— Лешка, не гони ты так…

— Так срочный вызов, Маргарита Робертовна.

— Срочный… Знаешь поговорку — тише едешь, дальше будешь.

— Так точно, Маргарита Робертовна.

Лешка усмехнулся. Молодой еще, шибко шустрый. Вроде бы понимает цену человеческой жизни, вон как на вызов к пациенту торопится. Но при этом едет так, словно дрова везет, а не престарелую Маргариту Робертовну. А у меня от каждого дрыжка на дороге начинает простреливать в голове и дергаться глаз.

— Ну вот… почти приехали…

Почти.

Яркий свет встречных фар ударил по глазам, и я зажмурилась. Пространство наполнил звук разбившегося стекла.

«Пациент ждет… опоздаем» — остро кольнула мысль.

Холод промерзшей земли обжег спину. Шутка ли, конец ноября за окном. Я еще подумала, что наверняка свалюсь с простудой. А отчаянный голос Лешки прокричал так, что заложило уши:

— Ну как же так получилось, Маргарита Робертовна! Простите меня…

Последняя фраза прозвучала совсем тихо, теряясь в пространстве.

Я попыталась улыбнуться и ответить — «Ничего страшного. От простуды еще никто не умирал».

Да что-то язык совсем прилип к небу и стал такой неповоротливый.

«Надеюсь обошлось без черепно-мозговой», — подумала я, прикрывая отяжелевшие веки. Тело стало легким, как перышко. Никакой боли.

Может и правда, обойдется.

— Боженька, прими ее душу безгрешную…

Монотонное бормотанье хлеще дрели буравит мозг.

В довершении влажная тряпка падает мне на лицо. От нее резко пахнет травами.

Кто-то тщательно протирает мой лоб и щеки. Тряпка, как и исходящий от нее травяной аромат щекочет нос.

— Апчихи!

Я не сдержалась. И этот яростный чих чудесным образом вправляет мне мозги. На меня разом обрушивается все — запахи, звуки и ноющая боль в животе.

— Ах ты, господи, живая!

Голос явно принадлежит пожилой женщине. Не открывая глаз, я представила доброе курносое лицо. Волосы с проседью, заделанные в пучок.

Понять бы, откуда эти ассоциации. В голове шквал из мыслей и образов. Мелькают кадры из жизни, словно кино в ускоренной перемотке.

— Марика, детка, открой глазки. Очнись, моя хорошая. Сейчас я дохтура кликну…

Это смешное — дохтура, вызывает улыбку. А само слово уносит в тот самый пресловутый фильм, кадры которого хаотично мелькают в голове.

В том фильме меня зовут Маргарита Робертовна. Я тот самый дохтур. Бабулечки в деревнях часто коверкают произношение этого слова и поэтому я привыкла.

Но зато мое имя все произносят без запинки. Просто удивительно.

С усилием я приподнимаю веки. Сумрачно. Рядом, на столике, горит керосиновая лампа. Что тоже удивительно. Я такие только в музее видела.

Возле лампы глубокая миска. Из нее выглядывает угол тряпицы. Наверняка именно она и побывала на моем лице.

Пытаюсь привстать, опираясь руками на кровать. Но руки слабые. Вмиг подворачиваются и я бессильно падаю.

Осталось понять, где я и что со мной? Попала в аварию? А теперь лежу в деревенской избе. Судя по горящей на столе керосиновой лампе, электричество отсутствует. Понять бы, куда меня забросило. В округе я все селения как свои пять пальцев знаю.

Осталось дождаться «дохтура» чтобы он ответил на мои вопросы.

Скрипнула дверь, а следом и половица под приближающимися шагами. Надо мной склонился мужчина. Пожилой, с седой окладистой бородкой. На правом глазу блестит стеклышко монокля.

«Словно сошел с фотографии вековой давности» — проносится в моей голове.

— Как ваше самочувствие, голубушка?

Доктор берет меня за руку и кладет большой палец на пульс. Чуть шевелит губами, отсчитывая удары.

— Бывало и лучше. Не понимаю… что со мной?

Мой голос звучит хрипло, а горло неприятно саднит.

— Главное, что вы очнулись. Чудо, не иначе. Теперь полный покой, а после выздоровления домой. Хватит приключений. Маменька заждалась поди.

— Маменька? — я хлопаю глазами.

Я сирота. Меня воспитывала бабушка. Она хирург и я с детства знала разницу между обычным полостным скальпелем и ампутационным. А сколько я чашек с чаем выдула и слопала конфет, пока сидела в сестринской в ожидании, когда кончится бабушкина смена. Но бабушки давно нет рядом со мной. И ждать меня некому.

— Фру Ханна, напоите госпожу Марику сладким чаем с сухариками. А после ложку укрепляющего снадобья.

— Укрепляющего снадобья?

— Госпожа Марика, успокойтесь. Все плохое позади…

Доктор похлопал меня по руке, лежащей поверх одеяла. Сделал знак глазами и тут же к моим губам поднесли стакан. Послышался голос Ханны:

— Сделайте несколько глоточков, госпожа. Вот увидите, вам легче станет.

Теплый отвар хлынул мне в рот. Я закашлялась, и сделала несколько глотков. Почувствовала вкус шалфея и ромашки.

— Вот так… умница. Я завтра зайду, и мы обо всем поговорим. А сейчас у меня две операции на носу.

Операции… в таких условиях? Что за бред?

Меня оставили одну. Я все же нахожу в себе силы приподняться.

Откидываю одеяло. Рубашка задралась, обнажая острые коленки. Тонкие лодыжки без намека выпирающих вен. Тянусь рукой чтобы потрогать это чудо, но ладонь замирает на пол пути. Разглядываю длинные тонкие пальчики. На безымянном пальце золотое колечко, украшенное вязью. У меня такого сроду не было. Я вообще украшения не ношу. Делала исключение для обручального, но больше года носить и не понадобилось. Муж оставил меня молодой вдовой. А больше я замуж так и не вышла.

Руки, ноги, колечко на пальце. Все не мое. Чужое. Так что все это значит?

Похоже, попала ты, Маргарита Робертовна…

— Марика, детка, как ты?

Я чуть шевельнула ресницами, сбрасывая остатки сна. Разум пытался противится такому обращению.

Какая я Марика? А тем более детка? Даже хотела поправить, что мое имя — Маргарита Робертовна. Но в приоткрытые губы тут же потекла струйка горьковатой жидкости.

— Давай еще ложечку отвара выпьем. Вот так, хорошо…

Я послушно глотаю горьковатый отвар. На подбородок мне упала капля, и ее заботливо промокнули салфеткой. Надо мной склонилось женское лицо. Немолодое, курносое. Волосы с проседью заделаны в пучок. В голове всплывает имя — фру Ханна.

— Спасибо, — поблагодарила я и пока женщина не ушла, поспешно спросила, — где я?

— Так в хоспитале. Болела ты сильно, детка. Неужто не помнишь?

Смешно. Эта женщина считай моя ровесница, а называет меня деткой. Сколько, в таком случае мне лет?

Я всю прошлую ночь не спала. Все пыталась подойти рационально к создавшемуся положению. Напрашивалось два очевидных варианта. Наиболее правдоподобный — я нахожусь под воздействием ноотропных препаратов, которые вызвали у меня приступ галлюцинации.

Второй вариант мне нравился меньше. Я умерла и попала… на рай и ад это точно не похоже. Да и тело не мое. Но судя по ощущениям, я с этим телом нахожусь в полной гармонии.

Если отталкиваться от второго варианта, я попала. И попала явно в другое время и чужое тело. А эта милая женщина, фру Ханна, единственная на данный момент, кто может прояснить ситуацию. А сейчас проще сделать вид, что я ничего не помню.

— Не помню, фру Ханна, — произнесла я.

Фру Ханна поцокала языком и покачала головой.

— Так мор был, Марика. Много народу на тот свет ушло, — фру Ханна поднесла ладонь ко лбу, а потом положила на грудь, там, где сердце, — слава богам, ты выжила. Вот только… — фру Ханна замялась.

— Что случилось? — насторожилась я.

— Вот только твои волосы, детка…

Фру Ханна немного испуганно посмотрела на меня, прикрыв ладонью губы.

Так что с моими волосами? Я давно коротко стригусь, поэтому сразу и не заметила. Провела ладонью по голове. Пальцы коснулись легкой косынки, и я стащила ее с головы. Пробежалась пальцами по голой шее с выпирающими позвонками. Следом пальцы утонули в коротких прядях, слежавшихся и неприятных на ощупь.

Фру Ханна с волнением наблюдала за моей реакцией. На это я подумала, что наверняка у Марики были длинные волосы, наверняка густые и шелковистые. Гордость хозяйки.

Но я по отсутствию волос на голове точно убиваться не буду. Хотя это наводит на некоторые размышления.

— Почему меня подстригли? — спокойно спросила я.

— Так всех… чтобы хворь дальше не шла. Дохтур велел.

— Доктор велел… а какие еще симптомы у меня были? Лихорадка? Боли в животе?

На все фру Ханна согласно кивала головой.

— Сыпь? — уточнила я напоследок. Хотя можно и не спрашивать. Я вытянула перед собой тонкие руки и внимательно осмотрела. Характерные красные высыпания обнаружились сразу.

Тиф.

И бедняжка Марика его не перенесла. По крайней мере мне теперь понятно, что уложило Марику в постель. Но теперь я безумно хотела подняться со своего ложа.

— Фру Ханна. Могу я помыться и сменить сорочку? — спросила я женщину.

— На как же… дохтур запретил. Через воду распространяется хворь.

— Ерунда… я скорее подцеплю заразу, если и дальше буду лежать в этой грязной сорочке. У вас есть помывочная? Или, если вас не затруднит, принесите ведро с теплой водой и таз, где я могла бы помыться.

Фру Ханна в сомнении пожевала губы, боясь ослушаться распоряжений доктора.

— Если что, доктору скажете, это я настояла.

Фру Ханна все же исполнила мою просьбу. Принесла ведро с теплой водой и таз. Кусок мыла.

Я с трудом встала с кровати. Стащила с себя грязную и дурно пахнущую сорочку. Оглядела себя со всех сторон, насколько это возможно.

Тело явно принадлежало молодой девушке. Острые плечи и небольшая грудь. Худенькая настолько, что можно ребра пересчитать. Бледная кожа с небольшой сыпью на животе.

Я намылила тряпочку и натерла тело, постепенно смывая серую от грязи пену водой из ковшика. Пока я мылась, пришла фру Ханна с чистой сорочкой для меня. Так же я попросила сменить постельное белье. На том, что было постелено, ложиться не было никакого желания.

За мытьем я расспрашивала женщину о местной жизни.

— Что это за госпиталь?

— Так военный. Раненых сюда доставляют с поля боя. А ты, Марика, уж второй месяц здесь сестрой милосердия служишь.

— И кто с кем воюет? — спросила, надеясь услышать знакомые названия стран.

— Так наш король Рихард с варийцами второй год сражается. Все никак клочок земли не поделят, будь он неладен.

— Знакомая история, — протянула я. Сколько войн разгорелось из-за раздела территорий.

Фру Ханна помогла мне помыть голову, пока я сидела в тазике. После дала чистое полотно, обтереться.

После мытья я почувствовала себя намного лучше. Словно содрала старую кожу и теперь действительно заново родилась на свет.

— Фру Ханна, расскажите мне, кто я. Возможно это поможет мне вспомнить…

— Да что рассказывать. Я сейчас твой саквояж принесу, Марика. Там же… да что говорить, сейчас сама все увидишь.

Фру Ханна скоро вернулась с небольшим кожаным саквояжем в руках. Торжественно поставила передо мной на кровать.

Я щелкнула застежкой и с интересом заглянула внутрь.

Первое, что я увидела, это связка писем, перевязанных голубой ленточкой.

— От матушки должно быть, — произнесла фру Ханна, с любопытством вытянув голову.

Конверты были из потной белой бумаги. Их было не так уж и много. Не больше десяти.

Я вгляделась в мелкий бисерный подчерк. С облегчением отметила, что легко его могу прочесть.

На конверте значилось — «баронессе Марике Файнштейн».

Вот тебе и детка…

Я вздохнула, собираясь с мыслями. Осталось понять, как нежную баронессу занесло в военный госпиталь.

Письма я отложила в сторону, решив потом внимательно прочитать без сопровождения сочувствующего взгляда фру Ханны.

Следом я вынула из саквояжа деревяный резной гребень. На один из частых зубьев был намотан длинный волос. Я потянула за него пальцами, с интересом рассматривая. Каштановый, с плотной текстурой. И очень длинный.

Рука сама потянулась ощупать короткие пряди. Фру Ханна кажется прослезилась, наблюдая за моими действиями.

— Ничего, Марика, вырастут твои волосы. Ты не переживай, главное, что жива…

— Да уж… волосы не зубы, отрастут, — усмехнулась я.

Следующим предметом в моих руках оказалось зеркало. Небольшое, круглое с костяной ручкой. Сердце предательски дрогнуло. Было любопытно как я сейчас выгляжу. Но и немного волнительно.

В прошлой жизни я не была красавицей. Миловидной. Никогда не зацикливалась на своей внешности. Да и работа меня интересовала больше, чем личная жизнь. Тем более после смерти любимого мужа.

Константин был признанный красавец. Все девчонки на него заглядывались. А он выбрал меня.

Нас и свела моя работа. Я тогда в приемном покое работала. Костя поступил в мою смену. Глубокий порез на плече. От ножа.

На рубашке расплылось алое пятно от крови. Рядом с ним девчонка. Вся в слезах. Сама от вида крови чуть в обморок не падает. А Костя лишь улыбается и успокаивает ее. Ничего мол, простая царапина.

— И кто это вас так, молодой человек? — спросила я деловым тоном.

— Хулиганы. Приставали ко мне. А Костя… он заступился за меня. Единственный, кто подошел из прохожих, — захлебываясь словами, произнесла девушка.

— Надо вызвать милицию. Составить протокол.

— Не надо. Уже со всем разобрались, — белозубо мне улыбнулся Костя.

Я зашила его рану. Наложила несколько швов. Костя даже не поморщился, лишь смотрел на меня из-под опущенных ресниц.

— Ну все… до свадьбы заживет, — произнесла я и вдруг смутилась, утонув в его бирюзовых глазах.

А Костя вздернул вверх бровь и спросил:

— Девушка, во сколько заканчивается ваша смена?

Я бросила взгляд на часы.

— Еще четыре часа, — чуть усмехнувшись, ответила я.

— Ну тогда, я успею переодеться и купить цветы.

«Чудной какой» — подумала я. Никак не ожидала, что он и правда меня встретит. Но Костя стоял возле дверей, ровно через четыре часа. В светлой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. В темных брюках и до блеска начищенных ботинках. В руке сжимал букет из ромашек. Моих любимых. И как только угадал?

Мы поженились быстро. Через три месяца сыграли шумную свадьбу. Друзей у Кости было много. Спортсмен, с детства занимался плаванием. Медалей целая куча.

А через год его не стало. Авария. Костя был за рулем, я рядом сидела. Мы планировали долгожданный отпуск на берегу моря и шумно обсуждали, что лучше выбрать — Сочи или Ялту.

В нас врезалась встречная машина. Протаранила на огромной скорости наш автомобиль. Я очнулась уже в больнице. Вся переломанная. Особенно досталось правой руке. Кости буквально собирали по частям. Эта травма лишила меня возможности работать хирургом.

Эту новость я стойко выдержала. Но когда на мой вопрос — «Что с моим мужем» — врач отвел глаза… Я все поняла в тот момент. Мир рассыпался на части, и я взмолилась, чтобы бог забрал и меня тоже. Вслед за любимым мужем. В тот момент я действительно не могла без него жить.

Но постепенно боль притупилась. Я вернулась к работе в качестве врача на скорой помощи. Бешеный ритм позволял забыться и не вспоминать.

Я не удержалась от усмешки. Все же какая странная штука жизнь. Одна авария отняла у меня любимого мужа, а вторая лишила собственной жизни.

Я отложила зеркальце в сторону. Насмотрюсь, когда останусь в одиночестве.

Фру Ханна продолжала внимательно следить за моими действиями. Словно чего-то ждала.

Я заглянула в саквояж и выудила овальную пластину. Она была размером с ладонь. На эмали изображен цветной портрет молодого человека. Я чуть наклонила его к свету, разглядывая.

Привлекательное лицо обрамляли светлые чуть удлиненные волосы. Голубые глаза горделиво сияли, а губы тронула сдержанная улыбка. Военный мундир и разворот широких плеч дополнял образ.

Фру Ханна чуть наклонилась ко мне, ловя каждую эмоцию на лице.

Смысла не было притворяться, что я его узнаю. Хотя, судя по реакции фру Ханны, Марике был дорог этот молодой человек. Наверное, я должна была его сразу вспомнить, но я не Марика, а Маргарита Робертовна из другого мира.

Я равнодушно перевернула портрет.

На обратной стороне было выгравировано

«Милой Марике от любящего Фредерика. Мы скоро будем вместе».

— Неужели не вспомнила, Марика? — фру Ханна огорченно качает головой.

— Это мой…

— Жених, — подтверждает мою догадку женщина, — у тебя и кольцо помолвочное на пальце.

Да, кольцо я заметила. Просто оно было на левой руке, а не на правой, как принято в моем мире. Даже не думала, что оно несет какой-либо смысл.

— Где он? На войне?

— Да, детка. Ему пришлось исполнить вассальную клятву, что давал лорду Честерсу. Вы только и успели обручиться, а на следующий день твой жених уехал на войну. Ты же мне сама все и рассказывала. Уж сколько слез пролила, когда от него долго известий не было. В тайне от матушки сбежала из дома и упросила принять тебя в госпиталь. Надеялась, вдруг встретишь своего ненаглядного здесь, среди раненых.

— И что, были известия от Фредерика?

— Нет… ни одной весточки. Но не печалься, Марика. Найдется твой жених. Никуда он от такой красавицы не денется.

Я чуть усмехнулась. Не знаю, как раньше выглядела Марика, но сейчас меня красавицей точно не назовешь. Когда пыталась ощупать свое лицо, то пальцы наткнулись на впалые щеки и шершавые губы. Под глазами наверняка залегли черные тени, да и короткая, наспех сделанная стрижка с рваными локонами меня не красит.

— Все пройдет, детка. Ты главное кушай больше да пей настойку, что дохтур прописал.

Я пытаюсь выяснить у фру Ханны, велик ли госпиталь и сколько в нем работают докторов. Какие преимущественно раны у поступающих солдат.

Оказалось, в этом мире существует огнестрельное оружие. Ружья и мушкеты, что стреляли дробью. Пехота вооружена алебардами, а у кавалерии палаши и пистоли.

Но все же огнестрельных ран больше, чем рубленных. И жизнь уносит сепсис и потеря крови, с которой лекари борются доступными для этого мира средствами. Разбавленное красное вино и уксус для промывания ран, мед и масло для заживления. А теперь еще и новая напасть — тиф или гнилая горячка, как ее называли в этом мире.

Докторов было двое, но один слег с лихорадкой. И еще шесть лекарей.

— Как меня лечили? — допытываюсь я фру Ханны.

— Так как и всех, пытались горячку сбить холодом, да кровопускание делали. Но тебе лучше у лекарей узнать.

— Непременно узнаю. А как сейчас, идет болезнь на убыль?

— Сегодня трое померло, а вчера только один.

Мне хочется пойти в палаты и своими глазами все увидеть. Если это сыпной тиф, а все симптомы указывают на него, то проблема в мелких насекомых, что живут в белье и одежде. Вши и блохи. Их нужно непременно уничтожить. Прокипятить все белье и без сожаления сжечь всю ветхую одежду. Отделить больных людей от здоровых и устроить карантинную зону. Тогда и мор пойдет на спад.

Я даже пытаюсь встать и сделать несколько шагов к двери, но меня шатает от слабости. Фру Ханна подхватила меня под руку и насильно усадила на кровать.

— Ты чего это надумала? Тебе лежать надо. Сейчас время обеда, я тебе похлебку принесу. А потом спать…

— Не время спать… позови мне доктора, Ханна.

— Он и сам к тебе заглянет, как освободится. А сейчас нечего его тревожить. Но если болит что, могу лекаря кликнуть.

— А главный у вас кто — доктор? Вот его мне и надо.

— Неугомонная. До вечера точно он не освободится. Даже не жди.

Фру Ханна, что-то бубня себе под нос, ушла за похлебкой, а я еще раз перебрала вещи из саквояжа.

Полюбовалась портретом Фредерика. Наверняка Марика его очень любила, раз сбежала из дома и стала сестрой милосердия в госпитале. Вот только встретить своего жениха ей так и не удалось.

Я положила портрет обратно в саквояж. Убрала гребень и шпильки для волос. Они мне еще долго не понадобятся.

Долго выбирала между зеркалом и письмами из дома. Но все же выбрала зеркало. Давно пора познакомиться с собой.

Как я и предполагала, изможденное лицо и темные круги под глазами. Красная сыпь на щеках. Неаккуратно искромсанные локоны прядями падают на лоб. Глаза серые как небо в пасмурную погоду. Густые темные брови придают строгости взгляду.

И все же Марика была красива. Благородные черты лица бросались в глаза прежде уродливой сыпи и болезненной худобы.

«Ну ничего, откормим и волосы отрастим. И будешь красивей, чем прежде», — пообещала я скорее Марике, чем себе.

Вечером меня навещает лекарь. Совсем не тот доктор с окладистой бородкой, что приходил ко мне накануне. Этот лекарь еще молодой мужчина с гладко выбритым пухлым лицом. Небольшая залысина на затылке, которую он маскирует зачесанными назад светлыми волосами.

— Ну и напугали вы нас, баронесса, — довольно вольно обращается он ко мне, — все же таким нежным девушкам не место в военном госпитале. Как сейчас себя чувствуете? Жара нет? Живот не болит? Можно?

Лекарь откидывает одеяло и аккуратно задирает мне сорочку, обнажая впалый живот. Пальпирует, бережно касаясь пальцами.

— Не больно? А здесь?

— Все у меня хорошо, — заверила я, так как сама пару часов назад провела себе эту процедуру. Мое тело медленно, но верно приходило в норму. Откормить и будет полный порядок.

— Я хотела бы поговорить о эпидемии. Хотела с доктором, но раз его нет… Извините, как к вам обращаться?

Лекарь удивленно приподнимает брови. Так, что лоб покрывается морщинками.

— Фру Ханна предупреждала, что у вас, баронесса, проблемы с памятью. Тогда давайте знакомиться — Эдвард Грайт, — лекарь улыбнулся и протянул мне руку. Мои пальцы утонули в его пухлой ладони.

— Так вот, Эдвард. Я много что не помню, но точно знаю, что заразу переносят насекомые. Нужно прокипятить все белье и сделать…

— Баронесса… — перебил меня Эдвард Грайт, — не забивайте вашу милую головку подобными глупостями. Сейчас встанете на ноги и отправитесь домой.

— Но…

— Никаких но. Я знаете, сколько посвятил себя медицине? Десять лет! И пять лет проучился в лекарской школе. А вы и двух месяцев здесь не пробыли. Поверьте моему опыту, всему виной гнилая вода, что застоялась в источнике.

Я фыркнула. Вот как доказать этому твердолобому лекарю, что он не прав. Нужно завтра набраться сил и увидеть все своими глазами. Поговорить с доктором. Убедить его прислушаться к моему мнению.

Перед сном я перебираю пачку писем от семьи Марики. Ханна сопит на топчане у противоположной стены, а я, убавив огонек в лампе, один за другим открываю конверты.

Все письма написаны рукой баронессы Глории Файнштейн. В первом послании она бранится, что Марика сбежала из дому. Называет ее неблагодарной дочерью, что бросила семью в тяжелый момент.

Всего я насчитала восемь писем и во всех баронесса настаивает на возвращении дочери домой. Как я поняла, положение в семье было трудным. Марика была старшей дочерью баронессы Глории Файнштейн, а кроме нее еще две младшенькие.

Из писем баронессы следовало, что у папеньки обострилась падагра и он совсем не в состоянии следить за делами. А у самой баронессы вечные мигрени. Имение пришло в упадок. Часть селян, кто в силе, подались на войну и урожай собирать некому. Да и не уродился он, а значит год будет голодный и сестрам нечего будет отложить на приданое. А Марика может устроиться гувернанткой к дочери леди Честерс и преподавать игру на фортепиано. Хоть какая-то денежка в дом.

Я отложила в сторону слезные письма. Мне придется разочаровать Глорию Файнштейн. На фортепиано я играть не умею и представления не имею, чему могу научить дочь леди Честерс. Если только как правильно обрабатывать раны.

На следующее утро я была в состоянии сделать несколько кругов по небольшой комнатке и умыться над тазиком, не испытывая головокружения при наклоне головы.

Попросила фру Ханну дать мне какое-нибудь платье. Хватит, залежалась, пора и в свет выходить. Хотя бы доползти до улицы и подышать свежим воздухом, присев на лавочку.

Фру Ханна приподняла крышку небольшого сундука. Достала совсем простое шерстяное платье с глухим воротом и длинными рукавами.

— Все твое добро здесь, Марика. Я все аккуратно уложила, чтобы…

Фру Ханна замялась. Все понятно, все уложила в одно место, чтобы потом послать родителям, после моей смерти.

Прежде чем надеть платье, Ханна подала мне теплые чулки, которые подвязывались лентой под коленом. Следом, на нижнюю сорочку, Ханна помогла мне надеть платье, которое на спине застегивалось на несколько крупных пуговиц.

— Плащ у тебя хороший, с мехом, — Ханна встряхнула длинный темный отрез ткани, который оказался накидкой без рукавов. Небольшая меховая опушка шла вдоль ворота. Под опушкой нашлась серебряная застежка, что скрепляла между собой полы накидки.

— Надень платок на голову, ветер ледяной, — строго произнесла Ханна и заботливо накрыла меня шалью. На ноги нашлись ботиночки на небольшом каблучке. Мягкие, сшитые точно по ножке.

«Таких в моем мире точно в простом магазине не купишь» — подумала я, разглядывая обувь. Это всегда было мое больное место. У меня раньше была широкая ступня с высоким подъемом и не каждая обувь подходила, а иную и вовсе надо было долго разнашивать, чтобы сидела по ноге.

Фру Ханна вывела меня на улицу. Я огляделась. Сам госпиталь был в отдельном доме из бруса, а персонал жил в небольшой пристройке. Несколько голых деревьев дополняли унылый пейзаж, а за ними виднелась дорога, что шла через поле с пожухлой травой.

На улице и правда было холодно. Ледяной ветер обжег щеки, и я плотнее закуталась в шаль. Но, несмотря на холод, уходить не хотелось. Я так соскучилась по свежему воздуху. По клочку голубого неба над головой. Наверное, именно в этот момент я себя почувствовала по-настоящему живой. Так удивительно. И так мало надо для счастья. Просто вдыхать полной грудью воздух и чувствовать озябшие кончики пальцев на руках. Слышать глухое карканье вороны, спрятавшейся в кроне дерева.

— Ну что, нагулялась? Пойдем назад, в дом? — спросила Ханна.

— Подожди. Еще чуть-чуть.

Я посмотрела в даль. К госпиталю приближалась повозка, которую с трудом тащила понурая лошадь.

— Смотри, Ханна. Кто-то едет к нам…

— Понятно кто. Раненых везут. Ты иди, детка. Ложись. А я помогать пойду.

Я несогласно затрясла головой. Разве смогу я спокойно лежать, когда нужны будут лишние руки.

— Нет, Ханна. Я с тобой.

Не успел фургон приблизиться к госпиталю, как началась суета. Из распахнувшейся двери в госпиталь высыпали люди. Несли носилки и тут же из фургона на них перекладывали людей.

Я стояла в отдалении, не хотелось мешаться под ногами. Потом, когда всех занесут, обязательно войду внутрь.

— Самых тяжелых привезли, — сказала Ханна, — тех, кто способен на ногах стоять, в передвижном госпитале лечат. Перевяжут рану, и обратно… на поле боя.

— И как часто привозят? — спросила я.

— Слава богам, на спад пошло. А раньше после крупного боя несколько фургонов прибывало за раз. Ложить их, бедных солдатиков, было некуда. Многих, из простых мужиков, прямо на пол устраивали, на солому. Накроют дерюгой, так они и лежали там. Кто до выздоровления, если бог даст. А многие обрели покой. Вон там, за сосенкой, видишь?

Я повернула голову в указанном направлении. Чуть дальше росла кривая сосна, а дальше… множество вбитых в землю низких столбиков. Могилы — поняла я.

— Может приляжешь пойдешь? Бледная вся, — посмотрела на меня Ханна.

— Нет. Все хорошо, — заупрямилась я.

Чувствовала легкую слабость из-за долгого стояния на ногах. Но это такие мелочи. Все мое нутро толкало меня вперед. За мужиками, тащившими в госпиталь последние носилки. Мне была видна свесившаяся рука, едва прикрытая разодранным рукавом. Она покачивалась в такт шагам, словно звала меня за собой.

— Пойдем, — позвала я Ханну.

Внутри царил хаос. Я даже сперва растерялась. Закрутила головой, не понимая, куда идти.

Из коридора выходило несколько дверей в разные стороны, а прямо — лестница на второй этаж. Пахло кровью и душным запахом немытых тел.

Мимо, не обращая на нас внимания, пробегали люди — женщины с ведрами полными воды или корзинками, из которых выглядывали рулоны матерчатых бинтов.

Ханна завела меня в небольшое хозяйственное помещение, где можно было раздеться. Тут же, на стеллажах вдоль стены лежали корзины с ветошью и бинтами. И еще было что-то похожее на вату. Я вспомнила старинное название — корпия.

— Уж сколько я бинтов перестирала, да ниток нащипала, а все равно всегда не хватает, — посетовала Ханна. Она захватила одну корзинку с бинтами, а другую, с корпией, дала мне.

— Нам сюда, — подхватила меня под руку Ханна.

Мы вошли в длинное помещение. Прямо на полу, в носилках или на постеленной наспех подстилке лежали люди. Кто-то сдавленно стонал, другие, стиснув зубы, молча переносили боль. А некоторые и вовсе в беспамятстве были.

Над ранеными склонился доктор с окладистой бородкой. Возле него крутилось три лекаря. Одна из женщин подавала смоченную в воде тряпку, чтобы можно было оттереть кровь и лучше осмотреть рану.

Доктор осматривал быстро, по-деловому бросая рекомендации, не отрываясь от своего дела.

— Этого срочно в операционную. А здесь… смените повязку. Корпию пропитайте как следует мазью. Ничего, жить будет. Такс, кто у нас дальше…

Я ходила за доктором как тень. Выглядывала из-за его плеча, стараясь не привлекать внимание. Боялась, что прогонит. Но все же я наткнулась на предупреждающий взгляд Эдварда Грайта.

— Баронесса? Что вы здесь делаете?

— Я хочу помочь.

— Вы сами едва на ногах стоите. Впрочем… загляните в офицерскую палату. Барон Кауфман просил кого-нибудь прислать, чтобы написать письмо семье.

— Письмо? Вы издеваетесь? Когда здесь не хватает лишних рук!

— Баронесса, каждый должен заниматься своим делом…

На нас оглянулись. На меня с осуждением. Словно я под ногами мешаюсь, вместо того чтобы делать важное дело. Например, писать письмо для барона Кауфмана.

— Не отвлекайтесь, — шикнул доктор, — идем дальше. Этого…

Доктор нагнулся над очередным пациентом. Раскрыл края пропитанной кровью рубашки. Покачал головой.

— Безнадежно. Позовите сиделку, пусть побудет с ним последние часы.

Процессия прошла дальше. А я нагнулась над раненым. Пуля попала в живот и разворотила внутренности. Как ни прискорбно, но доктор прав.

Несколько человек положили на носилки и перенесли в операционный корпус. Над другими склонились сестры в темных платьях с белыми передниками и сноровисто делали перевязки. Тех, кто безнадежен, переместили в сторону. В самый угол возле стены.

Их было четверо. Я поочередно склонилась над каждым, признавая правоту доктора. Даже в условиях современной медицины это было бы бессмысленно.

Последний мужчина неподвижно лежал, вывернув к стене голову. Руки с разодранными рукавами безвольно вытянулись вдоль тела. Я бегло его осмотрела, отметив неестественно вывернутую ногу. Наверняка перелом со смещением. Рубаха на груди разодрана и в прореху зияла рана с рваными краями. Края раны покраснели и отекли.

Я нагнулась. Попыталась определить, осталась ли в ране пуля. Проверить, есть ли выходное отверстие. Было видно, что этим человеком никто не занимался прежде.

Я дотронулась до его плеча, пытаясь просунуть руку под спину. Мужчина застонал и повернул ко мне лицо.

Приоткрыл глаза, и я утонула в бирюзовом взгляде.

Сухие губы чуть слышно прошелестели:

— Ты ангел?

А я… я лишь могла потрясенно прошептать:

— Костя?

Костя?

Нет, я, конечно, понимаю, что это не он. Но как похож. Просто одно лицо. Особенно если сбрить густую щетину с щек.

Хотя нет, если приглядеться видно, что это другой человек. Жесткая линия губ, нос с небольшой горбинкой. Да и вообще, более матерый на вид, хотя вряд ли старше моего Кости, когда я выходила за него замуж.

Но все же, как похож! Что сердце заходится на один взгляд на его лицо.

Я оборачиваюсь, шаря глазами по комнате. Нет ни одного лекаря, лишь несколько женщин склонились над ранеными.

— Позовите лекаря. Этот человек жив! Его можно спасти!

— Кого было можно, врач забрал в операционную. А здесь… только молиться, — устало проговорила одна из женщин.

— Нет. Врач ошибся. Пожалуйста…

На меня никто не обращает внимания. Да и Ханна куда-то запропастилась.

Что ж. Придется все брать в свои руки. Поискать лекарей и заставить их выслушать меня.

Я взглянула на распростертого передо мной мужчину. Он лежал не шевелясь, лишь сухие губы что-то шептали в бреду.

«Держись. Я спасу тебя» — мысленно пожелала я, и чуть помедлив, добавила, — «Костя».

И от этого имени такое тепло разливается в душе. И уверенность, что я справлюсь, потому что не могу потерять его еще раз.

Доктор в операционной. Меня не пускают, но я требую лекаря. Требую, чтобы немедленно осмотрели одного из пациентов, потому что уверена, что его можно спасти.

Один из лекарей все же идет вслед за мной. Пожилой, с усталым взглядом и сутулыми плечами. Чуть слышно ругается под нос.

— Что за переполох вы тут устроили? Думаете, умнее доктора? У нас и без того слишком много работы.

Мы склоняемся над Костей. Мысленно я так называю неизвестного мне мужчину.

— Ну… что тут у нас? — разговаривает сам с собой лекарь, — кости ноги раздроблены, придется ампутировать. Если выживет. А рана на груди… Вы видели его рану? Она отечная и горячая на ощупь.

Лекарь, с усталым вздохом, провел рукой по седеющим вискам. Он видел такое не раз. Слишком много раз. Его пальцы, привыкшие к боли и смерти, осторожно ощупали рану.

— Безнадежно, — пробормотал он, качая головой. — Пуля задела легкое. В таком состоянии... у него нет шансов.

— Нет, нужно попробовать, — тихо, но твердо возразила я.

Лекарь выпрямился и устало посмотрел на меня.

— Баронесса, — сказал он, положив руку мне на плечо, — Я понимаю ваше желание помочь. Но иногда... иногда лучше позволить им уйти с миром. Никто не сможет сотворить чудо.

— Я не согласна, — твердо произнесла и посмотрела с вызовом, — чудо не нужно. Нужны знания. У нас есть шанс. Нужно остановить кровотечение, удалить осколки пули и зашить рану. Я знаю, как это сделать

Лекарь скептически посмотрел на меня, не зная, как относится к моему заявлению. В его глазах явно читалось, что бедная баронесса выжила из ума.

— Я училась у нашего лекаря. В тайне от матушки. Много читала книг о медицине. Знаете… меня всегда это интересовало. Лекарь доверял мне зашивать раны… дайте мне шанс. Инструменты, какие есть. Всю ответственность я беру на себя. Разве вы не дадите ему шанс выжить? — я болтала все, что приходило в голову. Смотрела умоляюще. Да все что угодно, лишь бы меня допустили до инструментов и лекарств.

— Хорошо, — наконец сдался лекарь, — попробуйте. Я могу вам дать нужные инструменты. Но не думаю, что это одобрит доктор.

— Если все пройдет удачно, то непременно одобрит. А если… я всю ответственность возьму на себя. Скажу, что инструменты взяла без спроса.

Я много что еще говорила, видела, что лекарь сдается под моим напором. Единственное, что я боялась, это потерять драгоценное время.

Костю на носилках перенесли в небольшое помещение. Положили на стол. Лекарь принес мне небольшой кофр с инструментами.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Мне нужно убедить лекаря все сделать правильно, и не потерять ту нить доверия, что протянулась между нами.

— Лекарь, я знаю, это прозвучит странно, но... нам нужно стерилизовать инструменты. Прокипятить их в воде. И обработать руки перед операцией. Спиртом, если он есть, или хотя бы крепким вином.

Лекарь смотрел на меня с недоверием.

— Они прокаливались на огне. Поверьте, все инструменты чисты.

— Но прошло время. Поверьте мне, — умоляюще произнесла я, — В рану попадают невидимые глазу существа, микробы. Я читала об этом в книгах. Они вызывают заражение и убивают пациента. Если мы убьем их, прежде чем они попадут в рану, у солдата будет шанс выжить.

— Хорошо, — наконец сдался лекарь под моим напором. — Это все? Или вам еще что-то нужно?

Я облегченно выдохнула.

— Нужно кипятить воду, много воды. И спирт, если он есть. Чистые тряпки, иглы и нитки.

В течение следующего часа царила лихорадочная суета. Я руководила процессом, объясняя лекарю каждый свой шаг. Одна из женщин принесла нам инструменты, которые прокипятила в огромном котле. Я умоляюще просила ее ничего не касаться руками, а из кипятка все вынуть длинными щипцами и сложить в металлический таз. Но и его прежде ошпарить кипятком.

Мы тщательно вымыли руки и обработали их спиртом, который чудом нашелся в госпитальных запасах.

С помощью одной из сестер-милосердия, мы срезали с Кости лохмотья, полностью обнажая грудь и сломанную ногу. У меня сердце дрогнуло, когда я посмотрела на торчащую из раны кость. Но это все потом. Главное вытащить пулю и зашить рану.

