасы отпускает девушку. Однако оказывается, что пленница матери воды не зря провела время на дне. Там она встретилась со своей утопленницей-матерью.

У башкир также имеются духи — хозяева вод. Они называются хыу-эйяхе и живут семьями в подводных чертогах, вход в которые располагается под камнем на дне водоемов. Духа Хыу-эйахе представляли в виде белобородого старика, его супругу Хыу-иняхэ и дочь Хыу-кызы — в виде красавиц с длинными волосами.

Оригинальная концовка мифа о хозяйке вод сохранилась у шорцев. Если в татарской мифологии парень, похитивший гребень Су-анасы, был вынужден вернуть волшебную вещь богине, но при этом отделался испугом, то в шорском предании украденный гребень дочери Суг-ээзи — владычицы вод — тотчас исчез, как будто растаял в воздухе. После этого знающие люди объяснили молодому человеку, что он навлек на себя страшную опасность, ведь если человек даже прикасается к гребню, то Суг-ээзи завладевает его душой.

Парня охватил сильный страх, и с тех пор он стал держаться подальше от рек и озер. Однажды ехал он верхом по дороге, и его конь нечаянно вступил копытом в разлившуюся лужу. Стал всадник вместе с животным погружаться в воду все глубже, пока оба не утонули. Так Суг-ээзи забрала парня к себе.

Культ гор и тайги, ландшафтов Алтая, был всегда характерен для тюрков. Особым почитанием пользовался покровитель местности — Алтай-кудай. Его представляли в виде всадника или старика в белой одежде, который путешествует по горам, опираясь на золотой посох. Считалось, что он благосклонен к людям. Однако Алтай-кудай требовал к себе уважения. В его честь было принято повязывать на стволы и ветви деревьев священные ленты йалама, иначе он мог разгневаться и лишить охотника удачи.

Согласно преданию об Ырысту, его герой считал себя сыном Сюмер-Туу — самой высокой горы Алтая (русские называют ее Белухой) и Аккемского озера. Когда Сюмер-Туу был еще мальчиком, он питался ягодами, которые в изобилии росли на склонах горы, пил чистую воду из озера. Постелью ему служила мягкая трава, покрывалом — цветы, а звери и птицы были друзьями. Так продолжалось до тех пор, пока Сюмер-Туу не заманил к себе злой Караты-каан. Юноша стал невольником коварного владыки. Однако на помощь ему пришел сам Алтай-кудай.

^{Долина Бухтарма в Алтайских горах. Иллюстрация, 1899 г.}

^{KtmT / shutterstock}

В другом сказании Алтай-кудай выступает как певец и музыкант, исполнитель кай чёрчёка — героической песни. Двух парней преследует неудача на охоте, третий остается у костра и прислушивается к музыке и словам некоего старца (им оказывается Алтай-кудай). Молодые люди поднимают товарища на смех, но каждый раз возвращаются с пустыми руками. Наконец, по истечении недели, мудрый и терпеливый юноша отвечает, что дослушал песню до конца. Более того, Алтай-кудай оставил ему в подарок под столетним кедром свой музыкальный инструмент — топшуур. Молодой человек отправляется с первыми двумя парнями на охоту, и в этот день они добывают столько зверья, сколько не добывали никогда. А топшуур с тех пор передается в семье третьего юноши от отца к сыну на протяжении нескольких поколений.

Считалось, что Алтай-кудай недолюбливал шоор — инструмент вроде флейты (башкирского курая). А все потому, что в него дула злая алмыс — лесной дух. Алмыс зачаровывала охотников, погружала в вечный сон и относила в свою пещеру. Так продолжалось до тех пор, пока один хитрый охотник не догадался подстрелить ее через свою левую подмышку.

Шорцам был известен Таг-ээзи — хозяин горы. Согласно одному из мифов, записанному в 1920–1930-х, Таг-ээзи наградил некоего охотника темными камнями и мехами. Тот, конечно, меха взял, а камни выбросил. И только многие годы спустя дар Таг-ээзи подобрал любопытный парень. Находка показалась ему необычно тяжелой. Решил он испытать темный камень огнем. Брошенный в костер камень раскалился добела, а потом стал мягким. Когда пламя потухло, он снова застыл. Молодой человек догадался, что это железная руда. Пошел с другими людьми к горе, у подножия которой обнаружил находку. Стали люди долбить породу и добрались до чертога Таг-ээзи. С тех пор люди начали добывать железную руду, обрабатывать ее в кузнях, чтобы изготовить разные орудия труда. Возможно, в этом мифе под именем Таг-ээзи выступал Темир-хан — старший из девяти сынов Эрлика.

Кроме хозяев гор, тюрки знали хозяев тайги. Так, у шорцев был Тайга-ээзи. Хотя в целом лесной владыка благоволил охотникам, особенно если они не слишком усердствовали в добыче зверья, в предании «Красавица Карагай» Тайга-ээзи лишил людей охотничьей удачи на многие годы.

Как выяснил мудрый шаман, поднявшийся камлать на Священную гору, у Тайга-ээзи родилась прекрасная дочь Карагай. И чтобы обеспечить той богатое приданое, хозяин леса запер всех зверей, птиц и рыб в своих сундуках.

Тогда люди по совету шамана обратились к алыпу Караташу, который умел добывать огонь из горного камня. И он сложил из черных камней большой костер. Из жаркого пламени выпрыгнул крылатый огненный конь. Алып вскочил на него и взмыл в небеса.

Только через несколько лет, во время северного сияния, он вернулся к людям. И не с пустыми руками, а с красавицей Карагай. С ней вернулись звери, птицы и рыбы.

Но Тайга-ээзи не смирился с бегством дочери и наслал на влюбленных воинство из пихт. Окружили они алыпа и девушку. И превратился Караташ в Черную скалу, а его жена — в сосну.

Эрлик — властитель нижнего мира. Эрлик в мифологии и современной культуре

Эрлик (Ирлик, Ерлиг) в мифологии тюркских и монгольских народов выступал владыкой нижнего мира — ада (тамага). Ученые считают, что имя восходит к алтайскому корню «эр / йер». Оно связано со словами «человек», «власть», «место», «подземелье», «земля». Таким образом, Эрлик в буквальном смысле — это «земной» или «земляной».

Из подземного мира Эрлик приносит смерть, чуму и злых духов, чтобы мучить людей и забирать их души в свое царство. Поскольку культ Тенгри не основан на канонических священных писаниях, а охватывает в широком смысле всю духовную жизнь, у тюркских народов верования разнятся. Эрлик уже упоминался в орхоно-енисейских надписях, что показывает наличие его концепции как владыки подземного мира в системе традиционной религии.

Эрлик был одним из двух или трех демиургов, сотворивших мир. Как повелитель мертвых, он выступал также посмертным судьей. В его образе прослеживалось древнеуйгурское божество Эрклиг-каган («Могучий государь»).

Однако Эрлика нельзя считать простым аналогом мусульманского шайтана или христианского дьявола. Резкий и нравоучительный дуализм не был характерен для миросозерцания древних тюрков. Недаром сохранилось буддистское предание о том, что когда-то Эрлик служил монахом. Ставшего демоном Эрлика смог укротить только Ямандаг, свергший его в загробный мир.

Известный как Чойджал в буддистской мифологии, Эрлик изображался синим (цвета грозовой тучи), в ореоле языков пламени, с увенчанной рогами бычьей головой с тремя глазами, прозревающими прошлое, настоящее и грядущее. На его толстой шее — ожерелье из человеческих черепов, в руках жезл, также увенчанный черепом, аркан для ловли душ, меч и талисман, свидетельствующий о владении земными сокровищами.

Как загробный судья и определитель судеб, Эрлик имел такие атрибуты, как безмен-весы, книга и зеркало, показывавшее все дела человека, прежде всего дурные.

Обычно царство Эрлика располагалось в подземном мире. Но иногда, подобно скандинавской стране великанов Утгаргду, где-то далеко на западе либо подальше от населенных мест.

Буряты считают, что у Эрлик-хана две жены. Старшую зовут Хахуй-Саган, младшую — Эхэлур-Хатан.

Однако еще в древнетюркских текстах указывалось на небесное происхождение Эрлика как одного из тенгри, то есть богов. Ученые объясняют это тем, что, согласно одному поверью, Эрликом стало первым умершее существо. Поэтому в народных алтайских представлениях это один из духов-тосов. Его могли почтительно называть стариком, человеком. В мифах Эрлик выступал то старшим, то младшим сыном Ульгеня.

Интересно, что Эрлик при сотворении мира принимал облик водоплавающей птицы — утки. Кроме того, он, вопреки мнению творца, наделил людей душой — суной. Благодаря своей хитрости он получил власть над мертвыми. Согласно же тувинскому поверью, хотя Ульгень изгнал брата, животные продолжили получать души из рук Эрлика.

Алтайцы верили, что поверженный Ульгенем Эрлик продолжил выходить на землю. Ночами он похищал самых красивых девушек и юношей, превращая их в своих рабов, но всякий раз его изгонял в преисподнюю верховный бог. Однако с тех пор Эрлик стал отправлять души людей в средний мир, совершать неблаговидные дела. Кроме того, он стал насылать болезни на людей, чтобы принуждать их приносить искупительные жертвоприношения.

По представлениям шаманов-камов, Эрлик — могучий румяный и кровожадный старец огромного роста. У него иссиня-черные, плотные, кудрявые, взлохмаченные волосы, спускающиеся на плечи; большие черные закрученные усы, которые он заправляет за уши; длинная, до колен, борода. Челюсти Эрлика подобны кожемялке (в других версиях — молотку), рога напоминают корни толстого дерева, лицо светлое, похожее на кровь. Одевается владыка преисподней в семь медвежьих шкур, спит на семи черных бобрах. У него плоский железный щит. Его меч с широким лезвием изготовлен из зеленого железа (изначально, видимо, речь шла о медном или бронзовом оружии), а чаша — из человеческого черепа. Ездовым животным Эрлика был могучий бык (либо конь) темной масти, которого повелитель нижнего мира погоняет вместо плетки луновидным топором-секирой. Эрлик-хан выглядит старым и некрасивым. Его цвет — черный. Ему в жертву приносят черную лошадь.

По одной из версий владения Эрлика находились на западе и начинались с земной щели, через которую в них можно было проникнуть. По некоторым представлениям, нижний мир состоял из девяти слоев, на которых жили сыны Эрлика. Однако и там тоже светили солнце и луна, но крайне тускло, едва разгоняя сумрак. Иногда уточнялось, что Эрлик — не только брат Ульгена, но и племянник Ер Тенгри и сын Кайра-хана.

Большинство преданий об Эрлик-хане у сибирских тюркских народов повторяют уже изложенные, варьируются лишь некоторые детали: владыка тьмы восседает на серебряном троне в зеленом железном дворце на самом нижнем этаже подземного мира. Созданное им солнце светится темно-красным светом и дает очень мало света. Под началом Эрлик-хана находится девять оседланных быков. Лицо Эрлика багряного оттенка, напоминающее по цвету кровь. Глаза и брови Эрлик-хана — черные. Его раздвоенная борода достигает колен. Усы его такие длинные, что ему приходится закидывать их концы себе за уши. У Эрлик-хана черные и вьющиеся волосы. Он вооружен черным железным мечом (или ятаганом с широким лезвием) и плоским щитом. Его ездовым животным является черный конь (или черный бык), недаром ему в жертву приносят черных коней.

Кайра-хан, отец Эрлика, впервые создал существо — сына и через него землю, горы и долины. Когда это существо восстало против Кайры-хана, он назвал его Эрликом и выбросил под землю из светлой вселенной. Здесь Кайра-хан — божество, идентичное Курбистану и Ульгеню.

Кайра-хан также вырастил дерево с девятью ветвями и создал в каждой разный вид человека. Эрлику он дал задание добыть почву (слизь) из древнего моря, но тот спрятал ее во рту; когда это выяснилось, его наказали. В некоторых мифах о творении наказывается утка. Грунт, который утка Эрлик вытащила из-под воды, она держала во рту. Согласно венгерским сказаниям, Кайра-хан в ярости даже переломал утке ноги, за что в итоге был наказан тем, что сам стал в итоге прихрамывать. В этом отношении интересно также, что имя Ордог, соответствующее Эрлику в венгерской мифологии, напоминает слово «утка» (тюрк. урдак, урдэк; башк. уйрэк).

Из-за проклятия Кайры-хана Эрлик стал волосатым и грязным. Он невежественен и склонен к разрушениям. Он не желает порядка и мира. Его цель — крушение созданной верховным богом земли. Он обитает в бесконечной тьме. У него нет воли истинного творца, он душевно пуст и легко впадает в гнев и зло.

Согласно другой версии, в начале вселенной существовали только Ульген и Эрлик. В виде гуся и лебедя они летали над бескрайней водой. Кайра-хан же существовал еще до образования вселенной и даже имел двух псов — Казара и Пазара. Он жил в сорокаугольном каменном доме у подножия высокой горы, у подземной реки. У него имелся талисман в виде стального копья. Попав в руки человека, то становилось смертельным оружием, способным уничтожить всех врагов.

^{Эрлик-хан.}

^{Иллюстрация © Лариса Салиева}

Сохранилось и описание внешности отца Эрлика, мало отличающееся от описания сына. Итак, веки у Кайры-хана шириной в пядь, волосы прямые, лицо красное, как кровь. Его усы завиты и закинуты за уши, тело обвивают змеи. Иногда Кайра-хан мог принимать облик свиньи и путешествовать на спине своего иноходца — рогатого быка. Ни у одной из его дочерей нет имени, но вся нечисть подчиняется его власти.

Когда Эрлика, сына Кайры-хана, изгнали с неба, вместе с ним на землю упали его помощники и слуги. Они быстро погрузились в землю. С тех пор с приходом Эрлика на мир внезапно опускается тьма, дует ветер, разражается буря, трясется земля. Царство Эрлика освещено черным солнцем, которое могут видеть только черные шаманы-прислужники.

Как и Кайра-хан, Эрлик был проклят Ульгенем и в отместку создал свое племя из девяти ветвей сосны на созданной им земле.

Одно алтайское предание представляет Эрлика со змеей в руке вместо плети. Вино — любимый напиток Эрлика. К Эрлику едет богатырь Ирень-Шайин для того, чтобы добыть джиравы, то есть винокуренный станок. Неудивительно, что некоторые шаманы представляли Эрлика с багровым, как у пьяницы, лицом, как бы богом хмельного веселья.

У Эрлик-хана семь, а по другой версии девять сыновей. Их имена известны: Баатыр, Керей, Ельтек, Темир, Абраган (Ябаш у тубалар и Караш у алтайцев), Караш, Кумюр, Бадыш, Шингай. Есть у него и дочери.

