Помните картину Василия Сурикова «Боярыня Морозова»? Сани-розвальни везут сквозь толпу женщину в кандалах. Четкий выразительный профиль. На бледном бескровном лице пылают гневом глаза. Правая рука в двуперстном сложении гордо поднята вверх. Люди разглядывают арестантку с любопытством или с легкой усмешкой… Но большинство — с сочувствием и даже благоговением. Главная героиня внушительного по размеру полотна, написанного В. И. Суриковым в 1887 г. и сейчас выставленного в Третьяковской галерее, — деятельница раннего старообрядчества Ф. П. Морозова (1632–1675).

В другом музейном зале на картине В. Г. Перова «Никита Пустосвят. Спор о вере» (1880–1881) суздальский священник-старообрядец (изображен с крестом в руке) поставил одну ногу на раскрытую церковную книгу, а царевна Софья приподнялась с трона и буравит охальника полным ярости взглядом. Судя по лицам, спор нешуточный.

Старообрядческая тема вдохновляла и других художников. М. В. Нестеров (1862–1942), например, посвятил ей более 40 работ и создал цикл по сюжетам дилогии П. И. Мельникова-Печерского (1818–1883) «В лесах» и «На горах»[1]. И. С. Горюшкин-Сорокопудов (1873–1954) отразил религиозную жизнь старообрядцев в девяти картинах. П. Е. Мясоедов (1867–1913) написал «Сожжение протопопа Аввакума» (1897). В Третьяковской галерее есть также картина Б. М. Кустодиева (1878–1927) «Московский трактир» (1916): ямщики-старообрядцы гоняют чаи. Кстати будет вспомнить, что и основатель этой самой известной московской художественной галереи П. М. Третьяков (1832–1898) происходил из старообрядческого рода. Кто же такие старообрядцы? И чем же они так привлекали художников и писателей?

Началось все в ХVII в. с церковной реформы, предпринятой патриархом Никоном. Формальной причиной стали накопившиеся к этому времени разночтения в уставах русской и греческой церквей. Русь, как известно, приняла христианство в IX в. из Византии. В более консервативной русской среде сохранялся древний, более сложный и долгий, вариант богослужения, тогда как греческая церковь пошла по пути упрощения.

По задумке патриарха Никона, приведение уставов к новогреческому образцу должно было укрепить положение церкви и ее главы. Предполагалось, что реформа поможет объединить всех приверженцев православия под властью Московского патриархата и включить в состав Русского государства новые земли.

В 1650-х гг. в богослужебные книги московской печати, а затем и в церковный устав начали вноситься правки. Двуперстное крестное знамение заменили троеперстием, Божественную литургию стали совершать на пяти просфорах вместо семи, из Символа веры (основополагающие догматы) убрали некоторые слова и ввели еще множество подобных новшеств. Казалось бы, всё это лишь формальные изменения, не задевающие церковных основ, но у многих они вызвали резкое неприятие.

Для христиан того времени внешняя форма была неотделима от сути веры. Русь представлялась в общественном сознании единственной хранительницей православия с особой миссией. Реформа же предусматривала изменения по сомнительным образцам, ведь греки (от которых изначально была принята вера) заключили соглашение с католиками, а затем вообще оказались под властью мусульман.

Если признать предлагаемые Никоном реформы, то как быть с древнерусскими святыми, мучениками за веру? Как относиться к их богословским трудам? Разве отказ от устава богослужения, свято сохраняемого веками, не будет отступлением от норм древлего благочестия? Этими вопросами задавались многие: и представители духовенства — епископ Павел (Коломенский), протопопы Аввакум (Петров), Иван (Неронов), Логгин (Муромский); и миряне — от знатных бояр до посадского люда и крестьян.

Царь Алексей Михайлович[2] поддержал патриарха Никона. В 1666 г. нововведения узаконили, а сторонников древнего богослужения предали анафеме и подвергли гонениям.

Вернемся к картине Сурикова, к той удивительной женщине. Она в кандалах, но не сломлена. Боярыня Феодосия Морозова. В иночестве Феодора. Принадлежала к знатному роду из ближайшего окружения царя, наследовала огромное состояние, но выбрала старую веру. Жизнь ее окончилась трагически. Вместе с сестрой, княгиней Евдокией Урусовой, они умерли от голода в земляной тюрьме.

^{Высылка протопопа Аввакума. Картина С. Д. Милорадовича, 1898 г.}

^{Государственный музей истории религии, Санкт-Петербург, Россия}

Один из ярких памятников русской литературы XVII в. — «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное»[3]. Это автобиография самого известного противника Никона — неистового, злого на язык протопопа Аввакума (Петрова). От него мы и знаем множество подробностей о том страшном времени.

Священник из г. Юрьева-Повольского (ныне — г. Юрьевец Ивановской обл.) Аввакум был знаком с будущим патриархом Никоном с юности, а в 1640-е гг. они даже вместе входили в московский кружок ревнителей благочестия. Однако предложенных Никоном реформ Аввакум не принял и стал идеологом и наиболее видным деятелем старообрядчества. За это он был сослан в Пустозерск[4] и там заточен в темницу. Аввакум и трое его соузников провели в заключении 14 лет, а потом были заживо сожжены в срубе (специально возводимой для казни конструкции из бревен, заполненной паклей и смолой). Расправа свершилась в Страстную пятницу[5] в 1682 г.

Подобных примеров история старообрядчества знает множество.

Интересно: протопоп Аввакум в начале своего «Жития» писал о знамениях, указывающих на раскол церкви.

«А в нашей России бысть знамение: солнце затмилось в 162 году, пред мором за месяц или меньши. Плыл Волгою рекою архиепископ Симеон перед Петровым днем недели за две; часа с три плачючи у берега стояли; солнце померче, от запада луна подтекала. По Дионисию, являя бог гнев свой к людям: в то время Никон отступник веру казил и законы церковныя, и сего ради бог излиял фиал [чаша, кубок] гнева ярости своея на русскую землю; зело [очень] мор велик был, неколи еще забыть, вси помним. Потом, минув годов с четырнадцеть, вдругорядь [во второй раз] солнцу затмение было; в Петров пост, в пяток, в час шестый, тьма бысть; солнце померче, луна подтекала от запада же, гнев божий являя, и протопопа Аввакума, беднова горемыку, в то время с прочими остригли в соборной церкви власти и на Угреше в темницу, проклинав, бросили. Верный разумеет, что делается в земли нашей за нестроение церковное. Говорить о том полно; в день века познано будет всеми; потерпим до тех мест»[6].

Вряд ли мужество и упорство староверов можно объяснить только «слепым обрядоверием», как писали синодальные историки. Но приверженность старине определила особую роль старообрядческого сообщества в русской культуре. Благодаря старообрядцам сохранились уникальные произведения древнерусской литературы. Они скрупулезно переписывали и передавали их из поколения в поколение. А средневековая музыка! Что бы мы знали о ней, если бы не старообрядцы с их любовью к знаменному пению? А иконопись по древним дореформенным канонам? Только у староверов встретишь подобные краски, композиции и сюжеты. В начале XVIII в. официальная церковь запретила меднолитую пластику, и, смирись тогда старообрядцы, нам только бы и осталось, что любоваться редкими археологическими находками. Но староверы сохранили литейные мастерские, ориентированные на древнерусскую школу, — и до наших дней дошло множество прекрасных медных икон, покрытых яркими эмалями. Ну и, наконец, традиционная обрядность, фольклор, материальная культура, бытовой уклад.

Получается, старообрядчество — воплощенная архаичная традиция, а староверы — хранители старины? Да, все верно. Но только традиция живая, разнообразная, постоянно изменяющаяся. Старообрядцы не просто сохранили, а создали собственные высокохудожественные образцы церковной и исторической прозы. Упомянутое «Житие протопопа Аввакума», и «История от отцех и страдальцах Соловецких»[7] Семена Денисова[8], и полемико-догматическое сочинение старообрядцев-беспоповцев «Поморские ответы»[9], и составленный в ХХ в. «Урало-Сибирский патерик»[10], и множество других произведений вошли в золотой фонд русской литературы.

Старообрядческие иконописные центры — Выг, Ветка, Гуслицы, Невьянск — обогатили своим стилистическим разнообразием изобразительное искусство. Даже в области догматики, изменение которой и вызвало церковный раскол, старообрядцы проявили невероятную творческую изобретательность. И к этому мы еще вернемся.

Вопреки расхожему мнению о вечном противостоянии традиционализма и прогресса, старообрядцы оказались новаторами и успешными предпринимателями. В трудовой этике старообрядцев сформировалось восприятие труда как богоугодного дела, связанного со спасением истинной веры. Прибавьте к этому высокий уровень грамотности, общинную и семейную солидарность. Неудивительно, что в старообрядческой среде процветали разнообразные промыслы, торговля, промышленное производство.

Мельников-Печерский заметил: «Там, где более развиты промыслы, раскол сильнее, и наоборот, где менее раскольников, там слабее промышленность»[11]. Со старообрядцами во многом связано развитие уральских горных заводов — они до сих пор обеспечивают нашу страну железом, медью, чугуном. Из подмосковных Гуслиц (местности, где сконцентрировались старообрядческие поселения) вышли многие известные купеческие династии: Морозовы, Рахмановы, Солдатёнковы; фарфоровые короли Кузнецовы.

Старообрядцы активно занимались благотворительностью, поддерживали культуру, коллекционировали произведения искусства. Таким образом, чтобы сохранять традиции, да еще в недружелюбном окружении, старообрядцам пришлось стать максимально гибкими и научиться быстро приспосабливаться к изменениям. Помните слова королевы из «Алисы в Зазеркалье»: «Видишь ли, чтобы остаться на месте, приходится бежать со всех ног»?

При слове «старообрядчество» многие представляют себе единое сообщество: где бы ни жили староверы, у них все примерно одинаково. Однако это серьезная ошибка. Имея опыт взаимодействия с некими старообрядцами и усвоив их основные правила, в другой общине можно легко попасть впросак.

К концу ХVII столетия почти не осталось священников дореформенного поставления. Перед старообрядцами остро встал вопрос об отношении к самому институту священства. Старообрядчество разделилось на поповцев и беспоповцев. Первые сочли возможным принимать «беглых попов» от господствующей церкви и надеялись в будущем обрести собственную церковную иерархию. Более непримиримые беспоповцы считали официальную церковь лишенной благодати и поэтому решили сохранить только те таинства, совершение которых дозволяется мирянам.

Преследования вынуждали старообрядцев бежать на дальние окраины Российского государства. Поповцы первоначально разбросали свои скиты (небольшие тайные монастыри) у р. Керженец в Нижегородской губернии, а когда власти их разрушили, в начале ХVIII в. устремились на Урал и в Сибирь. Другой поповский центр возник в северной части Черниговской губернии рядом со Стародубскими торговыми слободами (ныне Брянская обл.). Из этих мест старообрядцы уходили за польскую границу. На о. Ветка на р. Сож недалеко от Гомеля (современная Беларусь) они построили первую слободу, и через некоторое время вся населенная староверами местность стала называться Веткой.

В 1762 г. просвещенная императрица Екатерина II разрешила бежавшим за рубеж старообрядцам вернуться на родину на особых условиях. На них возлагались надежды по хозяйственному освоению пустующих земель. Такие земли были выделены на Алтае, в Забайкалье и в среднем Заволжье. Именно в это время вдоль р. Иргиз (на территории современной Саратовской обл.) появились знаменитые на весь старообрядческий мир Иргизские монастыри, регулировавшие жизнь всех поповских общин страны.

С 1771 г. известен Рогожский старообрядческий центр в Москве. В тот год разразилась эпидемия чумы и власти выделили московским старообрядцам специальное место для погребения — в трех верстах от Рогожской заставы, направо от Владимирского тракта — и дозволили выстроить там два храма. Одна из улиц неподалеку и сейчас называется Рогожский Поселок.

Более полувека старообрядческое поселение существовало относительно спокойно — разрасталось и экономически укреплялось. Но при Николае I гонения возобновились: в 1827–1855 гг. вышла серия реакционных указов. Старообрядческим священникам запретили перемещаться с места на место, ремонтировать храмы, устраивать богослужения в частных домах — и верующие стали искать возможность учредить архиерейскую кафедру за границей.

В 1846 г. к старообрядчеству присоединился Босно-Сараевский митрополит Амвросий (1791–1863), живший на территории Австрийской империи в с. Белая Криница (ныне Черновицкая обл. Украины), и у поповцев возникло белокриницкое (или «австрийское») согласие[12].

^{Выгорецкая пустынь. Гравюра на дереве из книги А. Г. Брикнера «История Петра Великого» (Париж; Лейпциг, 1882), граверы — Паннемакер, Матте, Кезеберг, Эртель и др.}

^{Wikimedia Commons}

После этого события развитие поповщины пошло по разным направлениям. Многие старообрядцы не признали митрополита Амвросия (главным образом из-за подозрения в неправильном крещении) и продолжили попытки создать собственную иерархию.

Часть из них приняла в 1923 г. архиепископа Николу (Позднева) (1853–1934) от официальной церкви. За ними сохранилось неофициальное название беглопоповцы[13]. Другая группа (также не присоединившаяся к белокриницким) считала священников и храмы необходимыми, но по сути превратилась в беспоповцев: верующими управляли наставники, а службы совершались в часовнях. Группу так и стали называть — часовенные. Это, пожалуй, одно из самых закрытых старообрядческих согласий, расселившееся в основном на Урале, в Сибири и Приморском крае.

С начала раскола роль организационного и идеологического центра в беспоповщине играло Выговское общежительство, или пустынь. В 1694 г. его основал на р. Выг в Олонецкой губернии (ныне Карелия) один из соавторов «Поморских ответов» священнослужитель Даниил (Викулин) (1653–1733). В Выговском общежительстве сформировалось поморское согласие[14].

Исключительное значение Выг приобрел с приходом Петра Прокопьева (1673–1719), составившего Поморский богослужебный устав, и выдающихся богословов братьев Андрея (1674–1730) и Семена (1682–1740) Денисовых. При них были устроены специальные школы переписчиков, певчих, иконописцев, куда привозили учеников отовсюду. В 1706 г. на правом берегу р. Лексы (притока р. Выг) была основана женская Крестовоздвиженская обитель старообрядцев-беспоповцев.

Внутренняя жизнь и управление Выговским общежительством были устроены по монастырскому типу, но монахов в нем почти не было — в скитах разрешалось жить семьями. Число поселенцев пустыни достигало 2000 человек. Выг снабжал иконами и книгами весь старообрядческий мир. Выговское общежительство просуществовало полторы сотни лет и при Николае I было разрушено.

Интересно: при Петре I на Выг была возложена обязанность «споможения» в разработке железных руд на Повенецких заводах, и это дало монастырю исключительные возможности для экономического и культурного развития.

Скитники добывали медную и серебряную руду; занимались земледелием, рыбной ловлей, охотой на морского зверя; монастырские суда ходили по Белому морю — были налажены оптовые хлебные поставки на крупнейшие ярмарки и в столицу. Выговские серебряные рубли принимались на всем Севере и ценились выше казенных[15].

Поморцы разработали специальный брачный канон — он заменил церковное таинство брака, совершаемое священниками. По этому вопросу, а также из-за других догматических разногласий (в частности, о «торжишном брашне» — возможности использовать продукты, купленные у иноверцев) поморцы разделились с беспоповцами федосеевского согласия. Это согласие сформировалось в Псковской и Новгородской губерниях под руководством дьякона Феодосия Васильева (1661–1711) из рода бояр Урусовых.

Московская община федосеевцев получила участок на Преображенском кладбище во время эпидемии чумы 1771 г., и к началу ХIХ в. здесь были построены несколько храмов. Общину поддерживал богатый купец И. А. Ковылин (1731–1809). Еще один федосеевский центр образовался в Казани[16].

Интересно: московское Преображенское кладбище долго официально считалось собственностью купца Ковылина, а он, оберегая ее, давал богатые взятки чиновникам.

Для украшения храмов Ковылин скупал старинные утварь и иконы, а однажды приобрел обветшавший и предназначенный на разбор Сретенский собор в Кремле со всем убранством[17].

С 1760-х гг. известно странническое согласие. В это время некий беглый солдат Евфимий, постригшись в монахи и покинув Преображенскую общину, отправился проповедовать необходимость пустынножительства. Он призывал христиан разорвать всякую связь с обществом — «не иметь ни града, ни села, ни дому» — и бежать из мира, где после церковного раскола царствует Антихрист. Странники отказывались от документов, не признавали властей, не платили податей, отрицали брак и всякую собственность. Те, кто не желал уходить в побег, но разделял идеи странничества, становились странноприимцами: укрывали беглецов. Известным центром странничества было с. Сопёлки близ Ярославля.

Спасовское согласие (или нетовщина) зародилось в начале XVIII в. в Среднем Поволжье на р. Керженец. Согласно учению спасовцев, на земле нет ни священства, ни таинств, ни благодати — чтобы спастись, христианам остается уповать лишь на Христа (Спаса). В отличие от других беспоповцев, спасовцы принимают неофитов без перекрещивания.

Существуют и другие, совсем мелкие беспоповские согласия. На Урале, например, рябиновское, которое признает только кресты, изготовленные из рябины. Ее считают певгом — одним из трех дерев, из которых был сделан крест Господень.

Повторюсь, что говорить о старообрядчестве как едином религиозном течении невозможно. Это множество церквей, связанных идеологией традиционализма и приверженностью к древнему уставу, но различающихся по ряду принципиальных моментов.

Где же среди всего этого многообразия находится Урал? А Урал все соединяет. Старообрядческие общины здесь формировались из перечисленных исторических центров, и сегодня в уральских городах и селах расселены старообрядцы всех названных согласий.

История и культура региональных старообрядческих сообществ складывается из множества факторов. На них отражается «большая история»: социальные и экономические явления, реформы, войны, происходящие в стране и мире. Незримыми нитями они связаны с движением всего старообрядчества. И наконец, разнообразные и совершенно удивительные события разворачиваются внутри отдельных общин. Появляются харизматичные духовные лидеры. Вспыхивают идеологические дискуссии. На отношения и ситуацию внутри религиозных общин влияют ландшафт и экономика, местные начальники и дальние родственники, рациональные цели и абстрактные идеи, расчет и случай.

Урал невероятно разнообразен. Старообрядчество здесь связано с развитием горнозаводского дела и наличием сильного казачьего сословия. Через Урал прокатывались волны переселенцев практически из всех российских губерний, и среди крестьян, ищущих свободные земли, было немало старообрядцев.

Урал давал убежище в горах и лесах и пропускал беглецов сквозь себя. Через Урал шло движение старообрядческого учения из северных губерний в Сибирь. Сюда устремлялись «раскольники» из Поволжья и центральных районов. На Урале складывались резиденции крупных старообрядческих центров и создавались важнейшие догматические и полемические сочинения. Здесь сформировалась собственная иконописная школа и возникли лесные монастыри, а святые места привлекали тысячи паломников.

Начнется она с исторического очерка. Очерковость изложения извиняет неизбежные лакуны и упущения. История уральского старообрядчества богата событиями, выбор, какие из них включить в рассказ, был непрост и во многом субъективен. Я попыталась не упустить самого важного и создать более или менее целостную картину.

Отдельные главы будут посвящены религиозной жизни и бытовому укладу уральских старообрядцев, семейным обрядам и особенностям мировоззрения.

Уральское старообрядчество хорошо изучено. Исследовалось и описывалось оно по-разному, в зависимости от социального запроса и существующих в разные периоды научных парадигм. Например, синодальные историки писали о старообрядцах с позиции обличителей раскола, а революционеры-народники видели в них носителей общественного протеста. Кроме того, сохранилось множество свидетельств чиновников, путешественников, журналистов и литераторов ХIХ и начала ХХ в. Современные ученые — историки, археографы, музыковеды, этнографы, фольклористы — внесли вклад в накопление знаний об уральском старообрядчестве в свете своих научных дисциплин. Кстати, на Урале сложилась собственная научная школа исследований старообрядчества — лаборатория археографических исследований Уральского государственного университета. Большой вклад в изучение Верхокамья внесла археографическая лаборатория Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. В конце книги вас, дорогие читатели, ждет список научной литературы по теме — конечно, далеко не исчерпывающий. В него я включила основные работы разных лет, связанные с Уралом и со старообрядчеством в целом.

В этой книге я опиралась на работы коллег и собственные исследования, привлекала архивные источники и разнообразную статистику. Будучи антропологом, я много времени провела в поле. Так мы называем экспедиции, в которых стараемся наблюдать за жизнью людей, берем интервью и общаемся на самые разные темы. Главы этой книги, связанные с современностью, написаны на основе моих полевых материалов, собранных во время встреч и разговоров со старообрядцами. Местами я буду приводить фрагменты «сырых» фольклорных текстов из полевых дневников. Они помогут вам самим почувствовать красоту и образность старообрядческой речи.

Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность старообрядцам за их помощь и поддержку, а также моим коллегам, на чьи труды я опиралась в этой книге. Отдельное спасибо фотографу Федору Телкову, предоставившему свои фотографии для этой книги.

Территория Урала, его отдаленность от центра и слабый административный контроль, да и сама география — горы, покрытые густыми непроходимыми лесами, или безлюдные знойные степи по южным окраинам — превращали ее в надежное убежище для скрывавшихся от гонений старообрядцев. Привлекательность региона усиливала и его малая хозяйственная освоенность, и наличие свободных пахотных земель. В середине XIX в., спустя два столетия после церковной реформы патриарха Никона, Урал стал одной из самых, как любили писать в миссионерских отчетах, «зараженной расколом местностей» Российской империи. Согласно данным Первой всероссийской переписи 1897 г., в Пермской, Оренбургской, Уфимской губерниях и Уральской области насчитывалось более 356 тысяч старообрядцев и уклонившихся из православия[18]. Даже c учетом неточности официального учета — настоящая притча во языцех среди исследователей — цифра получается солидная. Распределялись старообрядческие анклавы на этой обширнейшей территории весьма неравномерно, то сгущаясь по периметру и вокруг горнозаводских центров, то растворяясь внутри крестьянских поселений.

Сложно избавиться от искушения связать появление первых старообрядцев на Урале с проповедями самого «огнепального» протопопа Аввакума. Действительно, ему дважды довелось побывать здесь проездом. Однако никаких доказательств, что он, никому тогда еще не известный, вел беседы с местными жителями об истинной вере, увы, не сохранилось. Скорее, как об идейных вдохновителях уральских старожилов или знаковых для них фигурах можно говорить о некоторых его «соузниках»» по Пустозерскому острогу. Например некий священник Доментиан. Покинув Пустозерск и приняв постриг под именем Даниила, он основал пустынь на р. Берёзовке. В 1679 г. здесь состоялась первая в Зауралье массовая «гарь», в которой погибли около 1700 человек. Согласно другому преданию, в известный на Урале центр поморского согласия в с. Таватуй (ныне Свердловская обл.) сослали попа Лазаря (он впоследствии пострадал вместе с Аввакумом) и иноков Соловецкого монастыря[19]. Историки эту легенду не подтверждают, но сам факт упоминания свидетельствует о важности Таватуя в представлениях старообрядцев. Это село было своего рода резиденцией поморского Выга, откуда на Урал поступали иконы, книги и, конечно же, идеи.

В конце XVII в., сразу после церковной реформы, жители немногочисленных уральских поселений сами вовлеклись в антицерковные выступления, а вскоре в эти места начали стекаться недовольные и преследуемые. Своеобразным очагом старообрядчества в бывшей Исетской провинции на короткое время стал Успенский Далматовский монастырь: его первый настоятель Исаак (Мокринский) (1642–1724) предоставлял земельные владения для проживания беглым[20]. Севернее, в верховьях Камы, обосновались сосланные после известного восстания 1689 г. стрельцы. Постепенно в этих местах образовался куст деревень, населенный старообрядцами поморского согласия. Исследователи обозначают его как Верхокамье — важнейшее связующее звено на пути между Выгом, Уралом и Сибирью. На этом же пути из северных губерний в сибирские пределы располагались и Краснополянская слобода (населенная выходцами с Русского Севера), и упомянутый Таватуй.

^{Доля старообрядцев и лиц, «уклоняющихся от православия», по губерниям и округам Российской империи по данным Первой всеобщей переписи населения 1897 г. Карта, созданная на основе издания Центрального статистического комитета (1905) Р. Темиргалеевым, 2020 г.}

^{Ренат Темиргалеев / Wikimedia Commons}

Общая география распространения поморского согласия на Урале вырисовывается из многочисленных старообрядческих сочинений, прежде всего верхокамских рукописей и «Родословия поморской веры на Урале и в Сибири». Последнее было написано во второй половине XIX в. в Златоусте (современная Челябинская обл.)[21].

