Им потребовалось время, чтобы распять парня. Не то чтобы он доставлял хлопоты; напротив, почти не сопротивлялся. Нет, проблема была в другом — гвозди никак не входили в ладони, всё время натыкались на кость.

А парень тем временем бормотал что-то.

Младший сказал:

— Скулит, мамочку зовёт.

Девушка наклонилась и произнесла удивлённо:

— Он молится.

А чего она ожидала — песню?

Отец поднял молоток:

— Скоро рассвет.

И правда, первые лучи зари резанули по склону холма, разбрызгав свет по фигуре на кресте — это походило почти на заботу.

Девушка тихонько напевала — старую ирландскую мелодию, названия которой она уже не знала. Это была мамина песня, и иногда, если девушка быстро оборачивалась, ей казалось, что она на миг видит мать — её голубые глаза, устремлённые вдаль, её хрупкую фигуру, похожую на маленькую балерину, мерцающую в полусвете угасающего дня.

Она ни с кем не делилась этим секретом, лелеяла эту мысль, словно лоскут нежнейшего ирландского льна, которому мать придавала такое значение. Его доставали по особым случаям, обращались с любовью и убирали, а мать говорила своим мягким ирландским говором:

— Когда-нибудь это будет твоим, Alannah.

Alannah — дитя моё — первое ирландское слово, которое приобрело для неё настоящий смысл.

Девушка обвела глазами комнату: дешёвые обои отклеивались сверху, тонкая полоска ковра едва покрывала пол, окна нуждались в чистке. Мать никогда бы этого не позволила — эти окна сияли бы.

Возле двери стоял крест — тяжелая ручная резьба, черты Христа обрисовывали муку, гвозди чётко видны в руках и ногах. Её разум метнулся к другому распятому, и она задержалась на этом образе. Он выжегся в её памяти, как обещание, данное матери, и по-своему она сдержала слово. Ещё столько предстояло сделать.

И тут она улыбнулась. Мантра, которую мать использовала:

— Столько дел.

Ей было лет шесть, и мать решила сделать в доме полную уборку.

— Сверху донизу.

Почему-то это показалось ребёнку уморительным, и, пока она смеялась, мать присоединилась, и они вдвоём, обнявшись, хохотали, будто выиграли в лотерею.

Когда смех утих, мать посмотрела ей прямо в глаза и спросила:

— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

И она ответила — к полному восторгу матери:

— Сверху донизу.

Девушка почувствовала, как глаза наполняются слезами, и резко встала, начала расхаживать по истёртому ковру. Она сосредоточилась на том, что нужно сделать дальше, на своей уверенности, что это не только будет сделано, но и таким способом, который будет кричать, как безмолвный Христос на резном кресте.

Она возобновила напевание, пока детали начинали обретать форму.

В торговом центре на Эйр-сквер есть кафе открытого типа.

Эйр-сквер до сих пор в тисках масштабной реконструкции и, как и всё остальное, на два года отстаёт от графика. По пути в центр я остановился у места, где когда-то был Браунов дверной проём, который, как и статую Падрайга О’Конайра, убрали. Обещали восстановить — и в городе, наверное, три человека, которые в это верят. Когда-то на Эйр-сквер стоял памятник лорду Кланрикарду. Как метафора всей нашей истории, он был оплачен его арендаторами, и, нужно ли добавлять, против их воли. Отец рассказывал мне о диких торжествах в 1922 году, когда его снесли, и, хороший штрих, после того как его раздолбили в щепки, основание использовали для статуи О’Конайра.

Смотришь прямо вниз по скверу и видишь Грейт-Сазерн-отель, хотя что в нём такого «великого» — уму непостижимо. Он дорогой, но разве всё не дорогое? По данным недавнего опроса, дешевле жить в Нью-Йорке. В детстве, прямо на том месте, где я стоял, стояли две пушки, а весь парк был обнесён оградой. Их давно нет.

Как и ярмарок.

День ярмарки в Голуэе означал день ярмарки на Эйр-сквер. Начинали около четырёх утра. Брались за дело рано.

И брались.

Крупный рогатый скот, овец, свиней и лошадей выставляли на обозрение с разной степенью гордости и хитрости. Настоящими победителями были пабы, которые открывались, чтобы обслуживать толпу. И, само собой, пришёл банк — Банк Ирландии, у меня за спиной, теперь имеет огромное здание, заложенное, без сомнения, в те лучшие времена.

Сделки до сих пор заключаются на Эйр-сквер, но теперь они касаются наркотиков, женщин, паспортов и, естественно, бухла.

Я вздохнул о потере слишком глубокой для слов, повернулся, прошёл мимо ювелирного магазина Фаллера, пересёк дорогу и вошёл в сам центр. Спустился на эскалаторе вниз — во всех смыслах — и направился в кафе на нижнем этаже.

Садишься, перекусываешь, смотришь на туристов. В этом году их мало — из-за страха летать, террористов, растущих цен. Во всех магазинах вывески «РАСПРОДАЖА» — верный признак отчаяния и сползающей вниз экономики. Наш Кельтский Тигр громко рычал целых восемь лет, и, боже, как мы шиковали у его кормушки. А потом наступило похмелье: мы ни хрена не кормили этого зверя, и тварь сдохла.

Я взял латте, кусок датской булочки (не тронул) и Irish Independent. На Олимпиаде мы выступили ужасно — возможно, худший результат за всю историю. Наша лучшая и ярчайшая, Соня О’Салливан, пришла последней. Хотите увидеть разницу между США и нами… Один из наших спортсменов занял одиннадцатое место — мы были в восторге, потому что он показал личный рекорд. Американский пловец, который сейчас выигрывает четвёртое золото, был подавлен, потому что не смог повторить достижение Марка Спитца. В самом начале Игр ирландскую команду потряс допинговый скандал. Виновный сказал, что надеется работать с антидопинговыми комитетами, когда его двухлетняя дисквалификация закончится. И мы аплодировали ему. Чёрт, это только мне кажется, или страна сходит с ума? Религия, какой бы тяжёлой ни была её рука, веками обеспечивала балласт против отчаяния. Увязая во всё большем позоре, у людей больше нет веры в духовенство — разве что оно поставляет материал для таблоидов. Это, вероятно, объясняет, почему каждый новый культ умудряется найти в городе паству. Даже у саентологов есть офис. Мы ждали Тома Круза со дня на день.

Всего несколько лет назад я был завсегдатаем церкви, священник даже называл меня по имени, но разоблачения Магдалинских прачечных остановили меня, а чёрное кожаное пальто, привезённое из Лондона, украли во время мессы, и я не стал бы клясться, но видел священника в очень похожем.

Газеты орали о распятии, но я пропустил это, перешёл к более будничным вещам. Отхлебнул кофе, прочитал о шумихе в «Блэк Бокс» — концертном зале на дамбе — симулированное лесбийское представление возмутило жителей. Дальше по дороге, в Бохерморе, магазин секс-игрушек закрылся из-за пикетов. Владелец усмехнулся:

— Они думали, мы занимаемся сексом прямо в магазине.

Добавил, что огромная реклама обеспечила успех его новому помещению в центре города.

Я потянулся за сигаретами, а потом понял, что больше не курю. И даже если бы курил, в этих местах курить не разрешалось. Ирландцы, вопреки всем ожиданиям, приняли новый закон без единого шёпота. Мы что, яйца потеряли?

Ещё как.

Я отбросил газету. Молодой человек с длинными сальными волосами сидел напротив. У него была банка Red Bull. Не было внешнего сходства с Коди, но он напоминал мне о нём, и эта боль была столь же резкой, как чёрный кофе, который я хотел заказать.

Он напоминал мне и Джо Рамона. Он отхлебнул из банки, и я имею в виду отхлебнул — один из самых раздражающих звуков в лучшие времена, но при очень плохом настроении почти невыносимый. Я хотел наклониться, дать ему пощёчину, заорать будь ты ебанут, обладай хоть каплей утончённости. Сдержался, допил латте и подумал о двойном эспрессо. Пацан смотрел на меня. Мне показалось, или он усмехался?

Я уставился на него, спросил:

— Я тебя знаю?

Впустил в голос немного остроты.

Он осушил банку, начал её сминать, гнуть, откинул длинные пряди с глаз, ответил:

— Извините, сэр, я был далеко.

Много наглости в этом сэр.

В каком-то магазине играло радио, и я услышал Моррисси с его текущим хитом «First Of The Gang To Die». Меня пробирает дрожь, что-то пророческое в этом. Пацан смотрел на шрам на моём лице — результат избиения двумя братьями, которые не жаловали тинкеров.

— Это от ножа?

Я коснулся шрама. Всё ещё пытался привыкнуть к странному факту, что мой голос изменился с тех пор, как я бросил курить: выкурил миллион сигарет, заливая их палёным пойлом, так что теперь мой голос не столько хриплый, сколько напрочь прокуренный. Я оценил его наглость и ответил:

— Откуда бы ты знал? Ты в армии?

Не то чтобы я на миг так думал. Он был слишком хрупким.

Он усмехнулся, ответил:

— Нет, просто Лондон.

Он чесал руки. Я узнал ожоги от спидов, а потом он начал говорить — поток слов, рот не успевал за мыслью:

— Ты слушаешь The Libertines? Пит Доэрти, их вокалист, ушёл в отрыв от наркотиков, и The Black Keys, 10 AM Automatic, жирный блюз, и мне нужно добыть Prodigy. Данст живёт в мечтах, чувак, и если ты когда-нибудь будешь в Лондоне, ты должен послушать Roots Manuva, он типа… — он запнулся, потеряв нить, затем — — рэп-бритва и смешной, понимаешь?

Остановился, поняв, что прочитал мне мини-лекцию о музыке, как это делал Коди, даже не спрашивая.

Я смягчился:

— Любишь музыку, парень?

Его объём внимания был так похож на Кодиного. Минуту он сфокусирован на тебе, а потом — бац — его снова нет, словно одна мысль, одна линия концентрации — это уже слишком. Он встал.

— Ещё увидимся.

Потом запнулся, добавил:

— Чувак.

Фильм Wayne’s World многое объясняет. Это был один из любимых фильмов Коди. У меня не было ответа — тогда, сейчас. Я просто кивнул, и он ушёл, в полусогнутой позе, которую принимают молодые люди, мол, кому какое дело?

Официантка начала убирать стол. Она держала смятую банку Red Bull, раздражённая, показала на мой кусок датского печенья:

— Вы это есть будете?

Я посмотрел на неё и спросил:

— Тебе нравится The Prodigy?

У меня был мобильный телефон. Не то чтобы он звонил, но он давал мне смутное ощущение связи, поэтому я послушно заряжал его каждый день. Носил его, как печальную молитву, в куртке.

Я пошёл в «Максуигганс». В центре паба растёт дерево — это меня всегда успокаивает: страна ещё не утратила чувства абсурда.

Паб находится в Вуд-Куэй, в двух шагах от Хидден-Валли, где я когда-то недолго жил, благодаря тинкерам. Вуд-Куэй — один из немногих настоящих районов Голуэя. Люди живут там поколениями и сумели сохранить свои дома, несмотря на бешеных застройщиков. Стоишь в конце Эйр-стрит и видишь весь этот район: парк, который до сих пор зелёный, до сих пор нетронутый, где дети играют в хёрлинг и, ладно, во фрисби, но хёрлинг пока верх берёт, а чуть дальше — Лох-Корриб. Ощущается община, и у них каждый год свой уличный карнавал. Они чертовски гордятся тем, что сумели остаться целыми в городе, где столько стремительных и безжалостных перемен.

«Максуигганс» — в самом начале района. Паб относительно новый, но ему каким-то образом удалось ухватить отголосок старого Голуэя. Дерево — прямо в глубине, и да, паб построили вокруг него. Вот это, по мне, называется правильно расставить приоритеты. И что ещё реже — персонал сплошь ирландцы. Это становится всё более и более странным.

Было только двенадцать, и бармен занимался пабскими делами — лихорадочно протирал стаканы, заполнял полки, но с энтузиазмом.

— Как сам?

Я признал, что нормально, заказал пинту и маленькую порцию Джеймсона.

— Лёд с ним?

Я посмотрел на него. Он серьёзно?

Он сказал:

— Значит, без льда.

В пабе пахло странно, и он заметил, что я заметил, сказал:

— Это из-за отсутствия никотина.

Господи, он был прав.

Затем добавил:

— Наш конник получил золотую медаль.

Я был в восторге. Я ни хрена не смыслю в лошадях, но золотая — страна будет набухиваться месяц.

Он дал моей пинте постоять, прежде чем снять пенку — знал своё дело — и поставил Джеймсон на стойку.

— У меня есть билет на концерт Мадонны.

Почти как в старой Ирландии — рассказывают свои дела, даже не спрашивая. Я понюхал Джеймсон и мгновенно стал компанейским.

— Ты фанат, да?

Не самый умный вопрос, раз у него есть билет, но, по счастью, логика мало что значит в таких обменах. Он ужаснулся:

— Ты что, ебанулся? Ненавижу эту корову.

Я сумел удержать напиток на столе, не пить его. Надо подумать — какое безумие, заказывать бухло и не пить?

Я знаю, насколько это безумно. Но это держало меня трезвым, хотя далеко не вменяемым.

Я думал о Коди, лежащем в коме, и о Кейт Клэр — женщине, убившей священника и теперь бывшей моим главным подозреваемым в стрельбе по Коди. Я знал, что должен посвящать больше энергии поискам её или того, кто стрелял, но я не мог преодолеть состояние Коди. Он был приёмным сыном, о котором я никогда не мечтал, и как раз когда мы сблизились, когда я начал думать о нём как о семье, его отняли у меня.

Мстительный Бог?

Определённо, он имел что-то против меня. Каждый раз, когда я, казалось, вставал на ноги, он вытирал ими, блядь, пол. Верил ли я в Него? Ещё как, и это было очень личное. Я бормотал по утрам: Делай своё худшее, и посмотрим, как я выдержу. Пустая насмешка перед лицом хаоса, бравада вместо веры. Я покачал головой, чтобы прогнать Бога и Его злобу, встал, решил, что пора.

Уходя, сказал бармену — мои нетронутые напитки стояли, как покинутые друзья:

— Надеюсь, концерт пройдёт хорошо.

Он замер на полуслове, протирая стакан, уставился на меня и сказал:

— Я молюсь о дожде.

В Ирландии для этого не нужно слишком усердно молиться.

Когда я впервые навещал Коди в больнице, однажды днём меня перехватил мужчина. У него был тот благочестивый вид, который так любят священники и благодетели.

Он сказал:

— А мы уже чувствуем себя лучше?

Я был не очень хорошим посетителем больницы, не из тех бодрых стоиков, которые обогащают ваш день при встрече. Я был злым, израненным и умирающим от желания выпить. Я уставился на него:

— Не знаю насчёт вас, приятель, и, по правде, мне плевать, но я чувствую себя как дерьмо.

Он кивнул — он мог справиться с агрессией, даже, казалось, ожидал её. Он не собирался разочаровываться. Он наклонился ближе, сказал:

— Гнев — это хорошо. Выплескивайте негатив. Не держите в себе.

Мы были в коридоре возле палаты Коди, и, как всегда, я собирался с духом, чтобы войти, так что отвлечение было нелишним. Я пошёл прочь, радуясь отсрочке, и он последовал за мной, как я и знал.

Мы дошли до так называемой длинной палаты — открытая планировка, если хотите. Ряды коек, никакого уединения. Я занимал не одну из них.

— Где ты научился этой херне? То есть, когда сидишь дома перед теликом, ты серьёзно так разговариваешь? Боже, ну серьёзно?

Больше улыбок. Очевидно, я был мечтой, которую он лелеял.

— И кто ты, чёрт возьми, такой, кроме как выдающаяся заноза в заднице?

Он сделал штуку глазами, которая должна была означать сострадание и — как там модно? — эмпатию. Из-за этого он выглядел жуликоватым. Вы бы купили у него подержанную машину?

Нет.

Он уже разошёлся:

— Воспринимайте меня как неосуждающего друга.

Как бы не так.

— Хочешь быть моим другом — сделай мне одолжение. Это будет как знак нашей близости?

Лёгкое облачко на его радостном лице.

— Эм, ладно, какое?

— Сгоняй через дорогу в «Риверсайд Инн», возьми мне бутылку Джеймсона.

Он вздохнул, откинулся назад, словно это было именно то, что он ожидал услышать, выпустил долгий выдох:

— Ах, вот в чём суть дела.

Суть.

У этих парней есть курс обучения, скажем, на третий день, когда им выдают брошюру со всеми словами, которые они могут использовать и больше никто, чтобы швырять их в разговор и убивать его на месте?

Я остановился в конце длинной палаты. Последняя койка была пуста, а это означало только одно: пациент умер. Они держат эту койку для тех, кому не суждено выжить, чтобы вывезти их в рекордное время, не беспокоя других пациентов. Я уставился на пустую койку — букет ужаса в животе.

Когда я не ответил, он добавил:

— Алкоголь, кажется, был важной частью ваших… — Он выбрал следующее слово, как старая дева, присматривающаяся к коробке своих любимых шоколадных конфет: не пошёл с падением, хотя рассматривал его, выбрал менее опасное — — проблем.

— Хочешь послушать о моей жизни, когда я был трезв, когда не пил, хочешь узнать об успехе, которым она была?

Он переступил с ноги на ногу, подозревая, что это будет неприятно.

— Если хотите поделиться.

Я подошёл к нему вплотную. Он бы отступил, но оказался прижат к смертной койке.

— Да, я был трезв, не пил месяцами, и угадай что? Я стал пречиной смерти маленькой девочки. Трёх лет, самого красивого ребёнка, которого ты когда-либо видел, от неё всегда так чудесно пахло, и я, не пьющий, смотрю за ней, а она выпадает из окна на верхнем этаже. И её родители, мои лучшие друзья, как ты думаешь, что они чувствовали насчёт того, что я был трезв тогда?

У него не нашлось банальности, но он попытался:

— Жизнь — не тарелка с вишней, и иногда случаются ужасные вещи. Мы должны двигаться дальше, не позволять событиям ожесточать нас.

Я остановился, уставился на него, чуть не закричал:

— Не тарелка с грёбаными вишнями? Ты невероятен. Если я когда-нибудь столкнусь с родителями этого ребёнка, я упомяну грёбаные вишни, уверен, это действительно облегчит их горе.

Я кипел, нужно было двигаться, поэтому я перестал наседать на него физически, отпустил его и начал выходить к посту медсестёр. Он шёл за мной.

— Слушай — ты слушаешь? — я иду пописать. Зайдёшь за мной — я пну тебя по яйцам. Это достаточно прямо для твоего гнева?

Но эти парни — разговариваешь с гранитной стеной. Он выглядел так, будто собирался протянуть руки, может, обнять меня, и это было бы большой ошибкой.

Он попытался:

— Джек, Джек, я протягиваю тебе руку. Ты действительно хочешь продолжать делать тот же трагический выбор?

Поворачиваясь в туалет, я спросил:

— Ты знаком с Дадли Муром?

Он почувствовал ловушку, осторожно ответил:

— Эм, да.

Я оглянулся, словно собирался посвятить его в свою тайну:

— Дадли Мур брал интервью у своего великого друга Питера Кука, спросил его, извлёк ли он уроки из своих ошибок, и Кук ответил: «Да, абсолютно, я могу повторить их почти идеально».

В ванной мужчина с капельницей пытался пописать. Он посмотрел на меня и сказал:

— Каким же надо быть взрослым мужчиной, чтобы так закончить.

У меня не было возражений.

Эта встреча с зелотом прокручивалась в моей голове, пока я брел по Шоп-стрит. Когда я выходил из квартиры, я был в сносном расположении духа, но этот флэшбек угнетал меня, и быстро.

Лето определённо кончилось. Этот особенный свет, уникальный для Западной Ирландии, заливал улицу — это смесь яркости, но всегда с угрозой дождя, и он поблёскивает, как влажный хрусталь, даже когда ласкает тебя. Край тьмы ползёт по горизонту, и ты чувствуешь, что лучше поймать его, пока он длится.

У книжного магазина Eason группа христиан пела рок-версию «One Day At A Time». У них были хорошо отмытые лица чисто живущих молодых людей. Девушка лет восемнадцати отделилась от группы, когда заметила мой интерес, сунула мне пачку листовок и сказала:

— Иисус любит тебя.

Не знаю почему, но моё настроение поднималось — я был на пути к пабу, свет давал последнюю вспышку поразительной ясности. Но она меня разозлила, и я рявкнул:

— Откуда ты знаешь?

Она опешила, но сработала тренировка, и она выдала положенную мёртвую улыбку с заученным слоганом:

— Через музыку мы делаем христианство лучше.

Та же старая хрень с новым блеском. Несколько дней назад я смотрел King of the Hill, эпизод, где Хэнк столкнулся с группой модных «рождённых свыше». Их сочетание евангелизма и татуировок его бесило. Я посмотрел на девушку и использовал фразу, которую Хэнк выдал в ответ:

— Вы, люди, не делаете христианство лучше, вы делаете рок-н-ролл хуже.

Ей было плевать. Указательными пальцами она сложила крестное знамение, как от вампира, и пробормотала какое-то заклинание. Я пошёл дальше, а их пение было подобно атаке на мои уши. Прямо рядом с Eason, почти, — Garavan's, один из старых пабов, ещё не модернизированный. Книги и бухло, соседи нашего наследия.

Бармен увидел листовки в моей руке, Иисуса крупными красными буквами на обложке.

— Обратили тебя?

Я облокотился на стойку.

— Догадайся с трёх раз.

Он начал собирать мою пинту чёрного, потянулся за двойной порцией Джеймсона, движения плавные, без перерыва, тем более впечатляюще, что я не заказывал ни того, ни другого.

— Верь или нет, но они хороши для бизнеса. Люди слышат их, думают: «Господи, мне нужно выпить».

Я не стал спрашивать, откуда он знает мой заказ. Боялся, что ответит.

Самое маленькое событие иногда может запустить целую цепочку действий, и когда я взялся за стакан, я увидел крестное знамение девушки и вспомнил распятие. Ридж тоже была у меня на уме. Самым странным образом я её любил — чёрт, не то чтобы я когда-нибудь в этом признался, никогда. Она раздражала меня до девятого уровня ада и дальше, но что ещё любовь, как не всё это и при этом всё ещё быть рядом? То, что она лесбиянка, только добавляло сложностей. Ах, я был полной развалиной. И Коди — разве он не стал жертвой какого-то холодного ублюдка? Какой-то безжалостной шлюхи, которая просто вырубила его. Та девушка прокляла меня и снова открыла дорогу к разрушению, но это была дорога, по которой я чаще всего путешествовал.

Я взял свои напитки и перешёл в закуток — маленькую кабинку, предназначенную для того, чтобы дать тебе, если не покой, то степень уединения. Пинта Гиннеса была произведением искусства. Идеально налитая, пенная шапка — ровный слой сливок. Казалось почти стыдно не выпить её. В голову незвано пришёл Малкольм Лоури с Under the Volcano. Если бы у меня была хоть капля предвидения — последние строки той ужасающей книги, они бросают дохлую собаку в могилу, на тело умершего консула. Я не видел связующих линий, и какая ирония.

Сидишь за такой пинтой — настоящий подарок, а Джеймсон уже плетёт свою тёмную магию на твоих глазах — и можешь поверить, что Ирак действительно на другой стороне земли, что зима не наступает, что галуэйский свет всегда будет хранить это прекрасное очарование и что священники — наши защитники, а не хищники. Иллюзия продержится недолго, но этот момент бесценен.

У меня больше не было надежды на религию, поэтому я поклонялся любому алтарю, который давал временное утешение. Конечно, как и лучший выстрел в рай, он был окружён адом с каждой границы. Затем я одёрнул себя, пробормотал хватит этой глубины, это просто грёбаный напиток, и уже поднял стакан, когда в проём заглянул мужчина.

— Джек Тейлор?

Я мог бы выпить в этот раз. Это была моя русская рулетка, по-ирландски. Каждый раз, когда я заказывал выпивку, я никогда не знал, выпью ли я её, но я был довольно уверен, что скоро выпью, и в глубине души надеялся на это. Я посмотрел на мужчину, который произнёс моё имя с узнаванием.

Мне хотелось отпереться. Ни к чему хорошему эти расспросы не приводили.

— Да?

Он был крупным — под два метра, за шестьдесят, с обветренным лицом, лысой головой и нервными глазами. Очень хороший костюм и основательные тяжёлые ботинки. Сказал:

— Извините, что беспокою, я ищу вас уже несколько дней.

В голосе — лёгкая раздражённость, будто ему есть чем заняться, кроме поисков меня.

Я коснулся пинты. Было приятно, хотя раздражение от помехи немного подпортило ощущение.

— Итак, вы нашли меня. В чём ваша проблема?

Я не пытался скрыть раздражение.

Он протянул руку:

— Я Эдвард О’Брайен.

Я проигнорировал его руку, спросил:

— И это должно мне что-то говорить? Скажу тебе, приятель, это для меня ничего не значит.

Он выдал почти понимающую улыбку:

— Мне сказали, что у вас острый язык, но доброе сердце.

Прежде чем я успел ответить на эту чушь, он сказал:

— Мне нужна ваша помощь.

Больше чтобы отделаться, чем из интереса, я спросил:

— Для чего?

— Найти мою собаку.

Я чуть не рассмеялся. Я тут собираюсь найти того, кто распял человека, а этот безумец потерял пса?

— Ты, блядь, шутишь? Это кто-то подослал тебя, типа тупой шутки?

Он был потрясён. Лицо его выражало боль, он сказал:

— Я люблю этого пёсика.

Я покачал головой, отмахнулся.

Он не ушёл, продолжил:

— Я профессор университета и представляю жителей Ньюкасла. Вы знакомы с этим районом?

Знакомы\!

И профессор, как будто это могло меня впечатлить. Последний профессор, с которым я столкнулся, был убийцей-ублюдком. Я чуть не заорал:

— Йоу, Проф, я из Голуэя, я знаю, где это, мать твою.

Он продолжал:

— Из пяти домов украли собак. Нам сказали, вы хорошо умеете находить вещи, и мы заплатим вам.

Поскольку я не прыгнул на возможность, он добавил:

— И хорошо заплатим.

Искушение выдать бедняжка было невероятным.

Я сказал:

— Оставьте это мне, я посмотрю, что можно сделать.

Он выпрямился:

— Огромное спасибо. Это для нас очень много значит.

Он уже уходил, когда я сказал:

— Они ошиблись насчёт того, что вам говорили.

Его лицо просветлело:

— Что у вас острый язык?

— Нет, что у меня доброе сердце.

Вернувшись в квартиру, я готовился к сиесте. У меня была своя версия этого ритуала: попытаться запихнуть в себя немного еды, половину обезболивающего/транквилизатора и — прощайте, лохи. Натянул длинную футболку с логотипом THE JAMES DEANS, почистил зубы и мельком глянул Sky News. Может, мир стал лучше?

Не стал.

В Нью-Йорке проходил съезд республиканцев. Кристофер Хитченс писал, что борьба будет жёсткой, и я ему верил. Чеченские мятежники захватили школу и угрожали убить триста детей, если не освободят их боевиков. Одну из девочек вытащили в безопасное место, и, клянусь, она была вылитая Серена Мэй. Часть всей этой горы вины и раскаяния — то, что каждая маленькая девочка напоминала мне о ней. Как они могли не напоминать?

Я быстро выключил телевизор, проглотил лекарство и стал ждать, пока оно растворится в крови, бормоча:

— Боже, я знаю, ты меня уже знатно поимел и, наверное, навсегда, но, эй, дай мне небольшую поблажку — никаких снов о ребёнке, иначе, знаешь что? Я снова начну пить.

Ага, угрожать Богу — очень умная идея, типа Ему есть дело. Но какого чёрта.

Добавил на посошок:

— Я же помог священнику, разве это ничего не значит?

Наверное, нет.

Стук в дверь.

— Блядь.

Могу я рискнуть проигнорировать? Сон уже полз по нервам. Снова стук. Я вздохнул, открыл.

Ридж.

В форме, выглядит серьёзно, внушительно.

Я сказал:

— Я заплатил за телевизионную лицензию, офицер.

Она не оценила шутку, но она вообще редко их ценила. Наши отношения обычно были воинственными, агрессивными, и как бы мы ни старались, никогда не могли освободиться друг от друга. До того как подстрелили Коди, мы достигли некоторого подобия теплоты. У неё были отношения, и, казалось, мы могли бы установить что-то вроде дружбы.

Я спас её от очень жестокого сталкера, и я знал, как сильно она это ценила, но она реагировала враждебно на чувство долга, и, Боже, никто не понимал этого лучше меня. Ты помогаешь мне — я чувствую, что обязан, и пока долг не выплачен, мне не по себе, я нервный, и лучше всего я знаю враждебность. Ужасная правда, которую мы оба знали: нам нужно было быть связанными, были связаны, и где-то в этом бардаке мы оба боялись потерять друг друга.

Это всё безумие? Конечно. Или, может, это чисто ирландское.

Я часто думал: если бы только она не была лесбиянкой, могло ли бы между нами что-то быть?

Если бы я не был алкоголиком. Если бы… если бы… если бы.

В те годы мы помогали друг другу больше, чем кто-либо другой. Затем мы достигали плато, близкого к интимности, и один из нас или оба срывались в укрытие. Разве это не разбивает сердце? Оно и разбивало моё, а что касается Ридж, разбитое сердце было написано на её лице, если бы ты мог пробиться сквозь фасад.

Но перестрелка всё изменила. Моя горечь не вернёт ту смутную нить близости, которая у нас была.

Она обвинила:

— Ты только встаёшь?

Её лицо без косметики, выглядит устало.

— Вообще-то, я ложился.

Она театрально посмотрела на часы.

— Половина второго дня.

Мне хотелось хлопнуть дверью перед её носом, крикнуть ах, иди на хрен, но я сказал:

— Ты пришла сказать мне, который час? У меня есть часы.

Она прошла мимо меня и зашагала в гостиную.

Я закрыл дверь, сказал:

— Это не расположит ко мне соседей — к дверям ходят Гарда.

Она огляделась, не найдя ничего, что могло бы улучшить её настроение, поэтому я спросил:

— Хочешь чего? Пива, большую порцию виски?

Подкалываю.

— Я думала, шутки про алкоголизм вряд ли уместны.

Мы стояли, враждебность клубилась вокруг, пока я не спросил:

— Что, ты пришла просто надрать мне яйца? На дорогах всё слишком спокойно?

Ветер как будто вылетел из неё. Она рухнула в кресло, спросила:

— Ты знаешь, как тяжело быть Гарда?

Я хотел заорать: Здравствуйте, я сам был одним из них, но промолчал.

Она продолжила:

— И быть женщиной — женщиной-лесбиянкой — они это обожают. Ты просто знаешь, что тебя не будет в списках на повышение. В прошлом году нам выдали юбки, чтобы смягчить наш образ, типа какой-то гопник оценит разницу, бросит нож и скажет: «Извините, не заметил, что вы в юбке». Ни одна из других женщин их не носит. У меня есть дубинка, рабочий пояс с наручниками, кармашек для радио, защитная маска для искусственного дыхания и латексные перчатки для здоровья и безопасности, особенно когда приходится обыскивать тело.

Она слегка вздрогнула, произнося это, затем добавила:

— Косметику разрешают, ты знал? Главное, чтобы не красная помада или вызывающая. Наши волосы должны быть определённой длины. У меня есть сержант — стерва, она измеряет мои волосы, поэтому я стала делать хвост, а она сказала, что он должен быть под фуражкой.

Она говорила так, будто никогда раньше не позволяла себе анализировать детали своей работы, и я задавался вопросом, к чему всё идёт. Она не закончила.

— Мы должны по очереди быть в патрульной машине, и это всегда в парах. В патруле ты часто одна. Знаешь, сколько раз я ездила в машине?

Мне нужно было что-то сказать, поэтому я попытался:

— Нечасто, я полагаю.

— Никогда. Это справедливо? Но что я говорю? Справедливость — это не про нас. Меня часто затыкают в участке. Я ненавижу это, это как сидеть в офисе, люди приходят за водительскими правами, паспортами или сообщать о кражах. Это так скучно. Потом приводят пьяного, много пьяных…

Она посмотрела на меня. Я, очевидно, попадал в эту категорию.

Я чуть было не начал насмехаться: Ах, бедная маленькая Ридж, её не пускают в большую машину.

Но сдержался, и она продолжила:

— Дело в том, я люблю быть Гарда, но если меня скоро не повысят, придётся подумать об отставке.

Её лицо, когда она это говорила, было трагедией в миниатюре. Сон пытался завладеть мной, и мне хотелось, чтобы она свалила, поэтому я сказал:

— Делай что нужно, чтобы получить повышение.

Она посмотрела прямо на меня, и я понял, что мы подошли к главной цели визита.

Она сказала:

— Я очень беспокоюсь об одной проблеме со здоровьем и не знаю, кому рассказать.

Иногда простота — единственный путь, поэтому я сказал:

— Расскажи мне.

Она глубоко вздохнула.

— Я нашла уплотнение в груди. Может быть, это просто ткань, но…

Я не колебался.

— Ты должна провериться.

Она потерялась на мгновение, воображая, кто знает, какие ужасные последствия.

Я настаивал:

— Ридж, пообещай, что запишешься на приём.

Она снова сфокусировалась.