Достаточно подробное описание подземного мира Эрлика сохранилось у восточных тюрков (алтайцев, хакасов, тувинцев). Согласно представлениям этих народов, у входа в нижний мир располагался черный пень, далее — котел с кипящей водой. Там были обширные топи, озеро из слез людей, красное озеро из крови убитых или случайно смертельно порезавшихся, а также самоубийц. Ряд инфернальных объектов продолжало бездонное черное озеро с мостом не толще конского волоса. За ним простиралась безрадостная земля умерших предков. Далее в подземном мире жили дочери Темир-кана, первого сына Эрлика. Сам он обитал здесь же в большой юрте, рядом с которой высилась коновязь.

Чертог самого Эрлика представлял собой дворец из черной грязи или сине-черного железа (настоящей стали, а не меди или бронзы) на берегу реки Тойбодым. Эта река возникла из людских слез. Эрлика стерегут чудовища — дьутпа. У дворца стоят караульные — слуги Эрлика (эльчи) с баграми (кармак).

Эрлик по силе равновелик Ульгеню, он принимает не менее активное участие в творении мира. В шаманских заклинаниях к нему обращаются как к отцу: «адам Эрлик» (здесь адам скорее происходит от тюркского атай — «отец», в звательной форме — атам, и не имеет никакого отношения к библейскому Адаму). От Эрлика люди получают бесценный дар — искусство проникновения в другие миры. Первый кам принял свой дар и бубен (тунур) от Эрлика.

Хакасы считали, что у Эрлика отталкивающая внешность. Расстояние между глазами составляет четверть (около 18 см), между ушами — сажень (примерно 2,5 м), голова размером с круг дымового отверстия юрты, лоб величиной с дно казана. У него большая черная борода, свисающая до поясницы. Ездит он на черном аргамаке, держа в руках плеть в виде черной гадюки.

Имя Эрлика как божества злой силы, если брать народы Сибири, встречается в киргизских рунических памятниках в форме Эрклиг («могучий»). Хакасы иносказательно называли его Чир Худайы («бог земли»), а шаманы — Адам-хан («великий отец»). В мифах Эрлик обитал на седьмом (или девятом) слое (таме) подземного мира. Дворцом ему служила семиугольная медная юрта в устье семи (девяти) морей, на берегу Огненного («От Талайнанг») и Отравленного морей («Оо Талай»). Дуновение теплого легкого ветерка (тан) хакасы воспринимали как дыхание подземного божества Эрлик-хана. Он из подлости пытался вредить людям, поэтому во время дуновения теплого ветра запрещалось дышать открытым ртом. Если вдохнуть, человека разобьет удар. С какого бока дунет Эрлик-хан, та сторона и окажется парализованной. Поэтому паралич по-хакасски назывался тан сапханы (дословно «удар ветра»).

Хакасские и другие сибирские мифы об Эрлике повторяют вышеизложенные о верховном небесном боге и его противнике. Эрлик вместе с Кудаем принимал участие в творении земли.

Эрлик выпросил на время у Кудая луну и солнце и не хотел возвращать. Тогда Кудай, отняв их, быстро прибил их к синему небу.

Эрлик соблазнил едой собаку, которая сторожила человека, созданного Ульгенем, проник к нему и вдохнул в него душу. При этом он испортил создание Кудая: человек оброс шерстью, и Кудаю пришлось чистить и даже брить его.

Эрлик подстрекал первых людей к нарушению запрета Ульгеня (Кудая) есть плоды с дерева. За это Ульгень свергнул Эрлика с небес на землю. Он послал своего батыра Мангдышире, который боролся с Эрликом и победил его. После сражения Эрлик стал просить хоть немного земли у Ульгеня, но тот отказал.

Однако не все деяния Эрлика можно признать однозначно злыми. Так, Эрлик создал зверей: медведя, барсука, крота, верблюда, свинью, корову. Также он породил батыров Керей-кана и Караша.

Согласно алтайской легенде, Эрлик создал духов (ийе), когда был еще на небесах. Все они упали на землю вместе, когда он объявил себя божеством. Другая легенда алтайского народа гласит, что Бог (Тенгри) наделил Эрлика молотом и наковальней, но отнял силу, когда он творил с их помощью зло.

Согласно другой легенде, записанной В. Радловым, Бог приказал первому человеку нырнуть в первозданную воду и достать горсть земли со дна моря. Однако тот пожелал спрятать немного земли, чтобы позже создать собственный мир. Но земля у него во рту выросла, и он выплюнул ее. Кайра, которая создает мир в этой легенде, в наказание изгнала первого человека из небесного царства и назвала его Эрликом.

Еще в одном повествовании люди были бессмертны до появления Эрлика. Люди и животные перенаселили мир, пока ворон не предложил пригласить смерть. Люди призвали Эрлика, за ним вошла смерть. Сначала все знали, когда они умрут, и жили в страхе, пока Тенгри не скрыл дату их кончины.

Злые духи-помощники, созданные Эрликом, приносят несчастья, болезни и смерть людям. Кроме того, его сыновья и дочери помогают отцу в злых делах. Дочери Эрлика соблазняют и переубеждают шамана, когда он пытается добраться до Ульгеня. Эрлик насылает болезни и требует жертв от людей. Если жертв не приносят, он забирает трупы убитых им людей в нижний мир, а затем делает своими рабами. Поэтому, особенно на Алтае, когда появляется болезнь, люди начинают бояться Эрлика и приносят ему в жертву множество животных.

В молитвах шаманов Эрлик описывается как чудовище, имеющее лицо и зубы свиньи и человеческое тело. В целом же, за исключением демонических деталей его облика, это старик с крепко сложенным телом, черными глазами, бровями и усами.

Согласно легенде, бытующей среди долган (тюркского народа, живущего на севере Сибири и зависящего от природы), Эрлик забрал мамонтов с земли и унес в подземный мир. Мамонты служат ему там, в смраде, жаре и темноте. Если мамонт попытается вырваться и снова достичь земли, он тут же замерзнет и погибнет.

Образ Эрлика получил серьезное развитие в современной культуре. Еще отца героического фэнтези Роберта Говарда привлекла мощная фигура тюрко-монгольского повелителя нижнего мира. Божество неоднократно упоминается в цикле произведений о Конане-варваре, о мире Хайборийской эры. В данном легендариуме Эрлику поклоняются преимущественно народы Турана и Гиркании — области к востоку от него.

Эрлик упоминается в повести «Каан-Кэрэдэ» советского фантаста родом из Уфы Вивиана Итина (1925), где имеется подробное описание камлания этому божеству.

Смотрите, вы видите здесь [на бубне шамана] крест… а имя Эрлика, Эрхе, может быть, переплетается с именем Христа. Эрлик и Ульген спорили, кому творить мир. Земля, созданная Ульгенем, была плоской, как киргизская степь. Мир этот был так скучен, что Эрлик не стерпел. Он создал Алтай и другие горы, диких зверей и гадов. Люди, самые беззащитные из всех живущих, стали жалкой добычей новых пришельцев. Тогда Эрлик вдунул в людей душу и наделил их мудростью. С тех пор человек носит в себе два враждебных начала: смертное тело принадлежит небожителю Ульгеню, бессмертная душа — Эрлику. Когда человек умирает, его душа возвращается, по праву творца, к Эрлику.

Шведская симфо-метал-группа Therion в 2023 г. упомянула Эрлика, Караша и Шынгая в песне Ruler of Tamag («Правитель Ада») в своем альбоме Leviathan III. Также упоминание Эрлика присутствует во вступлении к композиции Вени Д’ркина (Александра Литвинова) «Безнадега» («Легко ли быть Эрликом и любить смертную?»).

В изобразительном искусстве известны многочисленные современные изображения Эрлик-хана, например иллюстрация Л. Брентона к «Адскому словарю» 1863 г. и рисунок Григория Чорос-Гуркина «Боос Эрлик» 1935 г.

Имя властителя тюркского загробного мира нашло применение даже в палеонтологии и было использовано для наименования древнего пресмыкающегося эрликозавра, найденного в Монголии в 1980 г.

Девять Черных сынов Эрлика

У Эрлика девять сыновей — Кара огланлар («Черные сыновья»). Старший — иногда Караш, иногда Темир.

По мнению алтайских шаманов, сыновья Эрлика направляют шамана, спускающегося в нижний мир. Слабых и больных животных приносят в жертву Эрлику и его сыновьям, якобы потому, что ему нравятся плохие (слабые и увечные) жертвы. Кроме того, людям запрещено создавать вещи или картины, изображающие Эрлика.

Однако сыновья Эрлика не всегда становятся олицетворением зла и смерти. Они порой защищают людей от злых духов. Помимо своих земных обязанностей, они управляют подземными озерами, реками и морями.

Сыновья Эрлика подобны девяти кровожадным богам монголов, создающим черные бури и проливающим кровь. Их также называют Привратниками, поскольку они охраняют врата дворца Эрлика или подземного мира.

Темир — божество металлов. Его лопатка сделана из железа. Он защищает железные рудники и кузнецов. Якуты называют его Аглысом и считают предком кузнецов. У прочих тюрков Темир отправил кузнецов служить народу. Он может голыми руками ковать раскаленное железо и придавать ему нужную форму. Темир научил людей кузнечному ремеслу, будучи при этом кривым на один глаз. Поэтому его также зовут Сокор (Одноглазый).

Караш считается одним из тех, кому подвластны зло и тьма на земле (от корня кар — «затемнять» или слова карыш — «проклятие»). Он правит ночью. Он крупный, тело крепко сбитое, обитает в чугунном дворце на пятом подземном слое. Он отдыхает на подстилке из черного бобрового меха, ездит на санях, запряженных железными конями. Его плеть — черные змеи. У Караша налитые кровью глаза и черная шапка. Он выступает посредником между шаманами и Эрликом.

Матыр (Матур, Патыр, Батур) — бесстрашный бог войны. Он изображался с каменным запястьем. Корень бат означает «храбрый». Также, возможно, имя сына Эрлика имеет отношение к слову бахадыр («тонуть»).

Шингай (Сингай) — бог смятения. Также известен как Чингай-хан, или Синзай-хан. Он создает хаос на земле, вызывая всеобщий разброд. Его описывают как человека, умеющего переворачивать слова. Имя Шингай происходит от корня шин / чын (ср. чынгар — «шум»).

Кюмур — бог зла, владыка угля. Его также называют Кёмир (Кюмир-хан). Как и Караш, он управляет злом и ночью на земле и считается посредником между камом и Эрликом. Кюмур имеет черное, как смоль, тело. Его одежда соткана из черного маслянистого дыма. Он считается главой и правителем злой свиты духов и демонов. Слово образовано от корня кём / гемм, то есть «черный» или «обожженный».

Бадыш — бог стихийных бедствий. Он вызывает землетрясения, бури. Насилие и повальные болезни — дело его рук. Бадыш обитает в трясинах, которые способны поглотить даже мельничный жернов. Его называют Чолаком (Одноруким). Однако единственная рука Бадыша обладает силой девяти человеческих. Имя божества образовано от корня бат / бад и встречается в словах «грузило», «ракушка», «бормотать». По всей видимости, Бадыш мог вызывать и наводнения, поскольку имя сына этого Эрлика имеет отношение к слову бадыш / батыш, то есть «тонуть».

Ябаш — бог разрушения, также известный как Кабаш-хан. Он порождает раздоры и мздоимство. Как и Кюмур, может выступать посредником между черным шаманом и Эрликом. Имя его восходит к корню яб / чап, то есть «творящий зло». Вероятно, Ябаш был всадником-грабителем, вооруженным вилами, поскольку в его имени угадываются слова яба («вилка», «молотилка») и чамак («ездить верхом», «грабить»).

Учар — бог дурных вестей. Иногда его считают покровителем наветчиков, лазутчиков. Имя божества образовано от корня уч / ук («летать»). Вероятно, представлялся в виде назойливой мухи.

Керей (Керей-хан) — бог посредничества, сеющий раздоры среди людей, источник скверны. Его часто изображали с железными запястьями. Имя происходит от корня кер / гир («проникать», «загрязнять»).

Девять Черных дочерей Эрлика. Шаманский миф о Киштей

У Эрлика девять дочерей, которых называют Кара кызлар / Гарагизлар («Темные / Черные девы»). По описанию камов (шаманов), это девушки с черной и липкой кожей и вихляющими (возможно, бескостными) телами. Дочери Эрлика определенных занятий не имеют, все свое время проводят в праздности и играх, веселятся и пляшут. Вот как о них поется в алтайских песнях:

…Черные девять дочерей, Голые, вертлявые, ленивые, бесстыдные, Семь раз обвивающие гибкий стан Волосами, с тонкими ногами Без коленных чашечек, И туда, и сюда, и направо, и налево, Во все стороны, гоп! И руками, и ногами, И плечами, и всем телом махающие, гоп!

Черные девушки не помогают, а мешают камам во время церемоний и приносят им неудачи. По словам шаманов, во время жертвоприношения Богу Неба (Ульгену) они пытаются не дать крови вознестись на небо и пытаются сбить ее с пути, призывая к себе, а самого кама соблазняют. Если кам поддастся чарам дочерей Эрлика и нарушит ритуал, то будет наказан другими духами, а его работа по передаче жертвы Богу окажется тщетной.

В шаманских заклинаниях обычно упоминаются две либо девять дочерей Эрлика. Они живут в подземном мире на так называемых игрищах или в стране «в желтой впадине», на «бледном гладком месте». Известны имена двух из них: Сэгис кестюю Киштей-эне («Восьмиглазая мать Киштей») и Эрке Солтон («Милая Солтон / Султан»). Их изображения приводит на своем этнографическом рисунке Антонина Воронина-Уткина (коллекция МАЭ РАН), они размещались с левой и правой сторон на кара-чалу — знаке преемства камства, принадлежавшем каму Мампыю.

Киштей имеет восемь глаз, а груди ее настолько огромны, что она может закидывать их за спину.

Без сомнения, трансформированные представления о гипертрофированных телесах дочерей Эрлика как представительниц темного, нижнего мира нашли отражение в гораздо более поздних турецких сказках, собранных исследователем Пертевом Боратавом, например в сказке «О Кельоглане, который отправился жениться на великанше».

…Сидит громадная старуха-дэв… а груди свои закинула через плечи на спину. Кельоглан… зашел ей за спину и пососал ее грудь. Тогда старуха-дэв обернулась и сказала: «Ну, Кельоглан, если бы не пососал мою грудь, я бы тебя проглотила в один миг. А теперь ты — мой сын. Но у меня есть и другие сыночки, того и гляди, они сейчас придут и съедят тебя. Давай-ка я тебя спрячу»[83].