Интересно: автор «Родословия поморской веры на Урале и в Сибири» начинает свое сочинение со ссылок на евангельские тексты и последовательно проводит идею преемственности между поморскими общинами на Урале и первыми христианами в истории человечества. По сути, он пишет историю Церкви вообще, тем самым обосновывая истинность именно поморского согласия. Большое место он уделяет биографии уральского крестьянина Стефана Тельминова, авторитетного духовного лидера, основателя златоустовской общины, чье плотское (он потомок старинного старообрядческого рода) и духовное (крещен одним из основателей Выга) происхождение свидетельствует о нем как об истинном христианине. Такое включение истории своих общин в «большую историю», обоснование их особенной миссии — характерная черта старообрядческой книжности.

Историю уральского старообрядчества невозможно отделить от истории старообрядчества в целом. Связи региональных старообрядческих сообществ возникали и поддерживались, как правило, внутри отдельных направлений, или согласий. Поэтому волны сотрясавших религиозные «митрополии» событий непременно докатывались и до Урала, иногда даже в отличие от событий общегосударственных. Так, за репрессиями и последовавшим за ними разорением в 1737 г. знаменитого Керженца из Нижегородской губернии на Урал устремился поток старообрядцев, преимущественно поповского направления. Это был дальний путь, более тысячи километров, но огромные безлюдные, заросшие густой тайгой (так называемые висимские леса), пространства вдоль речек Воцкой, Сивы, Бута, верховьев Сылвы и Чусовой сулили беглецам надежный приют. Отсюда старая вера распространялась дальше и дальше, по всему Уралу.

Другая часть этого керженского потока проходила южнее и оседала в особой слободе Яицкого (впоследствии — Уральского) казачьего войска — Шацком монастыре и прилегающих к нему поселениях. «Старая вера» не была занесена к казакам извне — церковная реформа просто не коснулась вольных степных станиц и хуторов за тысячи верст от Москвы. Точнее, казаки могли себе позволить не обращать на нововведения особого внимания.

^{Уральские казаки. Иллюстрация Ф. Фогеля, 1792 г.}

^{Wikimedia Commons}

Как писал оренбургский историк и краевед Н. М. Чернавский (1872–1940), «изолированное положение на дальней окраине России способствовало тому, что в то время как в половине XVII в. на Руси были введены однообразные и новоисправленные обряды и книги, уральские… казаки продолжали жить обычаями и обрядами старины XIV столетия, унаследованными от предков, считая их как бы святынею, отступать от которой казалось изменою и грехом»[22].

Религиозная замкнутость казачьего общества нарушилась лишь в конце ХVIII в., а под давлением сверху в 1831 г. появился и первый храм официальной православной церкви. Согласно более поздним данным, в Уральской области преобладали именно старообрядцы: в 126 поселениях (станицах, форпостах, уметах, хуторах) значились более 30 тысяч «раскольников»; больше всего их приходилось на войсковую столицу Уральск, городок Гурьев, форпосты Рубежный, Генварцевский, Круглозерный, Иртецкий и другие[23].

Оренбургское казачье войско образовалось с возведением в 1730–1740-х гг. шести линий крепостей с центром в Оренбурге. Жителями новых крепостей становились крестьяне-переселенцы, солдаты гарнизонных полков, уфимские, самарские, исетские и яицкие казаки, а также ссыльные и беглые. Опальным старообрядцам было легко затеряться в такой пестрой массе, но здесь (в отличие от Уральского казачьего войска) перевесила государственная религия.

Распространение старообрядчества на Урале во многом сопоставимо с русской колонизацией, с волнами крестьянских переселений и миграциями населения внутри региона. Вплоть до начала ХХ столетия уральский демографический ландшафт оставался весьма подвижным, и говорить о каких-то устойчивых конфигурациях старообрядческих сообществ до этого времени довольно сложно.

Ключевыми факторами перемещения населения на Урале были залежи медных и железных руд и развитие со второй четверти XVIII столетия горнозаводской промышленности. Владельцы заводов, заинтересованные в удешевлении производства, смотрели сквозь пальцы на конфессиональную принадлежность своих рабочих. Беглые, по определению академика Н. Н. Покровского (1930–2013), были для них «резервуаром своеобразного вольнонаемного труда»[24].

Кроме того, и сами предприниматели часто имели к «расколу» непосредственное отношение, поэтому рабочий контингент заведомо был одной с ними веры. На Нижнетроицком, Верхнетроицком и Усень-Ивановском заводах И. П. Осокина (1745–1808), построенных в 1750–1760-е гг. на территории современного Башкортостана, работало более 8000 человек — почти сплошь беглопоповцы из разных мест (по преимуществу из Балахнинского уезда Нижегородской губернии)[25].

В чиновничьих рапортах по большинству заводов Южного Урала (Благовещенский, Воскресенский, Архангельский, Саткинский, Кусинский, Катав-Ивановский, Юрюзань-Ивановский, Миасский, Златоустовский и др.) имеются записи, что многие их жители «придерживаются раскола» с момента основания. Население деревень, приписанных к горнозаводскому ведомству, также по большей части было старообрядческим и прибывало на Урал из разных губерний Российском империи[26].

Без преувеличения, самой влиятельной горнозаводской династией были Демидовы. Основатель семейного дела, соратник Петра I Н. Д. Демидов (1656–1725) начинал с оружейных заводов в Туле. С именами его сына Акинфия (1678–1745) и внука Никиты (1724–1789) связано создание горнодобывающей и металлургической промышленности на Урале и строительство крупнейших предприятий в стране.

^{Портрет Никиты Демидовича Антуфьева (Демидова). Картина неизвестного художника, перв. четв. XVIII в.}

^{Из собрания МБУК Нижнетагильский музей-заповедник «Горнозавод ской Урал»}

Прямых свидетельств о принадлежности Демидовых к старой вере нет, однако косвенных и весьма красноречивых свидетельств предостаточно. Уральские исследователи С. А. Белобородов и Ю. В. Боровик установили, что лишь на одном из 14 принадлежавших Демидовым уральских заводов имелась православная (не старообрядческая) церковь. Да и ту построили по личному указу императора, который было бы сложно проигнорировать.

В демидовских владениях в Калужской и Нижегородской губерниях и на Алтае обнаружилась сходная картина: государственных церквей не было, а старообрядческие часовни имелись почти везде. Мало того, рядом с Невьянским заводом, главной резиденцией Демидовых, высилось основательное здание богадельни — по сути, монастыря, где проживали (конечно же, незаконно) до трехсот старообрядцев.

^{Невьянская наклонная башня (1721–1725) и Спасо-Преображенский собор (1824–1830). Невьянск, Свердловская обл., Россия.}

^{Фотография Т. Трофимовой, tatyana trofimova / Shutterstock}

Власти решились разорить Невьянский монастырь только через пять лет после смерти его покровителя Акинфия — в 1750 г. К слову сказать, занимать «начальствующие должности» «раскольникам» строго запрещалось, но один из лидеров поморского согласия Г. С. Митрофановых (Украинцев) (1675–1750), тесно связанный с Выгом, был доверенным лицом Демидовых и служил у них приказчиком[27].

Интересно: в спорах о знаменитой «падающей», или «наклонной», невьянской башне аргументом в пользу правильности ее изначального архитектурного решения служит и то, что в ее строительстве, по легенде, принимали участие старообрядцы, то есть люди основательные и добросовестные. Высота фамильной башни Демидовых — более 57 м, максимальное отклонение от вертикали — почти 2,6 м. Башню строили в 1721–1725 гг., и с ней связано множество легенд. Самая известная — о том, что Демидов, желая скрыть от властей тайную мастерскую по чеканке поддельных монет, утопил в подвале сотни рабочих. Заметим, что жизнь вокруг башни и без фантастических легенд кипела насыщенная и интересная.

Репрессивное законодательство в отношении старообрядчества выполнялось на Урале далеко не всегда. Неизвестны случаи, когда, подчиняясь духовному регламенту Синода о внешнем виде раскольников, мужчины-уральцы надевали особого кроя зипуны с красными воротниками или нашивали на одежду раскольничьи медные знаки, а женщины меняли свои любимые сарафаны на предписанные законом широкие платья без поясов. Ношение бороды облагалось двойным налогом, но заставить местных платить его удалось далеко не сразу — большинство находило способы уклониться. Неудачей обычно оканчивались и многочисленные попытки пересчитать старообрядцев, внести их в какой бы то ни было реестр.

Одна такая история случилась в 1732 г., когда по распоряжению Берг-коллегии для описи всех новых поселений по притокам Межевой Утки и по Чусовой была послана воинская команда во главе с поручиком Карлом Брандтом. Однако заводские служащие предупредили тайных поселенцев о готовящейся экспедиции, и команда обнаружила лишь пустые дома. Избы выглядели так, будто жители покинули их только что. Брошенные в беспорядке вещи, следы приготовления еды… Обошли 339 дворов, но ни одного беглого старообрядца в них не обнаружили.

Более удачной для властей оказалась перепись 1735 г., предпринятая новым горнозаводским начальником В. Н. Татищевым (1686–1750). Старообрядцы увидели в ней возможность легализоваться и поначалу пошли на некоторые уступки, но все обернулось разорением скитов и арестами. Масштабная операция получила название «Татищевская выгонка», преследования длились два года, однако уничтожить все старообрядческие обители так и не удалось — они довольно быстро восстанавливались[28].

Подобными событиями наполнена история уральского старообрядчества. Власти и государственная церковь не спускали глаз с религиозных диссидентов. Например, в 1749 г. началось следствие по делу одного из руководителей уральских беглопоповцев С. В. Ключарёва (1697–1757). Он бывал на территории Уральского казачьего войска и в Уфимской губернии, поддерживал связь между старообрядцами по всему Уралу. Общее число приверженцев Ключарёва, как выяснилось, достигало 3000 человек (и это только по официальным данным). Большинство этих людей, рискуя жизнями, помогали своим духовным лидерам скрываться от властей. Например, на р. Увелке челябинские казаки возвели целую деревню, где постройки связывались между собой множеством тайников[29].

Ключарёв был влиятельным, но далеко не единственным старообрядческим священником в регионе. Сопоставляя множество судебно-следственных дел, можно убедиться, что по уральским городам и весям могли разъезжать одновременно и три-четыре, а то и больше «раскольничьих попов». Однако пристальное внимание полиции, постоянная опасность для священников и паствы стали причиной постепенного перехода уральских беглопоповцев к беспоповской практике и формирования часовенного согласия.

Интенсивность репрессий против старообрядцев определялась законодательством, социально-экономическими реалиями, человеческим фактором. Многое зависело от личных качеств старообрядцев и их оппонентов.

Особенным рвением в миссионерской деятельности отличался, например, челябинский протоиерей Петр (Флоровский) (р. 1722/23). В результате его активной деятельности в июне 1750 г. 12 старообрядцев собрались на мельнице в 4 км от Челябинской крепости и сожглись. Еще 7 крестьян попытались сделать то же близ д. Увельской. Затем гари последовали по всей Исетской провинции, и лишь после прекращения преследований волна самосожжений медленно пошла на убыль[31].

^{1-й Оренбургский казачий полк. Почтовая открытка. Издание магазина Фельтена, кон. XIX в. Санкт-Петербург, Россия.}

^{Wikimedia Commons}

Другой миссионер, епископ Казанский Лука (Конашевич) (1724–1758), озаботился духовной жизнью яицких казаков. Они пользовались многими вольностями, а в религиозном отношении подчинялись только протопопу Михайло-Архангельского собора Уральска. Протопопа выбирали из казаков, и он обладал неограниченной личной властью.

Стараниями Конашевича войско перевели под юрисдикцию Оренбургской духовной консистории, а в Яицкий городок направили священника из губернского центра с указанием казакам явиться к исповеди и причастию. Оренбургский генерал-губернатор И. И. Неплюев (1693–1773) хорошо знал крутой казачий нрав и понимал, что встретят нового священника отнюдь не хлебом-солью. Опасаясь бунта и памятуя о гарях в Исетской провинции, Неплюев тогда спустил дело на тормозах[32]. Но розыски беглых попов в Уральской области продолжались и позднее все-таки вылились в открытый протест. Казаки расправились с атаманом, перебили многих старшин и разграбили имущество[33].

Императрица Екатерина II, как известно, проводила политику просвещенного абсолютизма, переписывалась с французскими философами и стремилась вывести Россию из «темноты». Отразилось это стремление и на старообрядческом законодательстве. Высочайший указ от 14 декабря 1762 г. разрешил старообрядцам вернуться из-за рубежа (Ветковский поповский центр в Польше) в Российскую империю.

В реестре отведенных для переселенцев мест в числе прочих значилась и Оренбургская губерния: «В Оренбургской Губернии по реке Сакмаре, в сорока верстах от Оренбурга, и вниз реки Самары от онаго ж в трехстах верстах до реки Капели, да ниже города Самары по реке Волге до устья речки Иргиза, и вверх по Иргизу, к поселению на несколько тысяч семей, весьма плодородныя и выгодныя земли имеются, на которых при устье большаго Иргиза и по другим речкам более тысячи человек Российских подданных уже и поселилось»[34]. Здесь отчасти имелись в виду и Иргизские монастыри, оставившие огромный след в истории не только уральского, но и всего российского старообрядчества.

Последовавшие далее указы были направлены на улучшение положения старообрядцев: прекращались следствия о самосожжениях; отменялся двойной подушный оклад; дозволялось носить бороды и обычное платье; можно было поступать в государственные крестьяне и купечество; давались определенные юридические права (участвовать в тяжбах, избираться в общественные городские службы).

Все это способствовало легализации старообрядчества и включению его в православное церковное управление на правах относительной автономии, но не привело к созданию стройной системы законодательных норм. С соизволения императрицы некоторым старообрядцам «даровались» священники, служившие по старопечатным книгам. Такие приходы подчинялись епархиальному начальству и назывались единоверческими.

В 1795 г. было положено начало единоверию в Уральском казачьем войске и подтверждались его привилегии относительно избрания протопопов из казаков для ведения служб по старому уставу. Окончательное юридическое оформление эта практика получила в 1800 г., когда по представлению митрополита Платона (Левшина) (1737–1812) были утверждены «Правила единоверия».

Однако, несмотря на наличие в Уральске шести единоверческих церквей, большинство казаков продолжало тайно придерживаться старообрядчества и не прерывало связи с Иргизскими монастырями. Сложилась практика своеобразного «очищения Иргизом»: после совершения треб в единоверческом храме казаки милостыней либо молитвой «отмаливали грех» на Иргизе.

^{Джигитовка, Казаки Уральской линии, Российской империи, 1834–1836 гг.}

^{Иллюстрация из коллекции Винкхёйзена, Нью-Йоркская публичная библиотека (The New York Public Library), Нью-Йорк, США, 1910 г.}

Массовое обращение в единоверие сделалось возможным лишь во второй половине ХIХ в. К этому времени Иргиз как старообрядческий центр уже прекратил свое существование. Отсутствие священников создало для казаков безвыходную ситуацию, которой воспользовался наказной атаман Уральского казачьего войска А. Д. Столыпин (1822/23–1899). Он сумел убедить старообрядцев принять священников, рукоположенных православным епископом, и оставить неизменным порядок службы.

Первой такой церковью стала Никольская, которая «в народе считалась истинною, имела священников, совершались правильно все службы; народ привык чтить ее как самую святую и уподобленную древним храмам; все усердно ходили молиться; сам атаман Столыпин молился в ней большим крестом, отпустил себе бороду, чего тогда еще не дозволялось; крест налагал на себя истово и руку на лоб так закладывал, чтобы стоявшие видели двухперстное сложение»[35]. Столыпин немало поспособствовал переведению в единоверие уральских скитов, в том числе важнейших для казаков Сергиевского и Бударинского.

Интересно: при составлении правил («пунктов») перехода в единоверие использовались условия, выдвинутые московскими старообрядцами.

Правила предполагали в том числе снятие соборных клятв с двоеперстия, ведение служб, совершение таинств, освящение храмов и хиротонии (рукоположение) священнослужителей по старопечатным книгам. Остерегаясь возможной притягательности старообрядческих обрядов, митрополит Платон разрешил переход в единоверие только тем, кто не посещал до этого официальную церковь.

Единоверие, направленное на постепенное размывание старообрядчества изнутри, действительно оказалось долговременным проектом. Для старообрядцев это был вынужденный компромисс: большинство из них перешли в единоверие лишь формально и остались верны своим убеждениям.

Следствие о старообрядцах Нижнетроикого, Верхнетроицкого и Усень-Ивановского заводов длилось четыре года: староверы не желали ходить в единоверческий храм, предпочитая посещать своих наставников на дому. Понимая, что высылка трех тысяч работников приведет к остановке предприятий, суд вынес решение в пользу староверов[36].

В Златоустовском единоверческом монастыре, у истоков которого стоял инок Иргизской обители иеромонах Иоанн (Гордеев) (1801–1866), вдруг обнаружилось, что многие правила официальной церкви нарушаются.

И подобных свидетельств в архивах сохранилось множество[37].

Законодательство в отношении единоверцев и старообрядцев постоянно менялось. Первым предоставляли все более широкие возможности для социальной реализации, вторых ограничивали в гражданских правах. В правление Николая I, печально известного жестокими гонениями против старообрядцев, вышли репрессивные указы, касавшиеся всех сторон их жизни: содержания храмов, заключения браков, совершения погребений, права занимать государственные должности и вступать в купеческие гильдии.

В этот период были разорены все крупные старообрядческие центры: Выг, Иргиз, Ветка и Стародубье. Чтобы сохранить капиталы, положение в обществе и возможность поддерживать старообрядческие общины, значительная часть уральских купцов, предпринимателей, меценатов, благотворителей была вынуждена записаться в единоверие.

К концу 1840-х гг. большинство старых, как принято говорить, «намоленных» старообрядческих часовен на Урале (как и по всей стране) было передано единоверцам. К концу столетия в Оренбургско-Уфимской епархии насчитывалось более 20 единоверческих приходов, в Екатеринбургской их число превысило 30[38].

Интересно: старообрядцев часто сравнивают с протестантами, имея в виду их успехи в предпринимательстве и торговле, новаторство в ведении бизнеса. Купеческие династии старообрядцев действительно сыграли ключевую роль в становлении экономики Урала. Перечислить их все невозможно — это десятки семей: Щербаковы, Зотовы, Казанцевы, Рязановы — в Екатеринбурге; Першины, Калмацкие, Лаптевы — в Уфе; Поповы, Егоровы, Малышевы — в Челябинске; Зубовы, Путоловы, Леонтьевы — в Оренбурге и многие-многие другие.

Несмотря на известный традиционализм, в старообрядческой среде сформировалась новая трудовая этика — концепция «труда благого Бога ради». Хозяин-старовер считал себя не столько частником, усердно работающим ради собственного обогащения, сколько организатором, ответственным за судьбу других людей и истинной веры, за их спасение и поддержку. Такое понимание ориентировало на более эффективное и современное предпринимательство, формируя новую деловую культуру[39].

Сохранившиеся соборные постановления позволяют получить представление, как принимались решения внутри старообрядческих согласий. Вплоть до начала ХХ в. соборы созывались регулярно. Они могли быть многолюдными (до нескольких тысяч человек) или весьма скромными по составу, но обязательно рассматривали актуальные на тот момент вопросы — догматические и бытовые.

Поморцы и федосеевцы чаще обсуждали исполнение таинств, особенно заключение браков, а у беглопоповцев одной из важнейших была тема поиска истинного священства. В 1846 г. образовалась Белокриницкая иерархия и оживились дискуссии, во многом определившие ее дальнейшее развитие.

Проникновение на Урал нового направления началось с Оренбуржья и территории уральского казачества. В 1852 г. сюда прибыли архиерей Симбирский Софроний (Жиров) (ум. 1879) и возведенный им в сан первого Уральского епископа бузулукский купец Виталий (Мятлев)[40]. Поначалу казаки приняли их прохладно и долгих разговоров вести не соизволили. Однако постепенно число приверженцев белокриницких пропагандистов росло, и в горно-лесной зоне появились первые скитские центры.

Распространению «австрийской веры» на Урале способствовал уроженец Лысьвенского завода епископ Пермский Геннадий (Беляев) (1825–1892). Он был очень молод для такого высокого звания — всего 32 года. За короткое время ему удалось возвести в сан более 20 священников. Опасаясь преследования властей, архиерей постоянно переезжал с места на место, но в 1859 г. был схвачен в Юго-Кнауфском заводе и посажен в острог.

^{Епископ Пермский Геннадий (Беляев).}

^{Фотография неизвестного автора, 1880-е гг. Wikimedia Commons}

Дальнейшая история достойна авантюрного романа. Местные старообрядцы, подкупив тюремных стражников, подменили Геннадия, и долгое время двойника принимали в тюрьме за раскольничьего архиерея. Сам же он скрылся в неизвестном направлении и продолжил свою деятельность. В 1862 г. до властей в очередной раз дошла информация о «лжеепископе», который скрывается в тайных скитах. На поиски бросили все имеющиеся ресурсы, Геннадий был схвачен. И вновь освобожден старообрядцами.

Так могло продолжаться долго. Однако активность епископа, притягивающая столь пристальное внимание властей, представляла серьезную угрозу для спокойствия всех белокриницких приходов. В Москве, в Рогожском Поселке, решили назначить на Урал другого, более спокойного представителя, а Геннадия отправить за границу. Но он решению «центра» не подчинился, и тогда старообрядцы сами передали его властям по тайному доносу.

Епископа заключили в Спасо-Евфимиев монастырь в Суздале. Там он провел 18 лет, но и после этого не угомонился и жил под постоянным надзором[41].

Преемник Геннадия на уральской кафедре Константин (Коровин) (1816–1881) тоже вскоре оказался в местном тюремном замке. Операция по его поимке была тщательно спланирована. Это был настоящий штурм. Усадьбу, где находился архиерей, окружили 28 казаков. Воспользовавшись заранее припасенными приставными лестницами, они быстро и бесшумно преодолели высокие ворота и застали Константина врасплох.

Под усиленным конвоем епископа отвезли в тюрьму, но последовавший суд ограничился лишь строгим предупреждением. Ночной штурм не изгладился из памяти архиерея, и он больше не стремился досаждать властям — вернулся на родину в Верхний Тагил, где вел жизнь уединенную и незаметную[42].

Интересно: тюрьма Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале с 1766 г. была местом заточения «сектантов» и «раскольников».

Во второй половине XIX в. в этом монастыре содержались четыре старообрядческих архиерея: архиепископ Аркадий (Дорофеев) (1809–1889) провел в тюрьме 27 лет; епископ Конон (Смирнов) (1798–1884) — 23 года; епископ Геннадий (Беляев) — 18 лет; епископ Тульчинской епархии (в Румынии) Алимпий (Вепринцев) — около 5 лет, а после здесь же и умер.

Осенью 1881 г. указом императора Александра III узников освободили и их тяжелая судьба перестала быть тайной. Публицист, историк, этнограф и революционер-народник А. С. Пругавин (1850–1920) подготовил для прогрессивного журнала «Русская мысль» статью «Старообрядческий епископ Геннадий». Текст уже был набран, но цензура потребовала статью не публиковать, а за Пругавиным впоследствии установили надзор[43].

Особое положение старообрядчества, как религии гонимой, отразилось на организации его церковной жизни. Она концентрировалась не вокруг приходских храмов, а вокруг тайных монастырей — скитов. В тайге, в удаленных от человеческого жилья местах существовали параллельные поселения. Они были связаны между собой и с крупными религиозными центрами.

На Урале трудно назвать местность, где не обнаруживались бы тайные старообрядческие обители. Некоторые представляли собой небольшие заимки, другие — например, Шарташские — были известны всему старообрядческому миру.

Первые белокриницкие скиты появились на Урале позднее поморских и беглопоповских (часовенных), иногда — на их месте. Сначала они возникли в горнозаводской зоне, на горе Юрма и в горах Таганай, вокруг лесных озер Ильменское, Чебаркуль, Тургояк.

Самыми известными были мужской монастырь недалеко от Златоуста и рядом с Миассом. Местами притяжения часовенных стали скиты на оз. Сунгуль близ Каслинского завода, в Весёлых горах вокруг Невьянска и Тагильских заводов, а поморцев — на горе Зигальга между Миассом и Златоустом.