— Ладно, я обещаю, но есть кое-что ещё.

Я ждал. Она спросила:

— Ты знаешь о распятии?

Я кивнул, хотя знал слишком мало.

— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.

Она ждала моего ответа.

Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:

— Есть зацепки?

Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.

— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.

— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.

У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.

Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:

— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.

Джек.

Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.

Когда она уже направлялась к двери, я сказал:

— Выглядишь усталой, отдохни немного.

С сарказмом, на который был способен, ответил:

— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.

Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.

Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.

— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.

Я крикнул ей вслед:

— Старайся сильнее.

Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:

Джон Уиллис

3, Кладдаг-Парк

Голуэй

Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.

Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».

Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach\!»

Будь осторожен.

Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.

Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.

Девушка вспомнила зелёные стены психиатрической больницы — тошнотворно-зелёные. Она пришла в себя на больничной койке, и сначала нахлынула паника, прежде чем она поняла, что всё ещё жива. Она не знала, обрадована она или нет.

Затем она увидела отца, сидящего на жёстком стуле у её постели, бодрствующего. Его голова упала вперёд, изо рта вытекла нитка слюны, делая его старым. Макушка открывала лысину, ещё едва заметную, но потеря началась. Вся его поза говорила о поражении. Она знала его во многих настроениях — злой, расстроенный, убитый горем, — но никогда, никогда он не сдавался.

Если бы она пошевелилась, он бы проснулся, а ей нужно было немного времени, прежде чем это произойдёт. Она лежала совершенно неподвижно, во рту пересохло, тело было слабым. Но кое-что изменилось. Она чувствовала тёмную энергию над собой, ожидающую, когда её призовут. В те дни после трагедии, когда она была безутешна, она начала сходить с ума. Она снова и снова прокручивала в голове, что чувствовала её мать в те моменты перед концом. И одна — её мать ненавидела это.

Девушка припрятала запас маминых снотворных таблеток, а на улице раздобыла целую кучу других. Она сидела в своей комнате, таблетки выстроились в ряд, как маленькие солдатики, ждущие её приказа. Ей нравились их цвета — много жёлтых, красных и синих — синий, любимый цвет матери. В авангарде этих предметов облегчения стояла бутылка водки. Она сделала большой глоток, затем… эни-ми-ни-майни… давай синюю, затем красную… и почему бы не две жёлтые, ещё водки. Она почувствовала, как сырой спирт зажигает живот, голос в голове спросил: «Ты собираешься убить себя?»

И другой голос, ещё в зачаточном состоянии — тёмный — ответил: «Я просто хочу, чтобы боль прекратилась».

Это всеобъемлющее горе заставило её выть в безмолвной агонии, запрокинув голову, широко открыв рот, но не издавая ни звука, как немая гиена. Её брат застал её в таком состоянии и, испугавшись, попятился, не в силах или не желая попытаться утешить её. Голос девушки — голос её детства — попытался сделать последнюю попытку, когда она проглотила три красных — такие хорошенькие цвета — ещё алкоголя, тот юный голос произнёс:

— Самоубийство — это вечное проклятие.

Тёмный тон огрызнулся:

— А это, это… то, что я сейчас, дрожащая куча горя и агонии… разве это не чистое проклятие?

Она не помнила ничего после этого, только тёмный голос усмехнулся:

— Теперь мы правим.

Где бы она ни была, в том пустом месте между жизнью и смертью началась передача. Тьма становилась сильнее, разъедая прежнюю неё. Она сделала глубокий выдох, словно изгоняя последние остатки той девочки, которой была, и, подумала она с полным презрением, той слабой, которой была.

Хватит.

Пусть правят тени. Пусть наступит призрак возмездия и свирепой мести.

Именно тогда она заметила краем глаза языки пламени, начинающие разрастаться в углу комнаты, хотя когда смотрела прямо, там ничего не было. Она издала визг чистого восторга.

Звук разбудил отца. Он резко сел, на его лице был страх, а затем облегчение, когда он понял, что она вернулась.

Если бы он только знал.

Он взял её маленькую руку в свои огромные кулаки и сжал, сказав:

— Скажи мне, детка, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь.

Она села, и её наполнила сила, которой у неё никогда раньше не было, и сказала ему именно то, чего хотела. С восхитительным чувством власти она увидела ужас на его лице от того, что она предложила. Ясность её мышления, окутанная этой новой тьмой, была волнующей.

Он согласился на все её планы, хотя она ясно видела, что он был в отвращении от библейского размаха её видения. Но он был так счастлив, что она вернулась, что согласился бы на что угодно.

После того как он ушёл, она свернулась калачиком в тёплой позе полного обновления, улыбаясь тому, как он был счастлив, что она не умерла. Её улыбка становилась всё злее, когда она задавалась вопросом, что бы он почувствовал, если бы знал, кто именно вернулся. Убаюкивающая усталость начала овладевать ею, и прежде чем сон взял её, она вспомнила описание матери церкви, которая была такой важной частью её жизни.

Она сказала:

— Alannah, наша церковь — это всё, что у нас есть. Наш Господь Иисус Христос не будет осмеян. Он поразит тех, кто вредит его стаду.

Её мать была среди лучших членов стада, и девушка пробормотала почти во сне, запах дыма в ноздрях:

— Се, бледный конь, несущий за собой смерть и возмездие.

Слова были как чёрное причастие у неё во рту.

Мне нужно было утром в больницу для ежедневной проверки Коди, посмотреть, как заживают раны и нет ли пролежней. Требовалось два часа ожидания. Шли новости. Осада российской школы закончилась ужасом, катастрофой. Триста человек, предположительно, погибли, большинство из них дети, сцены их бегства в нижнем белье под обстрелом террористов. Мне пришлось отойти, я услышал вздохи шока от людей в приёмной. Затем репортаж об Ираке: с момента «мира» погибла тысяча американских солдат. Когда медсестра позвала меня, я обрадовался возможности уйти от телевизора.

Врач, бодрый, спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Варианты ответа:

Ужасно

Подавленно

С похмелья

Как ублюдок.

Сказал:

— Могло быть и хуже.

Мы подошли к койке Коди, он выглядел… мёртвым, трубки повсюду, только слабое поднятие груди указывало на какую-то жизнь.

Что бы это ни значило.

Он провёл полное обследование, издавая звуки Ммм и цокая языком, что гарантированно вгоняло в дрожь. Наконец он закончил, сделал какие-то записи в карте, затем:

— Он хорошо заживает.

В воздухе повисло но, и я ждал. Я не предлагал ничего. Что бы он ни думал, он сам до этого дойдёт, они всегда доходят, нет смысла подыгрывать.

Он вздохнул.

— Его тело подверглось непомерной степени…

Он подыскивал описание, поэтому, чтобы ускорить процесс, я подсказал:

— Наказания?

Меня били больше раз, чем я могу сосчитать — хёрлинг-клюшкой, железным прутом, кулаками, ботинками, и всегда с намерением, так что можно сказать, я знаю об этом пункте. Перестрелка была моим «Оскаром», моей высшей вершиной, все остальные — лишь подготовка к главному событию. Единственное небольшое отклонение в том, что не меня подстрелили.

Добавьте сюда повреждения от алкоголя — и карточка для некролога почти готова. Я подобрал правильное слово.

— Именно.

Я решил, что мы закончили, и собрался уходить.

Он сказал:

— Алкоголь не способствует процессу заживления.

Я попытался:

— Не думаю, что парень скоро будет выпрыгивать за пинтой, вы так не думаете?

Он нахмурился — хорошее слово, свидетельство моего самообразования, жирная, блядь, польза от него — и рявкнул:

— Сарказм здесь не очень уместен. Не я поместил сюда бедного мальчика, и я делаю всё возможное для него.

Бла-бла-бла.

Мне хотелось закричать: «Делайте, блядь, лучше».

Он спросил:

— Вы разговариваете с ним?

— Что?

— Мы не знаем наверняка, но было доказано, что разговоры с жертвой комы помогают посетителю, если уж на то пошло, и кто знает? Может быть, он вас слышит.

Какое враньё.

Я спросил:

— Что вы предлагаете — результаты футбола, как там Ман Юнайтед, что Гиггс играет на пределе? Думаете, это вытащит Коди из комы?

Боже, я был так зол, ярость, грозившая меня поглотить.

Врач поймал это настроение, сказал:

— Вы лучше знаете.

И удалился.

Я знаю, что это было несправедливо, но, как говорится, он был под рукой и лёгкой мишенью. Часть меня хотела окликнуть его, извиниться, но нет — не сделал этого.

Когда я вышел на улицу, я вздохнул с облегчением и пробормотал свою старую знакомую мантру:

— Это требует выпивки.

Я поднял глаза на темнеющее небо — лето точно кончилось — и пробормотал Богу, которому больше не доверял:

— Неужели нельзя мне хотя бы один день на бухле и без похмелья?

Я уже знал ответ, но иногда задаёшь вопрос просто, чтобы быть самим собой хорошо и основательно взбешённым.

Я читал — пытался читать — Буковски, South of No North. Мои мысли неслись в сотне направлений, ни одно не было хорошим. Я заставил себя сосредоточиться, но не смог. Мои мысли были полны страха за Ридж и рак груди, и Коди в коме — неужели я сяду и буду читать?

Ага, как бы не так.

Я отложил книгу. Это была не лучшая территория для моих путешествий. Проверил часы — тридцать минут до паба. Каким-то образом я держался более-менее, в смысле алкоголя, хотя желание сорваться подбиралось всё ближе. Играло радио, треки с нового альбома Элвиса Костелло The Delivery Man, где была безумная дуэт с Люсиндой Уильямс и ураган гитар, дующий грубо рядом, затем «Heart Shaped Bruise» с моей давней любимицей Эммилу Харрис. Всё, что нужно знать, — в названии, это вышибло остатки любой тоски, за которую я ещё держался. Я встал, выключил радио. Мой слух определённо барахлил. Я мог выдержать только определённую долю агонии, прежде чем отправиться на поиски верёвки.

Посмотрел в окно: собирался небольшой шторм, пока Америку колотит третий ураган за три недели. Этот, удачно названный Иваном, направлялся в Новый Орлеан, а я направлялся в паб. Бури в моей душе. Натянул своё всепогодное пальто Гарда, вещь № 8234. Мне до сих пор писали письма с просьбой вернуть его.

Мечтайте дальше, ублюдки.

Лёгкий пот на лбу, когда я шёл мимо Эйр-сквер. И для чистого удовольствия я пошёл на Эглинтон-стрит. Это примерно пятнадцать минут от моей квартиры. Я срезал через заднюю часть Эйр-сквер и вышел к ней с западного конца. Львиная башня, известная как Бастион, когда-то была здесь, а затем стала местом расположения казарм Гарда.

Оттуда можно свернуть на Фрэнсис-стрит, и там лучший овощной магазин в городе. Можно купить там морскую капусту, известную как Crannog, которая, как говорят, лечит все недуги. Я однажды попробовал её от похмелья и блевал как сорок собак, но не могу винить в этом морскую капусту. Американцы были заинтригованы этим «товаром» и никогда не были до конца уверены, серьёзно ли мы. Я тоже. Мне кажется, ей место на пляже, выброшенной и забытой.

Здесь была школа Сестёр Милосердия, которую посещали моя мать и Нора Барнакл, хотя, конечно, не в одно время. Насколько я помню слова моей матери, Нора была «бесстыжей девкой».

Моя язвительная матушка, её единственный и последний отзыв об ирландской литературе. Она верила, как и многие её поколения, что Джойс был «писателем чистой порнографии».

Я быстро пошёл по этой улице — воспоминания о матери не были моими любимыми — и вышел на Кросс-стрит. Мне нравится эта улица, там находится офис Connacht Tribune, и если вам нужны местные новости, это та газета, которая вам нужна. Там приятная атмосфера, и чуть дальше, параллельно Шоп-стрит, находится место для субботнего рынка. Но угадайте что, они говорили о том, чтобы снести его и избавиться от рынка. Голуэйцы скорее умрут, чем позволят этим ублюдкам это сделать.

Я надеюсь.

Я дохожу до церкви Святого Николая, где, как говорят, молился Колумб, прежде чем отправиться открывать Америку.

Должно быть, это была какая-то мощная молитва.

И вот я на Шоп-стрит, в трёх минутах от паба.

Какой-то парень остановился, спросил:

— Джек?

Я уставился на него. Нет, я его не знал, но какое это имеет значение? После перестрелки, казалось, все меня знали.

Он был одет с головы до ног как реклама американского спорта. Толстовка LA Dodgers, тренировочные штаны с полоской и логотипом SUPERBOWL, плюс необходимые кроссовки Nike. На голове едва держалась бейсболка с надписью KNICKS KICK ASS. Должен сказать, я был ослеплён количеством американизмов. Он был не молод, так что тут нет оправдания, ему было под шестьдесят, или он очень сильно сдал от выпивки или наркотиков, или и того и другого.

Он сказал:

— Я был другом твоей матери.

Это означало, что он не был моим другом. Он заметил мою реакцию и добавил:

— Я имею в виду твою покойную, оплакиваемую мать.

Он перекрестился, сказал:

— Господь да упокоит её. Уж он точно не давал ей покоя, пока она ходила по земле.

Я собирался сказать, что она сама не очень-то раздавала этот покой, но какой смысл? Он бы счёл меня озлобленным, что было правдой.

Я спросил:

— Ты остановил меня, потому что?

Он издал отрепетированный смех — кто-то, должно быть, сказал ему, что это одна из его лучших черт. Они солгали.

Я посмотрел на часы, и он понял намёк, сказал:

— Вот я тебя задерживаю. Дело в том, я собираю для футбольной команды до четырнадцати, хотим купить им новую экипировку.

Я уставился на его наряд и спросил:

— Она будет хоть как-то похожа на то, что на тебе?

Он ужаснулся:

— Они играют в гэлик. То есть мы должны поддерживать нашу национальную игру.

Прежде чем он успел начать длинную лекцию об истории хёрлинга, я сказал:

— Скажи так, я вышлю чек по почте, как тебе?

Не очень хорошо.

Я уже махал на прощание, прежде чем он успел ответить.

Прямо перед тем как войти в Garavan's, меня окликнул кто-то ещё, и я подумал: Отвали. Есть только определённое количество дерьма, которое ты можешь принять за одно утро, и я давно превысил свою норму. Я быстро зашёл внутрь. Бармен кивнул, без слов, что было нормально, и я пошёл в закуток. Ты наконец становишься частью обстановки, когда ты не только ничего не заказываешь, но и идёшь на своё место и ждёшь, когда появятся напитки.

Так и случилось.

Пинта выглядела как все молитвы, на которые я когда-либо надеялся получить ответ. Джеймсон, едущий в авангарде, был сам по себе славой.

Я пробормотал:

— Лучше не бывает.

Как это печально.

Когда бармен ставил напитки, я задался вопросом, не спросить ли его имя. Но тогда мы, вероятно, подружились бы, и с ним случилось бы что-то ужасное. Поэтому я просто буркнул, а он спросил:

— Ты видел пилот Дедвуда на Sky прошлой ночью?

Я был в постели к девяти, приняв ещё одну снотворную, чтобы облегчить боль, вспыхнувшую в моём сердце. Я покачал головой.

— Это было мощно, реально грязно, язык был свирепый. Я насчитал fuck тридцать раз.

Есть ли у этого ответ? Ответ, который находится на каком-то уровне здравомыслия? У меня его не было.

Он добавил:

— Тебе бы понравилось.

Это лестно или это просьба о пощёчине? Я пропустил это мимо ушей, решив посмотреть следующую серию.

Я уже собрался уходить, когда вошёл какой-то парень, огляделся, подошёл ко мне и спросил:

— Могу я угостить тебя виски?

Я видел многих мужчин, женщин тоже, разрушенных бухлом, их лица — свидетельство всего, что может предложить ад, но этот парень был похож на те фотографии Буковски в его последние дни. Не очень хорошо. Под всем этим разрушением, рискну предположить, ему было всего около тридцати, но красные глаза видели то, с чем мог справиться век боли.

Я спросил:

— Там снаружи висит вывеска: Собирайтесь здесь, все чокнутые — если хотите найти собаку или вообще сойти с ума, то это место для вас?

Он уставил на меня налитые кровью глаза и повторил:

— Собаку? Какую собаку?

Я знал, что это может продолжаться некоторое время, поэтому перешёл к делу, рявкнул:

— Ты искал меня?

Вопрос, казалось, сбил его с толку, и он исчез. Я списал это на погоду — бури выманивают сумасшедших, как зов дикой природы. На сиденье рядом со мной лежал таблоид, и я взглянул на заголовки, главная новость: ВТОРАЯ СВАДЬБА БРИТНИ НЕЗАКОННА\! Это занимало большую часть первой полосы, а в углу была маленькая заметка о британском заложнике в Ираке. Его похитили вместе с двумя американцами, которым теперь отрубили головы — его судьба буквально висела на нитке. Его семья умоляла Тони Блэра помочь. Прежде чем я успел перевернуть на третью страницу, где история продолжалась, парень вернулся, сжимая в дрожащем кулаке большую порцию виски.

Он сказал:

— Извини, чувак. Мне нужно было, типа, прийти в себя, собраться.

Его тело тряслось. Если это он в форме, упаси Боже мне увидеть, как он разваливается. Я решил сменить паб — похоже, весь чертов город знал, что меня можно найти в Garavan's. Что беспокоило меня, так это то, что он был так похож на меня. Его состояние — я сам бывал там так много раз и в своём нынешнем обличье был всего в одном-двух напитках от его местности.

Он протянул руку:

— Я Эоин Хитон.

Я взял его руку. Она была покрыта потом, и после того, как я отнял свою, мне пришлось бороться с желанием вытереть её. Я почувствовал понимание, которое испытываешь к собрату по страданию, но не хотел знать, и уже собирался мягко отшить его, когда он сказал:

— Я как ты.

Блядь.

Словно он прочитал мои мысли. Я сделал движение, чтобы встать. Мне действительно не нужна была эта херня, и если он был серьёзно конченым, что ж, слишком плохо, tough luck и всё такое, но эй, не моя проблема.

Он сказал:

— Я был Гарда, и меня вышвырнули.

Я снова сел, моя собственная печальная карьера пронеслась перед глазами. Он спросил:

— Разве ты не врезал одному политику, прямо в рожу?

И так началось моё славное нисхождение в годы боли.

Его лицо просветлело при мысли о моём поступке, первый признак жизненной силы, который он проявил. Я видел, что в глубине души он был приличным человеком, с оттенком наивности, но с существенной — как бы это назвать? — добротой, если такое ещё существует в мире, где безумные браки поп-звезды получают больше внимания, чем неминуемое отрубание головы человеку.

Я сказал:

— Ну, я кое о чём жалею.

Он горел желанием согласиться со мной, спросил:

— Ты жалеешь, что ударил его?

— Нет, я жалею, что ударил только раз.

Он громко рассмеялся, с оттенком истерии, затем резко оборвал, уставился на меня, спросил:

— Что с твоим голосом?

Я знал, что он стал более гортанным, чем обычно, словно я наглотался гранита, и он причинял мне боль в последние дни.

— Выкуришь тысячу сигарет и выпьешь достаточно гнилого виски, это плохо сказывается на дикции.

Он был разрываем между сожалением, что упомянул об этом, и определённым волнением от того, что находится так близко к человеку, который был… в перестрелке. Любопытство взяло верх, и он спросил:

— Каково это было, если не возражаешь, ну знаешь, когда это случилось с тобой?

Что ответить? Что это было весело и что поэтому от тебя в полдень пахнет сырым виски, или что ты страдаешь, как предупреждали врачи, посттравматическим стрессовым синдромом?

Я решил не углубляться:

— Испортило мне весь день.

Он кивнул, словно мог представить.

Не мог.

Мне больше нечего было добавить, поэтому я спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Нервная улыбка. Он посмотрел на свой теперь пустой стакан, как бы говоря: Как это случилось?

Я знал это чувство.

— Дай я возьму нам свежие напитки.

Мне хотелось, и иметь в компании закоренелого пьяницу было бы идеально, но у меня были рамки, которых нужно придерживаться.

— Нет, мне не надо, я ухожу.

Он был разочарован. Не совсем тот ответ, которого он ожидал.

— Ты можешь мне помочь?

Он мне нравился, но не настолько.

— Иди в реабилитацию, позвони в АА, есть много…

Он перебил меня, ужас на лице, чуть не закричал:

— Не такая помощь, ебать. Несколько дней в постели, немного парацетамола, немного еды, немного времени, чтобы прийти в себя — я буду в порядке.

Я подумал: Мечтай, лох, и подождал.

Он выпрямился и сказал:

— Я хочу делать то, что ты делаешь. Ну знаешь, находить вещи, работать над делами.

Я мог бы прочитать ему лекцию, сказать, что он покупает ведро горя, но когда я приготовился начать, он взмолился:

— Джек, мне нужна спасательная верёвка. У меня ничего нет, я тут умираю. Если ты дашь мне за что зацепиться, я приду в форму. Мне просто нужен, типа, фокус.

И я снова принял неправильное решение. Я должен был просто отправить его в плавание, но он достал меня — выражение его глаз, этот потерянный отчаянный крик.

Я сказал:

— Ладно, я дам тебе старт, и если ты с этим справишься, посмотрим, сможешь ли ты помочь мне в других делах.

Он схватил меня за руку, благодарность выплескивалась.

— Ты не пожалеешь.

Я уже жалел, предупредил:

— Ты ещё не слышал, что это такое. Ты можешь быть не так благодарен через минуту.

Его лицо выражало веру в то, что вот-вот произойдут чудесные события. Это результат Джеймсона на голодный желудок — иллюзия, что всё будет хорошо. Я рассказал ему об исчезновении собак в Ньюкасле и о том, что меня попросили проверить это. Я достал свой блокнот, дал ему имя человека, который просил о помощи. Он выглядел действительно больным — не просто пьяным, а больным тем недугом, который приходит с острым разочарованием. Ему потребовалось мгновение, чтобы переварить информацию, а затем он чуть ли не плюнул:

— Грёбаные собаки? Ты хочешь, чтобы я искал пропавшее, блядь, животное?

Я покачал головой:

— Я не хочу, чтобы ты делал хоть что-то, я уже сказал тебе это, но ты сказал, что готов на всё. Вот твой шанс доказать это.

Он ломал руки — жест, который, как я думал, был чисто книжным, — и сказал:

— Ладно, я попробую.

Он был в таком отключке, что ужасная ирония его слов ускользнула от него.

В его голосе было смирение, в глазах — беды всего мира, поэтому я возразил:

— Эй, слушай, ты мне никаких грёбаных одолжений не делаешь. У тебя есть что-то другое на уме — так давай, не позволяй мне отвлекать тебя от лучших дел.

Он был уничтожен, посмотрел на меня лицом пятилетнего мальчика и сказал:

— Извини, Джек, я… я сейчас займусь.

Я дал ему свои номера телефонов, и когда он продолжил сидеть там, я сказал:

— Ну, давай. Думаешь, решение само за угол заглянет?

Когда он дошёл до двери, то сказал:

— Теперь я понимаю, что они имели в виду.

Чтобы отвязаться от него, я спросил:

— Да, что именно?

— Что ты жёсткий ублюдок.

Он ушёл, прежде чем я успел ответить.

Бармен зашёл, начал собирать стаканы и спросил:

— Что-нибудь ещё?

— Нет, я в порядке. Ты знаешь того парня, который только что вышел?

Он протёр стол и сказал:

— Хитон? Нужно быть с ним осторожным.

— Потому что он пьёт?

Он коротко рассмеялся и посмотрел на меня так, будто сомневался, шучу ли я — ворон ворону глаз не выклюет. Он сказал:

— Ну, это тоже, но я имел в виду, что он был Гарда. Эти ублюдки никогда не меняют свою суть.

После похорон Джона Уиллиса его семья замкнулась. Дома были его родители и его сестра Мария. Несколько дней соседи заходили, приносили еду, соболезнования и очень мало что на самом деле говорили. Способ его смерти — распятие — сводил на нет любые комментарии. Что можно предложить в качестве утешения?

«Ему там лучше».

«Время лечит все боли».

«Всего сто дней до Рождества».

Было проще не заходить, так что дом постепенно наполнился тишиной. Мария была безутешна. Она чувствовала себя особенно плохо, потому что всегда была ближе к их старшему брату Рори, который был в Англии. Ей было девятнадцать, у неё была первая машина, подержанный Datsun с большим пробегом. Мария была некрасивой девушкой, и вся косметика в мире, казалось, только кричала: «Боже, она некрасивая». Но когда она садилась за руль, она чувствовала себя игроком, чувствовала себя важной. Иногда даже красивой. Она работала в местной строительной фирме, и ей сказали брать столько времени, сколько она захочет. В понедельник утром она поехала в Солтхилл, припарковалась на променаде и смотрела на океан. Ей нравилось, когда он бурный, свирепость моря действовала как бальзам на её измученное сердце. Если бы она посмотрела в зеркало, то увидела бы девушку, сидящую на скамейке, девушку с тёмными волосами и безумием в глазах. Девушка смотрела на Марию с неистовой интенсивностью. Время от времени девушка бормотала:

— Ты сгоришь, сука.

Мой телефон зазвонил, и ответил мой солиситор. Он сказал, что местный аукционист спросил, не хочу ли я продать свою квартиру. Моей первой реакцией было «ни за что», но, ради интереса, я спросил, сколько он предлагает, и был близок к шоку, услышав сумму.

Я спросил:

— За квартиру?

Я не мог поверить.

— Жильё в центре города — на вес золота, и как инвестиция ты не проиграешь.

Всю свою сбитую с толку жизнь я принимал решения спонтанно, обычно плохие. Сейчас я сказал:

— Ладно, давай продадим.

Он был так же удивлён, как и я, и спросил:

— Ты уверен?

— Конечно нет, но всё равно продавай.

Я уже давно думал о серьёзных переменах в своей жизни. Если я продолжу в том же духе, Голуэй убьёт меня — он уже был очень близок к этому. И вот так, просто, я решил поехать в Америку. Я годами говорил, что хотел бы поехать — теперь у меня была возможность сделать это с некоторым шиком: махнуть во Флориду, найти богатую вдову, лежать на солнце.

Во Флориде бушевал четвёртый ураган, а я планировал туда поехать. Как всегда в моей жизни. Сначала я заеду в Нью-Йорк, впитаю город, потом проеду в Вегас, а затем на юг. Может быть, даже в Мексику. Моё сердце колотилось, ладони взмокли, и я понял, что взволнован при мысли о новой жизни. Боже, сколько же прошло времени с тех пор, как я был взволнован чем-либо? Я займусь делом о распятии для Ридж, посмотрю, смогу ли я раскрыть его, а затем уеду, оставив всё это дерьмо позади.

Я достал телефонный справочник, позвонил в туристическое агентство, забронировал вылет в Нью-Йорк из Шеннона с предварительной датой. Положил трубку и подумал: «Ты действительно это сделаешь».

Я сделаю.

Кому я скажу «до свидания»? Почти все, кого я знал, были на кладбище. Я посмотрел на часы. Мне хотелось выпить, чтобы отпраздновать, но я придерживался своей безумной сенсорной диеты. Моя голова была водоворотом мыслей. Это называется «скачущие мысли», ну, мои разгонялись до скорости света. Мысли о бегстве, как укол кристаллического метамфетамина, всколыхнули мою хрупкую нервную систему. Мексика — надо пересмотреть, потому что я только что прочитал роман Кема Нанна Tijuana Straits. Он писал, что там случаются действительно плохие вещи, и я задавался вопросом, будет ли это отличаться от моей нынешней жизни.

Я определенно буду путешествовать налегке. Всё, чем я владел, можно было положить в конверт и отправить по почте.

Во-первых, мне нужно поговорить с родителями убитого парня — мне не хотелось, но если я собирался это сделать, я должен был навестить. Я выпью свой кофе, крепкий, чёрный и горький, а потом поеду и, если ничего другого, выражу свои соболезнования. Уверен, это сделает их день. Им как раз не хватало совершенно незнакомого человека, который говорит, как ему жаль, а затем задаёт вопросы. Ох, блядь, если бы я только пил — пара напитков, и я бы заболтал осла.

Посчитаем:

Потревожить скорбящую семью = две большие порции Джеймсона.

Быть любопытным ублюдком = много, много пинт чёрного.

Новая жизнь на горизонте = одна бутылка чего-то быстрого и смертельного.

Для меня это звучало безумно логично, но моё оправдание в том, что я ирландец, и логика не играет никакой роли в моих рассуждениях.

Чувства были смешанными, когда я направлялся в Кладдаг.

Кладдаг известен во всём мире благодаря ирландскому обручальному кольцу: два сердца, соединённые и увенчанные короной. В центре — сердце. Носишь сердцем наружу — ищешь партнёра; носишь повёрнутым внутрь — уже занят.

Кладдаг — это уникальная часть истории не только Голуэя, но и всей Ирландии. Здесь было сообщество людей, живущих почти в изолированной деревне, почти отдельно от Голуэя, хотя город был всего в двух шагах. Основным средством к существованию была рыбалка. Их лодки были особенными, весом от восьми до четырнадцати тонн. Мужчины плавали вдоль всего побережья, а по возвращении их женщины, которые вязали сети, затем продавали улов. В отличие от других рыболовецких судов страны, отличительной чертой этих была открытая палуба. Их называли «Hookers».

Никогда не перестаёт забавлять американцев.

И что ещё более трагично, это самодостаточное сообщество прекратило своё существование в 1934 году, когда их дома были снесены, чтобы построить так называемое более санитарное жильё. Тогда они не использовали термин «прогресс», но это был тот же дух перемен и уничтожения, который сегодня бесчинствует.

Но дух, сама воля людей из Кладдага, всё ещё существует, передаётся через все эти годы, и даже в космополитическом городе жители Кладдага — это своя особая порода.

Я люблю это место.

Когда-то кормление лебедей было настоящим подъёмом, и не только для них. Это было частью голуэйского договора. И ты смотрел вверх, видел Ниммо-Пир, и океан манил тебя, звал к жизни, которая казалась полной обещаний. На горизонте Аранские острова и образ жизни, не требующий спешки. Но это больше не было для меня зоной комфорта. Слишком много сцен насилия и потерь было связано с этим районом.

Я быстро прошёл по нему. Парень, сидящий на краю воды, попеременно кормил лебедей и борзую. Собака была в плохом состоянии, худее тинкера.

Я сказал:

— Как дела?

Не глядя на меня, он спросил:

— Хочешь купить борзую?

— Эм, не сейчас.

Он пожал плечами, будто это моя потеря, добавил:

— Это животное — победитель.

Ага.

Я не хотел задерживаться, но с некоторой ерундой просто нужно разобраться, иначе ты начинаешь верить, что хаос действительно правит. Я спросил:

— Почему бы тебе самому не выставить его на гонки?

Он рассмеялся смехом, пропитанным горечью и сожалением:

— Моя благоверная, она ненавидит собак.

Может быть, она и есть та, кто крадёт собак в Ньюкасле. Он добавил:

— Но я ненавижу её, так что это, типа, уравновешивается, понимаешь?

Импульсивно я спросил:

— С ходу, не знаешь ли ты, зачем кому-то понадобилось воровать собак из разных домов?

Я подумал, что он не услышал меня или ему всё равно, поэтому я пошёл дальше, но затем он крикнул:

— Чтобы съесть их.

Осмелюсь сказать, пища для размышлений?

Я стоял перед домом, пытаясь собраться с мыслями. Здание было одним из террасных, маленькое, обветшалое, с оттенком бедности. Я узнал его, потому что вырос в точно таком же. Маленький сад был ухожен, несколько кустов роз вызывающе смотрели в лицо всему, что Северная Атлантика могла на них обрушить. Я сунул в рот мятную конфету. Хочешь, чтобы мир знал, что ты пил — съешь одну. Это типа: Здравствуйте, я маскирую запах алкоголя. Несмотря на то, что я не пил, старые привычки умирают тяжело. Спросите Шинн Фейн.

Я постучал один раз, затем для верности взял ещё одну мятную конфету.

Мужчина под шестьдесят с небольшим открыл дверь. Он был маленького роста, с белыми волосами и видом поражения, чёрные круги под глазами.

— Мистер Уиллис?

Он уставился на меня.

— Да.

Я уже собрался начать, когда он сказал:

— Я знаю вас.

Я ждал, задаваясь вопросом, не захлопнет ли он дверь, но он слегка улыбнулся, его рот скривился, будто забыл, как это делается.

— Вы тот человек, который спас лебедей.

А затем, прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Пожалуйста, входите.

Он провёл меня в тёмный коридор, затем тихо закрыл дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Безупречная гостиная, с танцовщицей фламенко на телевизоре — свидетельство более счастливых времён, возможно. Сервант со стеклянной дверцей, в котором хранились трофеи, фотографии и ряд Reader's Digests.

Он жестом предложил мне сесть и сказал:

— Я сейчас позову жену. Хотите кофе, чай или, может быть, что-то покрепче?

Я отказался, хотя и не без труда. Я заметил серебряную рамку для фотографий, центральный предмет на серванте, и подошёл ближе. На ней были три человека: двое молодых людей и девушка. Убитого я узнал, девушка была его сестрой Марией, но третий? Строка Т.С. Элиота крутилась в моей голове… что-то о третьем, идущем рядом с тобой. У него были рыжие волосы, но его сходство с двумя другими было заметным, он должен был быть братом. Я пробормотал:

— Есть ещё один брат?