Можно утверждать, что дочери Эрлика — плод человеческих проклятий. Русский путешественник так описывает это поверье у тюрков…

Однажды старик-кумандинец захворал головной болью и перевязал голову ленточкой. Когда его спросили, зачем он так сделал, он объяснил, что боль на него насылают дочери Эрлика.

«Когда-то жили старик со старухой. У них было девять дочерей. Все непокорные, разгульные и редкую ночь ночевали дома. Измучились старики поведением своих дочерей и решили проклясть их, если они не изменят свою жизнь к лучшему. Дочери отказались слушаться. Тогда старик и старуха прокляли их, сказав: “Будьте вы с этого времени дочерями Эрлика”.

Так и случилось. С тех пор и насылают они головную боль на людей. А меня они мучают головной болью за то, что я перестал играть на гармошке и веселить их. Я бы играл, но нынче гармошки стали большие, играть на них я не могу. Вот я наговорил на эту ленточку и обвязал голову. Я прошу дочерей Эрлика, чтобы они не мучили меня болезнью. Я уже не могу играть на больших гармошках. А ленточка с наговором часто мне помогает».

Однако настоящий шаманский миф о Киштей сохранился в записи народного сказителя Республики Алтай Таныспая (Ивана) Шинжина. Миф встроен в текст классического шаманского камлания, цель которого — выздоровление заболевшего мальчика. Для этого кудесник, точнее его дух, под грохот бубна и песнопения отправляется в подземный мир Эрлика.

Преодолев сопротивление злых духов, шаман встречает первое настоящее препятствие: его обступают длинноволосые девушки. Но это не простые девы, а «нагло голые, белеющие телом», неистово танцующие восемь дочерей Эрлика. Они, конечно, начинают отговаривать шамана, просят слезть с коня-верблюда, чтобы наслаждаться жизнью в каменной земле, созданной для веселых игрищ, бурных плясок, смеха и песен. Черные девы возвещают о скором появлении госпожи Киштей, которая все это время ждала шамана. Демоницы расписывают красоту своей сестры, утверждая, что ее черные шелковые волосы заставят шамана позабыть обо всем.

После этого дочери Эрлика исчезают и из черно-пестрого дворца появляется…

С кривляющимся станом Кан-Киштей, Хохоча, вышла танцуя. На лбу у ней два глаза, Заблестывая, горели как огонь. На затылке же оба глаза Не ошибались в чем-то подглядеть. …Краснеющие, как угольки с огнем, Два глаза из-под волос Немигающим взором смотрят… Белотелая девушка Кан-Киштей Там теперь неожиданно встала…[84]

Киштей производит странное впечатление на шамана. Она нага от темени до пят, но изворачивается, изгибаясь несколько раз, ведь ноги у нее без коленных чашечек, а руки без суставов. Черные волосы Киштей можно обвить вокруг тела до пяти раз. В описании дочери Эрлика подчеркиваются противоположные черты. С одной стороны, рот Киштей — маленькая дырка для иглы, с другой, — если смотреть на нее как на олицетворение голода, — он огромен, как трещина в земле. Киштей пляшет перед шаманом оргиастический танец: трясет грудями, вертит пышным задом. Киштей выгибается назад перед шаманом, пытается схватить кама руками

Вместо того чтобы прогнать прочь дьявольское отродье, воззвав к Господу (как, несомненно, поступил бы христианский священнослужитель или правоверный мусульманин), кам, избегая сексуального контакта с Киштей, обращается к ней с почтительной речью: «Ты — красотка нижней страны, похожая на своих отца с матерью! Ты ростом стройна, лицом красива! Ты — солнце темной страны, освещающее все вокруг себя!» После этого хитрый кам говорит, что от Киштей зависит, будет мальчик жить или нет, что он всего лишь жалкий раб, смиренно просящий смилостивиться над ребенком.

Но Киштей догадывается об истинных намерениях гостя. Она говорит, что тот напрасно называет себя жалким рабом, что он не случайно попал в ее «зазубренные руки». Однако из-за того, что шаман не поддался соблазнам, она вынуждена отослать его дальше, в местность Черный Пень, где он встретит духов предков ребенка, от которых зависит здоровье мальчика. Наконец, преодолев препятствия, шаман находит деда мальчика, который раскрывает причину недуга. После того как та устраняется, шаман считает свою работу выполненной.

Однако на обратном пути кам опять встречается с восьмиглазой и раскосой Киштей. Она, как и прежде, обнажена, ее танец становится все более вызывающим и бесстыдным. Дочь Эрлика трясет грудями, так что соски трутся друг о друга; виляет округлыми бедрами, вскидывает ноги, крутится, распускает длинные волосы, встает на носки, подпрыгивает, прижимается к шаману.

Однако кам использует грохот своего бубна как оберег. Все вокруг начинают плясать в бешеном танце, все подземные духи. Киштей исторгает вопль отчаянья, ведь в этот момент шаман на своем коне-верблюде вместе с духами-охранителями стремительно удаляется от нее в верхний мир.

^{Шаман-качинец, Минусинск. Гелиогравюра, нач. XX в.}

^{Российская национальная библиотека}

Разъяренная Киштей отправляет своих сестер, чтобы они схватили шамана, похитившего «красную душу» мальчика. Демоницы настигают кама.

«Кан-Киштей всем нам Вернуть вас велела», — Так девушки там сказали. Окружая, шамана поймали[85].

Казалось бы, шаман терпит поражение. Но он обращается к Кан-Карашу, Ут-Эне («Матери огню») и Умай-Эне (богине Умай). Они помогают ему бежать от дочерей Эрлика.

Но у Черных дочерей Эрлика есть и антагонистки. Это Ак кызлар («Белые / Светлые девы») — богини добра в алтайской мифологии. Их также именуют Агзыл. Они божественно чистые и прекрасные дочери Ульген-хана. Они смеются и играют с птицами. Ак кызлар вдохновляют людей на понимание искусства. Их изображения рисовали на шаманских бубнах, наносили на одежды. Тот факт, что дочери Ульгена анонимны, полностью отделяет их от этого мира.

Тюркская низшая мифология и демонология

Как и все народы, наряду с богами тюрки выделяли духов и демонических существ. Еще в древнетюркской мифологии, помимо души (кут), были известны вредоносные духи ел, ек, а также хозяева природных мест эе (ср. тат. и баш. эйэ, ия).

Позже у каждой группы тюркских этносов развились свои представления об образах низшей мифологии, например: бичура (букв. «маленькая обезьяна»), шурале, убыр, юха (чудовищная змея, чаще принимающая образ водного дракона или прекрасной девушки) у татар и башкир. Эрлик у чувашей трансформировался в духа-покровителя йереха, а От-эне, богиня огня, в дух (мать) огня — вут ами.

Не до конца ясно происхождение лесного духа шурале (чув. арсури, сиб. — тат. пицен). Исследователи считают, что в основе могут лежать слова, обозначающие мифических половинников (чув. чура — «половинка») либо диких рогатых существ (мар. шур — «рог»).

Довольно туманно происхождение персонажа убыр. Это кровожадное демоническое существо, которое заменяет колдунам душу, похищает детей, пьет кровь, насылает болезни и т. д. Убыра (обура) знают татары (в том числе западносибирские), башкиры, крымские татары, карачаевцы, гагаузы. Под именем вупар оно известно и чувашам, под именем вувер — марийцам. Рифкат Газизянович Ахметьянов возводит происхождение слова убыр к верованиям древних тюрков, указывая на тюркское обур («упырь»). Однако последнее слово схоже со славянским термином. Если это не заимствование из славянской мифологии, речь о неизвестном древнем общем источнике.

В китайско-монгольских представлениях о тысячелетних змеях-лунах ученые видят источник тюркских представлений об исполинской змее юхе, в которую, в свою очередь, превращается аждаха.

Интересен вопрос о происхождении аруахов — добрых духов в казахской мифологии. Им молились, к ним взывали о помощи. Их имена кочевники использовали в качестве боевых кличей[86]. Казахи верили, что аруахи живут высоко в горах и служат небесному владыке Тенгри. Узреть их могут только избранные — шаманы и знахари-баксы. Перед ними аруахи предстают в белоснежных с позолотой одеждах и на белых лошадях. Однако аруахами после смерти становятся только добрые люди. Злые превращаются в албасты.

Албасты считался демоном, предпочитавшим селиться возле рек, озер, ручьев. Чаще всего он представал перед путниками как жуткая нагая женщина с длинными, закрывающими тело светлыми волосами и свисающей грудью, которую она закидывала за спину. Изо рта ее высовывались клыки, пальцы оканчивались острыми когтями, ноги — копытами. Иногда у албасты было три глаза (причем один во лбу). Днем она любила прохлаждаться на берегу и расчесывать гребнем волосы.

Кроме гребня, албасты владели и другими волшебными предметами — монетой и магической книгой. Чтобы побороть их и заставить служить себе, достаточно было похитить один из артефактов или вырвать золотой волос с головы чудовища. Но албасты могла легко перехитрить человека, превращаясь то в животное, то в птицу, рыбу, дерево, скирду сена или даже ослепительную красавицу. Однако стоило помнить, что албасты пила человеческую кровь, а по ночам объезжала лошадей, заплетая им гривы. Считалось, что она могла покормить новорожденного молоком из своей груди, и тогда малыш умирал. Чтобы этого не произошло, тюрки клали в колыбельку нож или любой железный предмет. Различались албасты кара (черные) и сара (желтые). Кара были самыми свирепыми и опасными, желтые — более проказливыми и хитрыми.

Мужем албасты казахи считали сореля или темир тёша («железную грудь»). Он был похож на великана ростом выше дерева.

Своеобразное представление об албасты как о возможном древнем существовании некогда параллельных ветвей человечества (например, homo erectus) приведено в романе Р. Г. Шарипова «Меч Урала».

Бубен бил гулко, тревожно, и его утробные древние звуки, казалось, проникали в самое сердце… А шаман-получеловек продолжал свой дикий танец вокруг связанных пленников, и каждый новый, недоступный обычному смертному пируэт, выделываемый его корявым, но невероятно гибким телом в темнеющем воздухе, встречал хриплые одобрительные возгласы, несущиеся из толпы оборванных косматых зрителей, облаченных в смердевшие шкуры и сжимавших в узловатых обезьяньих руках каменные топоры. Лесной народец, собравшийся у входа в пещеру, зиявшую в известняковой скале, окруженной со всех сторон дремучей чащобой, поражал своей уродливостью. Кривляющиеся дети со сморщенными мартышечьими рыльцами, сжатыми, как куриная гузка, женщины с отвисшими до пупка плоскими и поросшими шерстью грудями, мужчины, покрытые столь густым ворсом, что напоминали щетинистых секачей, — все они тем не менее несли на себе печать человеческого рассудка. Разум сверкал в их злобных кроваво-красных глазках — сумрачный, ограниченный, жестокий, но все же…[87]

Знали тюрки и подобие западноевропейских карлов-гномов — башкирские иргаилы, казахские ергежейлы и т. п. Тюркские карлы были очень малы ростом, коренасты, но очень сильны. Носили они раздвоенные бороды, а обитали в пещерах, где хранили сокровища. Никому нельзя было дотронуться до их богатства, и вход в свои чертоги алчные и злые иргаилы берегли пуще зеницы ока. С людьми они не дружили, а встретив батыра, стремились навредить ему или убить. Зато к девушкам подземные жители были очень неравнодушны и нередко похищали их, чтобы взять в жены.

Оригинальным демоном казахов была жезтырнак[88]. Она являлась к людям в виде неотразимой красавицы, вот только портили ее медный нос и заточенные, как кинжалы, медные когти. Зная об этом, жезтырнак искусно прятала половину лица и руки под платком и рукавами платья.

Голос демоницы мог убивать птиц в полете. Ее когти были способны разрезать камень, как масло, а человека разорвать на мелкие кусочки. Больше всего жезтырнак любила полакомиться человечиной. Колдовским взглядом она усыпляла путников и, пока те дремали, высасывала из них всю кровь.

Родичем жезтырнак у казахов была Таутай-Лак — демоница с козьими ногами и острым, как бритва, языком. С помощью последнего чудовище разрушало дома и горы, рассекало скалы и крепкие стены. Убить ее можно было только когтем жезтырнак.

Казахские сорель и жезтырнак напоминали татарского лешего шурале. Известно, что шурале обитали преимущественно в лесу и сбивали одиноко идущих по лесу людей с дороги. Шурале боялись воды, благодаря этому можно было спастись от них, перепрыгнув через ручей. Также шурале опасались огня. Их можно было заманить в ловушку, — например, уговорить засунуть палец в расщепленное клином дерево, после чего вышибить клин. Данная коллизия прекрасно описана в замечательной поэме-сказке «Шурале» великого татарского поэта Габдуллы Тукая.

…Шурале не шелохнется, сунул пальцы и сидит, Важно выкатил глазищи, на топор и не глядит, Парень стукает тихонько, не трудясь, не тратя сил… Раскачался клин и выпал — дурню пальцы защемил![89]

Схожим способом перехитрил жезтырнак один находчивый казах, оставшийся на ночь в степном мавзолее. После того как демоница завязла в бревне, он отсек ее магический коготь. Чуть позже с помощью этого оружия он смог расправиться и с Таутай-Лак…

Еще один демон — конаяк. Его имя происходит от слов кон / кун — «дубленая кожа», аяк — «нога». Он представлялся существом с длинными ремнями вместо нижних конечностей. Демон сидел на ветке в образе старца и поджидал жертву. Как только под деревом оказывался одинокий зверолов или путешественник, конаяк немедленно прыгал ему на спину, обвивал длинными ногами-ремнями тело и принуждал возить его по лесным тропам. Затем, заездив бедолагу до смерти, съедал его.

Конаяка было невозможно сбросить с себя. Существовал только один способ — напоить чудовищного старика соком из забродивших ягод или плодов. Когда он будет пьян, его ноги расплетутся, и пленник сможет освободиться. Вероятно, этот образ проник в тюркскую демонологию от южных соседей. Недаром в одной из историй о Синдбаде-мореходе рассказывается о подобном зловредном старике.