Интересно: Шарташские скиты однажды посетил император Александр I. По воспоминаниям очевидцев, в 1824 г. мужчины в долгополых кафтанах и женщины в старинных праздничных сарафанах и кокошниках выстроились для встречи государя у дома купца-старообрядца Толстикова.

При въезде в селение император принял хлеб-соль, осмотрел скиты, прослушал «славник» Знамению Богородицы и будто бы сказал настоятельнице: «Молитесь». После такого события долго ходили слухи, будто император и сам тайный старообрядец, а императрица даже во дворце ходит в сарафане[44].

Скиты были временным прибежищем старообрядческих наставников и священников. Окрестное население стекалось к ним для участия в богослужениях, совершения таинств, заказывало молебны и сорокоусты. Скиты также были центрами книжности: в них переписывалась и затем распространялась духовная литература, работали иконописцы; послушников обучали грамоте и крюковому пению.

Купцы и предприниматели вносили в тайные монастыри богатые пожертвования; посильно участвовали и крестьяне, и заводские рабочие, и казаки. Стабильность монастырской жизни создавалась иноками, а обеспечивалась внешними связями.

Помощник оренбургского губернатора по особым делам, подполковник Д. П. Кузьмин-Караваев, возглавлявший в 1857 г. одну из воинских команд по розыску раскольничьих скитов на уральских горах, писал в своем рапорте: «Все вообще богомольцы занимаются разным ремеслом и работою: некоторые пишут иконы, вяжут лестовки (четки), переписывают книги, делают посуду и продают своим единоверцам… а контакты производятся разсторопнейшими из них»[45].

^{Заставка с растительным орнаментом в рукописи «Сборник старообрядческий» (л. 1), кон. XVIII в.}

^{ФГБУ «Российская национальная библиотека» (РНБ), Санкт-Петербург, Россия}

Скиты, расположенные на территории Уральского казачьего войска, пользовались покровительством войскового начальства. Некоторые из них представляли собой довольно крупные и добротно обустроенные поселения. Например, до перевода уральских обителей в единоверие в женском Садовском скиту насчитывалось 40 изб и два молитвенных дома, в Кизлярском — 20 жилых построек, в остальных — от 10 до 15 келий. Сергиевский (главный) скит, писали чиновники, мог «своей доходностью перещеголять любой из древнейших православных монастырей в России»[46]: в нем имелись пашенные угодья, сады, огороды, ремесленные мастерские и ветряная мельница. Спрятать все это от властей вряд ли было возможно, но они предпочитали с казаками не связываться.

В конце ХIХ — начале ХХ в. с затиханием как переселенческих процессов, так и активных преобразований внутри самого религиозного движения география старообрядческих согласий на Урале приобрела более четкие очертания. Помимо поморского и часовенного, здесь уже существовали и другие беспоповские согласия.

Во второй половине ХIX в. в центральных уездах Уфимской и части Оренбургской губерний расселились старообрядцы спасовского и рябиновского согласий (преимущественно из Поволжья, прибывшие вместе с потоком переселенцев). Гораздо севернее, в Прикамье (по рекам Колве и Печоре и далее через горнозаводские поселки до челябинских пределов) распространилось странническое учение. Для обозначения странников существовало множество локальных названий: по именам наставников («Костина вера», «Глебова вера»), духовным центрам («ярославское согласие») или мифологизированным представлениям об их религиозных практиках («голбешники» — молятся в подполе-голбце) и т. п.

Статистический учет странников был особенно затруднителен, и в разного рода сводках, скорее, обозначались места распространения их общин (Пермский и Оханский уезды Пермской губернии, Златоустовский — Уфимской; заводы Невьянский, Верхнетагильский и Висимо-Уткинский и т. д.), чем численность.

Из Вятского края, где на рубеже столетий образовался крупнейший центр книгопечатания, на север Уфимской губернии переселились старообрядцы-федосеевцы.

Интересно: в статистических отчетах встречается старообрядческое согласие никудышники, или никудышное согласие. Название не означает никчемность или недееспособность каких-то «раскольников» — уральские казаки так называли «никуда» (ни к одному из беспоповских течений, ни к белокриницким поповцам) не присоединившихся старообрядцев. По сути, это были часовенные.

Это необычное локальное самоназвание иногда употребляют и современные уральцы: «А бабушка говаривала, что мы никудышные».

Старообрядчество часто считают сугубо русским явлением, однако этнически однородным оно не было: уральские «инородцы» имели множество возможностей познакомиться с «раскольничьим» вероучением.

В суровых краях люди старались селиться неподалеку одни от других, здесь все были вовлечены в горнозаводское производство, сбывали продукцию крестьянских хозяйств на рынках, вовлекались в различные отхожие промыслы. Общее маргинальное положение в социальной иерархии обычно сближает, и бытовые и хозяйственные контакты между староверами и «инородцами» существовали всегда; случались между ними и браки.

Ритуальная и бытовая практика официального православия ассоциировалась у местного населения с государственным давлением. Тогда как старообрядческие миссионеры несли христианское учение с риском для себя. Это не могло не вызвать симпатию.

Кроме того, старообрядцы, обладавшие обширными связями в своем сообществе, помимо духовного окормления, предоставляли неофитам разные виды взаимопомощи и материальной поддержки. Включение в состав старообрядческих общин выводило их в систему новых торговых связей и промышленных контактов и в целом — в более широкое социальное поле. Перекрестные таблицы по вероисповеданию и родному языку в Переписи 1897 г. зафиксировали на территории уральских (Уфимской, Оренбургской и части Самарской) губерний более 6000 старообрядцев из мордвы и почти 2000 коми-пермяков (в Чердынском уезде Пермской губернии).

Переход в другую веру всегда индивидуален и может быть обусловлен духовным поиском, личными причинами или обстоятельствами. Православные священники писали в отчетах, что «в раскол отпадают самые усердные и имеющие более сознательное понятие о вере».

Среди рано христианизированной мордвы были популярны разные течения христианства, присутствовавшие в то время на условном рынке религий: старообрядчество разных направлений, молоканство, хлыстовство и другие. При этом те из них, которые оказывались вовлечены в старообрядчество, принимали активнейшее участие в догматических диспутах и сами становились успешными миссионерами. Показательна ситуация, описанная в «Оренбургских епархиальных ведомостях». В с. Троицкое одноименного уезда старообрядцев не было, но после отмены крепостного права сюда переселились мордва-староверы из Самарской губернии — и вскоре более половины населения перешло в раскол. Наставник-мордвин, посетив Рогожский Поселок в Москве, организовал здесь белокриницкий приход.

^{Старообрядцы федосеевского согласия в д. Аскино.}

^{Фотография неизвестного автора, нач. XX в. Личный архив автора, д. Аскино, Уфимская губерния, Российская империя. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

В дальнейшем старообрядцы из мордвы вместе с другими беглопоповцами включались и в дискуссии об истинном священстве, и в поиски Беловодья[47].

Территорию, на которой проживает группа язьвинских пермяков, принявших старообрядчество, часто называют островом. Имея в виду как географическое положение язьвинских деревень — возвышенная гористая местность в плотном окружении густых лесов, — так и особенную этнокультурную ситуацию. Раньше эти земли входили в состав Чердынского и Соликамского уездов Пермской губернии. В настоящее время они относятся к трем сельским администрациям Красновишерского и Соликамского районов Пермского края.

Перемещение части коми-пермяков в отдаленные, необжитые лесные участки по рекам Молмыс и Пудьва связывают с принятием старой веры. Язьвинцы оказались надолго изолированы от других пермяков, и активное взаимодействие с русским населением повлияло на их язык и культуру.

Считается, что в 1790 г. инок Венедикт и с ним несколько старообрядцев покинули скит под Нижним Тагилом и ушли за 500 км в дремучие леса близ с. Верх-Язьва (ныне в Пермском крае). Переселенцы основали скит в 50 верстах от села и стали проповедовать старую веру среди местных жителей. Скитники охотились в окрестных лесах, собирали дикие растения, обзавелись хозяйством и занялись земледелием и скотоводством. В деревянную Никольскую часовню в скиту периодически приезжали священники с Иргиза.

В 1800 г. о ските на р. Пудьве стало известно властям. Монахам разрешили остаться в обители, но специальным государственным указом запретили принимать в братство новых людей. Впоследствии монастырь разделился на мужской и женский, и в советское время оба были разрушены[48].

Интересно: филологи выявляют прямые параллели между языковой спецификой язьвинцев и их религиозной принадлежностью. Они обнаруживаются в степени сохранности не только архаических языковых форм, но и вообще живого функционирования языка. Из исследований советского лингвиста В. И. Лыткина (1895–1981) видно: группы язьвинцев, хорошо знавших пермяцкий и преимущественно использовавших его в быту, совпадали с территорией распространения старообрядчества[49].

Обусловленное старообрядческим вероучением стремление к культурно-бытовой изоляции, очевидно, создавало естественный барьер и для размывания родного языка.

Начало ХХ в. ознаменовалось знаковым для всего старообрядческого сообщества Российской империи событием: 17 апреля 1905 г. вышел указ «Об укреплении начал веротерпимости». За ним последовал ряд постановлений — и старообрядческие общины получили возможность открывать церкви, монастыри, образовательные и просветительские учреждения.

Отныне, чтобы образовать общину, требовалось лишь получить разрешение губернатора или градоначальника и после зарегистрироваться в соответствующем реестре губернского правления. Но внутренняя жизнь общин (выбор наставников или изменение состава) ограничивалась формальными правилами, и значительная часть уральских часовенных, особенно монахи, не захотели принять таких правил игры. Дискуссия между часовенными-«противообщинниками» и одним из авторитетных религиозных лидеров А. Т. Кузнецовым (1879–1938) развернулась на страницах учрежденного им журнала «Уральский старообрядец». В других направлениях полемика не была столь острой[50].

В архивах сохранились десятки регистрационных документов того времени, и число подписей в них (только лиц мужского пола) составляло от 50 до 150. Официальные общины возникли в крупных и малых уральских городах; в селах они обычно объединяли старообрядцев одного согласия ближайших окрестностей. Но многие старообрядческие общества обходились и без юридического оформления.

Повсеместно возводились храмы, организовывались собственные типографии (к примеру, в г. Уральске), устраивались учебные заведения. Одним из самых известных из них стало училище при Черноисточинском заводе Пермской губернии, рассчитанное на 500 человек. Обучение в нем было совместным для мальчиков и девочек, и многие предметы вели сами старообрядцы.

Период 1905–1917 гг. — от принятия законов о религиозных свободах до установления советской власти — часто называют «золотым веком старообрядчества». Длился он, как видим, недолго.

После Октябрьской революции 1917 г. на территории Урала развернулась Гражданская война. Старообрядцы, как и все население края, оказались втянуты в череду разрушительных событий. Летом 1918 г. крестьянские волнения, вызванные изъятием хлеба и мобилизацией в Красную армию, докатились до традиционно старообрядческого Верхокамья. Недовольные большевиками крестьяне из нескольких уездов начали стекаться в с. Сепыч, где организовывались военные отряды. По словам историка старообрядчества А. А. Безгодова (р. 1975), общее число участников восстания достигло 2000 человек. Беспорядки длились пять дней. После их подавления часть старообрядцев ушла к белым. Оставшиеся заплатили штрафы и выдали все запасы хлеба и продовольствия; некоторых мобилизовали в Красную армию; 83 человека по решению следственной комиссии были расстреляны[51].

Определить, на чьей стороне выступали старообрядцы в Гражданской войне 1917–1922 гг., невозможно. Широко известно обращение Съезда уральских «австрийцев», состоявшегося в 1919 г. в Миассе, к адмиралу Александру Колчаку с пожеланием «Божьей помощи на его тернистом пути»[52]. Многие старообрядцы, особенно из предпринимательской среды, вместе с отступавшей белой армией ушли в Сибирь.

Картина, возникающая из множества архивных источников и устных семейных воспоминаний, весьма противоречива: война разделяла старообрядческие семьи, на личный выбор влияли обстоятельства, но во многом его предопределяла антирелигиозная политика большевиков. Свидетелем и участником тех событий был уральский священник Иоанн (Кудрин) (1879–1960): он возглавил старообрядческое духовенство, дошел с белыми до Владивостока, перебрался в Харбин, а потом написал мемуары[53].

Внимания заслуживает и трагическая история уральского казачества. Осенью 1919 г. Красная армия отрезала от основных сил входившее в армию Колчака Уральское казачье войско и заперла его в Гурьеве без запасов вооружения и продовольствия. Много простых казаков, получив амнистию от советской власти, начали возвращаться к мирной жизни.

Однако часть казаков сдаваться не пожелала. К ним присоединились беженцы, и в начале января 1920 г. последний атаман Уральского казачьего войска В. С. Толстов (1884–1956) повел около 15 тысяч человек (казаков и гражданских) в Форт-Александровский (ныне Форт-Шевченко, Казахстан) за 1200 км — для воссоединения с Туркестанской армией. Дошли далеко не все, многие погибли в боях по дороге, замерзли в пустыне насмерть или умерли от голода. Весной чуть более 200 казаков отправились под командованием Толстова дальше — в Персию. Поздней осенью они оказались в лагере для беженцев в Басре (современный Ирак). Толстов описал все злоключения «ледяного похода» в своих мемуарах[55]. Дальше уральцев перебросили во Владивосток на подмогу белой армии. После ее окончательного разгрома часть казаков ушла в Харбин, а другая (вместе с Толстовым) — в Австралию. Потомки уральских старообрядцев живут там до сих пор.

Побег от гонений, уход из обжитых мест в безлюдную тайгу, в «пустыню» (как старообрядцы называли свои тайные монастыри) снова сделался актуальным в первые годы советской власти. Поначалу уходили в ближайшие обители, поодиночке или небольшими семьями, но уже после 1919 г. переселенческое движение выплеснулось за знакомые пределы — дальше, в Сибирь и Приморье. Оно вобрало в себя жителей скитов, старообрядческие семьи из уральских сел, деревень и рабочих поселков. Со временем часть переселенцев отправилась еще дальше — в Маньчжурию, Китай, Латинскую Америку… Некоторые потом вернулись.

Большинство монахинь женского Никольского монастыря в 1924 г. перебрались из Миасса в Сибирь, в Томскую область. Близ ныне уже не существующей д. Шуделька они образовали новую обитель, но в 1933 г. скит был разорен. Какое-то время инокини спасались в тайге, а затем вернулись в Миасс и расселились по несколько человек в отдельных домах — кельях[56].

^{Инокини Никольского женского монастыря близ г. Миасса. Фотография неизвестного автора, 1951 г.}

^{Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Благодаря этому «монастырю в миру» в местной общине в советские годы сохранились важные для старообрядческой традиции знания: церковная грамотность, знаменное пение, навыки изготовления лестовок и даже расчет пасхалии по руке.

Антирелигиозная кампания советской власти набирала обороты постепенно. Наиболее разрушительной для уральских старообрядцев она стала после 1929 г. Ужесточились обязательная регистрация религиозных объединений и условия содержания церквей и молелен. Старообрядцам иногда приходилось самим отказываться от своих зданий, но чаще их просто отбирали под школы, клубы, красные уголки и разные хозяйственные нужды.

Подобные мероприятия оформлялись как решения собраний трудящихся, и из постановления президиума Челябинского городского совета, к примеру, следует, что расторжения договора со старообрядцами потребовали 37 тысяч местных жителей[57].

Освобожденные таким образом помещения далеко не всегда использовались рационально. Часто молитвенные здания (и старообрядческие, и принадлежащие официальной церкви) просто разрушали. Вычленить из сохранившейся статистики именно старообрядческие храмы нереально, но масштабы кампании оценить можно: в Челябинской области национализировали 149 часовен, для 38 из них нашли применение, остальные были сломаны либо пустовали. В Златоусте из 20 конфискованных зданий разрушили 19[58].

Поводом для изъятия у верующих культовых зданий нередко выступала малочисленность старообрядческих общин. Она легко объяснима: в 1930-х гг. начались массовые репрессии. Формулировка из дела о передаче колхозу церкви в с. Гилево Благовещенского района (ныне Башкортостан): «Отсутствие верующих старообрядцев, которых часть раскулачены и высланы, часть разъехались»[60] — красноречиво описывает ситуацию на Урале в целом. Старообрядцев преследовали за религиозные убеждения, социальное происхождение, принадлежность к зажиточным слоям населения — купечеству и кулакам.

Религиозная оттепель, которая началась осенью 1943 г., уральского старообрядчества коснулась минимально. В одном только Оренбуржье верующие подали около 20 заявлений о регистрации старообрядческих общин (в г. Бугуруслане, селах Мухраново, Елатомка, Сергеевка, Илек и др.), но ни одно из них не было удовлетворено по самым разным причинам — из-за отсутствия либо непригодности помещений, неправильного оформления документации, неразборчивости подписей.

Бугурусланские старообрядцы продолжили бороться за официальное признание их общины и в последующие годы. Только в период с 1945 по 1951 г. ими было подано 26 заявлений в местный Совет религиозных культов. Сохранились письма, адресованные непосредственно членам Верховного Совета СССР и даже самому Сталину, но долгожданное разрешение было получено только в 1982 г.[62]

За долгие годы после церковного раскола старообрядческие общины накопили огромный опыт выживания — адаптации к недружелюбному социальному контексту. Но советское время оказалось, пожалуй, самым серьезным испытанием: разрушались социальные связи, изменялся весь жизненный уклад и повседневные практики (у старообрядцев они неотделимы от религиозных). И все же к концу ХХ в. на Урале сохранились все старообрядческие согласия. Может, не такие многочисленные и организованные, как в период золотого века, но растущие, динамичные и социально активные.

В современных гуманитарных исследованиях существует понятие «проживаемая религия». Оно появилось благодаря работам американских религиозных историков Д. Холла (р. 1936) и Р. Орси (р. 1953), социолога Н. Аммерман (р. 1950) и многих других. Исходя из того, что религия существует не только в храмах, но и на кухне, на работе, в соцсетях, ученые предложили сместить фокус с официальных доктрин к более «земным» вещам — к тому, как люди интерпретируют свою веру, как используют предметы и выстраивают связь с пространством, как молятся и отмечают праздники.

То есть современные исследователи рассматривают религию не как статичный набор правил, а как динамичный процесс создания смысла в обыденной жизни. Мы последуем предложенной тенденции и осветим религиозную повседневность уральских старообрядцев: от посещения храмов до домашних молитв, от взаимодействий с соседями до отношений внутри семьи.

Архитектура старообрядческих молитвенных зданий на Урале определялась как внешними обстоятельствами, так и внутренними идеологическими установками. В течение долгого времени (с конца ХVIII и почти до конца XIX в.) действовал запрет на «публичное оказательство раскола»: старообрядцам не разрешалось звонить в колокола, увенчивать свои храмы крестами и отмечать вход в них иконами.

Старообрядческие храмы нередко выглядели как обычные избы — именно так этнограф Д. К. Зеленин (1878–1954) описал часовню в с. Усень-Ивановском (современный Башкортостан). Когда в начале ХХ в. сняли внешние ограничения, на воротах двора Усень-Ивановской часовни появился медный восьмиконечный крест и еще два таких же — в сенях, но колокольни так и не было.

Внутри храм был точь-в-точь как большая крестьянская изба, только потолок чуть выше обычного и с четырехугольным отверстием посередине. Вдоль стен лавки, впереди — алтарь и иконостас. На южной стороне — три окна; бока уставлены иконами — имитация трех приделов[63]. Существующий ныне в этом селе храм в честь Успения Пресвятой Богородицы построен по тому же принципу; алтарь отмечен небольшой главкой, а под куполом имеется колокольня.

Сегодня на Урале мало старообрядческих церквей, построенных после 1905 г. (после отмены ограничений), но сохранились их чертежи и изображения — это в основном небольшие храмы крестово-купольного типа, увенчанные только одной главой. Церковная реформа запретила постройку шатровых храмов, и они постепенно заместились византийским пятиглавием. Приверженность старообрядцев шатру как более древнему типу завершения церковных зданий, строгость декора, минимум архитектурных деталей объясняются дораскольными традициями русского зодчества.

^{Храм белокриницкого согласия в г. Миассе.}

^{Фотография Е. С. Данилко, 1990–2000-е гг. Личный архив автора, Россия}

Интересно: в послесоветское время, с очередным снятием государственных запретов, старообрядцы вернулись к изначальным («правильным») образцам храмового строительства.

Большую часть современных храмов белокриницкого согласия в Уральской епархии (в городах Пермь, Верещагино [Пермский край], Невьянск [Свердловская обл.], Миасс [Челябинская обл.]; в с. Русская Тавра, пос. Шамары [Свердловская обл.] и др.) спроектировал потомственный старообрядец, нижнетагильский архитектор Б. С. Пономарев (1936–2025). Первый храм по его чертежам был построен в г. Омутнинске Кировской области по образцу закрытой в 1935 г. однокупольной церкви с шатровой колокольней. Последующие храмы возводились по этому же типу с небольшими вариациями.

Беспоповские молитвенные дома в архитектурном плане еще более лаконичны: с отказом от большинства церковных таинств исчезла необходимость в алтаре и престоле. Согласно православным канонам, храмы ориентируются по линии восток — запад: алтарь располагается на восточной стороне, а притвор — на западной. Отсутствие алтаря делает это правило необязательным, и место для общих богослужений возможно устроить в любом помещении. Нередко оно представляет собой обычную жилую комнату с полкой в переднем углу для икон и свечей (они крепятся непосредственно к полке). «Церковь не в бревнах, а в ребрах», — говорят беспоповцы, имея в виду, что церковь — это не здание храма, а собор верующих.

Простота интерьера старообрядческих молитвенных зданий органично сочетается с их архитектурным аскетизмом, но символически внутреннее пространство храма неоднородно. Самая сакрально насыщенная его часть расположена впереди, напротив входа. Именно там висят иконы, лежат богослужебные книги, а у поповцев находится алтарь.

Перегородки с иконами обычно отделяют с двух сторон места для певчих и чтецов — клиросы («крылосы», как произносят старообрядцы). Правый клирос (и его хор) считается главным, но в понедельник, среду и пятницу вести (начинать) моление может и левый. В небольших общинах часто поет только один хор.

Остальное пространство церкви или моленной предназначено для всех верующих. Оно делится на мужскую (справа) и женскую (слева) половины. Участники службы распределяются внутри храма также в зависимости от возраста и социального статуса. Ближе к сакральному центру обычно стоят старики, за ними — молодежь, неженатые молодые мужчины и незамужние девушки, дети и подростки.

Ближе всех к входу располагаются «обмирщенные» — люди среднего трудоспособного возраста, вынужденные часто общаться с чужими и не имеющие возможности соблюдать религиозные и бытовые требования во всей полноте. У федосеевцев строгие ограничения распространяются и на людей, состоящих в браке (у казанских федосеевцев, например, право читать и петь в храме имеют только неженатые/незамужние). То есть у каждого верующего разная степень «чистоты» внутри собора. У самого входа или в притворе иногда позволяется постоять и людям другой веры — при условии, что они не будут участвовать в общей молитве.

Все границы внутри моленной, конечно, условные и гибкие. Они регулируются лишь негласными правилами, которые тем не менее строго соблюдаются: при посещении храма всё имеет особый смысл — и внешний вид, и поведение.

Известно пристрастие старообрядцев к старинной одежде. Оно следует из давних представлений о несовместимости чистоты веры со всем западным, с неприятием любых новшеств, с осуждением роскоши. Поэтому традиционный русский костюм приобретает особый сакральный смысл. В повседневной жизни старообрядцы мало отличаются от своих соседей, носят обычную, удобную и практичную одежду, следуют существующей моде, но на службу надевают «молельные» сарафаны и кафтаны.

^{Старообрядцы федосеевского согласия в с. Королево Бирского уезда Уфимской губернии.}

^{Фотография неизвестного автора, нач. ХХ в. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Основой традиционного женского костюма являются сарафан и рубаха. На Урале бытовали косоклинный и «круглый» сарафаны.

Косоклинный шьют из трех полотнищ (одно сзади, два спереди); в нижней части в боковые швы вставляют расширяющие подол короткие косые клинья. Передние полотнища сарафана могут не сшиваться между собой, а застегиваться на пуговицы и навесные петли из тесьмы или шнура. Эта деталь характерна для северно-великорусского сарафана и указывает на генетическую связь с распашной одеждой. Но часто полы сшивают, и тогда пуговицы носят исключительно декоративный характер. На такой сарафан требуется до 10–12 м «домотканины» при обычной ширине полотна 35–40 см.