Как Ридж упустила его? Мне нужно будет проверить его.

Тишина в доме была тревожной. Вернулся отец с женщиной, которая выглядела ещё более побеждённой, чем он. Её тело сжалось в себе.

Она протянула руку и сказала:

— Рада познакомиться.

Господи.

Я пробормотал какую-то банальность о их потере, и она кивнула. Я мельком увидел её глаза и пожалел, что не сделал этого. Если есть ступень за пределом агонии, за пределом мучений, она была там. Мы стояли, неловкое трио, никто не знал, что делать.

Поэтому я попытался:

— Ненавижу вторгаться, но я выясняю обстоятельства… Джона…

И, хоть убей, я не мог подобрать подходящего слова — смерть, гибель, убийство — всё слишком жестоко.

Вместо того чтобы спросить меня, на каком основании я этим занимаюсь, она сказала:

— Мы очень благодарны.

От отчаяния я спросил, можно ли мне увидеть его комнату, и отец провёл меня в маленькую заднюю комнату.

— Мы ничего не трогали.

Комната молодого человека: незастеленная кровать, книжный шкаф с автомобильными журналами, CD-плеер и стойка с музыкой. Я постоял там и задался вопросом, какого чёрта я делаю.

Через пять минут я вернулся к паре и спросил:

— Каким был Джон?

Меня накрыл поток любви и нежности. Он был обычным парнем — играл в футбол, работал в гараже, у него было много друзей.

Открылась входная дверь, и вошла девушка. Я сразу понял, что это их дочь, по фотографии на серванте. Трудно обмануть профессионального следователя.

Мать сказала:

— Мы оставим вас с Марией. Она и Джон были очень близки.

После того как они вышли, она уставилась на меня и спросила:

— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?

Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.

Она переварила это, спросила:

— Тебе платят?

— Нет, но…

Она не злилась, просто была в замешательстве.

— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?

Прежде чем я успел ответить, она сказала:

— Ты полон дерьма.

Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей этой вежливой ходьбы на цыпочках, поэтому я сказал:

— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.

Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:

— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.

Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.

Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:

— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.

Я знал это, правда?

Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни, и мне пришлось остановить её на середине трека. Позвонил Ридж. Она ответила своим обычным враждебным тоном.

— Что? — буркнула она.

— Ты знала Гарда по имени Эоин Хитон?

Пауза, когда она оценивала, почему я могу спрашивать.

— Да, знала. Почему?

В её голосе была капля агрессии.

— Его вышвырнули, да?

Вздох, а затем:

— Да, он страдал твоей болезнью.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно, поэтому я попытался:

— Он был хорошим Гарда?

Она выдержала паузу, затем сказала:

— Его вышвырнули. Насколько хорошим он мог быть?

Мне хотелось крикнуть ей, велеть спуститься с грёбаного высокого коня, но вместо этого я спросил — и мне пришлось напрячься, без сомнения, мне было буквально трудно слышать:

— Что он сделал, кроме пьянства? Каковы были основания для увольнения, или ты связана клятвой?

— Он взял взятку, чтобы отпустить человека за вождение в нетрезвом виде.

Мне нечего было сказать, поэтому она добавила:

— Ты, наверное, одобряешь это и думаешь, что с ним обошлись сурово.

Хватит, подумал я, поэтому выпалил:

— Откуда тебе знать, что я думаю?

Затем глубоко вздохнул и спросил:

— Ты знала, что у Джона был брат? Я был в семье, встречался с родителями и сестрой. Я действительно думаю — и это сильное чувство, нутром чую — тебе следует выяснить насчёт этого брата. Ты можешь это сделать? Всё, всё о нём, что сможешь достать.

Она молчала мгновение, затем спросила:

— Ты действительно думаешь, что это так важно?

— Абсолютно.

Я, по крайней мере, завладел её вниманием, и как раз перед тем, как она повесила трубку, она сказала:

— Ладно, что мне терять?

После того как я положил трубку, я действительно чувствовал себя довольным собой и понял, что в этот раз я веду эту чёртову игру вперёд.

Меня уже некоторое время беспокоила одна проблема, которую я пытался игнорировать, надеясь, что если не замечать её, она просто исчезнет.

Ага.

Мой слух.

С телевизором мне приходилось включать звук на полную мощность, и музыку тоже на максимум. А когда люди говорили со мной, мне нужно было наклоняться поближе, чтобы разобрать слова. Переваливаешь за пятьдесят — что-то начинает разваливаться. Факт, блядь, жизни. Мои глаза пока были в порядке, но та жизнь, которую я вёл, была чудом, что я ещё нахожусь над землёй. Много дней я жалел, что это не так.

Поэтому я взял телефонный справочник, нашёл специалиста по ушам и записался на приём, напрягаясь, чтобы расслышать, что говорит секретарша. Господи, если я потеряю слух… У меня уже была хромота… сколько лет мне это?

Я не стал делиться с Ридж — она всё равно говорила, что я никогда не слушаю. Я признался самому себе — вещь, которую ненавидел делать, — что я испуган. Я был один. Ирландский холостяк во всей своей жалкой славе, обшарпанный и озлобленный, разрушенный и рассыпающийся.

С планом.

Господи Иисусе, план. Всё моё физическое существо разваливалось, а у меня был план. Разве это не бесценно? Я уже одной ногой в могиле, а вместо того чтобы присматривать дом престарелых, планирую побег в Америку. Такое можно придумать?

Можно сказать, я даю отпор, проявляю стойкость перед лицом жестоких невзгод, отказываюсь сдаваться, веду праведную борьбу. И любой, кто меня знал, смаковал бы эту прекрасную линию рассуждений, а затем изрёк: «Херня».

Утро, окутанное отчаянием. По-ирландски мы стонем: Och ocon… Горе мне, да с колокольчиками. Я был в глубокой депрессии уже почти две недели. Не пил, конечно, не то чтобы я не хотел или не считал это хорошей идеей, просто у меня не осталось сил на очередной раунд так называемого восстановления.

В перерывах смотрел телик. Новости были черны своей тьмой.

Кену Бигли отрубили голову. Нет слов, чтобы описать это чувство, — словно видишь, как бьют башни-близнецы. То же неверие, та же тошнотворная жуть. Я погрузился в ещё более глубокий колодец чёрного пса и видел сны о собаках — да, о ньюкаслских. Они выли и кусали меня за лодыжки, лая, чтобы я что-то сделал. Телефон звонил не переставая. Я выдернул шнур из розетки, и, клянусь, он всё равно звонил.

Время от времени люди колотили в мою дверь, и я бормотал:

— Отвалите, я уже сдал в офисе.

В таких бреднях ты всегда слышишь фантомный оркестр, как описывал Малкольм Лоури. Мой играл одну мелодию, снова и снова… «Run» от Snow Patrol. Я молился, чтобы если я умру — а это казалось весьма вероятным, — кто-нибудь сыграл это на моих похоронах.

Что за грёбаная песня.

Что за грёбаная жизнь.

Но если никого не осталось, кто придёт на мои похороны, кому меня оплакивать? Жалость к себе, конечно, — напарница белой горячки — и я был в ней по горло. Страна тоже чувствовала себя довольно паршиво. Мы радовались нашей первой золотой олимпийской медали за более чем тридцать лет, и, конечно, устроили из этого огромное событие. Кто бы не устроил? А затем — этого не придумать — лошадь провалила допинг-тест. Грёбаная лошадь\!

В стране, где безумие уважали, а сумасшествие было нормой, это был перебор.

Когда я наконец набрался сил выйти, дрожа и параноидально оглядываясь, я встретил женщину, которая сказала:

— Ты знаешь, сегодня благословение собак?

Я уставился на неё и выдохнул:

— Что?

Она, казалось, думала, что я должен знать, и терпеливо объяснила:

— В монастыре Бедных Кларисс проходит особая церемония благословения собак.

Есть сотни ответов на это, все с сарказмом и очень слабыми каламбурами, но всё, что я сказал:

— О.

Я задался вопросом, не стали ли собаки Ньюкасла теперь в большей безопасности. Но сомневался.

Я пошёл в Garavan's, и прежде чем бармен успел налить моё обычное, я сказал:

— Чёрный кофе и газированную воду. Ирландскую галуэйскую воду, если она у тебя есть.

Мой отец перевернулся бы в гробу, узнав, что настал день, когда мы платим за воду на острове, окружённом этой долбаной водой, и которую поливает дождём большую часть дней в году.

Если у бармена и были какие-то комментарии по поводу моего долгого отсутствия, он оставил их при себе.

Был день моего приёма к ушному специалисту, и я оделся для плохих новостей.

Как это делается?

Одеваешься просто, одеваешься в чёрное.

Я надел свой похоронный костюм, купленный в благотворительном магазине. Он блестел от частой носки.

Кресент в Голуэе — это наш ответ Харли-стрит. Перевод на наш: деньги — много. Старые дома под охраной, покрытые плющом и разрухой, с табличками на фасаде. Никаких титулов вроде «Доктор», всё «Мистер», обозначающий консультанта и главным образом обозначающий, что это будет дорого. Как говорили в городе: «Этот Мистер тебе дорого, блядь, обойдётся».

Эти старые рассыпающиеся дома — последний бастион в городе, где современное строительство бушует. Застройщики кружат вокруг этих объектов, выжидая возможности — смерти в семье, банкротства — любого окна, чтобы нагрянуть, предложить кучу денег и заполучить объект в свой портфель. Затем они вырвут из него все внутренности или сравняют с землёй, и, вуаля, новый набор роскошных апартаментов, с каждой последующей покупкой всё уродливее.

Мне нравятся эти здания такими, как они есть: сквозняки в коридорах, высокие потолки, плесень в углах, сырость, ползущая по стенам, весьма подозрительные полы и водопровод — о нём даже не думайте. Если бы вы захотели его заменить, вам нужно было бы выиграть в лото. И холод — в них всегда холодно. Забавный факт: у богатых, англо-ирландцев, все дома такие, что у тебя яйца отмерзнут. Поэтому они всегда одеты в Barbour и толстые шерстяные шарфы, и, конечно, поэтому они всегда на лисьей охоте.

Мистера, к которому у меня была запись, звали Мистер Китинг. Он был одет в твидовый костюм — никаких белых халатов для этих парней — и относился ко мне с лёгким пренебрежением, граничащим с сарказмом. Он провёл целый ряд тестов, и, клянусь, как и врач, осматривавший Коди, он издавал тот самый цокающий звук, который, как я думал, был присущ только романам П. Г. Вудхауса.

Наконец он закончил. Он положил руку на подбородок и спросил:

— Вас когда-нибудь били по голове?

На безумный миг я подумал, что он угрожает мне, но затем понял, что он спрашивает.

Меня… удар по голове. Перечисли все способы, о Господи.

Я сказал:

— Я играл в хёрлинг.

Он выдал то, что могло быть улыбкой, а могло быть и газом.

— И, без сомнения, будучи мачо-типом, вы не носили шлема?

Чёрт, мы едва могли позволить себе купить хёрлинги. Шлемы? Ага, конечно.

Он сказал:

— Возможно, я направлю вас на МРТ, но я довольно уверен, что мои первоначальные выводы верны.

Он замолчал, и я задался вопросом, не придётся ли мне угадывать. Затем он продолжил:

— Ваше левое ухо из-за травмы или, возможно, просто возраста демонстрирует признаки дегенерации — очень быстрой дегенерации — и в скором времени вы полностью оглохнете на этот орган.

Дегенерация.

Что за ужасное слово.

Он начал писать в блокноте.

— Вот имя очень хорошего мастера по слуховым аппаратам. Он подберёт вам один.

Я пытался догнать:

— Мне нужно носить слуховой аппарат?

Теперь он улыбнулся.

— В этой области огромные достижения. Вы едва заметите новейшие модели.

Легко ему говорить.

И всё.

— Моя секретарша выставит счёт, — сказал он.

Естественно. Это я услышал без проблем.

Я был уже у двери, когда он добавил:

— Если вы чувствуете потребность продолжать играть в хёрлинг, пользуйтесь шлемом.

Я не удержался и сказал:

— Немного поздно, вам не кажется?

***

Я встретился с Эоином Хитоном. Он выглядел, если возможно, ещё более растрёпанным, чем раньше, и алкоголь просачивался сквозь самую его кожу. Затхлый, отчаянный запах.

Он начал:

— Я занимался этим собачьим делом, типа, день и ночь.

Конечно.

Я уставился на него. Это было как смотреться в зеркало, во все дни, которые я провёл в подобном состоянии. Мы были в кофейне на боковой улице возле Аббатской церкви. Владелец заведения был русским, который купил его у баска. Вопрос: куда делись все ирландцы? Мы, возможно, разбогатели, но нас точно стало меньше. Последние данные показывали, что к 2010 году в Ирландии будет один миллион неграждан.

У Хитона был чёрный кофе, а я выбрал латте — это вспененное молоко, замаскированное под кофеин.

Хитон попытался поднести чашку к губам, но его руки слишком сильно тряслись. Он сказал:

— Мне следовало выпить для разгона.

Имеется в виду лекарство, клин клином, и все остальные эвфемизмы, которые скрывают смертельный удар полномасштабного алкоголизма.

Он залез в карман и спросил:

— Не возражаешь, Джек? — и переслал мне маленькую бутылочку Пэдди.

Маленькая бутылочка, содержащая мой собственный смертный приговор, выглядела такой невинной. Я отвинтил крышку, взглянул на владельца, который был занят, а затем вылил выпивку в его чашку. Пэдди — один из самых крепких виски, и запах был ошеломляющим. Я поднёс чашку к его губам, и он сумел проглотить половину, затем исполнил танец мертвеца: поперхнулся, сглотнул, прополоскал, поморщился. Наконец ему удалось произнести:

— Я думаю… думаю, это останется внутри.

Так и было, едва-едва.

А затем — перемена, в течение нескольких минут.

Как демоническое чудо, всякая тьма — оно исходило не из какого-то светлого места. Глаза перестали слезиться, по лицу разлился розовый цвет, руки прекратили свою пляску. Он изменился физически, его осанка стала прямой, и в его губах появилась нота вызова. Но я знал — Боже, знал ли я когда-либо, — как недолго это продлится.

Я услышал, как он спросил — нет, потребовал:

— Ты оглох, что ли?

Точно.

Я спросил:

— Что?

Он вздохнул:

— Я говорил с тобой дважды, и ты не ответил.

Если я поворачивался правым ухом к нему, я слышал лучше, поэтому я так и сделал и сказал:

— Повтори мне ещё раз.

С преувеличенной медлительностью он произнёс:

— Дело, которое ты мне поручил? В Ньюкасле украли ещё двух собак.

Сарказм капал с его губ.

Он хотел подколоть меня, и выбрал подходящее время.

Я рявкнул:

— И что ты с этим делаешь? Господи, ты же был Гарда, не можешь найти вора собак?

Он отшатнулся от удара. У Пэдди ограниченная сила.

Он заикался:

— Это… это… требует времени, чтобы собраться.

Я не унимался:

— Если тебе это не по силам, я могу найти кого-то другого, кто не воняет старым бухлом.

Я ранил его, и мне не было ни капли жаль.

Он попытался:

— Я занят этим, Джек. Честно Богу, я справлюсь, я тебя не подведу.

Я бросил несколько купюр на стол, и когда он посмотрел на них, я сказал:

— Это за кофе.

В его глазах был взгляд сломленного ребёнка, и он спросил:

— Не мог бы ты дать мне немного денег вперёд?

Не колеблясь ни секунды, я ответил:

— Чтобы ты мог их пропить? Принеси мне результаты, и тогда посмотрим.

Когда я повернулся уходить, он сказал:

— Ты жёсткий ублюдок.

Я улыбнулся:

— Это я в хороший день, приятель.

А затем — тишина… Из ниоткуда меня окутала эта жуткая тишина, будто всё остановилось. Сначала я подумал, что это может быть результатом моего ушного осмотра, какой-то запоздалой реакции, афтершока, если хотите. Но нет, это было абсолютное безмолвие, как описывают выжившие, когда пытаются выразить мгновения перед катастрофой. Я буквально ничего не слышал. Я шёл, но не слышал своих шагов на тротуаре. Я был встревожен, но ещё не в панике. И затем…

Затем зазвонил мой телефон.

Я достал телефон из кармана, понял, что моё сердце колотится, нажал маленькую зелёную кнопку.

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Это больница. Вам лучше приехать.

— Что, это Коди? С ним всё в порядке?

— Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мистер Тейлор.

Повесили трубку.

Я не очень во что-то верю, но попытался:

— О Боже, пусть с ним всё будет в порядке. Я буду лучше.

Что бы ни означало «лучше», понятия не имел.

Мария Уиллис просто не могла пережить смерть брата. То, что его распяли, только усиливало ужас в её голове. Джон был нежной душой. В мире хаоса, жестокости и чистого безразличия он был почти ребёнком. Её всегда тянуло заботиться о нём. Она не могла не задаваться вопросом, думал ли он о ней, когда вбивали гвозди в его ладони.

Единственным утешением было выезжать в Солтхилл, сидеть и смотреть на океан. Это успокаивало её, она не знала почему, это просто облегчало агонию, которую она носила в сердце.

В четверг вечером она снова сидела, припарковавшись ниже старого бального зала. Её родители танцевали там под show-бэнды. До трагедий её отец произносил названия групп, как молитву, имена слетали с его губ с явным восторгом: Clipper Carlton, Regal, Miami, Брендан Боуэр с его знаменитым танцем, Hucklebuck. Однажды они с матерью продемонстрировали эту конкретную странность. Она заключалась в том, чтобы скользить обеими ногами и двигаться, будто у тебя борзая на заднице. Они все попадали со смеху, и мать сказала с глубокой теплотой:

— Вы можете смеяться, но этот танец был помешательством всей страны.

Мария отдала бы душу, чтобы снова оказаться на кухне, смотреть на родителей, с которых градом лил пот, восторг на лицах, а братья улыбаются, несмотря на их усилия выглядеть непоколебимыми.

Стук в окно её машины. Она посмотрела и увидела девушку с дикими волосами, глаза, тяжело подведённые тушью, одетая во всё чёрное, а за ней молодой человек. Девушка была из тех — как их там называют? — готов?

Она опустила стекло, задаваясь вопросом, не попросят ли они денег. Девушка сказала с английским акцентом:

— Извините, что беспокоим, но у нас есть информация о вашем брате.

Мария была застигнута врасплох, и когда девушка двинулась, чтобы открыть дверь, Мария впустила её. Девушка села на переднее сиденье, а парень — скорее мальчик — сел сзади. Марии не понравилось, что он сзади.

Девушка ободряюще улыбнулась и сказала:

— Должно быть, вам было очень тяжело, из-за того, как ужасно умер Джон. Он, должно быть, так страдал.

Марии показалось, что в словах был оттенок насмешки, а в глазах девушки — определённо… злоба. Она начала жалеть о своей опрометчивости, что впустила их в машину.

— Горе, оно просто убивает тебя, тебе не кажется? — сказала девушка.

Мария посмотрела через ветровое стекло, но никого не было. Вечер был холодным, и обычные гуляющие остались дома.

Она спросила:

— Вы сказали, у вас есть информация о… Джоне?

Даже произносить его имя было больно.

Девушка рылась в своей сумке. Она достала зажигалку и спросила:

— Ты куришь?

И парень схватил её сзади, крепко сжав в тисках.

Девушка достала маленькую канистру с бензином и начала обливать Марию, приговаривая:

— Самое то для тебя, девочка. — Затем щёлкнула зажигалкой, открыла дверцу машины, улыбнулась и сказала: — Ты теперь горишь, — и поднесла пламя к куртке Марии.

Вжух — последовало мгновенно, и Марии могло показаться, что парень сказал:

— Мне так жаль.

Они были на полпути к променаду, когда пламя достигло бака. Взрыв прозвучал невыносимо громко.

Девушка сделала маленькое балетное па и издала вопль:

— Так держать, девочка.

Девушка открыла глаза. Она дремала и теперь резко проснулась. Она оглядела своё окружение, эту ужасную комнату в таком резком контрасте с домом, который содержала её мать. И сырость — весь дом пропах ею. Винить ирландскую погоду? Нет, просто дешёвого арендодателя.

Лёгкая улыбка изогнула её губы, когда она подумала:

— Его тоже можно представить пламени.

Даже думая об этом, она почувствовала запах дыма, где-то недалеко горело, и она позволила этому запаху охватить её, поднять её.

Она была в восторге и издала серию хихиканий, прежде чем обхватить руками своё худое тело, прижимая к себе тот неоспоримый факт, что она убила уже дважды. Это дало ей прилив адреналина и власти, словно это был совершенно новый вид опьянения. И всё же она была не удовлетворена. Ещё… ей нужно было ещё.

Краем глаза она увидела вспышку пламени. Оно началось в углу комнаты и поползло по стене, но когда она повернулась, чтобы посмотреть на него напрямую, оно исчезло. Когда это происходило, а это случалось всё чаще, она обычно проверяла реакцию окружающих. Она не могла поверить, что они этого не видят — но нет, они казались равнодушными. Это только подтверждало, что тьма выбрала её. Только она могла слышать и исполнять тёмный сценарий, злокачественный план мести.

Её сердце ускорилось от образов огня.

Она вспомнила перелёт в Ирландию авиакомпанией Aer Lingus, как члены экипажа спрашивали, едут ли они в отпуск. В углу салона был огонь — разве они не видели его? Она улыбнулась и сказала:

— О да, семейная поездка. Мы отлично проведём время. — Она выдержала паузу, прежде чем добавить: — Наша мать уже там.

Экипаж подумал, что это освежает — встретить такую сплочённую семью, и пообещал:

— Вам понравится Ирландия.

Она отвела глаза от адского огня, который видела вдоль крыльев самолёта, и ответила:

— И Ирландия полюбит нас.

Я мог бы поймать такси до больницы, но я хотел отсрочить новости, которых, как я боялся, мне предстояло услышать.

Коди пришёл ко мне с просьбой стать моим напарником по расследованиям, и он был смесью наивности, псевдоамериканского бахвальства, раздражения и надоедливости.

Затем случилось удивительное. Я ненавижу впадать в новую эру, но мы… блядь, мы сблизились. Я начал любить парня. Он бесил как чёрт, но вдруг делал что-то, что рвало моё сердце, например, покупал мне очень дорогую кожаную куртку. Я был в ней, когда его подстрелили, его кровь была по всему переду. Я сжёг её.

У нас был один памятный день, когда мы ходили на матч по хёрлингу, купили шарф команды, орали как бешеные, после был огромный шикарный обед, и мы чуть не обнялись в конце идеального дня.

Я был тогда тем, кем, о, так редко бывал — я был счастлив.

Но mo croi briste… моё сердце разбито.

Скажем так: те, кого ирландские боги хотят уничтожить, сначала дают им осколок радости. По крайней мере, так они развлекаются со мной, и часто.

Некоторые люди тогда спрашивали, мой ли он сын. Я был в восторге и начинал видеть в нём такового. Шанс на семью, мечту, которую я даже себе не позволял воображать.

Когда снайпер продырявил его, те пули прожгли рану в моей душе, которая никогда не закроется.

Я снова и снова прокручивал догадки о том, кто это сделал. У сталкера, с которым я разобрался для Ридж, было алиби; Кэти Беллингем, жена моего лучшего друга Джефа, конечно, имела причину — я был ответствен за смерть её трёхлетней дочери — но она исчезла, и я не спешил её искать. Третий вариант — Кейт Клэр, сестра Майкла, который, возможно, обезглавил отца Джойса и за которым я гнался до самых врат ада. Среди более ужасных аспектов этого было то, что Майкл Клэр мне действительно нравился, и, Господи, как жертва домогательств со стороны духовенства, он уже страдал от мук проклятых до того, как убил себя. Кейт, как выяснилось, улетела на Дальний Восток, и её местонахождение в настоящее время неизвестно.

Правда в том, что мне было всё равно, кто это сделал. Всё, чего я хотел, — чтобы Коди вернули мне, а затем я разберусь со стрелком, кем бы он, блядь, ни был. И разберусь по-библейски.

Я добрался до больницы, сердце колотилось, поднялся в палату и встретил медсестру. Она знала меня по моим ежедневным визитам, даже называла по имени.

Она сказала:

— О, Джек, мне так жаль.

Головокружение накрыло меня, но прежде чем я успел перевести дыхание, подошла пара, и медсестра сказала:

— Это родители Коди.

У них был тот взгляд. То ужасное выражение чистого неверия.

Мужчина, под семьдесят, в хорошем костюме, его лицо — маска ярости, он оскалился:

— Ты Тейлор?

Я кивнул, всё ещё не оправившись от смысла вступительной фразы медсестры.

Он плюнул мне в лицо.

— Ты угробил нашего сына, ублюдок.

Его жена оттащила его, и пока она тащила его по коридору, он кричал:

— Надеюсь, ты сгоришь в аду.

Наступила буквально секунда тишины — один из тех моментов чистой тишины, когда на человека падает ужасное проклятие. Все присутствующие замерли в картине чистого шока.

Мои ноги начали дрожать. Я имею в виду не лёгкую тряску, а полноценную дрожь, сигнализирующую о серьёзном коллапсе.

Следующий час или около того туманны. Кажется, я спросил, можно ли мне увидеть Коди, но не уверен. По какой-то странной причине я оказался в кафе внизу, чашка кофе передо мной и разрушение вокруг.

— Вы в порядке?

Я поднял глаза и увидел женщину лет под пятьдесят, с хорошим крепким лицом, длинными тёмными волосами, огромными глазами и — как странно работает ум на каком-то уровне — лёгким акцентом. Английский не был её родным.

Я чуть не обвинил её:

— Вы не ирландка?

Она слабо улыбнулась.

— Вам нужен кто-то ирландец?

Что за херня?

— Мне никто не нужен.

На мгновение показалось, что она может коснуться моей руки, и это было бы большой ошибкой. Вместо этого она сказала:

— Вы страдаете. Вы кого-то потеряли?

Мой старейший союзник, гнев, ждал, чтобы нанести удар. Я спустил пса с цепи и рявкнул:

— Кто вы, блядь, такая? Оставьте меня в покое.

Она встала, сказала:

— Меня зовут Джина. Я чувствую, что вы хороший человек, и я могу вам помочь, — и протянула мне свою визитку.

Я сказал:

— Чувствуйте это — я хочу, чтобы вы убрались.

Она ушла.

Не знаю почему — возможно, безумие, — но я положил карточку в куртку.

Затем я вышел на улицу, и шёл сильный дождь. Я пробормотал:

— Хорошо, надеюсь, я подхвачу смерть.

Прямо у главного входа в больницу клубы дыма почти заслоняли вход. Не из-за погоды, нет… курильщики, сбившиеся в кучу, как испуганные прокажённые. Запрету на курение был год, и эти группы социальных изгоев были привычным зрелищем: замёрзшие зимой, смеющиеся летом — если летом в Ирландии можно назвать таковым.

Появился новый термин: завязались никотиновые романы. Люди начинали разговаривать; в их объединённой зависимости социальные барьеры, которые обычно требовали гораздо больше времени, теперь были буквально дымом. Флирт таким образом назывался Slirting… Флирт с дымом.

Я потянулся за сигаретой и вспомнил, что больше не курю, не пью тоже. Нет, я слишком занят, убивая всех, кто мне дорог.

Если бы кто-то из курильщиков заметил мой жест и предложил мне сигарету, я, вероятно, взял бы её. Мой взгляд был прикован к River Inn, хорошо видимому оттуда, где я стоял. Я начал двигаться.

Я был у ворот больницы, когда услышал:

— Джек?

А теперь что ещё за херня?

Мужчина лет тридцати с небольшим, хорошо одет, хотя и небрежно, симпатичный парень, но с настороженным видом. Именно это подстегнуло память.

— Стюарт?

Мой бывший наркодилер. Его арестовали, дали шесть лет, а затем он нанял меня расследовать предполагаемую несчастную смерть его сестры. То дело было одним из худших, в которых я когда-либо участвовал, и привело к смерти Серены Мэй, ребёнка с синдромом Дауна Джефа и Кэти.

Он улыбнулся улыбкой без тепла. Я полагаю, если ты отбываешь срок в тюрьме, тепло не будет одной из твоих характеристик. В тот раз, когда я ходил к нему в тюрьму, у него был выбит передний зуб, и это лишь то, что было видно. Я заметил, что зуб заменили. И его глаза — когда я впервые встретил его, его глаза были полны энергии, а теперь стали бассейнами гранита.

Он спросил:

— Ты в порядке? Выглядишь так, будто кто-то умер.

Как на это ответить? Повалиться к его ногам и завыть как ребёнок? Показаться крутым и сказать: «Невелика беда»?

Я сказал:

— Люди умирают постоянно.

Он задумался, затем сказал:

— У меня новая квартира, прямо по дороге. Хочешь выпить… — он замолчал, добавил: — Или кофе?

Моя история с выпивкой была известна всем и каждому. Я сказал:

— Почему бы и нет? — и мы начали идти к церкви Святого Иосифа.

Прежде чем мы успели заговорить, проехала машина Гарда, копы бросили холодный сканирующий взгляд.

Стюарт смотрел, как они медленно проезжают, и после того, как они проехали, сказал:

— Они никогда не дают тебе двигаться дальше.

Аминь.

Его квартира была рядом с Кукс-Корнер. Тамошний паб, почти достопримечательность Голуэя, был с табличкой «ПРОДАЁТСЯ», но что сейчас не продаётся?

Кукс-Корнер — буквально центр, где пересекаются три дороги. Вы можете пойти вниз по Генри-стрит, канал журчит по обе стороны, или повернуть и идти на север к Шанталла, буквальный перевод — «старая земля», и это до сих пор дом некоторых из лучших и самых искренних людей, которых вы когда-либо могли надеяться встретить. Или вы можете вернуться по моему пути, обратно к больнице. Был и четвёртый вариант, но никто никогда не упоминал его; четвёртая дорога, которая была там, но на неё никогда не намекали: путь в Солтхилл. Много лет назад он вёл к Тейлорс-Хилл (не родственник) и заселял высшие классы. У тебя есть деньги или notions, ты живёшь там. Поэтому на него никогда не ссылались местные жители: деньги и notions не были в повестке дня. Но времена менялись, и паб Кука собирался открыть дверь для всякого рода спекулянтов, внезапно заинтересовавшихся тем, что всегда описывалось как часть города для бедняков.

Думаете, я шучу?

Только на этом участке было три благотворительных магазина.

Мы зашли в обычный двухэтажный дом, и он открыл дверь на первом этаже, сказав:

— Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Я никогда не верил, что люди на самом деле используют такие клише. Что дальше, Mi casa es su casa?

Я видел дома и квартиры всех видов, и многие из них были пустыми из-за бедности или запустения, или и того и другого. Чёрт, я вырос в таком. У нас было несколько жалких предметов мебели, и одной особенно суровой зимой мы использовали кухонные стулья для костра.

Думаете, я говорю об Ирландии в прошлом веке — если бы это было так. Мой отец много работал, но иногда работы просто не было. Моя мать относила его лучший и единственный костюм в ломбард. Тот же самый ломбард теперь находится на Куэй-стрит, самом модном районе нашего нового богатого сияющего общества.

Квартира Стюарта была самым голым жильём, которое я когда-либо видел, а я видел келью Томаса Мертона на фотографиях. Там был один стул, с жёсткой спинкой, маленький диван и две цитаты в рамке на стене.

Стюарта позабавила моя реакция:

— Голо, а?

Я выдохнул:

— Ты въезжаешь или выезжаешь?

Он развёл руками в бесполезном жесте.

— Тюрьма учит многому — чисто случайной жестокости, например, и это только надзиратели; и, что более важно, блаженству пустоты. Я изучаю дзен-мастеров, и с небольшим количеством времени я достигну неподвижности.

Мне хотелось умничать и сказать: «Неподвижности — чего?»

Но я сказал:

— Единственный дзен, который я знаю, довольно прост.

Он ждал, поэтому я пробормотал:

— После экстаза — стирка.

Он рассмеялся, и в этом смехе было немного тепла.

— Ты, Джек. Это так типично для тебя.

Я мог бы спорить до хрипоты, но правда в том, что я не мог забыть Коди. Я видел его в первый раз, когда он предлагал мне свои визитки, всё его лицо светилось от желания и стремления угодить. Меня пробрала дрожь, и всё моё тело начало трястись.

Стюарт воскликнул:

— Эй, полегче, большой парень. Присядь, я принесу тебе кое-что.

Я сел на жёсткий стул — естественно, пусть будет неудобно — и Стюарт вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

— Прими это.

Я подержал их на ладони и сказал:

— Я думал, с тебя хватило наркотического бизнеса.

Оскорбление его не задело. Он жестом велел мне принять, и я сделал это, запив водой. Он сказал:

— Я ушёл из торговли, но храню некоторые… essentials здесь. Я вышел из тюрьмы, но это не значит, что я когда-либо освободился от неё. Я просыпаюсь ночью, весь в поту — я снова там, какой-то тупой gobshite из глуши пытается засунуть свой член мне в задницу. Думаю, мне не нужно объяснять тебе панические атаки, Джек.

Вырежьте это на коннемарийском камне, или, что ещё лучше, одзеньте.

Его мобильный зазвонил, и он сказал:

— Нужно взять. Ты просто сиди здесь, будь неподвижен.

Что там в Библии? «Будьте неподвижны и познайте»?

Познайте, как говорят американцы, «это отстой».