Самыми популярными злыми существами в мифологии башкир были мяскяй, убырлы-карсык («старуха-обжора»), убыр-эби («людоедка»), казахов — мыстан кемпир («ведьма-старуха») и жалмауыз кемпир («ненасытная старуха»). Образ мяскяй у башкир не однозначен. Она может летать по ночам в виде огненного шара, насылать на людей болезни, порчу и т. д. В некоторых сказках она старуха, способная принимать разные облики и вредить людям, пожирает их, высасывает их кровь или костный мозг и т. д. Однако мяскяй может и помогать герою — указывать ему путь, давать совет. Персонаж встречается также в своеобразной версии эпоса «Кузыйкурпяс и Маянхылу» в переложении Т. Беляева, но там это добрая волшебница, 500-летняя дева, обитающая в неприступных горах. Мяскяй обычно изображается как прекрасная женщина с длинными волосами и зелеными глазами, иногда похожая на сову. Мяскяй часто отождествлялась с природой, лесом, реками и горами. Согласно легендам, она была духом леса, который защищал и оберегал природу от алчных людей. Она считалась хранительницей сокровищ и тайн леса, верховной жрицей растений и животных.

В отличие от мяскяй, ялмауз («обжора») — злой демон в башкирской мифологии. Это семи-, девяти- или двенадцатиголовое змееподобное существо, обитающее в саду, который оно же и засадило деревьями. Обычно в сказках батыры, вызволяя девушек, находящихся в неволе у ялмауза, затевают с демоном поединок и убивают его. Согласно поверьям, ялмауз также колдун-людоед, вампир, который похищает младенцев и девушек. Согласно Мстиславу Кулаеву, ялмауз описывался как большеротая старая женщина, похожая на мяскяй. Этот образ присутствовал также в мифах других тюркоязычных народов. Например, в уйгурском языке есть выражение йата башлик ялмауз — семиголовый дракон.

Некоторые исследователи считают, что казахская кемпир, как и башкирская мяскяй, изначально была благодетельным божеством.

Давным-давно богиня Кемпир обеспечивала плодородие и следила за домашним скотом. Потом у людей появились другие божества — хранители скота. О Кемпир они забыли, и в конце концов ей пришлось отправиться в преисподнюю к Эрлику. Тот потребовал, чтобы она приставила своих сыновей-великанов сторожить вход в загробное царство.

Говорят, сначала богиня превратилась в великаншу Мыстан с дурным характером и поселилась на небе. Она приучилась за один присест съедать сорок жирных баранов и выпивать сорок мехов с кумысом. Овцы были размером со скалы, но разных цветов, и, когда она выстраивала свое стадо, с земли можно было видеть радугу. Затем Мыстан спустилась на землю, а потом и в нижний мир, утратив благородный рост, достоинства и величие. На земле от чувства голода она впервые вкусила человечину.

Со временем мыстан кемпир превратилась в настоящую жалмауыз кемпир: стала семиголовым чудовищем, способным превращаться во что угодно.

Свои оригинальные демоны имелись у тюрков Сибири. Так, дух кочеган, культ которого носил эротический характер, был сначала смертным человеком, распутником. За это шаман закинул его на седьмое небо. По другому преданию, кочеган был блудливым шаманом и вскарабкался на небо, убегая от врагов, по третьему — сыном дочери Ульгеня, соблазненной неким могущественным шаманом.

Шалыг, покровитель охотников у тубаларов и шорцев, также сначала считался человеком, сильным и отчаянным, не признававшим богов. В какой-то момент он силой попытался проникнуть в жилище Эрлика и даже сломал в нем несколько дверей. Разгневанный владыка преисподней ранил нахала стрелой в ногу и язык и превратил в хромого заику-шалыга, мучающего охотников, насылающего на них ломоту в костях и требующего жертв.

Один из самых распространенных демонов в мифологиях тюркских, а также иранских и финно-угорских народов — аждаха (тат. и баш. аждаха, айдахар, эйдер). Это существо в виде огромного змея или дракона было известно чувашам, крымским татарам, узбекам, казахам, азербайджанцам, туркам. Считается, что его имя происходит от персонажа Заххака[90]. Его специфическая черта — способность превращаться в людей и предметы.

Согласно «Авесте», змей Ажи-Дахака убил Йиму, положив начало тысячелетнему царству зла. Этот сюжет прослеживается в мифологии татар, башкир, казахов и некоторых других народов. Однако в сасанидскую эпоху этот персонаж олицетворял для иранцев их врагов — тюрков.

Первое упоминание Аждахи у татар обнаружено в поэме Сайфа Сараи. В сказках он представляется как исполинский змей. В зависимости от сюжета он может быть крылатым, огнедышащим и многоголовым (от трех до двенадцати голов). По татарским поверьям, змей, проживший от одного года до восьми лет, становится хаятом, от восьми до ста — афги, от ста до тысячи — аждахой. Проживший свыше тысячи (иногда две тысячи) лет — юху.

Аждаха, изначально водный дракон, обычно обитает возле рек, озер, болот или морей. В некоторых сюжетах люди обязаны принести в жертву чудовищу девушку, чтобы оно позволило пользоваться водой из источника. Еще один популярный сюжет: Аждаха регулярно совершает набеги на города и государства. Чтобы откупиться, жители жертвуют демону непорочных дев. Однако даже после смерти Аждахи некоторые части его тела продолжают жить и действовать. Например, в одной сказке два зуба убитого Аждахи умертвили героя во сне. В ряде преданий тучи уносят убитого Аждаху на гору Каф.

^{Чаша с изображением Заххака. Иран, ок. XII–XIII вв.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Чувашский асьтаха иногда приходит ночью в форме внезапно вспыхивающего света. Способен принимать облик человека. Он является к женщинам и распутничает с ними до утра. Чтобы избавиться от асьтахи, в него стреляют из лука заговоренной стрелой.

По сюжету эпоса «Урал-батыр» его главный герой борется за счастье людей с нечистью, злыми силами природы, в том числе аждахой по имени Кахкаха (от слов кэх — «колдун» и кэхэр — «проклятия»).

Эсхатология — гибель и возрождение мира

Тюркские мифы описывают не только сотворение мира, но и его финал. У монголов, ближайших соседей тюрков, сохранилось предание о чудовищном змее Лосу, который, подобно скандинавскому Ёрмунганду, опоясывал мировой океан и копил яд. По просьбе богов герой Очирвани вступил с монстром в схватку, но едва не погиб.

Как и германцы, тюрки считали, что опасность для мира может исходить и от чудовищного волка. В представлениях киргизов семь звезд Большой Медведицы, караулящие небесных иноходцев, рано или поздно упустят затаившегося волка. Тогда тот задерет коней и наступит конец света. Некоторые думали, что гибель мира наступит от того, что некий злодей выдернет кол — Полярную звезду. После этого вселенная придет в состояние первоначального хаоса. Минусинские татары верили: если семь собак Большой Медведицы сорвутся с цепей, то наступит невиданная катастрофа.

Как и у многих народов Евразии, у тюрков были распространены мифы о Всемирном потопе. Уно Харва считал, что последние не могли возникнуть в условиях засушливых степей и гор. Однако, на наш взгляд, как и в случае с мифами о сотворении мира, сам по себе мотив потопа, тем более детали связанного с ним предания, нельзя считать привнесенным русскими переселенцами в Сибирь. Якобы таким образом ветхозаветные представления проникли далеко на восток, но это мнение представляется достаточно спорным.

Между тем даже в Центральной Азии случались внезапные подъемы воды и подтопления территорий, особенно в долинах Алтая. Мотив Всемирного потопа общемировой, и было бы наивно сводить его к одному библейскому рассказу, даже учитывая факт появления в сказаниях тюрков имени Ноя (Намы).

По мнению ученых, достаточно своеобразен алтайский миф о потопе.

До потопа (яик) владыкой всей земли выступал хан Тенгыс (море). В те времена жил человек по имени Нама. Ульгень велел ему устроить кереп (ковчег) из сандалового дерева. Нама отдал распоряжение трем своим сыновьям, Соозун-уулу, Сар-уулу и Балуксе, выстроить кереп на вершине горы.

Нама был слаб зрением, поэтому постройкой ковчега распоряжался его старший сын Соозун-уулу. Кереп по советам Ульгеня изнутри и снаружи был обклеен берестой, смазан смолой. К углам и стенам ковчега Нама приказал привязать восемь веревок длиной по восемьдесят саженей с чугунными кругами на концах.

Далее подробно рассказывается, как Нама объяснил сыновьям, что веревки с кругами пригодятся для обмера дна. Потом повествуется о том, как Нама по внушению Ульгеня собрал всех животных и птиц в ковчеге. Наконец по всей земле начали распространяться туман и тьма. Но, в отличие от библейской версии, потоп произошел не из-за непрекращающихся дождей, а из-за того, что вода начала прорываться из подземных жил.

Затем в мифе следует стандартный рассказ о затоплении всего мира вплоть до верхушек высоких гор. Когда вода перестала прибывать, ковчег сел на двух близко отстоящих друг от друга горах. Нама и его сыновья по очереди выпустили ворона, ворону, сороку, голубя. Но только голубь вернулся и принес березовую ветвь, сообщив, что другие птицы польстились на падаль. За это Нама проклял их.

После потопа Нама и его жена жили до глубокой старости. Но женщина, предчувствуя уход на тот свет, велела мужу умертвить всех спасенных во время потопа, чтобы ей было над чем властвовать в загробном мире. Старший сын Соозун-уулу узнал об этой безумной просьбе, но, не в силах прямо обвинить мать в злом умысле, пришел к Наме и рассказал притчу о темно-синей корове, которая съела человека, оставив только ноги. Тогда Нама взял меч и рассек жену пополам, а Соозуну-уулу сказал, что и его возьмет с собой. Нама ушел на небо, а через три дня исчез и его сын, став «созвездием из пяти звезд».

Этот алтайский миф, возможно, содержит значительные элементы прежних эсхатологических воззрений тюрков. Недаром в некоторых версиях имя Нама отсутствует, вместо него фигурирует Йайык-хан (Яик-хан) («Князь потопа»). Йайык / Яик-хан у некоторых тюркских народов почитался как покровитель человеческого рода, посредник между небом и землей. Весной на вершинах гор ему жертвовали белых овец. При этом он выступал повелителем мира мертвых наряду с Эрликом. Шаманы просили его вернуть скот, который якобы мертвецы забирали с собой.

Больше сходств с библейским имеет следующее предание.

Один старик по имени Кезер Чингис Кайракан родился во времена творения мира. Поэтому он знал наперед, что, когда исполинская лягушка (черепаха), удерживающая землю, пошевелится, океан выйдет из берегов и все затопит. Предвидя неизбежный конец мира, Кезер Чингис Кайракан построил плот, для прочности оковав его железом.

Согласно другому тюркскому эсхатологическому мифу, перед потопом Ульгень поручил Наме изготовить плот, на который усадил всех зверей и птиц. Ульгень сотворил камов для защиты от Эрлика, он же наградил людей даром шаманства, определив, кому быть шаманом, и назначил каждому избранному духов-помощников, указав, каким должен быть бубен (тунур).

Как и германцам и иранцам, тюркам был знаком достаточно редкий мотив о последней зиме мира. Так, в одном из алтайских мифов с размахом, достойным стихов «Эдды», рассказано о грозных предвестниках конца света.

Семь дней бегал козел вокруг земли и неистово блеял. Семь дней было землетрясение. Семь дней горели горы. Семь дней шел дождь. Семь дней шел с бурею град. Семь дней шел снег[91].

После этой цепи невзгод ударили морозы, а когда потоп закончился, из ковчега был выпущен петух, но он погиб от холода. Затем — гусь, ворона, но и они не вернулись.

Образ мирового пожара, занимающий важное место в скандинавском Рагнарёке, присутствует и в тюркской эсхатологии. Алтайцы считали, что Эрлик со временем направит из ада двух своих сынов, Караша и Керея, чтобы утвердить власть над людьми. Но по приказу верховного бога Ульгеня с небес на землю снизойдет Мандишир, одолеет Керея и разрубит на куски. Эрлик, увидев это, кинется на помощь сыну и убьет Мандишира. Тогда верховный бог отправит к людям второго героя, Майдере, который научит их чтить Ульгеня. Это вызовет гнев Эрлика. Тот зарубит Майдере мечом, но кровь посланца обагрит землю, и повсюду взовьется пламя, достигнув небес. Тогда сойдет Ульгень и оживит мертвых. Во всемирном пожаре сгорят Эрлик и все дурные люди.

После этого воины Эрлика поднимутся, Караш и Керей, из недр земли. Едва они поднимутся из-под земли, как воины Ульгена, Мандишира и Майтере, чтобы сразиться с ними, спустятся с небес. Кровь Майдере подожжет землю, и таким образом миру придет конец[92].

Согласно еще одному варианту мифа, с неба упадет сноп пламени, от которого все загорится, а когда мировой пожар угаснет, на поверхности земли выступит вода и зальет все вокруг. Некоторые люди и животные спасутся на плотах. Когда вода сойдет, прежде ровная поверхность земли вздыбится горами.

Как указывал известный исследователь тюркского героического эпоса академик Виктор Максимович Жирмунский, сюжет эпоса об Алпамыше — самый архаичный и напрямую восходит к древнетюркской мифологии, вере в великанов-алпов. Это объясняет, почему наиболее древний вариант сказания сохранился в алтайской богатырской сказке «Алып-Манаш». Герой ее наделен чертами шамана, а страна, в которую он едет за невестой, — признаками потустороннего мира, расположенного за водным рубежом царства мертвых.

Алпамыш был известен почти всем тюркским народам. Схожими были даже имена: Алпамыс, Алпамыша и т. д. В классических версиях эпоса он чудесным образом рождается у бездетного предводителя племени. Святой наделяет его волшебной неуязвимостью. Кроме того, юноша с колыбели оказывается обрученным с красавицей Барчин. Но ее отец ссорится с отцом Алпамыша и откочевывает со своим родом в страну на далеком западе.

После множества приключений и даже женитьбы на Барчин Алпамыш вновь оказывается на родине, однако не узнанным. Проникнув на свадебный пир (на Барчин хочет жениться хан-узурпатор) подобно Одиссею, он единственный в состоянии натянуть ссохшийся богатырский лук.

Дальнейшее изложение посвящено тому, как Алып-Манаш, переправившись через бурную реку с помощью старика-перевозчика, вынужден расстаться с верным белым конем. Благородное животное хотело, чтобы хозяин вернулся назад, но тот не послушался. И конь улетел на небо яркой звездой.

Пока Алып-Манаш спал в долине богатырским сном, готовясь к схватке с Ак-Кааном, его проведали слуги злого владыки и даже семиголовый людоед Тельбегень верхом на синем быке.

Черному воинству Ак-Каана не удалось навредить Алып-Манашу, но его заковали в цепи и столкнули в глубокую яму. Так исполнилось проклятие отца Ермен-Чечен: его внук проспал ровно год. Проснулся и понял, что он в неволе. Стал звать на помощь птиц. Герою вызвался помочь бело-серый гусь. Он отнес весточку Кумужек-Ару, жене плененного богатыря.