Я дрожащими руками взяла скальпель. Сколько лет я этого не делала. Но знания, они четко отпечатались в моей голове. И от того, как я смогу сосредоточится, собрать в кулак всю свою волю. И не думать… не думать о плохом. От этого зависит чужая жизнь.

Я смогу. Мне нельзя по-другому. Иначе зачем я здесь. В этом мире.

Я глубоко вдохнула и сделала первый разрез. Операция началась.

Я все делала на автомате, абсолютно отрешившись от реальности. Не чувствовала ноющих от усталости ног и борясь с подступавшей слабостью.

Инструменты в моих руках казались грубыми и примитивными по сравнению с теми, к которым я привыкла. Но времени на сомнения не было.

Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Сказала себе — "Сосредоточься, Маргарита Робертовна. Ты врач. Ты знаешь, что делать."

Я выбрала самый острый скальпель и сделала надрез, расширяя рану. Кровь хлынула, заливая грудь мужчины. Я быстро промокнула ее чистой тряпкой.

Дальше — самое сложное. Нужно найти пулю.

Пот струился по лицу, руки дрожали от напряжения. Наконец, я нащупала твердый комок — пуля. Зажимом я аккуратно подцепила ее и вытащила. Бросила в тазик, и она стукнулась о дно.

Затем я промыла рану травяным настоем, стараясь удалить все осколки и грязь. Теперь — зашивание. Грубая игла, толстая нить. Каждый стежок — это боль, но я старалась делать их как можно быстрее и аккуратнее.

Время от времени бросала быстрый взгляд на своего пациента. Совсем белое лицо и стиснутые губы. Он словно, даже находясь в бреду, усилием воли давил в себе стон.

Наконец, последний стежок. Я вытерла пот со лба и осмотрела свою работу. Рана была зашита, кровотечение остановлено. Оставалось только наложить повязку.

А после… не менее сложное. Нужно заняться ногой.

Рядом стоял лекарь. Внимательно следил за моими действиями. Пытался давать советы, которые я почти все отметала в сторону. Слышала его недовольное фырканье.

Но какое мне до него дело! Не мешает, и на том спасибо!

— Ногу необходимо ампутировать, — прохрипел он, — иначе заражение и вся ваша работа насмарку.

Ампутировать! Как же легко они здесь расстаются с конечностями!

— Нет, — твердо сказала я, перебивая лекаря. — Мы попробуем вправить кость.

Лекарь лишь фыркнул, но не стал спорить. Видимо, решил, что я слишком упрямая. Но в глазах его читалось:

«Ну-ну, посмотрим, что из этого получится. И не говорите потом, что я был не прав».

Осторожно, стараясь причинить как можно меньше боли, я начала вправлять кость. Каждый миллиметр давался с трудом. Костя не выдержал и застонал, сжимая зубы. У меня от этого звука чуть дрогнули руки. Мысленно попросила.

«Потерпи, пожалуйста. Осталось совсем чуть-чуть».

Наконец, с тихим щелчком, кость встала на место.

Теперь — фиксация. Гипса не было. Нужно импровизировать.

— Мне нужны дощечки. Нужно зафиксировать ногу, — обратилась я к лекарю, — а еще… смола. У вас же есть смола? Мне нужно растопить немного.

— Хорошо. Я сейчас распоряжусь, — кивнул лекарь.

Каждая бесцельно пройденная минута казалась вечностью. Наконец мне подали гладкие дощечки, и я подложила под них мягкую ткань, чтобы не натереть кожу. Теперь нужно зафиксировать все это.

Бинты! Их оставалось немного, но хватило, чтобы плотно обмотать ногу.

Теперь пришла очередь смолы. Мне принесли ее в еще горячей чашке. Я опустила полоски ткани в смолу, обжигая пальцы. Нужно как следует пропитать ткань и обмотать ими ногу поверх бинтов. Получился своеобразный гипс, конечно, примитивный, но он должен был удержать кости на месте. Грубо, но это было лучше, чем ничего.

Все!

Я придирчивым взглядом осмотрела свою работу.

Я сделала все, что могла. Теперь оставалось только ждать. Выживет ли он? Я не знала. Но я надеялась. Надежда — это все, что у меня оставалось в этом чужом для меня мире.

Я распрямила спину, чувствуя ноющую боль во всем теле. Но это такая ерунда. Отлежусь и все пройдет.

— Что вы себе позволяете, баронесса Файнштейн?

Я оглянулась на голос. В дверях стоял доктор и с некоторым осуждением смотрел в мою сторону.

— Простите, доктор. Я попыталась сохранить этому человеку жизнь, — произнесла я усталым голосом. Сил на спор совсем не было.

— Это самоуправство! Вы ставите под сомнение мой авторитет! Вы…!

— Но, доктор, я спасла ему жизнь! — мой голос дрожал, но я смотрела доктору прямо в глаза, — я знаю, что нужно делать. А вы не дали ему и шанса…

— Баронесса, вы… вы смеете меня учить?!

Я чувствовала, как мир вокруг меня начинает плыть. Усталость, слабость, напряжение последних дней — все это обрушилось на меня разом.

— Я… я просто хотела помочь… — прошептала я, прежде чем потерять сознание и рухнуть на пол.

Я очнулась в своей комнате. Стоило только приоткрыть глаза, как надо мной склонилась Ханна.

— Ну и напугала ты меня, детка. Стоило мне на несколько минут отойти, как ты такой переполох затеяла.

Переполох… я скривила губы.

— Он жив? — только и спросила.

— Кто? Солдатик твой? Жив пока…

Пока.

Я приподнялась на подушках. Время разлеживаться совсем нет. Да и с врачом надо отношения выяснить.

— Долго я здесь лежу? — спросила я Ханну.

— Вечер уже на дворе. Доктор велел не будить тебя, дать отоспаться, а после накормить крепким бульоном.

— Хорошо. Поесть мне сейчас точно не помешает. Силы нужны. И отвар из трав.

Ханна согласно кивает и выбегает из комнаты. Я встаю на ноги. Небольшая слабость дает о себе знать, но это скорее от голода. На мне все еще то платье, что было утром. Только чулок не было, и я увидела их сиротливо лежащими на стуле.

Ханна застала меня, когда я подвязывала чулки лентой, практически готовая выйти из комнаты.

— Ты чего это удумала? Никуда я тебя не пущу!

— Мне нужно проверить как его состояние. А если лекарь разрешит, я бы и других раненых осмотрела. Ханна, пожалуйста… просто помоги мне.

— Ладно. Только все съешь для начала.

Я быстро выпила целую чашку бульона с плавающими в нем кусочками овощей. Прикусывала ломтем ржаного хлеба. Ароматного и тяжелого.

После обула ботиночки и накинула плащ. Ханна тяжело вздохнула и направилась следом за мной.

В палате было тихо и сумрачно. На комоде возле стены горела единственная лампа. Раненые стонали во сне, кто-то бредил. Я нашла Костю в дальнем углу. Он лежал неподвижно, лицо горело, губы потрескались.

— Жар, — прошептала я, прикладывая руку к его лбу. — Нужно что-то делать.

Я принялась осматривать рану, проверяя повязку, ощупывать пульс. В голове лихорадочно мелькали мысли: антисептики, антибиотики… Но здесь, в этом отсталом мире, у меня не было ничего из этого.

— Что вы здесь делаете, баронесса? — раздался за спиной строгий голос доктора.

Я вздрогнула и обернулась. Доктор смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Я… я просто хотела убедиться, что с ним все в порядке, — проговорила я. Вскинула голову, не зная, что ожидать от доктора. Опять начнет отчитывать меня? Упрекать, что я лезу не в свое дело?

Доктор потеребил пальцами свою бородку, не отрывая от меня внимательного взгляда. Лишь стеклышко монокля блестело от отражающегося в нем света лампы.

— Где вы всему этому научились? Помнится раньше, вы, голубушка, от одного вида крови бледнели.

Я неопределенно пожала плечами. Что тут скажешь. Приходится только изворачиваться.

— Я училась у домашнего лекаря. Тайком. Моя семья не одобряла моего увлечения медициной. Много читала книг… — проговорила заученные фразы.

Доктор внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь разгадать ложь. В его глазах мелькнула тень сомнения, но он ничего не сказал.

— Простите меня, баронесса, — наконец произнес он, смягчившись. — Я был несправедлив. Я видел, как вы работали. С какой решимостью и… знанием дела. Я был уверен, что он умрет. А вы… вы дали ему шанс. Настоящее чудо.

«Это не чудо. А знание» — хотелось ответить мне, но я лишь скромно потупила взгляд. Чем будет меньше вопросов, тем лучше. Врать я совсем не люблю. Ловчить и изворачиваться… не мое это.

— Доктор, у солдата сильный жар. Что мы можем сделать? — спросила я, возвращаясь к осмотру раны.

Доктор подошел ближе и тоже приложил руку к его лбу.

— Да, жар сильный. Мы можем обтирать его прохладной водой, давать пить отвар из коры ивы. Это все, что мы можем сделать, — ответил он с горечью.

— Отвар из коры ивы… это как аспирин, — прошептала я, вспоминая свои знания. — Но этого недостаточно. Еще нужна чистота. Нужно следить за тем, чтобы рана не загрязнилась.

Доктор кивнул.

— Вы правы, баронесса. Мы делаем все, что в наших силах. Но… не переусердствуйте. Вам самой нужен отдых. Вы все еще слабы после болезни.

Я лишь беспечно махнула рукой. Нужно сделать кое-что еще.

— Еще один вопрос, доктор. Много ли сейчас мора в госпитале? Сколько человек заражены гнилой горячкой?

Доктор цепко посмотрел в мое лицо. Так, что стало не по себе.

— Извините, возможно я лезу не в свое дело. Но нужно устроить карантинную зону. Отделить заболевших горячкой людей от здоровых. Чтобы мор не шел дальше.

Сказала и с вызовом посмотрела в глаза. Опять скажет, что я смею учить доктора. Простая сестра-милосердия, не получившая никакого лекарского образования.

— Возможно вы и правы, — все же выдохнул доктор, — но сейчас слишком поздно это обсуждать. Советую вам вернуться в свою комнату и лечь спать. А завтра… завтра поговорим, что еще умного вы вычитали в своих книгах.

Спать я, конечно, не пошла. В палатах дежурило несколько сестер и вместе с ними я осмотрела раненых солдат, которым сегодня делали операции. Состояние двоих вызывало опасение. Их тела пылали так, что можно было обжечься.

— Ханна, принеси, пожалуйста воды с добавлением уксуса, и чистое полотно, — попросила я женщину, не отходившую от меня не на шаг.

— Всех, у кого жар… нужно отереть их водой. И давать побольше пить, — обратилась я к дежурящим женщинам.

Смочила полотно в уксусной воде и подала пример. Начала обтирать лежащего на кровати солдата. Лоб, шею, грудь. Кожа под моими пальцами была обжигающе горячей.

Я работала, не покладая рук, до поздней ночи. Ухаживала за ранеными, меняла повязки, поила водой, обтирала уксусом. Усталость валила с ног, но я не могла остановиться. Я чувствовала ответственность за этих людей. Я должна была сделать все, что в моих силах.

Под утро я, обессиленная, присела на стул рядом с Костей. Он все еще был без сознания, лицо бледное, как мел. Я смотрела на него и молилась. Молилась о том, чтобы он выжил. Молилась о том, чтобы все они выжили.

Я не заметила, как уснула.

Проснулась я от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Подняла голову и споткнулась о его глаза. Бирюзовые. Яркие, как летнее небо.

Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Взгляд, устремленный на меня, был таким же, как у Кости.

Мое сердце замерло, пропустив удар. Словно время повернулось вспять.

Это невероятно. Хочется воскликнуть — «Так не бывает!»

И еще одернуть себя — «Не хватало тебе влюбиться на старости лет, Маргарита Робертовна. Это не Костя, хотя так похож, что греха таить!»

Быстро провела рукой по косынке на голове, заправляя выбившиеся пряди. Кольнула нечаянная мысль — «Как жаль, что остригли волосы». Но… все же врач во мне быстро взял вверх над ненужными эмоциями, и деловым тоном я спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Словно меня переехал обоз, — он попытался улыбнуться, но гримаса боли на мгновенье исказила его лицо, — кто вы?

— Я… — Я запнулась. Как объяснить? — Я помогаю здесь. В госпитале. Я… лекарь.

Он чуть приподнял вверх брови.

— Лекарь? Женщина? Не припомню, чтобы в нашей армии женщин-лекарей держали.

— А теперь будут.

Я поджала губы. Как же все сложно. Если я женщина, значит способна только повязки менять да кормить с ложечки?

Попыталась сосредоточится на осмотре. Приложила ладонь ко лбу своего пациента. Все еще горячий, но жара сильно нет. Отогнула край повязки, осматривая рану. Кажется… все довольно неплохо. Даже несмотря на условия, в которых проводилась операция.

Бирюзовые глаза преследовали меня. Следили за каждым действием. Это немного смущало и волновало. Что скрывать.

— Я хотел бы увидеть доктора, — проговорил мужчина.

— Он осмотрит вас, когда у него найдется время.

— Нет. Вы не понимаете. Это важно!

Его рука перехватила мою ладонь, и он сжал ее. Твердая, не вырвешься. Шершавые пальцы царапали кожу.

— Прошу вас… это важно! — с нажимом произнес мужчина.

— Хорошо. Может быть, вам еще что-нибудь нужно? Ночной горшок, например?

Я предложила это обыденным тоном. Естественные потребности никто не отменял.

Мой пациент вспыхнул. На бледном лице проявились красные пятна, а бирюзовые глаза блеснули раздражением.

Гордый.

Я хмыкнула. Что ж, пусть тогда ждет своей очереди, когда до него доберется мужской персонал, помогающий с гигиеническими процедурами.

— Вот ты где, детка, — услышала я голос Ханны за свой спиной, — разве можно столько работать? Сама еле на ногах стоишь. Пойдем в комнату, хоть поешь немного.

— Я… я уже заканчиваю.

Теперь пришло мое время смутится. Ханна хлопотала вокруг меня как наседка. А бирюзовые глаза моего пациента зажглись озорными искорками.

Я вернулась в свою комнату. Ополоснулась прохладной водой и переодела запачканное платье. Провела гребешком по коротким волосам.

Захотелось посмотреть на себя в зеркало. Насколько я… красива? Неужели мне так важно мнение того мужчины? Глупо. Никогда раньше меня это не беспокоило. Если только очень давно, когда начинались отношения с Костей. С настоящим Костей.

А этот просто похож, вот и царапает сердце. Надо бы узнать его имя и перестать называть именем бывшего мужа. Так будет правильно.

К моему возвращению в госпиталь, тот заметно ожил. Ночная гнетущая тишина сменилась лихорадочной деятельностью. Сестры милосердия сновали туда-сюда, нося бинты, лекарства, воду. Лекари склонялись над пациентами, проводя осмотр. Но мне нужен доктор. Он обещал меня выслушать.

Доктора я нахожу в его кабинете на втором этаже. Стучусь в дверь и слышу его голос, предлагающий войти.

— А… это вы. Так не терпится удивить меня своими знаниями…

Доктор отрывает голову от бумаг и откладывает в сторону перо. Я ловлю его взгляд, но в нем больше скуки чем заинтересованности. Наверное думает, как побыстрей избавиться от назойливой баронессы, лезущей не в свои дела.

— Доброе утро. Извините, что отрываю вас… но давайте вернемся ко вчерашнему разговору. Нужно устроить карантинную зону…

— Я думал об этом. Но у нас нет помещений. Все забито людьми. Куда вы предлагаете мне их класть? В сарай?

— Не нужно в сарай. Нужно выделить две дальние комнаты в госпитале. Они самые большие. Я их осмотрела… думаю, там можно разместить всех, кто сейчас болен горячкой. Но прежде все помыть с уксусом. И обязательно прокипятить белье. А еще бы хорошо устроить баню. Я когда-то читала, что…

Я запнулась, вспоминая случай, о котором читала в одном из медицинских журналов. В голове всплыла статья о борьбе с тифом в разгар одной из эпидемий.

— Я читала об одном случае, — продолжила я, стараясь говорить как можно более убедительно, — в одной стране, во время эпидемии тифа, врачи организовали общественные бани. Больных тщательно мыли, меняли белье, дезинфицировали помещения. И это помогло остановить распространение болезни. Высокая температура убивает вшей, переносчиков горячки, а чистота препятствует их размножению.

Доктор нахмурился, скрестив руки на груди.

— Баня? — переспросил он скептически.

— Мы можем организовать в одной из комнат. Жарко натопить камин, натаскать воды…

— Хм… я возьму на заметку, баронесса. У вас что-то еще?

— Да. Тот мужчина, которому я делала операцию. Он хотел поговорить с вами.

— Поговорить? Что ему может быть нужно? Кстати, один из лекарей… Эдвард Грайт осмотрел вашего пациента. И нашел, что все сделано очень умело. Он жив, только благодаря вам. Говорите, вас всему научил домашний лекарь?

— Да. Но есть ли возможность и мне стать лекарем?

Этот вопрос мучил меня. Я хотела работать на равных с мужчинами. А не просто менять повязки.

— Нужно закончить школу, баронесса. А это не так-то просто. Нужно разрешение, приглашение из школы. У вас есть протекция в высших кругах?

Протекция? Судя по письмам маменьки, влиятельной родни у Марики не было. Да и само баронство находилось в бедственном положении.

— Разве ничего нельзя сделать? — спросила, не особенно надеясь на положительный ответ.

— Боюсь, я ничем не могу вас порадовать. Могу порекомендовать от своего имени, но не рассчитывал бы сильно на успех.

Но все же предложение доктора обрадовало меня. Кто знает, чем все обернется.

— Доктор, — спросила я, прежде чем выйти, — а кто тот мужчина, которому я делала операцию?

— Какой-то бродяга. Его подобрала повозка, что везла раненых. Возница увидел его тело в придорожной канаве. Остановился проверить. При нем не было никаких личных вещей. Так что кто он, — врач пожал плечами, — одному богу известно.

Я целый день кручусь как белка в колесе. Удивительно, но это позволяет мне забыть о собственных болячках. Да, ноги начинают гудеть, когда я приземляюсь на стул и вытягиваю их. Временами накатывает слабость.

Но стоит встать и взяться за дело, как мигом пропадают неприятные ощущения и остается только мое дело. И люди, которые ждут помощи.

А дел много. Доктор все же внял моим словам и дал команду обустроить карантинную зону. И вот весь персонал, как один, взялись за работу.

Прежде доктор дал рекомендации как лучше все обустроить и, взглянув на меня, добавил.

— Предлагаю всем сестрам послушать баронессу Файнштейн. Она знает, что нужно делать.

На меня оглянулись. Кто-то с удивлением, а другие спокойно приняли мое главенство. Все же весть о проделанной мною операции уже успела облететь весть госпиталь.

Работы предстояло много, а рук не хватало. Для начала мы подготовили одну палату. Помыли все горячей водой с уксусом. Сменили постельное белье, а старое я попросила прокипятить с щелочью.

В перерыве собрались в общей столовой, где нам подали миски с горячей похлебкой и по куску хлеба. Я с аппетитом поела, чувствуя, как силы возвращаются. Женщины расслабились и пользуясь минутами долгожданного отдыха беззаботно болтали, вспоминая мирную жизнь и свой дом.

— Что-то ваш солдатик совсем ничего не ел, — произнесла подсевшая ко мне женщина.

— Как он? Жар? — тут же встрепенулась я.

— Есть немного. Но уж больно он беспокойный. Все встать порывался, да велел доктора позвать. И тон такой… приказной. Вы уж с ним поговорите, чтобы вел себя потише.

Я хмыкнула. Если тон приказной, то не так с моим пациентом все и плохо. Но вот что не ест… нужно с ним поговорить. Хотя бы кружку бульона заставить выпить.

Ближе к вечеру я смогла выкроить минутку и подошла к своему пациенту. Тот лежал, закрыв глаза и я подумала, что он спит.

Но стоило мне нагнуться, как тут же попала в бирюзовый омут его глаз.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я

— Достаточно хорошо, чтобы пообщаться с доктором. Он так и не выбрал за целый день минутку, чтобы поговорить со мной.

— Но вы же не единственный пациент. Госпиталь забит до отказа. Что-то случилось? Возможно, я смогу помочь.

— Вы? — у мужчины в усмешке дернулись уголки губ, — это не женское дело, сестра. Я благодарен вам за помощь, но мне нужно увидеться с доктором.

Я чуть нахмурилась. Что ж, ладно. Подойдем к этому упрямцу с другой стороны.

— Почему вы ничего не ели?

— Я не настолько болен, чтобы меня кормить из ложечки.

— Я не собираюсь вас кормить. Но сейчас налью в кружку бульон и обещайте, что выпьете все до последней капли. Вы же хотите побыстрее встать с постели?

— Безумно, — рассмеялся мужчина, отчего чуть заметные лучики морщинок обозначились в уголках глаз, — буду вам очень признателен, сестра.

Я сходила на кухню и зачерпнула остававшийся на дне громадной кастрюли бульон. Специально выбрала кружку побольше с удобной ручкой, чтобы ему было удобно пить.

Все поставила на табурет перед кроватью, который заменял столик.

Мужчина оперся на руки, приподнимая тело, а я повыше подставила за его спиной подушку, чтобы ему было удобно сидеть. Потянулась, чтобы подать ему кружку.

— Я сам, — произнес он, но тут же более мягко добавил, — спасибо, сестра.

Я видела, как ему тяжело дается каждое движение. Я заметила, как напряглись мышцы его лица, когда он потянулся за кружкой

Наверняка дернула рана. И как он с облегчением выдохнул, когда кружка оказалась в его руке.

Мужчина вдохнул аромат, прежде чем отпить. А после сделал небольшой глоток.

Я не хотела… но все же следила за ним глазами. Его побрили, и теперь та часть щек, что была скрыта щетиной, была намного светлее основного тона кожи. Заметнее дерзкий изгиб губ. Нижняя губа немного полнее, чем верхняя. И я представила…

Но тут же одернула себя. «Ну ты даешь, Маргарита Робертовна. У тебя пациент чудом жив остался, а ты думаешь, какого было бы с ним целоваться. Да еще все время сравниваешь его с Костей. Пора прекращать это безобразие».

— Хотите еще? — спросила я.

Наверняка не наелся. Все же вон какой… высокий, поджарое мускулистое тело. Кубики на прессе, которые я успела оценить. Ему питаться нужно хорошо. Скоро одного бульона будет слишком мало. А мясо в госпитале сейчас большая редкость. Запасы продовольствия состояли в основном из круп и муки. В бочках хранилось соленое сало.

— Нет. Спасибо.

Мужчина легко улыбнулся. Повертел в руках пустую кружку. Я забрала ее, слегка соприкоснувшись с ним руками.

— Я навещу вас позднее. Принесу лекарство и нужно будет обработать рану.

— Вы словно мой ангел-хранитель. Можно узнать ваше имя?

— Можно. Это не секрет. Мар… Марика.

— Марика, — он произнес мое имя медленно, словно пробуя его на вкус. — Красиво звучит.

Я смутилась от похвалы. Так глупо. Я ведь не юная барышня, а все равно… приятно.

— А как ваше имя? — задала я мучавший меня вопрос.

— Госпожа Марика, — окликнула меня одна из сестер.

Я встрепенулась. С долей сожаления разорвала взгляд, уходя из плена бирюзовых глаз. Оглянулась.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Да. Палата готова. Нужно отчитаться. Доктор спрашивает. Вы же у нас главная. Вот мы и подумали…

Ясно. Если доктора все устроит, то похвалят всех. А если что-то не так, то все придирки выльются на мою голову.

— Мне нужно идти, — сказала я, кинув взгляд на своего пациента.

— Но вы же еще вернетесь? Марика… — мужчина взглянул чуть насмешливо. Словно знал, что обязательно вернусь. И не только мой долг будет меня толкать к его постели. Но и любопытство. Ведь я так и не узнала его имя.

Доктор осмотрел палату и остался вполне доволен. На кроватях было заправлено чистое белье, а в воздухе витал кисловатый запах уксуса.

— Вы обещали рассмотреть мое предложение про баню, — напомнила я.

— Вы настойчивая, баронесса. Хотя я не совсем разделяю ваши убеждения, — в задумчивости погладив свою бородку, проговорил доктор.

— Пожалуйста, доверьтесь мне. Так будет правильно. Вот увидите, после этого эпидемия пойдет на спад. Я читала в древней книге, что чистота — это основа здоровья для человека.

Доктор улыбнулся.

— Голубушка, вас после болезни словно подменили. Почему вы раньше скрывали ваши знания? Признаться, мне отрадно видеть такую увлеченную медициной особу. Обычно девушки вашего возраста думают совсем о другом.

Знал бы доктор… даже немного жаль, что я не могу ему открыться. Передать полученные знания и накопленный опыт. А так, приходится выкручиваться.

— Я присматривалась к вашей работе, доктор. К тому же скромность не позволяла мне лезть вперед со своим мнением. Но после болезни… я немного по-другому взглянула на мир. Зачем прятать знания, если они принесут пользу людям.

Я вполне искренне посмотрела доктору в глаза. Надеюсь, экзамен сдан? А то у Маргариты Робертовны еще много идей в запасе.

— Ладно. Оборудуем завтра одну из комнат под помывочную. Только какую?

— В прачечной, — тут же откликнулась я. Успела побывать в ней и оценить удобства, — там есть большой камин и каменные полы. Мы можем легко ее приспособить.

Доктор вздохнул, провел рукой по волосам.

— Уговорили. — Он произнес это так тихо, что я едва расслышала. — Но я буду лично контролировать весь процесс. И если хоть один солдат почувствует себя хуже, я немедленно прекращу это безумие.

— Не беспокойтесь. Уверена, все пройдет хорошо. И еще, доктор… тот мужчина, мой пациент, он настаивает на встрече с вами.

— Его что-то беспокоит?

— Чувствует он себя неплохо, после такой операции. Думаю, это личное. И… он совсем не похож на бродягу.

— Надеюсь он не собирается меня беспокоить по пустякам. Хорошо, я навещу его. Вечером, после обхода.

Окрыленная успехами, я занялась своими делами. Рук не хватает, столько нужно успеть. У многих раны были воспалены и нужно сделать перевязки. Одна из сестер носила поднос с инструментами, которые я предварительно попросила прокипятить. Удаляла подсохший гной и протирала раны настойкой из трав. В арсенале госпиталя была неплохая мазь из пчелиного воска. Я пропитывала ею корпию и наносила на раны. Следом делала повязку.

Перехожу от одного пациента к другому. Многие улыбаются мне и пытаются заговаривать. Но я лишь вежливо улыбаюсь в ответ. Моя помощница достаточно словоохотлива и справляется с пустой болтовней за нас двоих.

Своего загадочного пациента оставила напоследок. Забираю у помощницы лоток и отпускаю. А сама присаживаюсь на стул у его кровати.

Мужчина тут же приоткрывает глаза и слегка улыбается сухими губами. Привычным жестом я кладу ладонь ему на лоб. Горячий. Лихорадка не спадает. Это плохо. Я кусаю губы, размышляя, что еще могу сделать.

— Майра, улыбнитесь. Не нужно хмуриться из-за меня.

— Непременно. Когда вы полностью будете здоровы. А сейчас позвольте мне осмотреть вашу рану.

Аккуратно, стараясь не причинить боли, я размотала старую повязку. Рана выглядела воспаленной, но, к счастью, не было признаков гноя. Я осторожно промыла ее настойкой, удаляя засохшую кровь.

— Может быть немного неприятно, — предупредила я, делая перевязку.

— Ваши нежные ручки могут лишь принести удовольствие.

— Флиртуете? — не удержалась я от сарказма, — вы не в том положении, чтобы ухаживать за девушками.

— Я вам не нравлюсь… такой? — мужчина иронично приподнял вверх бровь, — дайте мне шанс, когда я встану на ноги.

Я лишь усмехнулась в ответ. Флирт — это совершенно не мой конек. Да и когда это было у меня в последний раз, вспомнить страшно. А тут… вторая молодость и такой мужчина рядом. Словно мой Костя решил заново родиться в этом мире. И ждал меня, чтобы встретиться.

Но… так же не бывает?

— Хорошо. Встанете на ноги, а там посмотрим, — строго проговорила я, заканчивая перевязку.

— Кстати, вы так мне и не назвали ваше имя.

— Мм… попробуйте угадать.

Угадать? Я усмехнулась. Решила поддержать игру.

— Что ж, пожалуйста. Костя.

Сказала, а сама внимательно всмотрелась в лицо мужчины. Сердце чуть быстрее заколотилась в груди. Сама не понимаю, почему его ответ так для меня важен.

— Откуда вы знаете? Я бредил? Разговаривал во сне?

Мою руку до боли сжали его пальцы и я взглянула в его обеспокоенные глаза.

— Нет. Вы не произнесли и слова. Хотите сказать, я угадала?

— Правда не знали? Да… почти правильно. Коста.

— Коста, — прошептала я. И тут же прижала ладонь к губам.

Так неожиданно. И так много совпадений. Внешность. Имя. Мои разбушевавшиеся чувства внутри. Так же не бывает! Или… что, если судьба дает нам второй шанс.

Но я же всегда была рационалисткой. Все раскладывала в голове по полочкам. Разумно находила объяснение каждому чуду. А сейчас судьба делает ответный ход. И показывает, что чудеса бывают.

— Что случилось, Марика? Вы так побледнели…

Мою руку все еще удерживает его ладонь. Но более мягко, так, чтобы не причинить боли.

— Я… нет, ничего не случилось. Просто так все неожиданно…

Я улыбнулась. Наши взгляды снова встретились, и я зарделась, как девчонка.

У входа в палату мелькнула фигура доктора. Я аккуратно выдернула руку из-под накрывавшей ее ладони. Поспешно подхватила лоток с инструментами.

— Доктор сейчас подойдет к вам. Мне пора. Уже слишком поздно.

— Но мы же увидимся завтра… — Коста посмотрел на меня.

— Конечно, — пообещала я, — я вас не отпущу, пока не поставлю на ноги.

— А после вы обещали дать мне шанс, — произнес Коста.

Я вернулась в свою комнату. Закусила губу, чтобы спрятать улыбку. Такую глупую, как у влюбленной девочки.

— Что с тобой, Марика? Вся светишься. Доктор похвалил? — зевая, поинтересовалась фру Ханна.

— Ага. Мы с ним сошлись во мнениях, — сказала я полуправду. Хотя светилась я вовсе не от этого.

Утром быстро умылась и наспех перекусила кашей. Ноги сами понесли меня в знакомую палату.

Я застыла в дверях, найдя глазами кровать в самом конце палаты. Нерешительно сделала несколько шагов вперед. Сердце дрогнуло от дурного предчувствия.

Кровать Косты была пуста.

— Где мужчина, что лежал на этой кровати? — потеребила я за плечо дремавшего на соседней койке солдата. Тот был контужен и едва ли слышал и половину моих слов.

— А… что? Мужчина?

— Да… он лежал рядом с вами. Он… жив?

— Жив… его перенесли в другую палату.

Я прошлась по всем комнатам, но нигде не нашла Косту. На все мои вопросы сестры лишь пожимали плечами. Не выдержав, я взлетела по лестнице на второй этаж и постучала в кабинет доктора.

Тот сразу распахнул дверь, но вышел ко мне сам, не давая мне заглянуть внутрь.

— Что-то случилось, голубушка? На вас лица нет. Если вы насчет помывочной, то можете не беспокоится. Я дал все необходимые распоряжения.

— Спасибо, но я по другому вопросу. Мой пациент… куда его перенесли?

— Не беспокойтесь. С ним все в порядке, — доктор позволил себе снисходительно улыбнуться, — займитесь своими делами, баронесса. А о том пациенте я позабочусь сам.

— Не понимаю… — я уставилась на врача, требуя объяснений.

— Как вам сказать, он не совсем простой пациент. Скажу больше… очень знатная особа. Советую вам забыть про него и обратить внимание на других пациентов.

— Забыть? — на моем лице отразилось разочарование, а внутри что-то больно кольнуло. Прямо в самое сердце.

— Позвольте поинтересоваться, с ним все хорошо? Лихорадка? Как нога? Ее ни в коем случае нельзя беспокоить. И рану нужно промывать…

— Баронесса, — доктор положил мне руку на плечо и внимательно посмотрел в глаза, — я очень ценю, что вы сделали. Но на этом ваше участие закончено. Позвольте дать вам совет — забудьте. Вы, кажется, искали своего жениха? Так вот, я узнавал… он был ранен, но сейчас идет на поправку. Находится в госпитале в пятидесяти милях отсюда. Хотел вам потом рассказать, но, пожалуй, сейчас самый подходящий случай.

Жених? Тот молодой человек с медальона. Я совсем о нем забыла.

— Я рада, что он жив.

— Хотите, я дам вам адрес госпиталя. Напишите ему письмо?

Я закусила губу. Что я напишу незнакомому мне человеку? Наверняка он ждет слов любви и верности, а мне так не хочется кривить душой.

Как же все сложно.

Я вернулась в палаты. Механически исполняла свои обязанности. Напоить отваром, поправить повязку или написать письмо домой тем, кто не в силах был это сделать.

Как и обещал доктор, прачечную переоборудовали в помывочную. Я лишь крикнула, заглянув в помещение, наполненное липким паром, чтобы не жалели дров и воды.

Сегодняшний день выдался не менее тяжелым. Предстояло устроить вторую палату для больных гнилой лихорадкой. А до этого отмыть помещение уксусом и щелоком. Приготовить постели, и опять наполнить прачечные грязным бельем.

Я старалась не думать про Косту. Что толку. Только бередить сердце. Не думала, что встреча с ним так меня заденет. Просто он слишком похож на Костю. Но видно все же не судьба.

— Посмотрите, вон какой экипаж подъехал к госпиталю. Видать, какого-то вельможу привезли.

Мы все приникли к окну, через него хорошо просматривался парадный вход.

И правда, к самим дверям подъехал экипаж с вензелями на дверке, запряженный четверкой великолепных коней.

— Кого это там принесло? — с любопытством переговаривались сестры, пытаясь все рассмотреть.

— Кого бы не принесло, нас это не касается. Сестры, давайте вернемся к работе, — сказала я, мельком взглянув в окно.

Я застилала очередную постель, когда в палату заглянул один из лекарей и подойдя ко мне, тихонько произнес.

— Поднимитесь в кабинет к доктору.

Я поставила в изголовье кровати подушку, что держала в руках. Помедлила.

Коста. Он же наверняка лежал в том кабинете. И этот экипаж. Не за ним ли он приехал?

Ноги сами понесли меня вперед. Бегом по лестнице. Словно на свидание спешу. Перевела дух лишь возле двери в кабинет доктора. Поправила выбившиеся из-под косынки волосы. Осталось нажать на дверную ручку, чтобы попасть внутрь.

«Маргарита Робертовна, ты взрослая женщина, а ведешь себя как влюбленная дурочка. Если там правда Коста… он просто позвал поблагодарить. Неужели ты рассчитываешь на большее? Глупо», — попыталась мысленно урезонить себя, прежде чем войти внутрь.

Я нацепила на губы вежливую улыбку и толкнула дверь.

Коста и правда лежал на кровати доктора. Рядом на столике кувшин с питьем и тарелка с пирожками.

— Марика…

Коста приподнялся на подушках и широко мне улыбнулся.

— Здравствуйте, Коста. Как вы себя чувствуете?

Подошла ближе, всматриваясь в его лицо.

— Как видите… доктор лишил меня вашего общества. Решил, что мне будет удобнее в его кабинете. А с докторами сами понимаете, спорить бесполезно…

Все это Коста говорил шутливым тоном. А сам все скользил глазами по моему лицу. Цепко всматривался, словно для себя решая что-то. А все эти беззаботные слова так, для антуража.

— Здесь вам наверняка удобнее. Вы намного лучше выглядите, Коста. Желаю вам скорее встать на ноги, — произнесла я дежурные фразы.

— Хотел поблагодарить вас…

Я кивнула. Вот и все. Главные слова произнесены.

— Это моя работа.

В коридоре послышались голоса. Я узнала голос доктора. Ему вторил резкий баритон с раскатистой р.

— Как они быстро… — усмехнулся Коста, — Марика я хотел узнать ваше полное имя.

— Баронесса Файнштейн, — тихо произнесла я.

Голоса приблизились и дверь резко распахнулась. Вошел доктор, а следом за ним высокий худой мужчина в черном плаще.

— Ну что, мой мальчик, готов возвратиться домой? — произнес он раскатистым голосом, обращаясь к Косте.

— Не вижу других вариантов, — Коста показал на свою загипсованную ногу.

Меня оттеснили к двери, закрыв от меня Косту широкими спинами.

— Отличная работа, доктор. Вам удалось избежать воспаления. А какое хитроумное приспособление вы умудрились сделать, чтобы зафиксировать ногу. Я впечатлен. Хорошо, что не допустили ампутацию. Во многих госпиталях грешат этим. Никто не хочет возится и вправлять кости.

Доктор откашлялся и произнес, не глядя в мою сторону.

— Спасибо за лесные слова. Мы все стараемся добросовестно исполнять свой долг.

— Я доложу о ваших заслугах… — продолжил говорить мужчина, склонившись над Костой.

Доктор наконец оглянулся на меня. Смущенно произнес:

— Я действовал не один. Баронесса во многом мне помогла…

— Да… перевязка выполнена добротно. А сейчас я бы хотел забрать Костанса. Пришлите людей с носилками.

— Да… сейчас. Баронесса, пойдемте. Не будем мешать.

— Да… конечно, — произнесла я, избегая смотреть доктору в глаза.

Понимаю, что он не мог признаться, что фактически обрек Косту на смерть. Да и как скажешь, что операцию делала простая сестра милосердия. Но все же немного обидно.

Я оглянулась в последний раз на Косту. Тот о чем-то беседовал со своим посетителем. Повернул голову, почувствовав мой взгляд.

— Прощайте, — произнесла я.

Коста покачал головой. Глаза ласкающей бирюзой прошлись по моему лицу.

— Я найду вас, баронесса Файнштейн.

Я скептически приподняла вверх брови. Вспомнит ли он обо мне, когда через пару месяцев встанет на ноги? Вспомнит ли вообще мое имя?