^{Старообрядки в праздничной одежде. Златоустовский уезд Уфимской губернии.}

^{Фотография неизвестного автора, нач. XX в. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

«Косоклинники» стали редкостью уже в начале ХХ в., когда из-за простоты изготовления и меньшего расхода ткани распространился «круглый» сарафан («кругляк»). Он шьется в виде широкой высокой юбки из нескольких прямых полотнищ, которые присборивают на груди; узкие лямки выкраивают из той же ткани и сводят углом на спине. На «кругляк» идет 3–4 м фабричной ткани (ситца, сатина) шириной 70–80 см.

В Верхокамье и некоторых других местах из толстого крашеного холста и «набойки» (ткани с набивным рисунком) шили сарафаны-дубасы. Название связывают с грубостью или техникой изготовления ткани. «Дубленый» — крашенный корой дерева: дуба, ольхи, березы. Бытовал и архаичный вид «глухого» дубаса (или «горбач»), туникообразного покроя с небольшим вырезом для головы. Моленная одежда обычно бывает сдержанных темных цветов, но не возбраняются и яркие оттенки, любимые девушками.

Под сарафан надевали длинную рубаху. Она состояла из нижней части («становины») из грубого холста и собственно рубахи («рукавов»). Рукава и ворот могли быть украшены вышивкой. В настоящее время традиционные рубахи в молельном комплексе обычно заменяют покупными или самостоятельно сшитыми светлыми блузами.

«Кержачки платок складывали вдоль, лоб закрывался до бровей, под подбородком платок закалывался булавкой» — так этнографы описывали в середине XX столетия манеру ношения платка («покрывала») уральскими старообрядками[64]. С тех пор практически ничего не изменилось.

Замужние женщины, прежде чем покрыться платком, аккуратно укладывают на голове две косы и надевают на них «чехлушку» — небольшую круглую шапочку с тесемками на затылке. (Ее называют также «чехлик», «чефлик», «шамшурка», «сашмурка», «волосник».)

Федосеевцы на северо-востоке Башкирии и различные региональные группы старообрядцев[65] на Урале, существующие в поликультурном окружении, не перегибают покрывало по диагонали, а свободно распускают полотнище по спине, подобно старинному убрусу. Такой способ считается более древним и очень похож на принятый у местных мусульман, поэтому часто воспринимается как татарский или башкирский.

^{Старообрядец федосеевского согласия в кафтане из с. Аскино, Республика Башкортостан.}

^{Фотография неизвестного автора, нач. XX в. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002.}

Мужской гардероб изменялся быстрее женского. Мужчины перенимали городские предметы одежды (пиджаки, брюки) и дополняли их иноэтничными элементами. По наблюдениям Д. К. Зеленина, на южноуральских заводах мужчины носили войлочные шляпы «на чувашский манер» и бараньи шапки, напоминавшие башкирские малахаи. В начале XX в. у некоторых стариков были обшитые черной материей шапки-четырехуголки (по числу евангелистов)[66].

Но на богослужения мужчины одевались более консервативно: рубаха-косоворотка, темные холщовые штаны, двубортный или однобортный кафтан. Он шился в талию, без воротника, со сравнительно глубокой выемкой ворота спереди. Длина — до щиколотки или чуть ниже колен (полукафтанье). Сейчас кафтаны надевают наставники общин, а большинство мужчин приходят на службу в темных брюках и рубахах навыпуск.

Обязательной деталью моленного костюма (и женского, и мужского) является пояс. Старообрядцы говорят: «Без пояса все равно что без креста». Пояса различаются техникой изготовления — они могут быть вязаными, плетеными, ткаными на топках (дощечках). Последний способ — одна из самых архаичных технологий, сохранившаяся до наших дней.

Топки (дощечки) — это небольшие гладкие пластинки разной формы с отверстиями для нитей — основы будущего полотна. В зависимости от его ширины и сложности узора берут 4–30 дощечек. Мастерица продевает цветные нити в отверстия топков, складывает их в определенном порядке, закрепляет нити одним концом на неподвижной опоре, другим — на своем поясе. Если повернуть стопку дощечек, нитки основы разойдутся и позволят мастерице пропустить уточную (поперечную) нить. Еще поворот — еще ряд утка.

^{Старообрядки в моленной одежде после службы в с. Ваньково, Красновишерский р-н, Пермский край, Россия.}

^{Фотография Е. С. Данилко. Личный архив автора}

Постепенно из нитей образуется сложный геометрический узор или слова молитвы. На некоторых поясах «со словесами» можно прочесть имя владельца, дарственную надпись или мудрое изречение. Пояса украшают яркими кистями.

Интересно: сплетенные из суровой нити «заговоренные» опояски старообрядцы носят под одеждой.

«Заговаривают» опояски так: прочтя молитву (чаще всего «Богородицы»), на нити завязывают узелок. Повторяют 40 раз — сакральное число. (Таким образом молитва оказывается прочитана 40 раз, а на нити появляется 40 узелков.) «Заговоренный» пояс никогда не снимают — считается, он защищает от несчастий, болезней, дурного глаза. Если пояс обрывается, его с молитвой сжигают в бане.

Мужчины-старообрядцы должны соответствовать «образу и подобию Божию» и носить волосы средней длины, а с определенного возраста — еще и бороду. Для верующего равно нежелательны внезапная смерть без покаяния и без бороды. Замужние женщины заплетали волосы в две косы и прятали их под платок. Девушкам позволялось ходить с непокрытой головой, но не разрешалось делать завивку или выстригать челку. Сегодня правила значительно смягчились, но религиозные люди, регулярно посещающие храм, стараются следовать традициям.

Старообрядческие службы неспешны и длятся долго — в зависимости от церковного календаря с канонами в честь праздников и святых, от 4 до 10 и даже более часов (если молятся всенощную). Службу начинает и завершает «начал» («семипоклонный начал») — особая молитва и поклоны.

Верующие приходят на службу заранее. Если случилось опоздать, «начал» кладут в притворе и только потом присоединяются к остальным. Во время службы не принято передвигаться по храму, разговаривать (тем более громко). Об идеальном и желательном поведении верующего писал старообрядческий журнал «Церковь»: «В храме Божием следует соблюдать безмолвие и прежде окончания Богослужения не выходить из него, кроме как по великой нужде — болезнь, пожар, иное стихийное бедствие»[67].

^{Пасхальная служба в храме Рождества Иоанна Предтечи (РПСЦ) в пос. Шамары. Свердловская обл. 2024 г.}

^{Фотография Ф. Телкова. Россия}

Что еще может привлечь ваше внимание, если вам вдруг посчастливится оказаться на старообрядческой службе? Это позы молящихся и синхронность их жестов. Старообрядцы стоят ровными рядами, согнув руки в локтях и положив правую на левую. Молитву на коленях старообрядцы считают католическим обычаем, но совершают земные поклоны — этот элемент богослужения не сохранился в официальной церкви. Кланяются и крестятся все вместе, в определенные моменты службы, не по собственному почину, не вразнобой. Во всем этом старообрядцы видят идею православной соборности, единения всех верующих друг с другом и церковью.

Даже зная о старообрядчестве лишь понаслышке, вы совершенно точно сможете назвать его самый выразительный символ — двоеперстие. Оно действительно имеет важнейшее значение: отказ от двоеперстия для староверов равносилен отказу от веры.

Обоснования правильности двоеперстия со ссылкой на решения ранних христианских соборов имеются у древних авторов, в частности у богослова Максима Грека (1470–1556). Еще старообрядцы ссылаются на древние иконы и фрески — самые почитаемые святые изображены на них с двоеперстием.

Случается, человек определяет себя старообрядцем исключительно по происхождению («Мои родители были староверами, значит, и я тоже») — но не знает сути вероучения, не посещает служб. Однако он охотно продемонстрирует, как правильно складывать персты при молитве и аргументирует это древностью своей веры. Для жеста важна четкость, законченность, телесная определенность: «чтобы тело чуяло», «чтобы телом понимать, каждой клеточкой».

Авторы миссионерской литературы XIX — начала ХХ в. и архивных источников нередко обращают внимание на популярность двоеперстия и старопечатных книг у крестьян, не имеющих отношения к расколу. В летописи одной из церквей Миасского завода читаем: «Старообрядчество здесь пустило глубокие корни даже среди людей, вовсе не принадлежащих к нему. Так, например, многие веруют… что старопечатные книги правильнее и святее нынешних, и поэтому многие по старопечатным псалтырям учат детей… Почти все православные крестятся двоеперстием»[68].

Некоторые молитвы во время богослужения повторяются по 12 или даже по 40 раз. Чтобы сосредоточиться именно на сути произносимых слов и не сбиться со счета, используется лестовка: распространенный в Древней Руси и сохранившийся у старообрядцев тип четок в виде плетеной кожаной или тряпичной ленты.

«Дабы не запачкать перстов, коими совершается крестное знамение», во время земных поклонов старообрядцы опираются руками на специальные молитвенные коврики — подручники[69].

^{Лестовки. Фотография Е. С. Данилко, кон. XX — нач. XXI в.}

^{Личный архив Е. С. Данилко, Урал}

Лестовка и подручник имеют не только утилитарное назначение, но и, как прочие религиозные атрибуты, содержат важнейшие христианские идеи-смыслы. Лестовка воплощает одновременно и лествицу (лестницу) духовного восхождения с земли на небо, и вечную, непрестанную молитву. Геометрический узор на подручнике, образуемый сшитыми кусками ткани, символизирует девять ангельских чинов.

У каждого верующего обычно несколько лестовок. Для повседневных молитв дома или в храме — скромная из простой ткани или искусственной кожи. Праздничная — из дорогих материалов (качественной кожи или замши, бархата или парчи), богато украшенная бисером, стеклярусом, золотым шитьем. Смертную лестовку (из простой белой материи) вкладывают в левую руку покойника.

В старообрядческом «Сказании о лестовке» говорится: каждому христианину положено исправлять при молитве по семь лестовок в напоминание о семи церковных таинствах. Именно лестовками обычно измеряется епитимья, назначаемая священником или наставником. Часто можно услышать, сколько лестовок нужно отмолиться за то или иное прегрешение и отступление от правил.

Интересно: лестовка представляет собой сшитую в виде петли ленту, в месте соединения концов которой пришиты четыре «лопостка» — окантованных тканью и часто украшенных бисером треугольника. (Лопостки символизируют четырех евангелистов — Иоанна, Марка, Матфея, Луку; окантовка — евангельское учение в целом.)

Лента состоит из 100 простых ступеней — «бобочков» и 9 особых — по три ступени в начале и в конце и три «великих» ступени в середине (всего 109). Особые бобочки символизируют 9 ангельских чинов. В начале и в конце лестовки есть пустые промежутки — «земля и небо».

«Великие» ступени делят лестовку на неравные части: 12 бобочков означают 12 апостолов; 40 — 40-дневный пост; 33 — количество лет земной жизни Христа; 17 — число ветхозаветных пророчеств о Христе.

Философ-богослов Серебряного века Е. Н. Трубецкой (1863–1920) назвал древнерусскую иконопись «умозрением в красках»[70]. Нельзя не согласиться: иконы выражают определенные идеи религиозного сообщества. Свойственный старообрядцам традиционализм проявляется в эстетических предпочтениях и в почитании икон только старого письма.

Это не означает, что старообрядческие изографы слепо копировали древние образцы — напротив, они творчески развивали византийские традиции, использовали новые техники, привносили в свои произведения узнаваемый колорит. Постепенно сложились крупные иконописные центры, ориентированные на древнерусскую школу, но с собственным стилем: Выг и Преображенское кладбище в Москве — для беспоповцев; подмосковные Гуслицы — для поповских согласий. На Урале во второй половине XVIII — начале XIX в. сформировалась оригинальная невьянская школа иконописи.

^{Богородица Тихвинская с избранными святыми на полях. Икона неизвестного мастера (невьянская школа иконописи), XVIII в.}

^{Из собрания МБУК Нижнетагильский музей-заповедник «Горнозаводской Урал»}

Исследователи отмечают условность термина «невьянская школа иконописи» и считают, что правильнее говорить об уральской горнозаводской старообрядческой иконописной школе, объединившей мастеров и заказчиков всего региона[71]. В Невьянске работали иконописные династии Богатырёвых и Чернобровиных, на Нижнеиргинском заводе — Колчиных, в Староуткинском — Филатовых.

Десятки мастерских существовали в Екатеринбурге и были разбросаны по окрестным заводам и селам. На выработку почерка уральских мастеров повлияло множество обстоятельств, прежде всего — византийские дораскольные каноны со строгой линейной перспективой и выверенной композицией. Урал собрал переселенцев из разных мест, и иконописцы перенимали друг у друга приемы уже сложившихся старообрядческих центров.

^{Николай Чудотворец. Икона неизвестного мастера (невьянская школа иконописи), перв. пол. XVIII в.}

^{Из собрания МБУК Нижнетагильский музей-заповедник «Горнозаводской Урал»}

В творчестве уральских изографов просматриваются как московская, поморская, керженская, иргизская старообрядческие традиции, так и светские веяния — от барокко до классицизма. Смешавшись, все это и сплавилось в неповторимый уральский стиль. Некоторые его особенности проявляются в светотеневой моделировке — создании объемных ликов многослойным наложением белил (белоликость). «Живописность» при этом отсутствует, но зато имеется некоторая стилизация лиц и фигур, тщательная прорисовка и реалистичность пейзажей, очень напоминающих уральские (с горами и густыми лесами).

Сложное сочетание стойких минеральных (из местного камня) и привозных красок обеспечивало яркость и глубину цвета и создавало впечатление свежести и ясности. Золотой светящийся фон достигался техникой сплошного золочения, дополненной гравировкой и чернением. Сами доски изготавливали из местных пород дерева: сосны, ели, дуба, клена, липы; они поражают тщательностью обработки[72].

Интересно: искусствовед Г. В. Голынец (р. 1943) связывает феномен невьянской иконы с «гением места» (genius loci): «Откуда бы ни приезжали иконописцы, где бы ранее ни учились, Урал-Камень, как он именовался в новгородских летописях, объединял их. Они, как и мастера камнерезного искусства, каслинского литья, златоустовской гравюры на стали, осознавали свою причастность к большому общему делу — “горной огненной работе”. Ощущение камня, металла, богатства недр присуще мастерам невьянской иконописи. Оно в аметистовых тонах их “минералогического пейзажа”, в обилии золота и “самоцветов”, украшающих одежды святых подвижников»[73].

^{Иоанн Предтеча Ангел пустыни. Икона неизвестного мастера (невьянская школа иконописи), перв. пол. XIX в.}

^{Из собрания МБУК Нижнетагильский музей-заповедник «Горнозаводской Урал»}

«Смешанные иконы» представляют собой сочетание живописного изображения с меднолитыми вставками. На Урале их называют «домовой иконостас». По центру такой иконы всегда расположен крест, а по бокам в доску врезаны отдельные литые образки и складни. Свободное пространство занимает объединяющий композицию рисунок. Такой вид икон был распространен у часовенных, а изготавливались они в первой половине XIX в. в Невьянске и округе[74].

Меднолитую пластику запретили в начале ХVIII в. специальными правительственными указами — ввиду «низкого качества изображения святых ликов»[75], но у старообрядцев она стала отличительным признаком сообщества. У небольших по размеру образов имелись два важных качества: их невозможно исказить (изменить, перерисовать надпись или форму креста) и легко носить с собой. Для вынужденных постоянно перемещаться старообрядцев последнее обстоятельство было решающим.

Медные образки брали с собой в дорогу, на заработки, в армию, в гости. Популярность у старообрядцев именно медных икон связывают с «чистым» способом их изготовления — ведь металл закаляется огнем.

Интересно: складень — это отлитый из меди небольшой складной иконостас.

Самый распространенный — трехстворчатый; с композицией «Деисус» (Христос на престоле с Богородицей и Иоанном Предтечей по сторонам) в центральной части («среднике»). Такой складень еще называли «девяткой», так как на боковых створках размещали по три фигуры избранных святых. Чаще всего — соловецких мучеников, Николу Чудотворца, Иоанна Богослова, мучеников Косму и Дамиана и других.

Изображения святых могли быть поясными; навершия оформлялись по-разному. Очень красивы складни, украшенные эмалью. Четырехстворчатые складни иногда содержали ковчег-реликварий.

Старообрядцы охраняют свои иконы от постороннего глаза — ведь они являются вещественным и одновременно знаковым атрибутом «чистого» мира. В домах и квартирах иконы размещают в восточном «красном», или «переднем», углу, как и положено по православной традиции. Обычно их держат в киоте (деревянном шкафчике) под стеклом или на специальной полочке (божнице) за занавесками — «чтобы чужие на них не крестились».

^{Поклонение Тихвинской иконе Божией Матери с предстоящими святыми Иоанном и Евдокией на полях. Икона неизвестного мастера (невьянская школа иконописи), XVIII в.}

^{Из собрания МБУК Нижнетагильский музей-заповедник «Горнозаводской Урал»}

Перед образами устанавливают лампаду и зажигают ее накануне больших церковных праздников, иногда при домашней молитве. На божницу кладут освященные веточки вербы, крашеные яйца. На Урале повсеместно существует традиция мыть иконы в Чистый четверг перед Великим постом.

Абстрактная чистота молитв является частью повседневности и достигается вполне конкретными практическими действиями, но и очищение икон огнем и водой необходимо — и от вполне осязаемой пыли, и от взглядов иноверцев.

Интересно: «Моем иконы, как положено. Молимся сначала, это обязательно, перед всяким делом надо помолиться сначала. Берем с кивота иконы правой рукой, левая — грешная. Моем проточной водой, она самая чистая. Вот я раньше натирала образа, блестели как! Сейчас уж сил нету. [А чем натирали?] Мелом, золой еще можно. Некоторые вроде зубным порошком, но это уже новое, новое нельзя».

(Полевой дневник антрополога; записано в д. Александровка, Мелеузовский р-н, Республика Башкортостан)

Огонь (зажженные свечи и лампады) и фимиам (запах ладана) — часть незримой среды, в которой верующие пребывают во время богослужения. Свечи у старообрядцев самодельные, из «пчельного воска», а ладан — на основе сосновой смолы и масел, иногда с добавлением местных трав, например чабреца («богородской травы», как его называют на Урале). Свечи и ладан по благословению священника или наставника изготавливают самые уважаемые члены общины.

Беспоповцы используют кацею — металлическую кадильницу в виде купола-луковицы с восьмиконечным крестом наверху и длинной деревянной ручкой. Кацеей традиционно кадили при домашнем или соборном богослужении в отсутствие священника, поэтому она и прижилась именно у беспоповцев.

В старообрядческом храме или моленной, да и в любом доме вы обязательно увидите книги. Огромные фолианты с обложками тисненой кожи и замысловатыми металлическими застежками. С книгами связан буквально каждый шаг старообрядца. В них есть ответы на все вопросы, объяснение любых явлений и событий — бывших в истории или разворачивающихся прямо сейчас.

Сильнейшим и практически самодостаточным аргументом в любой дискуссии (соборной, внутри сообщества, или с внешними оппонентами) является ссылка на уважаемый источник, на «писания святых отец». Все исследователи (археографы, историки, этнографы, фольклористы) отмечают: старообрядцы воспринимают свое сообщество как коллективного хранителя сакральных текстов.

Сам факт владения «старинными» (следовательно, «правильными») книгами является основой групповой идентичности. Он позволяет, с одной стороны, провести безошибочную границу «мы» — «они», с другой — рождает чувство групповой солидарности, сопричастности к древней письменной традиции. Одним из способов ее конструирования можно считать повсеместную (в том числе и уральскую) практику переписывания книг.

В архивных документах о ней содержится множество упоминаний: «Казачья девка Елена Белова списывает вредные раскольничьи книги и сбывает их православным; в 1865 г. отобрано было от нее десять писаных книг… но она и теперь не перестает издавать их»[76]. Собственные скриптории (мастерские по переписке рукописей) имелись, как правило, во всех известных скитах.

^{Миниатюра с Тайной вечерей в старообрядческой рукописи «Страсти Христовы» (гл. 8), 1860-е гг.}

^{Фотография Testus / Wikimedia Commons, 2018 г. Собрание В. В. Смирнова, Россия}

Изначально старообрядческое «рукописное тиражирование» было вызвано нехваткой богослужебной литературы — ведь издательская деятельность для «раскольников» долго была под запретом. Но, по мнению археографов, переписывание книг нельзя объяснить лишь рациональными причинами. Переписчики желали участвовать в зародившемся еще в начале времен непрерывном процессе воссоздания символического религиозного текста. Рукописным копиям, таким образом, придавался статус «освященных» церковных книг[77].

^{Обучение ручной пасхалии.}

^{Фотография Е. В. Александрова. Миасс, Челябинская обл., Россия}

Интересно: в некоторых общинах (например, белокриницкого согласия в г. Миассе) до недавнего времени сохранялась древнейшая традиция расчета пасхалии по ладони («рука Иоанна Дамаскина»).

Сложные многоступенчатые вычисления ведутся по двум линиям. Лунные пасхальные термины (круг Луны) высчитываются по суставам правой руки, солнечные (круг Солнца) — по левой. Затем они соединяются через исправную букву (ключ границ), что позволяет установить даты Пасхи и всех передвижных праздников и постов.

Сохранению ручной пасхалии в старообрядческой среде способствовал недостаток в скитах пасхально-табличной письменности. Сегодня старообрядческие центры издают и рассылают в приходы церковные календари. Их можно выписать для личного пользования, и они имеются почти в каждом доме.

«Рука Дамаскина» сейчас уже не имеет практического применения, но знание, полученное от инокинь Никольского монастыря, воспринимается как сакральное и символизирует непрерывность важной для старообрядцев древней традиции.

Переписывание — это не просто воспроизведение текста с сохранением орфографии, а буквальное копирование: с точным повтором размера страниц, расположения строк, ширины и высоты букв. Старообрядцы сохраняли все (даже крохотные) оригинальные фрагменты, закрепляли их на новой бумажной основе и уже к ним дописывали остальной текст (подобным образом реставрируют старинные книги). Это чрезвычайно трудоемкий способ, требующий терпения и исключительной внимательности. И тем не менее он не заменялся более удобным и быстрым сплошным переписыванием.

Круг чтения уральских старообрядцев состоит из богослужебных книг, полемической литературы, сочинений авторитетных старообрядческих книжников. Однако староверы не чураются и светских книг, особенно просветительского содержания. Все прочитанное, как показывает история, может быть интерпретировано в русле святоотеческой традиции и стать источником новых трудов.

Интересно: какие книги старообрядцы читают чаще других?

Псалтырь, или Книга псалмов, — каноническая часть Ветхого Завета. Часослов содержит общую последовательность всех богослужений суточного круга (вечерня, павечерница, полунощница, утреня, часы и обедница). В течение календарного года читаются Минеи — 12 книг (по числу месяцев в году), в каждой из которых по дням описаны службы святым и подвижникам. Еще есть Триодь Постная и Триодь Цветная со службами пред- и послепасхального периода.

Пение, певческая традиция — это, пожалуй, самое заметное для посторонних отличие старообрядческого богослужения и важный групповой маркер для самих старообрядцев. «Старинное пение» — предмет их особой гордости. Его традиции староверы возводят к глубокой древности, к «ангелоподобному византийскому пению», принятому на Руси вместе с христианством[78].

В основе древнерусского пения лежит так называемый знаменный распев. Вместо привычных нот для записи его мелодии использовали специальные знаки — «крюки», или «соли». Так и говорят: «петь по крюкам» или «петь по солям».

Знаменный распев исполняется только в унисон. В отличие от принятого после Никоновской реформы партесного (разложенного по партиям) пения, в старообрядческом хоре мелодия разворачивается по горизонтали — разные по высоте звуки не могут звучать одновременно.

Церковная музыка и текст молитв имеют собственное звучание и ритм, они неотделимы друг от друга и литургического действия в целом. Эта целостность и создает особое эмоциональное состояние, объединяющее всех верующих в собор. Как говорят старообрядцы, петь «согласно», поддерживая друг друга, важнее, чем петь громко или слишком уж красиво: красота для них равна слаженности, «согласности» исполнения.

Поповская и беспоповская певческо-богослужебные традиции различаются и практикой исполнения, и системой записи мелодий. Археографам достаточно лишь беглого взгляда, чтобы безошибочно отнести старообрядческую певческую книгу к поповской или беспоповской традиции. В чем же секрет? У поповцев для обозначения высоты звука существуют специальные значки — признаки. Но есть и еще одно отличие, более важное. Речь о хомонии — наонном, раздельноречном пении. Если коротко, то вместо твердых и мягких знаков (представляете, они раньше тоже пропевались!), чтобы не менять мелодию, появились гласные «о» или «е». Например, вместо «дьнесь» пели «денесе», вместо «седохомъ» — «седохомо» (окончаний на — хомо было особенно много, отсюда — хомония). Церковная реформа отменила хомонию и ввела наречное, или истинноречное, пение без лишних гласных.