Когда на родине узнали, что случилось с Алып-Манашем, первым вызвался помочь другу его старый товарищ Ак-Кобон. Но пока ехал в страну за рекой, подумал о том, что если умрет Алып-Манаш, то самым сильным на Алтае станет он. Приехав к яме, где томился пленник, он обрушил на нее кусок скалы. Вернувшись, Ак-Кобон сказал, что не смог он помочь Алып-Манашу и тот погиб. Родители богатыря и его жена Кумужек-Ару погрузились в траур.

Между тем на землю спустился верный белый конь. Разрушив скалу, он помог Алып-Манашу выбраться наружу. Тогда и состоялась настоящая битва. Черное воинство Ак-Каана было повержено. Но Алып-Манаш чудом не дрогнул, когда коварная Ерке-Карычкы попыталась его соблазнить.

В конце концов Алып-Манашу удалось вернуться к Кумужек-Ару, которую хотели выдать замуж за негодяя Ак-Кобона. Приняв облик уродливого карлы Тас-Таракая, Алып-Манаш проник в родной аил. И только убедившись в том, что жена его не забыла, он снова стал прежним богатырем. Тогда злодей Ак-Кобон от страха обернулся долговязым журавлем и вылетел в дымоход. Но Алып-Манаш послал в беглеца стрелу, и та, скользнув по его темени, оставила на ней вечную отметину.

Алтайская версия эпоса интересна тем, что в ней отчетливо проступают тотемистические верования древних тюрков. Положительными чертами наделяются белый конь и бело-серый гусь. Отрицательными, точнее инфернальными, — синий бык и журавль. Последние — представители другого мира: мира мертвых, лежащего за бурной рекой.

Башкирам, тюркскому народу, чьим домом стали лесистые склоны Южного Урала и прилегающие к ним привольные степи, с древности были известны легенды о великанах-алпах.

Определенное сходство с алтайской версией эпоса об Алып-Манаше имеет архаическая башкирская сказка об Алпе-родоначальнике. Согласно ей, в древние времена на берегу Агидели жили некие старик со старухой. Старик ходил на охоту, а старуха занималась домашними делами. В глубокой старости они поняли, что их жизнь прошла впустую, ведь детей у них нет.

Старик отправился к подножию высокой горы, взяв с собой лук со стрелами и топор. С дороги прилег отдохнуть, и во сне к нему явился хозяин горы. Узнав, что печалит старика, сказал: «Без чьей-то смерти никто на свет не родится. Будет у тебя сын — умрешь сам». Старик согласился. Хозяин горы скрылся за скалой, и вдруг она задрожала. Старик тотчас пробудился и, взяв топор, обрушил его на камень. Оттуда, расколов породу, вышел могучий юноша и сказал, что он сын старика. Тот приветствовал богатыря и передал свое оружие. Когда исполин выстрелил из отцовского лука, тот с треском сломался. От треска дрогнула гора до самой макушки. Старик упал замертво, едва успев вымолвить: «Алп!..»

Похоронив с почестью родителя, егет наточил топор, а потом изготовил свои лук и стрелы. Затем, перевалив Урал-тау, через семь шагов остановился, оставив за собой следы — просторные поляны. Заметила его красавица Бырхын-хылу. Она тоже была великаншей и жила в юрте, где могли уместиться сразу два табуна лошадей.

Девушка спросила молодого человека, как его зовут. Егет поначалу растерялся: он не знал, что у людей бывают имена. Тогда Бырхын-хылу спросила, как к нему обращались. Юноша вспомнил, что перед смертью отец назвал его алп. Бырхын-хылу сказала: «Значит, ты Алп-батыр!»

Егету очень понравилась красавица, он ей тоже, но она поставила условие: она пойдет за Алпа, если тот победит ее в поединке. Долго бились они. Наконец удача улыбнулась обоим. Победил Алп! Пришлось Бырхын-хылу исполнить свое обещание. Впрочем, она была этому рада.

Алп и Бырхын справили свадьбу. Родились у них семеро сыновей, от которых произошли семь башкирских родов. Они поселились на отрогах Уральских гор. Семь полян — следов Алпа — стали местом для их яйляу — летних кочевий.

Еще у одного тюркского народа, чувашей, потомков древних булгар, сохранились предания о великанах — улыпах.

Улыпы жили в изначальные времена. Считалось, что холмы возникли там, где один из них вытряхнул землю, набившуюся в его башмак. Причем земля такого холма считалась особенно плодородной. За кости улыпов чуваши принимали останки древних мамонтов и шерстистых носорогов.

В эпической традиции собственно великан Улып предстает как одинокий герой. Согласно одним сведениям, он был сыном бога-громовержца Аслати, или правнуком Солнца. Но иногда его приравнивали к самому Султи-Туре.

Улып обитал на небе, от его тяжелой поступи сотрясался небесный свод, а среди туч бушевали грозы. Однако основное предание повествует о том, что Улып первоначально обитал в высоких горах. Люди жили внизу, в долине, пахали землю, пасли скот.

Молодые люди нашли отца прикованным к скале. Улып ответил сыновьям, что за непослушание его наказал Аслати. Поэтому великан заповедал сыновьям жить в мире с людьми, помогать им.

Конечно, Улып — не подлинный культурный герой. Но таковыми стали его сыновья, родоначальники чувашей (вероятно, они в первоначальной версии эпоса и научили людей пахать землю и выращивать скот). Зато мотив прикованного к скале за гордыню бога сближает Улыпа с героем эллинского мифа титаном Прометеем, даровавшим людям огонь, а еще больше — с кавказским Амирани. Возможно, этот образ был заимствован протоболгарами у кавказцев, а потом принесен ими в Среднее Поволжье.

По мнению исследователей, башкирский эпос «Урал-батыр» сохранил древнейшую мифологическую основу — отзвуки преданий о Всемирном потопе, первой паре людей, ставшей родоначальницей человеческого рода. Янбирде (букв. «давший жизнь») и его жена Янбике («госпожа-душа») носят характерные имена. Они указывают на реликты анимизма у древних башкир. Первая пара поселяется в некоем месте. Их помощниками становятся звери. Так, охотиться старикам помогают кречет и лев. Рыбу ловит щука. Янбирде имеет определенные черты исполина-алпа. Ему ничего не стоит притащить домой медведя или волка. Он применяет своеобразную магию: перед тем как отправиться ловить зверей, проглатывает ложку крови определенного животного, получая тем самым его мощь. Но закон древнего общества суров. Пользоваться силой могут только прошедшие инициацию, ставшие взрослыми (то есть егетами) юноши. Однако Шульген, младший из сыновей Янбирде, сгорая от любопытства, отведывает налитой в раковину звериной крови. При этом подбивает на нарушение обычая и своего старшего брата. Урал не поддается на его уговоры.

Дальнейший сюжет строится на поисках Источника Жизни и противостоянии Урала и Шульгена, их судьбах, что удивительным образом роднит фабулу кубаира[95] с древнейшим шумеро-аккадским эпосом о Гильгамеше («О все видавшем»).

Пока Урал-батыр сражается с силами разрушения и смерти, Шульген (букв. «исчезнувшая вода») заводит дружбу с Заркумом, сыном царя змей Кахкахой, а также Азракой, царем дивов. Братьев объединяет поиск Источника Жизни и то, что они оба хотят жениться на Хумай — дочери царя птиц Самрау и Солнца. Однако Урал — настоящий мифологический герой, сродни греческому Гераклу. На своем пути он встречает и покоряет не одну прекрасную девушку: гордую дочь злого царя Катила, олицетворение красоты Гулистан. По настоянию Урала сестра Хумай, дочь Луны, Айхылыу становится женой Шульгена.

Падишах Катил рисуется как олицетворение злой власти. Раз в год, в честь своего дня рождения, он приносил человеческие жертвы, бросая в озеро девушек, а в костер — мужчин. Любопытно, что у кельтов в этом ужасном обычае также наблюдалась специализация. Так, назначенных богу Тевтату топили, Таранису сжигали. Имя Катил в переводе с арабского значит «убийца». Однако образ владыки можно сопоставить с образом царя Миноса. Урал-батыру, как и Тезею, приходится сразиться с чудовищным быком. Герой сгибает в поединке рога животному, разбивает копыта. Так бык приобретает современные черты и покоряется человеку. Таким образом, в данном случае Урал — культурный герой, который подчиняет себе стихийную необузданную силу дикого животного и ставит его потомков на службу человеку.

Как указывает Вячеслав Котов, многие исследователи обращали внимание на сходство образов и мотивов эпоса «Урал-батыр» с образами и мотивами мифов народов Средней Азии, Алтая, хотя подобные гипотезы требуют дополнительных изысканий. Так, в зороастрийской мифологии известен бык — хранитель власти царя Даххаки. Магический посох — значимый атрибут в представлениях древних тюрков. Сюда же стоит отнести птичьего царя Симурга, птицу счастья Хумай в сказаниях центральноазиатских народов. В свою очередь, фигуры Янбирде и Янбике очень напоминают образы Утнапишти и его жены, живущих на краю мира. Горделивая дочь Катила — мстительную и вместе с тем любвеобильную богиню Инанну-Иштар, из-за которой Гильгамешу пришлось сразиться с чудовищным быком.

Возможно, корни всех этих представлений восходят к палеолитическим сюжетам, общим для многих народов Азии. Считать их случайными совпадениями, общими фольклорными местами или заимствованиями из иранской мифологии, на наш взгляд, не совсем оправданно.

В оригинале эпоса, записанного Мухаметшей Бурангуловым, речь нигде не идет о жертвоприношениях Тенгри. Вместо этого стоит слово алла, которым башкиры обозначали абстрактное божество. Возможно, речь изначально шла об Эрлике. При этом имя Шульген совпадает не только с названием пещеры (Каповой), но и с именем творца в пантеонах восточных тюрков — Ульгенем. Казалось бы, налицо противоречие, ведь у алтайцев, их соседей, Ульгень — добродетельный бог, истинный творец, противостоящий Эрлику.

По оригинальному мнению поэта и писателя Айдара Хусаинова, Эрлик у башкир был реабилитирован и стал… Уралом, создавшим горы из тел поверженных дивов (по другой версии, из части лишнего солнца — хребет Урал-тау). Пожалуй, это спорная версия. Все-таки, как нам кажется, образ Урал-батыра не мог восходить к образу божества смерти, ведь именно он в конце концов победил смерть. Однако инверсия, или переворачивание смыслов, характерна для многих народов. Так, добрый Ен и злой Омоль из преданий коми поменялись местами у мари, превратившись в доброго Юмо (Омоля) и злого Йына (Ена). Интересна еще одна параллель. У мари имеется низшее, иногда зловредное божество Йомшоэнер (Керемет), также связанное с ушедшими под землю реками, оврагами. Не сохранил ли башкирский эпос образы небесного и водно-подземного божеств, противостоящих друг другу? Но их противостояние не абсолютно. Шульген не сразу поддается злу. Оно постепенно овладевает им. Так же и Урал до конца борется за брата.

Еще один интересный образ — Заркум, сын белого змея Кахкаха. Его Урал-батыр встретил, когда тот в образе гигантского пресмыкающегося пытался заглотить двенадцатирогого оленя. Ученые считают, что здесь своеобразно переосмыслен миф о похищении Солнца. Также исследователи сравнивают Заркума с ведийским Вритрой, который запрудил мировые воды. Это оборотень, способный принимать облик рыбы, водяной крысы, красивого юноши.

Урал-батыру удалось посрамить козни Заркума и царя дивов Азраки. Кроме того, он выиграл состязание за сердце Хумай и получил в награду не только дочь Самрау, но и крылатого жеребца Акбузата, прародителя коней-тулпаров[97], а также алмазный меч.

Тем временем Шульген с Заркумом сбежал к царю дивов Азраке. Азрака пытался наводнением и пожаром уничтожить все живое на земле. Урал-батыр вступил в сражение с силами зла. На помощь ему пришли сыновья: Яик — от дочери Катила, Нугуш — от Гулистан, Идель — от Хумай и даже Сакмар — сын Шульгана от Айхылыу.

Нашел Урал-батыр и вожделенный Источник вечной жизни, но решил по совету мудрого старика окропить им землю, чтобы она вечно цвела и дарила жизнь. Не в силах перебороть свою черную природу, Шульген, взяв в союзники Ажаль, саму смерть, наслал на людей множество дивов и змеев. Чтобы избавить человеческий род от новой напасти, Урал-батыр выпил озеро, в котором поселись злодеи. Дивы и змеи разъели печень и сердце героя, и он умер вместе с ними, таким образом и смертью своей спасая мир людей.

Героя похоронили на вершине горы и нарекли в честь него горы Урал-тау. Кости батыра со временем превратились в самоцветы. Имена сыновей Урал-батыра и Шульгена стали именами рек.

Хумай, оплакав смерть мужа, навсегда превратилась в белую лебедь, чтобы каждый год прилетать на Урал и откладывать яйца, из которых будут вырастать птенцы.

Между тем бык царя Катила привел свой табун к людям. Следом привел табуны лошадей и Акбузат. А на могиле Урал-батыра возникло сияние: прах героя превратился в золото.

Эпос «Урал-батыр» имеет своеобразное продолжение — кубаир «Акбузат». Он также записан М. Бурангуловым. Хаубан, главный герой эпоса, — наследник славных деяний отца Сура-батыра, деда Иделя и прадеда Урал-батыра. Егет встречает утку, которая оказывается Нэркес — прекрасной дочерью Шульгена, — а затем отправляется в подводное царство в поисках похищенного дивами Акбузата и алмазного меча Урал-батыра. Он истребляет дивов и драконов, покоряет подводное царство, в котором нашел укрытие злой и коварный Шульген.

^{Урал-батыр.}

^{Иллюстрация © Лариса Салиева}

Хаубан освобождает крылатого коня-тулпара Акбузата. Вместе с благородным животным он возвращается на землю и освобождает свой народ от рабства хана Масима. Потом он снова приходит к озеру и разрубает правителя подводного царства на мелкие куски, а его слуг превращает в змей, жаб и летучих мышей. Кроме того, Хаубан вызволяет из плена батыров, основателей башкирских родов: Кыпсак-батыра, Катай-батыра, Токлес-батыра, Тамъян-батыра, Юрматы-батыра и Табын-батыра. Сокрушив врагов и освободив унесенных дивами девушек, Хаубан женится на Нэркес.

Образ дочери Шульгена интересен тем, что сначала она предстает золотой уткой, которую чуть не убивает герой. Но утка говорит ему человеческим голосом: «…вовсе не утка — дочь я царя Шульгена… Меня с водою не разлучай».