А вот я его никогда не забуду…

Я спустилась вниз следом за доктором. Тот пробормотал на ходу, извиняющимся тоном:

— Вы же понимаете, баронесса, я не мог сказать правду. Появились бы лишние вопросы…

— Пострадала бы ваша репутация… — добавила я, — понимаю, легче промолчать, чем признать свою ошибку.

Я вернулась в свою палату. Сестры закончили застилась постели и теперь опять столпились возле окошка, ожидая развязки представления.

— Смотрите, кого-то несут на носилках. Видать важная особа…

— А это не тот бродяга… Марика, иди посмотри…

Я только отмахнулась. Хватит с меня на сегодня прощаний.

Как я и предполагала, русская банька с густым паром пошла на пользу. Эпидемия потихоньку сходила на нет и палаты постепенно освобождались. Радовало то, что на свободные койки больных гнилой лихорадкой не находилось.

За следующие три недели повозка несколько раз привозила раненых солдат. Доктор снисходительно смотрел, как я ходила следом за ним на осмотре, гармонично вписавшись в группу лекарей. Даже позволил себе несколько раз поинтересоваться моим мнением. Задал несколько вопросов о состоянии раненых, когда мы делали осмотр. Словно хотел проверить мои знания. Или подловить на невежестве.

Но о том, чтобы проводить операции и делать что-то более серьезное, чем промывание и перевязывание ран, речи не шло. Я пару раз ассистировала одному из лекарей. Закостенелому старикашке, который каждый раз презрительно оттопыривал губу, когда я лезла с непрошенными советами. И все равно все делал по-своему.

— Вот получите диплом лекаря, тогда и поговорим, — как-то бросил он мне.

Я всерьез стала рассматривать возможность обучения. Одна из лучших лекарских школ находилась в столице. Но туда, по словам доктора, поступить, что в игольное ушко влезть.

Есть еще одна школа, у южной границы. Туда добираться несколько дней и обучение стоит денег. Но больше шансов, что возьмут. Были преценденты, когда женщины получали в этой школе диплом лекаря. По протекции, конечно, которая сопровождалась звоном монет… но возможность была.

Вот только в мои планы вмешался случай.

Я заканчивала утренний обход. Перебинтовывала руку старому вояке, обмениваясь шутками с молодым пареньком на соседней койке. Тот откровенно флиртовал, выпытывая, есть ли у меня жених. С гордостью описывал свой дом с огромным земельным наделом. И говорил, что мечтает привести туда хозяйку. Похожую на меня.

Я от всего сердца пожелала ему такую девушку найти. Невольное улыбнулась, польщенная его бесхитростными ухаживаниями.

Все никак не могла привыкнуть, что я уже не престарелая Маргарита Робертовна, а молоденькая Марика, которая может нравится таким вот сопливым мальчишкам. Да и не только им, многие заглядывались.

Я за эти три недели достаточно окрепла. Появился румянец на щеках, а с лица сошли неприятные красные прыщики. Так что я теперь да… красавица!

Вот только немного жалела, что Коста меня не видит такой. Да и увидит ли? Что толку мечтать.

— Марика, смотри, что у меня есть, — послышался голос фру Ханны, и я посмотрела в ее сторону.

Женщина стояла в проходе между кроватями и призывно махала белым конвертом.

— От матушки, — добавила она.

От баронессы давно не было известий. Я отправляла небольшое послание, что мол жива, здорова… и на этом все.

И вот… письмо.

Я взяла письмо и вскрыла конверт. Развернула лист и начала читать.

"Марика, дочь моя! Как ты могла забыть о доме? О нас? Неужели тебе нравится такая жизнь, среди грязи в госпитале полным мужчин? Неужели тебе все равно, что происходит здесь, в родовом поместье?"

Я прикусила губу. Все письма баронессы всегда начинались с одного и того же. Но дальше…

"Твой отец очень плох. Лекарь говорит, что ему осталось недолго. Он постоянно зовет тебя. Просит увидеть тебя в последний раз. Марика, прошу тебя, вернись! Приезжай как можно скорее!"

Дальше шли слезливые причитания и мольбы. Но главное я уже поняла. Отец… при смерти. И хотя я не знала этого мужчину, что-то внутри меня тоскливо сжалось и слезы навернулись на глаза. Словно настоящая Марика сейчас читала письмо вместо меня.

— Что случилось, детка? — спросила фру Ханна, вертевшаяся недалеко от меня.

— Отец тяжело болен. Баронесса настаивает, чтобы я вернулась домой.

— Отец — это святое. Поезжай, Марика. Завтра как раз повозка в город идет. А там наймешь экипаж до имения.

От неожиданности я присела на стоявший рядом стул. Ехать нужно, это бесспорно. Но как я посмотрю в глаза, по сути, чужим для меня людям. Поймет ли баронесса, что перед нею не дочь? И как мне себя вести…

Да, влипла ты Маргарита Робертовна. Это тебе не повязки менять.

Вечером я подошла к доктору и показала ему письмо.

— Весьма прискорбно. Но что поделать. Нам будет вас не хватать, баронесса.

— Вы обещали дать мне рекомендацию, — напомнила я.

— Конечно-конечно. Неужели вы подумали, что я отпущу вас без нее. Присядьте, это не займет много времени…

Я присела на жесткий стул у стены. Выжидательно сложила на коленях руки.

Доктор склонился над бумагой, и в тишине кабинета слышался лишь скрип пера. Наконец, он поднял голову и протянул мне сложенный лист бумаги.

— Держите, баронесса. Я написал все, что думаю о ваших способностях и преданности делу. Очень надеюсь, что у вас все получится.

Я поблагодарила. Но сейчас, когда мне предстояло возвратиться домой, эта мечта казалась все более недостижимой. Сердцем чувствую, что моя идея придется баронессе не по вкусу.

Но будем разбираться с проблемами по мере их поступления.

Наутро я со всеми распрощалась. Фру Ханна прижала меня к своей мягкой груди, хлюпая носом.

— Жаль мне с тобой расставаться, детка. Ты уж матушке скажи, что я за тобой присматривала, как положено. Поклон от меня передавай. И главное Фредерика своего дождись. Даст бог, скоро вернется, а там и свадьба не за горами…

М-да…

Надо еще как-то и с этим разбираться. К своему стыду, я так и не написала Фредерику ни строчки. Хотя может оно и лучше…

Вскоре я тряслась в повозке, все дальше удаляясь от привычного мне мира. И если честно, то мысль, что сегодня вечером я прибуду домой вызывала во мне тихий ужас.

В городе мне пришлось нанять экипаж. Повозка высадила меня на торговой площади, а сама укатила дальше, по своим делам.

Сторговавшись за приемлемую цену, я нашла экипаж, что доставит меня до имения. Возничий загрузил мои пожитки, и я не мешкая, взобралась внутрь. Окно позволяло мне рассмотреть проплывающий мимо город.

В центре города дома, тесно прижавшиеся друг к другу, пестрели вывесками. Крики торговцев, лай собак, звон колоколов — все это сливалось в какофонию звуков. Богатые кареты, запряженные холеными лошадьми, проносились мимо, окатывая грязью бедняков, копошащихся на мостовой. Контраст между роскошью и нищетой был поразительным.

Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона, мы наконец прибыли. Я спрыгнула с экипажа, разминая затекшие ноги. Возница, получив свои деньги, поспешно уехал, выгрузив мои вещи. А я застыла как столб перед своим новым домом.

Особняк барона Файнштейн.

Скорее, скромный особнячок. Двухэтажное здание из серого камня, с небольшим садом, поросшим дикими розами. Никакой вычурной лепнины, позолоты, колонн — ничего, что говорило бы о богатстве и знатности. Скорее, добротная, но несколько обветшалая постройка.

"Что ж, Маргарита Робертовна, — прошептала я себе, — ты прошла через многое. И с этим справишься. Понимаю, что актриса из тебя никакая, но у тебя есть лазейка с отшибленной памятью".

Собравшись с духом, я шагнула к массивной деревянной двери и постучала.

Она распахнулась мгновенно, словно меня ждали. И точно — на меня с визгом налетела маленькая девочка, с копной золотистых волос и глазами, полными восторга.

— Марика! Ты вернулась! Я так скучала! Я услышала экипаж и сразу побежала!

Она повисла у меня на шее, обнимая так крепко, что я едва не потеряла равновесие.

Берта, кажется. Младшая сестра.

Но радость девочки была прервана ледяным тоном, прозвучавшим из глубины дома.

— Берта! — раздался строгий, ледяной голос. — Нельзя так себя вести! Это неприлично! Для чего, по-твоему, существует прислуга?

Я подняла глаза. В дверях стояла женщина. Высокая, полная, с лицом, на котором застыло капризное выражение. Темные волосы, собранные в сложную прическу, подчеркивали бледность кожи и пронзительный взгляд серых глаз.

Баронесса Глория Файнштейн. Моя мать.

— Наконец-то ты почтила нас своим присутствием, — процедила она сквозь тонкие губы.

«Да, Маргарита Робертовна. Жаркий прием, ничего не скажешь» — усмехнулась я про себя.

— Как отец? — сразу перешла я к делу, чтобы избежать ненужных нотаций.

— Отец? Ждет тебя. Ты как раз вовремя. Сейчас накрывают к ужину стол. После и поговорим. Пока иди в свою комнату.

Я растерялась. Где моя комната? Но Берта схватила меня за руку и потащила на второй этаж.

Комната была небольшой, но уютной. У окна стоял письменный стол, на которой аккуратно были сложены в стопу книги. В углу — кровать, застеленная вышитым покрывалом.

Берта зажгла масляную лампу, висевшую под потолком. Ее свет, дрожащий и теплый, выхватил из полумрака детали комнаты: резные ножки стола, потемневшие от времени обои, небольшой букетик засушенных цветов в вазе на комоде.

— Ой, Марика, ты не представляешь, сколько всего произошло, пока тебя не было! — защебетала Берта, усаживаясь на край кровати. — Наш кузен Филипп наконец-то сделал предложение Луизе! Наперекор маменьки, ведь Луиза простая белошвейка. А еще…

Ее болтовню прервал строгий голос из коридора:

— Берта! Иди оденься к ужину. И дай своей сестре собраться.

Берта надула губы, но послушно кивнула.

— Хорошо, матушка. Но я еще вернусь! — пообещала она мне и выскользнула из комнаты.

В этот момент в комнату вошел мужчина в простой одежде. Он внес мой сундук с вещами и поставил его у стены.

— С возвращением, госпожа Марика, — басовито произнес он.

— Спасибо, — я улыбнулась в ответ.

Мужчина вышел, громко топая ботинками. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Сейчас начнется самое сложное. Знакомство с семьей. Но сначала и правда нужно переодеться.

Взгляд упал на большой шкаф, стоящий у противоположной стены. Я подошла и открыла его. На вешалках висели платья. Не так уж и много для молодой девушки, дочери барона.

Я становившись на темно-синем платье из плотной ткани. Оно казалось достаточно скромным и неброским. Я сняла его с вешалки и накинула на себя. Ткань приятно холодила кожу.

Сняв с головы косынку, я расчесала свои короткие, непослушные волосы. Кинула на себя взгляд в зеркало. Нашла, что выгляжу вполне мило.

В дверь постучали.

— Марика, ты готова? Матушка ждет к столу! — прощебетала Берта.

Готова ли я? Нет конечно. Но где наша не пропадала.

Берта обхватила мою руку своей ладошкой, и мы спустились по широкой лестнице в столовую. В воздухе витал аромат жареного мяса и свежего хлеба.

За длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, я увидела баронессу. Рядом с ней сидела молодая девушка, как я понимала, моя вторая сестра. Она немного высокомерно посмотрела в мою сторону, капризно сложив губы. Явно копируя мать.

А во главе стола… отец?

Живой и вполне здоровый.

— Ну, здравствуй, дочка, — раскатисто произнес он.

— Здравствуй… отец.

Берта потянула меня за руку к столу, выставляя на всеобщее обозрение. Баронесса сузила глаза и вспыхнула, так, что даже грудь пошла красными пятнами.

— Что ты с собой сделала? На кого ты стала похожа, Марика?

— Что именно вам не нравится, матушка? — невинно спросила я, хотя понятно, что баронесса разглядывает мою прическу. Так пристально, что рука тянется пригладить волосы.

— Она стала похожа на общипанную курицу, — послышался смешливый голос моей второй сестры.

— Да, Марика, зачем ты подстригла волосы? Но ты все равно красивая, — с детской непосредственностью сказала Берта.

Под осуждающим взглядом баронессы я заняла место за столом. По левую руку от отца, напротив баронессы. Берта села рядом со мной.

— Мне пришлось подстричь волосы из-за болезни, — произнесла я.

— Ты не сообщала об этом… — баронесса поджала губы, — могла бы посоветоваться с семьей, прежде чем совершать необдуманный поступок. Наверняка этого можно было избежать. Как ты теперь покажешься в обществе?

— Она может покрывать голову платком, пока волосы не отрастут, — отозвался отец, с усердием орудуя ножом, разрезая на куски большой кусок мяса.

— Это вызовет еще больше вопросов, — раздраженно добавила баронесса.

Я попыталась скрыть возмущение. Мою родню больше волновало отсутствие волос, чем мое здоровье. И то, как это отразится на моей репутации.

Я заметила, что на столе была только каша в глубокой миске. А в другой была налита жидкая овощная подлива. Так же был хлеб, нарезанный на ломти. Из пшеничной муки, но тяжелый и клеклый внутри.

Баронесса положила себе кашу и полила подливой. После этого все посмотрели на меня, ожидая, когда я сделаю тоже самое.

— Нам приходится экономить. Мясо готовят только для барона, — заметила баронесса, — у твоего отца слабое здоровье.

Я покосилась на сидящего во главе стола мужчину. Слабое здоровье? Он сидел, развалившись в кресле, с довольным видом поглощая свой ужин. Лицо его было одутловатым, щеки румяными, а подбородок давно уже слился с шеей. Никакой болезненности я не видела. Только избыточный вес от малоподвижного образа жизни.

— Что с вами, отец? — поинтересовалась я.

Он тут же отреагировал, словно ждал этого вопроса. Его лицо исказилось гримасой страдания, голос зазвучал жалобно.

— Ах, Марика, ты не понимаешь! Эти боли… Они сводят меня с ума! Сердце мое слабое, дышать тяжело… Я чувствую себя старым и немощным.

Он начал перечислять свои "недуги", сопровождая их театральными вздохами и причитаниями. Я слушала его, и во мне крепло убеждение: он не болен. Он просто… разленился. Заплыл жиром, перестал следить за собой и за своим здоровьем.

— Отец, вам нужно больше двигаться. И гулять на свежем воздухе. Тогда вся хворь пройдет, — невозмутимо произнесла я.

— Пока ты прохлаждалась в госпитале, мы тут едва сводим концы с концами! — резко произнесла баронесса, — отец твой трудится не покладая рук для вашего благополучия.

Я опустила взгляд на свои руки, исцарапанные и загрубевшие от работы. Прохлаждалась? Хорошего же мнения баронесса о своей дочери. Только и препираться бесполезно. Эта женщина слышит только себя.

— Если вы считаете, что ухаживать за ранеными и спасать жизни пустяком, то я не представляю, что для вас может являться важным… маменька! — все же не смогла смолчать я.

— Твоя семья! Баронесса Кранберг несколько раз спрашивала о тебе. Ты же знаешь, она была не в восторге от твоей помолвки с Фредериком. Считает тебя недостойной партией. Мы не настолько богаты как они. К тому же, баронесса приходится кузиной графу Ройдену. А после твоего исчезновения считает тебя и вовсе легкомысленной. Конечно, она не говорит это мне в лицо. Но мне доложили, что она обсуждала твое поведение с одной из родственниц. И высказалась, что нужно еще проверить, девица ли ты…

За столом разлилось гробовое молчание, и все дружно посмотрели в мою сторону. Я чувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Не беспокойтесь. Могу заверить, что на мою честь никто не покушался, — едко произнесла я.

— Перед свадьбой она будет настаивать на осмотре. Марика, ты же понимаешь, как для нашей семьи важен этот союз. Барон Кранберг ведет успешную торговлю и мог бы взять отца в дело. Поручиться за него перед партнерами. Ссудить деньги. Тебе нужно быть очень осторожной и вести себя должный образом. Особенно сейчас, когда Фредерик дал о себе знать и в любой момент может вернуться домой. Баронесса имеет слишком большое влияние на сына.

Остаток ужина прошел в молчании. Под конец круглолицая служанка внесла на широкой тарелке десерт — печеные яблоки, политые медом. Батюшка тут же отсыпал себе половину тарелки и принялся с хрустом уплетать.

— Вот что решим, — произнесла баронесса, откладывая в сторону столовые приборы, — в воскресенье пойдем в храм и постараемся попасться на глаза баронессе Кранберг. А там уж будем молить бога, чтобы она пригласила нас к обеду.

Я молча выслушала все разглагольствования баронессы. Лезть сейчас со своими планами на обучение в лекарской школе было несколько неосмотрительно, если я собираюсь спокойно провести остаток вечера. Да и разумная, повидавшая жизнь часть меня твердила, что нужно закрыть старые двери, прежде чем открыть дверь в новую жизнь.

А за моей спиной маячила помолвка с Фредериком, чье изображение Марика бережно хранила в своем саквояже. Вот с этим и нужно в первую очередь разобраться.

После ужина я вернулась в свою комнату. С интересом огляделась. Мысленно спросила:

«Какая же ты, настоящая Марика?»

На столе лежал томик в потрепанном переплете. Я взяла его в руки. "Любовные страдания юной графини…" — гласила золотая надпись на обложке.

Дамский роман. Наверняка зачитанный до дыр. Я открыла книгу наугад и пробежала глазами по строчкам. Слащавые признания в любви, томные взгляды, обмороки от избытка чувств… Все это вызывало у меня лишь горькую усмешку.

Марика была мечтательной и романтичной особой. Возможно, в силу юного возраста и начитавшись любовных романов. Иначе не представляю, как могла нежная девушка, боявшаяся вида крови, сбежать из дома в поисках своего жениха?

Я открыла ящик стола и обнаружила несколько писем. Они были от Фредерика, когда он только ушел на войну. Последнее было датировано концом весны. А сейчас глубокая осень.

Я развязала ленту и развернула первое письмо. Почерк был размашистый и уверенный.

"Моя дорогая Марика!

Солнце светит здесь так ярко, что я почти забываю о том, что рядом война. Но ничто не сравнится с теплом твоего поцелуя, которым ты одарила меня на прощание. Я храню его в своем сердце, как талисман, оберегающий меня от всех бед.

Форма сидит на мне как влитая! Представляешь, я теперь настоящий офицер! Скоро мы разгромим врага, и я вернусь к тебе с победой. Тогда мы сыграем свадьбу, о которой ты так мечтаешь.

Твой навеки,

Фредерик."

Я прочитала письмо, и в груди что-то болезненно сжалось. Судя по тону письма Фредерик был пылок и юн. Не думаю, что намного старше самой Марики.

Я перешла к следующему письму, потом к следующему. Фредерик описывал свои подвиги, хвастался своей храбростью, мечтал о возвращении домой. В каждом письме — упоминание о поцелуе, который я, то есть настоящая Марика, подарила ему.

— Черт! — вырвалось у меня. Я никогда раньше не рвала отношения. В моей прошлой жизни все было просто: Костя и работа. Здесь все иначе. Здесь есть честь, долг, семья.

Как признаться этому влюбленному мальчишке, что я — не та, кого он ждет? Как объяснить, что его Марика умерла в госпитале, а на ее место пришла я, чужая, из другого мира?

Да и кто поверит в это безумие?

— Может, просто стать невыносимой? — пробормотала я, — Стать такой, чтобы его матушка меня возненавидела. Тогда он сам разорвет помолвку.

Трусливая мысль. И она мне совсем не нравилась. Все же лучше дождаться Фредерика и попытаться поговорить с ним. Кто знает, может быть, за это время его чувства к Марике угасли. Это был бы лучший выход из положения.

А пока потихоньку подготовлю свою новую семью к факту, что я собираюсь поступать в лекарскую школу.

Берта, как и обещала, заглянула ко мне перед сном. Потерлась об меня, как маленький котенок. И я прижала девочку к себе. Она была единственная, кто искренне радовалась моему возвращению домой.

— А что моя другая сестра? Совсем не рада меня видеть? — спросила я Берту с целью заодно выведать имя моей второй сестры.

— Эмилия все еще дуется на тебя из-за того случая на балу. Помнишь, ты мне сама рассказывала. Фредерик хотел пригласить ее на танец, а ты вышла вперед, и первая подала ему руку. Ты такая смелая, Марика. Я хочу быть похожей на тебя.

— Только никогда не сбегай из дома. Это не самая хорошая идея, — приобняла я за плечи Берту.

Теперь понятно, почему Эмилия смотрит на меня как на врага. Старшая сестра из-под носа увела перспективно жениха. А вот сейчас я бы не отказалась вернуть ей его обратно.

Но прежде мне предстояло познакомиться с баронессой Кранберг. Накануне выходного дня матушка с нажимом напомнила мне, что завтра мы всем семейством идем в храм. И чтобы я выбрала достойный наряд. А главное озаботилась, чем прикрыть остриженные волосы.

Я задумалась. Шляпки были слишком вычурными, платки — слишком простыми для дочери барона. Ничего не подходило. Наконец я нашла тонкую вязанную шаль и накинула ее на голову. Подумала, что выгляжу вполне достойно в купе со строгим шерстяным платьем жемчужно-серого цвета.

Как вести себя с баронессой Кранберг я еще не решила. Но пытаться нравится ей я точно не собиралась.

Я никогда не была религиозным человеком. Скорее закоренелым материалистом.

Но после всего, что со мной произошло, поневоле задумаешься о высшем разуме, что управляет нашими жизнями.

Вот и сейчас все склонили головы в благоговейной молитве. Моя мать и сестры что-то шепчут, шевеля губами, пока слышится священное песнопение.

Я последовала их примеру. На мгновение задумалась, что попросить бога, если он и правда меня слышит. Хотела попросить о лекарской школе, а вместо этого вспомнила Косту.

Думала за месяц душа уже успокоилась, а нет… больно кольнуло в самое сердце. И тогда я попросила, чтобы мы с ним встретились. Это же возможно? Не задумываясь о том, как он меня разыщет в этой глуши. Да и будет ли искать? Но я цеплялась за мысль, что он знает мое имя.

— Марика, баронесса Кранберг смотрит на нас. Улыбнись, живо, — пихнула меня в бок матушка.

Я вскинула голову, пытаясь определить, кто из сидящих вокруг меня женщин баронесса Кранберг.

Месса подошла к концу и многие оглядывались в поисках знакомых лиц. Вежливо раскланивались, натягивая на лица учтивые улыбки.

— Что ты застыла как истукан. Пойдем быстрей к выходу, перехватим баронессу у порога, пока она не уехала.

Моя матушка резво вскочила с места и помчалась к выходу, подобрав юбки. Волей неволей пришлось идти за ней следом, слыша позади себя недовольное сопение Эмилии и веселое щебетание Берты, вполголоса напевающая мелодию.

Матушка стояла на улице возле входа в храм. Быстро сцапала мою руку, притянув к себе.

— Шаль поправь… Приветствую, леди Райнер, как ваше здоровьице? — и тут же, чтобы слышала только я, — склони голову, дура! Совсем одичала.

Я сжала зубы до скрежета. Да лучше в операционной несколько часов отстоять, чем несколько минут изображать саму любезность.

— Баронесса Кранберг… как мы рады вас видеть! — взвился голос баронессы Файнштейн.

В мою ладонь сильнее впились ее пальцы с острыми коготками, и я послушно склонила голову.

— Ваша дочь вернулась… — услышала я высокомерный голос.

— Марика никогда не забывала о своей семье. А уж о вашем сыне и вовсе все глаза выплакала. Есть ли от Фредерика какая-нибудь весточка?

Я наконец подняла голову, чтобы разглядеть стоящую напротив меня женщину. Темные глаза изучающе пробежались по моему лицу, а тонкие губы сжались в твердую линию.

Она даже не пыталась казаться учтивой. В отличии от баронессы Файнштейн.

Баронесса Кранберг выглядела так, словно сошла с полотна придворного художника. На ней было платье из тяжелого, переливающегося шелка цвета воронова крыла, расшитое серебряными нитями и жемчугом. Кружевной воротник, высокий и жесткий, подчеркивал ее надменную осанку. На пальцах сверкали массивные перстни с камнями. На плечах красовалась меховая накидка.

Мы же с матерью и сестрами, в наших скромных плащах из шерсти, казались на ее фоне бедными родственниками.

— Фредерик прислал письмо. С ним все в порядке.

— Слава богам. Я все мессу молилась за его здоровье! — тут же подхватила баронесса Файнштейн. Ущипнула меня за руку, — а уж как Марика рада этой новости…

— Я действительно рада, что с Фредериком все в порядке, — отозвалась я.

Баронесса Кранберг пошла вперед, к ожидавшему ее экипажу. Моя мать семенила за ней, крепко держа меня за руку. Явно надеясь получить приглашение на чай.

Наконец баронесса Кранберг остановилась перед своим экипажем. Лакей распахнул перед ней дверку.

— Прощайте, баронесса Файнштейн, — сухо бросила она, прежде чем забраться в экипаж.

— Досвиданьица. Надеемся на скорую встречу.

Экипаж обдал нас пылью из-под колес. Моя мать зло посмотрела на меня и лишь бросила:

— Дома поговорим.

Дома меня ждала не просто беседа, а настоящий допрос. Матушка, едва переступив порог, велела нашей единственной служанке подать чай в гостиную. Когда все расселись по своим местам, баронессу Файнштейн понесло:

— Что это было, Марика? — прошипела она, впиваясь в меня взглядом. — Ты хоть понимаешь, как ты себя вела? Словно крестьянка, а не дочь баронета!

Я молчала, опустив глаза. Спорить с ней было бесполезно. Любое мое слово лишь подливало масла в огонь.

— Баронесса Кранберг — мать твоего будущего мужа! — продолжала она, повышая голос. — Ты должна была очаровать ее, а не стоять, как истукан, с видом оскорбленной добродетели!

— Я рада, что Фредерик жив, — тихо произнесла я, надеясь, что это хоть немного смягчит ее гнев.

— Рада? — взвизгнула она. — Рада? Да ты должна была упасть ей в ноги от благодарности за эту новость! Ты должна была умолять ее рассказать о Фредерике, выведать все подробности! А ты… ты стояла, как немая рыба!

— Я не хочу замуж за Фредерика, — тихо сказала я, но мои слова прозвучали достаточно твердо.

Матушка замерла, как громом пораженная.

— Что ты сказала? — прошептала она, в ее глазах вспыхнул гнев.

— Я не люблю его, — ответила я, стараясь смотреть ей прямо в глаза. — И я не хочу жить с человеком, которого не люблю.

— Ты… ты неблагодарная девчонка! — закричала она, бросаясь ко мне. — Ты думаешь только о себе! Ты не понимаешь, что от твоего решения зависит судьба всей нашей семьи!

Она схватила меня за руку и потащила к окну.

— Посмотри! — закричала она, указывая на обветшалые стены нашего поместья. — Посмотри на эту нищету! Ты хочешь, чтобы мы умерли с голоду? Ты хочешь, чтобы нас выгнали на улицу? А твои сестры… ты подумала о них? Я не могу за ними дать достойного приданого.

Я смотрела на серые, унылые пейзажи, на покосившиеся заборы и заросший сорняками сад. Обернулась, поймав на себе осуждающий взгляд Эмилии и испуганный Берты.

— Я найду другой способ, — сказала я, вырывая свою руку из ее хватки. — Я найду способ помочь нашей семье. Но я не выйду замуж за Фредерика.

— О чем ты говоришь? Совсем ум потеряла?

— Я знаю, о чем она мечтает, матушка, — тихим и заискивающим голоском проговорила Эмилия.

— Что знаешь? — прошипела баронесса.

— Подождите, матушка… я сейчас покажу вам кое-что…

Эмилия с торжествующим видом вышла из комнаты. Я настороженно посмотрела ей в след. В душе зашевелились нехорошие предчувствия.

Эмилия быстро вернулась. Судя по раскрасневшимся щекам, бежала, чтобы быстро исполнить задуманное. Но в гостиную вошла степенно, держа в руках свернутый лист бумаги.

— Отдай! — тут же потребовала я, — какое ты имела право шарить в моей комнате?

— И не подумаю. А матушка должна знать, что ты задумала!

Эмилия проворно вручила лист баронессе, и та тут же развернула и начала читать.

— Рекомендательное письмо… в лекарскую школу! Что за блажь?

— Это не блажь, а моя жизнь. Прошу отдать мне его обратно, — я протянула руку.

— И не подумаю! — рявкнула баронесса, и я вздрогнула. — Я запрещаю тебе даже думать об этой лекарской школе! Ты выйдешь замуж за Фредерика, как только он вернется, и будешь вести себя достойно! А это… — она скомкала письмо в руке и бросила его в полыхающий в камине огонь, — …это просто глупая блажь, которую ты должна забыть!

Внутри меня трясло от злости, хотя внешне я напоминала ледяную статую. Рациональный ум взрослой Маргариты Робертовны взял вверх над эмоциями молоденькой Марики. Хотя до безумия хотелось наорать. Топнуть ногой. Заплакать в конце концов.

Как можно так бездумно распоряжаться моей жизнью. Это письмо от доктора много для меня значило. А сейчас оно догорало в камине, превращаясь в пепел.

Зато баронесса заметно успокоилась и как ни в чем не бывало заняла свое место за столом. Стала неспеша пить чай и хрустеть золотистым печеньем.

Эмилия смерила меня злым взглядом.

— Зачем? — тихо спросила я.

— Ты не достойна Фредерика, — процедила она. — Но он любит тебя. Я не позволю тебе сделать ему больно. Жаль, что он выбрал не меня. Я бы никогда так с ним не поступила.

— Возможно, еще не все потеряно, — произнесла я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все клокотало. — Когда Фредерик вернется, может быть, он увидит, что ты — та, кто ему нужен.

Лицо Эмилии исказилось от ярости.

— Издеваешься! — взвизгнула она. — Я ненавижу тебя! Сначала ты забрала его, а теперь так легко отдаешь! Права была его мать, когда говорила, что ты распутная! Наверняка променяла его на какого-нибудь солдата, когда работала в госпитале! А теперь боишься пройти осмотр перед свадьбой. Пусть Фредерик вернется и узнает, какая ты на самом деле… — Эмилия задохнулась, подбирая слово, — профурсетка!

Я стиснула зубы, уговаривая себя, что я взрослая женщина, а Эмилия глупая влюбленная девчонка. И обижаться на ее слова и действия нет смысла.

— В госпитале я помогала людям. И хочу посвятить этому жизнь. И то, что вы уничтожили мое письмо не отменит этого решения.

Я вышла из комнаты. В дверях столкнулась с бароном.

— Марика, дочка. Что у вас за шум? Случилось что?

— Ничего… отец. Просто я сообщила матушке и сестрам, что уезжаю. Вы вполне здоровы, так что мне здесь больше делать нечего!

Я быстро поднялась в свою комнату и закрыла за собой дверь. Села на кровать, подперев голову руками.

Что мне остается? Возвратиться в госпиталь и просить у доктора еще одно рекомендательное письмо. Да. Так будет лучше всего. А с Фредериком можно будет связаться и все ему объяснить. Написать и тактично разорвать помолвку.

В дверь тихонько поскреблись и жалобно зазвенел голосок Берты.

— Мар… впусти меня…

Я открыла дверь, и Берта сразу кинулась ко мне и обхватила руками за талию. Прижалась всем тельцем.

— Не уезжай. Пожалуйста.

— Берта, ну что ты…

Я с трудом оторвала ее от себя. Присела, заглядывая в глаза.

— Я должна… понимаешь? Я хочу стать лекарем. Открою больницу. А ты подрастешь и будешь помогать мне. Хочешь, я научу тебя делать уколы? И покажу, как нужно бинтовать раны.

Берта замотала головой.

— Останься хоть еще немного. Я так ждала тебя. Эмилия совсем не обращает на меня внимания. А матушка хочет отправить в монастырскую школу. Пожалуйста, Мар…

Берта всхлипнула, а у меня сжалось сердце от жалости. Берта такая маленькая и одинокая. Худенькая, со смешной тощей косичкой и личиком, на котором золотятся веснушки.

Я могу задержаться на несколько дней. Написать письмо в госпиталь и попросить доктора повторно выслать мне рекомендацию.

Что изменит несколько дней?

— Что там баронесса? — вздохнув, спросила я.

— Грозится запереть тебя. А папенька встал на твою защиту. Сказал, что ты просто отвыкла от дома. Мар… ты правда больше не любишь Фредерика?

— Берта, — я взяла ее маленькие ручки в свои, — Фредерик… он хороший человек. Но я… я хочу другого. Я хочу помогать людям. Я хочу стать лекарем.

— Но у тебя теперь нет письма…

— Я попрошу прислать доктора новое. Ты поможешь мне?

Берта серьезно кивнула. Мы сели за стол, и я быстро написала письмо в госпиталь. Осталось придумать как его отправить. Берта сказала, что можно отдать его нашему конюху. Тот часто выбирается в город с поручениями. И за мелкую монетку доставит письмо на почту.

Я достала из кошелька монетку, и Берта просияла от того, что я доверила ей важное поручение.

— Я сейчас отнесу его Полю. Он добрый и никогда не скажет маменьке. А потом ты почитаешь мне?

— Почитаю… беги. Только осторожно.

Следующие несколько дней прошли вполне спокойно. Баронесса не теряла надежды ждала приглашение на чай от баронессы Кранберг. А я ждала ответа на свое письмо.

Все свободное время я проводила с Бертой. Девочка оказалась очень умненькой и разговорчивой. От нее я многое узнала о жизни своего семейства. О том, что барон раньше был состоятельным человеком, но проиграл в карты большую часть своего состояния. Последующий после этого неурожайный год поставил имение на грань разорения. А теперь баронесса всеми силами пыталась вернуть былое величие Файнштейнов.

Через неделю мы обе получили письма.

Баронесса, словно предвкушая триумф, за обедом торжественно зачитала свое вслух, с придыханием произнося каждое слово:

«Баронесса Файнштейн и ее дочери приглашаются на чаепитие в дом к баронессе Кранберг в среду, в три часа пополудни».

Она бросила на меня победоносный взгляд, словно говоря: "Видишь? Все идет по плану."

Свое я прочитала тайком, лишь заперев дверь в свою комнату.

Я развернула пожелтевший лист и дрожащими руками прочитала:

«Доктор Леруа не может ответить на вашу просьбу. На данный момент он покинул госпиталь и отбыл по королевскому назначению в столицу. Его место временно занимает доктор Рейнхардт, который не знаком с вашими способностями и не может выдать рекомендацию без личного собеседования».

— Марика, осанка! Улыбайся, но не слишком широко. И помни, о Фредерике ты должна спрашивать сдержанно, но заинтересованно, — наставляла меня матушка, поправляя кружева на моем платье.

Я кивала, чувствуя себя марионеткой.

— Да, маменька. Хорошо, маменька.

Но в голове все крутился вопрос — что мне делать дальше?

Письмо из госпиталя банальная отписка, никто мне никаких рекомендаций давать не будет. А искать доктора Леруа в столице — слишком хлопотно и затратно. При том что в моем кошельке лишь несколько медных монеток и один серебряный луидор. К тому же шли разговоры об окончании военных действий, так что в любом случае в госпитале я себя проявить не успею.

А хотелось серьезной работы. Глубже копнуть в возможности медицины этого времени и принести что-то новое. То, что я в состоянии дать.

Антибиотики? Но получение пенициллина достаточно сложный процесс. Мне нужна лаборатория, к которой меня никто не допустит без должного образования. И все опять упирается в поступление в лекарскую школу.

Но пока я решила положиться на судьбу и выждать время. Познакомиться поближе с миров, в котором мне предстоит жить.

— Марика, ты меня слышишь? — прикрикнула матушка, прищурившись. Я вздрогнула, вернувшись в реальность.

— Очень внимательно, — пробормотала, ослабляя ворот жесткого кружевного воротничка.

В назначенный час я и мои сестры явились в особняк баронессы Кранберг. Наш конюх целое утро драил наш экипаж, придавая ему приличный вид, а служанка готовила платья — утюжила и подшивала, так как маменька хотела, чтобы все было идеально.

Особняк был не чета нашему. Ухоженная подъездная аллея с огромными платанами по краям дороги. Величественный дом с высокими окнами и резными балконами.

— Какой же он красивый, — прошептала Эмилия, озираясь по сторонам. Но матушка тут же шикнула на нее, чтобы та не разевала рот как простая крестьянка.

Прислужница взяла наши плащи и нас проводила в гостиную. Мы скромно сели на краешек дивана, но тут же поднялись, когда вошла баронесса Кранберг.

— Добро пожаловать, леди, — сдержанно произнесла она.

Хозяйка дома распорядилась принести чай. Осмотрела нас, нацепив улыбку. Задержала взгляд на мне и на моих коротко стриженных волосах. Наверное, только хорошее воспитание заставило ее не поморщится. Но тут же заговорила моя мать, объясняя, что из-за болезни мне пришлось в госпитале остричь волосы. И что они скоро отрастут, и я вновь стану красивой. Баронесса Кранберг лишь криво усмехнулась в ответ.

После обмена ничего не значащими фразами, матушка перешла к главному. — Какие новости о вашем сыне, Фредерике? Мы все переживаем за него.

Под столом я почувствовала резкий пинок ногой.

— Мы молимся за его здоровье, — тут же отреагировала я, повторяя заученные слова.

Баронесса вздохнула.

— Известий долго не было. Мы уже отчаялись. Но недавно пришло письмо. Фредерик был ранен в плечо. Сам писать не мог. Но теперь, слава богу, все хорошо. Он даже прислал небольшое послание… для вас, Марика.

Баронесса встала и достала из шкатулки сложенный пополам лист бумаги. Максимально отодвинула от глаз, прежде чем прочесть.

— Так… Дорогая матушка, передай от меня сердечный привет моей невесте Марике. Я написал ей несколько писем, но так и не получил ответа. Надеюсь, она в добром здравии…

Баронесса посмотрела на меня поверх листа бумаги:

— Вы были так заняты, Марика, что не удосужились ответить моему сыну?