Я отключился, ушёл в то место белой пустоты. Разум отключается, и слышно лёгкое гудение, и если бы ты мог видеть свои собственные глаза, в них был бы взгляд на все девять ярдов.

Затем Стюарт вернулся, я посмотрел на часы — прошёл почти час. Я был мягким, расслабленным, транквилизированным, слава богу, не чувствовал боли.

Я встал, подошёл к стене, прочитал одну из его цитат в рамке. Там было:

«Основное заблуждение реальности — полагать, что я здесь, а ты — там».

Приписывалось какому-то парню по имени Ясутани.

Я сказал:

— Глубоко.

Стюарт задумался, затем сказал:

— Рискуя повториться, я думаю, это описывает и тебя.

Что бы ни было в тех таблетках, они были, блядь, делом. Я чувствовал себя расслабленным — понятие, столь же чуждое мне, как приятность, — и мой разум был ясен. Только тогда я понял, насколько он был обременён страхом, горем и тревогой о Коди. Можно ли быть перенасыщенным скорбью, пропитанным печалью, ходячей кучей меланхолии?

Я был.

Я спросил:

— Ты когда-нибудь слышал о Крейге Макдональде?

Он просто уставился на меня.

— Он был редактором газеты в Огайо и стал писателем-бестселлером. Он написал роман о боли, который вырвет зубы из твоего черепа, — сказал я.

Он подумал и сказал:

— Твой типаж книг.

Я вздохнул:

— Читать о ней — значит чувствовать, что ты не один.

Он протянул мне пузырёк с таблетками:

— Ещё того же. Ловишь приступ паники — принимаешь пару этих красавиц, и ты, типа, чиллишь.

Он употребил американское выражение с более чем намёком на злобу.

— Ты был чертовски полезен для меня, — сказал я.

Он пожал плечами, и я должен был знать, поэтому спросил:

— Почему?

Он удивился, потребовалось время, чтобы собраться, затем он сказал:

— Ты доказал, что смерть моей сестры не была какой-то пьяной случайностью, так что я в долгу.

Я не хотел этого.

— Эй, приятель, ты заплатил мне, хорошо заплатил. Долг выплачен, сделка сделана, можешь двигаться дальше.

Он улыбнулся, с оттенком грусти, и сказал:

— Ты, наверное, не примешь это, ты такой жёсткий задница и всё такое. Фасад, который ты любишь выставлять напоказ — ничто не трогает старого Джека Тейлора. Я вижу тебя иначе. Ты мне нравишься. Конечно, ты иногда бываешь занозой в заднице и, Боже, у тебя язык без костей. Но в итоге, ты та редкость, ты приличный человек. Со своими недостатками, о, блядь, с недостатками больше, чем большинство, но ты не холодный. И поверь мне в этом, после моего времени в Маунтджое я грёбаный эксперт в чистой холодности человеческой природы.

Пламенная речь.

Я собрался уходить, сказал:

— Ты приписываешь мне больше заслуг, чем заслуживает, но… спасибо.

Он протянул мне карточку.

— Мои номера. Захочешь поговорить, углубиться в дзен — я рядом.

Я должен был спросить:

— Ты всё ещё торгуешь дурью?

Его это задело, он слегка поморщился.

— Как я и сказал, у тебя язык без костей, но торгую ли я? Конечно, но не дурью.

Он не предлагал больше, поэтому я пожал ему руку, что позабавило его, и я вышел.

Пьяница и наркоторговец — встреча, состоявшаяся в момент сюрреалистической нежности. Но что я знаю? Нежность — не моя область.

Я пробормотал вслух:

— Всё ещё… ?

По дзену — насколько это возможно.

На следующий день мне позвонила медсестра, с которой я подружился в больнице, и рассказала подробности похорон и предположила с ноткой опасения в голосе:

— Мистер Тейлор, может быть, вам лучше не приходить.

Я потерял дар речи, почувствовал, что меня ударили по лицу.

Она заторопилась:

— Его родители, они… эм… они требуют, чтобы вас… не подпускали.

Я попытался:

— Я понимаю.

Не понимал.

Она была хорошим человеком, а они так же редки, как обычная вежливость. Я сказал:

— Спасибо за вашу помощь.

Её последние слова были:

— Мы знаем, что вы любили мальчика. Мы видим пациентов, за которыми никто не ухаживает, всё время, но вы приходили каждый день, и вы, очевидно, делали это не из чувства долга. Храни вас Бог, мистер Тейлор.

Блядь.

Я бы лучше справился с откровенной враждебностью, если бы она прочитала мне какой-нибудь предупредительный акт, пригрозила не ходить. Доброта только сбивала меня с толку. И она ошибалась — я навещал Коди не только из любви. Чистая вина была там же, и я ненавидел каждую минуту этого.

Я был в своей квартире, пузырёк с таблетками Стюарта в руке, когда раздался стук в дверь. Я положил таблетки на стол и открыл.

Ридж.

Она выглядела измождённой, словно не спала несколько дней. Она была в форме. Я нечасто видел её в обмундировании Бан Гарда, и она производила жалкое впечатление представителя власти — как маленькая девочка, играющая в полицейского. Её глаза были красными, и она — могло ли это быть? — от неё разило алкоголем.

Ридж?

Я сказал:

— Входи.

Она вошла, двигаясь, будто несла на себе весь мир. Села на диван, утонув в нём.

— Что тебе принести — чай, кофе, стакан воды?

Ей потребовалось время, чтобы ответить, и я подумал, что она задремала, затем она сказала:

— Мне нужно выпить. Что у тебя есть?

Годы, когда она дрючила меня за алкоголь. Нотации и обличительные речи о моей выпивке, и теперь она хотела выпить у меня?

Я не удержался и рявкнул:

— Ты хочешь выпить у меня?

Она сказала печально:

— Кто бы понял лучше?

Ридж говорила мне много грубых вещей за эти годы, но это, это дошло до меня так, как я даже не хотел анализировать. Я не был уверен, как справиться с Ридж, которая была уязвимой.

— Смерть меня доконала, — сказала она.

Я был, если позаимствовать её слово, доконан. Она даже не знала Коди.

Я закричал:

— Ты даже не знала его.

Она села, повернулась, чтобы посмотреть на меня, и спросила:

— Его? О чём ты говоришь? Это не он — это сестра мальчика, Мария.

Мой пустой взгляд разозлил её, и она чуть ли не закричала:

— Распятый мальчик. Ты уже забыл его, хотя обещал разобраться. Ну, не беспокойся. Его сестру, Марию, они сожгли в её машине. Только её водительские права и зубы опознали. Всё остальное… всё остальное… сгорело до… грёбаного хруста.

Комната заплясала передо мной. Я не мог осознать то, что она сказала, и мне пришлось опереться о стену, чтобы удержать равновесие.

Она встала, обеспокоенная, спросила:

— Джек? Джек, ты в порядке? — и протянула руку.

Я отмахнулся, сделал несколько глубоких вдохов и начал немного успокаиваться.

Она отступила, затем спросила:

— Ты сказал «он». О ком ты говорил?

Моё горло сжалось, будто там что-то застряло.

Наконец я выдавил:

— Коди, он умер. Да, маленький ублюдок просто сдался, и угадай что? — тебе это понравится — семья не хочет, чтобы я приходил на похороны. Как тебе это?

Она рухнула обратно на диван и сказала:

— Тебе придётся пойти и купить мне алкоголь, слышишь меня.

И почему бы, блядь, и нет?

Мир стал настолько безумным, что это имело своего рода ирландский бредовый смысл. Я сказал бодрым весёлым голосом:

— Да, я сделаю. Ты просто расслабься, а я сделаю то, что у меня лучше всего получается, — куплю бухло.

Парень в винном магазине знал меня, и когда я нагружал корзину водкой, миксерами, Джеймсоном, он посмотрел на меня с подозрением. Я бросил арахис и чипсы и спросил:

— Сколько?

Он знал, что я давно не пью, и казалось, собирался что-то сказать, пока я не уставился на него, бросая вызов, чтобы он попробовал. Я бы вытащил его через стойку. Он пробил товар.

Расплачиваясь, я сказал:

— Не здорово ли, что я не курю?

Он не ответил.

Ублюдок.

Мой мобильный зазвонил. Я достал его из куртки. Мои уши барахлили — что не барахлило? — но я услышал, хоть и плохо:

— Джек, это Эоин Хитон.

Он звучал пьяным.

— Какого хрена тебе надо?

Он был ошеломлён, я слышал это по его вздоху, и он сказал:

— Я нашёл похитителей собак.

Господи.

Собаки, теперь?

— И что, ты хочешь медаль? Попробуй вспомнить, что ты был Гарда. Прояви инициативу, реши, блядь, дело.

В его голосе была нотка, которую я должен был уловить. Он сказал:

— Но Джек…

Я не дал ему закончить:

— И постарайся не брать взятку, ладно? Не поэтому ли они выкинули тебя из силков?

Я вернулся в квартиру и плюхнул пакет с выпивкой на стол.

— Я не был уверен, что брать, поэтому взял всё.

Она махнула рукой в неопределённом жесте, поэтому я открыл водку, налил стакан, который счёл бы здоровым, добавил немного миксера и протянул ей. Она схватила его, осушила наполовину и глубоко вздохнула. Клянусь, я почувствовал, как это попало в мой собственный желудок. Я пошёл на кухню, сварил кофе, достал две таблетки Стюарта и запил их.

Странный аспект зависимости: даже если ты знаешь, что таблетки помогут тебе, успокоят, ты бы променял их в секунде на чистый взрыв, мгновенный прилив сырого алкоголя.

Я вышел к Ридж, сел в кресло напротив, спросил:

— Когда убили девушку?

Она смотрела на свой стакан, теперь пустой, с тем выражением, которое было у меня так часто: Как это случилось?

Она сказала мёртвым монотонным голосом:

— Я была на дежурстве сорок восемь часов подряд. Я слышала, как медик сказал, что её подожгли — он использовал слово torched, как в американском телевидении.

Я не предложил ей ещё выпить. Я сделал свою часть. Если она хотела надраться, она могла сделать это сама.

— Значит, очевидно, что кто-то нацелился на семью. Нет никакой связи с наркотиками, никакой вендетты, которую мы обнаружили.

Затем меня осенило.

— Ты что-нибудь получила о другом брате?

У неё был её блокнот, тяжёлая работа, которую я носил все те годы, что был в силовых структурах. Меня кольнула лёгкая ностальгия. Она быстро писала.

— Да, его зовут Рори. Он в Лондоне, но нам пока не удалось с ним связаться.

Я наклонился к ней, и она вдруг отстранилась, спросила:

— Почему ты лезешь мне в лицо? Ты оглох, что ли?

Я решил, что сейчас не время делиться с ней своим новым крестом.

Она встала. Застёгивая тунику, сказала:

— Я сейчас займусь этим.

Я предупредил:

— Не стоит ли тебе поспать? Я имею в виду, увидят водочный перегар на твоём дыхании — нехорошо.

У неё было лицо чистой ярости, и она сказала:

— К хуям их.

Она нравилась мне намного больше.

Я указал на бухло:

— А что мне с этим делать?

Её глаза были как угли.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Она нравилась мне меньше.

Девушка перебирала пальцами маленький серебряный крестик, который носила на шее. Она знала, что ни отец, ни брат не понимают, какое значение крест имел для неё и её матери.

Её мать была пламенной ирландской католичкой, и замужество с англичанином только усилило её страсть. Снова и снова она говорила дочери:

— Христос умер на кресте за наши грехи, и мир попытается распять тебя, если ты позволишь.

Логика здесь не играла большой роли. Если у тебя ирландская вера, массивное чувство вины и расстройство личности, ты созрела для символов. Её мать фиксировалась на распятии, её дом пылал извивающимися Христами всех форм и размеров. Только девушка истинно знала, откуда взялась эта одержимость. Она никогда не рассказывала раньше и не собиралась делиться сейчас. Они были мужчинами, они бы никогда не поняли.

Девушка встала. Она стояла на коленях, молясь — не католическому Богу, а этой новой тёмной силе, которая так заряжала её энергией. Она подошла к зеркалу, увидела, как серебряный крестик сияет на её шее, и краем глаза заметила уже знакомое пламя, загоревшееся в углу комнаты.

Вжух.

Когда она повернулась, чтобы посмотреть прямо на него, оно исчезло.

Она улыбнулась.

Крестик был кельтским, подаренным на её шестнадцатый день рождения матерью, которая сказала:

— Никогда не забывай крест.

Секрет матери, самая причина креста, ярко всплыл в её сознании. Она видела это как сцену из фильма. Ей было двенадцать, она всегда висела на матери, и однажды, вернувшись из школы пораньше, она застала мать рыдающей на кухне, пустая бутылка сладкого хереса у мойки. Мать никогда не пила, и в этом состоянии она обняла дочь, рассказала ей, что до того, как встретила отца девочки, сделала аборт, и сказала, что это было похоже на распятие — сама агония процедуры.

Затем она добавила:

— Я расплачиваюсь каждый день своей жизни за этот грех.

И она грубо схватила дочь за запястье, причинив боль, и предупредила:

— Если кто-то когда-нибудь причинит тебе настоящий вред, есть только один способ искупить. Ты знаешь какой?

Девушка, перепуганная, покачала головой, слёзы текли по её лицу. Мать сказала голосом чистого льда:

— Ты пригвоздишь их к кресту, как нашего Господа, и вобьёшь гвозди со всей страстью, которую наш Спаситель заповедал нам.

***

В четверг вечером я убил человека.

По крайней мере, мне так кажется.

Во всяком случае, очень старался.

Я сходил в кино — извините, я просто не могу сказать мультиплекс. Sideways получал потрясающие рецензии — у Пола Джаматти было то поникшее выражение, с которым я себя так идентифицирую, Вуди Аллен для новой депрессии. Но всё это распитие вина меня достало. Я никогда не был ценителем вина, я предпочитал своё бухло быстрым и смертельным. Я начал чувствовать во рту вкус мерло, и, конечно, с моим хреновым слухом, несмотря на стерео Dolby Digital, я с трудом разбирал диалоги. Поэтому я свалил.

Когда я выходил, парень из билетной кассы спросил:

— Не понравилось, да?

У него было одно из тех ирландских лиц, которые словно варёные: красные щёки, лобстеровые губы, бледная кожа, и всё же американский акцент.

— Слишком понравилось.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который говорит: Старый чувак, уже safoid (ирландский: чокнутый). И сказал, будто родился в Кентукки:

— Как скажешь.

Блядь.

Начался мелкий моросящий дождик. Ничего серьёзного, достаточно, чтобы напомнить тебе, что ты в стране baiste (дождь). Я носил вещь 8234, своё старое пальто Гарда. Как и я сам, оно было прожжено, избито и затоптано, но всё ещё держалось. Я поднял воротник и думал, не взять ли шаверму на вынос. Проблема в том, что к ней действительно нужен шестипак пива.

Мужчина поравнялся со мной — высокий парень, пивное брюхо, запах чеснока и Гиннеса, исходящий из его пор. Он сказал:

— Ты — Тейлор.

В его тоне была острота, нотка угрозы, и я знал, что это ничем хорошим не кончится. Мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать его, не то чтобы я действительно хотел знать, какое дерьмо толкает этот урод. Весь его язык тела кричал о неприятностях.

— И что?

Он наклонялся ко мне, теснил меня своим телом и сказал:

— Детоубийца.

У меня перехватило дыхание. Любое упоминание Серены Мэй — и всё моё тело сводило спазмом.

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

— А теперь ты ещё и бедного парня угробил.

Коди.

Я остановился. Возле моей квартиры на Мерчантс-роуд есть маленький переулок, и я направил своё тело в его сторону.

— Я не знаю, кто ты, и не хочу знать. Я иду домой через этот переулок, и если ты действительно умён, ты не пойдёшь за мной.

Я даже не повысил голоса — очень опасный признак, означает, что я направляюсь в зону, то место отключки, где все правила отменяются. Меня заманивали в переулки одни из самых жестоких ублюдков на планете, у меня выбивали зубы железным прутом в точно таком же месте. В последние несколько лет я был на принимающей стороне побоев, и, что бы там ни было, я сыт по горло лежанием на какой-нибудь плевковой земле, пока какой-то gobshite выбивает мне голову ногами. Ярость, которая тлела со дня смерти Коди — реакция его родителей на меня, отказ от выпивки, от курения, — поднялась на ту самую смертельную ступень.

Это белое горячее/холодное горение. Если это не слишком по-ирландски. Это электризует всю твою психику и фокус… блядь, это стирает всё остальное. Чистый прилив надвигающегося насилия подобен двойной порции Джеймсона, которую ты себе отказывал, а затем ты хватаешь стакан, глотаешь и ждёшь взрыва.

Тупая скотина рассмеялась:

— Ты сваливаешь, ты трусливый ублюдок. Это то, что ты делаешь, не так ли, кусок дерьма? Я вышибу из тебя все потроха.

Идеально.

Разговоры кончены.

Есть старая поговорка: Закон практикуют в залах суда, справедливость вершат в переулках.

Я свернул в переулок, и он побежал, чтобы догнать, крикнув:

— Эй.

Я пригнулся, заехал ему левым локтем в почки — подлый удар, и пока он хватал ртом воздух, я повернулся и сильно пнул его правое колено. На падении поймал его кулаком, сломал нос, услышал хруст кости. Затем отступил, позволил ему осознать, что это только прелюдия. Я только разминался, вся ярость вышла играть, и, ей-богу, я ждал этого.

Ему удалось пролепетать:

— Ты сломал мне нос. Зачем ты это сделал?

У него были длинные сальные волосы, в которых что-то жило, что-то мерзкое. Я схватил прядь и врезал его головой в стену, услышал мягкий хруст.

— Ты уже видишь звёзды? Потому что ты их увидишь, блядь, и надолго.

Его рука поднялась, и он простонал:

— Ладно, хватит, я сдаюсь.

Сдаётся?

Я наклонился совсем близко, повторил:

— Сдаёшься? Ты шутишь? Мы даже не начали. Это был только трейлер, предворяющий аттракцион.

Затем я избил его систематически всеми грязными и подлыми приёмами, которым научился и будучи Гарда, и на улицах, и когда закончил, пот заливал каждую пору. Кровь текла по моим рукам, и у меня болели зубы от того, как сильно они были сжаты.

Я посмотрел на скорчившуюся кучу и пошёл прочь. А затем, назовём это чистой злобой, я остановился, вернулся и добавил два удара ботинком по голове и сказал:

— А теперь всё.

Вернувшись в квартиру, я сорвал с себя пальто. Обычно после такого эпизода первым делом нужно было пропустить большую порцию Джеймсона. Я проглотил две таблетки Стюарта, заварил чай, подсластил сахаром для шока и осмотрел свои руки. Они были в плохом состоянии. Левая была в основном в крови, содранная кожа. Холодная вода помогла. Правая была хуже. Пальцы могли быть сломаны, подумал я. Они уже были сломаны раньше, так что я знал эту песню.

Я попытался сделать шину, но не смог собраться, и пока рылся, нашёл карточку.

Джина Де Сантио

И номера телефонов под ними.

Что она сказала? Если мне понадобится помощь? Что ж, посмотрим, не полная ли она врунья.

Я набрал номер с трудом, подождал, затем услышал:

— Si?

Решил действовать.

— Это Джек Тейлор. Вы дали мне свою карточку в больничной столовой, сказали, если мне когда-нибудь понадобится помощь?

Я уловил нотку сна в её голосе — видите, детектив — моя профессия.

Ей потребовалось мгновение, затем:

— Ах да, мистер Тейлор. Я не ожидала, что вы позвоните.

Я собирался ответить: «Тогда какого хрена вы дали мне карточку?»

Но сказал:

— Мне нужна помощь, сейчас.

К моему изумлению, она ответила:

— Я приеду.

Жизнь — или люди — как раз когда ты потерял всю надежду на них, они удивляют тебя. Поэтому я всё ещё вставал по утрам, наверное. Я дал ей свой адрес и сказал:

— Прихватите кое-какие принадлежности, у меня сломаны кости.

Думая, что это её остановит.

Она на мгновение задумалась, но затем сказала:

— Я буду через двадцать минут.

Поди пойми.

Таблетки Стюарта уже подействовали к тому времени, когда она приехала. Она выглядела сияющей, и я почувствовал то, чего не чувствовал, о, так давно. Волнение.

Блядь.

На ней был старый свитер Trinity, потрёпанные джинсы, кроссовки и плащ из замши. Её волосы были зачёсаны назад, и она выглядела чудесно растрёпанной.

— Я очень ценю, что вы приехали, учитывая, что вы меня на самом деле не знаете.

Она осматривала мою квартиру так, как умеют только женщины. Не то чтобы критично, хотя и это было, но скорее полное сканирование всей обстановки, ничего не упуская. Её взгляд задержался на моих шторах, и я понял, что она думает: И когда их стирали в последний раз?

Парни думают: Где бухло?

У неё была сумка времен Первой мировой, которая, казалось, повидала активную службу.

— Я могу знать вас лучше, чем вы думаете. Я квалифицирована как врач, но в основном работаю терапевтом.

Этот лёгкий оттенок акцента был очень привлекательным, будто ей приходилось вырезать правильное произношение.

— Что-нибудь принести — чай, кофе? Ах да, у меня есть Джеймсон и водка.

Она посмотрела на меня взглядом, который спрашивал: Это светское мероприятие?

— Садитесь, и посмотрим, что вы с собой сделали.

Она была тщательной. Промыла и очистила раны, издала те самые звуки хммм, уникальные для медицинской профессии, затем наложила шину на пальцы правой руки.

— Эти пальцы уже были сломаны раньше, но я почти уверена, что сейчас они не сломаны. Однако нам нужен рентген, чтобы быть уверенными, и я думаю, вы не спешите это делать?

Мои руки были перевязаны и обёрнуты лёгкой марлей, она отступила.

— Вы будете жить, но завтра сходите в больницу.

Я чувствовал себя очень расслабленным, не слишком чувствовал боль и мог оценить её запах — запах женщины и что-то ещё, что я не мог точно определить, но мне это нравилось.

Она посмотрела на свои часы — очень тонкий Rolex — и сказала:

— Пожалуй, я выпью тот напиток сейчас, водку с тоником. Завтра я не работаю, могу поспать подольше.

Я хотел лечь с ней. Вините таблетки Стюарта.

Она спросила, сильно ли мне больно, и аддикт во мне сказал: «Ври больше».

Я так и сделал.

Она достала из своей сумки таблетки, разложила их с той дозированной аккуратностью, как это делают врачи, будто боялись дать на одну больше, чем нужно.

— Они очень сильные. Не смешивайте с алкоголем.

Я старался не выхватить их. Я собирал себе хороший маленький запас обороны. Принёс ей выпить, спросил:

— Почему вы приехали? Я имею в виду, это… как бы это сказать… очень необычно.

Она вздохнула, и тут я узнал запах. Масло пачули, которые продавали хиппи. Не знаю почему, но это дало мне надежду. На что… я не знал, это было так давно, что я на что-то надеялся. Я просто принял это без анализа.

Она уставилась в свой стакан. Я знал, что там нет ответов. Иллюзия их — да, но ничего, что дало бы тебе правду.

Она сказала:

— Я из Неаполя. Мы выросли в бедности. Я вышла замуж за ирландского врача, это долгая история, его больше нет, и у нас была одна дочь, Консуэло, самая красивая девочка. Она умерла три года назад.

Она сделала приличный глоток водки и продолжила.

— Я попала в самый эксклюзивный клуб в мире — в семьи жертв. Никто не хочет в него вступать, но мы разделяем боль, которая никогда не уходит, и мы можем узнавать друг друга, даже без слов. Пережить своего ребёнка — это величайшая мука, которую мир может наслать. И когда я увидела вас, увидела выражение ваших глаз, я поняла, что вы тоже вступили.

Мне хотелось сказать: «Хрень собачья, продавайте свою терапию где-нибудь ещё». Даже таблетки не могли унять гнев, который я чувствовал.

Я сказал:

— Я очень ценю вашу помощь, но не делайте никаких предположений насчёт меня и потери.

Это прозвучало так же резко, как и задумывалось.

Она слабо улыбнулась и кивнула.

— Я понимаю гнев.

Мне хотелось трясти её, крикнуть: «Понимаешь? Да хуй ты понимаешь».

Она сказала тихим голосом:

— Это одна из пяти стадий горя.

Я был на ногах:

— Я? Сужу до двух — гнев и выпивка.

Она встала:

— Мне пора. Я хотела бы провести с вами время, мистер Джек Тейлор.

И коснулась пальцем моего лица. Это было больнее, чем плевок отца Коди.

Я запнулся:

— В смысле как свидание?

Она была у двери.

— Нет, в смысле как утешение.

— Мне не нужно утешение.

Спускаясь по лестнице, она бросила:

— Я говорила не о вас.

Я был неспокоен после её ухода, не знал, что думать. Я взял книгу, открыл наугад, прочитал:

…если однажды человек предаётся убийству, очень скоро он начинает думать, что и грабёж — пустяк, а от грабежа переходит к пьянству и нарушению субботы, а от этого — к неучтивости и прокрастинации…

Какого чёрта? Посмотрел на автора: Томас де Квинси.

Винни из книжного магазина Чарли Бирнса недавно оставил мне пачку книг. Многие из них выглядели старыми, и Винни сказал:

— Некоторые из этих томов, ровесники тебе самому.

Я отложил книгу и решил, что единственное из этого списка, что осталось для меня, — это прокрастинация. Но если учесть мой полный отказ разобраться с тем, кто стрелял в Коди, я полагаю, что это у меня тоже неплохо получилось. Я знал, что должен действительно быть там, посвящать всё своё внимание поиску стрелка, но я боялся. Что если это Кэти, жена Джефа? Я уничтожил её дочь и мужа, всю её жизнь.

Я принял одну из таблеток Джины и ждал, мой разум в мёртвом месте, и подумал: «Они ни хрена не стоят».

В любом случае решил прилечь и проспал восемнадцать часов. Если мне что-то и снилось, я не помню, но можете быть уверены, что это были не сны вприпрыжку. Они никогда такими не были.

Промокшие от пота простыни при пробуждении свидетельствовали об этом. Бизнес как обычно.

Пока я спал, тело Эоина Хитона выловили из канала. Его дни расследований о собаках закончились.

Когда я очнулся, первым чувством было облегчение от того, что я не пил. Затем я посмотрел на часы и с тревогой понял, что пробыл в отключке почти восемнадцать часов, и… я был голоден.

Моя правая рука пульсировала, но не так сильно, как я ожидал. Как там тот парень в переулке? Я принял душ, сварил отличный кофе и оделся в белую рубашку, чистые джинсы и твидовый пиджак, купленный в благотворительном магазине. На рукавах были кожаные накладки, и будь у меня трубка, я мог бы сойти за персонажа из романа Джона Чивера или за профессора на мели. Пока брился, рискнул посмотреть на свои глаза в зеркало. Они не отражали убийцу, но они редко это делают. Кровожадные ублюдки, которых я встречал — а их я повидал больше чем достаточно, — у них были очень добрые глаза.

Я мельком послушал новости: сообщалось о мужчине, найденном в переулке, жертве ограбления, который находится в реанимации. Вздохнул ли я с облегчением?

Нет.

Я вышел, прошёл своей обычной дорогой до верхней части сквера, посмотреть, как продвигается реконструкция.

Никак.

И повернув к центру города, прошёл мимо магазина Фаллера, уставился с чувством сожаления на ряды золотых колец Кладдага, затем пересёк дорогу и вошёл в центр Эйр-сквер. Там есть ресторан, который до сих пор подает еду для сердечных приступов: жареное яйцо, всё, что забивает артерии, и никаких нотаций. Я заказал специальное меню, полный набор, всю эту забивающую артерии мешанину: бекон, две жирные сосиски, чёрный пудинг, яичницу, тост, чайник чая. Сел в глубине и уже наполовину съел, когда появился мой враг.

Отец Мэлахи.

Он не спросил, можно ли присоединиться, просто сел и обвинил:

— Где ты пропадал?

Мне нужно было время, чтобы ответить, так как я был на полпути к со второй сосиской. Мэлахи, если каламбурить, был fuming (дымящийся), потому что не мог курить здесь. Он был безумцем, который ставил будильник, чтобы курить в ранние утренние часы. Жизнь для него была просто раздражением, случавшимся между сигаретами. У него была бледность курильщика, тяжёлое морщинистое лицо и лёгкий свистящий выдох, который звучит почти как напевание.

Я решил сказать правду — не то чтобы Церковь к ней привыкла.

— Я спал.

Он был в ярости, плюнул:

— Отсыпался, скорее.

Я не собирался позволять этому gobshite до меня добраться.

— Я не пью.

Он фыркнул. Это вышло через ноздри, и звук был неприятным, особенно когда ты наполовину позавтракал.

— Ты пропустил похороны, — сказал он. — Твоего друга похоронили, а тебе было лень даже высунуть свою задницу из постели?

Я сохранял ровный голос, наливая чай.

— Меня попросили не приходить.

Он издал хихиканье — от восторга?

— Ну, святые угодники — не пустили на похороны, ну ты и красавчик.

Я почувствовал, что моя толерантность начинает соскальзывать, но нет, он не достанется мне.

— Как всё прошло? — спросил я.

Он передразнил:

— Прошло? Родители были раздавлены, а его сестра, бедняжка, была в клочья.

Я удивился, спросил:

— У него была сестра?

Ему это понравилось.

— Господи, бедный парень работал с тобой, а ты даже не знал, что у него есть сестра. Разве это не типично для Тейлора — мистер Эгоист, мистер «мне плевать».

Искушение ударить его по верху его покрытой перхотью головы росло.

Он заметил мои забинтованные руки.

— Опять на войне?

Я выбрал дешёвый путь, сказав:

— Да, один священник достал меня по самое не балуй.

Он встал, спросил:

— Ты знал того бывшего Гарда, которого вытащили из канала?

— Что?

— Парень по имени Хитон. Пьяница, как ты. Сделал миру одолжение, утопился.

Я пытался осмыслить это, когда он добавил:

— Ему не нужно было брать с собой собаку — это уже совсем больно.

— Собаку?

— Мерзкая тварь, он привязал собаку к своему животу. Какой извращённый ум делает такое с одним из нежных Божьих созданий?

Итак, все резолюции пошли прахом. Мэлахи достал меня по полной. Я знал вне тени сомнения, что это моя вина. Дело о похищении собак казалось таким тривиальным. Теперь всё было по-другому, и я понятия не имел, что, чёрт возьми, происходит.

Следующие несколько часов я провёл, шляясь по пабам, букмекерским конторам, обычным местам, которые посещал Эоин Хитон, и сумел выяснить, что в тот вечер, когда он умер, он направлялся на склад на Фазер-Гриффин-роуд. Он сказал одному из своих приятелей, что вот-вот раскроет крупную афёру.

Мне потребовалось ещё несколько часов, чтобы узнать адрес того места, и к тому времени, когда я добрался туда, оно было закрыто. Но у меня было имя владельца. Человек по имени Кинг.

Затем я позвонил Ридж с мобильного, и она сказала, что у неё есть кое-какая информация о Рори, брате сожжённой девушки.

Мой разум бешено работал. У меня было так много всего происходящего, и всё сразу, что я решил, что ещё один хороший сон жизненно необходим, прежде чем я предприму действия по всем этим делам.

Ридж приехала рано утром на следующий день. Одетой в джинсы и свитер, она казалась почти расслабленной. Я заметил её глаза, они казались сияющими, в них был блеск, и в этот раз её одежда была как раз подходящей. Она не столько сидела на ней, сколько сливалась со всей атмосферой уверенности, которую она излучала.

Впервые за долгое время она как следует оглядела мою квартиру. По правде говоря, в ней ничего не было. Гостиная — один потрёпанный диван, маленький телевизор и, конечно, книжный шкаф, забитый томами. Она проверила ковёр — пылинки в каждом углу — затем её глаза наткнулись на маленькую кухню: чашки в раковине, кухонное полотенце, которое давно пора выбросить, пачки хлопьев, срок годности которых истёк много лет назад, и в мусорном ведре — коробки из-под фастфуда, пиццы и китайской еды, свидетельствующие о холостяке во всей его жалкой славе.

Она сморщила нос.

— Я чувствую запах дыма? Ты снова куришь?

Я огрызнулся:

— Ты кто, моя мать?

Прежде чем она успела ответить, я смягчился:

— Есть новая информация?

Она рассказала мне, что узнала.

Старший сын Уиллисов, Рори, сбил и убил женщину, был арестован, получил залог и сбежал в Англию, как они думали. Женщину, которую он убил, Нору Митчелл, имела двоих детей в возрасте старше подросткового, которые жили в Брикстоне. Её семья была недосягаема, и Ридж сказала:

— Они, вероятно, переехали. Семьи часто так делают после такой трагедии.

Весь сон, который я получал, сделал меня бдительным — и мысли, идеи, чутьё, что бы там ни было — в моём мозгу начали складываться кристально чёткие картинки шаблона. Я подождал минуту, чтобы собраться с мыслями, а затем выложил свою бомбу.

— О, они переехали, и я думаю, я знаю куда.

Она замолчала.

— Ты не предполагаешь, что её семья ответственна?

Это был один из тех редких моментов, раз в десять лет, когда я позволял своей интуиции действовать в унисон с моим опытом.

— Есть связь, должна быть.