^{Рукопись «Праздники демественного распева», выполненная в стиле гуслицкого письма, кон. XIX в. Собрание В. В. Смирнова, Россия.}

^{Testus / Wikimedia Commons}

Старообрядцы поповского направления сразу приняли послереформенные изменения музыкального строя: такое пение на слух более понятно. Беспоповцы придерживались традиции, но не были единодушны. Вопрос неоднократно обсуждался на соборах в 1880–1930-е гг. Острота дискуссий, по мнению современного уральского историка и музыковеда А. А. Михеевой, неудивительна — ведь речь шла об отмене одного из символов групповой самобытности, по сути о перекодировании культурной памяти[79].

Кроме того, факт дискуссии свидетельствует о естественной изменчивости даже самой консервативной музыкальной традиции, ее гибкости и многослойности — и не только в рамках отдельных согласий, но и общин и хоров. Изменчивость закладывалась практикой живого исполнения, зависела от голосов, индивидуальных особенностей исполнителей, а также системы обучения древней нотной грамоте. Изначально она предполагала наполовину устную передачу знания.

Для обучения знаменному пению существуют специальные азбуки, но обычно певчие учатся на слух и по богослужебным книгам. Частое повторение наизусть ведет к упрощению мелодий, сглаживанию отдельных тонов и ритмического разнообразия. Таким образом, в каждой старообрядческой общине складывается своя манера, или «напевка». Изменяясь и дополняясь, она передается следующему поколению певцов. Это объясняет бесконечное многообразие старообрядческого живого пения.

В музыкальной культуре современных уральских старообрядцев есть место и фольклору во всем его жанровом богатстве, и популярным светским песням. Посередине между богослужебным и светским пением находятся духовные стихи. Этот редкий жанр тоже сохранился во многом благодаря старообрядцам.

Самые архаичные образцы духовных стихов исторически возводят к древнерусским покаянным стихам XV–XVII вв. С тех пор виды и содержание духовных стихов постоянно пополнялись, отражая исторические реалии и локальные события, мелодически обогащались за счет народных песен, переходных жанров, даже городских романсов.

Во время постов в старообрядческой среде не приветствуется исполнение светских песен, духовные стихи отчасти их заменяют. Некоторые особо любимые стихи старообрядцы поют между службами или перед их началом, во время крестных ходов. Духовные стихи настраивают на религиозный лад, отрешают от будничных, суетных мыслей. Иногда они являются частью семейных обрядов[80]. «Человек, от, живет, как трава растет. Человеческий век яко травной цвет»[81]. В этих словах и философская глубина, и щемящая грусть, и сожаление о бренности человеческой жизни.

Православный христианин должен ежедневно исправлять семь лестовок в память о семи церковных таинствах (крещение, исповедь, венчание, миропомазание, причастие, соборование, возведение в священнический сан). Исполнение большинства их них невозможно без священника. Для старообрядцев поповского направления это не составило проблему, и у них таинства сохранились во всей полноте. А вот беспоповцы оказались перед сложной дилеммой.

С одной стороны, они считали необходимым следовать христианской традиции, с другой — желали придерживаться собственных принципов, но понимали неизбежность изменений в неприкосновенной догматической сфере. В итоге беспоповцам пришлось пересмотреть порядок требоисполнения и литургику и отказаться от молитв и действий, на которые имеет право только священник.

Самым выразительным примером догматического творчества является выходящее далеко за рамки классического канона причащение у часовенных. Оно совершается «Великой» («богоявленской», «крещенской») водой — взятой из реки накануне праздника Крещения и освященной во время службы. Новая вода разбавляется («пополняется») старой, бережно хранившейся с прошлого года в моленной или в доме у наставника. Практика закрепилась у часовенных в конце ХIХ в., когда они перестали принимать беглых священников. Вопрос был одним из самых дискутируемых на соборах.

Ежегодное «пополнение» «Великой» воды символизирует преемственность традиции, непрерывность благодати и незавершенность земной жизни в целом. «Пополнять» можно и другие необходимые для богослужения предметы — например, ладан, который также не должен заканчиваться.

Кроме «Великой», существует еще и «Малая» вода, освящаемая летом, в Спасов день (14 августа, на Первый Спас). «Малая» вода (в отличие от «Великой») может храниться в каждом доме и использоваться для любых нужд, например очищения посуды.

В других беспоповских согласиях сохраняются только два таинства — крещение и исповедь. По церковным правилам, в особых случаях их дозволяется совершать мирянам. Старообрядцам предписано исповедоваться после каждого большого поста, но в большинстве общин таинство покаяния совершается один раз в год, перед Пасхой.

Исповедь со священником или наставником полагается вести по специальному Потребнику, в котором перечислены виды грехов, но в условиях гонений у старообрядцев далеко не всегда была такая возможность. После многочисленных соборных обсуждений распространенной практикой стало вычитывание «Скитского покаяния» — молитвы, принятой у живущих в уединении иноков.

Религиозную культуру уральских старообрядцев во многом определяли скиты. В них жили удалившиеся от мира подвижники, идеологи вероучения, самые уважаемые «властители умов». Они вели правильный, «пустынный» образ жизни. В скиты, в «намоленные места», где находились почитаемые святыни — могилы старцев и стариц, — старообрядцы отправлялись в паломничество.

Тайные монастыри располагались неподалеку от старообрядческих поселений, но прятались в непредназначенных для жилья местах, доступных только посвященным. «Таких укромных мест там много, — отмечали заехавшие на Урал путешественники, — в особенности в глухих дебрях Юрмы, этого угрюмого узла Южного Урала, откуда он разбежался на три ветви, отбросив от себя массу отрогов и выдвинув множество величественных сопок, заросших непроходимой чащей леса. Глушь страшная… Лучшаго места для игры в прятки, кажется, и не придумаешь. Крепче этих мест и не сыскать. Одна только забота — не спрятаться бы так, что и самому не выйти потом…»[83]

Выбор места для тайного монастыря диктовался прежде всего мерами предосторожности (власти постоянно разоряли скиты), но отображал и особое отношение к пути. По словам культуролога-семиотика Ю. М. Лотмана (1922–1993), стремление к святости подразумевало непосредственное пространственное перемещение, а уход в монастырь воспринимался как передвижение из греховного места в святое[84]. Удаленность и скрытость старообрядческих святынь являлись и для скитников, и для паломников своеобразной формой символического ухода из обыденного локуса в локус сакральный — из мира, испорченного антихристовым влиянием, в мир, чистый от духовной скверны.

^{Пещера, в которую прятались монахи-скитники от полиции. Фотография неизвестного автора из журнала «Искры» (1913 г., № 31).}

^{ФГБУ «Российская национальная библиотека», Санкт-Петербург, Россия}

Топография старообрядческих святых мест на Урале начала складываться в середине XVIII в. — с появлением первых скитов. Спустя сто лет они образовали разветвленную сеть, связывающую между собой старообрядческие сообщества в рамках отдельных согласий. Сеть была живой, динамичной, постоянно меняющейся. В зависимости от обстоятельств скиты и святыни то приходили в запустение, то восстанавливались на том же месте или в непосредственной близости от него. Самый долгий период запустения пришелся на советское время.

В последние десятилетия старообрядческие паломничества к святым местам постепенно возобновились, следуя по, как казалось, навсегда утраченным историческим маршрутам.

Старообрядцы поморского согласия ежегодно собираются в Невьянском районе близ с. Таватуй. Здесь похоронен наставник поморского согласия и рудознатец Г. С. Украинцев (Митрофановых); несколько захоронений осталось и от разрушенного скита инока Панкратия.

Для белокриницких одной из точек притяжения стал о. Веры на оз. Тургояк рядом с г. Миассом. Там обнаружились руины монастырских построек XIX в. Название острова связывают с именем настоятельницы скита Веры, по местной легенде имевшей княжеское происхождение. Относительно недавно стало известно, что В. Х. Малышева (отшельница Вера) была мещанской дочерью и прежде руководила одним из «лучших и многолюднейших» монастырей в Шарташе[85].

Каждое лето от пос. Шамары до с. Платоново (а это больше 20 км) организуются многолюдные крестные ходы к могилам канонизированных в 1997 г. местночтимых святых Константина и Аркадия. В 2010 г. в г. Уральске (Казахстан) были обретены мощи епископа Уральского Арсения (Швецова), и теперь сюда приезжают старообрядцы из самых дальних мест. Считается, что святой помогает бездетным парам, поэтому кафедральный собор в честь Покрова Пресвятыя Богородицы навещают не только старообрядцы.

Часовенный скит у пос. Краснояр около г. Ревда известен с конца XVIII в. Могила одной из его насельниц матушки Платониды сегодня снова привлекает сотни паломников. В знаковых для часовенных Весёлых горах вокруг Невьянска появились новые тропы, известные только посвященным.

Интересно: история святынь язьвинских пермяков.

«Вылом называли, километров 20 от деревни в темный лес. Там жили несколько старичков. Потом остался один инок Игнатий (молились инок Игнатий с братьями). Он умер, никто и не знал, и оказался нетленным. Почему-то был определенный день ходить на Вылом — 18 июня. У бабки в Псалтыре было написано даже. Ездили туда со всей области. Из-под могилы пошел родник. Эта вода считалась лечебной. Если бы лес не вырубили, то можно было бы найти. Был домик, кресты были. Потом завалили трактором. Теперь уже не найти».

(Полевой дневник антрополога; записано в д. Антипина, Красновишерский р-н, Пермский край)

Архивные документы сохранили множество свидетельств о святых местах, издавна почитаемых уральскими старообрядцами. Исследователи по крупицам восстанавливают связанные с ними факты, пытаются понять, как жили и чем так прославились люди, которые до сих пор вызывают народное уважение. Однако биографии многих из них уже более сотни лет назад стали частью другой, мифологизированной истории. Так, в конце ХIХ в. на Урале сложился культ инока Дмитрия, могилу которого на горе Юрма на границе Пермской и Оренбургской губерний накануне Троицы посещали сотни старообрядцев. По записанному тогда преданию, Дмитрий отличался величайшим благочестием, а кончина инока ознаменовалась чудесами: «Перед смертию Дмитрий позвал послушника и сказал ему, чтобы тот пошел отдохнуть, а сам стал класть особый начал (послушник полагает — смертный), послушник уснул, но вдруг услышал пение и надгробное радение, какого он никогда не слышал… в келье он увидел своего наставника уже преставившимся, а поющих никого не было… лесина, которую стал рубить, сама собою раскололась надвое, гроб с телом он поднял один, и все это показалось легким, ликовали птицы, и благоприятствовала природа»[86].

^{Старообрядческая молельня. Фотография неизвестного автора из журнала «Искры» (1913 г., № 31).}

^{ФГБУ «Российская национальная библиотека», Санкт-Петербург, Россия}

Подобные истории можно найти о любом из святых мест, которые сегодня посещают старообрядцы. Неканонические «жития» являются плодом коллективного творчества, а их сюжеты изменчивы и черпаются из агиографической литературы и фольклора. Так, народная биография матушки Платониды существует в двух версиях.

По одной, девушку привезли в скит и там оставили родные братья, не пожелавшие делиться родительским наследством. Они вернулись через 30 лет и обнаружили сестру живой и здоровой, а главное — молодой, ведь она умывалась святой водой из родника у скита.

По другой, еще более фантастической версии, Платонида была татаркой или калмычкой и сбежала в скит от замужества. В монастыре она жила аскетично, строго исполняла устав, дружила с медведем, а источник со святой водой забил на месте, где Платонида погибла от рук разбойников[87].

Интересно: «Урало-Сибирский патерик», одно из самых значительных старообрядческих сочинений середины ХХ в., имел краткое самоназвание «Повесть о чудесных событиях».

Патерик составлялся под руководством отца Симеона (Лаптева) (1895–1954), настоятеля Дубчесских скитов на Енисее. Материал был в основном взят из специально собранных устных преданий и письменных сочинений; жизнеописания скитских старцев часовенного согласия выполнены по канонам жанра агиографии.

Один из томов патерика представляет собой собрание коротких поучительных рассказов о вмешательстве сакральных сил в повседневную жизнь: о знамениях; встречах со святыми; случаях исцеления водой из святых источников, крестным знамением или реликвиями со святых мест; об изгнании бесов; о наведении порчи через воздух и воду и множестве других случаев.

Перед нами живой пример взаимодействия фольклорных жанров и агиографических текстов, создаваемых всем сообществом[88]. Не напоминает ли это рассказы современных уральских старообрядцев о святых местах?

Артефакты с мест паломничества и природные объекты обычно наделяются чудодейственными свойствами, а пространство вокруг ритуализируется. Считается, что вода из родника или земля со святых могил способны излечивать различные недуги или помогать в житейских проблемах: если искупаться в ручье у могилы матушки Платониды прямо в одежде, а потом бросить ее на берегу, то в ней останутся все болезни. Если землю с могилы добавить в вино, то сильно пьющий человек избавится от зависимости.

^{Скитница у «старческих могил». Фотография неизвестного автора из журнала «Искры» (1913 г., № 31).}

^{ФГБУ «Российская национальная библиотека», СПб, Россия}

Правила поведения формируются спонтанно: отправившись к святыне, что-то можно, желательно или необходимо сделать, а что-то ни в коем случае делать нельзя. Правила не регулируются каноном, но становятся способом выражения повседневной религиозности, живым многоголосым «текстом», который постоянно переписывается через практики — рассказы и ритуалы. У местночтимых святых существует своеобразная «специализация»: к кому следует отправиться и помолиться в определенном случае. Например, в Весёлые горы к могиле инока Павла водили кликуш — женщин, в которых якобы вселился бес.

Этот горный массив между реками Чауж и Сулём, примыкающий к Нижнетагильскому заводу, вообще едва ли не самое известное место паломничества уральских старообрядцев. Первые скиты на заросших густым лесом склонах Весёлых гор появились в начале XVIII в. После указа о веротерпимости 1905 г. летом здесь могли собираться 6000–10 000 паломников, особенно 25–29 июня (День памяти инока Павла). Из Невьянска, Нижнего и Верхнего Тагила, заводских сел в эти дни совершали крестные ходы; у могил иноков Германа, Максима, Григория и Павла служили торжественные молебны.

У нас имеется множество свидетельств непосредственных участников паломничества: самих старообрядцев, их оппонентов из официальной церкви, журналистов и писателей[89]. Остался очерк В. Санина[90] «На Весёлых горах» (1910), рисунки и живописные картины уральского художника В. А. Кузнецова (1874–1960), фотографии разных лет.

А в 1929 г. о паломничестве был снят документальный фильм, благодаря которому у нас появилась уникальная возможность увидеть, как событие почти столетней давности разворачивается прямо на наших глазах[91]. Представьте такую картину. Не менее сотни людей шествуют с иконами по широкой улице. Женщины в сарафанах и больших платках под булавку, мужчины с окладистыми бородами и в кафтанах. Идут вдоль берега озера, ветер гонит волны, развевает одежды и хоругви. Путь долгий; и вот уже старообрядцы пробираются узкими тропинками сквозь тайгу.

Люди выходят с разных сторон на поляну, в середине рассаживают кликуш. Над их головами на специальных шестах-носилках с молитвой проносят огромные иконы. После моления в часовне над могилой инока Павла кликуш выводят на улицу. Считается, именно в этот момент сидящий внутри женщины бес пытается выйти из ее тела. Кликуши громко кричат, трясут головами, неестественно дергаются.

Кто же такие кликуши и почему они так странно себя ведут? Универсального объяснения нет. Кликушество вырастает из народной демонологии, определяется социальной средой и существующими нормами. Подобные маргинальные персонажи — часть религиозной культуры.

Поведение кликуш является продолжением ритуала и демонстрацией силы коллективной молитвы. Крики одержимых бесом кажутся бессвязным набором звуков только посторонним, а верующие и хорошо знакомые с местными реалиями могут уловить в них ответы на волнующие вопросы, предсказания будущего или пророчества о последних временах.

^{Обложка книги Дмитриевой Д. «Кликуши, или порченные, и как их лечить».}

^{Врач Д. Дмитриева. 2-е изд. М.; Л.: Гос. изд-во, 1926}

Интересно: иногда кликуши могли убедить правильно себя вести или соблюдать посты.

«Вот у нас была кликуша, порча в ней жила. Раз сидим, порча заговорила: “Найду себе хозяйку толстую, чтобы было что есть”. Я говорю: “Иди ко мне”. Она: “К тебе не пойду, ты постуешь”. Постовать очень хорошо, никакие болезни не пристанут».

(Полевой дневник антрополога; записано в д. Ванькова, Красновишерский р-н, Пермский край)

Авторы фильма «На Весёлых горах», режиссер А. А. Черкасов (1890–1960) и оператор С. И. Кобозев (1893–1983), были убежденными коммунистами — старообрядцы представлялись им религиозными фанатиками и классовыми врагами. Но несмотря на явный идеологический посыл, фильм стал уникальным историческим документом. В кадр попали знаковые для уральских старообрядцев личности, и их судьбы сложились по-разному — часто трагически. Через год после съемок развернулась атеистическая кампания, и паломничества прекратились.

Считается, что старообрядцы настороженно относятся к фотографированию и видеосъемке или даже полностью их избегают. Однако сейчас в нашем распоряжении имеется множество студийных и любительских фото конца ХIX — начала ХХ в., где запечатлены не только рядовые старообрядцы, но и лица духовного звания и даже черноризцы. То есть фотосъемку во многих общинах признавали уже тогда.

^{Паломники на Весёлых горах. Фотография неизвестного автора из журнала «Искры» (1913 г., № 31). На снимке, вероятно, запечатлены старообрядцы во время ежегодного паломничества к могилам почитаемых схимников (Германа, Максима, Григория и Павла) на Урале.}

^{ФГБУ «Российская национальная библиотека», Санкт-Петербург, Россия}

В фильм «На Весёлых горах» попали две фотосессии. В первой старообрядцы участвуют с удовольствием: фотограф — свой человек, поэтому все позируют и улыбаются. А вот от заезжих кинематографистов они отводят глаза, отворачиваются, не смотрят в объектив. Чтобы получить согласие на съемку, режиссеру пришлось сделать вид, что у него фотоаппарат, а не кинокамера, которая в восприятии старообрядцев была атрибутом внешнего мира и враждебной власти, то есть более греховным техническим новшеством.

Обособление от людей иной веры и культуры — одна из важнейших проблем старообрядческого сообщества. Она связана с разработкой и усовершенствованием свода правил и запретов, призванных оградить старообрядцев от нежелательных ситуаций и удержать в рамках учения. Запреты касаются еды и питья, одежды и внешнего облика, предметов быта, повседневных явлений и обозначают символическую границу между «своими» и «чужими» — старообрядцами и их окружением.

«Вот однажды встретились мы с настоящими старообрядцами. Попросили у них воды напиться, а они после нас чашку разбили и выбросили», — исследователи постоянно слышат нечто подобное. Этот устойчивый фольклорный сюжет каждый раз расцвечивается новыми выразительными подробностями и для убедительности обрастает деталями.

Описывают различные бытовые ситуации: например, кержаки приезжают на свадьбу в другое село со своей посудой или запрещают детям брать угощение у соседей. У слушателя складывается мифологизированный, даже экзотический образ старообрядцев, не лишенный, однако, реальной основы.

Правило «своей чашки», или «немешание в ястии» с иноверцами, — это действительно значимый атрибут старообрядческой бытовой культуры. Он закреплен в трудах древних православных авторов и решениях позднейших соборов и служит одним из способов защиты от антихристова мира.

Чашничество нередко практикуется и внутри общины — между соборными и остальными верующими. Старики в семье иногда питаются отдельно от членов семьи, вынужденных поддерживать активные социальные связи. В некоторых общинах во время совместной трапезы стол символически разделяют особым способом сервировки: еду для разных категорий гостей размещают на разных салфетках. Посуду для чужих обычно хранят в отдельном шкафу, и, если случится «замешка», выбрасывать ее необязательно: можно просто «исправить» — с молитвой помыть в проточной воде.

У старообрядцев сохраняется довольно сложная система пищевых запретов. Необходимость православных постов принимается безоговорочно, а их строгость негласно служит мерилом крепости веры. Кроме многодневных постов (Рождественский, Великий, Петровский, Успенский) и постных дней накануне определенных праздников, старообрядцы постничают еще и по средам и пятницам, а некоторые и по понедельникам.

Но речь не только о постах. Многие пищевые запреты были изначально связаны с идеями христианской аскезы, осуждением чревоугодия и любых излишеств в еде. Особо религиозные люди отказываются от сахара и других сладостей.

Некоторые ограничения обусловлены эсхатологическими (связанными с концом света) представлениями. Среди беспоповцев долго дискутировался вопрос об отношении к покупным продуктам — «торжищном брашне». Денежные знаки содержат государственную, то есть антихристову, символику, и приобретенная за них пища обязательно должна освящаться молитвой. Правило распространяется и на лекарства (они обязательно замаливаются) и даже применяется шире — вообще на принятие врачебной помощи. Наиболее последовательно этот порядок соблюдают в федосеевском согласии.

Некоторые пищевые запреты у старообрядцев восходят к правилам, изложенным в книге Левит Ветхого Завета и ряде догматических и богословских текстов. В пищу, в частности, не допускается мясо животных с раздвоенными копытами и жующих жвачку, с когтями; любая «удавленина» и «мертвечина»; мясо с кровью; рыба без чешуи; раки; некоторые морепродукты.

После раскола запрет распространился на продукты, воплощающие «новины»: картофель, чай, кофе. В конце ХIХ в. уральские казаки, отправившиеся на поиски Беловодья и попавшие в Китай, внимательно наблюдали там за процессом изготовления чая — хотели удостовериться, входит ли в число его ингредиентов змеиное сало, как думают у них на родине[92].

К этой же категории относится употребление табака. «Курить — что тремя перстами молиться, — можно услышать от старообрядцев, — тоже ведь щепоть, щепотью табак берут». На Урале распространены варианты популярного среди старообрядцев сочинения «Сказание о траве табаце»[93] — богопротивном зелии, произрастающем из тела блудницы. И если умеренная выпивка не считается страшным грехом, то за курение могут надолго отлучить от общей молитвы.

Запрещенный список пополнялся новыми, неизвестными ранее продуктами. Материалы урало-сибирских соборов часовенных в ХХ в. отражают дискуссии о возможности «исправления» покупного хлеба, кондитерских изделий, макарон, маргарина, консервов[95]. Некоторые староверки до сих пор осуждают применение покупных дрожжей и предпочитают сами готовить закваску из перебродившего теста.

По представлениям старообрядцев, хранящаяся в открытом виде еда доступна для внешней скверны. В посуде, которую хозяйка бросила без присмотра, спешит искупаться извалявшийся в грязи бес, поэтому все сосуды с питьевой водой или со съестным следует прикрывать хотя бы символически — уложенными крест-накрест тоненькими дощечками.

Соблюдение пищевых запретов все чаще приобретает чисто символический характер. В обыденной жизни теперь вполне допустимы картофель, чай, спиртное, но на старообрядческий поминальный стол их по-прежнему не подают.

Быт и религия в представлении старообрядцев неразделимы: «Без Бога не до порога». Семейной молитвой начинаются и завершаются все хозяйственные работы, трапезы, прием гостей. Каждый входящий в дом сначала крестится на иконы и лишь потом здоровается. Исследователи выделяют «мелочную религиозную регламентацию» как специфическую черту быта старообрядцев[96].

Старообрядческая семья тесно связана с религиозной общиной; быт регулируется социально-культурными нормами, закрепленными в книжной и устной традициях. Младшие в семье перед любым делом или выходом из дома должны заручиться разрешением и благословением старших родственников.

^{Медные литые иконы (складни), XVIII–XIX вв. Фотография. Е. С. Данилко.}

^{Фото из личного архива Е. С. Данилко, Россия}

Внешний вид, пища, другие обыденные явления, религиозные каноны служат старообрядцам конфессиональными маркерами. Вопросы регламентации быта, важнейшие проблемы идеологии, богослужебной практики, догматические разногласия всегда были предметом рассмотрения на многочисленных соборах. Их решения отражали динамику проникновения новшеств в обиход старообрядцев.

Так же и в настоящее время: в учении «святых отец» старообрядческая община находит подтверждение новым явлениям, закрепившимся в быту, и одобряет их.