— Я не получала от него писем. — с нажимом ответила я и тут же кинула быстрый взгляд в сторону Эмилии.

Та неподвижно сидела, поджав губы. Но все же яркий румянец вспыхнул на ее щеках, когда баронесса заговорила о письмах.

— Что ж, надеюсь, что это действительно так. Фредерик мой единственный сын и меня заботит его личное счастье. Раз уж он выбрал вас своей невестой, и вы войдете в этот дом… я жду от вас подобающего поведения.

Это все было сказано приказным тоном. Мда… шаг влево шаг вправо расстрел. Не хотелось бы мне иметь такую свекровь. А сын ей явно в рот заглядывает.

Моя матушка тут же стала восхвалять мои достоинства, одно из которых было озвучено с особой гордостью — мой талант к музицированию и игре на фортепиано.

Я скрестила пальцы, чтобы баронесса не решили лично проверить мои способности. Или матушка не настояла, чтобы я развлекла баронессу своим музицированием.

Но баронессу не интересовали мои музыкальные способности. Скорее наш визит был для нее возможностью показательно щелкнуть меня по носу и напомнить, кто я есть или кем могу быть. И кто главный в этом доме.

Матушка была довольна визитом, Эмилии настороженно поглядывала на меня, ожидая разборок из-за писем. Берта всю обратную дорогу непосредственно восхищалась пирожными со взбитыми сливками и спрашивала, буду ли я ее угощать ими, когда выйду замуж за Фредерика…

Я поспешила удалиться в свою комнату. С недавних пор я нашла для себя развлечение. В толстой тетради стала записывать все те знания, что принесла из другого мира. Не то, чтобы я боялась забыть, но это стало моей некой отдушиной. Личным дневником.

Вот и сейчас, обмакнув перо в чернила, записала:

«Для антисептики можно применять следующие средства: карболовую кислоту, спирт, раствор йода, перекись водорода… а также отвары из трав, таких как шалфей и ромашка. Чтобы изготовить карболку, мне понадобятся: уголь, кислота и вода…»

Я записала до поздней ночи, находя в этом некоторое успокоение. Легла спать усталая, но довольная собой.

А во сне мне неожиданно приснился… Коста. Я увидела его высокую широкоплечую фигуру в дали и не задумываясь побежала к нему. Громко позвала по имени. Он повернул голову и посмотрел на меня. И я видела только этот бирюзовый взгляд. Зовущий и манящий меня. Коста пошел мне на встречу, протянул руку. И в тот миг, когда наши ладони должны были соприкоснуться я почувствовала пустоту. И тут же проснулась.

Щеки были влажны от слез, а сердце гулко билось в груди.

Я сильно вдохнула, задерживая дыхание. Надо успокоиться, не время раскисать. Но до чего же реальный сон! Так и стоит передо мною зовущий бирюзовый взгляд Косты.

Я почти забыла про этот сон. Стала искать предлог, чтобы выбраться в город. Мне хотелось посетить городских лекарей и расспросить про методы их работы. Завязать знакомство.

Вот только зарядили дожди и дороги развезло, а Берта подхватила простуду, и я не отходила от нее, всеми средствами сбивая жар.

Матушка отправила нашего конюха за местным лекарем, сомневаясь в моем лечении. Мы громко спорили с баронессой, когда она требовала накрыть трясущуюся от озноба Берту еще одним одеялом. А я настаивала на протирании ее тела прохладной водой.

Постучала прислужница и выразительно округлив глаза, сказала;

— Там приехал…

— Кто? Говори быстрее, дуреха! Лекарь? — взвилась на нее баронесса.

Прислужница замотала головой.

— Так к госпоже Марике… мужчина. Ее требует.

Я шла за баронессой по полутемному коридору к входной двери. И с каждым шагом все больше накатывало волнение.

В конце коридора, у массивной входной двери, вырисовывался силуэт высокого мужчины. Он был высокий и широкоплечий. В военной форме, темной и строгой, с серебряными галунами, едва различимыми в тусклом свете. На голову надвинута фуражка, скрывающая часть лица.

Неужели это…

Коста?

От этой мысли жар прилил к щекам. Я уже готова была броситься вперед, как меня остановил возглас баронессы.

— Фредерик! Как ты изменился, мальчик мой. Тебя и не узнать. Усы отпустил. Какой красавец!

Я застыла, вглядываясь в стоящего впереди мужчину. Тот снял фуражку и небрежным жестом пригладил светлые волосы.

— Баронесса Файнштейн… рад видеть вас в добром здравии. Марика… — Фредерик вытянул голову, вглядываясь в мою фигуру, застывшую за плечом баронессы.

— Что же мы у дверей стоим, — захлопотала баронесса и крикнула служанку, — живо накрой стол. Видишь… баронет Кранберг к нам в гости пожаловал.

— Извиняюсь… не признала… — пролепетала служанка, тут же срываясь с места.

Баронесса приняла из рук Фредерика фуражку и подхватив под руку, повела в столовую, зыркнув на меня недовольным взглядом.

Я поплелась следом, совершенно не представляя, как буду общаться с этим незнакомым для меня молодым человеком. Который считает меня своей невестой.

Ситуация патовая.

На шум выбегает Эмилия. Видит Фредерика и с визгом бросается ему на встречу. Но все же успевает вовремя остановиться и чинно склонить голову.

— Эмилия… как ты выросла, — говорит Фредерик, а моя сестра в ответ смущенно улыбается и заливается довольным румянцем.

В столовой мы сидим напротив друг друга. Баронесса во главе стола. Эмилия рядом со мной.

— Как здоровье барона? — вежливо интересуется Фредерик.

— О… он немного приболел. Уж извините, не сможет встретить такого гостя, — щебечет матушка.

На самом деле барон перебрал горячего домашнего вина, кляня плохую погоду и сейчас сладко похрапывал в своей комнате.

— Я только сегодня приехал и решил сразу к вам… — при этом Фредерик так выразительно посмотрел на меня, что делается не по себе. Похоже этот мальчишка и правда влюблен в Марику.

Вот только что теперь делать мне?

Я разглядываю Фредерика. Портрет довольно точно передает сходство, если не считать новую деталь — залихватски подкрученных усов.

— Я подарки привез, — говорит Фредерик. Ныряет рукой за пазуху и вытаскивает два бумажных свертка. Протягивает баронессе и Эмилии.

Те разворачивают, шурша бумагой. У обоих яркие шелковые платки. У баронессы — глубокого изумрудного цвета, с вышитыми золотыми нитями райскими птицами. У Эмилии — нежно-розовый, с серебристыми цветами.

После этого Фредерик разворачивается ко мне. Загадочно улыбается. Достает небольшую бархатную коробочку и двигает в мою сторону.

— Я тогда не успел… решил, что подарю, как только мы снова встретимся.

Я оцениваю размер коробочки. Она явно для кольца. Помолвочное небось?

Сердце бешено колотится, но не от радости, а скорее от паники.

На меня все так смотрят. Баронесса с восторгом, предвкушая выгодную партию. Эмилия с едва прикрытой завистью, мечтающая оказаться на моем месте. Фредерик так и лучится гордостью. Ждет моей реакции.

А я теряюсь. Я не хочу брать это кольцо. Но и отказаться не могу. Не сейчас, когда все взгляды прикованы ко мне.

— Ну же… — торопит Фредерик.

Я беру в руки коробочку и открываю ее. Так и есть, на светлой подкладке лежит золотое колечко с небольшим камушком. Явно драгоценным. Вон как сияет, когда на него падает свет.

— Примерь, доченька, — облизнув губы, говорит баронесса.

Я тяну время. Все это мне кажется слишком не правильным. Приму я это кольцо или нет, любой мой выбор мне кажется ошибкой.

— Баронесса… там лекарь приехал, — громко шепчет заглянувшая в столовую служанка.

Я готова за это известие расцеловать ее в обе щеки. С хлопком закрываю крышку у коробочки и опускаю ее себе в карман. Вроде бы взяла, но и на палец не надела.

— Позвольте, я встречу, — тут же говорю я и вскакиваю с места.

Перевожу дух лишь когда оказываюсь в полумраке коридора. Наверняка мне потом баронесса все уши прожужжит о моем неподобающем поведении. Но небольшое время для передышки я себе выкроила.

Встретив лекаря, я проводила его наверх, в комнату Берты. Та спала, прерывисто дыша. Тусклый свет настольной лампы бросал свет на ее разгоряченное лицо.

— Госпожа Марика, рад что вы вернулись. Я слышал, вы служили в госпитале? Очень похвально. Ну-с, что с вашей сестрой?

Лекарь подошел к кровати и осторожно приложил ладонь к щекам Берты. Кожа ее пылала. Лекарь поцокал языком, его взгляд стал серьезным.

— У нее сильный жар. Горло красное… Боюсь, как бы не было… — Я запнулась, судорожно пытаясь вспомнить, как здесь называют то, что в моем прошлом мире звалось ангиной.

—...огненной хвори, — закончила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Огненная хворь звучало куда страшнее привычной ангины.

Лекарь кивнул, не отрывая взгляда от Берты.

— Да, весьма похоже. Огненная хворь коварна, особенно для юных созданий. Нужно действовать быстро.

Он достал из своей сумки несколько склянок с разноцветными жидкостями и мешочек с травами. Их аромат остро защекотал ноздри.

— Что это? — подозрительно спросила я, принюхиваясь.

— Это целебная настойка, — ответил лекарь, показывая мне склянку с мутной жидкостью. — Снимет жар. А это отвар шалфея и ромашки, для полоскания горла. Облегчит боль и снимет воспаление. Ну и конечно, мешочек с сушеным зверобоем. Из него сделаем примочки на грудь, чтобы облегчить дыхание.

— А я бы еще хотела предложить… — я задумалась, вспоминая, что обычно делали при ангине в моем прошлом мире. — …горячее питье с медом. И проветривать комнату почаще, несмотря на холод. Свежий воздух поможет сестре дышать легче.

Лекарь уважительно посмотрел на меня.

— Работа в госпитале явно пошла вам на пользу. Помню, еще маленькой девочкой вы плакали от вида крови и боялись каждого чиха.

— Да… я сильно изменилась.

Лекарь попросил принести стакан с теплой водой. Когда я выполнила его просьбу, лекарь взболтал склянку с настойкой и немного плеснул в стакан. Тут же запахло мятой и ромашкой.

Мы приподняли Берту и заставили ее выпить получившееся лекарство. Берта закапризничала, но мне удалось уговорить ее выпить все до дна.

— И еще, пожалуйста, порекомендуйте моей матери не кутать Берту. Она постоянно велит служанке накрыть ее еще одним одеялом, — попросила я лекаря.

— Непременно, — улыбнулся он мне.

Лекарь мне показался довольно разумным человеком. С опытом. Я все боялась встретить какого-нибудь коновала, практикующего кровопускание или другие варварские методы.

В этот момент в комнату сунулась баронесса, обеспокоенно нахмурив брови.

— Ну что, доктор? Как моя Берточка? — баронесса, не дожидаясь ответа, подлетела к кровати и принялась ощупывать лоб дочери. — Горит! Я же говорила, нужно было сразу позвать лекаря, а не слушать твоих советов! — гневно взглянула она в мою сторону.

Я вздохнула. Наверное, слишком громко, потому что лекарь сочувствующе посмотрел на меня.

— Баронесса Файнштейн, я понимаю ваше беспокойство, но у Берты огненная хворь. Ей нужен покой, свежий воздух и… — он запнулся, бросив на меня быстрый взгляд, — … достаточно одного легкого одеяла.

Баронесса нахмурилась еще сильнее.

— Одного одеяла? Да она же замерзнет!

— Матушка, поверьте, ей будет только хуже, если ее перегреть, — вмешалась я. — Лекарь прав.

Маменька, не привыкла, чтобы ей перечили. Она бросила на меня испепеляющий взгляд, но, к моему удивлению, промолчала. Возможно, присутствие лекаря ее немного сдерживало.

— Хорошо, — произнесла она сквозь зубы, — Марика, спустись вниз. К гостю. Я думаю, ты понимаешь, что вам нужно поговорить. Только не наделай глупостей!

Кажется, мое время для передышки истекло. Я на прощание кивнула лекарю и с тяжелым сердцем побрела к гостиной. Пальцы нащупали коробочку с кольцом в кармане.

Надо отдать. Фредерик кажется хорошим парнем. Но он не для меня. Вот с Эмилией они стали бы чудесной парой. Как бы ему намекнуть обратить внимание на мою младшую сестру?

Я зашла в гостиную. Эмилия щебетала, заваливая Фредерика новостями. А вот он явно скучал. Натянул на губы любезную улыбку, но смотрел на Эмилию абсолютно пустым взглядом.

Эмилия замолкла, увидев меня. Недовольно скривила рот.

— Что ж, наверное, мне нужно оставить вас. Надеюсь на скорую встречу… Фредерик.

Она томно посмотрела на него, надеясь на толику внимания. А вот Фредерик смотрел только на меня.

Эмилия вскочила с места и, демонстративно хлопнув дверью, выбежала из комнаты.

Я глубоко вздохнула. Пора.

— Фредерик… нам нужно поговорить, — набравшись решимости, произнесла я.

Напомнила себе, что я хирург. Если уж резать, то разом. Вырывать с корнем. А не кромсать частями, делая больнее.

— Да… мне нужно так много тебе сказать, Марика. Я выжил только благодаря тебе. Вот… твой локон. Он всегда со мной… как талисман.

Фредерик нырнул в нагрудный карман и достал скрученный локон.

— Жаль, что ты остригла волосы. Они успеют отрасти к нашей свадьбе? Но и так ты все равно красивая.

— Фредерик, по поводу свадьбы… — попыталась я вставить хоть слово.

Но Фредерик, словно не слыша меня, продолжал говорить, захлебываясь от переполнявших его чувств.

— Я столько думал о тебе, Марика! Представлял нашу жизнь вместе, наш дом, наших детей… Ты даже не представляешь, как я счастлив, что мы снова вместе. Я люблю тебя!

Я открыла рот и тут же захлопнула его. Восторженный взгляд Фредерика больно бил в самое живое.

Крепко сжала в ладони коробочку, так, что ее острый бок впился в кожу.

Нет. Не получалось разом. Вот так рубить… глядя в его влюбленные глаза.

Я потом корила себя за малодушие. Нужно было сразу сказать категоричное — «Нет!» и вернуть коробочку с кольцом. А теперь все больше запутывалась, как муха в паутине.

Как-то все быстро завертелось. Баронесса быстро взяла Фредерика в оборот. Устраивала вечерние чаепития с пирогами, на которых он был частым гостем. Нас не оставляли вдвоем. Чтобы все было пристойно и баронессе Кранберг не в чем было упрекнуть нашу семью.

Иногда, в моменты слабости, я думала: а может, стоит просто все принять как есть? Фредерик, в конце концов, не так уж и плох. Симпатичный, кажется добрым, хотя и немного хвастливый. Он любит рассказывать о своих подвигах на службе, приукрашивая их, чтобы казаться героем в моих глазах. Но в целом… он просто мальчишка, только-только отрастивший усы.

Может быть, я смогу его полюбить. Со временем. Выйти за него замуж. Стать баронессой Кранберг. Да, придется научиться уживаться со свекровью, подстраиваться под ее капризы. Но у меня будет семья. Муж. Дети.

При мыслях об этом больно щемило сердце. Я же всегда мечтала о детях. О своих. О маленьком теплом комочке, который будет смотреть на меня доверчивыми глазами и шептать — «Мама».

Что у меня было в жизни? Только работа. После смерти меня и оплакать было некому.

А мечта о лекарской школе… она казалась такой далекой, такой недостижимой. В этом мире, где женщины должны быть женами и матерями, а не лекарями, моя мечта казалась несбыточной фантазией.

Но однажды матушка решила отправиться в город. Она любила изредка совершать поездки, делать вид, что ходит по магазинам, приценивается. Но на самом деле лишь бросала пыль в глаза.

Приходила прицениться в лавку готового платья или к кожевнику и всегда находила к чему придраться. В итоге уходила, капризно поджав губы со словами, что качество стало не то и выбрать совершенно нечего.

Но баронесса держалась за эти поездки, как утопающий за соломинку. Надевала свое лучшее платье и прогуливалась по торговой площади от лавки к лавке.

Все повторяла, что после моей свадьбы с Фредериком наша семья начнет жить по-другому. Уж непременно барон Кранберг по-родственному введет нашего отца в свое дело. И тогда мы позволим себе купить все, что душе угодно.

Мы ехали по улице, когда я заметила на воротах одного из домов черный крест.

— Что это такое? — спросила я баронессу.

Она пожала плечами.

— Наверняка какая-нибудь зараза в этом доме.

Меня это встревожило. Я не сразу обратила внимание, так как редко выезжала в город с маменькой, но сейчас это бросилось в глаза. На улице было мало людей. Некоторые лавки были заколочены.

Я увидела лавку с вывеской «Аптека» и попросила остановиться. Баронесса недоуменно посмотрела на меня.

— Что тебе здесь нужно?

Я что-то пробормотала в ответ. На самом деле мне просто хотелось узнать, что происходит в городе. Да и в местной аптеке я еще ни разу не была.

Я вошла внутрь. Баронесса не захотела идти со мной, что меня только обрадовало. Теперь я могла спокойно поговорить с аптекарем и узнать, что за зараза пришла в город.

Внутри аптеки пахло травами и чем-то горьковатым, лекарственным. За прилавком стоял пожилой мужчина с усталым лицом и глубокими морщинами, прорезавшими его щеки. Он внимательно рассматривал какую-то склянку на свет.

— Добрый день, — поздоровалась я, стараясь говорить как можно более непринужденно.

Аптекарь вздрогнул и поднял на меня взгляд.

— Добрый день, госпожа, — ответил он, слегка поклонившись. — Чем могу быть полезен?

— Я… просто хотела узнать, что происходит в городе, — сказала я, стараясь не выдать своего волнения. — Видела черные кресты на домах…

Лицо аптекаря помрачнело. Он вздохнул и отложил склянку.

— Гнилая горячка, госпожа. Самая настоящая гнилая горячка. Она пришла к нам несколько недель назад, когда мимо нас прошла королевская армия.

Мое сердце бешено заколотилось. Все же тиф добрался и до города.

— И что… что вы делаете? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие.

— Что мы можем сделать? — Аптекарь горько усмехнулся. — У нас не хватает лекарств, не хватает врачей. Люди умирают, как мухи.

Я почувствовала, как во мне просыпается старый инстинкт. Инстинкт врача. Инстинкт спасать жизни.

— А какие лекарства у вас есть? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Что вы даете больным?

Аптекарь начал перечислять названия трав и снадобий, которые я никогда раньше не слышала. Большинство из них, судя по его описанию, были просто успокоительными средствами.

— И это все? — спросила я, чувствуя, как во мне нарастает отчаяние. — Нет ли чего-нибудь более… эффективного?

Аптекарь покачал головой.

— У нас есть несколько флаконов с эликсиром, привезенным из-за границы, но они слишком дороги для большинства людей. Да и не всегда помогают.

— Нужно устроить карантин, закрыть город…

Аптекарь посмотрел на меня с удивлением.

— Карантин? Госпожа, вы шутите? Кто будет соблюдать карантин? Люди голодают, им нужно работать, чтобы выжить. Они не могут позволить себе сидеть дома.

Я поняла, что он прав. В этом мире выживание было важнее всего. Но если ничего не делать, зараза и дальше будет распространяться по стране.

Я вышла из аптеки, словно оглушенная. Баронесса ждала меня в карете, недовольно нахмурив брови.

— Что ты там так долго делала? — спросила она. — У меня уже голова разболелась от ожидания.

— Ничего, матушка, — ответила я, стараясь скрыть свое волнение. — Просто немного разговорилась с аптекарем.

Я села в карету и откинулась на спинку сиденья. В голове крутился ворох мыслей.

Эпидемия. Голод. Бедность. И моя мечта о лекарской школе…

Мысли о Фредерике разом отошли на второй план. Разговор с лекарем напомнил мне о той, кто я есть. Маргарите Робертовне, у которой просто руки чесались начать действовать.

В тот день я и не подозревала, что скоро судьба даст мне выбор.

За ужином я исподволь наблюдала за своей семьей. Барон, как всегда, предавался чревоугодию, запивая жаркое свежим элем, который кухарка вдоволь наготовила из ячменного солода. Ячмень в этом году уродился, в отличии от пшеницы и овса. Батюшка по этому поводу любил повторять — «пусть есть будем в эту зиму не досыта, зато бочки будут полны эля».

По мне, так не радужная перспектива. Баронесса в ответ недовольно хмурила брови и бросала в мою сторону многозначительный взгляд.

А меня больше волновало совсем другое.

— Матушка, — начала я осторожно, — я сегодня разговаривала с аптекарем. Он сказал, что в городе эпидемия.

Баронесса поморщилась, словно я произнесла что-то непристойное.

— Не стоит говорить об этом за столом, Марика. Нас это не касается.

Отец, до этого увлеченно обгладывавший кость, оторвался от еды и посмотрел на меня с удивлением.

— Марика, не стоит волноваться. Ты же аристократка, а не простолюдинка. А эта зараза только к нищете прилипает.

— Боюсь, вы ошибаетесь, отец, — отодвинув от себя тарелку, произнесла я, — поэтому очень рекомендую никого из прислуги не посылать в город. А если и придется кому выйти за пределы усадьбы, пусть потом моют руки с мылом. И одежду не помешало бы сразу поменять. А старую тут же в стирку.

Баронесса посмотрела на меня, недовольно шевельнув бровями. Наверняка восприняла мои слова как очередную блажь. Барон же наоборот, рассмеялся, хлопнув себя ладонями по коленям.

— Видела бы ты себя со стороны, дочка. Ну прямо настоящий лекарь.

После ужина я поднялась в свою комнату. Служанка уже зажгла лампу, и комната была наполнена мягким, теплым светом.

Я не могла просто сидеть здесь, в тепле и безопасности, и делать вид, что ничего не происходит. Я должна что-то предпринять. Но что?

Я села за стол и достала из ящика перо и бумагу. Я начала писать. Я писала о том, что нужно делать, чтобы остановить эпидемию. О карантине, о гигиене, о лекарствах. Все, что знала.

Закончив писать, я сложила письмо пополам. Решила отнести его лекарю. Может быть, он сможет что-то сделать. Меня точно никто не послушает.

Утром я под благовидным предлогом отпросилась к лекарю. Он мне показался разумным человеком.

Мне повезло, я застала его дома. Служанка проводила меня в кабинет.

— Госпожа Марика, что-то случилось? — лекарь что-то писал, сидя за столом. Но тут же отложил перо и вскинул на меня взгляд.

— Я хотела с вами поговорить. Вы же знаете, что в городе много заболевших…

— Да. Поэтому очень рекомендую воздержаться от поездок. Надеюсь, у вас все здоровы?

— Да. Просто… я немного знаю об этой болезни. Пожалуйста, прочтите это…

Я подошла и положила на стол лекарю свое письмо. Тот взял, чуть удивленно приподняв брови. Но все же раскрыл и начал читать. Я наблюдала за его реакцией. Лекарь сосредоточенно пробегался глазами по строчкам, а его лицо приобретало все более серьезное выражение.

— Это все вы… извините, вы сами это написали? — Он оторвался от письма и посмотрел на меня с недоверием.

— Не верите? — я иронично вскинула брови, — представьте, что это послание от вашего коллеги. Тогда все изложенное выглядит более убедительно?

— Да. Определенный резон в этом есть. Я должен съездить в город. Посоветоваться с доктором Райном. У него есть связи в городском управлении. Если придется вводить карантин и проводить дезинфекцию… Простите, баронесса, вы уверены в своих выводах?

— Абсолютно. Такими мерами была остановлена эпидемия в госпитале, в котором я служила.

— Наверняка доктор, с которым вы работали, был очень сведущим человеком.

— Еще каким, — не удержалась я от ухмылки. Вот только никто и никогда не узнает, что того доктора зовут — Маргарита Робертовна.

Да что уж теперь. Главное, чтобы местные доктора прислушались к моим словам.

Домой я возвращалась с чувством выполненного долга. Настроение заметно улучшилось. До тех пор, пока не увидела подходившего к моему дому Фредерика. Тут же вспомнила, что сегодня у нас очередное семейное чаепитие.

Повозка, в которой я ехала, остановилась возле дома. Я сошла с подножки. Фредерик тут же подошел ко мне.

— Марика, дорогая! Я так рад тебя видеть! Ты прекрасно выглядишь! — он взял мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. От этого прикосновения меня передёрнуло.

— Здравствуй, Фредерик, — сухо ответила я, стараясь вырвать руку. — Я тоже рада тебя видеть.

Лгать получалось отвратительно. Не только ему, но и самой себе.

— У меня есть потрясающая новость. Ты даже не представляешь, что я получил…

— Наверняка ты сейчас об этом объявишь за нашим столом…

Я сделала шаг в сторону дома. Но Фредерик перехватил мою руку чуть выше локтя. Поспешно зашептал.

— Подожди, Марика. Не спеши. Нам твоя матушка совсем не дает побыть вдвоем.

— Стережет мою честь, — я подавила усмешку.

— Мы же все равно скоро будем мужем и женой. Моя матушка согласилась объявить о нашей помолвке. А осенью сыграем свадьбу.

— Грандиозные планы, — я все больше хмурилась. Кинула взгляд на Фредерика и попыталась его представить в роли своего мужа. Вполне симпатичный, вон как глаза горят и усы залихватски подкручены. Только сердце молчит. Бьется ровно.

Фредерик по-своему истолковал мой внимательный взгляд и потянулся ко мне губами. Я еле увернуться успела. Его поцелуй обжег мне щеку.

Фредерик отстранился и обиженно надул губы.

— Что с тобой, Марика? Раньше ты была не против…

— Раньше я была другой. Я давно хотела сказать, Фредерик…

Я набрала в грудь воздух, чтобы рубануть с размаху. Зачем мучить его и себя. Ясно же, ничего у меня не получится.

— Чего это вы в дверях встали. Я слышу, экипаж подъехал, а никто в дом не идет. Ну же, Марика, веди гостя в столовую. Стол уже накрыт, — баронесса высунула голову в дверь, подозрительно оглядывая нашу пару.

Я выдохнула. Сейчас рубить точно не подходящий момент. Запал пропал под обиженным взглядом Фредерика. Словно у побитого щенка, ей богу.

Я проводила Фредерика в столовую. Сама поднялась в свою комнату. Быстро сменила платье и ополоснула лицо. Посмотрела на себя в зеркало.

«М-да, Маргарита Робертовна. Теряешь хватку. Раньше ты не была такой сентиментальной».

В столовой собралась вся семья. Фредерик как почетный гость сидел по правую руку от барона. Выждав подходящий момент, он сунул руку в нагрудный карман и вытащил глянцевый прямоугольник.

— Получил сегодня утром. — торжественно произнес Фредерик, — приглашение в дом к лорду Честерсу на званный ужин.

Все дружно заохали, строя предположения, что это может означать.

— Говорят, лорд Честерс будет принимать высокопоставленное лицо из столицы. Думаю, я буду представлен к награде, — Фредерик потупил взгляд.

Охи и ахи зазвучали еще сильнее. Особенно старалась баронесса, вознося хвалу доблести и отваге Фредерика.

В дверь робко постучали и в столовую заглянула прислужница.

— Чего тебе? — недовольно прикрикнула баронесса.

— Извините, госпожа. Но там письмо доставили. Для госпожи Марики.

— Тогда что застыла. Неси сюда, — распорядилась баронесса.

Служанка тихонько прошла по комнате и протянула мне белый конверт. Я помедлила, прежде чем открыть. Представить не могла, от кого оно могло быть.

— Ну же, открывай, — поторопила меня баронесса. А прислужница предупредительно положила рядом со мною нож для вскрытия конвертов.

Все затихли, глядя как я вынимаю белый глянцевый прямоугольник.

— От кого это? — спросил барон.

— От лорда Честерса, — прочитала я, не веря своим глазам, — приглашение на званный ужин.

Званный ужин был назначен через десять дней. Приглашение к лорду Честерсу удивило всех, включая меня.

Званый ужин! Звучит как приговор. Я, конечно, уверенно держу в руках нож и вилку, но вот как отличить салатную вилку от десертной, понятия не имею.

На следующий день моя матушка, с решительным видом, поднялась со мной в мою комнату. Она открыла огромный шкаф, набитый платьями, и начала перебирать их.

— Так, посмотрим… — пробормотала она, вытаскивая одно платье за другим. — Нет, это не годится. Слишком легкое для этого времени года. А это слишком фривольное.

Она бросила на кровать платье из тонкого шелка цвета морской волны, украшенное вышивкой. Затем платье из бархата глубокого винного оттенка, с открытыми плечами. И, наконец, платье цвета слоновой кости, расшитого кружевами.

Под придирчивым взглядом баронессы я примерила каждое.

— Нет… никуда не годится! Это жмет в груди. А тут подол обтрепался. А из этого платья ты вообще выросла.

— Я могу одеть вот это, — предложила я, указывая на скромное платье из темной шерсти, висевшее в углу шкафа. — Добавлю кружево, и будет вполне прилично.

Матушка скривилась, словно от зубной боли.

— Прилично? Будешь смотреться как нищенка. Ты ничего не понимаешь, Марика! Совсем перестала интересоваться модой. А ведь раньше любила прогуливаться со мной по лавкам и обсуждать новые фасоны платьев. Совсем тебя не узнаю.

Я пожала плечами.

— Новое купить мы все равно не сможем.

Баронесса задумчиво нахмурилась, барабаня пальцами по подбородку.

— Пожалуй, ты права. Но... есть у меня одно платье. Купила его пару лет назад, на особый случай. Думала, что все у нас наладится. А дождалась лишь того, что перестала в него влезать. Пойдем, примеришь.

Баронесса позвала меня в свою спальню. Я впервые оказалась в ее личных покоях. Комната была обставлена строго. Тяжелые портьеры из бархата приглушали свет. На стене висел портрет самой баронессы, на котором она была изображена совсем юной девушкой. Художник подчеркнул ее сияющий взгляд и игривую улыбку на губах. Туалетный столик уставлен ровными рядами флаконами с духами и красивыми баночками. В воздухе витал тонкий аромат лаванды.

Матушка подошла к стене и открыла неприметную дверцу, ведущую в гардеробную. Она нырнула в ее недра, а я застыла в ожидании, рассматривая ее портрет. В юности баронесса была очень мила. Сейчас ее портил тяжелый взгляд из-под нависших век и недовольное выражение лица.

Наконец баронесса показалась, держа в вытянутых руках платье.

— Вот оно, — благоговейно прошептала она, демонстрируя платье, завернутое в тонкую ткань. Она осторожно развернула его, и я ахнула.

Платье было из тяжелого атласа цвета ночного неба. Лиф плотно облегал фигуру, подчеркивая талию, а юбка плавно расширялась к низу, образуя мягкие складки.

Ничего лишнего. Из украшений только тонкий пояс из черного бархата, украшенный россыпью крошечных жемчужин.

Я быстро скинула домашнее платье и надела на себя наряд.

— Великовато, — заметила баронесса, заставив меня покружится

Я и сама чувствовала, что тону в нем. Лиф предательски отошел от груди, а юбка волочится по полу, собирая пыль.

— Что ж поделать, ради такого дела придется ушить. Сегодня после обеда и займемся делом, — решительно заявила баронесса, — И прическу нужно будет продумать. И макияж… Ох, Марика, сколько же хлопот ты мне доставляешь! Надеюсь, все это оправдается…

— Если вы про брак с Фредериком, то я бы сильно не рассчитывала на помощь его семьи. Отец должен сам начать делать хоть что-нибудь. Шевелиться, а не лежать целый день на диване, жалея себя и предаваться чревоугодию, заедая свои неудачи!

— Замолчи! — лицо баронессы побагровело, — Волю почувствовала? Слишком много болтать стала. Делай, что надобно и помалкивай. Не твоего это ума дело, как себя должен вести барон!

Баронесса все это выпалила мне в лицо. А я слышала в ее словах горечь. Баронесса прекрасно умела держать лицо, но внутри явно разделяла мою точку зрения.

Я вздохнула. Спорить с ней было бесполезно.

— Хорошо, если вы не хотите слышать правду, оставим этот пустой разговор.

— Вот и славно. А теперь пойдем, нужно найти подходящие туфли. И украшения… — Баронесса снова оживилась, словно забыв о своей вспышке гнева.

В течение следующих дней я жила в режиме строгой подготовки к званому ужину. Баронесса гоняла меня по всем правилам этикета, заставляла часами сидеть с прямой спиной и улыбаться, даже когда мне хотелось выть от тоски.

Служанка усердно подшивала платье. Я частенько застывала, изображая манекен, во время примерок. Берта прыгала вокруг меня как козочка. Ей все эти приготовления казались чем-то сказочным. Словно я принцесса и меня наряжают на бал.

Она с восторгом трогала жемчужины на поясе и так и норовила ладошкой провести по гладкой ткани платья. Из-за чего даже получила шлепок по руке от матери.

— Берта, не хватай руками! Выйди из комнаты и займись чем-то полезным, — шипела баронесса на младшую дочь.

Эмилия, напротив, всячески избегала меня. Делала вид, что ей все эти приготовления не интересны. Хотя я ее как-то застала подглядывающую в мою комнату, где на высокой вешалке висело платье для предстоящего торжества.

— Хочешь посмотреть, проходи. Зачем подсматривать, — я сдержала усмешку, встав за спиной Эмилии.

Та развернулась и на ее щеках вспыхнул румянец.

— Тебя пригласили лишь из-за Фредерика. Если бы он не считал тебя своей невестой, ты бы так и сидела в своей комнатке, никому не интересная.

Я прикусила язык, чтобы не пустится в пререкания с глупой девчонкой. Все в доме были уверены, что в дом к лорду Честерсу меня пригласили благодаря дружбе с Фредериком. Иначе зачем еще? Подвигов я не совершала, а моя служба в госпитале не заслуживает такого пристального внимания. Значит, все дело в Фредерике, а я как бы приложение к его статусу.

Меня смущало лишь одно — никто вокруг не знал о нашей помолвке. Баронесса Кранберг не спешила с оглашением, дав своему сыну время одуматься. Да и я все медлила. Так и не надела кольцо на палец. А вернуть его все никак не находила подходящего момента.

Надеялась, что у меня еще уйма времени. Держала Фредерика на расстоянии и рассчитывала, что он приглядится к Эмилии. К тому же ее интерес в его сторону не заметить было просто невозможно.

Я была в своей комнате, когда из коридора донесся восторженный голос баронессы.

— Девочки. Быстро все ко мне. У меня прекрасная новость!

Мы собрались в гостиной. Баронесса протянула мне свежую газету и ткнула пальцем в объявление. Произнесла.

— Прочти нам вслух, Марика.

Я быстро пробежала взглядом по строчкам. Внутри все дрогнуло, но я быстро взяла себя в руки.

«Барон и баронесса Кранберг объявляют о помолвке своего сына барона Фредерика Кранберг с девицей баронессой Марикой Файнштейн».

Меня переполняла злость. На баронессу Кранберг, на Фредерика. А в первую очередь на себя.

Это же надо было позволить загнать себя в ловушку! И что теперь? Послушно положить свои мечты о лекарской школе на алтарь выгодного брака и довольствоваться статусом баронессы Кранберг?

Вкрадчивый голосок разума шептал: "А что, неплохо! Безбедная жизнь, никаких забот, родственники довольны… Может, тогда барон Фойнштайн наконец-то оторвет свою пятую точку от дивана и начнет думать о приданом для сестер. Сплошные плюсы!"

Я встряхнула головой, отбрасывая крамольные мысли. Маргарите Робертовне они точно не принадлежали. Возможно, отголоски мыслей и эмоций настоящей Марики все еще жили во мне.

— Что с тобой? Что-то ты не выглядишь счастливой, — подозрительно спросила матушка.

— Просто волнуюсь перед завтрашней поездкой, — отмахнулась я.

— Завтра важный день. Ты предстанешь перед всеми как невеста Фредерика. И, что немаловажно, поедете к лорду Честерсу в одном экипаже. Наш-то совсем разваливается. Теперь-то это будет выглядеть со стороны вполне прилично. Как предусмотрительно со стороны баронессы Кранберг объявить о помолвке именно сейчас!

Действительно, очень вовремя. Только вот моего согласия никто не спрашивал. Я тянула с ответом… и вот, дотянула до того, что все решили за меня. Теперь остается только кипеть внутри и винить себя за нерешительность.

Утром за мной заехал экипаж с гербом рода Кранберг. Передо мной лакей учтиво открыл дверцу.

— Ты прекрасно выглядишь, — Фредерик протянул мне руку, помогая усесться напротив него на мягкое сиденье.

Чтобы навести красоту мне пришлось встать с рассветом. Баронесса внимательно следила за всеми моими приготовлениями. Сама уложила мне волосы, не доверяя вкусу служанки. Теперь моя голова была нашпигована шпильками с изящными жемчужинами, что баронесса пожертвовала из своих запасов.

Когда баронесса принесла кучу баночек с румянами и белилами, чтобы сделать мне макияж, я не выдержала и взбунтовалась. Никакой благородной бледности! Иначе вообще дома останусь!

Из всех баночек я выбрала только пудру и легко прошлась пуховкой по лицу.

Экипаж мягко покачивался, колёса шуршали по каменистой дороге. Фредерик взахлеб стал рассказывать, как чудесно его матушка решила с помолвкой. Зачем откладывать, тем более что и меня пригласили к лорду Честерсу. Оказали великую честь.

Я хмыкнула и не сдержалась.

— Фредерик, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — все же не стоило объявлять о нашей помолвке так… внезапно.

Фредерик недоуменно посмотрел на меня, как будто мои слова были не просто неожиданностью, а личным оскорблением.

— То есть ты против? — сжал губы, глядя перед собой.

— Я еще не приняла окончательного решения… — я вздохнула. — Я просто думаю, что нам стоило бы обсудить это между собой. До газет. До фанфар.

Он надулся, как мальчишка, которому отказали в игрушке.

— Женщины всегда недовольны. Сами хотят замуж, а потом вдруг передумывают. Что тебе ещё нужно?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Сейчас все и решится.

— Я хочу стать лекарем, Фредерик. Я хочу учиться. Работать.

Он фыркнул. Так, как фыркают люди, никогда не державшие в руках ничего тяжелее бокала с вином.