Ридж была настроена крайне скептически, сказала:

— Я настроена крайне скептически.

Мой мозг был в гиперрежиме, и, чтобы отложить, я предложил ей кофе, затем, чтобы подколоть, добавил:

— Или водки?

Она выглядела так, будто собиралась меня ударить.

— Это было одноразово. И я отказалась от кофе, мне не нужны стимуляторы.

Игнорируя мини-лекцию, я сказал:

— Тебе нужно вытащить голову из задницы — вот что тебе нужно.

Её глаза сверкнули от гнева, но прежде чем она успела ответить, я спросил её о Кинге, том парне со складом, и рассказал ей о том, что Эоин Хитон утонул в канале.

Она была безжалостна в своём отказе:

— О, ради бога, он был пьяницей, они постоянно оказываются в канале, и, если меня спросишь, недостаточно много.

Я не поддался на колкость, спросил:

— А как насчёт собаки, привязанной к его животу?

Она издала горький, почти извращённый смешок:

— Пьяницы так и делают, утягивают за собой невинных.

Она была та ещё штучка.

— Ты узнаешь о Кинге для меня?

— Я не собираюсь тратить время на бессмысленную погоню за гусями.

Затем я сказал:

— Я пойду на похороны Марии Уиллис.

Ридж ужаснулась.

— Боже, насколько же ты извращён? Зачем тебе туда?

— Назовём это чутьём.

Она выглядела так, будто могла назвать это как угодно, но чутьём — нет. Она вылетела мимо меня, вон из квартиры.

Я подождал, пока она не оказалась в коридоре и не направилась к лестнице, затем сказал:

— Ты не права.

Она даже не обернулась:

— Насчёт чего?

— Насчёт гусей. Это погоня за собаками. Следи за терминами.

И я хлопнул дверью.

По-детски?

Но очень удовлетворительно.

В те дни, когда я работал с тинкерами, я встретил английского полицейского по имени Киган. Я знаю безумие, сам был безумным, но он был настолько далеко, что для него нужно было бы изобретать совершенно новый порядок безумия. Он оказал мне большую помощь, а затем, проигнорировав его совет, я совершил трагическую ошибку. Но мы были друзьями, и я позвонил ему.

Потребовалось время, чтобы до него дозвониться, и его вступительная фраза была:

— Тейлор, ты безумный ублюдок.

Всё та же старая приветственная перепалка.

Мы прошлись по обязательным вопросам о здоровье и всё такое, затем он перешёл к делу:

— Так чего ты хочешь?

Без лишних слов. Я даже не стал притворяться, что обижен, будто он думает, что я звоню только за помощью, и изложил ему детали распятия и попросил проверить семью Норы Митчелл, всё, что он сможет мне достать.

Он помолчал, затем:

— Тебе нужны фотографии, судимости, если есть, и всё такое?

— Именно.

— У тебя есть факс?

Я подготовился к этому, договорился с местной типографией о получении и дал ему номер.

— Что мне за это будет, парень?

— Моя глубокая благодарность?

— Хуй там, пришли мне ящик Джеймсона.

Его прощальные слова были:

— Теперь ты их распинаешь?

Что я мог сделать, кроме как согласиться. Он отключился с:

— Вы, католики, когда находите занятие, которое работает, вы держитесь за него.

Удержавшись от того, чтобы сказать у нас это приколочено, я пожелал ему удачи. Он сказал:

— Носи Sig Sauer, удача не поможет.

Я расхаживал по своей маленькой комнате, всевозможные возможности были в игре. Мне хотелось сварить кофе, но я был слишком занят, чтобы найти время даже вскипятить чайник.

Ридж позвонила и сказала, что мистер Кинг — уважаемый бизнесмен, экспортирующий консервированные деликатесы. У него никогда не было проблем, и он во всех смыслах был почтенным гражданином.

— Он любит собак? — спросил я.

Она замолчала.

— Что за глупый вопрос?

— Именно это я и намерен выяснить.

Я повесил трубку на её возражения.

Телефон измотал меня. Когда твой слух барахлит, это настоящее напряжение, и я чувствовал себя вымотанным. Посмотрел в календарь, и, чего бы вы не знали, сегодня был день, когда мне должны были подобрать слуховой аппарат.

Я, возможно, не мог видеть полную картину, но я точно скоро смогу слышать механизмы, стоящие за ней.

Я сказал себе, что у меня почти получилась дзен-цитата.

Девушка планировала пойти на похороны той девушки, которую сожгла.

Отец предостерегал её, говоря:

— За этим теперь будут следить в оба. Не может пройти много времени, прежде чем они во всём разберутся.

Девушка задавалась вопросом, не теряет ли он решимость. Он начинал выглядеть старым и постоянно жаловался на боли в груди. Какого хрена он ожидал? Они убивали людей, разве он ожидал, что это будет его воодушевлять? А её брат был неудачником, ныл так, будто родился с этим. Делал то, что у него получалось лучше всего — как и большинство мужчин, хандрил.

— Мы хотели заставить их страдать, — сказала она. — Какой, блядь, смысл, если мы не видим этого?

Господи, что с ними было не так?

Брат сказал:

— Думаю, нам следует быть потише.

Девушка вмешалась холодным и размеренным тоном:

— Рори, помнишь его? — Она замолчала, убедившись, что завладела их полным вниманием, затем сказала: — Тот, кто переехал маму, как животное, кто сбежал с места происшествия, оставил её умирать в агонии на обочине дороги. Мы собираемся позволить ему уйти от ответственности?

Они были должным образом пристыжены.

Затем её брат сказал:

— Он не вернётся, он был бы безумцем.

— Вся его семья уничтожена. Даже такая свинья, как он, будет вынуждена показаться.

Мне подобрали слуховой аппарат. Он был меньше, чем я ожидал, менее навязчивый, но всё равно заставлял меня чувствовать себя странно.

— Он заметен? — спросил я специалиста.

Он улыбнулся.

— Зависит от того, что ты ищешь.

Философ в придачу.

Я огрызнулся:

— Я не хочу выглядеть… ну, знаете, немощным.

Он рассмеялся.

— Я не думаю, что вы можете винить в этом слуховой аппарат.

Ирландия — все чувствуют себя вправе говорить свободно, просто выкладывать всё как есть. Ублюдки никогда не лгут в самые важные моменты. Приберегают это для того, когда тебе действительно понадобится правда.

Я уставился на него. У него была роскошная шевелюра, поэтому я спросил:

— Это накладка?

Он ужаснулся, попытался:

— Я не уверен, что вы имеете в виду.

— Конечно, уверены. Накладка… рифмуется с париком.

Он коснулся своих волос.

— Это мои собственные волосы.

Выходя, я сказал:

— Большинство людей вам поверят.

Когда я увидел счёт, я очень пожалел о своей легкомысленности.

Бинты с моих рук сняли, но на костяшках всё ещё виднелись рубцы, синяки, и они болели, но это было знакомое чувство. Ридж дала мне немного больше информации о Кинге, парне со складом, и я надел свой лучший костюм из благотворительного магазина, добавил белую рубашку и тёмный галстук — и я был готов идти.

Хотя готов — вероятно, не совсем правильный термин. Скорее, на взводе. Я наделал фальшивых документов. В эпоху интернета и бизнес-центров можно создать практически любую аккредитацию. Я положил свои в маленький чёрный портфель и потренировался щёлкать им. Я выглядел как опустившийся агент ФБР и мог только надеяться, что слуховой аппарат свидетельствовал о перестрелках.

Склад Кинга был большим и производил впечатление интенсивной деятельности. Туда и оттуда сновало много фургонов. Бизнес бурлил, но был ли он, осмелюсь сказать, кошерным? Секретарша лет двадцати с небольшим тепло поприветствовала меня.

Я щёлкнул своим удостоверением:

— Департамент здравоохранения. Я хочу видеть мистера Кинга.

Постоянно удивительно, насколько любой тип официального документа впечатляет людей.

Она была должным образом впечатлена:

— Я сейчас свяжусь с ним, сообщу, что вы здесь. — Затем, с обеспокоенной гримасой: — Что-то случилось?

Я оставил своё выражение нейтральным.

— Вот что я здесь выясняю.

Она поговорила по телефону мгновение, затем объявила:

— Мистер Кинг примет вас сейчас. Проходите.

— Не уезжайте из города, — сказал я.

Фрейд сказал: «Самая опасная вещь в мире — злой младенец».

Кинг выглядел как злой младенец, хотя шестидесятилетний. Он был совершенно лысый и, казалось, не имел бровей. На его лице не было ни морщины, и всё же он выглядел так, будто много раз объехал квартал, и каждая поездка была трудной. Он сидел за массивным столом, и я держал пари, что у него была массивная машина. Он не встал, чтобы поприветствовать меня, и не протянул руку, просто уставился на меня. Я знал, что это не личное — по крайней мере, пока. Уставился — это его тема. Мир забрал его игрушки, и, ей-богу, он намеревался их вернуть.

Я щёлкнул удостоверением:

— Департамент здравоохранения.

Он достал маленький контейнер из своего внушительного пиджака, засунул понюшку табака в нос, по крайней мере, я так думал. Если это был кокс, он заслуживал моё полное восхищение. Затем он сделал то раздражающее продувание ноздрей, и я ждал.

Он прорычал — если такое можно сделать тонким дрожащим голосом:

— В чём проблема?

Я вздохнул — всегда помогает, если ты тоже устал:

— На нас поступила жалоба.

Он вскочил на ноги, требуя:

— От кого? О чём?

Я достал свой блокнот.

— Я, конечно, не уполномочен раскрывать наш источник, но могу сказать, что возникла некоторая обеспокоенность по поводу того, что вы экспортируете.

Он выглядел готовым взорваться.

— Мы экспортируем рыбные деликатесы, запечатанные в банки. Я просто принимаю поставки банок и отправляю их на наши рынки.

Я размышлял над этим, затем сказал:

— Появились предположения, что в ваш продукт попадает что-то… эм… другое, а не рыба.

Он был на грани серьёзного взрыва.

— Какого чёрта вы намекаете?

Я мог бы попытаться успокоить его, немного смягчить, но, знаете что, мне не нравился этот ублюдок, он был высокомерным придурком, привыкшим орать и устраивать истерики, поэтому я решил немного нажать.

— Наш источник упомянул, что вы можете использовать… как бы это сказать… собачьи части.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать это, а затем он рассмеялся. Не такой смех, как у большинства, скорее смесь хихиканья и злобы.

— Я понял. Господи Иисусе, тот пьяница, который был здесь, полная сгоревшая, пытался сказать, что собак крадут, а мы используем их для азиатских рынков.

Я повозился со слуховым аппаратом, пытаясь убавить этого парня. Он обвинил:

— Вы меня отключаете?

Как будто.

Я остался на своей линии, спросил:

— И вы используете такой материал?

Он выглядел так, будто мог на меня наброситься, но передумал и сказал:

— Это клевета. Как ваше имя? Я за это лишу вас должности.

Я сохранял ровный голос:

— Я вас ни в чём не обвинял, просто задал вопрос. Если вы чисты, почему вас это волнует?

Он сделал отрезающий жест правой ладонью:

— Этот фарс окончен. Хотите со мной поговорить — свяжитесь с моим солиситором. А теперь убирайтесь к чёрту из моего офиса.

Я встал.

— Спасибо за кофе.

Он опешил, затем собрался.

— Вы какой-то умник, так? Не будете так самоуверенны, когда я проверю вашу должность. И тому пьянице скажите, чтобы держался подальше отсюда.

Я сказал у двери:

— Это может оказаться немного сложновато.

Я всегда хотел попробовать сложновато в предложении, чтобы посмотреть, настолько это манерно, как я думал.

Оказалось — да.

Он прекратил свои метания, спросил:

— Почему, он такой же глухой, как и вы?

Я позволил этому прозвучать, затем сказал:

— Нет, он мёртв. Но я передам ваши соболезнования его семье.

В приёмной секретарша улыбалась, и я заметил дерзкий блеск в её глазах.

— Приятный человек, ваш босс. Должно быть, радость работать с ним.

Она посмотрела на его офис. Дверь была закрыта, и она прошептала:

— Знаете, как мы его называем? Плакса.

Факс от Кигана из Лондона пришёл, я отнёс его в кофейню, заказал кусок датского печенья и двойной эспрессо, начал просматривать данные.

Лучше всего были фотографии.

Отец, Боб Митчелл, известный как Митч, был мелким уголовником — выбивание долгов, кредитные карты, местный отморозок, но ничего серьёзного. Его сын Шон, девятнадцать, и было в этом парне что-то, я почувствовал укол узнавания, но не мог понять что. Дочь, Гейл, двадцать, симпатичное лицо, ничего особенного.

Их мать, Нора, была в отпуске в Голуэе, когда её сбил и убил водитель, скрывшийся с места происшествия.

Угадайте кто?

Рори Уиллис, брат распятого парня. Его арестовали, осудили, и он ждал приговора, когда сбежал. В старые времена тебя осуждали — ты отправлялся прямиком в тюрьму, но теперь у тебя есть время до вынесения приговора, и обычно ты получаешь время подготовиться к заключению. Не то чтобы у нас была такая просвещённая судебная система, это была чистая математика — тюрьмы были переполнены, и даже осуждённые находились на свободе.

Считали, что Рори уехал в Англию. Киган добавил свои мысли: семья была особенно сплочённой, и девушка после смерти матери совершила попытку самоубийства. Отец ушёл с местного радара, и местонахождение семьи в настоящее время неизвестно.

Принесли мой кофе, и я откусил кусочек датского печенья. Очень сладко, но я оценил прилив энергии. Добавьте двойной эспрессо — и моя кровь запрыгала.

Это должны были быть они, но sheer насилие двух убийств — распятие и сожжение — тревожило меня. Здесь был огромный градус безумия, который я не мог постичь. Это крутилось и вертелось в моей голове. Свирепость их действий ставила меня в тупик, но это были они, не так ли? А если так?

Дело раскрыто.

Мой желудок вывернулся при мыслях, воображаемых, о том, что они сделали с тем парнем, настоящие гвозди и т.д… Господи.

В основном я чувствовал тошноту. Такое насилие — распять мальчика, сжечь девушку в её машине. Я отодвинул датское печенье. Даже кофе потерял всякий вкус. Похороны — к этому всё сводилось. Если я пойду, то узнаю больше, я был абсолютно в этом убеждён.

Тем временем я позвоню Ридж, отдам ей материалы, посмотрим, что она с ними сделает.

Как я уже сказал, возможно, я наконец-то начинал осваивать это дело расследований.

Долго шёл, о да.

И тем более ирландская жалость, что это заняло так много времени.

Моё чутьё подсказывало, что похороны Марии привлекут Митчеллов, особенно девушку. Чем больше я читал заметки и факсы Кигана, тем больше убеждался, что она была главным мотиватором, тёмным ангелом. Это доказывало мне, что если бросить в человека достаточно горя, нанести достаточно физического вреда в целом приличному человеческому существу, можно создать монстра. Я готов был поставить на кон свою поездку в Америку, что она появится.

Она и появилась.

«Мокро» не описывает погоды. Как говорит Боб Уорд, четыре вида дождя, все плохие. Настоящий, в лицо, персональный дождь — он хочет хлестать тебя, промочить до костей, и, ей-богу, он это делает. Жители Голуэя воспринимают дождь как Божий способ сказать: «Я предпочитаю британцев». Я подготовился: моё всепогодное пальто Гарда, ботинки Gore-Tex, купленные на распродаже в спортивном магазине, ирландская рыбацкая шапка, найденная в квартире.

Этого было недостаточно. Галуэйский дождь умеет подкрадываться, стекать по затылку, в уши, и даже не упоминайте об ослепляющей атаке на глаза. Моя главная забота была: не повлияет ли это на батарейки в моём слуховом аппарате?

Не повлияло, но не из-за отсутствия попыток.

На похороны собралась изрядная толпа.

Я заметил девушку, одетую в унылое чёрное пальто, с чёрным беретом, чтобы спрятать волосы, стоящую далеко позади скорбящих, чтобы никто не заговорил с ней. Ей было плевать на дождь, хлеставший её по лицу.

Я сразу услышал, что у отца Марии случился инсульт, а мать впала в кататонию, и кто мог её винить?

Эта девушка наверняка чувствовала себя обманутой — она не увидит их страданий. Они вышли из её игры, и, что хуже, не было никаких признаков старшего брата, Рори.

Похороны прошли быстро, и после я подошёл к ней и тихо сказал:

— Гейл.

Я видел, что она подумала, будто это голос у неё в голове, но она повернулась, и я понял, что она увидела мужчину средних лет с лёгкой улыбкой и, ладно, промокшим видом. Она была застигнута врасплох — то, что я произнёс её имя, сбило её с толку.

— Я Джек Тейлор, и да, я знаю, кто ты. Пойдём, я куплю тебе кофе.

Она мобилизовала свои ресурсы, отмахнувшись от меня как от какого-то сгоревшего бродяги, несмотря на мои слова.

— Я тебя не знаю. Отвали.

Сталь в её глазах — теперь у меня не было проблем с воображением тех поступков, которые она, возможно, совершила. Я позволил своей улыбке расшириться, бросил взгляд на кладбище.

— Хороший язычок на кладбище, но вот как обстоят дела. Видишь этих людей? Это кладдагские, очень клановые, и они знают меня. Ты — не только англичанка, но я скажу им, что ты убила их родственника — они разорвут тебя на части.

Она рискнула оглядеться, и, действительно, некоторые мужчины бросали на неё враждебные взгляды, ничего тёплого в их глазах.

— Ты блефуешь, — попыталась она.

Я развёл руками, ладонями вверх.

— Проверь.

Я схватил её за руку:

— Я считаю это «да».

Я видел, что она хочет ударить в ответ, но правда в том, что она чувствовала эту атмосферу на том месте и не хотела её проверять.

Она сказала, вызов был написан крупно:

— Я не плачу за кофе.

Я кивнул, показывая, что я разумен.

— Конечно нет. Но ты заплатишь за всё остальное. Это не обещание, это гарантия.

На краю Кладдага есть маленькое кафе, без изысков. Там не делают латте или дизайнерский кофеин, они заваривают огромные чайники настоящего крепкого java, и если тебе не нравится, что ж, им, блядь, всё равно. Мы зашли туда, сняли промокшие пальто, сели, и женщина под шестьдесят подошла и сказала, не спросив:

— Два кофе?

Я кивнул.

Гейл спросила:

— У вас есть яблочный пирог?

Утром?

Поди пойми. Она была англичанкой, наверное.

Она посмотрела на меня, и на одно короткое мгновение она была молодой девушкой, почти наивной:

— Я люблю яблочный пирог.

Мимолётный намёк на нежную натуру — и она вернула свою маску на место.

Кофе принесли, и пирог, увенчанный сливками, и женщина сказала:

— Такая хорошая молодая девушка, как ты, заслуживает угощения.

Да, хорошая… пока не распяла молодого человека и не сожгла его сестру.

Она умяла пирог в два счёта, вытерла рот удивительно нежным движением и проглотила немного кофе.

— Я бы предложила, но я не очень люблю делиться.

Я позволил этому повиснуть в воздухе, затем сказал:

— Я не очень удивлён.

Она закончила в рекордное время, вытерла рот удивительно нежным движением и проглотила глоток кофе. Затем она мельком взглянула на угол кафе, будто увидела там что-то. Что бы это ни было, казалось, это придало ей смелости.

Затем она быстро посмотрела на меня и спросила резким голосом:

— Итак, мудак, чего ты хочешь?

Перемена была мгновенной. Мгновение — мисс Изящество, и в мгновение ока — психогород.

Я рассмотрел её лицо. Когда-то она могла быть хорошенькой, но тяжёлый макияж, линия челюсти — всё это нейтрализовало. Её глаза были самой интересной чертой. У людей не бывает чёрных глаз в буквальном смысле, но она была близка к этому, как нельзя ближе. От неё исходила энергия, как удар из печи, и вся она была злобной. Я отодвинулся на несколько дюймов. Сидишь в proximity чистого зла, оно заражает тебя.

— Что дальше по повестке дня? — спросил я. — Старший брат не появляется. Как ты собираешься проводить время? У тебя появился вкус к этому — к убийству людей, я имею в виду. Ты не сможешь остановиться, и знаешь что? Ты и не захочешь.

Это, казалось, позабавило её. Она смотрела на меня своими чёрными глазами, затем пожала плечами.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Я хотел сигарету, это было определённо одно из тех времён.

— Что тут знать? Ты садистская сука, трусливая, нападала на лёгкие жертвы. Думаешь, твоя мать гордилась бы тобой? Она бы плюнула на тебя.

И вспышка в глазах — я увидел зверя на одно мгновение, смертельного и летального.

Она наклонилась и прошипела:

— Ублюдок, оставь мою мать в покое.

Я отхлебнул кофе.

— Твоя мать теперь к этому не имеет никакого отношения. Ты делаешь это, потому что тебя это заводит.

Затем весь её язык тела изменился, и она приняла позу ленивой чувственности, уставилась в свою уже пустую чашку и промурлыкала:

— Я хочу ещё кофе.

Дразнит меня — территория, на которой я мог играть лучше.

— Возьми сама, — сказал я.

Она не взяла, задумалась о чём-то, затем сказала:

— Это было интересно, но и что? У тебя нет доказательств. Если бы ты мог что-то сделать, я бы уже была под арестом. Ты полон дерьма.

Без аргументов.

— Правосудие не всегда вершится в зале суда, — сказал я.

Это ей понравилось:

— Думаешь, ты можешь взять меня, такой побитый старый чудак, как ты? У тебя слуховой аппарат, ты хромаешь, ты не найдёшь свой хуй и с картой.

Возможно, это была её наглость, или то, как сильно я ненавидел того парня со склада, или её вирус, который передался мне, но я внезапно решил убить двух зайцев одним выстрелом. Это пришло ко мне как будто из ниоткуда, и, возможно, именно так случаются худшие вещи — мгновенное злодейство.

— На самом деле тебе стоит беспокоиться не обо мне, — сказал я.

Она была вся во внимании и спросила, что я имею в виду.

Медленным, размеренным тоном я сказал:

— Есть человек по имени Кинг, у него склад на Фазер-Гриффин-роуд, он питал склонность к Марии, и, похоже, у него есть способ доказать, что это ты поджигательница.

Я видел, как она буквально произносит его имя, а затем:

— Скажи ему, чтобы он держался, блядь, подальше от моих дел.

Я был доволен, что достучался до неё, и добавил немного масла в огонь.

— Это не моё дело, но у этого парня есть сок. Я никто, как ты и сказала. Но у этого парня есть средства, чтобы тебя засудили.

Её глаза закрылись на мгновение, и, слава богу, я не видел, что бы там ни было.

Она вернулась, сказала:

— Я ухожу.

Я уставился на неё, она казалась почти обычной.

Затем:

— Держись, блядь, подальше от меня, Тейлор, и, кто знает, может, я потеряю к тебе интерес.

Я выдержал её взгляд:

— Вот в чём загвоздка, девочка. Я не имею ни малейшего намерения терять к тебе интерес. В самом деле, следующей я собираюсь поболтать с твоим братом. И я знаю, где ты живёшь, ты это знала?

Её рука поднялась, и только с огромным контролем она опустила её.

— Спи чутко, Тейлор. Когда-нибудь я буду над твоей постелью, ты проснёшься и услышишь, как зажигается спичка.

Я сохранил нейтральное выражение, сказал:

— Буду ждать тебя. Может быть, даже покажу тебе ирландскую версию креста.

Она не поняла, ей нужно было знать, почти плюнула:

— Какого чёрта это значит?

— О, очень похоже на то, что ты сделала с парнем, с одним отличием.

Она вскинула глаза в пренебрежительном жесте, спросила:

— И в чём бы это?

— Больше гвоздей.

И она исчезла, как какой-то призрак, который на самом деле не принадлежит дневным часам.

Я пошёл на кладбище, чувствуя себя таким виноватым, что не пришёл на похороны Коди. И что принести?

Немного поздно для цветов, и он не был любителем цветов. Он был без ума от группы Franz Ferdinand, поэтому я купил один из их компакт-дисков, а продавец в музыкальном магазине сказал мне:

— Они уже не в форме.

Типа я спрашивал.

Я хотел добавить: «Коди — тоже».

Шёл дождь. Кладбищам, я думаю, по статуту полагается дождь. Пока я шёл среди крестов мёртвых, я очень старался не читать надписи. Я нёс на себе достаточно покойных, чтобы обеспечить монастырь непрерывной молитвой. Удивительно, что мы всё ещё единственное место захоронения с протестантской и католической сторонами.

На Севере задавались вопросом, почему мирный процесс снова в клочья, а здесь даже мёртвые были разделены.

Я нашёл могилу в течение пяти минут, маленький временный маркер, просто с именем Коди и датой смерти. Вам не разрешают устанавливать надгробие в течение года. Почему? Типа, ты передумаешь и скажешь: «Я немного подумал и решил не заморачиваться с памятником»?

Участок был настоящим бунтом цветов, миниатюрных статуэток всех святых в календаре, крошечных мягких игрушек — уже изрядно промокших под дождём — и фотография Коди в рамке. Она была не похожа на него, и я был почти рад. Это была постановочная фотография, а вы никогда не застали бы его неподвижным достаточно долго для такого формального штудирования. Я никогда не знаю этикета могил. Ты преклоняешь колени, молишься, выглядишь уныло — что входит в сделку?

Я опустился на колени.

Блядь.

Мои штаны черпали грязь и траву — будет проблемой чистить — я положил компакт-диск в изголовье и сказал:

— Ты мог бы быть претендентом.

Сказал это с американским акцентом — он его очень любил. Я думаю, я имел это в виду, хотя, как лучшие молитвы, это звучало пусто в основе. Не слова, они были хороши, а просто фальшиво.

Я поднялся на ноги, моё колено болело, и услышал:

— Мистер Тейлор.

Я повернулся и встретился с матерью Коди. Я видел её только один раз, когда её муж плюнул мне в лицо. Она была одета в тяжёлое чёрное пальто, такое же тёмное, как тени под её глазами. Я кивнул, по-настоящему потеряв дар речи.

Она посмотрела на свёрток, который я оставил, и я сказал:

— Компакт-диск.

Чувствуя себя не просто жалким, а смешным.

Она кивнула:

— Он любил музыку.

Может ли голос быть усталым, изношенным?

Её — да.

Она протянула руку, и я вздрогнул, ожидая удара. Она нежно коснулась моего рукава и сказала:

— Он так восхищался вами.

О Боже.

Мне нужно было это сказать, как бы жалко это ни звучало:

— Мне так ужасно жаль.

Она смотрела на его фотографию, в её глазах была вся скорбь, которую вы когда-либо видели.

— Когда теряешь ребёнка, жизнь теряет всякий смысл, — сказала она.

Прежде чем я успел произнести какую-то ужасную банальность, она добавила:

— Вы человек, вокруг которого течёт потеря.

И в ужасный момент я подумал, что не сдержусь.

— Я не ненавижу вас, мистер Тейлор, — добавила она. — Вы дали нашему Коди настоящее чувство цели на короткое время.

Мне хотелось сказать «спасибо», но у меня пропал голос.

Она продолжила:

— Если бы я ещё молилась, я даже попыталась бы помолиться за вас. Но, как и я, вы, думаю, уже вне божественной помощи.

Меня много раз проклинали эксперты, но мало чьи слова так не проклинали меня, как эти. Это был тихий тон чистой убеждённости.

— Пожалуйста, уходите. Я хочу побыть одна с моим мальчиком.

Когда я уходил, я сказал себе:

— Мертвец в пути.

Я встретился с Ридж в отеле «Джурис» в конце Куэй-стрит. Там была кофейня, которая гордилась своим классом. Игра была такая, и я не знаю, не думаю, что покупка кофе наделяет тебя классом, сколько бы ты ни заплатил за эту херню, но что я, чёрт возьми, знаю. Я заказал двойной эспрессо, но кофемашина сломалась, поэтому я взял диетическую колу.

Ридж пришла, выглядела более собранной, чем в последнее время. На ней была кожаная куртка, короткая бомбер, и юбка\!

Я уставился на её ноги, и она посмотрела на меня тем самым взглядом.

— Что? — сказал я. — Ты постоянно носишь джинсы, мне просто интересно, что ты прячешь.

Она злилась, но, будучи женщиной, также была любопытна.

— И…? — спросила она.

Быть с ней вежливым всегда было чревато, поэтому я ответил:

— Я видел и хуже.

Она уставилась на мой слуховой аппарат и мои покрытые синяками руки.

— Это новый образ? Ты что, ждёшь, когда сделают очередной ремейк Рокки?

Я нахмурился:

— Ты шутишь, пьёшь по утрам — думаешь, у тебя самой кризис среднего возраста?

Я отдал ей материалы, которые Киган прислал из Лондона, и рассказал о своей встрече с Гейл. Затем я спросил:

— Когда они их арестуют?

Она отвела взгляд, не ответила, и меня накрыла волна неверия.

— У тебя есть всё необходимое, скажи мне, что они собираются что-то с этим делать.

Она глубоко вздохнула.

— Всё косвенно, нет вещественных доказательств, и считается, что эта английская семья понесла потерю в Ирландии; обвинить их в этих ужасных преступлениях без улик — это нанесёт ущерб туристическому бизнесу, повлияет на отношения между нами и Великобританией и…

Я остановил её:

— Да, я знаю, как это работает, но, ради бога\!

У меня не было слов, чтобы выразить своё разочарование. Конечно, система, как говорят американцы, отстой, но, Господи Всемогущий, после того как я передал ей всё дело на блюдечке с голубой каёмочкой, она должна что-то сделать.

Я ударил себя по лбу в ярости. Мне хотелось кричать.

— Я буквально передаю тебе всё дело подписанным, раскрытым и доставленным, и что — ничего?

Её лицо отражало моё смятение, и я понял, что винить её бесполезно. Я попытался позволить ярости сгореть. Всю свою жизнь, прости меня Господи и с извинениями перед Эоином Хитоном, я бил не ту собаку.

Я пробормотал:

— Ах, блядь… всё к хуям.

— Мы будем внимательно следить. Официальная линия — отрицание того, что были найдены какие-либо новые зацепки.

Господи, я устал.

— Ты когда-нибудь слышал о Клоде Кокберне? — спросил я.

— О ком?

— Он сказал: «Никогда ничему не верь, пока это не будет официально опровергнуто».

Мне нужно было спросить.

— Тесты, твои… эм… переживания о твоём… эм… здоровье. Что-нибудь известно?

Её позабавило моё нежелание произносить слово грудь, и мне было приятно видеть её улыбку.

— Мне сделали биопсию — не самое приятное испытание — и заверили, что скоро будут результаты.

Она волновалась, добавила:

— Но ты, Джек, не делай ничего безрассудного, ладно?

Я оглядел «Джурис»:

— Я? Нет, я буду вести себя с классом.

На улице я с досады пнул стену, и проходивший мимо парень заметил:

— В лотерею не выиграл, а?

Город комедиантов, блядь.

Через три дня склад Кинга сгорел дотла. Гарда пришли за мной до полудня, двое в форме, в новых мундирах и, конечно же, с обычными толстыми подошвами. Соответствовали выражению их глаз.

Первый, постарше, сказал:

— Суперинтендант хотел бы поговорить.

Второй выглядел так, будто хотел меня отмудохать.

Когда я садился в полицейскую машину, я спросил у старшего:

— Что гложет твоего напарника?

Он пожал плечами:

— Ты ему не нравишься.

Я посмотрел на парня, ему было около тридцати, полного желчи и злобы, новая порода, наверное, посещал колледж по вечерам.

— Он меня даже не знает, — сказал я.

Парень усмехнулся:

— Хуже — он знает о тебе.

Я обратился к молодому волку:

— Не хочешь сказать, зачем вы меня везёте?

Он был комком подавленной ярости и сказал:

— Закрой свой рот.

Это ирландская версия прав Миранды.

Меня привезли прямо в офис Клэнси, главного босса, суперинтенданта. Мой лучший друг когда-то, мы были вместе в патруле, постигали азы полицейской работы. А затем моё увольнение, моё падение в унитаз. А он — он поднимался по карьерной лестнице, медленно и верно. Он был из Роскоммона, они умеют играть в игру, и мало кто умел играть в неё так, как он. С годами наши отношения превратились в откровенную войну. Он время от времени притаскивал меня, пытался если не нейтрализовать, то хотя бы запугать.

Он сидел за массивным столом, в парадной форме, награды на груди — целый бунт дурного вкуса. Его лицо осунулось, глубокие морщины были вырезаны на каждом доступном клочке кожи. Наверное, у игры есть своя цена. Он не поднимал глаз от кипы бумаг на столе мгновение, затем захлопнул папку, взглянул на меня и сказал:

— Тимминс, можете идти.

Это был старший Гарда. А молодому волку он сказал:

— А ты посидишь с мистером Тейлором и мной.

Клэнси указал на жёсткий стул перед собой и велел мне сесть.

Я сел.

Молодой волк встал позади меня.

Я ждал.

Клэнси откинулся в кресле, сказал:

— Ты снова заварил кашу.

— Мне нужно чуть больше информации, — сказал я.

Между ним и молодым парнем пробежал взгляд, и я понял, кто новый палач — молодой парень, который, очевидно, меня не любил. Всегда есть такой, парень, который сделает грязную работу, робот, выполняющий приказы.

— Мистер Кинг, видный бизнесмен, столп общества, его склад сгорел дотла, и это не был несчастный случай, — сказал Клэнси.