Структуру старообрядческой общины нередко сравнивают с лестовкой — символом морального восхождения путем постоянной молитвы. В общине действительно присутствует «лествичная соподчиненность»[97] — внутренняя иерархия. Выше ступень — выше степень сакрализации. Однако наиболее важные решения принимаются соборно — в ходе групповой дискуссии.

Внутри беспоповских общин выделяются группы «мирских» и «соборных», добровольно избравших жизнь по строгим религиозным и бытовым правилам. В некоторых общинах их называют «присоединенные», «высокая половина», «братия». Эти локальные термины указывают на наличие дистанции между ними и остальными верующими.

Близость к сакрально чистому центру общины означает высокий уровень личной ответственности за слова и поступки. Соборные строже следуют общим правилам: хорошо знают устав; соблюдают посты; посещают службы; неукоснительно совершают регламентируемый каноном ежедневный цикл молитв. Соборные соблюдают бытовые правила и запреты так же ревностно, как религиозные предписания.

Перейти в соборные может любой член общины, если у него есть внутренняя потребность в религиозном служении и готовность «сойти в веру» — изменить привычный образ жизни. Для перехода необходимо получить общественное одобрение и благословение наставника и выдержать назначенную епитимью.

Непростое решение о переходе в соборные обычно принимают пожилые люди: чем ближе к окончанию земного пути, тем важнее вопросы веры и отношений с Богом. «Хранящие благочестие» и обладающие житейской мудростью старики всегда пользовались особым уважением у старообрядцев. Неспроста уральское самоназвание часовенных — «стариковщина»[98].

Ядро поповской старообрядческой общины составляют священник и церковный совет из уважаемых, авторитетных прихожан. Как и беспоповские соборные, они лучше других знают устав, поют на клиросе, обучают молодежь.

Эсхатологизм мировоззрения и мессианская идея вкупе с историческими условиями, по мнению современного археографа И. В. Поздеевой (р. 1934), сформировали в старообрядчестве особенный тип личности. Его характеризует принципиальный персонализм, представление о личном долге перед верой и общиной[99].

Наиболее яркими выразителями этого особого типа личности являются священники и наставники. Вокруг них сосредоточена и внешняя (событийная), и внутренняя (духовная) жизнь старообрядческих общин. Помимо ведения служб и совершения таинств, священники и наставники следят за соблюдением канонов и предписаний, определяют наказания (епитимью) за нарушение религиозных и бытовых запретов.

Наставники, грамотные и активные старообрядцы, знатоки канонических священных текстов и апокрифических сочинений выступают их толкователями — перекидывают мостик между каноном и практикой. Нередки случаи, когда из-за оригинальных толкований того или иного догмата внутри крупных старообрядческих согласий выделялись отдельные толки.

В архивных документах сохранились разные «захаровы», «матвеевы», «севастьяновы» веры — небольшие общины, самоназвания которых образовались от имен авторитетных духовных лидеров. Уфимский миссионер священник Александр (Тюнин) (ум. 1897) приводил такой пример: «В Юрюзанском заводе старик Г. В. Кудряшов, считавшийся “столпом” поморцев, утверждал, что “Сыне Божий” при крестном знамении следует произносить при положении перстов на левом плече, а не на правом. Юрюзанские поморцы разделились на два лагеря: одни последовали новому учителю, провозгласив его “наставником”, а другие подали на него, как новатора, жалобу Златоустовским поморцам, которые не замедлили объявить нового наставника “еретиком”, предав его проклятию и с последователями его»[100].

У старообрядцев всех согласий считалось недопустимым женское наставничество. Во многих современных общинах решение большинства вопросов (организационных и религиозных) перешло к женщинам, но это и сегодня расценивается как отступление от «старины». Исторически женщинам в старообрядчестве отводилась роль хранительниц старинных традиций и обрядов: «Женщины гораздо ревностнее в исполнении всех обрядностей и первыя протестуют против всяких новшеств и изменений старообрядческих преданий»[101].

Игуменьи скитов, инокини, грамотные старообрядки, хорошо знающие устав и обладающие деловыми качествами, пользовались большим уважением, к их мнению прислушивались самые авторитетные старцы. В конце ХIХ в. среди молелен Висимо-Шайтанского завода выделялась соборная часовня, расположенная в усадьбе Матрены Афанасьевны Поповой (1857–1955). За властный и решительный характер хозяйку прозвали «отцом Матрёнтием».

^{Инокини бывшего Никольского женского монастыря Нонна, Минадора, Сира. Фотография неизвестного автора, 1950-е гг.}

^{Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Прихожанами часовни были многие известные уральские старообрядцы и богатые купцы. С Поповой был знаком писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк (1852–1912), и она стала прототипом авторитетных раскольниц в его романах. Он также использовал в своих произведениях ее рассказы и наблюдения[102].

Среди уральских старообрядцев было распространено келейничество: девушка добровольно или по желанию родителей давала обет безбрачия и отходила от мирской жизни. Избравшие такой жизненный путь поселялись в «келье» (отдельном доме) или продолжали жить с родственниками, но на особом положении.

Келейницы активно участвовали в делах общины и пользовались всеобщим уважением: «Они контрабандой, негласно, опасаясь священника и сельского учителя, обучают мальчиков и девочек по старинному способу церковно-славянской азбуке, часовнику и псалтырю. Оне — читальщицы псалтыря над покойниками. Оне советчицы в горе, нужде и беде, вообще в трудных обстоятельствах жизни. Им за то поклон и почет от баб и мужиков, и посильные приношения плодов земных»[103]. Традиции келейничества в некоторых общинах сохранялись вплоть до середины ХХ в.

Интересно: американский историк Д. Бушнелл (1923–2010) обнаружил явление, которое назвал «эпидемией безбрачия»[104].

Сопоставив множество статистических источников, исследователь выявил в некоторых селах нетипичное число незамужних женщин, причем ареал феномена соотносился со старообрядческой традицией. Женщины жили в кельях, где исполняли требы (читали сорокадневные молитвы за умерших и др.), обучали детей грамоте, изготавливали свечи. Отделение от семьи и уход в келью позволяли социально легитимировать свой статус, зарабатывать деньги, поддерживать семью и находиться в рамках нормы.

Бушнелл исследовал центральные регионы России, но его выводы применимы и к Уралу.

В старообрядческой общине существует система распределения социальных, обрядовых и гендерных ролей: иерархия, определяемая понятием нормативной чистоты. Для старообрядческой общины характерны различные формы лидерства. Соборные или более воцерковленные члены общин являются связующим звеном между строгими религиозными законами и реальной жизнью. Они помогают адаптировать древние каноны к меняющимся условиям — не только сберегать традиции, но и передавать их следующим поколениям.

Во всех традиционных культурах важнейшие события жизненного цикла — рождение, свадьба, похороны — отмечаются специальными обрядами. Их называют семейными, а еще переходными; они проводятся внутри семьи, но неотделимы от общества и символизируют смену социального статуса человека — как будто переводят его из одного состояния в другое.

Ребенок становится взрослым; холостой — семейным; умерший переходит из мира живых в мир мертвых. Многие символические действия в обрядах повторяются, перекликаются между собой, замыкаются — образуют круг человеческой жизни. Свадьбы традиционно играют в определенные периоды года, поминальные обряды привязаны к календарным праздникам — семейные события органично вплетаются в ритмы природы, хозяйственной деятельности и общинного уклада. В этой главе мы рассмотрим семейную обрядность уральских старообрядцев, узнаем, как она связана с религиозными представлениями, как она изменялась на протяжении времени и что может рассказать об отношениях в семье и их культуре в целом.

Для верующих все таинства наполнены высочайшим смыслом, и отсутствие возможности их исполнять воспринимается ими чрезвычайно болезненно. В связи с непризнанием священства старообрядцам беспоповских согласий пришлось отказаться от таинства брака. Вопрос был, пожалуй, самым жизненно важным: как теперь создавать семьи и воспитывать в вере детей, если союз их родителей практически вне закона — не освящен религиозной традицией?

Полемика о браке длилась внутри старообрядчества более полутора веков и нашла отражение в разнообразных письменных сочинениях. Автор «Родословия поморской веры на Урале и в Сибири», старообрядец из Златоуста, доказывал, к примеру, возможность брака без священников через преемственность поморской веры от начала христианства[105].

Во второй половине XVIII в. в Покровской Монинской моленной в Москве при наставнике В. Е. Емельянове (1729–1797) начал складываться порядок заключения бессвященнословных (то есть без слов священника) браков, и в 1803 г. специальный брачный устав был разработан. Следующий наставник Г. И. Скачков (1745–1821) составил «Чин брачный», дополненный «Каноном Всемилостивому Спасу», и уральские поморцы в настоящее время признают оба эти чина.

Активное распространение на Урале нового обряда началось в 1830-х гг. и было связано с именем крестьянина Ф. А. Плотникова (ок. 1770 — после 1840). Побывав в Москве и ознакомившись с нововведениями, тот развернул активную деятельность сначала в Курганском уезде, затем в Челябинском, добрался до тагильских заводов — и за короткий срок там было сведено 185 браков.

^{Семейный портрет старообрядцев. Юрюзанский завод Златоустовского уезда Уфимской губернии. Фотография неизвестного автора, нач. XX в.}

^{Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Старообрядцы съезжались со всей округи. При часовне даже была заведена специальная книга записи и стали выдаваться свидетельства, а от заводского начальства потребовали признать старообрядческие браки законными. Однако деятельность Плотникова привлекла внимание Святейшего синода. В 1840 г. его арестовали и выслали в Енисейскую губернию. Дело продолжил сын, но власти и его не оставляли в покое — до смерти в 1844 г. он находился под следствием, но все это время миссионерствовал. Благодаря Плотниковым бессвященнословные браки, совершаемые по «Чину брачного молитвословия», вошли в широкое употребление среди поморцев Урала и Зауралья, а в начале ХХ в. после жарких дискуссий на целом ряде соборов браки без священника утвердились у поморцев во всех уральских губерниях как нормальная практика[106].

Старообрядцы федосеевского согласия заняли в вопросах брака непримиримую позицию и не признали поморского брачного чина. У федосеевцев распространились более разнообразные способы создания семьи через нарушение правил и систему духовных наказаний. Например, они допускали венчание в официальной церкви, но после него следовало нести епитимью. Также распространились браки «убегом»: молодые люди сговаривались и жених увозил («выкрадывал») невесту из родительского дома. Вымаливать прощение после этого иногда приходилось по нескольку лет.

У федосеевцев семейных до сих пор ограничивают в молитвенном общении. В общине выделяется категория «новожёнов». Женатым мужчинам и замужним женщинам разрешают присутствовать во время службы в молитвенном доме, но запрещают одновременно со всеми читать молитвы и петь. Вступить в собор они могут только с изменением брачного статуса — разъехавшись с супругом или овдовев.

У беглопоповцев и часовенных с заключением браков тоже было непросто. Таинство у них сохранялось, но с беглыми попами постоянно возникали проблемы: их было мало, приходы занимали огромные территории, к тому же необходимо было скрываться от властей.

Организовать обряд по всем правилам в условиях постоянного полицейского надзора — дело нелегкое. Поэтому венчания могли проводиться «скопом», когда в какой-нибудь удаленной избе тайно собиралось до 50 пар. Молодой паре иной раз приходилось ехать для венчания за сотни верст или отправляться в крупный центр — Москву или Нижний Новгород. Такое путешествие было не всем по карману, поэтому распространилась практика венчания в «никонианских» храмах с последующим отлучением от молитвенного общения до трех месяцев[107].

С постепенным переходом к беспоповским практикам у часовенных стали заключаться браки без священников с родительского благословения, но этот переход был долгим. Как и у поморцев, он осуществлялся через соборные дискуссии: обсуждались условия законности супружеских союзов, связанные с ними запреты и сам обряд.

Интересно: судя по метрическим книгам, в 1800–1808 гг. в одной только официальной церкви в Нижнем Тагиле повенчались 800 старообрядцев (большей частью из Нижнетагильского завода, а также из Черноисточинского, Лайского, Висимо-Уткинского, Шайтанского и других заводов)[108].

Это свидетельствует о распространенности подобной практики среди часовенных и о гибкости старообрядцев в решении догматических вопросов, связанных с житейскими нуждами.

Проблема усугублялась законодательством. Почти с самого начала церковной реформы браки, заключенные в староверских молитвенных домах и часовнях, стали считаться недействительными. Воспитание детей в таких семьях квалифицировалось как «совращение в раскол», то есть как уголовное преступление.

В архивах сохранилось множество следственных дел такого рода. В 1860 г. муж и жена Васильевы из д. Ахлыстино Уфимского уезда «за воспитание детей в расколе были приговорены к трем годам тюрьмы, а дети переданы опекуну православного вероисповедания»[109].

Чтобы каким-то образом обезопасить семью, старообрядцам приходилось формально переходить в официальное православие или единоверие. Попытку признать законность старообрядческих браков и занести их в специальные метрические книги при волостных и губернских правлениях предприняли в конце XIX в., но окончательно проблема разрешилась лишь после 1907 г., когда старообрядцев в отношении брака уравняли с членами господствующей церкви.

Старообрядцы предпочитают заключать браки внутри своего сообщества. Самое важное при выборе партнера — своей ли человек веры и своего ли согласия. По православной традиции под запретом находятся близкие кровнородственные браки — вероятность связи между семьями разбирается до восьмого колена. Наравне с кровным учитывается и духовное родство: кум и кума (вместе крестившие младенца) не могут заключить брак. Духовные связи учитываются до четвертого колена.

Строгие правила сильно сужают выбор в небольших общинах. У «никониан» (признавших церковную реформу) круг брачных возможностей очерчивается близлежащими поселениями, а у «кержаков» («раскольников»-староверов) порой охватывает разные регионы и даже другие страны — как правило, в рамках своего согласия. От соседей старообрядцев нередко можно услышать, что «они куда-то в Сибирь / на Север за невестами ездят, им между собой родниться нельзя».

На Урале живут разные народы, и они исповедуют различные религии. Несмотря на суровые ограничения, исключить смешанные браки было невозможно. Это беспокоило православных миссионеров. Один из активных деятелей Уфимского противораскольничьего комитета писал: «Раскол в Нижегородке (район города Уфы) распространяется через совращение православных… Раскольничьи парни женятся на православных девицах (сводными браками и даже без оглашения для записи в полицейские книги) с таким обязательством, что православная жена имеет право оставаться православной. Однако она переходит в раскол, и дети от таких браков крестятся в раскольничью веру»[110].

^{Три поколения уральских казачьих женщин. Фотография неизвестного автора из журнала Popular Science Monthly (1893 г., т. 43).}

^{New York: D. Appleton / Gerstein — University of Toronto}

Старообрядцы женились не только на «мирских» христианках. Уральские и оренбургские казаки брали в жены казашек или башкирок, случались русско-мордовские, русско-чувашские и другие смешанные браки. Старообрядцы старались перекрестить невесту в свою веру. Сегодня смешанные браки не редкость, но они воспринимаются как отступление от канона, и по возможности их стараются избегать.

Непростая ситуация с заключением брака не могла не отразиться на свадебном обряде. На него повлияли и бытовые нормы, и межкультурные взаимодействия. Переселенцы из северных, южных, центральных губерний России принесли с собой и обрядовые традиции. Особенности формирования русского населения Урала, а также разная степень сохранности архаических обычаев обусловили многообразие локальных вариантов обряда.

Исследователи затрудняются выделить один или хотя бы несколько основных вариантов уральской свадьбы. Она сочетает в себе черты и севернорусского типа (настоящее драматическое действо, насыщенное многочисленными плачами и причитаниями), и южнорусского (с веселыми, игровыми моментами). Сочетание неравномерно: в одних местностях преобладают элементы северного типа, в других — южного[111].

Еще сюда нужно добавить обычаи, связанные с крестьянским трудом или заводским делом, сельским и городским образом жизни. Остановимся лишь на тех особенностях старообрядческих свадеб, которые сформировались под влиянием религиозных представлений.

У старообрядцев беспоповского направления в свадебном празднестве отсутствует один из узловых моментов, появившийся с принятием на Руси христианства, — венчание. Поэтому акценты смещены на обряды бытового характера — они наделены символическим, сакральным смыслом. Важное место отводится, например, перемене головного убора невесты.

Венчание повсеместно заменили благословением родителей и наставника в первый день свадьбы в молельне. Более или менее подробное описание обряда оставил архимандрит Пермский Палладий (Пьянков) (1816–1882).

Вначале родители подводили молодых за руки друг к другу: «Вручаю Богу и тебе. Живите вместе». Молодые опускались на колени, наставник вычитывал им прощение, завершаемое Исусовой молитвой. После перемены девичьего головного убора и чтения канонов (Богородице, Николаю Чудотворцу, Кресту и др.) молодым вместо специальных венцов водружали на головы иконы (жениху — с образом Спасителя, невесте — Богородицы). Пару трижды посолонь (по направлению движения солнца) обводили вокруг стола и напоследок преподносили разбавленное водой красное вино, символизирующее их окончательное соединение. Выпив вино, новоиспеченные супруги разбивали чашку на счастье[112].

В общих чертах обряд сохраняется до сих пор. В ряде мест иконы за молодыми несут крестные или близкие друзья; иногда на головах жениха и невесты иконы закрепляют полотенцами, а в руки молодым дают свечи.

У поповцев венчание является кульминацией свадебного торжества и происходит в храме в присутствии всех гостей. После венчания в притворе проводится обряд «окручивания» — замены девичьего головного убора на женский. Невесте заплетают две косы, укладывают их на затылке, а сверху надевают небольшую шапочку. Обычно в этом женском обряде участвуют сваха, крестная, подружки невесты, но раньше в некоторых общинах «чехлушку» возлагал священник, а сваха довершала действие.

Этнограф Д. К. Зеленин, оставивший описание свадебного обряда старообрядцев с. Усень-Ивановское Белебеевского уезда Уфимской губернии, подчеркивал его упрощенность. Постоянных священников не было, и, приехав тайно, они старались побыстрее исполнить все накопившиеся за время их отсутствия требы. Венчали, как правило, сразу несколько пар: «Никто не мог предвидеть, когда приедет поп, почему и торопились воспользоваться случайным присутствием попа, чтобы повенчаться. Упустишь время и дожидай, пожалуй, лет пять — десять. Вся свадьба обделывалась в два-три дня: за точным исполнением всех обрядов следить было некогда»[113].

Торопливость, с которой приходилось играть свадьбу, привела к совмещению отдельных этапов ритуала или даже исключению некоторых из них. Весь обряд стал укладываться в следующую схему: короткое сватовство (иногда даже без оговаривания приданого — «кладки») — и сразу после этого «запой» (застолье со свахой и родителями молодых). Через некоторое время подружки невесты собираются на «вечерку» (девичник), наутро проходит венчание или благословение в моленной. Во время свадебного пира молодоженов одаривают, в том числе деньгами. Утром третьего дня гости идут в дом невесты «на блинки».

По воспоминаниям, через неделю или две раньше устраивали еще «большой стол», после которого молодые в течение нескольких дней обходили дома всех родственников и угощались. Это называлось «после большого стола ходить».

С упрощением свадебного обряда изменился и состав свадебных чинов. Редко теперь услышишь о тысяцком (начальнике свадебного поезда), а роль дружки (распорядителя) исполняет обычно крестный жениха. При невесте постоянно находится сваха — крестная мать или сестра.

Браки «убегом» и вовсе обходились без свадебного пиршества. Этот способ, к слову, помогал обойти религиозные запреты и бытовал не только у беспоповцев. Нередко им пользовались молодые, чьи родители не одобряли выбора детей, или семьи, желавшие избежать свадебных расходов.

Интересно: «У нас в селе как-то до войны еще три парня украли православных девчат, так целых пять лет в городе жили, отца боялись».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Бекетово, Ермекеевский р-н, Республика Башкортостан)

«Убегом уходили, а потом прощения ждали. За мою сестру старики перед отцом заступились. Он не хотел прощать, потому что пустили слух будто бы они обвенчались, а они не венчались».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Трудовое, Соль-Илецкий р-н, Оренбургская обл.)

Современный свадебный обряд содержит множество локальных вариаций, игровых моментов, символичных магико-сакральных действий вроде осыпания молодых зерном и сладостями с пожеланиями завести поскорее здоровых красивых детишек и прожить долгую счастливую жизнь.

В советское время распространились игровые конкурсы и испытания для жениха и невесты, популярные и у старообрядцев, и у их соседей. На каждой деревенской свадьбе невесте дают коромысло и отправляют за водой, а гости сопровождают молодую с песнями и плясками. Девушка должна продемонстрировать трудолюбие, ловкость в хозяйственных делах и донести полные ведра — тогда и дом у молодых будет полная чаша.

Интересно: в 1981 г. в старообрядческом с. Сепыч в Пермской области местная киностудия сняла документальный фильм «Сепычевские свадьбы», посвященный сельской молодежи.

На первых кадрах директор совхоза рассказывает, что в селе ежегодно справляется до 20 свадеб, что в семьях много детей, а на экране в это время жениха и невесту встречают хлебом-солью. Это современные молодые люди — она в белом платье и фате, он в обычном мужском костюме. Гости весело танцуют под популярные советские мелодии.

О том, что это старообрядческое село, можно бы и не догадаться, если бы не единственная сцена: высокий бородатый старик косит траву ручной косой. Пока снимался фильм, в селе работала еще и археографическая экспедиция: ученые изучали старообрядческие рукописи, вели беседы с соборными, не посещающими светских мероприятий. Вот так сложно устроено старообрядческое сообщество.

Молодежь и старики как будто разные группы, но на самом деле — единое целое. Именно таким образом старообрядцам удается сохранять свои традиции.

Несложность обрядовых форм старообрядческого свадебного ритуала сочетается со сдержанностью фольклорного и музыкального фона. Это связано с религиозными предписаниями, запретами на шумные празднества и исполнение светских песен. В семьях, где особо строго «держались старины», на свадьбах осуждали ряженых, пресекали непристойные шутки над молодыми после брачной ночи и исполняли исключительно духовные стихи.

Однако совсем без веселья свадьбы не обходятся. Пляски и пение допускаются на улице или в сенях — не рядом с обрядовой трапезой.

Обряды, связанные с рождением ребенка, — первый ритуал только для новорожденного. Для семьи и общины они следуют за другими обрядами жизненного цикла, логически их продолжают. Символические меры, призванные повлиять на скорое рождение детей, предпринимаются уже во время свадьбы: молодых осыпают зерном, хмелем, сажают на квашню. Все это — символы плодородия, зарождения новой жизни[114].

Крещение младенца во всех старообрядческих согласиях (за исключением страннического) изначально связывалось с родильным обрядовым комплексом. Он, в свою очередь, имеет практический (обеспечение благополучного исхода родов) и магический (предохранение роженицы и ребенка от злых сил, порчи, сглаза) смысл. Обряды и институт повитух в полной мере сохранялись примерно до середины XX в.

Роженицу традиционно ограждали от посторонних глаз и организовывали роды в дальней комнате или нежилой части избы, в надворных постройках (амбаре, сарае), в бане. Последний вариант был наиболее распространен у старообрядцев[115].

Бане в народной традиции вообще отводилось особое место: она «осмыслялась как некое сакральное пространство (благожелательное и вредоносное), где совершается таинство перехода к важнейшим этапам жизненного цикла»[116]. Роды в бане являются древнейшей традицией.

На беременную накладывались различные запреты, игнорирование которых, по народным представлениям, могло навредить здоровью и физическому развитию будущего ребенка и затруднить роды. Многие из запретов-советов актуальны и сегодня.

Чтобы у младенца не появилась «щетинка» (мелкие, мешающие спать жесткие волоски на теле), беременной нельзя обижать кошку или собаку. Нельзя заглядываться на блестящие, острые предметы, ходить на похороны, смотреть на больных и увечных — вообще на все, что относится к разряду нечистого, плохого. Не приветствуется долгое пребывание на шумных праздниках и наблюдение за «игрищами» с ряжеными.

С родами связывались представления о символической нечистоте, а сама природа роженицы считалась дуалистической: женщина была одновременно уязвима для злых сил и вредоносна для окружающих. Отсюда — необходимость специальных очистительных процедур.

У старообрядцев ранее существовал обычай «банного карантина»: 3–8 дней после родов роженица жила в бане. (У беспоповцев карантин был длиннее, у поповцев — короче.) Позже стало практиковаться ежедневное на протяжении трех дней мытье в бане. В первые дни после родов молодая мать и новорожденный имели маргинальный статус, и находиться им одним в бане было небезопасно. Поэтому с ними жила еще и повитуха, которая ухаживала за обоими.