— Лекарем? Не смеши. Мне нужна жена, Марика. А не странствующий аптекарь в юбке. Ты должна сидеть дома. Вышивать. Принимать гостей. Не таскать в дом заразу из госпиталей.

Я отвернулась к окну. Мимо проплывали поля и небольшие селения. На душе было пусто. Своим ответом Фредерик в миг отмел все мои сомнения.

До замка мы так и доехали в молчании. Фредерик явно дулся на меня из-за моих ответов. И, наверное, решил наказать меня своим пренебрежением. А в итоге сделал мне этим одолжение.

Замок лорда Честерса оказался величественным — здание из светлого камня, увитое плющом, со шпилями, как в сказке. Высокие окна горели мягким светом. Фонари вычерчивали дорожки среди сада, где едва слышно журчал фонтан.

Лакей встретил нас. Фредерик сошел, не удосужившись подать мне руку. Все еще пыхтел. Я вышла сама, стараясь сохранить достоинство. Пусть думает, что ему угодно.

Я молча последовала за Фредериком. Замок лорда Честерса не место для выяснения отношений.

Внутри царила атмосфера аристократического величия. Отполированный паркет отражал свет люстр, а стены украшали старинные гобелены. В огромных напольных вазах благоухали свежие цветы.

Нас проводили в огромный зал используемый для торжественный мероприятий. У дверей стояли хозяева дома, лично приветствуя гостей.

— Леди Файнштейн? — обратилась ко мне хозяйка в кружевной накидке. Леди Честерс. — Я рада вас видеть. Моя Лили до сих пор с теплотой вспоминает ваши уроки фортепиано. Так жаль, что вы прекратили ее обучение. А вот и она.

Я заметила девочку с золотыми локонами, стоявшую чуть поодаль. Рядом с ней возвышалась строгая женщина с безупречной осанкой, вероятно, гувернантка. Я услышала, как она сделала девочке замечание за то, что та вертела головой.

Я вежливо улыбнулась на слова леди Честерс.

— Благодарю, миледи. Лили заметно подросла, стала настоящей красавицей, — сказала я, а леди Честерс просияла, услышав мою маленькую лесть. Хотя я ни капли не преувеличила, девочка действительно была прелестна в своем пышном нежно розовом платье.

Нас провели в парадную залу. Потолки терялись в вышине, в люстре искрились сотни свечей. В зале было непривычно мало женщин — почти все гости были мужчины в военных мундирах.

Мне стало не по себе. Почему меня пригласили? Я явно выбивалась из общей массы, а заинтересованные взгляды мужчин в мою сторону и вовсе заставили смутиться. Чтобы не показать стеснения, я расправила спину и натянула на губы легкую улыбку.

Фредерик же, напротив, сиял, чувствуя себя как рыба в воде. Он, казалось, стал выше ростом, с важным видом раскланивался с офицерами и с придыханием разговаривал с каким-то важным господином, выпячивая грудь, словно павлин.

Я стояла чуть позади, в своем элегантном тёмно-синем платье, и чувствовала себя невероятно одинокой.

— Все в сборе, — торжественно произнёс лорд Честерс, вставая у центрального камина. — Осталось дождаться лишь одного человека. Самого важного гостя этого вечера.

Гости замерли, обернувшись к высоким дверям.

Лакей щёлкнул каблуками и громко провозгласил:

— Его высочество, принц Костанс Ардэнский.

Двери распахнулись.

И в зал вошёл он.

Высокий, в тёмной форме, с тростью, на которую опирался при ходьбе. Строгий, прямой, с пронзительным взглядом и… с лицом, которое я не могла забыть.

Я похолодела.

Коста.

Он шёл по залу медленно, но чуть заметно прихрамывая. При этом держался до невозможности прямо. С поистине аристократическим достоинством. В его взгляде было что-то, от чего хотелось выпрямиться, втянуть плечи… или спрятаться.

Я моргнула, не веря глазам.

Так не бывает. Принц. Его высочество Костанс Ардэнский. А Коста… он солдат. Почти умерший под моими руками.

Только теперь он был одет не в грязную форму, пропитанную кровью, а в мундир цвета ночи, с серебряными знаками отличия.

Я внимательно следила за каждым его шагом. Заметила, как он неуловимо повел плечом, будто та старая рана ещё напоминала о себе.

Моё сердце пошло вскачь. Голова показалось невероятно тяжелой от обилия нашпиговавших мою голову шпилек, а излишне открытое платье неуместным. Словно я специально выставляю себя на показ.

Констанс неспеша подошел и встал рядом с лордом Честерсом на небольшой помост.

— Его высочество прибыл, чтобы лично наградить каждого из вас…

Лорд Честерс начал торжественную речь, которую я практически не слышала. Усилием воли заставила себя не пялится на Косту… или вернее его высочество Констанса Ардэнского.

И все же не смогла отвести взгляд, когда глаза Косты пробежались по залу. Он выхватывал цепким взглядом каждого гостя. Пока его глаза не нашли меня.

Я остолбенела. Весь зал исчез. Остались только мы — я, Марика, и он, Коста, или принц Констанс, или кто бы он ни был.

Фредерик что-то прошептал рядом — я не слышала. Мои пальцы сжимали ткань платья, будто только это удерживало меня от падения.

Но Коста быстро перевел взгляд на человека, стоящего рядом со мной.

Мне показалось, что он меня не узнал. Или сделал вид…

— Ты его знаешь? — прошипел в ухо Фредерик, наконец уловив что-то в моём лице. — Ты покраснела, как девица на первом балу.

— Не твоё дело, — прошептала я, стараясь не дать эмоциям прорваться наружу.

Я не знала, что именно чувствовала. Гнев? Смущение? Разочарование?

Но одно знала точно: это он.

Коста. Принц. Человек с лицом моего мужа, которого я безумно любила.

Простой солдат, которого я спасла.

Мужчина, который сказал, что найдёт меня.

И он нашёл. Но… что за этим стоит?

Я выпрямилась и надела свою самую холодную улыбку. За непроницаемым выражением лица легче скрыть горечь в сердце.

Началась церемония награждения. Лорд Честерс с торжественным видом читал имена, один за другим. Мужчины подходили к небольшому помосту, принимали ордена, кланялись, иногда получали денежное вознаграждение или грамоты. Фредерику достался орден и теперь он важно выпячивал грудь.

Я стояла в стороне, в числе гостей. Никто не говорил мне, что я получу что-то.

Поэтому, когда лорд Честерс громко произнёс:

— Баронесса Марика Файнштейн, за заслуги перед раненными солдатами, проявленные в городском госпитале во время эпидемии…

…я остолбенела.

— Прошу вас, — лакей жестом пригласил меня выйти вперёд.

Я ощущала десятки взглядов на себе. Сердце бешено стучало. Подол платья шелестел в такт моим шагам, каждый из которых приближал меня к Косте.

Лорд Честерс улыбнулся.

— Признание приходит неожиданно, но справедливо. Ваш труд спас многие жизни, баронесса. Ваши труды не остались незамеченными. Его высочество сам предложил включить ваше имя в список награждённых.

Лакей поднёс к Костансу подушечку с серебряной брошью в форме лилии, украшенной голубым камнем.

Констанс подошёл ко мне. Задержал взгляд на моем лице. Все же дольше, чем дозволяют приличия.

— От имени короны, благодарю вас, — тихо произнёс он и приколол брошь к моему платью.

— Благодарю, ваше высочество, — произнесла пересохшими губами.

— Это еще не все. Примите в дар денежное вознаграждение.

Лакей поднес мне тугой кожаный кошель, набитый монетами.

— Неплохой подарок к свадьбе. Не правда ли, баронесса Файнштейн? — услужливо вставил лорд Честерс.

— Баронесса выходит замуж? — спросил Коста. Его голос прозвучал ровно. Просто вежливый интерес.

— Барон Фредерик Кранберг и баронесса недавно объявили о помолвке.

— Что ж, примите мои поздравления, — сухо произнес Коста.

— Спасибо, — машинально ответила я.

Хотя хотелось крикнуть — не будет никакой свадьбы!

Но лорд Честерс громко вызывал другого героя для награждения.

За ужином я сидела между каким-то графом с густыми бакенбардами и молчаливым стариком, у которого подрагивали руки.

Фредерик ушёл куда-то ближе к верхнему краю стола, где сидели военные и придворные. Меня «любезно» отодвинули на скромное место, ближе к декоративной вазе с цветами, от которых у меня начинало щекотать в носу.

Серебряные приборы сверкали, фарфор звенел, все говорили вполголоса, как будто боялись потревожить воздух. Я сидела молча, уткнувшись в тарелку. Смотреть в сторону Косты не было сил.

Граф пытался развлечь меня непринужденной беседой и мне пришлось через силу улыбаться и делать заинтересованное лицо. Лучше уж так, чем мысленно съедать себя за свою нерешительность. За эту навязанную помолвку, которую я пустила на самотек.

А еще меня терзала мысль — что сделал бы Коста, если бы я была свободна? Так же ровно вручил мне награду? Я лишь спасла ему жизнь, он меня отблагодарил. С чего я решила, что могу рассчитывать на большее?

Он — принц. Я пусть и ношу титул баронессы, но в любом случае наши отношения были бы мезальянсом. Так что нечего себя корить и убиваться по несбыточным мечтам.

В любом случае у меня теперь есть деньги и возможность начать новую жизнь.

И все же я время от времени кидала взгляд в сторону принца. Ничего не могла с собой поделать.

Костанс сидел во главе стола. Он почти не ел, лишь вежливо кивал на тосты и изредка отвечал на вопросы. Был сдержан, сосредоточен, будто не чувствовал на себе десятки взглядов.

Иногда я ловила его профиль, его жёсткие, уверенные жесты, его сжатые губы.

Фредерик подошел ко мне, когда подали десерт.

— Представляешь, принц сам задал мне вопрос, — прошептал он с гордостью. — Спросил, где я служил. А потом ещё улыбнулся, когда я рассказал ему историю, как получил ранение, когда участвовал в захвате вражеского генерала. Я, кажется, произвел на него впечатление. Скоро и мне найдётся местечко при дворе.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я, закатывая глаза.

После ужина гости стали расходиться по залам. Кто-то пошёл в бальную, кто-то — к камину, кто-то — на воздух. Фредерик покинул меня, сказав, что хочет почаще мелькать перед лицом принца. Чтобы тот его запомнил наверняка.

Я незаметно вышла в полутёмный коридор, ведущий к зимнему саду. Там было пусто. Лишь приглушённый свет фонарей и прохлада каменных сводов.

Я облокотилась о колонну, стараясь перевести дыхание.

— Марика.

Я вздрогнула.

Коста стоял в паре шагов. За моей спиной. Я медленно обернулась.

Он подошёл ближе. Все так же сдержанный, без тени улыбки на лице.

— Ваше высочество, — я подняла голову, вглядываясь в его лицо. Не понимала, что последует дальше.

— Брось… мы сейчас не на официальном приеме. Можешь называть меня по имени. Коста… я знаю, что жив, лишь благодаря тебе.

— Ты все же нашел меня. Чтобы… отблагодарить? Я просто выполнила свой долг.

— Я хотел просто увидеть тебя. Так было проще всего. И еще… у меня для тебя кое-что есть…

Он протянул руку и подал мне запечатанный конверт.

— Это тебе. Небольшой подарок.

Я посмотрела на него, не решаясь взять. А потом всё же протянула ладонь. Наши пальцы соприкоснулись.

Ток.

Простой контакт — но по коже пробежал жар.

Коста не отпустил.

Наоборот — сжал мою руку и медленно притянул к себе ближе.

— Это… серьёзно у тебя? С помолвкой?

Я не сразу ответила. Дышать стало труднее.

— А почему ты спрашиваешь? — прошептала я, не отводя взгляда. Слишком близко. Слишком… неправильно.

Он улыбнулся уголком губ. Не насмешливо — почти растерянно.

— Потому что… ты понравилась мне ещё тогда. В госпитале. И с тех пор не выходишь из головы…

Я ощутила, как тепло подступает к щекам.

Слова застряли. Только глупое, предательское биение сердца на весь коридор.

Но, прежде чем я смогла хоть что-то сказать, из-за колонны пошатнулся Фредерик.

— Вот оно как! — протянул он громко, с перебором. — А я, значит, не достоин даже взгляда, да? А Его Высочество, выходит, заслужил целую исповедь под луной?

Фредерик, чуть пошатываясь, подошел ближе к нам. Лицо багровое, неестественный блеск в глазах.

«Да он пьян» — тут же поняла я.

— Фредерик, перестань, — одернула я его. Но тут же почувствовала, как Коста отпустил мою руку. Отдалился на шаг.

— Барон, советую вам замолчать и проявить уважение к своей… невесте, — холодно прозвенел голос Косты.

— Вот именно! Моя невеста! — Фредерик обиженно засопел, глядя на меня, — Ты ведь знала, кто он. А теперь... решила на ступеньку повыше прыгнуть? Так вот — не выйдет!

— Перестань. Ты унижаешь себя. И меня, — попыталась я остановить этого пьяного болвана.

Фредерик метнул взгляд в сторону Косты.

— Может, вы скажете своей… — он запнулся, подбирая слово, — спасительнице, чтобы вела себя прилично? И не забывала, что скоро станет баронессой Кранберг.

Коста молчал, но глаза его потемнели. Я видела, как напряглась его челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак.

— Уведи его, Марика, — тихо сказал он, сдержанно, но опасной ноткой, которую лучше не игнорировать. — Пока я не сделал то, о чем он будет жалеть до конца своих дней.

Фредерик хмыкнул, но поддался, хотя и с раздражением. Он явно не понимал, насколько близок был к тому, чтобы навлечь на себя гнев человека, который мог одним словом изменить его жизнь.

Перед тем, как мы отошли, Коста снова заговорил:

— Конверт.

Я остановилась, обернулась.

— Только тебе решать, что с ним делать. И нужен ли тебе мой подарок.

Он смотрел прямо, спокойно. Но я видела: под этим спокойствием — напряжение стальной струны.

Он ушёл в сторону противоположного крыла дворца, не оборачиваясь.

А я стояла с этим чёртовым конвертом в руках. С сердцем, которое больше не слушалось. Рядом с пьяным болваном, который был на волоске от того, чтобы навсегда загубить свое будущее.

Я смотрела на удаляющуюся спину Косты, а в груди разливалась тоска. Догнать? А что потом? Объяснить, что никакой барон Фредерик мне не нужен, а нужен только он — Костанс? Не принц, а простой человек, в которого я влюбилась еще в госпитале.

Насколько было бы проще, если бы он действительно оказался простым солдатом.

Я прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Ясно увидела разделяющую меня и Косту пропасть. Чтобы быть рядом с принцем нужно и самой быть кем-то. А не обнищавшей баронессой Файнштейн за спиной которой маячит брызгающий ядом женишок.

Фредерика же опять понесло, его упреки так и сыпались мне в спину.

Что он ждет от меня? Извинений? Признания неподобающего поведения?

Я не удержалась от усмешки. Фредерика же передернуло.

— Вот это было… неожиданно, — процедил сквозь зубы.

— Что именно? — я обернулась, старалась говорить спокойно, но внутри уже готовилась к буре.

— То, что твой жених стоит в стороне, а ты получаешь подарки от принца, которого, как выясняется, ты лечила.

— Я лекарь, Фредерик. Я не спрашивала у пациентов титулы, когда перевязывала им раны.

— Не будь наивной! Он смотрел на тебя так, будто у вас что-то было! Ты что, с ним…?

— Перестань, — сказала я, сжав губы. — Не смей.

— Ты спала с ним?! Пока я был на войне, ты… Не зря матушка меня предупреждала, что ты непутевая.

— Довольно! — Я повысила голос.

Как назло, мимо нас проходило несколько человек. Они обернулись, но мне было всё равно. — Не смей говорить со мной так!

Фредерик шагнул ближе, сжав кулаки.

— Ты была моей. Ты обещала.

— Я ничего тебе не обещала. Давно пора было покончить с этим. Вот… возьми назад. Я имела неосторожность взять его, но никогда не надевала.

Я сняла кольцо с цепочки на шее, куда прятала его всё это время и положила в его руку.

Фредерик смотрел на меня, как будто я ударила его в грудь.

— Все кончено. Не будет никакой свадьбы, — выдохнула я. Развернулась, чтобы уйти.

— Ты еще пожалеешь! — закричал мне в спину Фредерик, — будешь никому не нужна. Приползешь обратно. А я еще подумаю, стоит ли тебя прощать…

Я не обернулась. Не сбавила шаг.

Пусть кричит. Пусть злится. Пусть ищет виноватых. Все равно ничего не изменить.

За поворотом я прислонилась к прохладной колонне, закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

Теперь — только вперёд .

Я выпрямилась и пошла обратно в зал. Мне нужно было только одно — найти Косту.

Хотя бы просто попрощаться. Безобразная сцена с Фредериком резала по самолюбию. Не хотелось, чтобы он запомнил нашу встречу и меня такой…

Я обошла бальную — его там не было. Заглянула в соседний салон, где беседовали офицеры и несколько леди. Не он.

Зажала локоть одной из служанок, пробегавших мимо:

— Простите… Его Высочество принц Констанс, вы не подскажете…

Она замерла, быстро кивнула.

— Уехал, леди. Минут десять назад. В сопровождении охраны.

Я на секунду потеряла дыхание.

Уехал.

Так быстро.

— Благодарю, — сказала я и отпустила её руку.

Горло сжало. Но слёз не было.

Я больше не хотела оставаться. Вышла на улицу. Попросила лакея позвать мне отдельный экипаж.

— Мадам, но ваш спутник…

— Я уезжаю одна, — отрезала я. — Пожалуйста.

Через несколько минут карета остановилась у парадного крыльца. Я села в нее и только сейчас поняла, что все еще сжимаю в руке белый конверт.

Я провела пальцем по плотной бумаге, с опаской сломала печать и развернула письмо.

Сначала увидела герб. Поднесла письмо к окну, вглядываясь в строчки.

«Комиссия при Школе целительства и врачевания при городском университете, рассмотрев ваши рекомендации, выражает своё одобрение и приглашает вас к прохождению вступительного собеседования и дальнейшего обучения по специальности "лекарское искусство".»

Я перечитала дважды. Трижды. Только потом заметила приписку ниже:

«По настоянию и ходатайству доктора Леруа и при поддержке Его Высочества Констанса Ардэнского, в порядке исключения, комиссия единогласно приняла решение дать вам шанс. Ожидаем вас через десять дней.»

Письмо дрожало в моих руках.

Задрала голову к потолку и тихо рассмеялась — от облегчения, от восторга, от невероятности происходящего.

Домой я вернулась около полуночи. Облегченно выдохнула, не обнаружив ни одного светящегося окна в особняке.

Баронесса изволила лечь спать, не сомневаясь, что все идет строго по заданному плану. Вот только мне придется ее огорчить. И хотелось бы отложить беседу до завтрашнего утра.

Все минувшие события совсем выбили меня из колеи и хотелось собраться с мыслями. Да и просто собраться.

Много вещей брать не буду. Только самое необходимое. Потайной кармашек платья оттягивал тяжелый кошель и я была благодарна Косте за такой щедрый подарок. Но самое бесценное — это приглашение в Школу целительства.

Я о таком даже мечтать не могла! А он узнал и воплотил мою мечту в жизнь. В письме говорится, что за меня ходатайствовал доктор Леруа. Получается, Костанс говорил с ним обо мне. А у доктора хватило смелости рассказать правду. Возможно, не всю, но о моем стремлении в лекарскую школу он не умолчал.

Вот только суждено ли мне встретить Косту еще раз? Он принц и не гуляет свободно по улицам города. А я недостаточно знатна и влиятельна, чтобы иметь доступ во дворец. Или, где он там живет? Точно не в простом доме.

Да, Маргарита Робертовна, та еще задачка с двумя параллельными прямыми, которые по законам физики не могут пересечься.

Я забралась в постель, предварительно спрятав заветное приглашение от греха подальше. Долго ворочалась и не могла заснуть. Но все же забылась под утро.

Разбудил меня настойчивый стук в дверь.

— Марика! Стол накрыт к завтраку!

Баронесса. Собственной персоной. Не терпится узнать подробности прошедшего вечера.

— Спасибо. Я сейчас спущусь.

Резко села в кровати. Желание лишь одно — действовать. Даже жаль терять время на завтрак и объяснения. Но без них будет совсем не по-человечески.

Собралась я быстро и тщательно. Сразу надела дорожное платье из плотной шерсти. Что бы потом не тратить время на переодевание. Уехать я решила сразу после завтрака. Не ждать положенные десять дней. Хотелось осмотреться в столице, да и побыстрее отбыть от заботливых родственников.

Собрать вещи дело нехитрое. Возьму лишь то, что по силам будет унести. Таскаться по городу с сундуком и саквояжами то еще удовольствие. А до столицы мне добираться чуть ли не сутки.

Я села за стол, прожигаемая любопытными взглядами моего семейства. И сразу в омут с головой. Нужно учиться решать проблемы махом, а не тянуть, как получилось с Фредериком.

— Я хочу сообщить, что уезжаю. Сразу после завтрака.

Посмотрела сначала на баронессу, а уж потом бросила взгляд на папеньку.

— Мне прислали приглашение в лекарскую школу. Прошу отнестись серьезно к моему решению. И оно не обсуждается. Чтобы сразу предупредить ваши вопросы, хочу доложить, что свадьбы с Фредериком не будет. Я вернула ему кольцо.

Баронесса ахнула, а барон уронил утреннюю газету на пол, уставился на меня как на сумасшедшую.

— Ты что сказала?

— Я сказала, что стану лекарем.

Барон был первым, кто попытался заговорить со мной по-мужски, как он это называл.

— Ты что, правда собираешься? Это… как бы тебе сказать… ты же девица, Марика. Куда тебе в город, в лекарскую школу? Ты хоть знаешь, кто там учится? Сыновья аптекарей, ремесленников… всякий сброд. Ты же у нас баронесса!

Я лишь закатила глаза. Быстро выпила чай и съела половину булочки, пока не пропал аппетит. Неизвестно, когда придется перекусить.

— Какой скандал! — Баронесса обхватила голову руками, — ничего. Я все исправлю. Мы сейчас же едем к баронессе Кранберг, и ты извиняешься. Перенервничала, оказавшись на приеме у лорда Честерса. С кем не бывает. Фредерик я уверена, простит тебя.

— Вы совсем меня не слышите! — я встала из-за стола, — это моя жизнь! Мне хотелось бы попрощаться по-хорошему.

— Неблагодарная девчонка! Думаешь только о себе. Если уйдешь… то можешь больше не возвращаться!

— Как скажешь… маменька.

Я вышла из-за стола. Поднялась в свою комнату. Так. Осталось сложить в небольшой саквояж несколько платьев и женские мелочи. Накинуть теплый плащ и обуть ботиночки.

Я огляделась. Заметила свой блокнот для записей и тоже сунула его к остальным вещам. Подумав, оставила на столе деньги. Достаточно, чтобы баронесса смирилась с потерей дочери. Не хотела быть должна.

Вот и все.

В дверь поскреблись и заглянула заплаканная Берта.

— Ты правда уезжаешь? Навсегда?

— Нет, глупышка, — я села на корточки, чтобы смотреть прямо ей в лицо, — мы еще обязательно увидимся. Я буду писать тебе письма.

— А я буду их перечитывать каждый день. Я буду скучать, Марика.

Берта уткнулась мне в плечо и всхлипнула. Я молча потрепала ее по макушке. Если я по ком и буду скучать в этом доме, то только по Берте.

Эмилия ничего не сказала.

Когда я спускалась по лестнице с вещами, она стояла у окна в гостиной и делала вид, что не замечает меня.

Мы не простились.

Но я и не ждала.

Когда экипаж тронулся с места, я обернулась. Усадьба утопала в утреннем тумане. Камень, поросший мхом, старые окна, клумбы, которые мы с Бертой пытались однажды пересадить. Всё казалось чужим. Оставленным навсегда.

Я добралась до города, а там наняла экипаж. Дорога до столицы заняла почти день. Колеса стучали по булыжнику, в окошко тянуло сквозняком.

Всю дорогу я думала о Косте. Как он там? Что делает? Встретимся ли мы еще? Я достала из кармашка платья кошель и пересчитала оставшиеся деньги. Этого хватит на первое время. Нужно будет найти работу. Может быть, устроиться в аптеку? Или помогать доктору Леруа?

В столицу мы приехали после полудня следующего дня. Я сняла комнату в небольшой гостинице недалеко от лекарской школы. Посетила небольшой трактир. Вполне приличный, с белыми скатертями на столах и вкусной пищей.

Устала с дороги, но заснуть не могла. Все думала о завтрашнем дне. Что меня ждет? Какие люди? Как примут женщину, да еще по протекции самого принца?

Наконец, под утро, я заснула. А когда проснулась, то почувствовала прилив сил и уверенности. Сегодня начинается моя новая жизнь. И я сделаю все, чтобы она была счастливой.

Я встала, умылась, надела свое лучшее платье и вышла из гостиницы. Направилась к лекарской школе.

Сердце бешено колотилось в груди. Вот она, моя мечта. Совсем рядом.

Ну давай, Марика. Ты дошла сюда — теперь иди дальше.

Поднялась по ступеням. Прямо над входом — надпись, вырезанная в камне:

"Спасай, не спрашивая, кто перед тобой."

Дыхание перехватило — эти слова звучали как вызов и напутствие одновременно.

Внутри воздух был пропитан странной смесью запахов: сладковатый аромат сушеных трав и металлический привкус крови.

Длинный коридор, белые стены, тусклый свет от ламп. Мимо прошёл юноша в длинном тёмно-синем халате. Я спросила у него, как пройти к приемной.

Секретарь — худая женщина с серебряными очками — подняла взгляд от бумаг.

— Имя?

— Баронесса Марика Файнштейн. Я… мне пришло письмо. Я приглашена на собеседование.

Она кивнула, не удивившись ни моему титулу, ни моему появлению. Словно баронессы, жаждущие стать лекарями, заглядывали сюда каждый день. Женщина протянула мне тонкую папку, перевязанную бечевкой.

— Ваше дело. Профессор Рейн вас примет. Третья дверь слева.

Вот и всё. Назад уже не повернёшь.

Я постучала. Вошла.

Кабинет был уютным: книжные шкафы, длинный стол, карта и изображением человеческого тела на стене. За столом хмурый мужчина с густыми кустистыми бровями.

Я вежливо поздоровалась и подала ему папку, в которой, как предполагала, находилось ходатайство от Костанса и рекомендация доктора Леруа.

— Садитесь, — не глядя на меня, предложил профессор. Его голос звучал так, словно он делал мне огромное одолжение.

Я села на жесткий стул, стараясь не ерзать. Мужчина открыл папку и, нахмурив лоб, принялся просматривать бумаги. Скептически хмыкнул, пробежав глазами по рекомендациям.

— Посмотрим, из какого вы теста, баронесса. Надеюсь, не слишком хрупкого.

— Хрупкие долго в госпиталях не задерживаются, — сказала я. — А я там жила. Трудилась наравне с другими.

Он кивнул.

— Вот и отлично. Я дам вам испытательный срок. Месяц. Слушаете лекции, ассистируете. Если справитесь — останетесь. Если нет… — он пожал плечами. — никакое ходатайство вам не поможет.

— Я и не прошу. Хочу учиться и работать честно.

— Слишком редкая фраза в этих стенах. Ну что ж… добро пожаловать, Марика Файнштэйн. Завтра с самого утра можете приступить к занятиям. Только учтите, вам придется многое наверстывать.

— Я справлюсь, — пряча улыбку, проговорила я.

Профессор подписал бумагу о моем зачислении и отдал мне.

— Передайте секретарю. У нее возьмете расписание занятий. Учтите, опаздывать нельзя.

Вскоре я держала несколько листов, изучая расписание. Некоторые предметы вызвали недоумение:

1. Основы хирургической практики (ежедневно, 6:00)

2. Фармакогнозия — изучение ядов и противоядий

3. Тератология — лекции об уродствах

4. Практика кровопусканий (на живых добровольцах!)

5. Некропатология — вскрытия по четвергам

К этому шли дополнительные занятия раз в неделю по субботам:

— Учение о кровопускании пиявками.

— Искусство прижигания.

Позже, уже вечером, я сидела на жёсткой койке в своей крохотной комнатке в гостинице. У окна, с потрескавшейся рамой и видом на крыши домов. Подумала, что комната совсем не пригодна для занятий. Даже нет нормально стола. Только шаткий табурет и тумбочка, покрытая слоем пыли.

Придется поискать комнату и оборудовать ее по собственному вкусу. Найти что-то более просторное и светлое, где можно будет спокойно читать и писать, не слыша громких разговоров соседей через стенку.

Я развернула тонкое шерстяное одеяло, легла и глядела в потолок.

Тихо. Наконец я принадлежу лишь сама себе. Без обязательств со стороны родственников, без назойливой опеки, без необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям.

Завтра начнётся новая жизнь. Лекции. Пациенты. Работа. Бессонные ночи. Мозоли на пальцах. Чернила на запястьях.

Я улыбнулась. Кто бы мог подумать, что мне опять предстоит учиться. Будто мало лет я провела в медицинском институте. А теперь все начинать сначала. Только с багажом знаний человека, опередившего данную эпоху на пару столетий.

Первый день начался с того, что я опоздала.

Будильник я не завела — его у меня попросту не было. Я вскочила от крика мясника под окном — "свежая печенка!" — солнце уже било в лицо.

Платье налезло криво, шнуровка ботинок спуталась, а волосы упорно не хотели ложится в гладкую прическу.

По коридору школы не бежала — летела. Вниз по лестнице, потом налево, потом снова лестница… Школа оказалась куда больше, чем казалась снаружи. Внутри — настоящий лабиринт. Белые коридоры, запах спирта и трав, тяжелые двери с латунными ручками.

Я влетела в аудиторию последней.

Аудитория встретила меня гробовой тишиной. На кафедре стоял профессор — высокий седой мужчина с орлиным профилем и пронизывающим взглядом.

— Новенькая? — спросил он, даже не глядя в журнал. — Садитесь. Запомните: у нас не госпиталь. Тут опоздание — признак плохой памяти и рассеянности. А рассеянность на операционном столе — это смерть пациента.

Я кивнула, споткнулась о порог и села за ближайшую парту, под хихиканье студентов.

Три студента на первой парте переглянулись. Один — рыжий, с веснушками, шепнул:

— Надеюсь, ты лучше режешь, чем бегаешь.

Я раскрыла тетрадь, чувствуя, как горит лицо. Впереди было три часа лекции о гангрене.

Прекрасно, Маргарита Робертовна! Просто блистательный дебют!

Первый день прошел как в тумане. Я торопливо записывала лекции, сдерживая раздражение, когда перо оставляло на страницах тетради предательские кляксы. Писать перьевой ручкой оказалось настоящим испытанием.

Профессор чертил на доске схемы кровотечения, и названия органов. Говорили быстро, не делая скидок на "девушку в платье".

Я сидела, как загипнотизированная, и писала, пока не затекли пальцы. Большая часть материала была мне знакома, но некоторые устаревшие тезисы вызывали внутренний протест. Хотелось поспорить.

Позже. Сейчас зарвавшуюся студентку взятую по протекции слушать никто не станет.

Профессор Фаррон, тот самый с орлиным носом, оказался не просто строгим, а почти жестоким. Вопросы сыпались неожиданно, и любой неправильный ответ встречался язвительной насмешкой. Под конец лекции очередь дошла и до меня.

— Мисс Файнштейн, назовите мне три признака заражения крови. Быстро!

— Повышенная температура, спутанность сознания… и… тахикардия?

Он кивнул, впервые одобрительно. А потом добавил:

— В следующий раз думайте быстрее. На операционном столе каждая секунда на счету.

И все же это была похвала. Я поймала на себе заинтересованные взгляды нескольких студентов.

В аудитории из двадцати человек я была единственной женщиной. Спиной ощущала десятки глаз, изучающих меня как диковинный экспонат. Наверняка уже заключались пари, сколько дней я продержусь в этих стенах.

После окончания лекции ко мне обернулся тот рыжий парень с веснушками.

— А ты молодец, баронесса, — он говорил с легким провинциальным акцентом, перекатывая "р". — Фаррон редко кого хвалит. Я, Антуан Лефевр, два месяца ждал своего первого "неплохо".

Его ладонь оказалась шершавой, как у крестьянина — неожиданно для студента-медика.

— Марика Файнштейн. Без титулов, пожалуйста, — ответила я, замечая, как другие пять человек за соседними столами начали нерешительно приближаться.

— Тогда пойдемте, мадемуазель Марика, — Антуан ловко подхватил мои книги. — Покажу, где нас кормят этой бурдой, которую называют "супом хирургов".

Столовая представляла собой длинный зал с дубовыми столами, исчерченными ножами. В воздухе витал запах тушеной капусты и чего-то химического.

— Не пугайтесь, — шепнул Антуан, — это из лаборатории на втором этаже. В прошлом месяце там взорвали колбу с серой, и теперь весь суп отдает яйцами.

Антуан представил меня небольшой группе студентов.

— Луи — наш лучший анатом, может зашнуровать артерию в темноте. Жак — будущий акушер, но пока бледнеет при виде крови. И это Тоиас — он...

— Я просто люблю резать, — перебил угрюмый брюнет, демонстративно вертя столовым ножом между пальцев.

Забавная компания. Совсем еще мальчишки с едва пробивающимися над губой усиками. Меня тут же окружили вниманием. Освободили место в центе стола. Кто-то притащил поднос с наполненной суповой тарелкой.

Суп действительно оказался сомнительным, но черствый хлеб и крепкий кофе были спасением.

За оживлённой беседой я поинтересовалась, где можно снять комнату. Антуан сразу оживился:

— Матушка Бушар держит доходный дом рядом. У неё как раз освободилась квартирка по соседству с моей. Могу представить вас после лекций.

Отсидев положенные три часа на следующей лекции по анатомии, я вместе с Антуаном направилась к доходному дому.

Возле булочной я заметила троих детей, с жадностью смотрящих на лоток с хлебом. Булочник их гнал как назойливых мух. Я притормозила.

— Хотите пирожков? — спросила я, доставая монету.

Старший мальчик в коротких штанах и рваной куртке робко кивнул:

— Мы со вчерашнего дня ничего не ели...

Я купила целый кулёк сдобы. Пока дети жадно уплетали угощение, расспросила их:

— Где вы живёте?

— В старом амбаре за рынком, — ответил средний, набивая рот.

— А родители?

Глаза детей потухли:

— Отец погиб на войне. Мамка умерла от лихорадки. Из дома нас выгнали...

Я вопросительно посмотрела на Антуана, но тот лишь развёл руками:

— Что поделаешь... Сейчас многим тяжело.

Я сунула детям по монетке. Больше ничем не могла помочь.

Матушка Бушар оказалась дородной женщиной с пучком седых волос и проницательным взглядом.

— Комната на третьем этаже. Без гостей-мужчин. Уборка раз в неделю. И, — она ткнула пальцем в мою сумку с книгами, — никаких "трупов в ванне", как те студенты-анатомы в прошлом году!

Мы с ней договорились о цене. Но прежде я взглянула на будущее жилище.

Комната была маленькой, но светлой: письменный стол у окна, полки для книг и узкая кровать. Небольшой шкаф для одежды. За ним спрятался умывальник.

Я провела рукой по столу. Представила, как здесь будут лежать мои записи и книги. Как повешу на окно шторы, а кровать застелю покрывалом. Здесь есть все, что мне нужно для жизни. А главное, школа совсем рядом, за углом.

— Добро пожаловать домой, доктор, — прошептала я себе.

Через две недели меня наконец допустили до практики в городском госпитале.

Госпиталь встретил нас гулом голосов и запахом антисептика. Я замерла на пороге, разглядывая длинные коридоры с крашенными выцветшими стенами. Железные койки стояли прямо в проходах, а приемная была наполнена людьми.

Без работы здесь точно не сидели.

— Не зевай, новенькая! — крикнул кто-то сзади.

Антуан дёрнул меня за рукав:

— Идём, Файнштейн. Доктор терпеть не может опозданий.

Зал напоминал муравейник. На деревянных скамьях сидели люди с самыми разными травмами. У меня сердце екнуло, глядя на девочку с заплаканным лицом, прижимающую к себе опухшую руку. Рядом сидела женщина, наверняка ее мать с младенцем на руках.

Я с трудом отвела взгляд. Услышала знакомый голос. А следом увидела доктора Леруа из военного госпиталя. Он стоял у рукомойника, вытирая руки грубым полотенцем.

— А, наши новобранцы! — Леруа бросил полотенце на крюк. — Подойдите ближе. Вот наш первый пациент на сегодня. Но для начала наденьте фартуки.

Я сняла плащ, натянула фартук, вместе с другими студентами подошла к первой койке.

На ней мальчишка лет десяти. Разодранная до бедра штанина, обнажающая ногу, на первый взгляд без видимых глазу повреждений.

— Что случилось? — я подняла глаза на доктора Леруа. Тот дернул уголками губ при виде меня. В глазу сверкнуло стеклышко монокля.

— Упал с крыши. Подростки устроили игру «дотянись до трубы». Этот не дотянулся. Итак, господа студенты. Что будем делать? Парень жалуется на боль в ноге.

Посыпались ответы:

— Наложить шину!

— Дать настойку опия от боли!

— Сначала кровопускание, чтобы предотвратить воспаление!

Я нахмурилась. "Неужели они не видят очевидного?

— Мадемуазель Файнштейн? — Леруа поднял бровь. — Вы молчите.

— Нога сломана по типу "зелёной ветки", — сказала я твёрдо. — Нужно вправлять. Сейчас.

В зале повисла тишина.

Леруа довольно улыбнулся и выдал неожиданное для всех студентов:

— Продемонстрируйте.

Я тщательно помыла руки, а потом приступила к осмотру.

— Перелом без разрыва надкостницы, — пояснила я, ощупывая ногу. — Кость нужно вправить, пока отёк не усилился.

Мои пальцы нашли место перелома.

— Я буду считать до трёх. Держите его крепче.

Раз — я потянула стопу на себя.

Два — провернула голень под правильным углом.

Три — резко толкнула вверх.

Раздался характерный щелчок.

— Теперь шина, — сказала я, уже накладывая лубки из подручного материала. — И сверху — тугая повязка.