Я сделал вид, что обдумываю это, затем спросил:

— Дай угадаю, он член гольф-клуба, один из твоих приятелей?

Я почувствовал, как молодой волк позади меня зашевелился, но удержался от желания обернуться.

Клэнси проигнорировал это, продолжил.

— Несколько дней назад его посетил чиновник Департамента здравоохранения, человек, который поразительно похож на тебя и делает завуалированные угрозы. А до этого какой-то алкаш, опозоренный бывший Гарда, тоже делал похожие угрозы. Что общего у этих двоих — дикая теория о том, что мистер Кинг начиняет свой товар собачьими частями.

Парень позади меня загоготал — нет другого описания.

Клэнси ждал моего ответа, но я просто смотрел на него.

Затем он спросил:

— Ты теперь что, сыщик для животных? Тебе мало того, что ты убил ребёнка, стал причиной смерти невинного молодого человека, теперь ты преследуешь добропорядочных граждан?

Я заставил себя пропустить эти замечания мимо ушей и спросил:

— Я под арестом?

Он встал.

— Мы связались с Департаментом здравоохранения, и если они захотят предъявить обвинения, мы будем рады услужить. А пока — совет на будущее: держись, блядь, подальше от дел Гарда. Хочешь что-то расследовать — почему бы не найти того, кто стрелял в молодого человека, за которым ты был ответственен?

Мне пришлось стиснуть зубы:

— О, я найду.

Он обошёл стол и наклонился совсем близко. Его одеколон был дорогим, если не подавляющим.

— Мы уже нашли, и знаешь что? Сюрприз, сюрприз — это мать той маленькой девочки, которую ты убил.

Я попытался не показывать своего удивления:

— Ну и что, вы её арестовали?

Он выпрямился, стряхнул с плеч какой-то пух.

— Как только найдём её. Но дело в том, мы надеемся, что она предпримет ещё одну попытку, и мы поймаем её с поличным, после того как она совершит… грязное дело.

И он ушёл.

Прежде чем я успел встать и уйти, молодой парень ударил меня по уху с огромной силой — удар сбил меня со стула и выбил мой наушник. Он опустил свою пятку на него, раздавил, затем нагнулся и заорал:

— Слышишь меня, мудак? Держись, блядь, подальше от дел Гарда.

Я слышал его.

У американцев есть выражение для словесной атаки на кого-то. Когда ты действительно хочешь вмазать кому-то, они говорят: tear 'em a new asshole.

Я разнёс одну такую для Ридж.

Примерно так:

— Какого хрена ты собиралась сказать мне о Кэти Беллингем?

Я попросил — нет, поправьте, я, блядь, приказал ей встретиться со мной в «Грейт Сазерн-отеле» и бросил трубку.

Я пришёл первым, прошёл в конец лаунджа, под бюст Джеймса Джойса, уставился на него и чуть не заорал:

— Какого хрена ты смотришь?

Ага, орёшь на бронзовую голову одного из самых известных ирландских писателей — ты либо окончательно сошёл с ума, либо только что узнал, что не получил Букеровскую премию.

Портье приблизился. У нас с ним была история, большей частью плохая, и он рискнул:

— Давно не виделись, Джек.

Его голос был тихим, будто он ещё не был уверен, пью я или нет. Если бы я пил, он бы уносил ноги. Как я и сказал, история.

Я сел, уставился на него мёртвыми глазами.

— Тебе что-то нужно?

Он нервно рассмеялся:

— Вообще-то, это мои реплики. Я здесь работаю.

Держась легко, будто мы всего лишь пара старых приятелей, ведущих беззаботную перебранку.

— Так иди работай, — сказал я. — Ты видишь, что я тебе мешаю?

Он огляделся — за помощью?

Никто не вызывался.

— Я, эм, подумал, может, принести тебе что-нибудь — чай, кофе?

— Убирайся с глаз моих, — сказал я. — Вот что ты можешь мне принести.

Он ушёл.

Ридж приехала, одетая в новую модную куртку из замши, облегающие джинсы и те острые ботинки, которые, должно быть, убийственны. Портье перекинулся с ней парой слов, и я видел, как она кивает, поэтому я решил, что он предупредил её, что я не в очень хорошем настроении. Думаю, для неё это не было сюрпризом. Она подошла с решительным видом, будто не собиралась терпеть от меня никакого дерьма.

— Да?

Я начал без предисловий. Она на мгновение опешила, затем спросила:

— Как ты узнал о Кэти Беллингем?

Кэти… О Боже, наша долгая и запутанная история. Мы встретились, когда она появилась в Голуэе из Лондона. Она только что завязала с героином, была настоящей панк-девушкой, жила на всю катушку. Пела как ангел и имела язык как у торговки рыбой. Мы сразу поладили. Она помогала мне в нескольких делах, затем я познакомил её со своим лучшим другом Джефом, и, чёрт возьми, они сработались, поженились, и у них родилась маленькая девочка с синдромом Дауна, Серена Мэй. У неё точно были причины желать моей смерти.

— Клэнси сказал мне. Помнишь его, твоего босса?

Она смаковала это мгновение, затем сказала:

— Её квартиру обыскали, и были найдены пули, совпадающие с винтовкой, из которой стреляли… с оружием.

Она осторожно обходила имя Коди. Я мог это понять, мне тоже было трудно произносить его имя.

— И где она сейчас, кроме как готовит новый выстрел в меня?

Ридж опустила голову, что-то пробормотала.

Мне удалось отремонтировать наушник. Несмотря на то, что Гарда его топтал, ему удалось только треснуть корпус. Живучие маленькие твари — наушник, то есть.

Я отрегулировал громкость и сказал:

— Говори громче.

— Мы не знаем.

Я откинулся, позволив этому повиснуть между нами, затем сказал:

— Что за организация. Я даю тебе достаточно доказательств, чтобы арестовать семью психопатов, а вы ничего не делаете. У вас есть улики для ареста человека, который пытался застрелить меня, а вы не можете её найти. Как у вас дела с дорожным движением в последнее время?

Она сказала самое худшее:

— Я понимаю твоё разочарование.

Я вскочил — ну, вскочил насколько позволяла больная нога — и сказал:

— Как же, блядь, понимаешь.

И вылетел вон.

Мне нужно было что-то сделать, поэтому я сосредоточился на слабом звене семьи убийц: брате Шоне.

Согласно информации, которую прислал Киган, единственным его интересом, казалось, была музыка, поэтому я начал слежку за музыкальными магазинами, местами, где продаются музыкальные инструменты. Нудная, разочаровывающая работа, но делать мне было больше нечего.

Три дня этого однообразия, и я уже собирался всё бросить, когда, как мне показалось, я его заметил. Прямо за Доминик-стрит, входящим в комиссионный магазин, где продавались гитары. Он любовался одной из висевших на стене, когда я подошёл сзади.

— Хороший инструмент.

Он резко обернулся:

— Я тебя знаю?

И тут фотография встала на место, то грызущее чувство, что я его знаю. Он был тем гранж-парнем, тем парнем, похожим на Курта Кобейна, из кофейни в ТЦ на Эйр-сквер.

Его глаза внезапно загорелись, он тоже вспомнил меня.

Он попытался пройти мимо меня, и я схватил его за руку, не нежно, я чувствовал тощие, как прутики, сухожилия, и сжал.

— Эй, больно.

Здоровенный парень за стойкой поднял голову и спросил:

— Есть проблемы?

Я сказал Шону:

— Я говорил с твоей сестрой. Хочешь, я расскажу парню о распятии, или ты пойдёшь выпьем кофе? Поговорим о твоей группе.

Он вырвал руку и вышел.

Я посмотрел на парня за стойкой, указал на гитару, сказал:

— Это просто рок-н-ролл.

Шон стоял снаружи. Лёгкая бисеринка пота выступила на его лбу, и всё же он потирал руки, будто ему было холодно.

— В Galway Arms делают хороший кофе, — сказал я. — А если будешь хорошо себя вести, может быть, даже получишь сладкую булочку.

Когда мы начали идти, он сказал:

— Я не люблю сладкое.

Господи, я чуть не рассмеялся.

Владелец заведения тепло поприветствовал меня, и Шон усмехнулся:

— Всех знаешь, да?

Его акцент был гораздо больше бриксонским, чем у его сестры. У неё голос приобрёл утончённый оттенок. Я полагаю, если ты пересоздаёшь себя, смена акцента — меньшее из твоих проблем.

— Дело в том, приятель, — сказал я, — я знаю тебя.

Владелец принёс кофейник, чашки и сказал:

— Приятного аппетита.

Шон подождал, пока парень ушёл, затем сказал:

— Ты не знаешь меня.

Он достал пачку самокруток и табак и начал скручивать.

— Нельзя курить, такой закон. Ты здесь достаточно долго, чтобы это выучить.

Он засунул табак в куртку и сказал:

— Тупой, блядь, закон.

Я улыбнулся:

— И конечно, закон на тебя и твою семью не распространяется, да?

Я разлил кофе, посмотрел на него. У него был язык тела побитой собаки, живущей в ожидании следующего удара и редко ждущей долго. И я был всего лишь ещё одним в длинной цепи бьющих. Его лицо было усыпано акне, а губы потрескались от того, что он их нервно облизывал. У него были изящные руки. Кто знает, может быть, он мог бы стать музыкантом. Теперь уже не случится.

— Я не думаю, что ты всей душой в этом… мероприятии, — сказал я. — Тебя просто несёт течением, и угадай что? Когда дерьмо попадёт в вентилятор, а это случится, и очень скоро, чья задница окажется под ударом? Уж точно не твоей сестры, она слишком умна для этого.

Он поднял чашку, рука дрожала, издал хлюпающий звук, больше похожий на стон, а затем сказал:

— Я тебя не боюсь.

Он боялся. И не только меня, а всего, что ходит по планете. Просто один из природных жертв мира. Мне было почти жаль его.

Почти.

— Не меня тебе нужно бояться, — сказал я. — Наоборот, я, возможно, единственный твой шанс.

Он попытался показать крутым, наверное, ждал этого всю жизнь, сделал жалкую попытку усмехнуться:

— Ага, конечно.

Время встряхнуть его клетку. Его единственная попытка бравады, и я собирался её разбить.

— В твоём будущем один из двух вариантов. Либо тебя поймают, либо ты продолжишь искать неуловимого брата, которого так отчаянно хочет найти твоя семья. Рори — его имя, да? Ты, наверное, знаешь ответ лучше меня, но приятным это не будет. Можем сойтись на этом, да? Когда я немного поболтал с твоей сестрой, я не почувствовал особой братской любви.

Он уставился на меня:

— Я не знаю, что значит fraternal.

Господи.

Я вздохнул. Уничтожение этого парня было не такой простой задачей, как сначала казалось. Господи, он был как щенок на оживлённой дороге, надеющийся, что машина остановится и заберёт его. Я продолжил, хотя потерял всякий пыл.

— Или ты отправишься в тюрьму. И такой парень, как ты, с длинными волосами, слабым, как дерьмо, характером — они пустят товарняк прямо через твою задницу до ужина, и это только для начала.

Трудно сказать, какой сценарий напугал его больше. Его тело вздрогнуло, и он сказал:

— Я хочу домой, вот и всё. Просто уехать.

Никаких протестов о невиновности, никаких споров о том, что я неправ, никакой борьбы вообще.

— Не получится, парень, — сказал я.

Он начал плакать. Я мог бы вынести что угодно — что угодно, блядь, — но только не это. Я чуть не потянулся к нему, а что дальше?

Я позволил ему выплакаться, а затем сказал:

— Сдавайся. Я помогу тебе, добьюсь лучшей сделки.

Он промокнул глаза, затем сказал:

— Мне нужно покурить.

Я оставил несколько купюр на столе и последовал за ним на улицу. Он не стал ждать, начал уходить, и я последовал.

— Что решишь, парень? Ты со мной? Всё, время решать.

Он остановился, повернулся, посмотрел на меня с такой агонией, что мне пришлось отвести взгляд, а затем сказал:

— Я не могу, они убьют меня.

— Они всё равно убьют тебя.

Он поднял глаза на улицу, ужас в глазах, но я никого не видел.

— Я надеюсь на это, — сказал он.

Когда я наконец добрался до дома, я был вымотан до костей, но не настолько, чтобы не заметить запах дыма. Я осторожно вошёл в свою маленькую гостиную. Все мои книги были сложены в кучу, подожжены и приятно тлели.

Я пошёл в ванную, наполнил таз холодной водой и залил свои драгоценные владения.

Затем я заметил стол. На нём была одна из тех игрушечных машинок, она тоже была сожжена, и я мог разглядеть крошечную фигурку человечка на переднем сиденье, обгоревшую, но всё ещё узнаваемую. Похоже, девушку, рискну предположить. И под маленькой машинкой была записка:

Достаточно горячо для тебя?

Гейл

Эта грёбаная сука.

И затем, в один из тех странных моментов безумия, я подумал: «Девочка, ты избавила меня от необходимости решать, что делать с книгами. С моим отъездом в Америку я не был уверен, какие тома брать с собой. Теперь это решено».

Но ярость нарастала. Она не только пришла в мой дом, но и забрала единственное, что ещё имело значение. Книги были единственным надёжным, единственным местом комфорта, которое у меня осталось, и, клянусь, эта чокнутая психопатка, она знала, она, блядь, знала, как ударить меня побольнее.

Я сделал глубокие вдохи, попытался увидеть себя в том самолёте через месяц, всё это позади. Не облегчило бурю чистой ненависти, которую я чувствовал, и я поклялся:

— Я уничтожу тебя, прежде чем уеду, девочка, клянусь всем святым, если это будет последнее, что я делаю. Я положу конец твоему безумному галопу.

Мне нужна была защита.

Вероятность того, что Гейл предпримет ещё один проход на меня — более серьёзный — была высокой. Мне лучше быть готовым, и если я собирался взять на себя всю семью, по крайней мере Гейл и её отца, мне нужно было больше, чем отношение. Купить пистолет в Голуэе сейчас — возможностей пруд пруди. Так много разных национальностей, что оружие становится всё более и более распространённым. Посещаешь пабы, задние улицы — это не занимает много времени, чтобы узнать, где можно раздобыть наркотики, проституток, что пожелаешь.

Я пошёл в паб в Солтхилле — не то место, куда я пошёл бы по желанию. Он в стороне от главной улицы и выглядит обшарпанным. Он обшарпанный и приобрёл новую репутацию места, где можно купить и продать… что угодно.

Восточноевропейский по имени Михаил, который в зависимости от дня был русским, хорватом, румыном и других национальностей, которые я не мог произнести, восседал за столиком у окна. Через месяц он переедет куда-то ещё, но сейчас его место было у океана. Я знал его, если не хорошо, то по крайней мере достаточно, чтобы, когда я спросил «Угостить тебя?», он согласился.

У него были коротко стриженные волосы, которые мы раньше называли ёжиком, длинное лицо, покрытое шрамами, и глаза, не выражающие ровно ничего. Он был худым до истощения, и его возраст был где-то между поздними сороками и очень плохими пятьюдесятью. Он сказал, что рюмка водки будет очень кстати. Я взял это и диетическую пепси для себя, сел за стол.

Он посмотрел на мой напиток, спросил:

— Ты не пьёшь кока-колу?

Какое ему, блядь, дело?

— Я на диете, — сказал я.

Он осмотрел мои руки. Порезы и синяки заживали, но всё ещё были заметны, и он спросил:

— Ты уличный боец?

Когда я куплю пистолет, может быть, я застрелю его.

— Не по желанию.

Правильный ответ. Ему понравилось, он громко рассмеялся, обнажив рот с гнилыми зубами с вкраплениями — золота? — там. Я постараюсь больше его не смешить.

— Это песня Rolling Stones. Ты любишь это, да?

Конечно, моя любимая.

— Моя любимая, — сказал я.

Ещё больше смеха, блядь, и он обвинил, легко:

— Ты шутишь надо мной, я прав?

И я был достаточно умён, чтобы добавить:

— Но не над тобой.

Он кивнул. Без сомнения, мы созданы друг для друга.

Затем он опрокинул водку одним махом, спросил:

— Что я могу тебе достать, мистер Уличный Боец?

Я наклонился поближе, сказал, что мне нужен пистолет.

Его мобильный зазвонил, но он проигнорировал его, сказал:

— Пожалуйста, пройдём в мой офис.

Я последовал за ним на улицу и вверх к церкви в Солтхилле.

У него был потрёпанный фургон, он отпер его и сказал:

— Пожалуйста, зайди.

Мы сели, и он достал сзади тяжёлый свёрток, завёрнутый в ткань, и развернул его, обнажив Глок, Беретту и Браунинг Автоматик. Оружейный магазин на колёсах. Тот факт, что его бизнес находился прямо рядом с церковью, казался своего рода ирландской извращённой логикой.

— Ты не боишься, что фургон украдут? — спросил я.

Он снова обнажил свои зубы и, клянусь, прорычал:

— Кто посмеет украсть у меня?

Как будто у меня была инсайдерская информация.

Чтобы отвлечь его, я спросил цену Глока, и она оказалась высокой.

— Дорого, — сказал я.

Он пожал плечами — типа «не говори».

С полной обоймой патронов это стоило больше, чем я ожидал заплатить, но что поделать, не могу же я воспользоваться Жёлтыми страницами.

— Откуда ты знаешь, что я не полицейский? — спросил я.

Огромный смех.

— Ты?

Я не стал спрашивать его, что он имеет в виду.

Он указал на мой наушник:

— Ты плохо слышишь?

— Я слышу то, что важно.

Это его заинтриговало.

— Как ты можешь отличить?

Я не мог, но решил его обмануть.

— Дело не в том, что говорят, а в том, как ведёт себя говорящий.

Чушь, правда?

Но он купился по-крупному, сказал:

— Мне это нравится. Можно мне это использовать?

Господи.

— Без проблем, — сказал я.

Очередной громовой смех. Может, мне стоит переехать в Восточную Европу, стать стендап-комиком.

— Спасибо за твоё время, — сказал я.

Он протянул руку, и мы пожали.

— Вы мне нравитесь, мистер, вы меня смешите. Эта страна меня так не смешит.

Рискуя показаться дзен-мастером, я ответил:

— Ты смотришь на неё неправильно.

Он задумался, затем спросил:

— И как же, как на неё смотреть?

— Так, как будто это не имеет значения.

Не совсем уловив это, он спросил:

— А это имеет значение?

Я вылез из фургона, закончив:

— Как только выясню, дам тебе знать.

Мне также нужен был кто-то, с кем можно поговорить.

Раньше я всегда просто бросался вперёд, игнорируя советы, действуя на ходу. И, конечно, я пил. Кому нужны советы? Бухло давало мне все сумасшедшие предложения, которые я мог выдержать.

Теперь трезвый или сухой — неважно — возможно, пришло время получить помощь. Ридж отпадала. Мы были так заперты в битве, что она не поможет, а если бы узнала, что я купил пистолет, она бы меня арестовала.

Джеф, мой лучший друг, пропал без вести. С тех пор как я стал причиной смерти его ребёнка, он исчез с лица земли. Все мои попытки найти его провалились.

И всё. Дожить до моего возраста и не иметь никого, ни одной души, которой можно довериться, — это позор и свидетельство того, какой ценой обошёлся мне мой образ жизни. Я подумывал позвонить Джине. Я определённо что-то к ней чувствовал. Я больше не знал, что такое любовь — если вообще когда-либо знал, — но пока я не разобрался с семьёй убийц, я решил подождать.

Оставался Стюарт, бывший наркоторговец. Вместо того чтобы анализировать это до смерти, я просто позвонил ему, и он сказал:

— Заезжай, я только что купил новый травяной чай.

Я мог только надеяться, что чай — это шутка.

Я зашёл в религиозный магазин по пути. Один есть рядом с церковью Августинцев: много реликвий Святого Иуды, новенькие книги о покойном Папе. Я не мог найти то, что искал, как и U2.

Женщина за стойкой сказала:

— Я вас знаю.

Как припев моей жизни.

И никогда не воодушевляющий.

Она сказала:

— Я знала вашу мать.

Я ждал обычных панегириков, банальностей, панихиды о том, что она была такой святой, чуть ли не святой, и всей прочей херни. Я кивнул, думая: «Давай, беатификация, не томи».

Она сказала:

— Суровая женщина, ваша мать, но я не думаю, что мне нужно вам это говорить.

Я сразу проникся к ней симпатией, спросил:

— У вас есть крест Святой Бригитты?

Она улыбнулась улыбкой истинного тепла.

— Святые угодники, их уже не спрашивают.

Но сказала, что проверит подсобку.

Я прочитал плакат Desiderata, пока ждал, и решил, что с этим и Глоком ты готов к жизненным неурядицам.

У женщины был один крест, она сдула с него пыль и сказала:

— Цены на нём нет.

Я протянул двадцатиевровую купюру, и она сказала, что это слишком много. Я сказал ей положить разницу в ящик для бедных.

Она позволила себе ещё одну улыбку.

— О, мы так больше не называем, мы говорим «нуждающиеся».

У меня не было ответа на это, я поблагодарил её за время.

Когда я уходил, она сказала:

— Да хранит вас Господь.

Я очень надеялся, что кто-то меня сохранит. Я сам с этим справлялся из рук вон плохо.

Когда Стюарт открыл дверь, я не узнал его мгновение, а потом понял, что он побрил голову.

— Ты действительно доводишь этот дзен до предела, — сказал я.

Он пригласил меня войти.

— Я лысею. Так я не вижу, как это происходит постепенно.

Спорить с этим.

Это придало ему вид жёсткого парня и, в сочетании с новыми каменными глазами, полностью изменило его от типа банковского клерка, которого я впервые встретил много лет назад. Вся атмосфера предупреждала: «Не связывайся со мной».

Квартира всё ещё была спартанской и имела оттенок пустоты.

— Я принесу чай, — сказал он.

Ага.

Я сел, размышляя, не могу ли я разжиться ещё теми волшебными таблетками.

Он вернулся с двумя кружками какой-то мерзко пахнущей жижи, поставил её передо мной и спросил:

— Что у тебя на уме, Джек?

Я отодвинулся от кружки и попытался сохранить лёгкость:

— Я не могу просто заскочить на огонёк?

Он покачал головой, отхлебнул своего чая.

— Ты не занимаешься социальными визитами, Джек, так что у тебя на уме?

Какого чёрта? Я рассказал ему. Всё — семью, которая убивала как единое целое. Потребовалось время, чтобы всё изложить.

Он слушал, не перебивая, и когда я закончил, я чуть не попробовал этот чай. Затем я вспомнил о подарке, достал его из кармана и сказал:

— Подарок на новоселье.

Он удивился, открыл его и сказал:

— Ты приносишь мне крест — ты думаешь, у меня недостаточно своей ноши?

Это не прозвучало как благодарность.

— Удачи тебе, охраняет дом.

Он отложил его в сторону:

— Понадобится больше, чем Святая Кто-Там-Её, чтобы этого добиться.

Я был немного обижен.

— Эти кресты трудно достать.

Господи, даже когда я это произнёс, это звучало жалко.

Он допил свой чай и сказал:

— Как и удача.

Прежде чем я успел ответить, он спросил:

— Что ты планируешь делать?

— Без понятия.

Он позволил этому поплавать, затем сказал:

— Это довольно просто. Я читал Тик Нят Ханя, который сказал: «Не просто делай что-нибудь. Просто сиди».

То, что мне нужно, — философия.

— Ты предлагаешь мне ничего не делать? — спросил я.

Он встал, сделал какое-то йоговское движение.

— Я предлагаю убить сестру.

Я надеялся на какую-то блестящую идею, какой-то радикальный план, который всё решит и, по правде, снимет с меня ответственность. Чтобы я мог уйти, поехать в Америку и иметь, если не чистую совесть, то хотя бы небольшую меру покоя.

Не выйдет.

Я развёл руками в бесполезном жесте — типа «это всё, что ты можешь предложить?»

Он залез в карман, достал тюбик с таблетками и бросил его мне.

— Они тебе понадобятся.

Мне хотелось возразить, возмутиться, швырнуть их обратно, проявить достоинство, но таблетки я хотел больше.

— Спасибо.

Он пожал плечами, спросил:

— Хочешь помочь?

Он имел в виду мою растущую зависимость?

— Тебе нужно будет знать, где живёт враг, и, давай посмотрим правде в глаза, я могу сделать это лучше тебя — у меня всё ещё есть моя сеть.

Ридж не собиралась мне помогать, а бродить одному, надеясь на удачу, было не слишком умно, поэтому я сказал:

— Да, я был бы благодарен.

Он улыбнулся, и в этой улыбке действительно было немного тепла.

— Ты не любишь полагаться на людей, да, Джек?

Не было особого смысла врать, поэтому я сказал:

— Нет. Нет, не люблю.

Он подошёл к маленькому буфету, порылся там, достал компакт-диск, нахмурился, глядя на него, затем сказал:

— И когда я их найду, а я их найду, ты хочешь, чтобы я пришёл и сделал дело вместе с тобой?

Дело?

Прежде чем я успел произнести какую-то чушь о том, что мне нужно сделать это одному, он сказал:

— Мою сестру убили, и ты мне помог. Эти… люди… уничтожающие целую семью, я чувствую, что мог бы получить некоторое закрытие, задув их свечу.

Мне пришлось спросить:

— Стюарт, ты понимаешь, что говоришь?

Он принял какое-то решение относительно компакт-диска.

— Я всегда понимаю, что говорю — поэтому я так мало говорю.

Глубоко.

Я встал, не зная, пожать ли ему руку, скрепить пакт, но он протягивал мне компакт-диск.

— Это тебе. Ты даёшь мне крест — вот тебе кое-что похожее, хотя, возможно, его легче носить с собой.

У него была чёрная обложка, что было уместно. Назывался I've Got My Own Hell To Raise, какой-то женщины по имени Бетти Лаветт.

Я указал на название и спросил:

— Тайное послание для меня?

Он направил меня к двери:

— Это компакт-диск. Не всё имеет значение.

Я дал ему свой номер мобильного, и он сказал:

— Скоро услышишь меня, так что не выключай слуховой аппарат.

Ага.

Эд О'Брайен, тот самый собачник — человек, который нанял меня расследовать кражу собак, — я чувствовал, что должен отчитаться ему. Что ему сказать? Что я нанял алкаша-экс-копa, который в итоге утопился в канале? Что я почти уверен, что некий бизнесмен по имени Кинг засовывал собак в консервные банки, и я натравил на него психопатку, которая сожгла склад дотла?

Какой отчёт.

Что бы ни было, я определённо завладею его полным вниманием.

Он дал мне свой адрес. Он был в Ньюкасл-Лоуэр, прямо рядом с университетом, и дорога туда почти успокаивает. Слышен рёв студентов, беззаботный смех и само жужжание жизни. Я без труда нашёл дом, один из тех, что увиты плющом, — можно подумать, что там живёт профессор чего-то серьёзного. Тяжёлые железные ворота, а затем короткий путь к главной двери. Большой запущенный сад. Когда ты богат, ты можешь позволить себе запустение, это добавляет шарма. На двери предупреждение:

Продавцам не входить

Всё, что я продаю, — это проблемы и раздоры. Я позвонил в дверь, подождал, и наконец открыл О'Брайен, одетый в один из тех тяжёлых аранских кардиганов, которые, как я думал, покупают только американцы, и коричневые вельветовые брюки, потерявшие форму до смешного. В руке у него была толстая книга.

Он уставился на меня и сказал:

— Не умеешь читать вывеску?

Я знал, что прошло некоторое время с тех пор, как он заручился моей помощью, но не настолько.

— Я Джек Тейлор, — сказал я.

Он опешил на мгновение, как будто собирался меня выставить, затем сказал:

— Полагаю, вам лучше войти.

«Полагаю?»

Я понял, что это будет прекрасно.

Мы вошли в кабинет, заставленный книгами, с удобной поношенной мебелью и письменным столом из орехового дерева, на котором царил беспорядок из бумаг и папок. Он уселся за него, указал на жёсткий стул напротив. Я сел, чувствуя себя так, будто меня собираются допрашивать.

Я не знал, с чего начать, но он сказал:

— Если честно, Тейлор, мы думали, что ты даже не пытался.

Сгоревший дотла завод, мёртвый мужчина, выловленный из канала, — представляю, что было бы, если бы я пытался.

— Я не хотел возвращаться к вам, пока у меня не будет что доложить, — сказал я.

Его лицо выражало полный скептицизм, и у меня возникло сильное желание стереть усмешку с его лица.

Он покачал головой, будто встречал всяких мошенников и я лишь очередной из жалких. Подтвердил это:

— Вы здесь, чтобы получить деньги, я полагаю.

Это было последним, о чём я думал, но прежде чем я успел это сказать, он продолжил:

— Думаете, раз дело раскрыто, вы, типа, войдёте и попытаетесь получить вознаграждение? Я вчера родился, Тейлор.

Раскрыто?

— Раскрыто? О чём вы говорите? — переспросил я.

Он насмехался:

— Дело раскрыто, а суперследователь Тейлор даже не знает. Думаю, вам стоит подумать о новой работе — вы не совсем в курсе этого дела.

Увидев моё непонимающее лицо, он понял, что я действительно не знаю, и сказал с преувеличенно терпеливым тоном:

— Банда подростков похищала собак, отвозила их на пустырь рядом с больницей, обливала бензином и смотрела, как далеко они смогут пробежать, прежде чем… как бы это сказать… сгорят заживо?

— Господи.

Он потер руки, словно сухо мыл их, и сказал:

— Сомневаюсь, что Господь имел к этому какое-то отношение, разве что в Своём могучем гневе.

Последние слова прозвучали с ноткой фундаментализма, которая была столь же леденящей, как и казалась.

— Об этом не было в газетах — я не слышал этого в новостях.

Теперь он улыбнулся, и в его улыбке был оттенок мании, маленькая струйка слюны на нижней губе, блеск возбуждения в глазах.

— Власти слишком заняты, чтобы заниматься такой мелочью, как пропавшие собаки. Вы сами не сочли нужным даже попытаться. Мир катится в ад, Тейлор. Если бы вы когда-нибудь были трезвым достаточно долго, вы бы заметили.

Я сжимал кулаки, пытаясь не подойти к столу.

— Поэтому мы начали более активную версию Соседского Дозора, и, позвольте вам сказать, эти конкретные подростки больше не будут красть собак — или что-либо ещё — некоторое время. Нужно ли мне разжёвывать вам?

Он чуть ли не светился от своего самодовольства.

— Самосуд, вот вы кто, — сказал я.

Он встал. Моя аудиенция закончилась.

— Ах, Тейлор, мы — то, что нужно этому городу, граждане инициативных действий.

Коротко говоря, я мог бы отколотить его до полусмерти, но это не пробило бы его самодовольство.

— У клана похожая риторика, — сказал я. — Вы тоже носите простыни?

Он посмотрел на меня с полным презрением.

— До свидания, Тейлор, и позвольте добавить: вы нежелательны в этом районе, мы стремимся к приличию и респектабельности.

Ублюдок мне угрожал.

— Или что, вы примете инициативные действия? — спросил я.

Он открыл входную дверь и сказал:

— Отнеситесь к этому как к дружескому предупреждению.

— Я буду ходить, где, блядь, захочу, и если вы решите принять инициативные действия, захватите с собой больше, чем простыню, приятель.

Я направился к каналу, ярость во рту и глубокое сожаление, что не врезал ему хотя бы раз. Мой разум был водоворотом. Завод Кинга был уничтожен задаром, а Эоин Хитон утонул в канале. Почему?

Ко мне подошла женщина с коробкой для пожертвований, продающая флажки для бездомных.

— Не хотите помочь бедным?

Я нашарил купюру, сунул двадцать в коробку и сказал:

— Неправильная терминология.

Она уставилась на меня:

— Простите?

— Бедные. Я получил достоверную информацию — теперь их называют нуждающимися.

Она быстро отошла, оставив двадцатку себе.

Я пошёл по местам, которые посещал Эоин Хитон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, с ним случилось. Немного мрачных пабов, убогих букмекерских контор — и наконец наткнулся на зацепку в отделе социального обеспечения: один парень сказал мне, что Хитон жил с матерью, и если кто его и знал, то она.

Она жила в Бохерморе, в одном из немногих сохранившихся оригинальных домов, который не был перестроен в городской таунхаус. Оригинальная модель «одна комната вверх, одна вниз», в террасе. Маленький ухоженный сад, фасад недавно покрашен.

Я постучал в дверь, и открыла крошечная женщина, согнутая пополам возрастом и бедностью. Её одежда была безупречной — чище, чем что-либо, выходившее из Магдалинских прачечных. Воспоминание о том месте заставило меня вздрогнуть.

— Миссис Хитон, мне так жаль беспокоить вас, я был другом Эоина.

Она с очевидным усилием подняла голову, посмотрела на меня и сказала:

— Входи, amac (сынок).

Господи, я не слышал этого слова лет двадцать. Она провела меня в маленькую гостиную, снова чистую, как искупление. На стене три рамки с фотографиями: Папа Римский, Святое Сердце и Эоин в форме Гарда. Он выглядел невероятно молодым, свежим, с таким нетерпением, что разрывало моё сердце.

Миссис Хитон спросила:

— Могу я предложить тебе чашечку чая, loveen?

Господи.

Loveen.