Утиный облик героини, по всей видимости, не случаен. Выше уже говорилось о том, что именно утка в преданиях башкир сотворила землю. Несомненно, ее образ также имеет отношение и к образу лебеди Хумай-Умай.

К кубаиру «Акбузат» примыкает сказание «Заятуляк и Хыухылу». В нем еще более ощутима поэтическая сказочная основа.

Герой предания Заятуляк из-за ссоры со старшими братьями покидает отчий дом. На берегу озера Асылыкуль он встречает Хыухылу, дочь подводного царя, и влюбляется в нее. Чтобы не расставаться с девушкой, Заятуляк отказывается от родителей, самых близких друзей (коня и сокола) и удаляется в подводное царство. Однако по прошествии какого-то времени егет понимает, что не может жить вдали от родного дома, и, получив благословение подводного владыки и приданое супруги — огромный табун лошадей, возвращается с Хыухылу в отчий край. Поселившись на берегу озера, они живут счастливо и богато, пока не получают новости о беспорядках в стане отца. Прибыв туда и занявшись делами общины, Заятуляк не успевает возвратиться в назначенный срок к жене, и та погибает от тоски по любимому. Не видя смысла жить без нее, Заятуляк лишает себя жизни.

Интересно, что впервые эпос был записан русским собирателем фольклора В. И. Далем в начале XIX в. и напечатан на русском языке под названием «Башкирская русалка» в журнале «Москвитянин» (1843).

В целом в сказаниях «Урал-батыр», «Акбузат», «Заятуляк и Хыухылу» еще сильны отзвуки матриецентризма. Женские персонажи зачастую имеют облик перволюдей и мифологических тотемных предков, обладают высоким социальным статусом.

Заключительная часть эпической тетралогии — кубаир «Бабсак и Кусэк», сохранившийся в двух редакциях: кипчакской («Кусяк-бий») и бурзянской («Бабсак-бий и Каракулумбет-бий»). Они различаются противоположной трактовкой образов главных персонажей — Бабсак-бия, представителя кипчакского рода, и Каракулумбет-бия из бурзянского рода. Эпос записывался разными исследователями, например С. М. Мухаметкуловым, М. А. Бурангуловым, Л. Н. Лебединским.

В кубаире «Бабсак и Кусэк» мифологическое и сказочное начала сменяются легендарно-историческим. В центре эпоса — противостояние башкир из племени бурзян кипчакам. Фольклорное произведение описывает жизнь и быт башкир под властью хана Масима, предводителя союза двенадцати башкирских племен, а также войну с огромным невиданным зверем, напавшим на людей.

Согласно кипчакской версии, Бабсак-бий сокрушает зверя, а Каракулумбет-бий, задумав присвоить его славу, бездоказательно заявляет, что герой — он, и убивает батыра кипчакского рода. В бурзянской версии из сражения со зверем победителем выходит Каракулумбет-бий.

Дальнейшие события излагаются в обеих версиях примерно одинаково. После смерти Бабсак-бия и других представителей кипчакского рода Каракулумбет-бий берет в жены беременную жену Бабсака. У нее рождается сын — Кусэк-бий. Повзрослев, он раскрывает тайну гибели родного отца и из мести убивает Каракулумбета, а затем истребляет весь его род. В живых остается лишь один мальчик, который и становится новым родоначальником бурзянского рода. С последним обстоятельством связывают появление новой трактовки происхождения этнонима «бурзян» (от башк. бер йән — «единственная душа»).

Действия Кусэк-бия в эпосе оцениваются противоречиво: с одной стороны, признается его право на кровную месть, а с другой — его осуждают за жестокость и свирепость. Но в обеих версиях эпоса идейный смысл одинаков: пагубность междоусобных войн, страстный призыв к единению башкирских родов.

«Конгур-буга» — матриецентристский эпос башкирского народа. Дорога Бурого Быка

Как уже говорилось выше, пережитки матриецентризма можно наблюдать в башкирском культе быка (коровы). Так, предположение о том, что первоначально скотоводство у башкир могло находиться в руках женщин, находит подтверждение в эпосе «Конгур-буга»[98]. Содержание его таково. Героиня выходит замуж и оказывается далеко от родного дома. Ее приданым становится бурая корова. Спустя какое-то время телята этой коровы во главе с Конгур-бугой (Бурым быком) оставляют кочевье. Женщина, передвигаясь по Уральскому хребту, идет следом, окликая их ритуальной песней. В итоге, следуя за животными, героиня возвращается на родину.

Стержневой лейтмотив, песня «Конгур-буга», — настоящая поэма о величественной природе Урала и деяниях башкирских батыров. Пение временами прерывается призывными звуками, обращенными к Конгур-буга: «Хау, хау!» Возможно, они произошли от заклинаний, с которыми в глубокой древности обращались к тотемным покровителям люди.

С именем Конгур-буга (Кунгур-буга) башкиры связывали появление одноименного названия старой дороги, которая пролегала от юга на север по Уральским горам. Считается, что в древности этот путь использовался для передвижения воинских отрядов в случае вторжения врагов.

Древняя народная легенда о дороге Кунгур-буги нашла отражение в великолепном историческом романе «Кинзя» выдающегося башкирского писателя Гали Ибрагимова (1919–1991), повествующего о жизни одного из наиболее ярких сподвижников Емельяна Пугачева и Салавата Юлаева — башкирского старшины Кинзи Арсланова.

…Мы поедем дорогой Кунгур-буги.

Кинзе еще ни разу не приходилось ходить этой древней дорогой, запутанной и дикой, ведущей по основному хребту Урала, вдали от больших рек и жилья. <…> Когда враг обрушивался на стоянки предков, оживала дорога Кунгур-буги. По ней стягивали силы отважные сыны народа, с оружием в руках отстаивая право на привольное житье. <…> Враги так и не смогли толком разузнать об этой дороге. Про нее слагались песни, много прославленных героев оставили на ней свои следы…[99]

Шаман Коркут

Особое место в тюркских эпосах занимает образ Коркута. «Книга моего деда Коркута»[100] — героическое сказание огузов, союза тюркских племен, которые под натиском кипчаков ушли из степей Турана в Переднюю Азию.

Эпос сохранился в основном в двух рукописях (не ранее XV в., хотя сами песни-сказания были созданы не позже XIII в.). Окончательно дастан сложился на территории Азербайджана, в районе более компактного проживания кочевых огузских переселенцев.

Сквозной герой произведения — белобородый старец Коркут (Дедe Горгуд). Будучи старейшиной племени и вещим певцом-сказителем, он присутствует во всем эпосе. Он — создатель и исполнитель сказаний, при этом принимает непосредственное участие в событиях. В конце каждого предания Коркут складывает песню в честь богатыря, прославляет его подвиг и славит хана, которому она посвящается. В этом смысле Коркута можно уподобить скандинавским скальдам.

Предания о Коркуте можно обнаружить у всех тюркских народов кипчакской и огузской групп: казахов, туркменов, азербайджанцев, турок, каракалпаков, гагаузов, татар, башкир и других. Исследованием и публикацией дастана занимались ученые: В. В. Бартольд, В. М. Жирмунский, А. Рахманов, Б. Каррыев, Г. Араслы, А. Конратбаев и другие.

Содержание эпоса отразило патриархально-феодальную кочевую жизнь огузов, проживавших на Кавказе. Вместе с тем ряд сюжетных линий носит сказочный и даже мифический характер. Например, в истории о Тепегёзе (букв. «Глаз на лбу») рассказывается о человеке-чудовище, рожденном пери и съедающем в день двух человек и пять тысяч баранов.

По мнению исследователей, в эпосе, помимо героики и воспевания единства огузов перед лицом внешних врагов, нашли отражение фрагменты более ранних народных преданий, сохранившие элементы доисламского быта с характерной романтизацией женщины, материнского авторитета, семейных и родовых связей и т. п.

Согласно тюркским преданиям, мать Коркута три года носила его в утробе. Перед его появлением на свет во всем мире на три дня и три ночи наступила тьма. Разразившаяся буря заставила людей почувствовать ужас перед рождением великого шамана. Некоторые даже утверждали, что само имя Коркут значило «страх». По другой версии, оно происходило от слов кор (некий бог Кор якобы древних тюрков) и кут («душа»). Коркута считали также одной из ипостасей верховного бога Тенгри.

^{Статуя Деде Коркута. Баку, Азербайджан.}

^{Kivi Design / shutterstock}

Казахи считали, что в образе Коркута воплощены фигуры вещего певца-сказителя, прародителя шаманов (баксы), изобретателя чудесного инструмента кобыза, наставника певцов и музыкантов. В эпосе Коркут выступал как мудрый советчик правителя огузов Газана. Он стал первым послом тюрков к пророку Мухаммеду.

Коркут был лекарем и путешествовал по бескрайней степи, излечивая всех страждущих. Его ездовым животным была верблюдица. Ее, маленькую, в юности подарили Коркуту родственники матери. Молодой человек очень привязался к верблюдице: кормил ее, чистил. Животное никого, кроме Коркута, не признавало. Коркут даже посвятил своему лучшему другу песнь «Желмая», что значит «Верблюдица, быстрая как ветер».

Как-то один жестокий охотник изловил олениху, лишив двух оленят-сосунков матери. Коркут был не в силах стерпеть такой жестокости и принялся умолять зверолова отпустить бедное животное к детям. Но негодяй только расхохотался: «Я собираюсь заколоть олениху и накормить свою семью ее мясом!» Тогда Коркут предложил: «Отпусти бедную мать хотя бы покормить своих детей. А пока я останусь у тебя слугой. Если олениха не вернется, ты сможешь получить мою верблюдицу, зарезать ее и съесть».

Такой уговор пришелся охотнику по душе. Олениха умчалась в горы, но скоро вернулась, чтобы освободить Коркута от клятвы. Коркут вновь воззвал к совести охотника, попросив помиловать благородное животное. Но злодей привязал олениху к юрте и стал точить острый нож.

Великий Тенгри увидел это со своего небесного престола и в гневе, метнув на землю молнию, превратил убийцу в камень. Коркут же освободил олениху, сочинив один из своих лучших кюев — «Плач привязанной оленихи».

Но, как любого шамана, Коркута ждало страшное испытание. Однажды во сне к нему слетелись духи и открыли ему секрет создания кобыза, который будет издавать волшебные звуки. Пришлось Коркуту принести жертву божественному дару, а потом зарезать верблюдицу. Ее шкурой он обтянул вырезанный из дерева остов кобыза. По другой версии, именно из шкуры любимой верблюдицы Коркут устроил себе подстилку-коршпе, которую расстелил на поверхности реки Сырдарьи.

^{Игра на кобызе.}

^{Cholpan / shutterstock}

В последнем случае изобретение кобыза было связано с тем, что Коркут с детства водил дружбу с парой лебедей. Один охотник убил лебедя-самца. Самка вскоре умерла от тоски по мужу. Видя страдания лебедей, душа мальчика обливалась кровью. Тогда по некоему зову он подошел к высохшему дереву и вырезал из него инструмент, формой напоминавший тело лебедя. Когда охотники услышали мелодию кобыза, то расплакались и поклялись никогда больше не убивать лебедей. А лебединый род причислил Коркута к своей стае. Недаром Коркут назвал одну из своих лучших песен-кюев «Акку» («Лебедь»).

Коркут всю жизнь искал место, где люди бы жили счастливо. Для этого ему, научившему народ многим мудрым мыслям, пришлось пересечь четыре угла мира.

Однажды он услышал голос: «Если ты не вспомнишь про смерть, то станешь жить вечно!» Коркут искал одну тропинку, но никак не мог найти ее. И тогда он в сердцах воскликнул: «Я умру, но найду нужный мне путь!» Тут он сообразил, что сама судьба поймала его в свои сети. Он подумал о кончине и теперь не мог рассчитывать на бессмертие.

Согласно другому варианту легенды, грядущую смерть предсказал Коркуту явившийся ему во сне некий белобородый старец (возможно, сам Тенгри). Поверив в вещий сон, Коркут возликовал. Он даже не собирался произносить слово «смерть».

Но как-то приехал шаман в один аул, в час, когда с привязи сорвался огромный черный бык, посвященный богу Эрлику. Он стал носиться по селению, круша все на своем пути. Кинулся на помощь людям Коркут, но и его постигла неудача. Позабыв о предупреждении старца, шаман крикнул быку: «Да пусть заберет меня смерть, а я все равно одержу над тобой победу!»

Как только с губ Коркута сорвались эти поспешные слова, черный бык застыл на месте и сказал человеческим языком: «Окончен срок моей жизни, подведен срок твоей жизни». И превратился в камень. Коркут осознал, что лишился дара бессмертия, опечалился, вскочил на верблюдицу и умчался в степь, подальше от смерти.

После этого, куда бы ни направлялся Коркут, он встречал людей, которые рыли могилу. На вопрос: «Чья это могила?» — герой всегда слышал один и тот же ответ: «Это могила Коркута!»

Желая спастись от смерти, герой отправился странствовать, но страх преследовал его. Наконец, решив, что смерть ждет его только на земле, Коркут разостлал на поверхности Сырдарьи одеяло и стал день и ночь сидеть на нем, играя на кобызе.

Весь свет заслушивался игрой Коркута. И вот однажды его услышали сорок девушек из селения Сары-Арки. Они отправились в дорогу, чтобы найти певца. Но все — кроме одной, хромоножки, — погибли в песках Бетпак-далы («Голодной степи»). Хромоножке удалось добраться до Коркута, и тот, восхищенный мужеством и преданностью девушки, взял ее в жены. В честь же ее соплеменниц он написал мелодию «Сарын» («Напев»).

Вскоре у Коркута и девушки из Сары-Арки родился сын. Но, как ни хотелось Коркуту обнять мальчика, он только мог играть на кобызе для своего малыша. Так была сочинена песня «Аупбай-аупбай» («Баю-бай»). По другой версии, ее Коркут сочинил для неизвестного ребенка, который своим плачем досаждал матери.

Почти столетие Коркут прожил, не смежая глаз. Пищу ему доставляла его младшая сестра Актамак. Как-то сестра принесла Коркуту еду, но взметнувшиеся на Сырдарье волны качнули подстилку, герой нечаянно попал сапогом по ступне сестры и не смог простить себе этого.

После этого его силы истощились. Он ненадолго прикорнул. Тут подползла к нему змея и ужалила. Проснулся Коркут, понял, что дни его окончены, попросил прощения у Актамак за нанесенный невзначай удар и сочинил последнюю в своей жизни скорбную мелодию. Она дошла до нас под названием «Башпай», что значит «Большой палец ноги». Когда тело Коркута наконец упокоилось в земле вместе с кобызом, из могилы еще долго доносились чарующие и грустные звуки музыки.