Парень вскрикнул лишь один раз в момент вправления. А теперь смотрел на нас испуганными глазами. Его личико было чумазым, и я подумала, есть ли у него дом? Или он тоже живет, где придется, как те несчастные дети, которых я изредка встречаю возле булочной.

Когда я отошла от своего пациента, то заметила, как студенты замерли с открытыми ртами.

Леруа же скрестил руки на груди, но глаза его смеялись.

— Недурно, — произнёс он. — Я рад вас видеть снова, Марика Файнштейн.

Я коротко кивнула. Предложила:

— Перейдем к следующему пациенту?

Через несколько часов кропотливой работы мы наконец покинули госпиталь.

— Где ты научилась такому? — не скрывая восхищения, спросил Антуан.

— В жизни бывало всякое, — уклончиво ответила я.

После этого случая меня окончательно приняли за свою. С ухаживаниями никто из студентов не лез, скорее ко мне относились, как к младшей сестре. Опекали. А Антуан и вовсе взял надо мной «шефство».

Он стучал в дверь по утрам, беспокоясь, как бы я не опоздала на лекции. А по вечерам заглядывал по-соседски с бурдой коричневого цвета в стакане, называя это кофе. Иногда угощал сладостями, когда отец переводил ему деньги на обучение.

Антуан был сыном сельского ветеринара, и с детства помогал отцу в его нелегком труде. Наблюдал, как тот принимает роды у коров и осматривает лошадей. Запах навоза и лекарств был для него родным. Но когда вырос, решил, что лечить людей ему интересней. Однако прежнее ремесло ему все же пригодилось. Он умел быстро и точно диагностировать болезни по внешним признакам, а его руки были сильными и ловкими, привыкшими к тяжелой работе.

Мы болтали, разбирая лекции, спорили о методах лечения. Иногда Антуан рассказывал мне истории о своей жизни в деревне, о забавных случаях с животными, о своих мечтах стать известным хирургом. Он был открытым и искренним, и мне было легко с ним.

Однажды Антуан намекнул на возможность романтических отношений, но я его быстро поставила на место. Сказала, что для меня главное учеба, что сейчас не время думать о любви.

Он немного погрустнел, но не обиделся. Понимал, что у меня свои цели и приоритеты.

Но поклонник у меня все же появился. Я этого не хотела. Меня просто заинтересовала лаборатория профессора Эльмара.

Профессора Эльмара я заприметила не сразу.

Он преподавал курс фармакогнозии — науку о ядах и противоядиях, и делал это так тихо и методично, что большинство студентов к середине лекции клевали носами. Но не я.

Я писала всё. Для меня это было ново и интересно.

Если по хирургии или анатомии я могла бы сама читать лекции, то здесь каждый день приносил открытия.

"Белладонна вызывает паралич за шесть часов... Аконит убивает за двадцать минут... А вот этот скромный грибок может спасти жизнь..."

Перо скрипело по бумаге, записывая каждое слово.

Мое усердие прежде всего и бросилось в глаза Эльмару. Он был довольно молодой мужчина. Приятный, я бы сказала. И не только внешне, но и в общении.

Наше более близкое знакомство началось, когда я краем глаза заглянула в его секретную комнату.

Позади кафедры, в глубине аудитории, стояла массивная дверь, обитая железными полосами.

— Что там? — спросила я однажды у Антуана, когда лекция закончилась.

Он сдул непослушный локон, выбившийся из низкого хвоста:

— Его "святая святых". Лаборатория. Говорят, ночует там. — Антуан фыркнул. — Мечтает найти лекарство от всех болезней.

Я не стала смеяться. Наоборот, внутри всё защемило от любопытства.

Фармакология была моей старой страстью. В прошлой жизни я зачитывалась статьями о новых препаратах, а в юности даже мечтала о работе в лаборатории. Представляла, как создам лекарство от неизлечимой болезни.

Но бабушка настояла на другом. Она мечтала, что я пойду по ее стопам. Да и я привыкла к суете больниц. А фармакология осталась юношеской страстью.

Однажды после занятий я вернулась в аудиторию за забытой тетрадью, и увидела, что железная дверь приоткрыта.

Сердце застучало чаще.

Я подкралась и заглянула в щель.

Внутри царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом настольной лампы. Полки, уставленные склянками и колбами, тянулись до самого потолка. На столе, заваленном бумагами и приборами, стоял старинный микроскоп, поблескивающий латунью и странный аппарат из меди и стекла, напоминающий дистиллятор. В углу — клетка с белыми мышами.

— Интересно?

Я вздрогнула. Эльмар стоял прямо за мной, держа в руках корзину с какими-то кореньями.

— Очень, — не моргнув глазом, ответила я.

Его брови поползли вверх.

— Обычно студенты приходят на мои лекции подремать.

— Я считаю, что именно за этими стенами будущее медицины. Зачем резать плоть, если есть возможность исцелить. Подобрать верное средство. Яд или лекарство, все определяет доза.

— Вижу, мои уроки хоть кому-то пригодились. Если хотите, проведу вам небольшую экскурсию.

Я не стала отказываться. Прошла за Эльмаром в комнату, стараясь ничего ненароком не задеть.

— Моя конструкция. Для стерилизации инструментов. — Он провёл рукой по медному корпусу громоздкого аппарата. — Вы ведь понимаете, что такое инфекция?

Я кивнула, сдерживаясь, чтобы не выпалить всё о бактериях. Следом он мне продемонстрировал колбы с плесенью.

— Этот вид растёт на апельсинах. Убивает бактерии... в пробирке. Но как применить к людям, я ещё не понял.

— Возможно, нужно создать концентрированный экстракт, — не удержалась я. — И вводить его непосредственно в кровь, минуя желудок.

Эльмар замер, его глаза сузились:

— Интересная теория... Откуда у вас такие познания?

— Догадка, — быстро сказала я. — Если плесень убивает бактерии в пробирке, логично, что и в организме...

Он не ответил, лишь задумчиво поставил колбу на место.

Когда я уже уходила, он вдруг спросил:

— Почему вас заинтересовало это?

Я обернулась:

— Потому что верю, что одна маленькая плесень может изменить мир.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Заходите завтра. Покажу, как делаю вытяжку из спорыньи.

С этого и началась наша дружба.

Я пришла в лабораторию Эльмара с твёрдыми намерениями. Всю ночь не спала, обдумывая, как аккуратно подтолкнуть его исследования в нужном направлении. В моём мире антибиотики спасли миллионы жизней — здесь же люди всё ещё умирали от банальных царапин.

Все следующие вечера я проводила в лаборатории. Пока другие студенты отдыхали в кабачках или занимались зубрёжкой, я засиживалась допоздна среди склянок и микроскопов.

Антуан, конечно, не упускал случая подколоть:

— Опять к своему алхимику? — он причмокивал, развалившись на стуле в моей комнате. — Скоро ты сама начнёшь светиться в темноте от всех этих зелий.

Я лишь закатывала глаза. Пусть думает, что ему вздумается.

В этот вечер я кропотливо фиксировала в тетради результаты очередных экспериментов.

Эльмар подхватил свежую газету, которую ему любезно принес один из студентов. Развернул и стал вслух зачитывать заинтересовавшую его статью:

—...новые опыты господина Пастера подтверждают теорию...

Я подняла голову и замерла. На первой полосе фотография. Чёрно-белая, нечёткая, но узнаваемая моментально.

Коста.

Он стоял в парадном мундире, галантно подавая руку изящной девушке в пышном платье. Заголовок кричал:

"Его высочество Констанс Ардэнский принимает делегацию из соседнего королевства! Успешные мирные переговоры и перспективы союза"

Мелким шрифтом ниже:

"Принцесса Аделина возглавила дипломатическую миссию. Его высочество был очарован красотой и изяществом принцессы и удостоил ее чести открыть бал первым танцем… Они, несомненно, были признаны самой красивой парой этого вечера".

Перо выпало у меня из рук.

Я пыталась сосредоточиться на наших лабораторных исследованиях, но перед глазами снова и снова всплывала та злополучная фотография.

Коста и принцесса Аделина.

Идеальная пара.

Он — в парадном мундире с золотыми эполетами, она — в платье с кринолином, усыпанном жемчугом. Две короны, два королевства, один блестящий политический союз.

А я?

Меня ждали пробирки и плесень в пыльной лаборатории. Благородная цель — спасти этот мир от болезней.

"Хорошая цель, Маргарита Робертовна,", — мысленно похвалила я себя. "Ты выбрала путь врача, а не придворной дамы".

Но сердце неумолимо сжималось при мысли, что Коста... Вернее, его высочество Костанс Ардэнский — теперь лишь недосягаемая мечта.

Как напоминание о любимом муже, с которым меня тоже разлучила судьба.

Пробирки дрожали в моих руках. Я уже в третий раз переспрашивала Эльмара, когда он диктовал результаты последних опытов.

— Марика? — он положил руку на мои записи, прерывая поток цифр. — Что с вами?

Эльмар задержал на мне внимательный взгляд.

— Что-то случилось? Вы можете довериться мне…

Он мягко коснулся моей руки. Его прикосновение задержалось чуть дольше, чем требуют приличия.

— У меня все хорошо, — сухо ответила я, выдергивая руку.

— Извините…

Эльмар поджал губы, правильно истолковав мой жест.

— Давайте продолжим опыты, — я насильно растянула губы в улыбке. Терять наставника и друга я не хотела. Тем более мы добились такого прогресса за последние недели.

И все же я стала внимательно следить за прессой. С каким-то болезненным любопытством находила статьи про Костанса Ардэнского. Благо, что недостатка в информации не было.

«Принц Костанс посетил благотворительный бал в пользу раненых ветеранов»

«Несмотря на запреты врачей, его высочество провёл три дня на манёврах вместе с солдатами гвардейского полка...»

«После недели переговоров и светских мероприятий высокопоставленная гостья покинула нашу столицу. Теперь остается только гадать, будет ли продолжение у столь удачного союза…»

— Опять королевская хроника? — Антуан выхватил газету из рук, размахивая ею перед моим носом. — Да брось ты, Марика! Вот где настоящие новости!

Он тыкал пальцем в соседнюю колонку: «Прорыв в лечении ран: отчет из госпиталя Святого Георгия».

Где-то позади раздался шум. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как мальчишка лет шести ловко стащил каравай с прилавка булочника.

— Держи вора! — завопил торговец, посылая слугу в погоню.

Малыш, оглядываясь через плечо, не заметил меня и врезался в полную силу. Я инстинктивно поймала его за руку.

— Опять эти мальчишки! Совсем обнаглели! — закричала полная торговка, стоящая поодаль, хватаясь за свою корзину.

— Отпусти! — малыш вырывался, дико озираясь. В глазах чистый животный страх.

Слуга булочника, запыхавшись, подбежал к ним.

— Держите его! — закричал он, хватая мальчика за плечо. — Вор!

Я крепче сжала руку ребенка.

— Оставьте его. Я заплачу за хлеб.

Слуга, опешив от неожиданности, поколебался. Я достала из сумки кошелек и протянула ему несколько монет.

— Вот, возьмите. И больше не преследуйте его.

Слуга, получив деньги, отпустил мальчика и, буркнув что-то невнятное, вернулся к булочнику. Я присела на корточки перед ребенком.

— Как тебя зовут? — спросила как можно мягче.

— Томас, — прошептал мальчик, опуская глаза.

— Почему ты украл хлеб? Голоден? Где твои родители? — я вгляделась в чумазое лицо ребенка.

Он лишь засопел, поджав губы.

— Ты сирота? — прошептала я.

Мальчик кивнул, вкинув на меня пронзительный взгляд.

— Если у тебя нет дома… наверняка есть приюты. Хочешь, я тебя отведу? Там тебе помогут, накормят...

— Не пойду в приют! — вдруг заверещал Томас, его голос дрожал от страха. Он извернулся, выскользнув из моей хватки, и бросился бежать, крепко прижимая к себе украденный хлеб.

Я хотела было побежать за ним, но Антуан удержал меня:

— Оставь, Марика. Не догонишь.

— Но почему он так испугался? — я смотрела вслед исчезающей в переулке маленькой фигурке. — Неужели ему действительно лучше на улице? Скоро зима...

Антуан тяжело вздохнул и отвел меня в сторону, подальше от любопытных ушей.

— Ты не представляешь, что за приюты в этом городе, — прошептал он, оглядываясь. — Особенно тот, что на Гнилой улице.

Он наклонился ко мне, и его обычно насмешливый голос стал неожиданно серьезным:

— Дети там живут в подвале, по двадцать человек в комнате. А утром их гонят на мануфактуру — ткут ковры по двенадцать часов в день.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Но... это же дети!

— Именно поэтому, — Антуан горько усмехнулся. — Маленькие пальцы лучше справляются с тонкими нитями. А если кто-то ослепнет от плохого освещения или заболеет чахоткой... — он сделал выразительный жест, — всегда найдутся новые.

Мы молча шли по улице, а в голове у меня уже складывался план.

— Значит, нужно создать другой приют. Настоящий.

Антуан покачал головой:

— Ты с ума сошла? На какие деньги?

— Деньги? Деньги дело наживное, Антуан. Главное, поставить цель.

На следующий день я купила целый кулек пирожков с мясом и капустой — таких, от запаха которых слюнки текли. После лекций мы с Антуаном направились к старому амбару на окраине.

— Марика, завтра в шесть утра практика в анатомичке, — причитал Антуан, поспевая за мной. — А если не вызубрим лекции Фаррона, прощай сессия. Ты-то одна из лучших на курсе, а меня отец прибьёт, если отчислят.

— Перестань ныть, — отмахнулась я, придерживая юбку, чтобы не зацепиться за колючий куст. — Мы просто найдём детей и посмотрим, как они живут. Мне нужно знать, сколько их. А вечером, обещаю, помогу тебе с лекциями.

— Неужели пропустишь свидание с Эльмаром? — поддел меня Антуан, ухмыляясь.

Я устало выдохнула. Эти намёки начались с тех пор, как я стала регулярно засиживаться в лаборатории. Почему-то все уверились, что у нас с Эльмаром роман.

А на самом деле нас объединяла общая страсть... к плесени.

— У нас с ним не свидания, а совместная научная работа, — сквозь зубы пробормотала я.

Антуан глубокомысленно протянул:

— Ну-ну.

Старый амбар находился у самой реки. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился запах тины и гниющих водорослей.

Домишки на окраине были плохенькие, покосившиеся, с забитыми досками окнами, и я порадовалась, что Антуан идет рядом со мной. Его высокий рост и уверенный вид, несомненно, отпугивали потенциальных хулиганов.

Мы прошли мимо небольшого трактира, из которого доносился пьяный хохот и брань. Два мужика недобро зыркнули в нашу сторону, ощупывая глазами добротный кафтан Антуана и мой новый плащ из тонкой шерсти.

Наконец перед нами показалось здание — некогда крепкий амбар, теперь полуразрушенный. Доски почернели от времени, крыша просела посередине, но стены ещё держались. У входа валялись рваные мешки и обломки деревянных ящиков.

Я замерла, услышав детский смех.

— Смотри, — тихо сказал Антуан, указывая на движение у дальнего угла.

Из-за амбара выскочил мальчишка — тот самый, которого я спасла от разъяренного булочника. Увидев нас, он застыл как ванька-встанька, готовый в любой момент броситься наутек.

— Томас! — позвала я, приседая, чтобы быть с ним на одном уровне. — Иди сюда, мы принесли угощение.

Мальчик колебался, но запах пирожков пересилил осторожность. Он подошёл, не сводя с нас настороженных глаз.

— Кто здесь главный? — спросила я, протягивая ему пирожок.

Томас жадно впился зубами в угощение, затем махнул рукой в сторону амбара:

— Жаклин.

Через минуту из тени вышла девочка лет тринадцати. Высокая, худая, с тощей косицей и настороженным взглядом. На вид она была старше остальных, но всё равно слишком юной для такой ответственности.

— Вам чего? — буркнула она, пряча руки в дырявые карманы.

Я протянула ей кулек с пирожками:

— Угощайтесь.

Жаклин настороженно взяла угощение, но не стала есть первой — раздала пирожки другим детям, которые потихоньку вылезали из укрытий. Их оказалось человек десять — от малышей лет шести до подростков.

— Сколько вас всего? — спросила я, стараясь говорить мягко.

— Здесь — десять, — ответила Жаклин, недоверчиво косясь на меня. — Ещё трое на рынке.

Я обменялась взглядом с Антуаном.

— Я хочу открыть приют, — сказала я прямо, глядя Жаклин в глаза. — Где вы будете жить одной семьёй. Где будет тепло, еда и возможность учиться.

Дети перестали жевать, уставившись на меня.

— А работать? — спросила Жаклин, сжимая кулаки.

— Только учиться. Читать, писать, считать.

— Враньё, — резко сказала она. — Таких приютов не бывает.

— Будет. Я обещаю.

Жаклин долго смотрела мне в глаза, словно ища подвох. Потом неожиданно спросила:

— А зачем тебе это?

— Потому что скоро зима, — просто ответила я. — А я не хочу, чтобы вы замерзли и заболели.

В её глазах что-то дрогнуло.

— Придёшь завтра? — вдруг спросил Томас, дергая меня за рукав.

Я кивнула, не удержавшись от улыбки:

— С новыми пирожками.

Когда мы уходили, Антуан вдруг сказал:

— Ты действительно собираешься это сделать?

— Да, — ответила я, оглядываясь на старый амбар. — И начнём завтра.

В голове уже складывался план. Рядом с госпиталем есть пустующее здание. Надо узнать у доктора Леруа, кому оно принадлежит. А еще нужны деньги. У меня есть свои сбережения, но это капля в море.

Нужны благотворительные организации. Спонсоры.

Я подумала о Костансе. Разумно начать решать проблему с привлечением высокопоставленных лиц. Но тут же внутреннее упрямство взяло вверх. Захотелось доказать, прежде всего самой себе, что и без его помощи я прекрасно справлюсь.

На следующий день я отправилась к доктору Леруа сразу после утренних лекций.

Он сидел в своем кабинете за грудами бумаг, когда я робко постучала в дверь.

— Войдите! — раздался его резкий голос.

Я открыла дверь и замерла на пороге. Доктор поднял голову, и его строгое лицо неожиданно смягчилось.

— А, наша звезда лекарской школы! — проворчал он, снимая очки. — Что за честь?

— Доктор, я хочу поговорить о пустующем здании рядом с госпиталем...

Леруа нахмурился:

— Про старую анатомическую школу? Оно же полуразрушенное.

— Но стены крепкие, — быстро сказала я. — И крыша почти цела. Я хочу... то есть мы могли бы…

Я глубоко вдохнула и выпалила:

— Я хочу открыть там приют для беспризорников.

В кабинете повисла тишина. Леруа побарабанил пальцами по крышке стола, внимательно разглядывая меня.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Там уже тринадцать детей ждут помощи.

Он долго смотрел на меня, потом неожиданно хмыкнул:

— Ну что ж, пойдемте осмотрим это развалюху.

Старая анатомическая школа встретила нас скрипом дверей и запахом пыли. Леруа, методично обходил помещение:

— Печи целы... — пробормотал он, стуча по металлу. — Вот это помещение можно переоборудовать под спальни...

Я шла за ним, с воодушевлением заглядывая в каждое помещение.

— Здесь поставим кровати, тут — столы для занятий...

— Подождите-подождите, — Леруа поднял руку. — А деньги? Персонал? Еда?

Я достала из сумки исписанную тетрадь. Вчерашняя ночь ушла на подсчеты, на внесение каждой мелочи, необходимой для обустройства. И на выведение примерной суммы.

— У меня есть сбережения. А еще я думала обратиться к...

— К принцу Костансу? — старый доктор пронзил меня взглядом.

Я покраснела, но твердо покачала головой:

— Нет. Возможно потом, когда будет что показать. А пока договорилась с несколькими студентами о помощи.

Леруа вдруг рассмеялся:

— Черт возьми, с таким настроем я верю, что у вас все получится. Берите здание. Я помогу оформить документы и поищу среди знакомых благотворителей.

Когда мы вышли на улицу, я не удержалась:

— Доктор, почему вы...

— Почему согласился? — он остановился, глядя на госпитальные окна. — Потому что я сам вырос в приюте. И неизвестно, что было бы со мной сейчас, если бы мой приемный отец не забрал меня. — Его голос дрогнул. — Мой отец был лекарем.

Он обернулся, смотря мне прямо в глаза:

— Но предупреждаю — будет очень тяжело.

Я кивнула, глядя на старое здание, в окнах которого уже мерещились детские лица.

— Оно того стоит.

У меня никогда не было своих детей. И не знаю, как будет сейчас, в этом мире. Но если я в состоянии помочь чужим детям, почему бы это не сделать? Представить, что они все мои. Как говорят — «чужих детей не бывает». Многие ли переживут зиму, если я не помогу?

Вечером я вместе с Антуаном пришла к амбару с новостями. Не забыли прихватить с собой пирожки. Жаклин выслушала мой рассказ, потом недоверчиво спросила:

— И когда мы можем переехать?

— Через неделю, — ответила я. — Но сначала нужно все подготовить...

— Мы поможем, — неожиданно сказала она. — Мы умеем красить, подметать, даже доски заколачивать.

Томас, жуя принесенный пирожок, радостно закивал:

— А я раньше дома мыл пол. Когда мамка была жива.

Его простые слова сжали мне горло. Хотелось улыбнуться его старательности, но на глаза навернулись слезы.

После занятий я спешила в старую школу. Каждый день был посвящен уборке и подготовке к приезду детей.

Антуан бросил клич среди студентов. К моему удивлению, откликнулись многие. Кто-то приносил деньги, кто-то старые, но еще годные вещи. Один плотник, тронутый историей, договорился с коллегами, и они сколотили несколько кроватей.

В один из дней, когда мы с несколькими студентами отмывали полы от вековой пыли, в дверях появились дети. Жаклин, Томас и еще несколько ребят, которых я раньше не видела, робко переступили порог.

— Мы тоже хотим помочь, — сказала Жаклин, пряча руки в карманы рваного передника. — И еще несколько человек придут позже.

Я растерялась. Все же не ожидала, что они захотят участвовать. Но их глаза горели таким энтузиазмом, что я не смогла отказать.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Тогда вы будете моими главными помощниками!

Дети с радостными криками принялись за дело. Жаклин забралась на подоконник и с упоением оттирала годы грязи со стекол. Томас, вооружившись веником, подметал пол. Даже самые маленькие старались, собирая мусор и вытирая пыль.

Их смех и неуклюжие движения наполняли старую школу жизнью. Впервые за долгое время в этих стенах звучал смех. Смотря на них, я понимала, что все мои усилия не напрасны. Что эта школа, когда-то служившая для изучения человеческого тела, теперь станет домом для маленьких детей, нуждающихся в тепле и заботе.

К вечеру, уставшие, но довольные, мы оглядывали преобразившиеся помещения. Пол блестел, окна сияли чистотой, а в воздухе витал запах свежести. Дети, усевшись прямо на пол, с гордостью рассматривали свою работу.

— Здорово получилось! — воскликнул Томас, вытирая пот со лба.

— Да, теперь здесь можно жить, — согласилась Жаклин.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Их благодарность была лучшей наградой за все мои труды.

— Осталось еще много работы, — сказала я, — но вместе мы справимся.

На следующий день детей пришло еще больше, и старая школа превратилась в настоящий муравейник. Каждый находил себе занятие по душе: кто-то красил стены, кто-то расставлял мебель, кто-то развешивал занавески.

Антуан привез из дома старые книги и игрушки. Студенты приносили одежду и обувь, которые им уже не нужны. Леруа, как и обещал, нашел нескольких благотворителей, которые пожертвовали деньги на покупку продуктов и необходимых вещей.

На пятый день работ в дверях появился Эльмар. Он замер на пороге, оглядывая преобразившееся помещение.

— Вот где вы пропадаете, — сказал он, заметив меня. — Лаборатория по вам скучает.

Я вытерла пот со лба, виновато глядя на него. Сердце сжалось — я и правда забросила исследования, но разве могла поступить иначе?

— Профессор, я…

— Не оправдывайтесь, — махнул он рукой, но в уголках его глаз заплясали смешинки. — О вашей затее гудит вся школа, но это не повод бросать научную работу.

Он хитро прищурился, разглядывая меня.

— У меня есть три знакомые вдовы, которые с радостью будут присматривать за детьми. А еще… — Эльмар медленно достал из кармана ключи, и они блеснули в его ладони. — Склад при школе. Там есть одеяла и посуда.

Грудь сжало от неожиданной теплоты. Казалось, сама судьба протягивала мне руку помощи.

Томас подбежал к Эльмару, рассматривая его с любопытством:

— Вы доктор?

Эльмар улыбнулся, потрепав мальчика по голове.

— И доктор, и профессор. И ты сможешь стать доктором, когда вырастишь. А вас… мадемуазель Файнштэйн, я надеюсь скоро увидеть в своей лаборатории.

— Спасибо, профессор. Я обязательно вернусь к нашим экспериментам.

Я благодарно улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше. Даже не верится. Словно кто-то на небесах ведет меня за руку и сводит с нужными людьми.

На седьмой, когда солнце уже клонилось к закату, Леруа привел к нам пожилую женщину с добрыми морщинками вокруг глаз.

— Познакомьтесь, это мадам Жильбер. Она согласилась помогать на кухне. Лучше нее никто не готовит суп из чечевицы во всем городе.

Мадам Жильбер смущенно улыбнулась, поправляя кружевной чепчик.

— Я рада помочь. Дети должны быть сыты. Сама восьмерых воспитала, да все разъехались кто-куда. А мне так хочется быть нужной.

Голос ее дрогнул, и я невольно улыбнулась. Сколько же в этом мире одиноких сердец, жаждущих дарить любовь!

Леруа тем временем осмотрел школу и остался доволен.

— Почти все готово, — объявила я, следя за реакцией Леруа, — Мы можем принимать детей!

Но Леруа лишь покачал головой.

— Это только начало. Если ты хочешь, чтобы у тебя было на что кормить этих детей, нужно привлечь общественность.

Это я и сама понимала. Поэтому уже несколько дней вынашивала в голове план.

— Мы устроим день открытых дверей! — воскликнула я. — Мы пошлем приглашения богатым горожанам, познакомим их с детьми, покажем новый приют…

Леруа одобрительно кивнул, но в его глазах читалось: "Мало".

— Хорошая идея, но приглашения должны попасть в нужные руки. Пора подключить все связи, что у тебя есть.

О, я прекрасно поняла, кого Леруа имел в виду.

Перо скользило по плотной бумаге, оставляя за собой изящные завитки чернил. Я долго тренировалась, прежде чем приступить к подписанию приглашений. Мой почерк оставлял желать лучшего, а Антуан и вовсе писал, как курица лапой. Пришлось проявить все свое усердие, изящно выводя буквы.

Один конверт, второй, третий... Моя рука уже начинала неметь от усталости. Граф де Ланже, баронесса Арвиль, королевский советник Мерсье... Список влиятельных лиц мне любезно подкинул Леруа. Надеюсь, хоть кто-то из них откликнется.

Я взяла последний конверт. Устало протерла глаза, прежде чем приступить к подписи. Хотелось, чтобы все было идеально.

«Его Высочеству Принцу Костансу Арденскому…

Имею честь пригласить Вас на торжественное открытие приюта для детей сирот, организованное при королевском госпитале. Начало…»

Ниже подписала

«С уважением баронесса Марика Файнштэйн. Основательница приюта».

Я с сомнением взглянула на приглашение. Это же всего лишь открытие приюта, не королевский прием... Он не обязан появляться на таких мероприятиях. Достаточно будет официального представителя двора, если принц сочтет мое приглашение достойным внимания.

И все же от мысли, что Констанс может посетить мое мероприятие дух захватывало. Хотелось, чтобы он увидел мои успехи. Узнал, что я поступила в школу. Понял, что я рядом.

Но тут же я до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, мысленно одергивая себя:

«Маргарита Робертовна, прекрати вести себя как влюбленная дурочка! В твоем возрасте это неприлично. Пора забыть… или, вернее, отпустить того, с кем отношения невозможны».

Но отпускать не хотелось. А забыть, я знала, мне не суждено. Но я могу хотя бы не думать о нем постоянно, погрузившись в рутину дел. А их у меня хватало с избытком.

Голова гудела от усталости. За окном давно погасли огни, часы на стене пробили второй удар — глухой, будто сквозь вату.

В пять утра мне вставать. В шесть — занятия в анатомичке. А между этим — три часа сна, если повезет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть оседает на плечах.

А может, зря я ввязалась во все это? Школа, лаборатория, приют, дети. А еще этот благотворительный вечер на носу. Вдруг я не потяну такую ношу?

Хотелось упасть на постель и расплакаться — от усталости, от этой странной внутренней тоски, от ощущения, что я пытаюсь ухватиться за слишком многое сразу.

Никто и не говорил, что будет просто. Нужно быть сильной.

Но и маленькую слабость я могу себе позволить. Я все же человек, а не бездушный механизм, выполняющий кучу задач одновременно.

Мне хотелось выкроить для себя хотя бы один день полноценного отдыха. Чтобы как следует выспаться и валяться в постели до обеда, читая какой-нибудь глупый роман. А после пойти в трактир и заказать их фирменное блюдо — свиные ребрышки в белом вине. С разваристым картофелем, посыпанным свежей зеленью. Выпить чашечку горячего шоколада с корицей. Пройтись неспеша по лавкам, разглядывая кружева и шелка, и посидеть на скамейке в парке возле пруда. И не думать ни о чем. Только слушать, как поют птицы в ветвях деревьев, и чувствовать тепло солнца на лице.

Я встряхнула головой. Поняла, что задремала сидя за столом. Прямо на приглашении для Костанса. Буква в самом конце его имени расплылась, словно на нее упала слеза.

Я, словно лунатик, добралась до постели и рухнула на нее, не снимая платья. Спать мне оставалось чуть больше двух часов. Скомканная юбка неприятно впивалась в бок, но сил раздеться не было. Я просто закрыла глаза, пытаясь отключить поток мыслей, роившихся в голове.

В полудреме мне привиделся Коста. Он стоял у пруда в парке, в том самом, где я мечтала посидеть. На нем был простой сюртук, а не вычурный придворный камзол. Он кормил уток хлебом, и они доверчиво клевали у него с ладони. Он улыбался. И эта улыбка была адресована мне.

Я протянула руку, чтобы коснуться его, но он растаял, словно дымка. Остался только холодный утренний свет, пробивающийся сквозь щель в занавесках.

С трудом разлепив глаза, я села на кровати. Голова раскалывалась. В зеркале на меня смотрела измученная девушка с темными кругами под глазами.

Я встала и, словно автомат, начала готовиться к новому дню. Холодная вода немного взбодрила. Я натянула простое платье, расчесала отросшие до плеч волосы и перехватила их лентой в хвост.

Антуан постучал в дверь. Когда я его впустила, протянул мне стакан с горячей бурдой, тем не менее тонизирующей не хуже хорошего кофе.

— Файнштэйн, ты выглядишь так, будто провела ночь в морге, а не за письменным столом, — хмыкнул Антуан.

Я попыталась улыбнуться, но получилось скорее гримаса.

— Если бы! В морге, по крайней мере, тихо и никто не требует подписать двадцать писем за ночь. — Я потянулась к стакану, обжигая пальцы.

Антуан тем временем разглядывал аккуратные стопки подписанных конвертов на моем столе.

— Это всё для твоего приюта?

— Благотворительный вечер, — вздохнула я, делая глоток и морщась. — Списки гостей, подготовка. Иногда мне кажется, что я не справлюсь. — мой голос дрогнул. — И что все эти красивые конверты просто полетят прямиком в мусорные корзины. Кому, в самом деле, интересно открытие какого-то сиротского приюта?

Антуан задумался, затем резко развернулся ко мне.

— Слушай, нужно дать материал в "Королевский вестник"! Не просто сухое объявление, а настоящую статью.

Он начал расхаживать по комнате, жестикулируя.

— Представь: "Баронесса Файнштэйн: от лаборатории к приюту". Или лучше: "Будущий лекарь меняет жизни сирот".

Я закатила глаза, но в душе теплело от его энтузиазма.

— Слишком пафосно. Меня после такого в школе засмеют.

— Зато привлечет внимание! — Антуан хлопнул себя по лбу. — И репортера нужно пригласить обязательно. Лучше двух — одного из светской хроники, другого из научного отдела.

Я задумалась, медленно допивая свой "кофе". Мысль была здравая. Официальная публикация придала бы вес нашему мероприятию, сделала бы его... настоящим. Не просто моим скромным начинанием, а событием, достойным внимания общества. И, возможно, самого принца.

— Ты прав, — наконец сказала я. — Только давай без этих пафосных заголовков. Пусть будет что-то вроде: "Чужих детей не бывает. Новый приют открывает двери…»

Антуан скривился:

— Скучно. Но ладно, пусть будет по-твоему. Главное — упомянуть, что мероприятие проходит под патронажем королевского госпиталя. Это сразу поднимет статус.

Я кивнула, уже мысленно составляя текст. Возможно, это действительно сработает. А если нет... Ну что ж, значит, будем искать другие пути. Главное — не сдаваться.

Я развернула свежий номер "Королевского вестника" с замиранием сердца. В правом нижнем углу второй страницы красовалась статья:

"Новый приют для сирот открывает свои двери"

"В преддверии зимних месяцев в старом здании анатомической школы начинает работу приют для детей. Инициатором благого начинания выступила учащаяся Школы целительства и врачевания — баронесса Марика Файнштейн. Как сообщают наши источники, уже тринадцать детей нашли здесь свой новый дом. В ближайшее время планируется официальное открытие с участием уважаемых лиц столицы..."

Губы сами собой растянулись в улыбке, но я тут же прикусила нижнюю губу, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

Мое дело, пусть и медленно, но набирало обороты. На письма откликнулось шесть человек. Не густо. Но после выхода статьи я рассчитывала на больший отклик.

Если бы Констанс решил заглянуть хоть на минутку… подал пример высокородным снобам. Но официального ответа из дворца я так и не получила.

Эльмар взял газету, пробежал глазами текст, но вместо ожидаемого одобрения его лицо омрачилось.

— Переверни страницу, — сказал он сухо.

Я нахмурилась, перевернула — и увидела заголовок на первой полосе:

«Основные силы армии возвращаются в столицу после подписания мирного договора»

Под заголовком красовалась гравюра: генералы на конях, строящиеся в почетный караул солдаты, толпы горожан с цветами.

— Что не так? — спросила я. — Разве возвращение армии не радостное событие?

Эльмар снял очки, медленно протер стекла платком.

— Тысячи людей, Марика. Уставшие, израненные, прошедшие через десятки городов и деревень. — Он указал на цифры в статье. — Половина из них с южных границ, где климат совсем иной.

Я молчала, пока он говорил о том, что солдаты везут с собой не только победу, но и болезни. О том, как быстро распространяется хворь в толпе. И что первыми под удар всегда попадают самые слабые.

Но об этом я знала и без него.

— Вы думаете, будет эпидемия? — спросила я тихо.

— Я не знаю, — честно ответил Эльмар. — Но история учит, что после больших войн часто приходят большие болезни.

Я зябко передернула плечами. Слишком живы были воспоминания об эпидемии в госпитале. Но это мелочи по сравнению с тем масштабом, что обрисовал Эльмар.

Я покопалась в памяти. Попыталась связать воедино обрывки знаний. Но я все же хирург, а не эпидемиолог.

Господи, хоть бы пронесло. Иначе… я слишком много читала статей на эту тему и представляю, какие могут быть последствия.

Мы усиленно готовились к завтрашнему мероприятию. На мое приглашение откликнулось еще несколько человек. Чуть больше половины из тех, кому я отправила письма.

Неплохо.

Но я рассчитывала на большее. На большее в лице Констанса или хотя бы его официального представителя.

За окнами приюта уже сгущались сумерки, но внутри царило оживление. В большом зале, где завтра должны были собраться гости, пахло свежей краской, воском и бумагой.

Тринадцать моих первых воспитанников превратили холл в мастерскую.

— Мадемуазель, смотрите! — малышка Лиза трясла гирляндой из бумажных цветов. — Мы сделали столько, что хватит на все окна!

— Прекрасно, — я поправила криво приклеенный бутон. — Завтра еще украсим вход, пусть гости сразу чувствуют праздник.

Я обошла помещения. В спальнях ровными рядами стояли кровати, заправленные свежим бельем. В ученической комнате были расставлены парты. Осталось найти учителя.

Стены в коридорах были окрашены в приятный персиковый цвет, а на подоконниках расставлены горшки с цветами.

Я заглянула на кухню. Пахло корицей и мёдом. Девочки под надзором мадам Жильбер пекли печенье на завтрашнее угощение.

Я улыбнулась, но в голове вертелся вопрос: Сколько ещё детей мы сможем принять? Пятнадцать? Двадцать? Помещение позволяло, но…

Если завтрашнее предприятие не принесет плодов, я с трудом смогу прокормить тех детей, что живут сейчас в приюте. А сколько до сих пор ютятся в подворотнях? Обреченные на верную смерть. Если не от зимних морозов, то от…

Я запрещала себе думать об этом. Только не эпидемия.

Я нервно покусала губы. Старалась никому не показывать, но волнение буквально съедало меня. Каких трудов стоило сохранять лицо и делать вид, что все прекрасно.

Пора возвращаться. Завтра рано вставать и мне нужно выспаться, чтобы не выглядеть на празднике бледной тенью.

Я думала перебраться жить в приют. Уже присмотрела для себя небольшую комнату. С одной стороны не нужно больше тратиться на арендную плату, а с другой жаль терять такого соседа как Антуан. Да и до школы дальше идти.

Но мне хотелось присутствовать здесь постоянно. Хотя бы на первых порах, пока все не заработает как отлаженный механизм.

— Мадемуазель, вам передали письмо, — один из моих воспитанников сунул мне в руку белый конверт.

Официальный ответ от его высочества. Скорее всего написанный не его рукой. На это есть секретарь. Так же как есть доверенное лицо для посещения подобных мероприятий.

Но все же я в который раз перечитываю строчки:

«Уважаемая Баронесса,

Его Высочество Принц Костанс Арденский принимает Ваше приглашение на торжественное открытие Приюта для детей-сирот при Королевском госпитале.