Когда-то это слово было таким же распространённым, как ограбления. Теперь его не услышишь. Оно передавало беззаботную теплоту и интимность, которая была успокаивающей без назойливости. На одно безумное мгновение я подумал, что сейчас расплачусь. Я сказал, что с удовольствием выпью чаю. Старый ритуал, тоже умирающий. Сегодня приходишь в дом — тебе предлагают дизайнерский кофе и никакого тепла, может быть, какой-нибудь стоковый вариант, чтобы поставить на поднос. Отказаться от чая у такой леди было бы равносильно плевку в лицо. И несмотря на её возраст и хрупкость, никогда — никогда — не предлагай помочь.

На каминной полке — покрытой ирландским кружевом, вышитым вручную, — стояли трофеи за хёрлинг и гэльский футбол и маленькая бутылочка святой воды из Лурда. Я достал одну из таблеток Стюарта и проглотил. Я был более потрясён, чем хотел признавать.

Через пять минут она вернулась с подносом. Чайник, её лучший фарфор и кусок фруктового кекса.

Она подняла голову, спросила:

— Не хочешь капельку the creature?

Виски.

Только если я не уйду никогда и не допью всю бутылку.

— Нет, чай будет прекрасен.

Переходя на старую манеру речи, будто я никогда и не уходил.

— Дадим чаю настояться, — сказала она.

Она с нарочитой медлительностью опустилась в кресло и начала размешивать чай в чайнике ложкой. На шее у неё была Чудотворная Медаль, на синей верёвочке.

— Ужасно холодно, правда? — сказала она.

Не было.

— Ужасно, — сказал я.

Чай и погода — может ли быть более по-ирландски?

— Мне так жаль из-за Эоина, — сказал я.

Чёрт, я попытался придумать какую-нибудь убедительную ложь о нём, но она была его матерью, она поверит любой крохе, которую я смогу вытащить на свет.

Я попытался:

— Он был хорошим человеком.

Блестяще, просто, блядь, вдохновенно.

Она начала рыдать. Не громко — хуже, те беззвучные, что сотрясают тело. Слеза скатилась по её щеке, упала на фарфоровую чашку, издав мягкий плинк, и я знал — знал каждой клеткой своего существа — что она присоединится к фантомному оркестру кошмарных мелодий, которые терзают мой сон.

Она промокнула глаза салфеткой и сказала:

— Извините, мистер Тейлор, это просто…

Я поспешил вмешаться:

— Пожалуйста, миссис Хитон, называйте меня Джек.

Она не стала, но это купило мне немного времени.

— Я могу что-то для вас сделать? Принести? — спросил я.

Она покачала головой.

— Эоин был… очень проблемным, и выпивка — это страшное проклятие, он не мог от неё избавиться.

Я пытался придумать способ уйти, когда она сказала:

— Я не думала, что он возьмёт Блэки.

Как полный идиот, я переспросил:

— Блэки?

Как будто говоря сама с собой, она продолжила:

— Конечно, он любил эту собаку, и я должна была знать, что он никогда не уйдет без него.

Мой разум закружился, заплясал и заметался, пока я пытался осмыслить это.

— Блэки был его собакой?

Проницательный детектив, не пропускающий ни одной детали, прямо на вершине данных.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка осветила всё её прекрасное лицо, сбросив тридцать лет.

— Он жил ради этого животного, и когда он… он… пошёл в реку, я не удивилась, что он взял Блэки.

Она порылась в фартуке, достала аккуратно сложенный лист бумаги и протянула его мне.

— Он оставил это мне.

С упавшим сердцем я взял его, развернул и прочитал:

Моя дорогая Мэми

Мне так жаль, я не могу больше продолжать, пожалуйста, молись за меня, я беру Блэки за компанию, в ящике с носками несколько сотен евро. Я люблю тебя, Мэм.

ХХХХХХХ Эоин

Я вернул ей записку, не в силах произнести ни слова.

— Он использовал свой ремень, чтобы привязать Блэки к себе, — сказала она. — Его ремень Гарда, он был ужасно горд им. Когда они забрали его форму, он оставил ремень себе. Как думаешь, они заберут его обратно?

— Нет… Нет, не заберут.

Я встал, чтобы уйти, пообещал заходить время от времени, проверять, как она.

— Ты так и не съел свой кекс, — сказала она. — Подожди минутку.

Она прошла в альков, завернула его в бумагу и сказала:

— Это будет хорошо после ужина. Такому растущему мужчине, как ты, нужно что-то сладкое для энергии.

Она приподнялась и обняла меня.

После того как я вышел, я шёл по улице в оцепенении, кусок кекса в руке, как самое худшее из обвинений.

Паб манил сильнее, чем когда-либо за последнее время, но странное дело — я чувствовал, что это будет пощёчиной миссис Хитон — использовать её горе, чтобы подпитывать собственное отчаяние. Я был виновен во многих вещах, но добавить её к списку — на это я не мог решиться.

Я проглотил ещё одну таблетку Стюарта.

Гейл уже собиралась уходить из клуба, когда мужчина заговорил с ней.

Он сказал:

— Баффи — истребительница вампиров?

Она слышала все фразы, но это зацепило. Парень был старше большинства других посетителей клуба, но она видела, что он в форме, поджарое тело. Но глаза — глаза были приманкой. Жёсткие, холодные, как у неё самой. Он был в джинсах и белой рубашке с открытым воротом, которая показывала его фигуру.

— Это типа подкат? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Я сижу там, пью текилу. Хочешь присоединиться?

Она любила текилу — она доставляла туда в два счёта. Он не стал ждать ответа, просто пошёл и сел. Это ей очень понравилось. Обычно парни ноют, умоляют её присоединиться. Этот вёл себя так, будто ему плевать.

Она подошла и села напротив. На столе стоял ряд рюмок.

— Ты не боишься, что кто-нибудь украдёт твои напитки? — спросила она, оглядывая танцующих.

Он слабо улыбнулся.

— Никто не украдёт мои напитки.

Солидно.

Она подняла рюмку, сказала:

— За встречу! — и опрокинула её, почувствовав почти мгновенный удар.

Он смотрел на неё с лёгким безразличием.

— Выпей ещё, — сказал он.

Она выпила.

Затем, пока она наслаждалась действием, спросила:

— А ты не будешь?

Он напряг руки — она видела мускулы.

— Я на другом «трипе».

Гейл была поражена. Впервые за — сколько? — она заинтересовалась другим человеком. У этого парня были приёмы.

— В смысле, наркотики? — спросила она.

Он подвинул к ней рюмку.

— Это часть?

Она увидела пламя, поднимающееся в углу клуба, и импульсивно спросила:

— Ты видишь… огонь?

Он ответил понимающим взглядом, полуулыбкой:

— Я его зажигаю, это часть трипа.

Ей нужно было знать.

— А остальная часть трипа — что это?

Он наклонился и сказал:

— Я убиваю людей.

Это было так давно, что она чувствовала влечение к мужчине, к любому человеку, но этот парень — в нём была грация, гибкость пантеры и та аура тьмы, которую она так хорошо знала.

Он выпил рюмку, встал и сказал:

— Мне пора на прогулку к океану.

Не спросил, хочет ли она пойти, поэтому она просто последовала за ним.

Снаружи клуба он поймал такси и повернулся к ней.

— Тебе не страшно, что я могу сделать?

Текила прекрасно смешалась с её психозом, и она сказала:

— Тебе придётся постараться.

Он открыл дверцу такси, сказал:

— Я так и думал.

Он сказал водителю отвезти их в Солтхилл и откинулся, глядя прямо перед собой. Ей это понравилось — никакой необходимости в мелких разговорах. Она почувствовала восхитительное предвкушение, когда они проезжали мимо места сгоревшей машины. Её уже не было, но она всё ещё могла вызвать эту вибрацию.

— Там сгорела девушка, — сказала она.

Он даже не взглянул.

— Да? — как будто ему было плевать.

Он дал водителю чаевые из бумажника, полного денег, и ей пришло в голову, что она могла бы забрать их позже, после того как разделается с ним. Такси отъехало, и он сказал:

— Хочешь денег — попроси, не пытайся украсть.

И он направился к воде.

Она хихикнула, виня в этом текилу, и сказала себе:

— Я влюблена.

Они просидели и проговорили около двух часов. Он рассказывал, как море смывает всё, а потом замолкал. Она не могла поверить, что он ни разу не сделал на неё наезда.

— В твоём бумажнике я видела девушку. Она твоя жена? — спросила она.

Он покачал головой, встал и сказал:

— Пойдём, я отведу тебя домой.

И взял её за руку. Его прикосновение было электрическим. Она была поражена собой: позволила ему всё контролировать.

Он поймал другое такси, попросил водителя высадить её у её адреса, и когда она выходила, он сказал:

— Хочешь увидеть меня снова — я буду на пляже в пятницу вечером, около одиннадцати. Я принесу выпивку и кое-что ещё.

И она стояла на тротуаре, желая пригласить его зайти.

Она спросила:

— Как тебя зовут?

Он посмотрел на неё с усмешкой и сказал:

— Не зацикливайся на ярлыках. Ищи суть… то, что лежит в основе.

Было раннее утро. Пришёл почтальон, принеся казённое письмо. Я сварил крепкий кофе, поджарил тост, но аппетита не было, разорвал конверт. Оно было от риелтора.

Я прочитал его в изумлении, хрустя твёрдым тостом и ничего не чувствуя. Поступило три предложения о покупке. Цифры были нелепыми. Я не мог осознать, что такие суммы денег вообще доступны. Голуэй, как считалось, был самым дорогим районом в стране, а цены на дома были за гранью безумия. Всё, что мне нужно было сделать, — сказать «да» самому высокому предложению, и я стану богатым… и бездомным. Последнее было знакомо, но первое — каково это будет?

Стук в дверь. Я отложил письмо в сторону, решив, что это Ридж.

Это был Стюарт, одетый цивильно: умное пальто, шёлковый шарф небрежно повязан вокруг воротника, тёмные стильные брюки. Его ботинки ослепляли своей зеркальной полировкой.

— Как ты узнал, где я живу? — спросил я.

Его глаза горели тёмной энергией.

— Не будь глупцом, Джек.

Я посторонился, приглашая его войти. Он пристально осмотрел квартиру, затем заметил шапку риелтора.

— Продаёшься?

Я закрыл дверь:

— Ну, продаваться — это то, что я умею.

Он сел на жёсткий стул, и я спросил, не хочет ли он чего-нибудь, сказав, что у меня, увы, нет травяного чая.

Он отказался, посмотрел на меня и сказал:

— Я нашёл её.

— Гейл?

— Мы встречаемся.

Должно быть, он шутит, хотя юмор был одной из черт, которые он оставил в тюрьме.

— Ты шутишь? — спросил я.

Он посмотрел на меня тем странным взглядом, как будто всё ещё не был до конца уверен, когда я серьёзен.

— За всю нашу странную и красочную историю, Джек, ты когда-нибудь знал меня как шутника?

Лёгкая острота просочилась в его слова, и я задумался, что ему пришлось отключить, отрезать, чтобы выжить в тюрьме. Что бы это ни было, оно не возвращалось.

Я покачал головой.

— Расскажи, — сказал я.

Он слабо улыбнулся. Это был Джек Тейлор, с которым ему было комфортнее всего.

— В тебе ещё остался Гарда, — сказал он. — Я говорил тебе, у меня есть контакты, и, хоть я больше не торгую наркотиками, я знаю сеть, а значит, знаю, где тусуются игроки. Следишь за мной?

Как же, блядь, сложно?

— О, думаю, я справлюсь, — сказал я.

Он пропустил это мимо ушей.

— Поэтому я проверил клубы, как будто вернулся в юность, и с третьего захода нашёл её. И должен тебе сказать, Джек, ты не отдал ей должное.

Я не был уверен, куда он клонит, но был уверен, что мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду? — огрызнулся я.

Он глубоко вздохнул.

— Моя сестра, которую убили — и я никогда не забуду, что ты добился для неё справедливости — она была лучшим человеком, которого я встречал, истинной добротой. Я думаю, Гейл когда-то могла быть немного похожа на неё, но после смерти матери, после попытки самоубийства, она умерла.

Моё выражение лица, должно быть, отражало скептицизм.

Он продолжил:

— Конечно, она вернулась, но куда бы она ни уходила в то время, вернулся кто-то другой — истинно злобная сущность. Я встречал худших мужчин на планете в тюрьме — настоящее отребье, чистое зло, психопатов, социопатов, кого угодно, каждый тип опасных животных, — но они ничто, ничто по сравнению с чистой силой тьмы в этой девушке.

Я не купился:

— Она просто девушка, и мерзкая жестокая бандитка. Не делай из неё какое-то сверхсущество.

Теперь его улыбка была полной, но не тёплой.

— Хорошо, мы на одной волне, мой друг. Мне нужно было знать, что ты в деле.

Какого чёрта?

Я уставился на него, и он сказал:

— Тюрьма её не остановит. Её нужно убрать.

Я расхаживал взад-вперёд:

— Называй вещи своими именами: убить её.

Он встал.

— Вот адрес дома, который они арендуют. В пятницу вечером она будет встречаться со мной. Почему бы тебе не сходить и не поболтать с отцом и сыном, а я займу девушку… развлеку.

Я не был уверен, что он имеет в виду, поэтому спросил:

— И какого чёрта, по-твоему, я там должен делать?

Он опустил плечи — классический язык тела поражения.

— Джек, это твоя работа, я просто составляю компанию.

Блядь.

— Ничто не… ничего, — сказал я.

Он остановился у двери, застигнутый врасплох.

— Это дзен, который ты изучал?

И та редкость в его голосе — восторг.

Я позволил ему насладиться этим, а затем сказал:

— Нет, блядь, это Пол Ньюман в Хладе по имени Люк.

Адрес, который дал мне Стюарт, был на Фазер-Гриффин-роуд, и я решил, что мне лучше взглянуть на него. Моя хромота разыгралась, так что прогулка будет полезной. Я шёл по Шоп-стрит, уличные музыканты и мимы вовсю развлекали публику. Один мим, стоящий на ящике, изображал дьявола — весь красный, с рогами, хвостом и, по-видимому, вилами, хотя они были немного погнуты — может, так и задумано. Маленький мальчик смотрел на него, заворожённый. Я остановился на мгновение, и дьявол заговорил со мной на галуэйском акценте:

— Хочешь пожать руку Сатане?

Мне захотелось сказать, что я делаю это уже больше лет, чем он может себе представить. Я положил несколько евро в его коробку, и он широко улыбнулся. Его зубы были чёрными — не думаю, что это была часть костюма.

Я увидел знакомую фигуру, идущую ко мне — Каз, румын, который был в городе почти шесть лет и полностью акклиматизировался. Он выучил ирландско-английский до удивительной степени, обычно он обращался ко мне, и каким-то образом доносил мысль, что, беря деньги, он делает мне одолжение. Как я и сказал, он очень хорошо всему научился.

Он приветствовал меня:

— Джек, мой старый кореш.

Очень по-румынски, правда?

На нём была новая куртка из замши, дизайнерские джинсы и очень яркие ковбойские сапоги. В прошлый раз, когда я его видел, он ожидал депортации. Очевидно, всё значительно улучшилось.

— Каз, как ты?

Он уставился на меня, спросил:

— Что у тебя за штука в ухе?

Что сказать?

— Старость, — сказал я.

Он кивнул, не споря.

Блядь.

Он огляделся, будто собирался сказать что-то важное, затем:

— У меня небольшая заминка.

Клянчит.

Я сунул ему несколько купюр, и он быстро их убрал.

— Я слышу странные истории о тебе, — сказал он.

Хочу ли я знать?

Я рискнул:

— Например?

— Что ты больше не пьёшь, что ты не пил целую вечность.

В Ирландии это так же странно, как бывает.

— Да, прошло некоторое время, — сказал я.

Пьяницы ненавидят терять одного из своих. Это подразумеваемая угроза, что они могут быть следующими.

Избави боже.

— И как тебе это удаётся? — спросил он.

Просто грёбаный дзен, радость минуты.

— Нормально, привыкаешь.

Как же.

Он почесал голову, настаивал:

— Что ты делаешь, ну, со всем этим временем?

Понятия не имею.

— Много читаю, — сказал я.

Он начал уходить, бросив:

— Бедняга.

Аминь.

Я совершил мини-тур по своему городу. Америка приближалась, и я, возможно, никогда больше не смогу пройти по этим улицам. Я пошёл к Сент-Джозеф, Президентиан-роуд. Я помню, как мой отец рассказывал о «Чёрных и Загорелых» и британских военных, выстроенных у этой церкви, когда отца Гриффина застрелили в отместку. Убийство священников не было частью нашей истории. Разница теперь в том, что нам больше не нужны оккупационные армии, чтобы делать это. Мы сами убийцы.

Похороны отца Гриффина в 1920 году вышли с Милл-стрит и пересекли мост О’Брайена, и до сих пор есть старые люди, которые клянутся, что когда катафалк достиг середины моста, три лосося выпрыгнули из воды, замерли в воздухе на мгновение, а затем плавно скользнули обратно. Лосось больше не выпрыгивает — яд в воде сделал их безжизненными, как и население. Мой отец, рассказывая мне это, с глазами на мокром месте, говорил, что водитель катафалка, человек редкой отваги и духа, носил цилиндр и кушак в знак неповиновения правящим эдиктам. Тогда и сейчас я вижу этого человека — героя своей собственной яростной веры. На следующей неделе его застрелили.

Спросите молодых людей, кто такой отец Гриффин, — и они посмотрят на вас так, будто вы сказали: «Типа, чувак, я не знаю священников».

Я нашёл дом на Фазер-Гриффин-роуд без проблем. Это узкая улица, когда-то в ней был старый Голуэй. Теперь уже нет, но что сейчас есть?

Таблички «Продаётся» были теперь главной особенностью. Мне нужно было быть очень осторожным. Если кто-то из семьи заметит меня — я труп. Дом был где-то в середине, казался тихим, никакого движения.

Я вздрогнул, когда мужчина заговорил и спросил:

— Кого-то ищешь?

Я повернулся к мужчине лет семидесяти с собакой на поводке — я собирался предложить ему держаться подальше от Ньюкасла. У него было живое, внимательное выражение лица, и акцент был местный.

— Думаю купить дом, — сказал я.

Он посмотрел на дом и сказал:

— Этот сдан англичанам, но другие, чуть дальше, продаются. Понадобятся деньги.

— Что за англичане?

Его лицо говорило, что это очень глупый вопрос.

— Они вежливы… но дружелюбны? Они британцы, они не умеют этого делать.

И ему больше нечего было сказать на эту тему. Я поблагодарил его и начал уходить.

Он добавил:

— Раньше это была очень приятная улица. А где нет?

Вернувшись домой, мужчина, который вёл катафалк отца Гриффина, стоял у меня перед глазами, и, клянусь, я мог видеть его, когда несколько раз передёрнул Глок сухим ходом, пытаясь представить, как я использую его на Гейл. Стюарт был прав — тюрьма не для неё. Но это?

Заиграл мой телефон. Джина, врач, спросила, как заживают мои руки. Я сказал, что хорошо, а затем наступила тишина. Наверное, это был момент, когда я должен был спросить, не хочет ли она поужинать или куда-нибудь выйти. Я хотел, но не мог. Я сказал, что позвоню ей очень скоро, как только улажу кое-какие дела. Да, например, убью молодую женщину. По её голосу я понял, что она не думает, что я позвоню. Я поблагодарил её за беспокойство, прозвучав как неблагодарный мудак.

Я посмотрел на часы. Стюарт скоро встретится с Гейл, и пришло время навестить Митча и Шона. Я надел своё всепогодное пальто Гарда, зарядил оружие и сунул пистолет в правый карман, надеясь, что мне не придётся использовать его на Шоне. Не то чтобы я любил этого парня, но он определённо был втянут в события, на которые не имел контроля.

Было темно, когда я добрался до Фазер-Гриффин-роуд, в доме горел свет. Я думал попытаться проникнуть с чёрного хода, а затем подумал — к чёрту, я пойду в лоб.

Я позвонил в дверь, держа правую руку в кармане пальто, сжимая Глок. Прошло три минуты, прежде чем дверь открыли.

Шон стоял там, его лицо было пепельным, глаза широко раскрыты. Он выдохнул:

— С моим отцом что-то не так.

Я подумал, что с ними всеми что-то не так, но вошёл и спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Шон был на грани истерики.

— У Гейл был огромный скандал с ним. У нас заканчиваются деньги, и она сказала, что нашла новый источник. Папа сказал, что, возможно, пора завязывать, и она взбесилась, назвала его трусом и вылетела.

Я искал взглядом Митча. Я не хотел, чтобы он напал с той стороны, где я не вижу.

Шон продолжил, хватая ртом большие глотки воздуха:

— Папа схватился за грудь, потом поднялся наверх, и я боялся подниматься.

— Как давно это было?

Шон попытался подумать, его разум был явно в клочья.

— Три часа? Больше?

Я прислушался: ни звука.

— Жди здесь, я поднимусь.

— Это большая спальня, направо.

Я медленно поднялся, размышляя, стоит ли доставать пистолет, решил рискнуть и не делать этого. Я вошёл в спальню.

На стенах были обои с гроздьями — отвратительные, когда-то украшавшие дома бедных, — а на стене три летящие утки — у средней не было головы. Кровать была односпальной, и мне стало грустно, я не знаю почему, какая, блядь, разница? Но стало. Односпальные кровати для взрослых — символ неудачи. Простыни были грязными, и я не думал, что их теперь постирают. Стирка? Я переживаю о стирке? Я думал об этом человеке, об этом отце, о том, за что он был ответствен, о чудовищных детях, которых он вырастил, о делах, которые он не только одобрял, но и руководил ими. Я верил, что он организовал акты настолько мерзкие и вызывающие тошноту, что почти невозможно представить, о чём он думал, когда клал голову на подушку ночью. Думал ли он о Норе, своей любимой жене? Как бы ни был он искалечен горем, он должен был знать, что она была бы в ужасе от того, что он сделал от её имени, и, что хуже, заставил своих обожаемых детей совершить.

Я прошептал:

— Ты плохой ублюдок, ты выпустил ярость ада. Думал, сможешь её контролировать? Что ж, приятель, надеюсь, там достаточно горячо, где ты сейчас. И знаешь что? Надеюсь, если есть та жизнь, ты никогда… никогда не увидишь Нору. Спивайся в ленточку.

Шон крикнул снизу:

— Папа, ты в порядке?

Я спустился, Шон смотрел на меня, ужас был написан на его лице.

— Вызови скорую, — сказал я.

Он не пошевелился.

— С ним всё будет в порядке?

— Нет, он мёртв.

Обширный сердечный приступ. Он лежал поперёк кровати, его рот был открыт в беззвучном крике. Шон начал выть. Я подошёл к телефону, позвонил в 911, затем вернулся к Шону и сильно ударил его по лицу.

— Возьми себя в руки. Мне нужно уйти, я не могу здесь оставаться. Просто скажи им, что он лёг в постель, ты пошёл проверить и нашёл его таким.

Он кивнул, спросил:

— А что насчёт Гейл? Что ей сказать?

Понятия не имею.

— Всё будет хорошо, просто жди и делай, как я сказал.

Я выбрался оттуда. Я уже был на полпути по улице, когда понял, что всё ещё сжимаю Глок. Я сказал себе:

— Один готов, осталось два.

По пути домой я прошёл мимо пяти пабов, двух винных магазинов. Они пели мне как никогда раньше.

Я продолжал идти.

Через несколько дней я слушал утренние новости, и там сообщили о смерти подданного Великобритании. Говорилось, что у него случился сердечный приступ, но он скончался по прибытии в больницу. Гарда очень хотят связаться с его сыном и дочерью, которые, предположительно, проживали вместе с ним.

Какого хрена?

Шон смылся?

Гейл не вернулась домой?

Какого чёрта?

Я попытался позвонить Стюарту, но его мобильный был выключен. Ужасная мысль пришла мне в голову. Что, если Стюарт был слишком самоуверен и Гейл убрала его с доски?

Господи.

У неё точно был опыт. И, как настоящий хищник, она могла чувствовать опасность. Я уже собрался пойти к Стюарту домой, когда в мою дверь раздался громкий стук. Я замешкался, затем взял Глок и сунул его за пояс. Открыл дверь.

Ридж.

Очень взволнованная Ридж, которая набросилась:

— Что происходит?

И она прошла мимо меня, встала посреди моей квартиры, уперев руки в бока, обвинение было написано на лице.

Я закрыл дверь, подошёл к ней, спросил:

— Не могла бы ты говорить тише?

Она не стала.

— У Митчелла обширный сердечный приступ, а затем молодую женщину лет двадцати с небольшим выбрасывает на берег — очевидное самоубийство.

Мне пришлось сесть.

Гейл?

Пистолет впился мне в рёбра, я достал его и положил на стол.

Она уставилась на него с недоверием. Прошло несколько мгновений, затем она произнесла:

— Ты открываешь дверь с оружием? Кого ты ждал?

Я пытался осмыслить это.

— Свидетелей Иеговы или мормонов, я никогда не уверен, кто есть кто.

Она выглядела так, будто могла меня ударить.

— Думаешь, можно отшутиться? Ты по уши в дерьме. Я тебя знаю, это все признаки катастрофы по-тейлоровски.

Я вдруг сильно устал, уже мог видеть, как это может быть истолковано: у отца обширный сердечный приступ, дочь, убитая горем, топится. Может сработать.

— Ты сама сказала, что ничего нельзя доказать против семьи, так что я отступил, — сказал я.

Она была вне себя от гнева, не знала, что со мной делать.

— Ты никогда в жизни не отступал.

Мне хотелось, чтобы она ушла, чтобы я мог думать.

— Кажется, я наконец начинаю учиться, — сказал я.

Она двинулась, чтобы забрать пистолет, и я выбросил руку вперёд.

— Не надо.

Прошла целая минута, пока мы оба держали пистолет, затем она отпустила его и сказала:

— Избавься от него. Пистолеты никогда не были частью твоего образа, и если тебя поймают с ним, я не смогу тебя защитить.

И я был тронут, услышав, как она говорит я не смогу тебя защитить.

Я боялся спросить о результатах анализов. Если они у неё, смогу ли я принять плохой вердикт? Мы постояли мгновение, беспокоясь друг о друге по разным причинам, и всё же пропасть извращённого упрямства мешала нам преодолеть этот ужасный разрыв. Я попытался объяснить, что Гейл приходила в мою квартиру несколько дней назад и что я чувствовал необходимость защищаться.

Ридж задумалась.

— Но ты не из тех, кто стреляет. Это не ты, Джек.

Какой бы долгой ни была наша история, были области, о которых она не знала, некоторые поступки, которые я совершил и которые она никогда бы не поняла и которые я, конечно, никогда бы ей не рассказал.

Я согласился, что избавлюсь от него, а затем спросил:

— Есть какие-нибудь новости о результатах?

Её лицо чуть не сморщилось, но она сдержалась.

— Нет, пока нет. Ожидание убивает. Каждый раз, когда приходит почта, ты гадаешь, не пришло ли письмо, которое изменит всю твою жизнь.

Я сказал то, что никогда не думал, что скажу ей, сказал это американским тоном, чтобы сохранить лёгкость.

— Я защищу тебя.

И, клянусь Богом, я подумал, что она сейчас заплачет.

Но она двинулась к двери и сказала:

— Я знаю это, Джек.

Я пошёл в церковь.

Ты католик, тебя воспитали в вере, что там можно найти убежище. После всех недавних скандалов это было скорее местом не убежища, а чрева зверя. Я пошёл укрыться от дождя. Шёл мимо собора, когда небеса разверзлись. Не мягкий ирландский дождь, нет — это было полномасштабное нападение библейского масштаба, промочить до костей. Боковая дверь была заперта — очень гостеприимно, — и к тому времени, как я добрался до главной, я промок до нитки, бормоча:

— Дерьмо и лук.

Это литературная аллюзия, любимое выражение Джеймса Джойса, честное слово.

Я окунул пальцы в кропильницу со святой водой. Она была суха, чего бы вы не знали, и это, наверное, какой-то экуменический цинизм. Я вошёл, отряхиваясь от дождя, бормоча как сумасшедший. Сказал себе, что хорошо бы здесь оказаться, зажечь свечи за Коди, Серену Мэй и весь мой длинный список мёртвых. Я надеялся, что у них больше свечей, чем святой воды.

Когда-то я ходил со своими свечами к августинцам, пока они не перешли на техно. Да, автоматические кнопки для зажигания фитиля. Меня это не устраивает, мне нужен весь ритуал: трут, запах воска, видеть, как свеча загорается. Это успокаивает меня, заставляет чувствовать, что некоторые вещи не продаются.

Я зажёг целую кучу свечей, засунул пачку купюр в ящик и смотрел, как они горят.

Услышал:

— Свеча — это молитва в действии.

Я повернулся лицом к высокому священнику лет под семьдесят, с белоснежными волосами и лицом, которое было не столько морщинистым, сколько серьёзно изрезанным. Он был похож на Клинта Иствуда в рясе.

— Вы в это верите? — спросил я.

Мне было всё равно, во что он верит, я был сыт духовенством по горло.

— Это прекрасная мысль, вы не согласны? — сказал он.

У меня не было настроения быть любезным.

— Похоже просто на свечи, — сказал я.

Он задумался, а затем неожиданно спросил:

— Не хотите ли чаю?

— Разве не это втянуло вас, парни, в те неприятности, в которых вы оказались? — спросил я. — Такие приглашения?

Он воспринял это хорошо:

— Не думаю, что я буду пользоваться вами.

Хороший аргумент.

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

— Просто я не люблю пить чай в одиночестве и подумал, раз вы промокли, может, присоединитесь ко мне.

Я слышал, как дождь всё ещё барабанит, поэтому сказал:

— Почему бы и нет?

Он провёл меня в ризницу, и там была маленькая ниша сбоку. Он закрыл дверь и начал возиться с чаем. Он показал, что я могу сесть, поэтому я сел на жёсткий стул, хотя рядом стояло мягкое, хорошо изношенное кресло.

— Вы не хотите более лёгкий вариант? — спросил он.

Священники — за ними нужно следить, они подкрадываются к тебе с наводящими вопросами.

— Я решил, что это ваш, — сказал я.

Чайник закипал, издавая звук, похожий на дружбу — редкий для меня звук.

— Но, судя по всему, вы чаще выбираете трудный путь, — сказал он.

Видите, как я и говорил, скользкий.

Он прогрел чашки — такого уже не увидишь — затем использовал настоящий чай, Lipton, и выложил на тарелку печенье Hobnob с шоколадом с одной стороны. Не знаю, это одно заставило меня полюбить его. Он поставил всё на маленький столик и предложил:

— Угощайтесь.

— Как мне вас называть? — спросил я.

Он стряхнул крошки с губ, протянул руку и сказал:

— Я не вижу, чтобы вы называли меня «отец», так что Джим подойдёт. А вы?

Я пожал его руку — сильное рукопожатие.

— Джек Тейлор.

Ничего ему не сказало, слава богу. Он разлил чай, и я спросил:

— Как дела?

Ему это понравилось, он наслаждался мгновением.

— У нас некоторые проблемы, но я оптимистичен.

Или идиот.

— Несмотря на все… проблемы… что с отношением? — спросил я. — Я имею в виду, верхние парни всё ещё такие же высокомерные, всё ещё издают указы и — как они их называют? — эдикты? Как это?

Он вздохнул, признал:

— Старые привычки умирают тяжело.

Справедливо.

У него был свой вопрос.

— Так чем ты занимаешься, Джек, кроме того что зажигаешь целый бунт свечей?

Бунт — мне понравилось.

— В основном я не лезу в чужие дела, как и Церковь.

Я попробовал чай. Он был крепким, горьким, как в старые времена, но хотя бы знакомым. У меня был ещё один вопрос.

— Где вы находитесь по вопросу о природе зла?

Он переоценил меня, бросил внимательный взгляд.

— Странный вопрос.

— Это ответ?

Он улыбнулся:

— Я тяну время.

Я ждал, затем он сказал:

— Я верю в него. Я видел его, чувствовал, и, увы, кажется, он растёт.

Господи, он был прав.

Я надавил:

— Если бы вы знали кого-то, кто был действительно зол, вне так называемого искупления, что бы вы предложили?

Он пошёл по сценарию:

— Мы верим, что никто не находится вне спасения.

Моя очередь улыбаться:

— Вы, видимо, мало бываете на людях.

Зазвенел колокольчик, и он сказал:

— Исповедь, мне нужно идти. Может быть, мы продолжим в другой раз.

Я встал и спросил:

— А какая теперь епитимья? Три «Богородицы» и один «Слава»?

Он тепло сжал моё плечо и сказал:

— Вы не были давно, я полагаю?

— Я встретил дьявола на Шоп-стрит на днях, — сказал я.

Он не удивился.

— Он действительно часто бывает в коммерческом секторе. Как он?

— С плохими зубами.

Ему понравилось. Когда мы выходили, я сказал:

— Он предложил мне пожать руку.

— И?

Дождь прекратился. Я оглядел церковь — она казалась тёплой, и мне не хотелось уходить, но я направился к двери и сказал:

— Догадайся.

— Никогда не недооценивай Антихриста, — сказал он.

Я сказал, что приму к сведению.

Я продолжал звонить Стюарту на мобильный. Я был вне себя от беспокойства. Что, если Гейл убрала и его? Я только что потерял Коди, я не мог вынести ещё одного молодого парня.