Манас — самый большой эпос в мире

«Манас» — героический эпос киргизского народа. Как отмечают ученые, например Елеазар Мелетинский, в нем мифологическое начало практически отсутствует. Его время — историческое, по заключению Виктора Жирмунского — примерно XV–XVIII вв. Подвиги богатыря Манаса составляют основное содержание сказания. Этот памятник фольклора, фактически состоящий из трех частей, был в основном записан в 1920-е. Фольклорное произведение включено в «Книгу рекордов Гиннесса» как самый большой эпос в мире. Как указывает В. М. Жирмунский: «Наиболее обширная версия “Манаса”, записанная со слов сказителя Сагымбая Орозбакова, содержит около 250 000 стихов, то есть вдвое больше, чем знаменитая “Шахнаме” Фирдоуси, и в 16 раз больше, чем “Илиада” Гомера»[101].

Первые упоминания о Манасе как о легендарном историческом лице присутствуют в книге «Маджму ат-Таварих» (XVI в.). В ней Манас действует вместе с реальными Тохтамышем и Анка-торой.

Сюжетно эпос начинается с того, что после смерти хана Ногоя кытаи и калмаки, враги киргизов, захватывают их земли и изгоняют в далекие края. Оставшиеся попадают в зависимость от жестоких завоевателей. Жакып, младший сын Ногоя, бежит на Алтай, где несколько лет вынужден прислуживать народу калмаков.

^{Манас Ордо — мемориальный комплекс в честь национального героя Манаса.}

^{Novoselov / shutterstock}

Однако благодаря своему труду и стойкости Жакып становится хозяином неисчислимых стад. При этом его сердце терзает обида на то, что судьба оставила его без наследника. Жакып обращается с мольбой к Всевышнему, посещает святые места и приносит обильные жертвы. Наконец после чудесного сновидения его старшая жена рожает мальчика. В этот же день в табуне Жакыпа появляется на свет жеребенок, которого он дарит своему новорожденному сыну.

Жакып на радостях устраивает большой пир и по совету мудрого Хизра нарекает мальчика Манасом. С детских лет внук Ногоя обнаруживает силу, озорство и щедрость. Вести о нем разносятся далеко за пределы Алтая. Калмаки спешат уведомить своего хана Эсена о том, что у непокорных киргизов появился батыр, которого, пока он еще не возмужал, стоит захватить в плен и убить.

Дальнейший сюжет эпоса посвящен взрослению Манаса, объединению им под своей властью не только киргизов, но и монголов, и калмаков, победе над уйгурами, возвращению киргизов в родные края.

Однако даже в этом эпосе находит свое место тема магии, колдовства. Так, отдельная сюжетная линия рассказывает об Алмамбете, сподвижнике главного героя, который с детских лет овладевал тайными искусствами, обучаясь в школе «Драконье учение». Впоследствии он оставил колдовство, но женился на дочери покровителя диких горных животных, Арууке.

Остальная часть эпоса целиком отводится подвигам Манаса, а также его сына Семетея, потом и внука — Сейтека. Она наполнена многочисленными битвами, военными походами, сценами героизма, мести и предательства. Главным лейтмотивом становится борьба за единство народа перед лицом внешних врагов, недопустимость внутренних свар, мешающих свободной мирной жизни.

Александров А. Чувашские мифы. От озера Аль и праздника Сурхури до бога зла Шуйттана и хана волков. М.: МИФ, 2025. (Серия «Мифы от и до. Россия».)

Алексеев Н. А. Ранние формы религии тюркоязычных народов Сибири. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1980.

Алексеев Н. А. Якутские мифы. Новосибирск: Наука, 2004.

Аминев З. Г. Эпос «Урал-батыр» как источник по изучению космогонических воззрений древних башкир // Проблемы востоковедения. 2012. № 2. С. 90–94.

Анохин А. В. Легенды и мифы седого Алтая. Горно-Алтайск, 1997.

Баскаков Н. А. Тюркская лексика в «Слове о полку Игореве». М.: Наука, 1985.

Башкирские предания и легенды / сост., вступ. ст., коммент. Фанузы Надршиной. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1985.

Башкирское народное творчество. Т. I. Эпос / пер. с башк. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1987.

Башкирское народное творчество. Т. II. Предания и легенды / пер. с башк. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1987.

Гаркавец А. Н. Ырқ бітіг. Древнетюркская руническая книга гаданий, Х век. Набор, транскрипция, перевод, словарь. Алматы: Баур, 2022.

Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М.: Клышников, Комаров и Ко, 1993.

Давлетшина Л. Х. Древнетюркская мифология и фольклорная традиция татар: истоки и полисемантизм образов // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. 2021. № 5 (85). С. 43–54.

Даллош Э. Поглощающее солнце, пожирающее луну. Персонажи мифологии волжских тюрков. Будапешт: Балашши, 2020.

Денисов П. В. Религиозные верования чуваш. Историко-этнографические очерки. Чебоксары: Чувашское государственное издательство, 1959.

Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Л.: Наука, 1974.

Илимбетова А. Ф. Культ птиц у башкир в свете духовного наследия народов мира. 2-е изд., перераб. и доп. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2015.

Илимбетова А. Ф., Илимбетов Ф. Ф. Культ животных в мифоритуальной традиции башкир. 2-е изд., испр. и доп. Уфа: Гилем, 2012.

Илиуф Х.-М. Ш. Диффузия образов крылатых коней из прототюркской мифологии // Диалог культур: поэтика локального текста: материалы VI Международной научной конференции / под ред. П. В. Алексеева. Горно-Алтайск: Горно-Алтайский государственный университет, 2018. С. 221–237.

Казахские мифы / собр. [сост., текст] М. Р. Лобия. М.: Эксмо, 2025.

Кенин-Лопсан М. Б. Дыхание Черного Неба. Мифологическое наследие тувинского шаманства. М.: Велигор, 2008.

Котов В. Г. Башкирский эпос «Урал-батыр». Историко-мифологические основы. Уфа: Гилем, 2006.

Махмут ал-Кашгари. Диван лугат ат-турк (Свод тюркских слов): в 3 т. / пер. с араб. Т. I. М.: Восточная литература, 2010.

Мифы, легенды, предания тувинцев / Российская академия наук, Сибирское отделение, Институт философии; пер. текстов Н. А. Алексеева. Новосибирск: Наука, 2010.

Муравьева Т. Мифы Восточной Сибири. От Ангары и Енисея до небесного кузнеца Божинтоя и солнечной девы Нёлтек. М.: МИФ, 2025.

Муравьева Т. Мифы Западной Сибири. От Оби и Алтайских гор до Старика-филина и Золотой бабы. М.: МИФ, 2025.

Муравьева Т. Мифы Поволжья. От волчьего владыки и мирового древа до культа змей и птицы счастья. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Наумова Ю. Казахские мифы. От демоницы Албасты и пери до айдахара и шамана Коркута. М.: МИФ, 2025. (Серия «Мифы от и до».)

Ойноткинова Н. Р. Культурный герой Сартакпай в мифологии тюркских и монгольских народов // Традиционная культура. 2013. Т. 14, № 4 (52). С. 46–50.

Потапов Л. П. Умай — божество древних тюрков в свете этнографических данных // Тюркологический сборник 1972. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1973. С. 265–286.

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу / пер. и коммент. А. П. Ковалевского; под ред. И. Ю. Крачковского. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1939.

Руденко С. И. Башкиры. Историко-этнографические очерки. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1955.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология. Символ и архетип. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1991.

Салихов Г. Г., Галимов Б. С. Мифы в картине мира башкир. Уфа: Китап, 2018.

Стеблева И. В. Очерки турецкой мифологии: по материалам волшебной сказки. М.: Восточная литература, 2002.

Турецкие сказки. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1986.

Тюрки. Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/c/tiurki-93e972 (дата обращения: 02.03.2026).

Тюркологический сборник 1971. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1972.

Тюркских народов мифология // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 2. М.: Большая российская энциклопедия, 2003. С. 536–541.

Харва (Хольмберг) У. Верования алтайских народов / пер. с англ., отв. ред. А. В. Головнев. М.: Castalia, 2022.

Хусаинов А. Урал-батыр: башкирский народный эпос / Прозаическое переложение Айдара Хусаинова. Уфа: Китап, 2019.

Abdulkadir İnan. Tarihte ve Bugün Şamanizm, Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1972.

Arpacı G. Y. Gök Tanrı İnancının Bilinmeyenleri. Baskı Yılı: Çatı Kitapları. 2015.

Bayat Fuzuli. Türk Mitolojik Sistemi. Cilt 1. Ontolojik ve epistemolojik bağlamda Türk mitolojisi. Cilt 2. Kutsal dişi — mitolojik ana, Umay paradigmasında ilkel mitolojik kategoriler — iyeler ve demonoloji. İstanbul: Ötüken Neşriyat, 2015.

Celal Beydili. Türk Mitolojisi Ansiklopedik Sözlük. İstanbul: Yurt Kitap-Yayın, 2005.

Dilek İbrahim. Türk Mitoloji Sözlüğü (Altay-Yakut). İstanbul: Gazi Kitabevi, 2013.

Roux J.-P. La religion des Turcs et des Mongols. Paris: Payot, 1984.

Шарипов Р. Г. О древнетюркских архетипах в мировоззрении башкирского народа // Башкирский фольклор. Исследования и материалы. Вып. VIII. Уфа: ИИЯЛ УФИЦ РАН, 2023. С. 165–173.

Шарипов Р. Г. К вопросу о реконструкции религиозно-мифологической системы древних башкир в доисламский период // Ломоносовские чтения. Актуальные вопросы фундаментальных и прикладных исследований: сборник статей V Международной научно-практической конференции. Петрозаводск: МЦНП «Новая наука», 2020. С. 199–206.

Шарипов Р. Г. Волк как исполнитель священной воли Неба в мифологических представлениях тюркских народов Евразии // XIII Конгресс антропологов и этнологов России: сборник материалов. М.; Казань: ИЭА РАН, КФУ, Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2019. С. 376.

Шарипов Р. Г. Культ богини Умай в традиционном мировоззрении кочевников Восточной Европы // Известия Уфимского научного центра РАН. 2018. № 4. С. 118–122.

Шарипов Р. Г. К проблеме соотношения культа предков, шаманизма и тенгрианства в религиозных представлениях древних тюрков // Известия Уфимского научного центра РАН. 2015. № 4. С. 120–126.

Шарипов Р. Г. Духовная культура древнетюркской цивилизации. Менталитет. Религия. Искусство. Эпос. Уфа: Уфимский научный центр Российской академии наук, 2015.

Шарипов Р. Г. Образ мышления древнетюркской кочевой аристократии и его отражение в народном героическом эпосе // Проблемы востоковедения. 2014. № 2. С. 14–20.

Шарипов Р. Г. Героический эпос и этнополитическая история кочевников Волго-Уральского региона // Вестник Башкирского университета. 2013. Т. 18, № 4. С. 1340–1342.

Шарипов Р. Г. Рунические тексты эпохи каганатов как источник изучения цивилизации древних тюрков // Ядкар («Наследие»). 2006. № 2. С. 60–62.

Шарипов Р. Г. Менталитет древних тюрков: философско-мировоззренческий очерк. Уфа: Гилем, 2001.

Иликаев А. С. Матриархальные проявления ранних форм религии в космогонических мифах народов Урало-Поволжья: башкиры, марийцы, русские. Монография / Министерство науки и высшего образования РФ, Уфимский университет науки и технологий. 2-е изд., испр. и доп. Уфа: РИЦ УУНиТ, 2024.

Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Возможные параллели в лунарных мифах шумеров, тюрков, монгольских народов и восточных финно-угров в свете гипотезы С. Парполы о шумерской прародине // Известия УФИЦ РАН. Серия «История. Филология. Культура». 2025. Т. 2, № 3. С. 342–348.

Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Параллели в астральных мифах тюрков и финно-угров: на примере мифологем Млечного Пути и Полярной звезды // Genesis: исторические исследования. 2024. № 12. С. 119–142.

Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Параллели в солярных мифах тюрков, монгольских народов и восточных финно-угров // Исторический журнал: научные исследования. 2023. № 6. С. 112–134.

Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Параллели в лунарных мифах тюрков, монгольских народов и восточных финно-угров // Исторический журнал: научные исследования. 2023. № 5. С. 26–41.

Шарипов Р. Г. Сага старого гунна. Повести, рассказы, эссе. Ч. 1. Сага о Великой степи. Уфа: Творческое объединение УЛИСС, Мир Печати, 2018.

Шарипов Р. Г. Меч Урала. Настоящая Сила. Роман, новелла. Уфа: Гилем, 2000.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Тюрки. Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/c/tiurki-93e972.

Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., 1993. С. 63.

Добльхофер Э. Знаки и чудеса. Рассказы о том, как были дешифрованы забытые письмена и языки. Серия: По следам исчезнувших культур Востока. Перевод с немецкого. М.: ИВЛ. Наука, 1963 г. URL: https://archive.org/details/1963_20220507.

Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. М.: Издательство Академии наук СССР, 1951. С. 495.

Бадгутдинов Р. Р. Народ Божьей Силы. К проблеме этимологии этнонима «тюрк» // Философская и общественно-политическая жизнь Башкортостана в ХХ столетии. Уфа, 2001. С. 66.

Гумилев Л. Н. Древние тюрки. С. 30, 114.

Басилов В. Н., Кляшторный С. Г., Потапов Л. П. Тюркоязычных народов мифологии // Мифы народов мира. Энциклопедия. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2003. Т. 2. К — Я. С. 536. Курсив авторов.

См., например: Петрухин В. Финно-угорская мифология. По следам «Калевалы». М.: Эксмо, Яуза: Институт славяноведения РАН, 2024.

Ойноткинова Н. Р., Гриневич А. А., Голованева Т. А. Культурные универсалии: сакральное пространство в мифологии народов Сибири и Дальнего Востока // Сибирский филологический журнал. 2020. № 3. С. 11.

Laut J. P. Vielfalt türkischer Religionen. Spirita. 1996. № 10. S. 25.

Arpacı G. Y. Gök Tanrı İnancının Bilinmeyenleri. Baskı Yılı: Çatı Kitapları. 2015.

Здесь и далее были использованы материалы статьи: Басилов В. Н., Кляшторный С. Г., Потапов Л. П. Тюркоязычных народов мифология… С. 536–541.