От имени Королевского Двора Вам будет выделено ежегодное пособие в размере 300 монет на содержание приюта. Кроме того, Управление королевской благотворительности обеспечит поставку зимней одежды и обуви для воспитанников»

И внизу подпись твердым размашистым почерком — «Констанс Ардэнский».

Я перечитала письмо трижды, будто между строк могла найти хоть слово, написанное им самим.

Но нет — только холодная вежливость.

300 монет... довольно приличная сумма. При рациональном использовании приюту хватит на несколько месяцев. Особенно радует то, что такая сумма будет выделяться ежегодно.

Я сжала конверт так, что края впились в ладонь.

Глупо надеяться. Но вдруг я завтра увижу его…

И от этой мысли сердце бьется быстро-быстро. Как ненормальное. И глупая улыбка застывает на губах.

Я быстро прощаюсь со всеми. С детьми остается мадам Роуз, одна из вдов, которых пригласил Эльмар.

— Не переживайте. Все будет хорошо. Мы сейчас наклеим оставшиеся цветы на стену, отрепетируем несколько песен, и я уложу детей спать. А вы готовьтесь к завтрашнему торжеству.

Я благодарю. Машу всем рукой, ловя на себе горящие взгляды детей. Моих детей. Теперь я отвечаю за каждого.

В своей скромной комнате я замираю перед шкафом. На дверце висит новое платье — бледно-голубое, с серебряной вышивкой по подолу. Я его специально купила для предстоящего торжества.

Вроде бы ничего особенного, но платье удачно подчеркивало цвет моих глаз и красиво облегало фигуру.

Скромно, но со вкусом.

Пальцы сами потянулись к волосам, которые едва доставали до плеч. Как же хотелось поскорее отрастить шикарную шевелюру. А пока никаких сложных причесок, только этот дурацкий хвостик...

Следующий день прошел в каком-то туманном мандраже. Хорошо еще, что лекции были простые — общие вопросы анатомии, на которые я отвечала механически, пока мысли крутились вокруг вечера.

Антуан, заметив мое состояние, только покачал головой и взял на себя все записи в тетради.

— Ты выглядишь, как привидение, — заметил он, когда мы вышли из аудитории. — Если упадёшь в обморок на своём же празднике, это произведёт неизгладимое впечатление на благотворителей.

— Спасибо за поддержку, — фыркнула я, но его слова хоть немного вернули меня к реальности.

Сразу после лекций мы рванули домой — нужно было успеть переодеться перед торжеством. Через полчаса в дверь моей комнаты раздался нетерпеливый стук.

— Ну что, Файнштейн, ты готова? — донесся голос Антуана.

— Минуточку! — крикнула я, злобно тыча шпильками в непослушные волосы.

Эти чертовы локоны так и норовили выскользнуть из прически.

— Да чтоб вас! — в сердцах выругалась я, выдергивая последнюю шпильку. Встряхнула головой, разбрасывая каштановые пряди по шее.

Пусть будет как есть. Хуже, если шпильки будут вываливаться из прически посреди вечера.

Дверь скрипнула. Антуан, щегольски одетый в темно-синий сюртук, замер на пороге.

— Ого... — протянул он, оглядывая меня с ног до головы.

Я фыркнула, поправляя складки платья:

— Нужно произвести хорошее впечатление. Как говорится — встречают по одежке. Не хочу выглядеть как бедная родственница, просящая милостыню.

— Да брось, — Антуан сделал галантный поклон, — Ты выглядишь как настоящая баронесса. Хотя... — он прищурился, — Может, стоило надеть фамильные драгоценности? Или хотя бы вот это.

Антуан достал из кармана небольшую брошь в виде ласточки.

— Для солидности. Это тебе мой подарок. В честь открытия приюта.

— Спасибо, — мои губы дрогнули в благодарной улыбке. Я тут же приколола брошь к корсажу.

Бросила последний взгляд в зеркало. Платье простое, но элегантное. Волосы распущенные, но это не портит внешний вид. Брошь добавляла последний штрих.

Пожалуй, я готова к встрече высокородных особ. По крайней мере внешне.

А внутренне… волнение накатывало удушливыми волнами.

Как все пройдет? Достаточно ли угощения? И моя вступительная речь… я так и не успела ее как следует отрепетировать!

А мне хотелось донести, как важно делать добрые дела. И что эти дети — наше будущее. Лекари, строители и швеи. Каждый сам выберет свой путь. Но без нашей помощи у них ничего не получится.

Когда мы пришли в приют, все уже кипело. Дети принаряжены в чистую одежду, толпились в холле. Малышка Лиза увидела меня первой и закричала:

— Мадемуазель! Вы как принцесса!

Я рассмеялась, тронутая ее словами.

— Ну что, покажете, что подготовили?

Дети выстроились в ряд и начали свое выступление. Мадам Роуз выучила с ними несколько песен. Простых, но тонкие детские голоса западали в душу. Так, что на глаза наворачивались слезы.

— Великолепно! — похвалила я их, когда они закончили. — Гости будут в восторге.

И вот настал вечер. Первые экипажи начали подъезжать к воротам, и я стояла у входа, стараясь сохранять спокойствие. Мои ладони вспотели, и я незаметно вытерла их о складки платья.

Я никого не знала, но тут мне на помощь пришел доктор Леруа, прибывший одним из первых.

— Баронесса Арвиль, как мы рады вас видеть…

Леруа галантно склонился перед дородной дамой в пышном бархатном платье и приложился к ее руке.

— Позвольте представить вам мадемуазель Файнштейн. Именно она основала этот приют...

Баронесса окинула меня холодноватым, оценивающим взглядом, но после паузы произнесла:

— Вы делаете благое дело, мадемуазель.

Я автоматически отвесила реверанс, но мысли мои были далеко. Каждый новый стук копыт, каждый скрип дверных петель заставлял меня внутренне сжиматься.

Вдруг... вдруг сейчас...

Леруа тем временем представлял меня все новым гостям, а Антуан уводил их на экскурсию по приюту. Я отвечала машинально, улыбалась, кивала, но все внутри меня застыло в напряженном ожидании.

— Баронесса, пора начинать, — Леруа осторожно коснулся моего локтя. — Все гости в сборе.

"Нет! Не все!" — хотелось мне крикнуть, но я лишь кивнула и медленно направилась в центр зала.

Откашлялась, прочищая голос.

— Дорогие гости! Я рада приветствовать всех вас…

В этот момент раздался стук входной двери, и я, не закончив фразу, обернулась.

В дверях стоял он.

Принц Костанс Ардэнский.

Время будто остановилось. Шум гостей, шелест платьев, даже собственное дыхание — все исчезло.

Только он, застывший на пороге, в простом черном мундире, подчеркивающем его широкие плечи. С непроницаемым выражением на лице.

В зале повисла тишина, даже дети перестали шептаться.

Он цепко оглядел помещение взглядом, и остановился на мне.

— Ваше Высочество! — первым пришел в себя доктор Леруа и сделал глубокий поклон.

Это встряхнуло остальных. Гости зашевелились, зашушукались. Кто-то поспешно встал, дамы засуетились, поправляя прически.

Я же оставалась на месте, будто вросла в пол.

Коста медленно прошел через зал, и люди расступались перед ним, почтительно склоняли головы. А он продолжал смотреть на меня. Так, что все слова и приличия напрочь вылетели из головы.

— Прошу прощения за опоздание, — четко прозвучало каждое слово в тишине, — Государственные дела задержали меня дольше, чем я ожидал.

Я наконец смогла пошевелиться и сделала реверанс, надеясь, что никто не заметит, как дрожат мои колени.

— Ваше Высочество! Вы делаете нам честь своим присутствием.

Только сейчас я заметила, что он держит в руках небольшой ларец.

— Для ваших воспитанников, баронесса Файнштейн. Надеюсь, что к окончанию сегодняшнего вечера он будет набит до отказа.

Я автоматически взяла его. Ларчик был тяжелее, чем казалось.

— Благодарю, — прошептала я.

Коста оглядел зал, потом снова посмотрел на меня.

— Продолжайте. Я не хотел прерывать вашу речь.

Я передала ларец в руки Леруа. Глубоко вдохнула и посмотрела в зал невидящим взглядом. Ощущая только ЕГО присутствие.

— Дорогие гости, как я и говорила... я рада приветствовать вас на открытии нашего приюта...

После моей речи мадам Роуз вывела детей и построила их в ряд. Взмахнула рукой. Плавно. Призывая начать песню.

— Наш дом, наш светлый дом... — запел хор детских голосов, и я увидела, как у мадам Арвиль дрогнули губы.

Песня была простой, но трогательной. К последнему куплету у нескольких дам уже блестели глаза.

Когда дети закончили, раздались аплодисменты.

— Прелестно! — воскликнула баронесса Арвиль, вытирая глаза кружевным платочком. — Просто прелестно!

Она первой подошла к ларцу для пожертвований и с важным видом опустила туда вексель. За ней потянулись остальные.

Я думала, что он просто исчезнет после официальной части. Но Коста — нет, Констанс — остался. И ходил по приюту. Медленно, внимательно. Говорил с детьми. Одному даже взъерошил волосы.

Я заметила, как Лиза уцепилась за его мундир, трогая блестящие пуговицы, а он не оттолкнул ее. Просто присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и что-то тихо сказал. Девочка рассмеялась.

В эти моменты Коста не выглядел принцем, а тем самым простым солдатом, которого я когда-то выхаживала в госпитале.

И это его внимание, эта неожиданная простота трогала меня. Я ловила себя на том, что слежу за ним взглядом в надежде утонуть в бирюзовом цвете его глаз. Наверное, просто понять, что не только приют его интересует.

Разговор, начавшийся с обсуждения выступления, незаметно перетек к более тревожным темам.

— Слышали новости из Лангрева? понизил голос граф де Ланже. — Город закрыли. Говорят, половину жителей скосила лихорадка. А похоронный колокол не смолкает с раннего утра до поздней ночи.

— Лекарства — вот где настоящая беда, — фыркнул советник Мерсье, — Все запасы ушли на армию, как всегда.

Я почувствовала, как Коста, стоявший рядом, напрягся.

— Вот именно! — подхватил кто-то из гостей. — Может, лучше направлять средства в госпитали, а не в приюты?

Леруа резко поднял голову:

— Разве дети менее достойны помощи?

— Конечно, нет, — вмешался Коста, и все сразу замолчали. — Но вопрос резонный. Мне известно о ситуации в отдаленных городах. Хочу заверить, что принимаются все меры по нераспространению болезни.

— Ваше Высочество совершенно правы. Но где взять достаточно лекарей?

Граф де Ланже нервно постучал тростью по полу:

— В моем поместье уже три человека слегли с лихорадкой. Лекарь только руками разводит...

Все взгляды неожиданно обратились к доктору Леруа. Он стоял, скрестив руки, а его обычно добродушное лицо стало необычно серьезным.

— Доктор, — обратилась к нему баронесса Арвиль, — что делать, если болезнь достигнет столицы?

Леруа медленно обвел взглядом собравшихся, затем его глаза остановились на мне.

— У меня… у нас… был опыт борьбы с этой болезнью. Да, было тяжело, но мы справились. Благодаря в том числе, хозяйке этого вечера…

Все взгляды обратились на меня.

— Но баронесса еще не закончила школу… — начала говорить баронесса Арвиль.

— Тем не менее она разбирается в этом вопросе. Я знаю, что вместе с профессором Эльмаром они много времени проводят в лаборатории. Изготавливают лекарство…

— Средство от всех болезней? — кто-то язвительно рассмеялся.

Я вспыхнула.

— Мы разрабатываем то, что может спасти жизни, — резко сказала, поднимая голову.

— Тогда, может, вы спасете нас всех? — баронесса Арвиль затрясла подбородком.

— Может, и спасу, — приняла я вызов.

По-другому ответить было нельзя.

К счастью, в этот момент в зал вошли дети с угощениями, и разговор переключился на что-то более легкое.

Я вышла во двор, чтобы перевести дух. Вечерний воздух был прохладным, и я с наслаждением вдохнула его полной грудью.

— Храбро.

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Коста стоял в нескольких шагах, его лицо было скрыто тенью от деревьев.

— Но безрассудно, — добавил он.

— Я привыкла отвечать за свои слова, — пожала я плечами.

Он подошел ближе. В свете фонаря его глаза казались еще ярче.

— Я могу помочь? Если тебе понадобится что-то, пришли записку. Через моего камердинера Франка.

— Просто так?

— Просто так.

Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился:

— И, Марика...

— Да?

— Я рад, что ты приняла мое приглашение. Твоя помолвка…

— Я разорвала ее.

Коста коротко кивнул. Его губы дрогнули в улыбке.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь.

И, прежде чем я успела что-то ответить, он растворился в темноте.

Когда мы с Антуаном подходили к госпиталю, то первое, что бросилось в глаза — это толпа перед закрытыми дверьми.

— На этой неделе заболевших еще больше, — проворчал Антуан, — скоро госпиталь не вместит всех, кому требуется помощь.

— Кажется начинается эпидемия.

Я прикусила нижнюю губу. С момента открытия приюта прошло чуть больше двух недель. Разговор о надвигающейся болезни никак не выходил из головы.

По-хорошему, уже пора применять какие-нибудь меры. Непременно нужно расспросить доктора Леруа. Он должен знать, что твориться в городе и насколько велика опасность распространения заразы.

А пока нас ждал урок анатомии.

Преподаватель, сухопарый доктор Моро, стоял у демонстрационного стола с застывшей улыбкой.

— Господа, — он провел рукой над прикрытой простыней фигурой, — сегодня у нас отличный экземпляр. Молодая женщина, умершая от неизвестной лихорадки. Обратите внимание на характерные высыпания на коже...

Мне слишком хорошо были знакомы эти симптомы. Наверное, только годы практики из прошлой жизни позволили мне сохранить хладнокровие.

Я выскочила с лекции раньше времени. Под ехидными взглядами других студентов. Подумают, что дала слабину. Плевать. Мне нужен Леруа.

Леруа я застала в кабинете. Он что-то записывал в тетрадь с мрачным видом.

— Доктор, что происходит? — ворвалась я в кабинет без стука.

Леруа поднял на меня усталый взгляд.

— Присаживайтесь ближе к столу, баронесса.

Он отодвинул стопку бумаг, обнажив карту города с красными отметками.

— Помните ту заразу, что была в госпитале… боюсь, она уже здесь. Те же симптомы. Лихорадка. Сыпь по телу.

— Нужно принять меры… — я посмотрела на Леруа.

Почему же он бездействует? Нужно бить в набат. Закрывать кварталы. А он… молчит.

— На верху и слушать меня не хотят. Будто ничего страшного не происходит. Закрылись в своих особняках от всего мира. Главное деньги. Чтобы порт на реке функционировал. Были открыты дороги для торговли. Налоги… черт их дери, должны своевременно наполнять казну.

Я брезгливо поморщилась. Все, как всегда. Деньги решают все. И связи.

Я шумно выдохнула.

— Я попробую помочь. Но нужен отчет. Сухие цифры по числу заболевших. Уровень смертности. Вы понимаете, что я не могу просить голословно?

Леруа бросил на меня пристальный взгляд.

— Я все подготовлю. Завтра к утру.

Но мне нужно было убедиться самой. Что все настолько плохо.

И не только это.

Я могла принять еще детей. Человек двадцать. А если потесниться, то и больше.

— Антуан, сходишь со мной в бедные кварталы? Те, что у реки возле порта?

— С ума сошла? — Антуан казался испуганным, — думаешь я не понимаю, что творится в городе?

— Вот именно поэтому я и беру тебя с собой. Не бойся. Мы просто посмотрим. Закроем лицо платками. Пропитаем их уксусом с розмарином и никакая зараза будет не страшна.

— Ты все же сумасшедшая! — воскликнул Антуан.

Но все же он пошел со мной.

Портовые улицы словно вымерли. Грязь под ногами перемешалась с чем-то подозрительно красноватым. Над дверями многих домов висели тряпки, выкрашенные охрой — знак заразы внутри.

Проходя мимо одного дома, услышали детский плач. Я остановилась и взглянула на Антуана. Тот обреченно вздохнул и поплелся за мной в дом. Благо, что дверь была не заперта.

Внутри царил мрак. В нос ударил тяжелый затхлый запах.

Тусклый свет из окна падал на кровать. На ней двое взрослых. Женщина с лицом, покрытым темными пятнами, мужчина с посиневшими губами.

— Боже... — Антуан зажал нос платком.

Я оглянулась, услышав шорох. У стены сидело три маленьких комочка.

Старший, мальчик лет пяти, прижимал к груди двух малышей.

— Мама спит, — прошептал он. — И папа тоже.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на вонь и возможную заразу.

— Вы голодные? Пойдемте с нами.

Мы вынесли детей на улицу. Подальше от смрада и их умерших тел родителей. Я внимательно оглядела каждого. Вроде бы здоровы, только истощены. Смотрят на меня испуганными воробушками. Так, что сердце сжимается от жалости.

На обратном пути, теперь с тремя новыми воспитанниками, я заметила другие знаки. Труп в переулке, прикрытый рогожей. Городских могильщиков, пьющих вино прямо на телеге с телами. И главное полное отсутствие стражников.

Богатые кварталы отгородились от эпидемии, оставив бедняков умирать.

В приюте я сразу же принялась за дело.

Попросила согреть воды для купания. Достала мыло и губку.

Старая одежда малышей отправилась в костер во дворе с треском и чадом. Я лично проверила каждую головку на наличие вшей, раздвигая тонкие пряди пальцами.

Дети доверчиво смотрели на меня, не сопротивляясь процедурам.

— Молодцы, — мягко сказала я, помогая самому маленькому — мальчику лет трех залезть в деревянную ванну. — Сейчас вы хорошенько помоетесь, а потом вас ждет теплая каша с медом.

Я выделила для новичков отдельную комнату в дальнем крыле. Если среди них окажутся больные, это даст нам шанс не допустить распространения заразы.

Когда накормленные и умытые дети наконец уснули в своих чистых кроватках, я поднялась в свою новую комнату — маленькую мансарду под самой крышей, куда я перебралась из дома мадам Бушар.

Комната еще не была обустроена как следует. Деревянная кровать, шкаф с полупустыми полками, письменный стол у окна, на котором я так и не успела повесить занавески.

Я села за стол, достала перо и чернила. Несколько минут просто смотрела на чистый лист бумаги, кусая кончик пера.

Наконец, вывела:

«Костанс.

Мне нужна ваша помощь.»

Зал заседаний сверкал десятками хрустальных ламп. За массивным дубовым столом восседали министры в шелковых камзолах с вышитыми гербами. Их лица выражали вежливое безразличие, а пальцы нетерпеливо барабанили по столу.

Как это совещание организовал Костанс в обход своего отца, для меня остается загадкой. Как шепнул Леруа, король Георг интересовался только военными кампаниями, а не "болезнями черни".

Задача предстояла трудная.

— Вам предоставлено слово, — кивнул седовласый советник с орденом на груди.

Леруа начал пространный доклад о переполненных госпиталях и нехватке лекарств. Один из молодых чиновников закатил глаза, а главный советник — грузный мужчина с багровым лицом, прервал его:

— Зима на носу. Холод, слякоть — отсюда все болезни. Не будем же мы собирать совет из-за каждого чиха?

— Мы бы не беспокоили вас из-за простой простуды, — голос Леруа дрогнул. Он обернулся ко мне, ища поддержки.

Я все это время стояла чуть в стороне. За его спиной.

С этими господами разглагольствования не пройдут. Надо рубить резко и по делу.

Ну же, Маргарита Робертовна, соберись. Помнится в прошлой жизни ты за словом в карман не лезла.

Я глубоко вдохнула и вышла вперед

— В городе вспышка гнилой горячки. И это только начало. Инкубационный период — от трех дней до недели. Умирают быстро. Особенно дети и старики. Нам нужен карантин. Массовая дезинфекция. Закрыть порт. Ввести санитарные кордоны. И... нам срочно нужны медикаменты. У меня есть список.

— У вас есть полномочия делать такие заявления? — сухо уточнил главный советник.

— У меня есть опыт, — отрезала я. — Я служила в госпитале в прифронтовой зоне. Я видела подобную болезнь. У нас есть шанс остановить её. Но только если действовать сейчас.

Они зашептались. Посмотрели на меня пристальнее. Самый главный, скрывая усмешку, произнес.

— Вы не доктор. Даже не выпускница. Извините, как вас… баронесса Файнштейн? Боюсь, вы слишком сентиментальны.

Я сжала кулаки.

— А вы недооцениваете угрозу. Если сейчас промедлить, зимой болезнь придет в ваши дома. Вы готовы рискнуть?

На миг зал охватило молчание.

— В этом месяце бюджет на медицину превысил вдвое. И что это за статья расходов на лабораторные исследования? — прокряхтел какой-то старикашка, тряся листом бумаги.

— Баронесса Файнштейн под руководством профессора Эльмара проводят опыты. Разрабатывают лекарство, — пояснил Леруа.

— Тогда им нужно поторопиться. Отчитаться, что деньги потрачены не зря. Иначе нам придется урезать расходы.

Мда… железобетонное решение.

Хотелось вспылить. Встряхнуть этих сытых господ, что спрятались за стенами своих особняков.

Но нужно держать лицо.

На наши исследования и правда в этом месяце поступила кругленькая сумма. И я понимала, что без вмешательства Констанса тут не обошлось.

Через два часа переговоров нам позволили предоставить перечень нужных медикаментов. Правда, ни о каком карантине речь не шла — «пока нет оснований».

Оснований!

Им мало того, что твориться в припортовых кварталах!

Я вышла из зала с горящими щеками. Леруа же казался довольным. В госпиталь поступят медикаменты, что уже немаловажно.

Но мне этого мало.

Наши опыты с Эльмаром продвинулись, да. Мы нашли в одной из культур плесени активное вещество, убивающее бактерии в пробирке. Но до настоящего лекарства еще далеко. Пока мы лишь определили, как оно ведёт себя на образцах ткани. Мы даже не перешли к тестам на животных.

Мы только начали!

— Баронесса, — пробормотал Леруа, указывая куда-то вперёд. — Кажется, Его Высочество.

Я подняла глаза.

По коридору, спокойно и чуть замедленно, шел Констанс.

Я замерла на миг. Уставилась на его приближающуюся фигуру. Леруа тут же почтительно склонил голову.

— Ваше высочество, — пробормотал он.

Я присела в лёгком реверансе, опустив глаза ровно настолько, чтобы сохранить приличия, но не больше.

Он остановился, когда поравнялся с нами.

— Доктор Леруа. Баронесса. — Его голос звучал холодно-вежливо, как и полагалось в светской беседе.

Но когда он взял мою руку, помогая подняться, его большой палец на мгновение провел по моему запястью.

Жар прокатился по коже.

— Как прошел совет? — отстраненно прозвучал его голос, отпуская мою руку.

— Спасибо, ваше высочество. Нам одобрили закупку лекарств, — залебезил Леруа.

— Но отказали в карантине. Боюсь, на одних лекарствах мы долго не продержимся, — немного дерзко произнесла я.

Сверкнула глазами в его сторону. Тоже дерзко. Излишне многозначительно.

И получила такой же взгляд в ответ.

— Я подумаю, что еще могу сделать, — произнес Констанс. И его сухой голос резко контрастировал с его взглядом.

Это было так очевидно, что мы чуть отодвинулись друг от друга.

Приличия! Куда же без них!

— Кажется, у меня есть идея, — позволила я себе улыбку.

Констанс изогнул брови, а я продолжила.

— Как появятся результаты, я извещу вас. Если позволите…

— Буду ждать… — Констанс приподнял уголки губ.

— Что за идея? — спросил доктор Леруа, когда мы вышли из дворца. — Что вы собираетесь делать?

Я подняла на него взгляд.

— Создать вакцину.

Мои слова звучат как бред. Я и сама это понимаю, если посмотреть со стороны. Сопливая девчонка, у которой из практики несколько месяцев работы в госпитале. А первый год обучения в школе вообще в расчет не идет.

Так недолго попасть на костер инквизиции, если бы от подобного постыдного явления здесь не избавились пару столетий назад.

Доктор Леруа молчит, пристально разглядывая меня из-под очков. Я добавляю, нарочито невинно хлопая ресницами:

— Это же возможно, не так ли? Я как-то читала в одной книге, что извлекли некое вещество из крови переболевшего человека и на его основе изготовили вакцину.

— Где вы только умудрились достать такие книги, баронесса? — хмыкнул он скептически. — Неужели Эльмар разрешил вам копаться в своей библиотеке?

Эльмар был одержим наукой. Его шкафы ломились от пыльных томов, журналов, вырезок, аккуратно разложенных в картонные папки. Так что я с готовностью ухватилась за его имя:

— Профессор Эльмар очень добр ко мне. Рассмотрел во мне перспективную студентку и щедро делится опытом.

Леруа бросил на меня странный взгляд. Хмыкнул.

— Теплое отношение к вам профессора Эльмара не заметит только слепой.

— Что вы имеете в виду?

— Баронесса… вам об этом должно быть лучше известно.

Да, я знаю, что втихомолку в школе обсуждали мой несуществующий роман с Эльмаром. Об этом только ленивый не сплетничал.

Но это же смешно. Мы просто вместе увлечены наукой.

Но все же память услужливо подбросила моменты, как Эльмар невзначай касался моего плеча и склонялся слишком близко, когда я работала с растворами. А иногда я ловила на себе его взгляд… чуть задумчивый, словно я для него тоже была частью эксперимента. Неопознанным элементом, который он жаждет изучить.

Я не стала зацикливаться на словах доктора Леруа. Главное сейчас попробовать сделать вакцину, а без лаборатории Эльмара это невозможно. Просто постараюсь быть посдержанней и строже. Чтобы даже взглядом не давать надежду или намек на развитие наших отношений.

Мое решение создать вакцину Эльмар воспринял с энтузиазмом. Он тут же покопался в шкафу и вытащил несколько допотопных книг и стопку журналов.

— Где-то я видел статью про подобные опыты. Только они проводились на животных. Но идея стоящая. Нужно обязательно попробовать. С чего начать?

— Взять образцы крови у заболевших, и перенесших болезнь. Выявить антитела, — невзначай бросила я, — можно начать с моей крови. Я уже переболела гнилой лихорадкой. Мне посчастливилось выжить…

Сказала, потупив взгляд, хоть это была и не совсем правда. Но главное было в другом — я могла контактировать с больными людьми. Заразиться мне не грозило. А вот всем моим знакомым нужно быть осторожней.

Он замер на секунду.

— Ты уверена, что хочешь рисковать?

— Я уже переболела, профессор. А медлить нам никак нельзя.

Эльмар все же с сомнением посмотрел на меня, а я, увлекшись, продолжила перечислять:

— Нам понадобятся чистые пробирки, спирт, шприцы или хотя бы ланцет. И еще доброволец… одна я не справлюсь.

— Я мог бы пойти с вами.

— Нет, — я покачала головой, — если вдруг вы заболеете, то поставите под угрозу все наше дело. Здесь мне тоже не справится одной.

Доброволец нашелся быстро. Антуан. Я предложила, без надежды на его согласие, а он удивил меня.

— Что не сделаешь ради науки. Надеюсь, если я заболею, ты вылечишь меня, Файнштейн?

— Умереть я тебе точно не дам. Кто еще будет писать за меня лекции, — усмехнулась я. Но для себя решила сделать все возможное, чтобы Антуан не заболел.

Бедный квартал у реки напоминал ад. Вонь стояла такая, что Антуан прижимал к носу платок, пропитанный уксусом.

— Ты уверена, что хочешь зайти туда? — Антуан указал на полуразрушенный дом с красной тряпкой на двери — знаком, что в доме заболевший.

— Нам нужна кровь. Главное, не подходи близко и не отнимай платок от лица.

Внутри было темно. На соломенной подстилке лежала женщина лет тридцати. Худая, с землистым лицом, но живая.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, присаживаясь рядом.

Женщина прохрипела, кашлянув в рукав:

— Трое суток горячки, сейчас... отпустило.

Я протянула ей серебряную монету.

— Позвольте взять каплю крови. Это может спасти других.

Ее глаза расширились от удивления, но она протянула руку.

Процедура была грубой по современным меркам.

Я протерла кожу спиртом. Сделала надрез ланцетом, а потом собрала кровь в склянку с восковым затвором.

Антуан бледнел, глядя на это.

— Ты не боишься? — прошептал он, когда мы вышли, не решаясь отнять платок от лица.

— Я стараюсь не думать об этом, — ответила, не задумываясь.

Хотя, конечно, страшно было. Страшно, что не справлюсь. Или не успею.

Я собрала шестнадцать проб.

От молодых до стариков и одного ребёнка, чьё имя так и не успела узнать. Всё документировала. Диктовала Антуану. Отмечала пульс, температуру, стадии высыпаний.

Старалась не обращать внимание на вонь в домах и жирных крыс, копошащихся в отходах.

И все же на обратном пути меня стошнило в переулке.

Мы вернулись поздно вечером. В лаборатории Эльмар ждал у большого деревянного стола. Все было готово — стеклянные трубки, спиртовка, два грубых микроскопа.

Я развела несколько капель крови в слабом отваре настурции — не самый надёжный индикатор, но хоть что-то. Потом — щепотку плесени из тёмной банки, той самой, с которой мы ставили опыты.

Она уже убивала бактерии на хлебе.

Теперь нужно было проверить — способна ли она остановить болезнь.

Мы работали ночами. Уставшие, но одержимые.

Капля за каплей.

Кровь переболевших — одна часть опытов. Больных — другая. Я разбавляла плесень, капала на образцы. Следила за реакцией.

В некоторых пробирках зелёные пятна плесени разрослись, будто найдя пищу. В других — остались без изменений.

— Значит, в крови выживших есть что-то, что поддерживает плесень, — заключил Эльмар. — Возможно, это и есть защита от болезни.

Десять дней мы смешивали, нагревали, проверяли. Наконец получили мутноватую жидкость. Первый пробный раствор.

Антуан не появился уже третий день.

Я сразу не придала значения его отсутствию. Мало ли. Проспал или нашел подработку. Я и сама ходила как робот. Делала все на автомате, чтобы после лекций в припрыжку бежать в лабораторию.

В приют как вор пробиралась глубокой ночью. Мадам Роуз непременно выходила меня встретить и шептала, что с детьми все хорошо. Я благодарила и брела в свою комнату, шатаясь от усталости.

На столике у кровати меня всегда ждали стакан молока и пирожок. Глядя на это, комок подкатывал к горлу — я как-то не привыкла к заботе. В прошлой жизни Костя подкладывал мне в сумку яблоко или печенье перед работой... Мелочь, а так много значила.

На третий день, когда я пришла на лекции, а место рядом со мной снова пустовало, что-то внутри тревожно сжалось.

Закинула учебник в сумку и, под осуждающим взглядом преподавателя, выскочила из аудитории.

Я стучала в дверь Антуана до тех пор, пока из соседней комнаты не выглянул тощий тип:

— Да зайдите уже, коли так беспокоитесь. Он там, чай, не мертвый.

Зайти было не так-то просто. Комната была заперта. Я сильно толкнула дверь плечом и старый замок сдался со скрипом.

В нос сразу ударил тошнотворный запах.

— Антуан…

Он лежал на кровати, завернувшись в одеяло. На полу опрокинутый таз с мутной водой.

— Ты... — он попытался приподняться, но его вырвало. На простыни расплылось пятно желчи.

Я подошла ближе. Его лицо было серым, а на шее уже проступили первые мелкие розовые пятна.

— Гнилая лихорадка, — прошептала я.

Он закашлялся, и на его ладони осталась слизь с алой нитью.

— Сколько дней?

— Вчера... только температура... сегодня... — он не договорил, его тело скрутила судорога.

Я схватила его за запястье. Пульс был частый, словно его сердце готово выпрыгнуть из груди.

Я осталась у него.

Поставила чайник, нашла чистые тряпки, вымыла руки.

Промыла ему лицо прохладной водой.

Пошарила на полке над умывальником и нашла мешочки, набитые травами. Развязала каждый, принюхиваясь.

Заварила шалфей и кору ивы от температуры. Каждый час — холодные компрессы, обтирание, отвар.

Я сидела рядом, считала его пульс, следила за дыханием.

А в голове всё время крутилась одна мысль — болезнь развивается слишком быстро.

Ночью он начал бредить.

Говорил о школе. Звал маму. Просил прощения у сестры, которую я никогда не видела.

А под утро, схватив меня за руку, прошептал едва слышно:

— Файнштейн… ты обещала меня вылечить…

Сыворотка стояла в лаборатории. Так и манила, призывая опробовать результат.

Рискованно.

Без клинических испытаний вот так взять и вколоть человеку. Слишком похоже на рулетку. Сработает или нет?

Но без этого шанса Антуан умрет.

На следующее утро сыпь покрыла все его тело, а лихорадка не думала отступать. Я видела такое в госпитале. Его бы точно посчитали безнадежным, и могильщик уже прикидывал, в какой стороне копать яму.

Господи, только бы все получилось!

Я никогда не была религиозной, а сейчас готова молиться всем богам.

Я принесла всё в его комнату — ампулу, прокипячённую иглу, спирт. Антуан не отреагировал на мое появления. На миг я подумала, что опоздала, пока из его горла не вырвался хрип.

Я обработала ему плечо, ввела иглу. Доза раствора ушла под кожу.

Всё.

Теперь оставалось ждать.

Я задремала рядом с ним сидя на стуле у его кровати. Не выпускала его руку из своей ладони. Казалось, пока держу и слышу его пульс под своими пальцами — он останется жить. Словно выдирала его из лап смерти.

— Файнштейн… ты прогуляла школу.

Я очнулась. Антуан смотрел на меня и попытался улыбнуться.

— Подумаешь, — отмахнулась я.

Я приложила пальцы к его шее. Пульс — ровный. Температура — почти нормальная. Пятна бледнели на глазах.

— Ты все же сделала это? — Антуан показал глазами на использованный шприц и пустую ампулу на столе.

— Пришлось тебе поработать подопытным кроликом.

— Теперь мое имя войдет в историю? Да?

— Обязательно напишу статью в научный журнал и упомяну твое имя, — пообещала я.

Антуан только фыркнул в ответ.

Я провела у постели Антуана остаток дня. Заварила ему свежего отвара. Тощему соседу, что жил теперь в моей бывшей комнате, дала несколько монет и послала на рынок за овощами. А потом сварила бульон, размяв картофелину с луком.

— Ну все, Файнштейн, иди. Мне правда лучше. Эльмар наверняка заждался в лаборатории. Передай ему, что подопытный кролик вполне жив и умирать больше не собирается.

— Я тебе и не позволю, — взъерошила я его волосы.

В лабораторию забежала на несколько минут. Эльмар только ахнул, взглянув на мое осунувшееся лицо.

— Немедленно спать. И плотный ужин с горячим чаем. А все остальное — завтра. Расскажете. А еще лучше — напишите подробный отчет. Но прежде скажите. У нас… получилось?

Эльмар замер, вглядываясь в мое лицо.

— Кажется… да, — произнесла я шепотом. До ужаса боялась сглазить.

Приют встретил меня запахом каши и гулом голосов. Дети ужинали, но, когда я показалась на пороге, повскакивали со своих мест.

— Мари-и-ка! — закричал Томас, — У нас ребёнок!

— В смысле? — я моргнула.

— Подкинули ночью. В корзине. Совсем крошечный. Весь замотанный. Жаклин его нашла. Он спал, а сейчас — орёт, как пёсик!

Я уже хотела броситься к младенцу, но застыла.

Я ведь могла притащить вирус на одежде.

— Я сначала вымоюсь, — пробормотала.

Переоделась в чистое. Грязную одежду свернула. Завтра утром обязательно нужно прокипятить. Обтерла руки до локтей и лицо спиртом.

Подошла к мадам Роуз и шепнула:

— Пожалуйста, скажите детям, чтобы пока не обнимали меня. На всякий случай.

Она кивнула. Всё поняла без слов.

Я поднялась в комнату и села за стол.

Открыла ящик, достала лист бумаги и аккуратно вывела:

«Констанс, мы сделали его»

От Констанса не было ответа несколько дней. Я даже усомнилась — получил ли он мою записку?

А потом все завертелось.

Получил послание доктор Леруа. Он и вызвал меня и профессора Эльмара в свой кабинет.

— Во дворце в восточном крыле заболели двое слуг, — сказал он без предисловий. — Я их осмотрел. Гнилая лихорадка. Их изолировали в отдельную комнату, но боюсь они успели пообщаться с половиной штата прислуги. Ваша сыворотка готова?

— Да… мы провели испытания… — начал говорить Эльмар.

— Нас срочно вызывают во дворец. Сколько доз вы можете предоставить? — прервал Леруа.

— Восемь, — запнувшись, ответил Эльмар, — я готов выехать немедленно.

— Не вы… баронесса Файнштейн.

Леруа посмотрел на меня.

Я всё это время стояла за спиной Эльмара. Он — руководитель эксперимента. Ему и принимать на себя ответственность. Хотя я была уверена: сыворотка работает. Мы проверяли её много раз. Но всё же… реакция организма могла быть непредсказуемой.

Я никак не ожидала, что выберут меня.

— Кто будет первым добровольцем? — чуть хрипло спросила я.

— Его Высочество Констанс Ардэнский. Он сам вызвался. Чтобы показать пример. Только так мы убедим остальных принять прививку.

Почему-то я не удивилась.

— Когда выезжаем?

— Немедленно.

В лаборатории я всё перепроверила. Ампулу готовила сама. Припасла спирт, шприц и иголку. Руки дрожали, как перед экзаменом.

Меня провели в личные покои принца.

Отвели комнату рядом с его. «На случай, если ночью потребуется осмотр», — пояснил слуга.

Когда я вошла, Констанс сидел у камина. Без камзола, в одной белой рубашке. Ворот расстёгнут, тёплый свет свечей колебался на его лице.

Он поднял глаза, и уголки губ изогнулись в мягкой, усталой улыбке.

— Готова? — спросил он.

У меня пересохло горло. Я только кивнула.

Он сел на край кресла, оголил плечо.

Я протёрла кожу спиртом, как учила практика.

— Расслабьте руку, Ваше Высочество, — прошептала я.

— Констанс, — так же тихо ответил он. — Когда мы наедине… называй меня просто по имени.

Я едва заметно кивнула и ввела иглу. Он даже не вздрогнул.

— Всё, — сказала я, промакивая кожу.