Прошла почти неделя, когда он наконец ответил:

— Да?

Я был так ошеломлён, услышав его, что мгновение не говорил, и он повторил:

— Да?

— Где, чёрт возьми, ты был?

— Это может быть только Джек Тейлор. Теплота так и сочится из тебя, Джек.

У меня был железный прикус — переведите как «серьёзно разъярён», я закричал:

— Что происходит? Что случилось с… ну, ты знаешь… и где, чёрт возьми, ты был?

Если бы моя злость на него действовала, он скрывал это очень хорошо.

— Извини, не знал, что я должен отчитываться перед тобой. И где я был? Я был на ретрите.

Мне хотелось сказать ему, как я волновался, но, как и у Ридж, слова застревали в горле, когда дело доходило до этих моментов уязвимости, и в тысячный раз я спросил себя: Что с тобой не так?

— Ретрит? Что, блядь, это значит?

Его голос не изменился, он сохранял ту же низкую тональность.

— Медитировал с дзен-мастером, учился быть неподвижным. Тебе бы это не повредило, похоже.

Я был так рад, что он жив, что хотел его убить. Может ли быть что-то более по-ирландски? Я попытался унять желчь.

— Нам нужно встретиться.

Он выдержал паузу.

— Нужно? Это то, из-за чего мир так испортился, Джек. На самом деле нам ничего не нужно.

Я понял, что если он продолжит в том же духе, он может просто повесить трубку, решив быть более неподвижным, или ещё неподвижнее?

Я глубоко вздохнул.

— Можем мы встретиться?

Я услышал в его голосе веселье. Он сказал:

— Видишь, ты уже спокойнее. Не правда ли, приятнее? Я дома, заходи в удобное для тебя время.

Мудак.

— Увижусь с тобой через двадцать минут, — сказал я.

— Я буду здесь.

Я подумал о том, чтобы взять Глок, всадить пулю ему в колено и посмотреть, насколько неподвижным он останется.

По городу дул ледяной ветер, обещали дождь со снегом. Я дрожал, хотя не совсем уверен, что это было из-за погоды. Я был у него через десять минут, решив сохранять спокойствие. Позвонил в дверь.

Он не торопился отвечать, затем открыл дверь и сказал:

— Джек, рад тебя видеть.

Пригласил меня войти. Он был одет в какое-то белое дзюдоистское одеяние, босиком. Его дом выглядел ещё более пустым, чем раньше. Он спросил, не хочу ли я чаю, и я отказался. Он показал, чтобы я сел, а сам сел на пол в позу лотоса, его черты лица не выражали ничего.

Всё ещё желая пнуть его по голове, я сразу перешёл к делу.

— Что случилось?

Он посмотрел на меня с лёгким любопытством, будто видел меня впервые.

— В глобальном смысле, на мировой арене? Я не могу тебе помочь. Мой взгляд… — он замолчал, как будто подбирал нужное слово — …стал более… нейтральным.

Он был чокнутым, просто сумасшедшим. Все его предыдущие переживания — смерть сестры, тюрьма — наконец доконали его, и он слетел с катушек.

Я сосчитал до десяти и сказал:

— Гейл, свидание с ней, она появилась… утонула.

Он кивнул, будто знал, но это вылетело у него из головы.

— Ей больше некуда было идти, — сказал он. — Вода была очищающей, она унесла её от всех мучений.

Если бы он сказал, что она теперь неподвижна, я бы избил его до полусмерти.

— Ты помог ей уйти?

Он задумался, будто это было смутно интересно, не захватывающе, но, возможно, заслуживающее ответа.

— О, Джек, ты делаешь поспешные выводы, ты решаешь, что всё должно быть так, как тебе хочется, и подгоняешь всё остальное под это.

Моё терпение было на исходе. Я заглянул в свои резервы, попытался найти хоть какой-то запас толерантности.

Нет.

У меня его не было.

Я вскочил, схватил его за дзюдоистскую рубашку, поставил на ноги, а затем прижал к стене.

Сильно.

— Хватит дзенской херни, — сказал я. — Ты убил её?

Он позволил своему телу оставаться расслабленным, не реагировал на моё насилие, медленно сказал:

— Я был с ней в пятницу вечером, помнишь?

Мой кулак был сжат, готовый его избить. Мне так сильно этого хотелось, я сжал зубы:

— Да. И что, блядь?

Его голос был ровным, размеренным, как разговаривают с непослушным ребёнком.

— Джек, она утонула в воскресенье вечером.

Я отпустил его, отступил, спросил:

— Что?

Он поправил свою одежду, прислонился к стене.

— Тебе действительно нужно проверять факты, Джек. В воскресенье вечером я был на ретрите в Лимерике с пятьюдесятью другими людьми.

Я не знал, что и думать.

— Она покончила с собой? Или кто-то помог ей?

Он отошёл от стены, снова принял свою грёбаную позу лотоса.

— Ты же следователь, так что… расследуй.

Я был совершенно потерян.

— Я в полной темноте.

Он улыбнулся и сказал:

— Для многих это истинное начало.

Я вылетел оттуда, прежде чем причинил ему серьёзный вред.

Мне нужно было с кем-то поговорить, попытаться понять, что происходит.

У Джины был опыт в психологии, поэтому я позвонил ей. Она, казалось, была в восторге от того, что я звоню. То, что кто-то может быть рад слышать мой голос, было ошеломляющим. Я немного запинался, наконец собрался пригласить её поужинать, и мы договорились встретиться в новом мексиканском ресторане, который она хотела попробовать.

Что я знаю о мексиканской кухне? Затем я одёрнул себя: блядь, это же не о еде.

За час до встречи я нервничал, сердце колотилось. Это типа… свидание?

Как, чёрт возьми, себя вести, и, что хуже, трезвым? Прошло так много времени, что я больше не знал ритуала. А в те дни, когда я ходил на свидания, я всаживал в себя пару Джеймсонов и плевал, появится женщина или нет. К концу вечера большинство женщин жалели, что появились.

Я надел блейзер, бежевые брюки, удобные ботинки. Под «удобными» читай «старые». Я размышлял над галстуком и остановился на расстёгнутом воротнике — небрежный, но крутой. Проверил своё отражение. Я выглядел как сомнительный тип, продающий недвижимость в Испании.

Ресторан был в Кирванс-Лейн, в двух шагах от Куэй-стрит. Мои руки потели. Джина ждала снаружи, в тёмном пиджаке, юбке и на каблуках, и выглядела потрясающе. Её волосы были зачёсаны назад, открывая сильные черты лица. Я чувствовал себя ужасно неадекватным. Она поцеловала меня в щёку и сказала, что я выгляжу великолепно. Мне захотелось убежать.

Метрдотель сказал, что нам придётся подождать десять минут, и предложил принести коктейль. Принесите мне ведро, приятель.

Мы сели в лаундже. Джина взяла вермут с содовой, а я, да, пепси. Рок-н-ролл. Джина оглядела белые оштукатуренные стены, кактусы, картины старой Мексики и сказала, что это очень аутентично. Пара рядом с нами наяривала текилу, весь этот ритуал с солью и лимоном, и прекрасно проводила время. Я чувствовал себя священником — хуже некуда.

Напитки принесли, и мы чокнулись.

— Я рада тебя видеть, Джек, — сказала Джина.

Мне хотелось перейти к делу, сказать: Слушай, я хочу воспользоваться твоими мозгами, можем мы просто сделать это? Забудь всю эту вежливую херню, а потом я пойду домой, один.

Очень тревожило то, что меня к ней тянуло больше, чем я ожидал. И справиться с этим без рюмки чего-нибудь — понятия не имел. В отчаянной попытке выиграть время я спросил о её работе, и она легко заговорила на эту тему. Я попытался проявить интерес. У меня в ушах звенела бутылка текилы, и во мне нарастала ярость. Сколько, блядь, напитков эти ублюдки собираются выпить? У них нет ужина?

Затем я услышал, как Джина спрашивает:

— Тебе очень трудно?

Что?

Я выдал улыбку терпимости, будто смирился с судьбой.

— Социальный вечер без алкоголя, это ужасно для тебя? — сказала она.

Симпатия, именно то, что мне нужно, блядь, замечательно.

Я солгал:

— Нет, не так уж плохо.

Подошёл официант, сказал, что наш столик готов, и ей не пришлось отвечать.

Я позволил Джине заказать еду, и она выбрала энчилады, фритос, тапас и много острых соусов. Она взяла бокал вина, а я — минеральную воду.

Мы ели и говорили на нейтральные темы. Уверен, еда была хорошей. Джина сказала, что она первоклассная, но на вкус всё было как потеря.

Когда тарелки убрали и мы устроились с кофе, она спросила:

— Что у тебя на уме, Джек?

Это было причиной нашей встречи, поэтому я изложил всю серию событий. Она была хорошей слушательницей, прервалась только один раз, чтобы спросить, объявился ли Шон. Я заметил, что она сделала только один глоток вина. Да, я считал, это то, что делают алкоголики. Я бы уже был на третьей бутылке.

Поди пойми.

Я не могу.

Когда я закончил, она спросила:

— Что ты хочешь от меня, Джек?

Я тщательно сформулировал ответ:

— Выскажи своё мнение о семье и — вот в чём сложность — куда мог деться Шон?

Затем она задала серию вопросов, в основном о Гейл, и я рассказал ей всё — о своей встрече с ней на кладбище, затем о её визите в мою квартиру, о встрече со Стюартом. Я описал отца, Митча, как я нашёл его и как, по моему мнению, он был вовлечён.

Она молчала, пока мы ждали вторую чашку кофе, затем сказала:

— Джек, почти невозможно поставить какой-либо диагноз, когда ты никогда не встречался с этими людьми, и всё, что я скажу, — чистое предположение. Я хочу, чтобы ты это помнил. Это чистая догадка. — Затем она улыбнулась: — Открою тебе маленький секрет: многое из того, что мы делаем, — это выстрел в темноте в лучшие времена, но мы это не афишируем.

Я заверил её, что не буду цитировать, и что любая помощь, любое предложение будут приняты в этом духе.

Она отодвинула чашку, наклонилась вперёд и спросила:

— Ты знаком с folie à deux?

Нет.

Она объяснила.

— Это общее психотическое расстройство. Два сильно травмированных индивида начинают разделять одно и то же психотическое убеждение, они становятся почти одним человеком с одной и той же разрушительной целью. Обычно есть один лидер, так сказать, и второй человек начинает перенимать все бредни, ненависть и манию первого. Соединяясь, они образуют очень опасные отношения, например, «Убийцы с холмов» в Америке.

Я задумался об этом и сказал:

— Гейл и её отец.

Она кивнула, затем снова подчеркнула, что это чистая спекуляция.

— Как насчёт Шона? — спросил я.

— Думаю, он вернётся на место, где утонула Гейл, почти как на бдение. Что ты собираешься с ним делать?

Я не был до конца уверен, но теперь это начинало складываться.

— Если я найду его, я позволю ему уйти, скажу вернуться в Лондон и попытаться построить жизнь.

Она удивилась, я видел это в её глазах, и она спросила:

— Почему, ты не думаешь, что он должен заплатить за свою роль в этих ужасных преступлениях?

Я был близок к тому, чтобы рассказать ей об ужасных ошибках, которые я совершил в прошлом, когда позволил своему безумию мести взять верх, и невинные люди погибли. Вместо этого я сказал:

— Я думаю, смертей было достаточно.

Официант принёс счёт, и я заплатил.

Снаружи я поймал такси и сказал:

— Джина, я очень благодарен.

Её это позабавило.

— Я рискну ещё раз предположить и скажу, что я пойду домой одна.

Я пробормотал целый ряд бессмыслиц о том, что мы скоро увидимся, и о чудесной помощи, которую она оказала.

Трепотня.

Подъехало такси, и я открыл дверь. Она долго посмотрела на меня, затем сказала:

— До свидания, Джек.

Мне следовало что-то сказать — что это не так, что я позвоню ей очень скоро. Она печально улыбнулась, и такси отъехало.

Я пошёл вверх по Куэй-стрит, говоря себе, что позвоню ей, конечно, позвоню. Может быть, если я буду говорить это достаточно часто, я сам поверю.

Я начал ритуал ежевечерней прогулки по променаду. Гейл вытащили из воды в десять вечера, поэтому я ориентировался на это время. Частично я считал это бессмысленным. Что, если он никогда не появится? Говорил себе: по крайней мере, это упражнение, вытаскивает меня на улицу, заставляет двигаться. И это точно помогало при хромоте. Её тело выбросило на берег у Блэкрока. Когда-то там была купальня только для мужчин. Это отменили, и теперь женщины могли пользоваться услугами.

На пляже почти каждый вечер я видел группы подростков, пьющих Buckfast, с бутылкой водки для довершения всего процесса вырубания.

В мои подростковые годы это была фляжка сидра, разделённая на пять человек, и пачка Woodbine. О наркотиках не знали. Новое поколение, у них было много наркотиков — от экстази до кокаина и крека. Кристаллический метамфетамин начинал показывать своё уродливое опасное лицо в больших количествах. Я разговаривал с одной из девушек-подростков, и она рассказала мне о раскладе: никакого медленного горения, постепенного веселья, обряда посвящения; их цель — вырубиться быстро. Никакого промежуточного времени, никакого периода глупого хихиканья — просто отрубиться в два счёта.

Я спросил:

— Почему?

Тупой, правда? И старый, блядь, о да.

Она посмотрела на меня с презрением и лёгким налётом жалости и сказала:

— Потому что жизнь, типа, отстой.

Она могла бы вписаться в Майами-Бич или любую американскую студенческую вечеринку. Правительство пыталось справиться с эпидемией подростковых беременностей, венерических заболеваний, и я подумал однажды вечером на набережной, что они могли бы увидеть всю эту сагу.

Я много думал о Коди: его дикая раздражающая жажда жизни, его решимость стать частным детективом и как мои действия привели к его смерти. Вес этого иногда был больше, чем я мог вынести. В такие моменты, несмотря на хромоту, я шёл как человек, пытающийся убежать от своих мыслей.

Прошла неделя, Шона не было, и меня одолевали сомнения. Был ли весь этот план упражнением в тщетности? Я продолжал. Мне нравилась прогулка, если ничего другого. Быть рядом с океаном всегда успокаивало меня. И, Господи, мне нужна была любая помощь. В основном во время этих прогулок я думал обо всех, кого знал, и о том, почему я всё ещё над землёй.

Через десять дней после начала этого мероприятия я встретил Джефа.

Я был так убеждён, что он ушёл и я никогда его не увижу. Он был моим лучшим другом, а затем я позволил его дочери упасть насмерть, и он исчез в алкоголе, в последний раз его видели бездомным. Его жена, Кэти, была той, кто стрелял в Коди. Она знала, что Коди был как приёмный сын для меня. Возможно, это объясняло, почему я никогда не пошёл по её следу.

Око за око.

Я забрал её дочь, она забрала моего сына.

Честная сделка?

На десятый день моих поисков я повернул обратно с прогулки и увидел мужчину, сидящего на скамейке и смотрящего на меня, и, когда я приблизился, я узнал его.

Джеф.

Сначала я подумал, что мой разум играет со мной шутки. Я часто видел кого-то похожего на него на улицах города. Это был не мираж — это был он, длинные седые волосы, собранные в хвост, длинное кожаное пальто и его глаза, горящие, устремлённые на меня. Он встал, и я не знал, нападёт ли он на меня. При нашей последней встрече он плюнул мне в лицо.

Я остановился примерно в пяти ярдах, дрожь нарастала в моём теле.

— Я слышал, ты ходишь здесь в одно и то же время каждый вечер, — сказал он.

Я не спросил, кто ему сказал.

Как приветствуешь человека, чью жизнь ты разрушил? Рад тебя видеть — не совсем то. Он выглядел хорошо, определённо по сравнению с тем, когда я видел его в последний раз — пьяницу на скамейке в парке с мёртвыми глазами. Теперь его глаза были ясными, жёсткими, но ясными. Свежий шрам на лбу. Живёшь на улице — это часть сделки. Одежда была чистой, и, хотя он заметно постарел, он выглядел в хорошей форме. Его руки были глубоко в карманах, и я сосредоточился на них.

— Всё ещё расследуешь, Джек?

Я наконец обрёл голос:

— Это всё, что я умею.

Он посмотрел на океан, затем сказал:

— Всё ещё сеешь хаос в жизнях людей?

Без аргументов.

Он вздохнул, сказал:

— Гарда ищут Кэти в связи с той стрельбой.

Я сказал, что слышал это, а затем он спросил:

— А ты, Джек, ты её ищешь?

Его тон был нейтральным, будто это не имело значения.

— Нет, я причинил ей достаточно горя, — сказал я.

Он сделал шаг ближе, и мне пришлось бороться с желанием отступить.

— Думаешь, это уравновешивает счёт? Ты так думаешь, Джек? — спросил он.

Он использовал моё имя как кнут. Каждый раз я чувствовал удар и говорил:

— Нет, я не думаю, что что-то может… уравновесить счёт.

Он был прямо передо мной, оскалился:

— Это точно, приятель.

Затем он отступил. Я был бы благодарен, если бы он ударил меня, было бы легче.

Он спросил снова, как будто ему нужна была кровь:

— Ты собираешься искать Кэти?

— Нет, не собираюсь.

Мне хотелось узнать, как он пришёл в себя, как он вернулся с улиц, но я не мог найти слов.

Он посмотрел на меня, как будто пытаясь понять, кто я, а затем сказал:

— Я любил тебя, чувак.

И он ушёл.

Использование прошедшего времени разорвало мою душу.

Три ночи спустя я нашёл Шона. Как обычно, я прошёл по променаду. Было немного позже моего обычного времени, и темнота сгущалась. Я дошёл до Блэкрока и уже собирался повернуть домой, когда в последний раз взглянул на океан. Внизу, среди скал, у кромки воды, одинокая фигура. Я чуть не заметил её. Я глубоко вздохнул и начал спускаться. Он сидел на полоске песка и курил косяк, маленькое облачко дыма над его головой.

Прежде чем я успел заговорить, он сказал:

— Интересно, когда ты появишься.

Я перешёл на его правую сторону, почувствовал сильный аромат травки. Я ожидал, что он будет похож на бродягу, в ужасном состоянии.

Неправильно.

Он был сама красота и процветание: новое тяжёлое пальто, новые потрёпанные джинсы. Его волосы были подстрижены, и глаза сияли. Он предложил косяк.

— Нет, спасибо.

Это позабавило его, и он посмотрел на меня. Он играл с чётками, которые носил как браслет.

— Я вернулся в дом после того, как папа ушёл, и, знаешь что, я нашёл пачку денег. Поэтому я обыскал комнату Гейл и нашёл целый тайник. Они скрывали от меня, можешь себе представить? — сказал он.

Я подумал об этом, и постепенно до меня начало доходить — моё понимание смерти Гейл было неверным.

— Должно быть, тебя это бесило, — сказал я.

Он рассмеялся:

— Тейлор, они бесили меня всю мою жизнь.

Он использовал мою фамилию намеренно, давая понять, что правила изменились.

Ещё как.

Он швырнул окурок косяка в воду. Раздалось лёгкое шипение, как конец самой печальной, самой бесполезной молитвы — той, которую произносишь за себя.

— Они получили страховые деньги мамы, никогда не сказали мне, и я, тупой мудак, думал, что у нас кончились деньги. У нас кончилось время. По крайней мере, у них, — сказал он.

— Значит, ты был в доме, и Гейл вернулась? — спросил я.

Он потянулся, как будто это было слегка скучновато, и сказал:

— Да, я сказал ей, что наш папа готов и что это она убила его. Она взбесилась, а затем — самая странная вещь из всех грёбаных странных событий в этой безумной поездке — она ушла в себя.

Я не был уверен, что он имеет в виду, поэтому переспросил:

— Ушла в себя?

Он посмотрел на меня, спросил:

— Ты глухой? — Затем рассмеялся: — Ой, виноват, слуховой аппарат. Да, она вернулась к тому состоянию, в котором была сразу после смерти мамы — овощ. Ушла туда, где была раньше, и я решил, что на этот раз она не вернётся. Билет в один конец, понимаешь?

Я мог это видеть. Два доминирующих человека в его жизни исчезли, и вместо того чтобы развалиться, он перенял их личности.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

Он замолчал на мгновение, как будто раздумывал, рассказывать ли мне, а затем сказал:

— Я помог ей поплавать.

А затем — самый страшный звук — он хихикнул. Я сказал себе, что это из-за дурмана, надеялся на это.

Он добавил:

— Но в том-то и дело, слушай — она забыла, что не умеет плавать. И знаешь, сумасшедшая сука, она всё спрашивала, вижу ли я огонь. Я их погасил для неё.

Я подумал о Глоке, спокойно и бесполезно лежащем в верхнем ящике моего стола.

— Итак, Джек, что думаешь? Ты позволишь этому соскользнуть? Ты можешь уйти, мы забудем, что у нас был этот разговор, — сказал он.

Он буквально оценивал меня, и, увы, я знал, что он видит: опустившегося мужчину средних лет с хромотой и слуховым аппаратом. Если я скажу, что не могу этого оставить, насколько ему будет трудно… разобраться… со мной? Он был сильным, молодым и терять было нечего. Он утопил родную сестру, распял молодого человека, сжёг беззащитную девушку в её машине. Станет ли он переживать из-за меня?

— Если — и это большое «если» — я уйду, какие у тебя планы? — спросил я.

Он удивился, и к моему ужасу я узнал выражение в его глазах. Оно было похоже на Гейл, и на одно жуткое мгновение я задался вопросом, может ли зло передаваться таким образом. Он подошёл ко мне совсем близко. Мне показалось, или его плечи стали шире? Что случилось с тем безобидным парнем, похожим на Курта Кобейна, которого я встретил в кофейне?

Полуулыбка изогнула его губы, и он сказал:

— Хм, хороший вопрос, Джек-о. Знаешь, думаю, мне здесь нравится, но что мне не понравится, так это мысль о тебе, бредущем вокруг, возможно, испытывающем внезапный прилив — как у вас, католиков, это называется? — совести.

И он нанёс удар правым кулаком, сбив меня с ног на спину. Он обошёл меня, остановившись у моей головы. Я заметил, что на нём были ботинки Doc Marten, хорошо потёртые, и надеялся, что они не с металлическими носками. Моя челюсть болела, как у сына суки, и я понял, что он собирается меня убить, но не спешит. Он открыл величайший, самый мощный афродизиак на планете — власть. Я попытался отодвинуться, и он пнул меня по затылку.

Сильно.

Я увидел звёзды. Не рассыпчатые, а те, которые говорят, что ты в глубоком дерьме и лучше не станет.

— Больно было, Джек? — спросил он, как будто ему действительно было не всё равно.

Затем два быстрых пинка в бок и грудь, я почувствовал, как что-то поддаётся — возможно, ребро. Дыхание перехватило.

— Мне часто было интересно, каково это — выбивать душу из человека, — сказал он, всё ещё тем же приятным разговорным тоном. — Всю свою жизнь я был тем, кого пинали, и знаешь что? Знаешь что, Джек-о? Это довольно клёво, как говорят американцы.

И это встряхнуло меня. Америка… моя новая жизнь, анализы Ридж, не быть рядом с ней — всё из-за этого — щенка?

Я простонал:

— Шон, одно дело.

Он замешкался, и я понизил голос, так что ему пришлось наклониться. Он всё ещё не слышал меня и наклонился совсем низко. Его лицо было напротив моего, я чувствовал чеснок на его дыхании. Я вцепился зубами в его нос, впился со всей яростью, которую я когда-либо знал, и, клянусь Христом, я прокусил его насквозь.

Он отшатнулся, кровь хлестала по его лицу, он кричал:

— Какого хрена ты сделал? Ты укусил меня?

Мне удалось подняться на одно колено, я увидел кусок коряги, надеясь, что вода её не размягчила.

Не размягчила.

И я обрушил её на его череп, приговаривая:

— Не называй меня Джек-о.

Ещё несколько ударов чистой, неприкрытой ярости, и его лицо и голова превратились в месиво.

Я пробормотал:

— Мы не хотим тебя в нашем городе, у нас и так достаточно мусора. Как ты думаешь, мы собираемся выиграть конкурс на самый ухоженный город?

Я сошёл с ума? Могу только надеяться.

Я собрал камни, много очень тяжёлых, засунул их в карманы его нового шикарного пальто и потащил его к воде. Затем, к моему ужасу, он застонал, и я не уверен, но мне показалось, что он произнёс:

— Пожалуйста, папа, не надо.

Потребовалось время, но в конце концов он перестал сопротивляться. Я затащил его далеко, насколько мог, не уходя под воду сам. Было холодно. Из-за количества камней в карманах было тяжело, и я почти бросил это дело, но я должен был убедиться, что он не всплывёт. Когда я убедился, что он останется на дне, я глубоко вздохнул и погрузился вместе с ним, его глаза смотрели на меня с лёгким укором, и добавил ещё камней со дна моря. Мои зубы выбивали чечётку страха и шока. Я чувствовал это просачивающееся онемение, которое шепчет тебе: «Отдохни, пусть вода успокоит тебя».

Искушение было огромным, но огромным усилием я положил последний камень на него и вырвался на поверхность, хватая ртом воздух. Я посмотрел, как далеко я зашёл, и не был даже уверен, что смогу вернуться на берег, затем пробормотал:

— Просто делай, хватит ныть.

Я вышел из воды, и желание лечь было непреодолимым, но я смог продолжать. Боль в голове, груди и боку была за гранью воображения. Я проглотил целую кучу таблеток Стюарта и продолжал идти.

Я был уже почти дома, когда понял, что что-то от Шона зацепилось за мою куртку: чётки, которые он носил как браслет. На них был маленький крестик.

Я проходил мимо мусорной корзины и бросил их туда.

С меня хватило крестов.

В следующий понедельник пришёл мужчина лет двадцати с небольшим осматривать квартиру и завершать сделку. Он тщательно всё обошёл, даже постучал по стенам. Он представлял бизнесмена по имени Фланаган.

— Мистер Тейлор, я не вижу проблем. Мы, конечно, пришлём нашего инженера для проверки, но, думаю, всё готово. Я готов выписать вам чек на сумму депозита сейчас, — сказал он.

Вот он, настоящий момент, и я заколебался. Действительно ли я хочу это сделать? Мои билеты в Америку пришли несколько дней назад, и я засунул их в ящик. Сумма денег, которую мне предлагали за квартиру, ошеломляла, но также означала, что я стану бездомным.

— Что мистер Фланаган будет с ней делать? — спросил я парня.

Он, казалось, нашёл это странным вопросом.

— Какая вам разница?

Мне была разница.

Миссис Бейли, моя бывшая домовладелица, постоянная подруга и сторонница, оставила её мне.

Я посмотрел на парня, и он сказал:

— Ну, у него есть сын, который скоро пойдёт в колледж, так что, возможно, он оставит её для него или просто как маленькое место в городе для ночёвок. С недвижимостью в центре города не прогадаешь.

Это меня очень беспокоило.

Он почувствовал мою неуверенность.

— Вы хотите продавать, мистер Тейлор?

— Да, конечно, — сказал я.

И выпроводил его.

Меня охватила грусть, меланхолия, тяжёлая, как те камни, которыми я нагрузил Шона.

Мой паспорт был обновлён, и фотография в нём делала меня похожим на загробного призрака. Мне не от чего было избавляться. Гейл сожгла мои книги, а я давно сжёг большинство мостов. Мои прощания… да, они займут не больше двух минут. Мне было не по себе, я вышел из квартиры, пошёл по городу, спрашивая себя:

«Будешь ли ты скучать?»

Я не знал.

Я зашёл в кофейню. Знал, что если зайду в паб, то обязательно выпью, и это решит все мои проблемы с поездкой. Я заказал латте и отогнал мысли о недавних событиях. Когда принесли мой кофе, появился Стюарт. Он спросил, может ли присоединиться, и я попросил официантку принести ему травяной чай. На нём был деловой костюм, дорогая рубашка и галстук. Когда ты всю жизнь покупал дешёвое, ты знаешь, что такое качество. Он казался совершенно спокойным.

— Итак, Джек, ты нашёл Шона? — сказал он.

Лёгкая улыбка играла на его губах.

— Нет, не повезло, — сказал я.

Он поблагодарил официантку за чай, затем сказал:

— Наверное, вернулся в Лондон, как думаешь?

— Понятия не имею.

Чтобы перевести его с этой темы, я рассказал ему о продаже квартиры и своих планах эмиграции. Он спросил, кто покупает моё место.

Когда я сказал ему, он нахмурился.

— Что? — спросил я.

— Я просто немного удивлён тобой, Джек, ты же защитник старого Голуэя, хранитель кельтского пламени, всё такое хорошее. Этот парень, Фланаган, он спекулянт. Он превратит твою квартиру в комнаты для сдачи и запихнёт туда три семьи неграждан.

Я почувствовал себя уязвлённым, он задел нерв. Я знал, что миссис Бейли не хотела бы этого. Она ненавидела жадность и безжалостность, а теперь я был частью новой сделки.

— Три комнаты? Там и кошку негде повернуть, — попытался я.

Он улыбнулся.

— Сомневаюсь, что домашние животные будут разрешены.

Затем он сказал:

— Я следил за тобой. Заметил, что ты перестал ходить на вечерние прогулки.

Моё сердце ускорилось.

— Следил за мной? Зачем?

— Я в долгу перед тобой, Джек, должен убедиться, что ты в безопасности.

Я понизил голос и сказал:

— Не следи за мной, ладно?

Я встал, положил несколько купюр на стол.

— Вода была холодной? — спросил он.

Я замер. Мгновение той абсолютной тишины, затем в моей голове пронеслась Ридж и, да, моё сердце.

Я вышел.

Пробормотал: «Не думай, просто иди».

У The Body Shop стоял уличный музыкант, исполнявший отличную версию «Crazy». Я подождал, пока он закончит, взял всю мелочь, какая была, и положил в кепку, лежавшую перед ним.

Он посмотрел на неё, пересчитал и сказал:

— Это, блядь, что?

— Это всё, что у меня есть, — сказал я.

Он разозлился:

— Ты слушаешь живую версию моего выступления и думаешь, что это того стоит?

Мне пришлось сдержаться. Спорить с уличным музыкантом — это безвыигрышная ситуация.

— Удачи, — сказал я.

Он крикнул вдогонку:

— Ага, с таким состоянием я, наверное, куплю новую машину.

Не помогало то, что у него был британский акцент.

Это ответило на мой более ранний вопрос о том, буду ли я скучать по Голуэю.

В следующие несколько дней я завершил последние приготовления к поездке. Мне нужно было к солиситору, подписать документы о продаже, я договорился о переводе денег в Америку, когда они поступят. Я собрал один чемодан. Глядя на него, стоящий в коридоре, готовый к отъезду, он казался жалким — остатками жизни, потраченной впустую.

Я пошёл на кладбище попрощаться со своими мёртвыми. Было слишком поздно извиняться. Дождь прекратился, и украдкой выглянувшее солнце дразнило небо. Я прошёл между надгробий и, произнеся свои жалкие слова тем, кого любил, решил навестить могилы Марии и её брата, спрашивая себя: «Я добился для них справедливости?»

Молодой человек стоял у свежей могилы, и его сходство с Марией было поразительным.

Я подошёл и сказал:

— Рори?

Он не испугался. Я полагаю, после того, что случилось с его семьёй, он был за пределами шока. Он посмотрел на меня, его глаза были влажными, слёзы на щеках. Он вздохнул и спросил:

— Вы из Гарда?

Тем больше ирландской жалости, что уже нет.

— Я был другом твоей сестры, — сказал я.

Он был ещё молод, но всё его тело говорило о возрасте, который не имеет ничего общего со временем и всё — с ужасом.

— Почему ты так долго? — спросил я.

У него не было ответа, он сказал:

— Мария рассказала вам всю историю?

Я не знал, что ответить, поэтому сказал:

— Я хотел бы услышать её от тебя.

Он кивнул, как будто это было справедливо.

— Машина, которая сбила миссис Митчелл?

Он говорил о наезде, который запустил всё это в движение.

— Будь мужчиной, — сказал я. — После всего, что случилось, хотя бы возьми на себя ответственность.

Он опустил голову.

— Это сделал я. Моя девушка была за рулём, и у неё было два привода, поэтому я сказал, что это я вёл. А затем я сбежал.

Господи Иисусе.

Я раздумывал, рассказать ли ему, что его ложь стоила жизни всей его семье и другим. Затем я подумал: «К чёрту», и начал уходить.

Он крикнул:

— Вы расскажете на меня?

Я не ответил.

В утро моего отъезда я уже собирался отключить телефон, когда он зазвонил. У меня было немного времени до того, как должно было приехать такси, чтобы отвезти меня в аэропорт, поэтому я взял трубку.

— Джек?

Ридж.

Я не попрощался с ней.

— Да? — сказал я.

Она глубоко вздохнула. Я мог сказать, что она плакала.

— Джек, мне нужна твоя помощь.

Я вспомнил Terms of Endearment. Джека Николсона в аэропорту, улыбающегося своей особенной улыбкой и говорящего, что он почти совершил чистый уход.

Я сел на свой чемодан, моё сердце колотилось, и впервые в жизни я использовал с ней ласковое обращение.

— В чём дело, дорогая?

— Биопсия, она злокачественная.

Должно быть, это был солнечный свет, проникающий в окно. Я вытер глаза, мои щёки были мокрыми.