«Банный период» родов символически завершался обрядом размывания рук: роженица и повитуха попеременно лили одна другой воду на руки и произносили благодарственные слова. Иногда это делалось над березовым веником: березе и изготовленным из нее предметам старообрядцы всегда придавали особое значение. Изделия из березы могли использоваться как обереги и посредники в общении с «другим» миром[117].

В первые дни после родов молодую маму навещают женщины, приносят угощения и подарки для нее и новорожденного. Обычай взаимного проведывания называется «каша» или «зубок». В некоторых общинах женщине выделяли отдельную посуду и на протяжении 40 дней после родов не допускали до семейной трапезы. После она должна была получить от священника или наставника очистительную молитву, чтобы вместе со всеми посещать церковь и моленную. Завершающие родильный комплекс обряды очищения будто бы возвращали роженицу в сообщество — в ее нишу, на время утраченную.

Крещение новорожденного символизирует его переход в целостное, гармоничное состояние — объединяет физическую и духовную природу. Еще известный знаток русского быта XIX в. М. Забылин отмечал, что в народе «духовное рождение считалось значительнее телесного»[118]. После крещения у человека появляется собственное имя — младенец, таким образом, оказывается принят в сообщество верующих и в человеческое сообщество вообще и обретает божественную защиту.

Таинство крещения обычно совершается на третий («после трех бань») или на восьмой (в связи с каноническим правилом имянаречения) день. Но бывает, что дата зависит от житейских обстоятельств — ждут наставника или священника, совмещают с храмовой службой. Старообрядцы считают, что до крещения болезни не имеют объективного происхождения, а ребенка следует уберечь от хворей, сглаза и возможной «грешной» смерти — об умерших без крещения нельзя молиться по всем правилам, поэтому слабенького новорожденного стараются окрестить как можно раньше.

При совершении таинства крещения родители младенца обычно не присутствуют, их заменяют кумовья. Тем более что для матери к этому времени еще длятся 40 дней, во время которых роженица считается «нечистой».

При отсутствии священника церковные каноны допускают исполнение таинства крещения мирянами. (Правило прописано в творениях «святых отец»: в Кратком катехизисе, Кормчей и других. Обряд обычно совершается в храме или в моленной, но возможно и домашнее крещение пожилыми женщинами — «бабушками».) Такая практика была обычной в советское время и сохраняется до сих пор. В поповских общинах домашний обряд стараются «довершить» («погрузить» в церкви). Беспоповцы считают домашнее крещение достаточным и в сложившихся условиях оправданным.

Старообрядцы сохранили существовавшее до Никоновской реформы предписание: в одной воде не крестят нескольких детей — воду в купель наливают для каждого. Соблюдение этого порядка является одним из обязательных условий «истинности» обряда. Воду для крещения берут из проточных водоемов (рек, родников) или колодцев и специально не подогревают, только иногда оставляют на ночь в купели: «В это время ангел воду греет». Летом можно крестить в реке или озере.

Охранительная способность и спасительность проявляются, по убеждениям старообрядцев, только при «истинном» крещении, совершенном по правилам «святых отец». Обряд регулируется специальным требником, но у «бабушек» чинопоследование и молитвы могут различаться. Обычно читают начал, «Верую» («Символ веры»), молитвы по лестовке. «Бабушка» может добавить, что крестит ребенка не она, а сама Богородица или Христос.

До начала таинства купель окуривают ладаном, на краях закрепляют и зажигают восковые свечи. Произнося молитву, окрещиваемого трижды окунают с головой в купель («Нужно, чтобы ни один волосок не остался сухим») и каждый раз поворачивают посолонь (лицом на восток). На младенца накидывают нательный крест, надевают рубашечку и повязывают пояс.

После церковного раскола одним из основных стал спор между старообрядцами и приверженцами официальной церкви о том, какое крещение более правильное — «обливательное» или «погружательное». Старообрядцы до сих пор считают окунание с головой главным признаком истинности обряда.

Особое место в обряде крещения занимают крестные родители — кумовья (восприемники). Роль крестных двойная: религиозно-магическая и социальная. Они действуют от имени крестника: отрекаются от дьявола, отдают крестника под защиту христианских святых и тем самым включают его в человеческое сообщество, в православную общину.

Выбор крестных родителей у старообрядцев значительно затруднен брачными запретами (для вступающих в духовное родство), поэтому крестных чаще всего выбирают из кровных родственников. Крестные несут ответственность за воспитание ребенка, и без них не обходится ни одно значительное событие в его жизни. Институт кумовства тем самым расширяет семью по боковой родственной линии.

Только у старообрядцев вы услышите столько необычных старинных имен: Дементий, Никон, Клемент, Васса, Минадора, Полукерия… Ведь выбирают их исключительно по святцам. Новорожденному дается имя святого или святой, день памяти которых совпадет с днем крещения либо отстоит от него в пределах восьми дней. В многодетных старообрядческих семьях при этом могут оказаться два ребенка с одним именем. Тогда в быту (но не при исполнении церковных треб) для избежания путаницы крестильное имя обычно заменяют другим, похожим, или используют разные вариации одного имени.

Взрослый человек может быть окрещен при переходе в старообрядчество из другой религии, а иногда и другого согласия. Поморцы принимают неофитов через полное перекрещивание. У поповцев священник лишь «довершает» в веру — дочитывает молитвы, по чину положенные только ему.

В странническом согласии достойным крещения считается только человек, прервавший все контакты с окружающим «антихристовым» миром — отправившийся в символический «побег». Это, как правило, люди преклонного возраста. Выдержав епитимью и окрестившись, они получают статус «истинно православного христианина странствующего». Они уходят из своей семьи и живут отдельно — в кельях, устроенных в доме кого-то из членов общины или «странноприимцев».

«Смерть ближе рубашки, всегда рядом» — таково христианское представление о смерти у старообрядцев. Верующему следует быть готовым к ней в любое время, каждую минуту, а значит, всегда помнить о предписаниях святых отцов.

Без темы смерти, наказания за грехи, похорон не обходится ни один разговор о вере. Именно размышлениями о посмертной судьбе души и тела нередко определяют важнейший жизненный выбор — от перехода в «соборную» часть общины до переезда в город, где похороны «по-староверски» представляют серьезную проблему.

В небольших общинах, где соборная молитва совершается редко или не совершается вовсе, похоронный обряд стараются исполнить максимально полно — ведь он становится едва ли не единственным символом религиозной идентичности.

Погребальный обряд — один из наиболее консервативных в любой культуре. Во всех традиционных сообществах с точностью и полнотой соблюдения похоронных ритуалов связывают благополучный переход умершего в загробный мир. Считается, что нарушение действий по отношению к мертвым ставит под угрозу безопасность живых. Погребальный обряд у старообрядцев содержит архаичные черты, утраченные другими группами русских.

Отдельные элементы и очередность их выполнения регламентировались соборными решениями, периодически пересматривались и дополнялись. У часовенных «порядок печальной церемонии, сопровождающий уход старообрядца из жизни» рассматривался на Екатеринбургском (1874), Бийском (1887) и Минусинском (1975) соборах, но, в отличие от многих других вопросов, вырабатывался без разногласий[119].

За основу старообрядцы всех согласий взяли чин погребения в Иноческом требнике, но беспоповцы опускают чтение ектений и священнических молитв. Умирающего стараются вовремя исповедовать и причастить; часовенные причащают «великой» («богоявленской», «крещенской») водой.

^{Могила старца Ефрема Сибиряка (часовенное согласие). Свердловская обл. 2023.}

^{Фотография Ф. Телкова. Россия}

Смертную одежду готовят заранее. Предпочитают домотканое полотно — оно «чистое, без примесей», так как делается своими руками из натуральных материалов. Но чаще используют покупную хлопчатобумажную ткань белого цвета, которую «исправляют» — с молитвой моют в проточной воде.

Мужской погребальный костюм состоит из длинной белой рубахи, штанов и пояса; женский — из рубахи, сарафана, пояса, головного убора («чехлушки» и двух платков). В отличие от «мирских», старообрядцы хоронят в саване. Он представляет собой большой кусок ткани, сшитый углом наподобие капюшона и доходящий до пят или до колен. У лицевой части края савана собираются в складки. По одной из версий, саван является пережитком древнеславянской плащевидной одежды («плашть», или «корзно»). Сохраняется он только в консервативной старообрядческой среде[120].

Интересно: погребальная одежда обязательно шьется вручную, а движение иглой производится не справа налево, как обычно, а наоборот — слева направо. На нитке, на концах платков или других деталей смертной одежды никогда не завязывают узлов.

В технологии изготовления смертного наряда, считают исследователи, отражено архаичное представление о непохожести одежды мертвых и живых. Если нарушить запреты, покойный может забрать схожий с его собственным наряд на тот свет — вместе с владельцем[121].

Для обмывания покойного клали лицом к иконам на пол, застеленный соломой, или на широкую лавку. Некоторые старообрядцы вспоминают, что умирающего перекладывали на пол — умереть в постели считалось грехом (например, в Аскинском р-не Башкортостана). Обмывали покойного проточной («текущей») водой.

У старообрядцев обмывание — это символическое действие: читая молитвы, крестообразно проводят по суставам умершего влажной тряпкой. Мужчину обмывают мужчины, женщину — женщины. Вода и предметы, использованные при обмывании, считаются вредоносными, поэтому воду выливают в укромное место или в реку, посуду разбивают, а ветошь сжигают.

Смертную лестовку и подручник шьют из белой материи с соблюдением правил подготовки смертной одежды (ниткой без узелков, с произнесением молитвы). Подушечку под головой покойного набивают чабрецом («богородской травой») или березовыми листьями. В отдельных случаях в гроб кладут какие-то сакральные предметы, утилизация которых обычным путем невозможна, например обветшавшую лестовку. Если у покойного нет наследников и о нем некому помолиться, бывали случаи, когда клали его иконы и книги.

На покойного надевается новый, не использовавшийся при жизни нательный крестик. Во многих общинах принято пеленать покойного: его тело обвивают узкой белой лентой, образуя спереди три креста — на груди поверх сложенных рук, на животе и на коленях. Объяснение — в старообрядческой литературе: «Так было у умершего Лазаря, по обычаю ветхозаветной церкви»[122]. Пеленанием покойного старообрядцы уподобляют его младенцу — кроткому, с чистой душой. (Столь простая аналогия напрашивается сама собой.) Обряженное тело укладывают на лавку в красном углу лицом к иконам и до похорон читают Псалтырь.

От образа жизни человека зависят его проводы в последний путь: будет ли прочитан погребальный чин; станут ли молиться за покойного члены общины (особенно из соборных) или только родные; в какой части кладбища будет погребено его тело. Умерших без покаяния (более года не бывших у исповеди), не соблюдавших постов, не носивших бороды, «табашников» и «опойц» хоронили в некотором отдалении от остальных (раньше правило соблюдалось неукоснительно).

Заступниками грешных душ перед Богом считаются святой Паисий Великий и святой мученик Уар — к их образам и обращаются родные в своих молитвах о душе умершего. По особо грешным на протяжении 40 дней творится «негасимая молитва» при зажженных свечах.

^{Канун (обряд поминовения у старообрядцев). Картина В. А. Кузнецова, 1909 г.}

^{Государственный музей истории религии, Санкт-Петербург, Россия}

Когда бытовые контакты с окружающим населением неизбежны, старообрядцы стараются максимально оградить от внешнего мира ритуальную сферу и связанные с ней объекты. В смешанных населенных пунктах устраивают отдельные кладбища либо хоронят в определенной части общего погоста. Участие в похоронах иноверцев и «мирских» и даже наблюдение за ними со стороны расценивается у староверов как тяжкий грех.

Старообрядцы подчеркивают необходимость все делать «по старине», «как раньше, без новых введений». При чтении канонов используют только сделанные вручную восковые свечи; лишние украшения на могилах (например, венки) не приветствуются. До середины прошлого века в ряде мест были распространены архаичные гробы-колоды, выдолбленные из цельного ствола дерева.

Пожилые старообрядцы старались заранее сделать себе гроб или хотя бы материалы для его изготовления. Домовину подвешивали горизонтально на чердаке, насыпали внутрь зерно и меняли его с каждым новым урожаем.

Теперь эти традиции утрачены; почти не встречаются и намогильные кресты с двускатной кровлей («крышкой») в верхней части и углублением для иконы. На современных старообрядческих кладбищах можно видеть деревянные восьмиконечные кресты, которые отличает от «мирских» наличие нижней перекладины.

Заключительной составляющей похоронно-поминального комплекса являются поминальные обычаи. Они направлены на сохранение и укрепление родственных и социальных связей. Первые поминки устраивают сразу после похорон, накрывая стол для их участников. Каждый присутствующий должен отведать по три ложки кутии. Раньше ее во всех общинах готовили из разваренных в меду зерен пшеницы, в настоящее время нередко заменяют сладкой рисовой кашей или медом с блинами.

До начала поминок чаша с кутией и каравай («канонная еда», «канун») находятся в помещении, где совершается соборное моление. Остальные блюда определяются тем, на постный или скоромный день приходятся поминки. Обычно готовят щи, лапшу, различные каши, окрошку, пироги. Из ритуальной еды исключают чай, иногда картофель. Старообрядческие поминки обходятся без спиртного.

Интересно: язьвинские пермяки готовят кутию из пшеницы и подслащивают.

«У Исуса Христа был друг Лазарь, и его Господь воскресил. Почему поминают-то в Лазареву субботу. Он же был в аду, и адская горечь не проходила у него, потому сладким нужно поминать».

(Полевой дневник антрополога; записано в д. Антипина, Красновишерский р-н, Пермский край)

Начинают и завершают застолье молитвой. За столом не принято шуметь и громко разговаривать. Поминальный обед старообрядцев имеет черты семейной трапезы, известные из описаний старинного русского быта. Некоторые блюда подают в больших чашах на несколько человек; не используют вилки и ножи, а только деревянные ложки.

Сложная регламентация поминальной трапезы сохраняется у уральских казаков, она касается как набора блюд, так и правил поведения. Всего подается семь перемен блюд. Трапезу начинает наставник: отведав хлеба с солью и запив их водой, он благословляет остальных приступить к еде. Затем несут блины, разрезанные крест-накрест и смазанные ореховой начинкой. За блинами следуют пироги и к ним уха. (Мясными блюдами у казаков поминать не принято.) Далее следует молочная каша (в пост — на воде, заправленная сухофруктами) и сладкая выпечка — каравайцы с урюком. Далее родственники раздают присутствующим милостыню, после чего подается кисель.

^{Скитское кладбище и могила отца Пагкратия (поморское согласие). Свердловская обл. 2021 г.}

^{Фотография Ф. Телкова. Россия}

Милостыня полагается всем участникам похорон, но в первую очередь раздают тем, кто помогал: читал молитвы, обмывал и обряжал тело, готовил гроб и копал могилу, нес тело на кладбище. Им раздают куски материи, полотенца, предметы одежды, заворачивают с собой еду с поминального стола. У уральских казаков принято подавать еще и луковицу: считается, что, прорастая, она может вытянуть грешника из ада.

Милостыня предполагает ответное действие: молитву за умершего. Наиболее достойной истинного христианина считается тайная милостыня: приношение оставляют где-то на видном месте (на крыльце, в воротах, на подоконнике) и прикладывают записку с именем человека, за которого просят помолиться. Если это «неуправленный» (не принявший причастие) покойник, то пишут только имена святых, которые считаются заступниками грешных душ перед Богом.

Особенностью воспроизводимого в течение года поминального цикла является его сакральная повторяемость. Различают частные и календарные поминки. Первые — это поминание умершего на 3-й день (обычно совпадает с похоронами), 9-й и 40-й дни. Частные поминки входят в структуру погребального ритуала и значительно расширяют его временные рамки.

Наиболее значимы сороковины — считается, именно в этот день душа, «ходившая по мукам», окончательно покидает землю. В некоторых селах под иконами или на подоконнике до 40-го дня стоит чашка с водой и хлебом для души покойного. В этот день с плачем выходят за ворота, чтобы проводить ее в другой мир. Древние обычаи (прибор для покойника, проводы души) сохраняются далеко не везде, в большинстве общин их считают языческими.

Календарные поминовения, или родительские дни, имеют другой обрядовый статус. Они связаны не со смертью определенного человека, а с категорией предков вообще. Всего родительских дней в году четыре: вторник Фоминой недели (второй после Пасхи — Радоница); Троицкая суббота (накануне Троицы); Дмитриевская суббота (последняя перед 8 ноября — Днем памяти Димитрия Солунского) и Мясопустная суббота (за день до начала Масленицы).

Такая распределенность родительских суббот не случайна. Советский филолог, фольклорист В. Я. Пропп (1895–1970) считал, что «время между двумя солнцеворотами есть время пробуждения сил земли, нужных земледельцу. Культ мертвых стоит в связи с земледельческими интересами и стремлениями»[123].

Вхождение родительских дней в систему годового календарного цикла соответствовало представлениям о непрерывности жизненного круга, сливающегося с круговоротом природных явлений.

Старообрядческую культуру часто рассматривают как своеобразную преемницу русского Средневековья, как мостик между XVII и XX в. Старообрядцы будто бы предлагают нам возможность понять, как жили и о чем думали люди тех времен. Очень заманчивое предложение, только живут староверы в современном мире, рядом с нами, а любая история — это не просто собрание, а еще и интерпретация фактов. Если воображаемый мостик существует, то он состоит из книг, опираясь на которые старообрядцы объясняют прошлое и настоящее.

Достоверность реконструкции реальных событий прошлого даже с опорой на самые «историчные» фольклорные жанры (эпосы, исторические песни, легенды) — вопрос дискуссионный, ведь народное творчество живет по особым художественным законам. Мы будем рассматривать устные тексты на сюжеты из Священной истории и истории собственно церковного раскола в контексте сегодняшнего дня.

^{Портрет старообрядки. Картина неизвестного художника, нач. XVIII в.}

^{Екатеринбургский музей изобразительных искусств, Екатеринбург, Россия}

Христианские сообщества (в том числе старообрядцы) смотрят на окружающий мир сквозь призму Священного Писания и других религиозных текстов. К ним обращаются для объяснения природных и социальных явлений, принятия важных решений и подтверждения собственной правоты. У современных преданий уральских старообрядцев часто устойчивые традиционные сюжеты, взятые из богословской литературы, апокрифов, рукописных повестей, духовных стихов, лубочных картинок. Собиратели фиксировали такие сюжеты еще в ХIХ — начале ХХ в.

Импульсом для народного творчества могут служить и довольно неожиданные, и более близкие к нам по времени источники: теле- и радиопередачи, проповеди священников, газетные и журнальные статьи, иллюстрации в учебниках, художественные книги, рассказы знакомых или соседей о житейских ситуациях и, конечно же, интернет.

Исследователь средневековых еретических движений в Европе Б. Сток (р. 1939) назвал «текстуальными сообществами» группы, чья социальная активность сосредоточивалась вокруг чтения и интерпретации текстов. Это название применимо и к старообрядцам. Взаимодействие в подобных группах происходит не столько на умении прочесть и записать, сколько на одинаково понимаемых всеми смыслах; не на том, что текст говорит, а на том, что он для них значит[124]. Такой подход позволяет не оценивать устные рассказы по шкале сохранности или утраты некой идеальной традиции, а рассматривать их как явление — как нечто живое и постоянно изменяющееся.

Понятно, что хорошо знакомые с оригиналами люди, священники, наставники могут пересказать «писания святых отец» близко к тексту, часто процитировать дословно и даже указать страницу и строку. Но рядовые члены старообрядческих общин часто ссылаются на некую безымянную «старинную книгу». Им когда-то о ней рассказали, обычно кто-то из старших родственников, а сам он ее не читал. «В старинных книгах писано» — самый распространенный риторический прием, предваряющий повествование или вкрапленный в его канву. «Старое» для старообрядцев — в противоположность «новому» — равнозначно проверенному временем, безусловно правильному, истинному.

В старообрядческой «народной Библии» преобладают евангелические сюжеты, и это характерно не только для Урала. Ветхозаветные предания представлены рассказами о сотворении мира, человека, происхождении добра и зла; распространены мотивы о Потопе и строительстве Вавилонской башни. Близкий к письменному оригиналу зачин может продолжиться историей о борьбе двух братьев-демиургов, а известный апокрифический сюжет о хождении Христа в ад нередко модифицируется в обоснование известного у старообрядцев запрета на курение: Христос выводит людей из ада, пообещав заполнить его снова теми, кто употребляет табак.

Дорогу в рай старообрядцы осмысляют в контексте христианских идей духовного восхождения и аскезы, поста и молитвы, борьбы с греховным («Хорошо там, да не попасть туда нам-то, грешные»). Она может представляться вполне конкретным препятствием: например, скользкой поверхностью, по которой нужно подняться. Тяжесть, которая при этом давит на плечи (грехи), почти материальна и физически осязаема («тянут, тянут вниз, тяжелые, как камни»).

В некоторых общинах этим объясняют обычай собирать в течение всей жизни состриженные ногти, которые кладут в гроб («чтобы было чем зацепиться-то там, чтобы легче на подъем»). Текст, таким образом, входит в сферу актуальных верований: выявляет происхождение обрядовых норм и бытовых предписаний, объясняет их, мотивирует им следовать.

Ученые отмечают, что тематически «народная Библия» гораздо шире своего канонического оригинала — как раз за счет включения в нее множества этиологических легенд[125]. Короткие тексты объясняют, откуда что взялось, что можно делать, а от чего нужно воздержаться и почему.

В распространенной истории о Всемирном потопе обосновывается, почему старообрядцы по-разному относятся к животным, бывшим на ковчеге: к мыши — без уважения, а к кошке и лошади — с почтением. Мышь собиралась прогрызть дыру в полу ковчега, а кошка съела мышь; лошадь сгребла сено в ясли, где лежал младенец Христос. Подобные объяснения найдутся на все случаи жизни: отчего нельзя пить чай, курить табак, работать в праздничные дни или почему на Пасху красят яйца.

У разных групп старообрядцев существует множество устных вариаций историй о Потопе и Ноевом ковчеге, объединенных общим мотивом: Ной поссорился с женой и на ковчег проникло зло или бес.

Например, такой сюжет: Ной строил ковчег 6 лет, но жене ничего не рассказывал. Однажды он выпил лишнего и проговорился. Утром пришел, а ковчега нет — жена сожгла. Бог велел построить ковчег за 3 года, Ной справился, хотя ему и было тяжело. Он стал запускать на корабль семью и позвал жену: «Заходи и ты, проклятая». Тут-то бес и проскочил, и спасся от Потопа.

Сюжет, по-видимому, восходит к Толковой Палее[126] и «Откровению Мефодия Патарского»[127], однако для устных пересказов священных текстов характерно упрощение сложных теологических концепций, приближение их к реалиям крестьянской жизни. Смешение в устных легендах на библейские темы различных повествовательных жанров определяет манеру и стиль изложения.

^{Портрет старообрядца. Картина неизвестного художника, втор. пол. XIX в.}

^{Екатеринбургский музей изобразительных искусств, Екатеринбург, Россия}

Фольклорные тексты в целом отличаются особенным отношением к категории времени. Линейна обычно только собственная жизнь рассказчика, и ее события логично выстраиваются одно за другим. А все бывшее когда-то легко меняется местами и мифологизируется — находится в некоем абстрактном пространственно-временном поле. Исторические персонажи, жившие в разные эпохи или даже в библейские времена, оказываются современниками и действуют вместе.

Среди старообрядческих исторических преданий о расколе особняком стоят рассказы о его причинах (исправление книг и искажение веры), важнейших событиях (Соловецкий бунт или разорение Керженца), о главных его виновниках.

Устные предания о Никоне выстраиваются по определенной схеме: недостойной смертью — на этом делается акцент — заканчивается недостойная жизнь патриарха-реформатора. Есть даже сюжет о его смерти вдали от родины. Кончина в одиночестве или на чужбине служит Никону наказанием за грехи — за гонения на истинную веру.

В биографии главного мучителя и гонителя, осмысленной в рамках житийного жанра, может присутствовать мотив искреннего раскаяния. А в предании, записанном на Урале в середине ХIХ в., крест покаяния взяла на себя жена Никона[129]. Узнав о неправедных делах мужа, она постриглась в монахини и посвятила остаток жизни молитвам за гонимых и несправедливо обиженных[130].

Путь старой веры в целом представляется мученическим. Страдания, которым подвергались предки, служат подтверждением особой миссии современных старообрядцев. Принадлежность к истинной вере требует мужества и постоянной готовности к испытаниям или уходу — «побегу» из привычного окружения. Отголосок мессианства слышится и в представлениях о старообрядчестве как о бывшем с начала мира — как основе всех религий, возникших впоследствии.