Басилов В. Н. в статье «Эе» указывает, что, хотя вера в эе (ээ, ия и т. п.) восходит к мифологии древних тюрков, только у казанских и западносибирских татар, башкир данные духи стали связываться с конкретными стихиями природы, жилищем. В мифологиях других тюркских народов эе, как правило, представляют собой духов вообще, хотя и могут быть закреплены за горами и тайгой. Басилов В. Н. Эе // Мифы народов мира. Энциклопедия. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2003. Т. 2. К — Я. С. 659.

Для описания якутской мифологии были использованы материалы статьи: Алексеев Л. П. Якутская мифология // Мифы народов мира. Энциклопедия. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2003. Т. 2. К — Я. С. 681–682.

Более общепринятая версия, чаще всего встречающаяся в литературе, — Ашина.

Шарипов Р. Сага старого гунна. Уфа, 2018. С. 35.

Речь идет о горах Тянь-Шань к северу от Турфанского оазиса.

Коновалов П. Б. Этнические аспекты истории Центральной Азии. Улан-Удэ, 1999. С. 81.

Гордлевский В. Л. Что такое «босый волк»? // Избранные сочинения. М.: Издательство восточной литературы, 1961. С. 488.

Под чернью в данном случае понимается лесной массив. Острова леса часто встречаются в азиатской части Великой степи. Отсюда — Кандыкарская чернь, Отюкенская чернь и т. д.

Перевод А. Преловского.

Хормуста (бур., монг. Хурмаста, Хормуста-тенгри, от согдийского Хурмазта) — верховное божество в религиозно-мифологической традиции монгольских народов; в бурятской мифологии — глава западных 55 тенгриев, небесный отец Гэсэра. Хормуст родственен зороастрийскому Ормузду. Культ заимствован из Ирана в середине I тысячелетия и известен по всей Центральной Азии и Южной Сибири.

Здесь и далее выдержки из «Книги гаданий» цитируются по: «Ырк битиг» (Irk Bitig). Книга знаков. Комплексная реабилитация и адаптация от Ярослава Дмитриева. URL: https://yardmitriev.com/lukomorie/lukomorie-old-turkic/yrk-bitig-irq-bitig-kniga-znakov

См. также: Гаркавец А. Н. Ырқ бітіг. Древнетюркская руническая книга гаданий, Х век. Набор, транскрипция, перевод, словарь. Алматы: Баур, 2022.

Сказка названа турецкой, но в академическом издании собрания турецких сказок она отсутствует. Скорее всего, она либо азербайджанская, либо услышана поэтом от представителя одного из тюркских народов Кавказа. Конь Хадерилиаза здесь белой масти, а не пестрой; возможно, такой вариант коня доброго Бога пути существовал и в доисламской древности. Цит. по: Лермонтов М. Ю. Ашик-Кериб. URL: https://ilibrary.ru/text/4098/p.1/index.html

В данном случае имеются в виду протоболгары Северного Кавказа.

Синих тюрков.

Давлетшина Л. Х. Древнетюркская мифология и фольклорная традиция татар: истоки и полисемантизм образов // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. 2021. № 5 (85). С. 47.

Каганкатваци М. История страны Алуанк / пер. с др. — армян. Ш. В. Смбатяна. Матенадаран, Ереван, 1984.

В данной публикации на русском языке оригинальное написание «алла» (букв. «бог»), приводимое М. Бурангуловым, было по идеологическим соображениям заменено на Тэнгри / Тенгри. Возможно, это было сделано намеренно, для архаизации. Тем не менее очевидно, что речь в эпосе идет не об Аллахе, а о домусульманском суровом божестве. Не будем забывать, что у тюрков Урало-Поволжья Тенгри и Алла суть имена одного бога. Цит. по: Башкирское народное творчество. Том 1. Эпос. Уфа, 1989. С. 50.

Валеев Д. Ж. Религия и духовность // Религия и духовность. Уфа, 1995. С. 7.

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу [Пер. и комм. А. П. Ковалевского] / под ред. И. Ю. Крачковского. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1939. С. 67.

Инан А. Шаманизм в истории и современности. Уфа, 1997. С. 131.

Аминев З. Г. Катил. URL: https://bashenc.online/ru/articles/85686/

Алла-Бабай (Тенгри-Бабай) — буквально Дедушка Бог.

Потапов Л. П. Умай — божество древних тюрков в свете этнографических данных // Тюркологический сборник. 1972. М.: Наука, ГРВЛ, 1973. С. 265–286.

Перевод А. Преловского.

Кляшторный С. Г. Эпические сюжеты в древнетюркских памятниках // Памятники древнетюркской письменности и этнокультурная история Центральной Азии. СПб.: Наука, 2006. С. 281.

Махмут ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк (Свод тюркских слов): в 3 т. / пер. с араб. М.: Восточная литература, 2010.

Умач означает «цель» и происходит от тюркского корня «уммак», хотя связь между словами «уммак» и «Умай» не определена. На древнетюркском языке ума / умат / убат означает «горение», на эвенкийском того и на якутском уот — «очаг». Кроме того, слово умай — одно из древнейших тюркских слов, упоминается в «Диван Лугат ат-Турк» как «конец, который выходит из утробы женщины после родов», что равнозначно слову «плацента» в утробе матери в наши дни.

Потапов Л. П. Умай — божество древних тюрков в свете этнографических данных. С. 279.

Котов В. Г. Башкирский эпос «Урал-батыр». Историко-мифологические основы. Уфа: Гилем, 2006. С. 148–149.

Сулейманова М. Н. Доисламские верования и обряды башкир. Уфа, 2005. С. 58.

Потапов Л. П. Умай — божество древних тюрков в свете этнографических данных С. 278.

Потапов Л. П. Умай — божество древних тюрков в свете этнографических данных. С. 276.

Каганкатваци М. История страны Алуанк.

Черепенчук В. С. Мифы Урала и Поволжья. М.: Эксмо, 2024. С. 80.

Другие варианты написания имен сыновей Ульгеня: Яджиган, Каршит, Бахтаган, Кара, Кушкан, Кааным и Яик.

Харва (Хольмберг) У. Верования алтайских народов / пер. с англ., отв. ред. А. В. Головнев. Российская академия наук, Уфимский федеральный исследовательский центр, Институт этнологических исследований им. Р. Г. Кузеева. М.: Castalia, 2022. С. 58.

По мнению А. А. Шифнера, в основе образа Курбистана (Курбуста, Хурмуста) — зороастрийский Ормазд. Но, по справедливому замечанию А. Н. Веселовского, это лишь одна из гипотез. В варианте мифа в записи тюрколога В. В. Радлова творцом земли и первого человека выступает Тенгре-Кайракан. Однако он ослушался Курбуста, за что и был наречен Эрликом.

Харва (Хольмберг) У. Верования и мифология народов Северной Евразии / пер. с англ., отв. ред. А. В. Головнев. Институт этнологических исследований им. Р. Г. Кузеева. М.: Castalia, 2022. С. 241. Под Богом здесь понимается один из тюрко-монгольских творцов вроде Ульгеня (Курбистана).

Котов В. Г. Некоторые параллели в этнографии и фольклоре башкир к ритуальной практике сармат, связанных с зеркалом // Уфимский археологический вестник. 2019. № 19. С. 61.

Егет — взрослый юноша (прошедший инициацию).

Здесь можно привести косвенную параллель с астральным скандинавским мифом об отмерзшем пальце Аурвандился. См.: Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Большая книга скандинавских мифов: более 150 преданий и легенд. М.: Эксмо, 2022. С. 195–196.

Башкирские предания и легенды… С. 12.

Эсхатологическая аналогия со скандинавских мифом о Рагнарёке, где освобождение волка Фенрира от пут ознаменовывает начало Готтердамерунга. См.: Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Большая книга скандинавских мифов: более 150 преданий и легенд. М.: Эксмо, 2022. С. 110–111.

Илиуф Х.-М. Ш. Диффузия образов крылатых коней из прототюркской мифологии // Диалог культур: поэтика локального текста: материалы VI Международной научной конференции / под ред. П. В. Алексеева. Горно-Алтайск: Горно-Алтайский государственный университет, 2018. С. 223–224.

Башкирские предания и легенды / Составление, вступительная статья, комментарии Фанузы Надыршиной. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1985. С. 10–11.

Первые два названия этих звезд, безусловно, имеют арабское происхождение и переводятся, по мнению некоторых исследователей, как «кушак», «нить жемчуга», что, впрочем, достаточно спорно. Минтака — определенно тюркское название, поскольку буквально переводится как «баран с родинкой (пятнистый, пестрый)».

Башкирские предания и легенды… С. 15.

Башкирские предания и легенды… С. 16.

Здесь и далее используются материалы книги: Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1991. С. 53.

С макушки дерева шаман «ведет» по белой и синей шелковым нитям («спускающийся синий шелк синего Ульгеня, спускающийся белый шелк белого Ульгеня»). Этот путь приводит шамана к берестяной летней юрте, в которой проживают Белый Ульгень и Богатая (Священная) Умай. См.: Diószegi V. Pre-islamic Shamanism of the Baraba Turks and some Ethnogenetic Conclusions. Shamanism in Siberia. Budapest, 1978. P. 118.

Юч-Курбустан — древнее божество в алтайской мифологии, известное всему тюрко-монгольскому миру и почитаемое всеми алтайскими народами. Его появление в эпической традиции алтайцев обычно связывают с влиянием южных соседей — монголов.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 55.

Буквально переводится как «каменная мать». В башкирском языке есть аналогичное понятие — Таш инэй.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 58.

Басилов В. Н. Кляшторный С. Г., Потапов Л. П. Тюркоязычных народов мифологии… С. 539.

Данный миф в изложении А. К. Бисенбаева: «Увидели боги, что земля прекрасна. И решили, что не будут создавать людей, которые могут разрушить мир. Но однажды начался великий дождь, который шел много дней и ночей. В горах Каратау живительная дождевая вода проникла в пещеру и занесла глиной ямку, которая имела форму человека. Наконец дождь закончился и выглянуло солнце. Его лучи попали в пещеру, согрели глину и вдохнули жизнь в фигурку. Так возник первый человек — Ай-Атам. Через некоторое время история повторилась и на свет появилась первая женщина — Кун сулу. От Ай-Атама и Кун сулу родилось сорок детей…» См.: Бисенбаев А. К. Мифы древних тюрков. Алматы: Ан-Арыс, 2008. С. 35.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 70.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 71.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 73.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 73.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 74.

Переход звука «м» в звук «б» (бетацизм) и обратно в целом свойственен обеим ветвям (кипчакской и огузской) тюркских языков, хотя склонность к бетацизму ярче выражена у огузоязычных тюрков.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 77.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 77.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 83.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 83.

Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: символ и архетип. С. 83.

Ср. с казахским мифом, приводимом в обработке Ю. Наумовой. В давние времена не было ни неба, ни земли, был сплошной океан. Однажды из глубины океана возник яркий луч света, из которого появилось яйцо. А внутри яйца спал бог Тенгри — создатель всего мира. Он спал очень долго, но однажды проснулся. Скорлупа яйца треснула, и вышел из него Тенгри. Из верхней части яйца он сотворил небо, а из нижней части — землю. Для прочности, — чтобы небо не упало на землю и снова не начался хаос, — Тенгри поставил между небом и землей посох Темир Казык, что значит «железный кол» (также известный у казахов как Полярная звезда), а вокруг него привязал другие звезды и созвездия. Так и ходят они кругом по всему небу. Дыхание Тенгри — это ветер и облака, его голос — гром, правый глаз — солнце, а левый — луна. Громом и молниями Тенгри поражает злых демонов, что вредят и мешают жить людям и другим божествам.

Аналогия со скандинавской мифологией: на козлах Тангриостре и Тангриснире ездит бог грома Тор. См.: Иликаев А. С., Шарипов Р. Г. Большая книга скандинавских мифов: более 150 преданий и легенд. М.: Эксмо, 2022. С. 51.

Цит. по: Водяная // Нуруллин И. Напевы мятежного саза. Повесть о жизни и творчестве Габдуллы Тукая. Стихотворения, поэмы, сказки / пер. с тат. М.: Детская литература, 1986. С. 205.

Турецкие сказки. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1986. С. 35.

Шинжин Т. Б. Шаманская мистерия: поиск души. Горно-Алтайск, 2023. С. 36.

Шинжин Т. Б. Шаманская мистерия: поиск души. С. 54.

Здесь возникает резонный вопрос: не являются ли башкирские родовые воинские кличи именами подзабытых аруахов?

Шарипов Р. Г. Меч Урала. Уфа, 2000. С. 105–106.

Жезтырнак — буквально «медный коготь». Жез — медь, тырнак — ноготь / коготь (на казахском, башкирском и татарском языках звучит практически одинаково).

Цит. по: Шурале // Нуруллин И. Напевы мятежного саза. Повесть о жизни и творчестве Габдуллы Тукая. Стихотворения, поэмы, сказки. М., 1986. С. 184.

Заххак (от авест. Ажи-Дахака) — в иранской мифологии змеиный владыка, трехглавый дракон из свиты бога зла Аримана. В «Шахнаме» — враг царя Джамшида, родом из Аравии. Аждаха, Аждарха или Аждахар упомянуты в мифологии тюркских народов, аждахоры — в таджикской мифологии и асьтаха — у народов среднего Поволжья. В Узбекистане, на территории современного Карши, находятся руины древнего города, получившие название Калаи Зохаки Морон — «крепость Заххака, царя змей».

Харва (Хольмберг) У. Верования алтайских народов. С. 79.

Харва (Хольмберг) У. Верования алтайских народов. С. 80–81.

Черепенчук В. С. Мифы Урала и Поволжья. С. 88.

См. Хусаинов А. Урал-батыр: башкирский народный эпос / Прозаическое переложение Айдара Хусаинова. Уфа: Китап, 2019. С. 26–28; Муравьева Т. В. Мифы Поволжья: от Волчьего владыки и Мирового древа до культа змей и птицы счастья. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023. С. 301–302.

Кубаир — жанр башкирской народной поэзии, поэтический сказ, традиционно исполняемый речитативом под аккомпанемент думбыры или курая.

Урал-батыр / Башкирское народное творчество. Том I. Эпос. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1987. С. 58.

Рыжий конь Харысай — приданое Айхылу. Он не входил в приданое Хумай.

Конгур-буга / Т. I. Эпос. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1987; Иликаев А. С. Матриархальные проявления ранних форм религии в космогонических мифах народов Урало-Поволжья: башкиры, марийцы, русские. Монография. Уфа: РИЦ УУНиТ, 2024. С. 46.

Ибрагимов Г. Г. Кинзя. Исторический роман. Книга первая. Растоптанное кочевье / авториз. пер. с башк. Р. Б. Ахмедова. Уфа: Китап, 2018. С. 150–151.

См. Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Л.: Наука, 1974. С. 513–631.

Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 25.