В устных преданиях Священная история и история раскола оказываются теснейшим образом связаны с эсхатологией — учением о конце света. Слово эсхатология происходит от греческого «эсхатос» — «последний», «конечный». Как каноническая Библия заканчивается текстом Апокалипсиса, так и ее народный свод, как правило, венчается эсхатологической легендой. История мира излагается от начала до конца: «первые времена» связываются с современностью, которую старообрядцы воспринимают как «времена последние».

^{Инокиня бывшего Никольского монастыря Минадора. Фотография неизвестного автора, 1950-е гг.}

^{Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Эсхатологические ожидания — важная часть христианства, а в старообрядческой среде они многократно усилились из-за постоянных преследований. Представления о конце света были предметом богословской рефлексии и, с одной стороны, отразились во множестве книжных текстов, с другой — активно включились в этнографический и фольклорный контекст.

Тематический состав рукописных «Цветников» (сборников, включающих в себя отрывки из канонических сочинений и апокрифов) зависел от принадлежности переписчика к определенному согласию, местной книжной традиции и других факторов. Но в «Цветниках» неизменно присутствовали тексты эсхатологического содержания.

Тематические выписки чаще всего делались из канонического Писания, из Великих Миней Четьих, «Жития Василия Нового» (византийского агиографического памятника X в.), апокрифических «Жития Мефодия Потарского» (IX в.), «Повести о двенадцати снах царя Мамера» (XIX в.), «Вопросов Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской»[131] и других.

Излюбленным источником для устных толкований служили рисунки из Лицевого Апокалипсиса[132]. В ХХ в. количество источников для создания эсхатологических легенд значительно увеличилось за счет телевидения, радио, прессы и художественной литературы. Современным исследователям важнее стало рассмотреть устное повествование в социальном и культурном контексте, нежели выявить письменный памятник, к которому рассказ восходит.

На протяжении всей истории старообрядчества ожидания конца мира актуализировались в некие маркированные периоды: исторические и социальные потрясения (войны, реформы), редкие календарные даты (рубеж веков, смена тысячелетия). В древнем летоисчислении (от Сотворения мира) 1992 г. совпадал с 7500-м (когда закончатся «восемь тысяч лет», отмеренные человечеству в библейских текстах); к тому же в тот год на один день пришлись два Великих праздника — Благовещение и Пасха. Подобные совпадения — распространенные мотивы в народных пророчествах[133].

И все же современные старообрядцы (как и неизвестные авторы апокрифических Евангелий — «малого Апокалипсиса») склоняются к мысли, что «конец света известен только Богу, и простым людям его нельзя испытывать — грех». Основанием для такого вывода служит идея о возможности предотвращении гнева Божия путем покаяния и молитвы, а значит, личной ответственности каждого верующего за судьбу человечества в целом.

Интересно: старообрядцы нередко говорят о 77 верах, из которых правильная только старая, и о важности соблюдения заповедей — тогда и Господь с Судом повременит.

«Исус сказал: “Мне отец не дал разума вести, когда будет кончина, только он знает”. Святые отцы писали, что на восьмой тысяче… Нам остается только ждать, готовиться к этому. Писано в книгах, что время близко».

(Полевой дневник антрополога; записано в г. Миассе, Челябинская обл.)

«Нас, верных, мало осталось. До тех пор не будет Суда, пока хоть один верный останется. Как сказано, “за правду пять лет прибавлю, за неправду — убавлю”».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Аскино, Республика Башкортостан)

Важнейшей частью представлений старообрядцев о конце мира являются не хронологические исчисления, а лишь приметы его приближения. Они приведены в Писании, и поэтому перепады погоды, необычные атмосферные явления и экологические катаклизмы трактуются как сбывшееся или сбывающееся предсказание.

В восприятии старообрядцев подобные события влекут за собой преображение мира, переход природы в «мертвое», «металлическое» (железное, медное, золотое) состояние, великий голод и гибель всего живого. Все, ранее имевшее большое значение, обесценивается.

На Урале повсеместно распространен мотив, восходящий к христианскому богослову Е. Сирину (ок. 306–373) и ряду апокрифов, — об отравленных реках и совершенно ненужном страдающим без воды людям изобилии золота.

Несмотря на устойчивость книжных метафор, смыслы, вкладываемые в образы древними авторами, могут отличаться от современных трактовок. Символические силки, в которые дьявол уловляет людей, или «железные тенета», сегодня превратились в электрические провода; «птицы с железными носами», которых исследователи возводят к апокалиптической саранче или к орлу из видений Третьей книги Ездры — в самолеты[134]. Вот что рассказали нам, к примеру, на Верхней Язьве: «Сказано было, будут летать в последние времена большие птицы с железными клювами, крылья орлиные, голоса львиные, вот и летают каждый день».

^{Инок-схимник Пафнутий. Фотография неизвестного автора, 1960-е гг.}

^{Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002}

Так что источником толкований о последних временах могут быть не только книжные сюжеты, сопоставляемые с окружающей действительностью, а и сама действительность — конструируемая, как книжная примета.

Интересно: «Старообрядцы есть во всех республиках. Апостолы разнесли. Нашел Дух Святой, они стали знать языки и разошлись по всем странам. И апостолы всем передали старообрядчество. Вот почему они по всем странам есть, старообрядцы. И Антихрист тоже пошлет по всем странам своих бесят».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Злоказово, Кусинский р-н, Челябинская обл.)

Старообрядцы всегда настороженно относились к техническим новшествам. Некоторые верующие до сих пор называют телевизор «бесовским ящиком» и считают, что смотреть его — грех. Существуют моленные, где служба ведется не при электрическом свете, а при свечах.

Дискуссии об использовании современных технических средств отображены в соборных постановлениях, особенно у часовенных (они связывают достижения цивилизации с антихристовыми развлечениями и поклонением ложным пророкам). Переосмысляются старые тексты, и появляются новые: екатеринбургские археографы обнаружили сочинение об Антихристе-компьютере[135].

Автор статьи[136], профессор русистики из религиозной среды русских эмигрантов, увидел признаки второго пришествия в распространении глобальной компьютерной сети, кредитных карточек и лазерных дисков. А уральский старовер старательно переписал сочинение, идеи которого явно оказались созвучны с его собственными размышлениями[137].

Другой современный вариант толкования Откровения Иоанна Богослова был создан часовенными Урала в 1990-е гг. Рукопись в 117 листов, переписанная и растиражированная вручную, очевидно, отвечала настроениям уральских и сибирских часовенных и пользовалась спросом.

Некий Иродион, рассуждая о последних временах и постепенном порабощении мира Антихристом, уделил особое внимание государственной власти. По мнению автора, она олицетворяет собой знаменитого «зверя» Апокалипсиса: семь голов и десять рогов — вожди советской власти от Ленина и Сталина и до последних руководителей КПСС. Интернационалистский коммунистический лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был представлен в сочинении как призыв объединиться под печатью Антихриста[138].

Интересно: «Нынешние времена последние. Скоро всему конец. Напортили все. У Никона был помощник Арсен-грек. Говорил: “Исправляй побольше”. Как Ленин. [Почему как Ленин?] А тот тоже так говорил: “Чем больше попов перевешаем, тем лучше”. Вот почему».

(Полевой дневник антрополога; записано в г. Миассе, Челябинская обл.)

Легкость современной жизни старообрядцы отождествляют с усилением власти Антихриста: человек уже ничего не делает руками, неживая природа вторгается в быт, освобождает от тягот и укрепляет зависимость от искусственных устройств. А праздность, как известно, не согласуется с тяготами истинной веры. Именно легкостью прельстился в свое время патриарх Никон, и она влечет людей последних времен в ложные церкви, за неправедными кумирами — «церкви как грибы будут расти, да все ложные».

Интересно: как старообрядцы воспринимают исследователей.

«Ходят об самую страдную пору праздные люди, выспрашивают чего-то, пишут в магнитофоны, близко к концу, видать».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Кабаевка, Северный р-н, Оренбургская обл.)

У старообрядцев поповского и беспоповского направлений различны представления о времени пришествия Антихриста и его внешнем облике. В соответствии с библейскими текстами поповцы ожидают непосредственно накануне гибели мира прихода «чувственного», то есть физически реального Антихриста, и рассказывают о нем как о «живом человеке, лжепророке».

Беспоповцы склонны понимать Антихриста иносказательно: в «духовном», «приточном» смысле — как любое отступление от веры, канона, заповедей. Они считают, что пришествие уже свершилось и окружающий старообрядцев мир представляет собой Антихристово царство — «всё кругом Антихрист, всё, что против Христа». У часовенных были распространены и те и другие интерпретации.

Интересно: «Антихрист родится, как человек. Сама читала. Будет красивый, чтобы людей прельщать. Он будет делать, что и Бог делает. У него также будет 12 апостолов. А родится от гулящей бабы. Ему будет 33 года, когда воцарит. Семь лет будет ходить. Но Бог сократит время, оно быстрее пойдет наполовину, за три с половиной года пройдет его срок. Беги, прячься от пришествия в леса, в горы. В последние дни он сделается Богом, а бесы сделаются ангелами, будут летать. Они белые-то белые, но лица черные. Такая была книга, взяла и отдала».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Ванькова, Красновишерский р-н, Пермский край)

В старообрядческих сочинениях и документах соборов разного времени содержатся дискуссии о возможности использования паспортов (прежде всего, у странников), денег, разных официальных бумаг. Предметы с изображением символов государства — гонителя старой веры — старообрядцы изначально воспринимали как воплощение антихристовой печати, о которой говорилось в пророчествах.

Особым смыслом могли наделяться и разные инициативы, исходившие от государства. Этнограф Д. К. Зеленин в начале ХХ в. отмечал, что некоторые уральские старообрядцы избегали делать прививки от оспы, считая остающиеся шрамики «антихристовой печатью». Из-за «боязни Антихриста» большинство жителей с. Усень-Ивановское Белебеевского уезда Уфимской губернии отказалось дать согласие (поставить подпись) на устроение винной торговли — при этом против самой продажи вина усеньчане не возражали[139].

О подобном отношении к подписям в официальных документах сохранилось множество архивных свидетельств. Его отголоски прослеживаются и в современной фольклорной традиции. Но более актуальны рассказы, обосновывающие греховность сегодняшних явлений — маркировки товаров (штрихкоды, QR-коды) или голографических знаков на документах.

Ряд мотивов эсхатологических легенд связан с изменениями человеческих взаимоотношений, которые заметны уже сейчас. Накануне конца света общество представляет собой аномалию, хаос — в нем все перевернуто, превращено, «все наоборот».

В последние времена все предметы, явления, качества переходят в противоположности: мокрое становится сухим (высыхают реки), женское приобретает черты мужского (женщины носят брюки и стригут волосы), свое превращается в чужое (родственники ненавидят друг друга). Общественный порядок рушится, социальные различия стираются. Люди становятся жертвами дьявольских козней.

Одновременно развивается идея ответственности людей за деградацию общества и бесчисленные бедствия, которые постигнут человеческий род перед концом света и послужат наказанием за грехи. Закономерным завершением всеобщей розни и вражды станет страшная война, которая приведет к голоду и мору. Популярен раскрывающий масштабы опустошений мотив о семи городах: «Из-за войн людей останется мало: из семи град будут собираться в один град».

Интересно: «Пройдет война с востока на запад, между собой. Один убьет сто, а сто — тысячу. Земля не даст плода, траву съест саранча. Голод будет, дети и родители будут есть друг друга».

(Полевой дневник антрополога; записано в г. Усть-Катаве, Челябинская обл.)

«Дед нам читал, что придет время, все от мала до велика будут грамотные, ученые, а ум от Господа Бога отъемлем будет, будут мыслить как младенцы».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Емаши, Белокатайский р-н, Республика Башкортостан)

Еще одной приметой конца света является измеренность всего сущего накануне Судного дня. Мотив, очевидно, развился из идеи об истечении меры (числа), лежащей в основе мира. Хаос противопоставлен рациональному — он переходит в свою противоположность.

Интересно: «Старики говорили, перед тем как конец, вся земля до клочка измерена будет, вся переписана».

«Весовой хлеб будете есть. Лес до деревца будет смерян. Сейчас все расписано».

(Полевой дневник антрополога; записано в х. Курт-Елга, Кугарчинский р-н, Республика Башкортостан)

Устные описания последнего дня у поповцев и беспоповцев в целом схожи и повторяют сценарий из библейских пророчеств. Главной характеристикой конца света является внезапность, неожиданность: события разворачиваются стремительно, с необычной быстротой («В одно мгновение загорится земля и небо, со стороны Иерусалима появится огненный крест»); природные стихии резко активизируются — поднимается сильный ветер, гремит гром («Солнце померкнет, затрубят трубы»).

Огонь является причиной разрушений и одновременно символической границей: по одну сторону огненной реки оказываются грешники, по другую — праведники, число которых незначительно («Из тысячи мужчин один спасется, а женщин — из тьмы одна»). Источником для описания мучений грешников часто служат рисунки из Лицевого Апокалипсиса.

С эсхатологическим восприятием мира, в частности с идеей «побега из антихристова царства», в определенной мере связаны и утопические легенды. Их происхождение и всевозможные формы хорошо изучены. Исследователь славянских культур К. В. Чистов (1919–2007) классифицировал их и как один из типов выделил легенды «о далеких землях». Сюда относится и популярная среди уральских старообрядцев легенда о Беловодье[140].

Сочинение «Путешественник, сиречь маршрут в Опоньское царство», известное с конца XVIII в. во множестве списков, приписывают Марку Топозерскому (иноку Топозерской обители в Архангельской губернии). Он как «самовидец» описал «земное царство» с совершенным общественным строем («В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает») и всяческим изобилием («У них злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много»)[141].

Самым привлекательным для старообрядцев в этой легендарной стране было не злато-серебро, а сохранение там истинного священства, избежавшего никоновских ересей («Имеют патриарха православного антиохийского постановления и четыре митрополита. А российских до сорока церквей тоже имеют митрополита и епископов асирского поставления»[142])[143].

Вера в существование Беловодья подталкивала старообрядцев к активным поискам. Преследуя иррациональные цели, путешественники отправлялись в далекие земли, что, однако, приносило вполне реальные результаты и способствовало освоению пустующих пространств в Сибири. Часть ищущих счастья оседала в необжитых еще местах, часть устремлялась дальше. Граница легендарной страны при этом отодвигалась, как горизонт, куда-то в неведомое «Опоньское царство».

Анализируя разные редакции «Путешественника…» и сравнивая их с архивными документами, исследователи обнаружили, что фантастической является только вторая часть маршрута, а вот поселения, описанные до долины р. Бухтармы (например, «деревня Умоменска» — Уймонская, Верх-Уймон), существовали, и там в кельях действительно жили иноки Паисий и Иосиф. Проведенное в 1838 г. следствие выявило, что это крестьяне Оренбургской губернии, родные братья Иван и Прокопий Гудковы. Из Оренбургской, Пермской, Уфимской губерний были и многие другие крестьяне, влившиеся в поток переселенцев[144].

Идея поисков истинного священства на востоке особенно занимала старообрядцев часовенного согласия и не раз становилась предметом острейших дискуссий на соборах во второй половине ХIX в. Прежде всего это было связано с отношением часовенных к новообразовавшейся Белокриницкой иерархии и сомнениями в ее правильности.

Но было и еще одно обстоятельство. В 1874 г. в уральских краях появился некий Аркадий, уверявший, что он прибыл из самого Беловодья, где тамошний патриарх возвел его в сан архиепископа всея Руси и Сибири. В миру «архиепископа Аркадия» звали Антон Савельевич Пикульский (1834–1903).

Материалы следственных дел (целых три ареста), собственные показания и письма, свидетельства последователей и оппонентов образуют удивительный авантюрный роман, в котором вымысел неотделим от реальных фактов, а фантастические сюжеты о страданиях и чудесах заимствованы из агиографической литературы: «Жизнь его чудна, как у древних святых, постник и воздержник»[145].

В процессе народной канонизации образ Аркадия оброс любопытными деталями. По словам постоянного спутника архиерея по разъездам Мины Масленникова, «владыко великий постник и ест мало, страдает припадками, которые бывают с ним раза два в месяц», а еще «он сидел в тридцати острогах и был ссылаем в Сибирь»[146]. Юродство, душевные болезни («припадки») — обязательные атрибуты святости, избранничества, ну а про ссылку и так все понятно.

^{Ставленая грамота Аркадия Беловодского (фрагмент внутренней описи), XVIII–XIX вв.}

^{ФКУ «Российский государственный архив древних актов» (РГАДА. Ф. 1431. Оп. 1. Д. 41–53. Л. 13). Москва, Россия}

В жаждавшей чуда старообрядческой среде расползались слухи об исходящем от «владыки» благоухании, о его провидческом даре и необычных речах. Трудно сказать, кто более преуспел в создании «жития» нашего героя — Аркадий или его последователи. Сам он утверждал, что происходит от князей Урусовых[147], однако достоверно известно, что отец А. С. Пикульского был коллежским асессором[148].

Интересно: в материалах следственных дел сохранились автобиографии Аркадия, в которых он представлял свою жизнь как путь обретения истинной веры.

«Воспитывался я не при родителях, а с малолетства стал придерживаться страннической жизни, часто временно уезжал из дома, бродил по лесам и скитам старообрядческим, и таким образом почти дома не был. Мать потворствовала, а отец не удерживал. Ходил с разными подвижниками, коих уж нет»[149].

Лет в 25–30 Аркадий был пострижен в монахи на Выге, а затем увезен старообрядцами за границу, «в Восточную Индию, в Камбайское королевство, в г. Левек»[150], где патриарх Мелетий и рукоположил его в сан.

«Жизнь моя была посвящена служению и возвышению старообрядчества, и это служение я выполнял добросовестно, в чем признаюсь и прошу снисхождения»[151], — заключил изложение своей биографии Пикульский.

Разъезжая по уральским губерниям — от Пермской до Оренбургской и от Уфимской до территорий Уральского казачьего войска — Аркадий произвел немалый фурор и обрел верных последователей. Он рассказывал о Беловодье, дискутировал со старообрядцами по вопросам веры, умудрялся даже ставить священников. К концу ХIХ в. паства Аркадия проживала во всех перечисленных губерниях (правда, была немногочисленной).

«Беловодский архиепископ» действовал активно и, по-видимому, обладал харизмой — встревожились и часовенные, и белокриницкие. Ирония заключалась в том, что история повторилась. В 1859 г. в Юго-Кнауфском заводе схватили и посадили в острог епископа Пермского Геннадия. В 1875 или 1876 г. белокриницкие решили сдать новоявленного и слишком активного «иерея» властям — как когда-то Геннадия Пермского, и в том же Юго-Кнауфском заводе.

^{Ставленая грамота Аркадия Беловодского на «сирском языке», XIX в.}

^{© Федеральное казенное учреждение «Российский государственный исторический архив (РГИА. Ф. 769. Оп. 169. Д. 1430. Л. 16 об.), Санкт-Петербург, Россия, 2026}

^{Епископ Уральский Арсений (Швецов). Фотография неизвестного автора, 1898 г. Российская империя.}

^{Wikimedia Commons}

Аркадия арестовали, и его поклонники принялись строить изощренные планы побега. Договорились, что охранник за щедрую мзду вывезет епископа с тюремного двора вместе с вычищенным снегом. Но побег не удался — доверчивых спасателей обманули[152].

Секретарь белокриницкого архиепископа Антония (Шутова) А. В. Швецов (будущий епископ Уральский Арсений) (1840–1908) в 1881 г. сделал подробный критический разбор «ставленых грамот» из Беловодья и разослал его по белокриницким общинам. Популярность Аркадия пошла на убыль, но в 1890 г. для проверки законности новой иерархии все же пришлось отправить на Урал известного старообрядческого полемиста К. А. Перетрухина (1856–1907).

Интересно: в подтверждение подлинности своего сана Аркадий Беловодский предъявлял ставленые грамоты от патриарха Беловодского, Камбайского и Индостанского Мелетия.

Они изобиловали незнакомыми географическими названиями и именами святителей из далеких, неведомых уральцам земель. Чтобы возвести Аркадия в сан, епископы Нью-Йорский, Патагонский, Бразильский, а также Африки, Японии и Земли Хили собрались в городе Левеке Камбайского королевства. Подлинная грамота, уверял Аркадий, написана на «индо-сиро-арабском языке». Прочесть ее никто в России не сумеет даже в самом Петербурге, и поэтому он перевел ее на старославянский.

Грамота на «сирском» языке, кстати, сохранилась. Но прочтению она действительно не подлежит: ее текст — это произвольный набор знаков, имитирующих арабскую вязь.

Обычно ставленая грамота выдается возведенному в сан в единственном экземпляре. Однако в архивах имеется как минимум четыре «беловодские грамоты» со множеством разночтений: при очередном аресте у Аркадия отбирали «документ», и после освобождения ему приходилось составлять новый.

При одном из арестов в котомке «епископа» нашли учебник географии — из него, видимо, и брались все названия[153].

По решению общего съезда в Кирсановской станице три уральских казака: Онисим Барышников, Григорий Хохлов и Нифонт (Вонифатий) Максимычев — в 1898 г. отправились искать страну Беловодье, о которой были наслышаны от епископа Аркадия. Деньги на экспедицию собрали всем миром.

Казачья одиссея продлилась без малого полгода. Из Уральска казаки поездом доехали до Одессы. Далее южными морями отправились вокруг континента, через недавно открывшийся Суэцкий канал, с заходом в большие порты. Добрались до конечного пункта — «Опоньских островов». И там, в г. Нагасаки, стало окончательно ясно: Беловодья не существует. Через всю Сибирь (где поездом, где речными судами, где на ямщицких тройках) уральцы вернулись домой.

Это путешествие, неудачное для казаков, на самом деле большая удача для исследователей. Ведь после него остались уникальные литературные свидетельства. Двое казаков вели путевые дневники. Дневник В. Д. Максимычева в 1989–1990 гг. печатала местная газета «Уральский листок», и исторический документ сразу стал доступен тем, кому предназначался, но для последующих поколений «потерялся» на долгие десятилетия.

«Путешествие уральских казаков в “Беловодское царство”» Г. Т. Хохлова с предисловием писателя В. Г. Короленко (1853–1921) вышло в Петербурге в серии «Записки Русского географического общества по Отделению этнографии» в 1903 г. И лишь недавно оба сочинения были переизданы вместе[154].

Дневники отражают особенности мировоззрения казаков-старообрядцев. Утопические надежды уживаются у них с практичностью, а житейская сметливость — с совершенной наивностью и безусловной верой в чудеса. Подробные описания местности и точная запись расходов — от цены купленного на рынке арбуза до оплаты рикши — соседствуют в тексте с самобытными рассуждениями на исторические темы. События далекой древности и библейские сюжеты рассматриваются как вполне реальные и недавние, почти современные. Так, казаки пытались разглядеть в ручье рыбу с обжаренным красным боком, которую обронил император Константин во время турецкой осады, а растущую смоковницу считали тем самым деревом, под которым сидел Христос с учениками.

Путевые очерки (травелоги) — особый жанр: описание путешествия никогда не является буквальным изложением увиденного автором или пережитого им опыта. Травелог неизменно отражает представления или культурные установки путешественника, которые направляют его взгляд и служат линзой, отсеивающей дорожные впечатления.

В казачьих дневниках много места занимают цитаты из богословских сочинений и апокрифов; авторы постоянно связывают только что увиденное и произошедшее в библейские времена и подкрепляют свои выводы сюжетами из Священной истории. То есть писания «святых отец» и стародавние предания и являлись для казаков-старообрядцев упомянутой линзой, сквозь которую они видели окружающий мир и объясняли его.

Уральцы часто использовали эсхатологические категории, выявляя в происходящем (в оскудении веры и утрате старинных обычаев) признаки приближения последних времен.

Путешественники подбирали к элементам знакомого, «своего» культурного текста, аналогии в «чужом», создавая тем самым инструмент познания иных культур. Корни финикового дерева уральцы сравнивали с кустом камыша, а буддийские догматы называли «десятью заповедями».

Ни разоблачение авантюриста Аркадия, ни неудачные путешествия казаков не смогли остановить новых искателей Беловодья. Редкие и фрагментарные упоминания старообрядцев беловодского согласия попадаются и в позднейших архивных документах.

Очередная поездка случилась в начале ХХ в., пишет современная дальневосточная исследовательница В. В. Кобко, и участие в поисках Беловодья опять приняли уральские старообрядцы[156].