Он откинулся на спинку кресла. Некоторое время мы молчали. Я уже собиралась встать, как он вдруг сказал:

— Останься.

Я замерла.

— Просто… побудь здесь немного. Глупо, да? Но вдруг будет реакция. Я хотел бы, чтобы ты была рядом.

— Реакция может возникнуть через несколько часов. Пока не о чем беспокоиться.

Я села в кресло напротив. Не знала, куда деть руки. Что говорить. Как-то не приучена я к светским беседам, а нести пустой вздор не хочется.

— Ты, наверное, устала. И голодна, — мягко продолжил он. — Позвать слуг? Я попрошу накрыть ужин.

— Не стоит, — покачала я головой. Пожалуй, рядом с ним я не смогу проглотить и кусочка. — Я позже… в своей комнате.

— Хорошо, — усмехнулся Коста, — не хочу тебя смущать. Возвращайся в свою комнату. Тебе нужно как следует отдохнуть. Леруа рассказал, в каком бешеном ритме вы живете.

— А вы?

— А я... пожалуй, немного поработаю. Если, конечно, лекарь не возражает, — он кивнул на папку бумаг, лежащую у него на столе.

— Разрешаю, — сказала я, улыбнувшись. — Но не больше часа.

Он поднял бровь:

— Вы очень строги, госпожа лекарь…

— Я забочусь о здоровье своего пациента.

Я вернулась в свою комнату. Через несколько минут принесли лёгкий ужин: ароматный бульон, хлеб, немного сыра, фруктов.

Я села на край кровати, не раздеваясь. Прислушалась к тихому шороху за стенкой. Кажется, Коста перебирал бумаги. Не заметила, как задремала.

А потом — резкий стук. Или грохот? Я не сразу поняла.

Сердце сорвалось. Я вскочила.

Босиком бросилась через комнату и распахнула дверь в его спальню.

— Коста?! — позвала я, не разбирая, в голосе легкая паника.

Он сидел на постели, в темноте. Рубашка расстёгнута, волосы чуть растрёпаны. На полу — сбитый подсвечник.

— Разбудил? — хрипло спросил он. — Я хотел взять воду. Рука дрогнула.

— У вас… у тебя жар? Реакция? — я бросилась к нему, даже не подумав.

Он поймал мою руку.

— Всё хорошо. Просто немного знобит. Ничего страшного.

— Это от вакцины. Побочные эффекты бывают, — я невольно перешла на деловой тон, чтобы скрыть волнение. — Ложитесь. Я проверю пульс.

— Опять "вы"? — он усмехнулся, позволяя себе лечь обратно.

Я опустилась рядом, на край кровати. Пальцы легко легли ему на запястье — движение, отработанное до автоматизма, но сердце всё равно екнуло.

— Пульс чуть учащён. Но это нормально. Завтра будет лучше.

Я налила воды в стакан и подала ему. Констанс взял стакан, его пальцы на миг коснулись моих.

Он сделал глоток, поставил стакан на тумбочку и посмотрел на меня. В темноте его глаза казались особенно тёмными, почти чёрными.

— Ты слишком волнуешься, — тихо сказал он.

— Конечно. Ты — мой пациент.

— Только пациент? — как-то слишком проникновенно спросил он.

Я потупила взгляд, но он поймал мою руку.

— Марика…

— Вакцина может давать жар, нужно наблюдать… — проговорила я слишком быстро, повторяясь. Вся эта ситуация… его вопрос с подвохом, совершенно выбивали меня из колеи.

— Тогда останься…

Он лежал, не отпуская моей руки. Его ладонь была горячая. Пальцы тесно переплелись с моими.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросил он.

— О чем?

— О... как ты научилась врачевать?

Я осторожно устроилась на краю кровати.

— У нас в особняке был лекарь. Отец разрешал мне наблюдать, когда он лечил слуг. — Я подбирала слова, тщательно смешивая правду с вымыслом. Доктором была моя бабушка и я с детства наблюдала, как она лечит людей. К нам даже соседи забегали за помощью. — Однажды осенью кухарка обварила руку кипятком. Лекарь показал мне, как делать повязку с медом и воском...

Констанс слабо улыбнулся:

— И тебя это заинтересовало?

— Да. А потом... — Я замолчала, почувствовав, как его пальцы дрогнули. — Потом я стала помогать ему готовить микстуры.

— Баронесса-аптекарь, — пробормотал он. — Твой отец знал?

— Он не одобрял. Говорил, что барышне не пристало возиться с травами.

Его пальцы неожиданно сжали мои сильнее.

— А я одобряю.

Его глаза в полутьме казались бездонными. Я потянулась поправить ему подушку, чтобы скрыть смущение, но он поймал мою руку и прижал к горячей груди.

— Спите, ваше высочество, — прошептала я.

— Констанс, — поправил он. — Называй меня Констанс.

Я не ответила.

Эта ночь больше никогда не повторится. А утром все встанет на свои места.

Когда он наконец заснул, я не смогла заставить себя уйти. Всю ночь сидела рядом, слушая его дыхание, а на рассвете незаметно высвободила руку, когда его хватка наконец ослабла.

Утром мне удалось вздремнуть пару часов, пока покои Констанса оставались тихими. Но едва первые лучи солнца коснулись окон, как началась суета.

Первым явился королевский лекарь — важный господин с седыми бакенбардами. Я наскоро ополоснула лицо, попыталась пригладить растрепавшиеся за ночь волосы и вышла к нему, чувствуя себя последней служанкой.

— Доклад о состоянии его высочества, — потребовал он, даже не представившись.

Я собралась с мыслями:

— Температура спала к утру. Пульс ровный. Жалоб нет.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела девочка лет десяти — вся в кружевах и бантах, с двумя торчащими косичками. За ней, тяжело дыша, семенила дородная гувернантка в белом чепце.

— Как себя чувствует мой брат? — бойко спросила она, оглядывая всех большими карими глазами.

Придворные мгновенно преобразились. Даже королевский лекарь склонился в почтительном поклоне:

— Ваше высочество принцесса Матильда, его состояние...

— Он уже проснулся? Можно я к нему?

Меня незаметно оттеснили к стене. Камердинер пронес мимо выглаженный камзол, следом мелькнули подносы с завтраком, лекарственные флаконы. Мне вежливо предложили присоединиться к трапезе в соседней комнате, но я только покачала головой. Аппетита не было.

Когда всё завертелось, а моё присутствие стало окончательно ненужным, ко мне подошёл лекарь и мягко взял под локоть:

— Пройдемте, баронесса Файнштейн. На есть о чем поговорить.

В маленьком кабинете он усадил меня в жесткое кресло и начал расспрашивать:

— Сколько доз вакцины вы можете приготовить? Каков срок действия? Какие побочные эффекты?

Я отвечала автоматически, думая о том, что нужно срочно начать вакцинацию в бедных кварталах, пока болезнь не расползлась дальше. Об этом и продолжила разговор.

— На это нужны средства, — осторожно заметила я.

Королевский лекарь усмехнулся:

— Если вакцина себя оправдает, то вознаграждение последует. Как и дополнительное финансирование. Наберитесь терпения.

Служанка вынесла мой чемоданчик с вещами и теплый плащ.

«Как быстро выпроваживают» — невольно подумала я, — «впрочем, мне здесь делать больше нечего. Свою миссию я выполнила.»

Я вернулась в приют, едва держась на ногах. Пальцы ныли, ноги подкашивались, всё внутри вибрировало от усталости. Мадам Роуз вышла мне навстречу, обеспокоенно всматриваясь в лицо.

— Позже. Пожалуйста, — попросила я, не дожидаясь слов.

Поднявшись в свою комнату, я просто рухнула на кровать, даже не разуваясь. Всё тревоги, напряжение, бессонные ночи обрушилось на меня разом, как снежная лавина. Я погрузилась в тяжёлый, глубокий сон, будто кто-то выключил меня изнутри.

Когда открыла глаза, за окном уже сгущались сумерки. Первое, что я почувствовала — голод. Не просто обычное урчание в животе, а настоящий, приступ дикого голода.

«Мда… Маргарита Робертовна. Так и уморить себя недолго» — мысленно попеняла я.

И тут же вскочила с кровати. Умылась, переоделась в домашнее платье и спустилась вниз.

Внизу меня встретил гомон детских голосов. Мадам Роуз звонко кричала, всех созывая к ужину.

— Марика… ты же поужинаешь с нами, — подскочил ко мне Томас. Малышка Лиза уцепилась в мой подол и потащила к накрытому столу.

Мадам Роуз раскладывала по тарелкам кашу. Увидев меня, молча достала еще одну и плюхнула от души двойную порцию.

— Ешьте, — сказала приказным тоном, двигая ко мне тарелку ближе, — разве можно так? Посмотрите на себя, одни глаза остались.

— Ерунда, — махнула я рукой, — главное, что теперь мою вакцину воспримут всерьез. И все было не зря…

Мадам Роуз покачала головой, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок:

— Такая молоденькая, а думаете только о делах. Хотя... — ее губы растянулись в загадочной улыбке, — кое-что для вас все же нашлось.

Я приподняла брови, отложив ложку.

С важным видом мадам Роуз поднялась и скрылась в соседней комнате. Дети затихли в ожидании. И вот она вернулась, неся в руках стеклянный кувшин, где стоял пышный букет белоснежных цветов.

— Смотрите, какая красота...

В столовой поднялся шум. Дети повскакивали с мест, окружив стол плотным кольцом.

— Они настоящие? — прошептала маленькая Лизи, широко раскрыв глаза.

— Конечно, глупышка, — буркнул рыжий тощий мальчишка, но и сам не мог оторвать взгляда от нежных лепестков.

Жаклин, сидевшая рядом со мной, лукаво подмигнула:

— У вас завелся поклонник?

Мадам Роуз передала мне букет, и все склонились к белоснежным цветкам, пытаясь уловить их аромат.

«Гиацинты» — определила я, не мешая детям с восторгом прикасаться к нежным лепесткам.

— Здесь карточка! — воскликнула Жаклин, ловко выуживая из зелени маленький прямоугольник плотной бумаги.

Я взяла его. Все замерли в ожидании.

На карточке стояло всего одно слово:

«Спасибо»

Спустя три дня пришел королевский указ с печатью — нам выделяли средства. Не просто деньги, а настоящее состояние: пять тысяч монет на расширение лаборатории и еще две — на текущие расходы.

Эльмар, обычно такой сдержанный, прыгал по комнате, как мальчишка, получивший долгожданную игрушку.

— Современные микроскопы! — воскликнул он, размахивая документом. — Настоящие центрифуги! Мы сможем нанять помощников!

Я перечитала указ еще раз, мысленно прикидывая возможности.

— Профессор, — осторожно начала я, — а если мы потратим часть средств на организацию чистых зон...

— Чистых зон? — он нахмурился.

— Отдельные помещения для разных этапов работы. Можно одно большое помещение разделить перегородками. — Я жестикулировала, рисуя в воздухе план. — Там, где готовим сыворотку, должна быть абсолютная стерильность. Другое для фасовки. Нужно будет заказать мелкие стеклянные ампулы, чтобы расфасовывать дозы. И отдельную комнату только для хранения.

— И ещё наймем лаборантов, — вставил он. — Двоих хотя бы. Из старших курсов. Умных, с хорошими руками. Пусть делают рутинную работу, пока мы концентрируемся на главном.

— И еще одно, — добавила я смелее. — Нам нужен холодильник.

— Холодный подвал?

— Нет. — Я подошла к столу и набросала схему. — Герметичный шкаф с двойными стенками. Между ними — слой пробки. Внутрь помещаем емкости со льдом, которые будем менять ежедневно. Это позволит хранить сыворотку до двух недель.

Эльмар схватил мои чертежи, как священную реликвию.

— При таких условиях мы сможем производить до двухсот доз в неделю!

Я покачала головой:

— Триста. Если возьмем четырех помощников и организуем конвейер.

Мы замолчали, осознавая масштаб. Триста спасенных жизней. Каждую неделю.

— Начнем с бедных кварталов, — решительно сказала я. — Там самая тяжелая ситуация.

— Баронесса… — Эльмар не отрывал от меня восхищенного взгляда, — вы просто чудо. Я первый раз встречаю такую увлеченную наукой женщину.

— Но это же действительно интересно. Спасать жизни…

Я вдруг смутилась под его пристальным взглядом. Он так смотрит, словно готов мне предложение сделать.

«Эльмар, конечно, хороший мужчина. Но не Констанс», — про себя вздохнула я.

Тут же сдернула с вешалки плащ, чтобы сбежать от щекотливой ситуации. Эльмар хотел было остановить меня, но я отговорилась, что уже поздно, а завтра рано вставать на лекции.

Впрочем, так оно и было. Возможно, и не совсем поздно, но все дела на сегодня в лаборатории были сделаны, планы на будущее расписаны. А большего мне и не надо.

К приюту подходила, когда на улице зажгли вечерние огни. Куталась в теплый плащ, замечая, что при дыхании изо рта выскакивает облачко пара. Холодно. Того и гляди снег пойдет. Нужно проверить, на всех ли детей хватает теплой одежды. На днях приют принял еще двух малышей. Девочку восьми лет и ее младшего брата. И что самое главное — они сами пришли ко нам. Доверились. Многие беспризорники, услышав слово приют, сразу разбегаются в разные стороны. А тут первый раз, чтобы дети сами постучали в нашу дверь.

Я задумалась и не сразу заметила его.

Лишь подняла голову, когда на моем пути встала темная фигура.

Сначала испуганно отшатнулась, но человек откинул капюшон с головы и на меня уставились два бирюзовых глаза.

Коста.

Он стоял у калитки, держа за поводья чёрного коня. В темном плаще, совсем как обычный человек.

— Напугал?

— Немного…

Я чуть заметно усмехнулась и сделала шаг ему на встречу.

— Не удержался… заехал посмотреть, как ты.

— Спасибо за заботу, ваше вели…

— Констанс, — быстро поправил он меня.

— Констанс, — повторила на автомате. — Как ваше самочувствие? После вакцины… побочные эффекты больше вас не беспокоили?

Спросила, мысленно себя ругая за официальный тон. Что бы стоило кокетливо улыбнуться и заговорить на более нейтральные темы? А я только и умею интересоваться давлением и пульсом.

— Со мной все прекрасно. Надеюсь, выделенных средств вам хватит на создание вакцины? Мне бы хотелось остановить вспышку эпидемии.

— Мы делаем все возможное. Закупим современные микроскопы… и центрифугу.

Я запнулась, когда Коста сделал шаг мне на встречу. До минимума сокращая расстояние между нами. Вдохнула, ощущая как к морозному воздуху примешивается аромат кожи, тепла и мужского тела.

— Я рад что угодил вам. Мадемуазель лекарь…

— Это было очень своевременно, — выдохнула я.

Он усмехнулся быстро, по-мальчишески. Подтянул к себе коня, коснувшись рукой его гривы. И я вдруг испугалась, что он сейчас уедет. Растворится в ночи, чтобы опять исчезнуть из моей жизни.

Поэтому не задумываясь, предложила.

— Останься на ужин. Сегодня у нас овощное рагу. И яблочный пирог на десерт.

К вечеру в приюте всегда царил особый шум. Дети заканчивали занятия и выплескивали энергию, носясь по коридорам приюта. Девочки, те, что постарше, помогали накрывать стол к ужину. Расставляли на стол тарелки и столовые приборы. Ставили миски с хлебом.

Когда я открыла дверь в приют, то нас оглушил шквал детских голосов. Я с опаской взглянула на Косту — вдруг сбежит. Но тот вошел, словно к себе домой. Улыбнулся, с любопытством оглядываясь вокруг.

Трое самых смелых мальчишек сразу окружили нас, разглядывая высокого гостя во все глаза.

— Вы кто? — спросил самый маленький, рыжий Пьер, разинув рот.

— Друг вашей попечительницы, — легко ответил Констанс.

— Вы барон или граф? — неожиданно спросила девочка лет восьми, протискиваясь вперед. — У вас такие красивые сапоги...

Я закашляла, чтобы скрыть смешок. Коста действительно был обут в изящные сапоги из тончайшей кожи, явно выдававшие его статус.

— Я... э-э... чиновник, — нашелся он, бросая мне заговорщический взгляд. — Работаю во дворце.

— Значит, вы знаете принца? — не унимался Пьер.

— Если только совсем немного…

В этот момент в коридоре появилась мадам Роуз, неся огромную дымящуюся кастрюлю. Увидев нас, она едва не выронила свою ношу.

— Ваше в... — начала она, но я быстро покачала головой.

— Мадам, разрешите представить нашего гостя, господина... — я замялась.

— Просто Констанс, — быстро подхватил Коста, делая изящный поклон. — Очень рад знакомству, мадам.

Дети, почуяв что-то интересное, стали теснее обступать нас. Жаклин, самая старшая из девочек, вдруг воскликнула:

— Марика, а пирог уже готов! И рагу тоже! Можно начинать ужин?

— Да… конечно.

Я чуть растерянно взглянула на Косту. Куда его усадить? Попросить накрыть в небольшой гостиной? Не будет же он ужинать со всеми в общей столовой?

Мадам Роуз выглядывала из столовой, ожидая распоряжений. Смотрела на меня округлившимися от волнения глазами.

— Ну что… покажете, где у вас здесь можно помыть руки? — спросил Коста. И обращался он совсем не ко мне.

Умывание прошло под громкие споры, кто первый покажет гостю дорогу. В итоге Косту повёл Пьер, по дороге рассказывая, как недавно поймал мышь и теперь она живет у него в деревянной коробке.

Мы с мадам Роуз переглянулись, и я распорядилась, решившись:

— Поставьте еще одну тарелку во главе стола.

Констанс, к моему удивлению, без лишних церемоний уселся за длинный деревянный стол. Я присматривалась к нему, пытаясь уловить тень недовольства. Но нет. Он беззаботно болтал с детворой и вполне изящно отмахивался от каверзных детских вопросов.

— А вы женаты? — спросила одна из девочек.

Я как-раз в это момент поднесла стакан к губам и едва не подавилась водой. Коста тоже замер, но все же ответил.

— Пока нет.

— Но невеста у вас есть? — продолжала сыпать вопросами маленькая проказница. А сидящие рядом с ней девочки постарше посмотрели на меня и засмеялись, прикрывая рот ладошкой.

Я покосилась на Косту. Он сидел с непроницаемым лицом, но уголки губ чуть дрогнули.

— Конечно есть. Это же Марика! — добила своим ответом малышка Лиза, заставив меня покраснеть.

— Хватит разговоров, дайте гостю спокойно поужинать, — я постучала ложкой по столу, стараясь придать голосу строгость.

Дети притихли, но продолжали переглядываться и подталкивать друг друга локтями. К счастью, появилась мадам Роуз с огромным яблочным пирогом, и внимание моментально переключилось на десерт.

— Они тебя не утомили? — тихо спросила я, когда дети увлеклись сладким.

Коста покачал головой:

— Напротив. Я давно не ужинал в такой тёплой компании. Спасибо, что пригласила.

— Я рада, что тебе понравилось. Если честно, я боялась...

— Что ватага сорванцов обратит меня в бегство? — он усмехнулся, отодвигая пустую тарелку.

— Немного, — призналась я.

— У меня две младшие сестры и брат. А моя кузина Софи часто привозит детей погостить в наш летний дворец. Так что все нормально. Меня трудно напугать ребятней.

Мы переглянулись. В этот момент смех за столом стал тише — кто-то уже потягивался, кто-то начинал зевать.

— Уже поздно, — произнес Констанс, — проводишь?

Я подала ему плащ и накинула на плечи накидку. Вышла за ним на морозный воздух улицы.

Констанс отвязал коня и потянул за поводья.

— Ты не против, если я еще навещу тебя?

— Если только не как принц. Я совсем не умею вести светские беседы.

— Поверь. Я сыт ими по горло.

Мы посмотрели друг на друга, обменявшись многозначительными улыбками. На миг показалось, что все так просто. Вот он — мой Костя. Только руку протяни.

И в тоже время для всех он его высочество Констанс Ардэнский. С которым запросто по улицам не пройдешься.

Что тогда остается? Встречаться украдкой?

Наверное, будь я девочкой лет двадцати, то плюнула бы на все условности. Но внутри меня настороженно ворчала Маргарита Робертовна.

Констанс запрыгнул на коня. Ловко и быстро, я и моргнуть не успела.

— До встречи, Марика.

— До встречи… Коста.

Он умчался, а смотрела ему в след. Потом подумала — будь что будет. В конце концов он мужчина, пусть и разбирается с условностями.

Под лабораторию нам выделили несколько подвальных помещений. Достаточно просторных, сухих и теплых.

Эльмар был в восторге: тут и вода подведена, и печь с хорошей тягой, и стены толстые — держат постоянную температуру. Самую большую комнату разделили на зоны — одну под изготовление препаратов, вторую под анализы, а третью под хранение и документацию.

В свой первый же выходной, что выдался в лекарской школе, я побежала осваивать новые помещения. Не терпелось навести порядок. Так, что руки чесались.

Эльмар дал мне запасной комплект ключей, полностью доверяя обустройство в лаборатории.

На следующий день после переезда я пришла в лабораторию чуть свет. На мне был новый передник, волосы убраны под платок. Я стерилизовала инструменты, проверила стеклянные флаконы, разложила все по полочкам — как в аптеке. Всё должно быть чисто, логично, удобно. Даже если ты работаешь в полуподвале.

— Доброе утро, доктор, — раздалось за спиной.

Я обернулась. Антуан стоял в дверях, чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, с корзиной в руках. Осунувшийся и похудевший после болезни, но уже не мог сидеть на месте и рвался в бой.

Я выходила из школы, затягивая шерстяной шарф потуже, вечерний ветер пробирал до костей. И вдруг... увидела его.

Закусила губу, скрывая улыбку. А сердце так и подскочило до горла.

— Файнштейн, ты сейчас в приют? — скрывая зевоту, спросил Антуан. Он сейчас чуть ли не позже меня уходил из лаборатории. А Эльмар был только рад получить еще одного увлеченного наукой студента.

— Прогуляюсь немного... а ты иди и как следует пообедай, — попросила я Антуана.

— Ага... сейчас пирожков куплю и сразу в лабораторию.

Я махнула на прощание Антуану рукой и стараясь не бежать, хотя ноги сами несли меня вперед, пошла навстречу высокой фигуре, замершей под массивным фонарем.

Он стоял совершенно неузнаваемый.

Грубая шерстяная куртка, поношенные сапоги, простые штаны заправлены в голенища. Но осанка...

Я сразу обратила на это внимание. На гордую посадку головы, разворот плеч, привычку держать руки по швам — будто до сих пор в парадном мундире. Как бы ему не хотелось скрыть свое поисхождение, но подмастерье или рабочий вышел из него так себе.

Я зацепилась за его взгляд. Пристальный, изучающий, следящий за каждым моим шагом. Он, словно прочная нить, притягивал меня к нему.

Я остановилась в шаге, вдруг осознав, что дышу слишком часто.

Коста протянул руку и произнес обыденным голосом, словно мы расстались только вчера:

— Прогуляемся?

Я медлила всего секунду, прежде чем мои пальцы сомкнулись вокруг его теплых пальцев.

Холодный ветер гнал нас по узкому переулку. Я куталась в шарф, а Коста шел рядом, его плечо иногда касалось моего — намеренно или случайно, я не могла понять.

— Замерзла? Для прогулки сегодня не самый удачный день.

Коста развернулся ко мне, разглядывая покрасневший кончик моего носа, торчащего из-под шарфа.

— Немного, — призналась.

— Не хватало еще, чтобы ты из-за меня заболела.

Коста чуть нахмурил брови, так, что на переносице образовалась тонкая морщинка.

— Я крепкая, — пожала я плечами. Хотя, если честно, ноги стали подмерзать в ботиночках на тонкой подошве. Так действительно простудиться недолго.

Но признаваться в этом себе, а тем более Косте не хотелось. Иначе что дальше — по домам?

«Потерплю», — решила про себя, — «А как вернусь домой, выпью горячего чаю. Ничего со мной не случится».

— Нет. Так не пойдет. Я знаю... тут есть недалеко приличное место.

Я и ойкнуть не успела, как Коста сжал мою руку и потащил дальше, через сквозной переулок на оживленную улицу.

— Здесь, — он указал на маленький трактир «У Золотого якоря». Окна запотели от тепла, внутри горели масляные лампы и слышалась музыка.

Внутри было многолюдно. На нас никто не обратил внимание. Обычные люди, зашедшие поужинать в тепле после трудового дня.

Мы выбрали столик в самом углу, за грубой дубовой перегородкой. Коста скинул куртку, оставшись в одной рубашке. Я сняла плащ.

— Две порции рагу, ребрышки в клюквенном соусе, хлеб и глинтвейн, — заказал он хозяйке, даже не спрашивая меня, но все же пояснил, — Я неделю допрашивал своего кастеляна. Оказалось, его племянник здесь работает поваром. Это его фирменные блюда. Ты же не против?

— Нет. Если честно, я ужасно голодная.

— Я совсем отвык ухаживать за девушками, — обезоруживающе улыбнулся Коста, — но в свое оправдание хочу сказать, что я в первый раз пригласил девушку на свидание.

— Так у нас это свидание? — уточнила я.

— Если тебя не смущает, что я совсем не похож на принца...

— И слава богу. Думаю, в таком случае нам бы не дали спокойно посидеть и насладиться вкусом ребрышек.

А кухня действительно была превосходная. Ребрышки в клюквенном соусе оказались восхитительными — мясо буквально таяло во рту. Горячий глинтвейн согрел нутро и в голове появилась приятная легкость.

Мне все нравилось. И обстановка. И простые люди, что непринужденно галдели вокруг, не обращая на нас никакого внимания. Музыкант с лютней, исполняющий за мелкую монету фривольные куплеты. И Констанс, что не сводил с меня внимательного взгляда, слушая мою болтовню про школу.

Я даже на мгновенье сбилась.

— Что-то не так? — я автоматически потянулась к волосам, проверяя, не выбилась ли прядь.

— Ничего. Просто... ты красивая.

— Ты все же основательно готовился, — усмехнулась я.

— Кастелян рекомендовал засыпать тебя комплиментами. Но мне это хотелось сказать с самого начала.

— Значит он в курсе твоей выходки?

— Без него мне бы не удалось незамеченным ускользнуть из дворца. А так... у меня появился союзник.

Когда мы вышли, улицы уже опустели. Ветер успел нанести снежок на дороги и тротуары. Я нечаянно ступила на обледеневшую мостовую и поскользнулась, но Коста мгновенно подхватил меня за талию.

— Осторожно, — прошептал он, и его дыхание смешалось с морозным воздухом.

Я замерла, чувствуя, как его пальцы впиваются в мой бок. В его глазах отражались звезды, а может, это просто мне так хотелось думать. Время будто остановилось.

Коста медленно наклонился, давая мне возможность отстраниться. Но я потянулась навстречу...

Его губы оказались теплее, чем я представляла. Нежнее. В висках застучало, а в груди появилось странное ощущение — будто поймала солнечный зайчик и держала его прижатым к сердцу.

Когда мы отстранились, он не отпустил меня, а лишь прижал лоб ко лбу:

— Я должен был сделать это... ты же не против?

Я рассмеялась, вдруг ощутив себя той самой двадцатилетней девчонкой, которой уже давно не была:

— Значит, твой кастелян не предупреждал, что на первом свидании так поступать неприлично?

— Он говорил много чего, — Коста улыбнулся, проводя пальцем по моей щеке. — Но я все равно собирался тебя поцеловать.

Я вернулась в приют с припухшими от поцелуев губами и не в силах скрыть счастливую улыбку. Коста не отпускал меня у ворот добрых полчаса — то поправлял шарф, то находил новые поводы задержать меня еще на минуту. И я совсем не торопилась уходить. Впервые за долгие месяцы в груди поселилась странная легкость, будто сбросила тяжелый груз с плеч.

— Марика! — Пьер первым заметил мое возвращение, сорвавшись с места. — Марика вернулась!

— И улыбается! — Лиза лукаво сощурилась, подбегая ко мне. — Такая счастливая!

— А я видела в окно, что Марику провожал мужчина! — рассекретила меня одна из младших девочек, — у вас было свидание?

— Я всего лишь гуляла, — попыталась я отбиться от детворы.

— Ага. С кем? — в голосах сквозила пытливая, чисто детская настойчивость.

— С другом, — сказала я и подмигнула.

— Кто он? Тот самый, что присылает цветы? Кто приходил к нам в гости? — засыпали меня вопросами, а Жаклин важно одобрила:

— Этот господин вам подходит. Красивый и одет хорошо. Видно, что человек дела.

Мадам Роуз появилась как ангел-спаситель:

— Ну-ка марш спать! Оставьте Марику в покое!

Я сбежала в свою комнату и плюхнулась на кровать, прижимая пальцы к губам. Они все еще горели от его прикосновений.

Я зарылась лицом в подушку. По меркам этого времени, все произошло слишком быстро. Но внутри не было ни капли сомнений, только странное ощущение, будто мы, наоборот, слишком долго шли к этому.

Следующий букет с запиской от Косты пришел через три дня. Но судьба оказалась злой шутницей.

В день следующего свидания я проснулась с дикой головной болью и температурой. Тело ломило так, будто меня переехала карета. Когда мадам Роуз принесла чай, а я могла лишь тихо стонать в подушку:

— Он будет ждать... а я не приду...

Горло сжало так, что даже эти слова дались с трудом.

— Никуда не денешься, — проворчала мадам Роуз, накрывая меня дополнительным одеялом. — Ваш господин, если он хоть чего-то стоит, подождет.

Я хотела возразить, но мир поплыл перед глазами. Последнее, что я успела подумать — как же несправедливо, что моя первая настоящая болезнь в этом мире случилась именно сейчас...

Ледяной дождь вчерашнего вечера сделал свое дело. Я промокла до нитки, возвращаясь с вакцинации в бедных кварталах, а сегодняшнее утро встретило меня жаром, ломотой в костях и носом, который отказывался дышать. Банальная простуда, но какая противная!

Столик у моей кровати был заставлен всякими микстурами и кувшином с травяным отваром.

Антуан примчался ко мне сразу после школы, и закудахтал как квочка. Заварил свежего травяного настоя и выложил на стол мазь в баночке. Семейный фирменный рецепт от всех болезней.

— Нужно натереть спину и... грудь, — на последнем слове голос Антуана дрогнул, — этой мазью матушка все наше семейство на ноги поднимала во время простуд. Так что не морщи нос, Файнштейн... да, запашок не очень, но за пару дней встанешь на ноги.

— С таким насморком запахов я все равно не чувствую. А чем там так неприятно пахнет?

— Скипидар. Матушка считает его лучшим средством от простуды. Но тебе же не на свидание идти. Так что разотрись как следует.

Да, свидание мое пропадало. Я представила Констанса, одиноко стоящего под фонарем. Представила как он разворачивается и уходит, недоуменно дернув плечами.

Возможно, нужно послать записку и объясниться? Но с другой стороны есть возможность понаблюдать, что он будет делать дальше? Соизволит ли его высочество озаботиться судьбой лекарки, что не пришла на свидание? Или второй шанс он не дает?

Подумала, что на самом деле совсем не знаю этого человека. Сужу о нем, вспоминая бывшего мужа. Вспоминая его характер и поступки.

Но принц Констанс это не простой парень Костя из Подмосковья. Это два разных человека, пусть и очень похожих внешне. Пора бы тебе, Маргарита Робертовна, это уяснить.

Костя бы пришел. Мой Костя. Тот, что когда-то просидел три часа у дверей больницы, когда я задержалась на дежурстве.

Но Констанс — другое дело. Принцы не ждут. У них нет времени на больных девушек с красными носами.

Если бы он хотел найти меня, приют совсем рядом. Он давно мог быть здесь.

И все же я не удержалась и спросила у мадам Роуз, когда она мне принесла на ужин горячего молока.

— Меня никто не спрашивал?

— Нет, мадемуазель Марика. Прекратите томить себя. Выпейте молока, пока горячее и ложитесь спать. По мне, так сон лучшее лекарство.

— А Антуан сказал, что лучшее лекарство — это мазь, что изготавливает его матушка. Пожалуй, я воспользуюсь ее средством.

Мадам Роуз подала мне баночку. Потом помогла натереть спину промеж лопаток.

Уложила в постель, накрыв одеялом.

— Вы со мной возитесь как с маленькой, — усмехнулась я.

— Так ты мне и по возрасту в дочки годишься, — улыбнулась мадам Роуз, — а теперь спи, и завтра будешь как новенькая.

— Моя бабушка тоже так говорила, — тихо произнесла я, вспоминая свою настоящую бабушку.

Я уютно свернулась в калачик. Мазь приятно грела спину и грудь. Попыталась последовать совету мадам Роуз и уснуть. Но из дремы меня выдернул скрип двери.

Я едва приподняла веки, решив, что это мадам Роуз проверяет, сплю ли я. Раздались шаги, замершие возле моей кровати и на тумбочку легли цветы.

— Коста, — просипела я.

Резко вскочила. Судорожно пригладила свои спутанные волосы и потянула одеяло до подбородка.

Господи, я должно быть выгляжу ужасно, да ещё и пахну скипидаром!

— Не вставай, — он поднял ладони в успокаивающем жесте. — Я обещал мадам Роуз, что только взгляну на тебя и сразу уйду.

В дверях мелькнула фигура мадам. Она развела руками, словно говорила: «Я пыталась его остановить!»

— Тебе нужна помощь? Доктор Леруа осматривал тебя? — спросил Констанс.

— Это просто простуда. Ничего страшного я справлюсь сама.

— Уверена? — Коста чуть задрал брови.

— Беспокоишься? — не удержалась я, предательски шмыгнув носом.

— Беспокоюсь, — без тени улыбки произнес Костанс, — и не только как о перспективном лекаре...

Он замолчал, посмотрел на меня бирюзовым взглядом, от которого сладко заныло сердце. Но оно тут же ухнуло в груди, когда я услышала следующие слова:

— Я должен уехать. Завтра на рассвете. Меня не будет пару недель. Возможно дольше. Я просто... не мог уехать, не увидев тебя.

Его пальцы осторожно коснулись моей щеки:

— Выздоравливай. Когда вернусь, расскажешь мне о своих новых открытиях.

— Не сомневайтесь, ваше высочество. Уверена, у меня будет чем еще вас удивить, — сказала немного с иронией и в тоже время с грустью.

Мы опять расстаемся. А казалось... что все только начинается.

— Я давно не принадлежу себе, — тихо произнес Констанс. Отвернулся к окну, — ты должна понять это. Иначе...

Иначе между нами отношения невозможны? Он это хотел сказать? Констанс продолжил говорить, все так же глядя в окно, словно ему так легче донести до меня свою мысль. Не глядя в глаза.

— Я всегда мечтал встретить особенную женщину. Увлеченную каким-то делом. Которая не будет жить одними чувствами и выяснением отношений. Которая поймет, что у меня есть обязанности... Я не могу обещать тебе романтики или частых встреч. Но и потерять тебя не хочу. Возможно в дальнейшем я смогу что-то изменить... — Констанс все же обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, — просто подумай обо всем. У тебя будет время. Если будет что-то нужно, пока меня не будет, ты также можешь написать моему кастеляну. Он что-нибудь придумает

— Я поняла, — кивнула, продолжая осмысливать услышанное.

Я и сама не готова к серьезным отношениям. Все же школа, приют и лаборатория отнимают львиную часть моего времени. И что-то менять, от чего-то отказываться я совершенно не готова.

Все же в этом с Констансом мы похожи. Мы оба не принадлежим себе.

Коста склонился и поцеловал меня в краешек губ. От него приятно пахло морозной свежестью. А от меня наверняка несет скипидаром.

— Я сообщу, когда вернусь, — мягче произнес Констанс.

После этого развернулся и ушел прочь. А я долго смотрела ему вслед, мысленно прочерчивая дорогу из дома. Потом взяла букет и прижала к лицу.

"Белые лилии в разгар зимы... Какая изысканная нежность. И он еще осмеливается утверждать, что не романтик?"

На следующее утро в мою комнату ворвался Антуан, едва не сломав дверь.

— Файнштейн! Ты не поверишь! Ваши опыты с плесенью... — он, запыхавшись, сел на мою кровать, — это нечто невероятное. Ты должна увидеть все сама!

— Молодой человек. Нельзя так врываться в комнату мадемуазель, это неприлично, — скрестив руки на груди в дверях появилась фигура мадам Роуз.

— Но... она должна это видеть. Файнштейн... — Антуан беспомощно посмотрел на меня, как нашкодивший щенок.

Я же привстала с кровати, прислушиваясь к себе. Кажется, жара нет и нос отлично дышит. Похоже мазь матушки Антуана действительно творит чудеса.

— Еще раз... поподробнее, — попросила я Антуана, садясь в постели по турецки. Быстро взглянула на мадам Роуз, с осуждением поджавшую губы, — это действительно важно. Оставьте нас, пожалуйста, одних.

— Хорошо, мадемуазель Файнштейн. Но вы должны думать о своей репутации, — назидательно проговорила мадам.

Она ушла, но дверь в мою комнату оставила открытой, чтобы соблюсти хоть какие-то крохи приличия.

Мадам Роуз взяла надо мной негласную опеку, считая что молодой девушке обязательно нужна умудренная жизнью наставница. И в эту роль она старательно вживалась, воспитывая меня наравне с детьми, что жили в приюте.

Антуан, в отличии от меня, смутился на слова мадам. Быстро пробежался взглядом по моему растрепанному виду, только сейчас обратив внимание, что я не в том виде, чтобы принимать гостей. Откашлявшись, произнес:

— Похоже я и вправду не вовремя.

— Очень даже вовремя. Подай мне халат. Он висит на дверце шкафа. Можешь отойти к окну и поподробней все рассказать, пока я буду приводить себя в порядок.

Антуан быстро вскочил. Подал не глядя мне халат и подошел к окну. Оперся локтями о подоконник и стал старательно разглядывать невысокое деревце, чьи ветви, покачиваясь на ветру, чертили по стеклу.

— Так что там с плесенью? — напомнила я, вставая. Накинула на ночную рубашку халат и подошла к рукомойнику. Прохладная вода окончательно прогнала остатки сна.

— Помнишь, мы пытались выделить активное вещество из плесени, которое убивает бактерии? Мы никак не могли добиться стабильности, оно распадалось слишком быстро.

Я кивнула, вытирая лицо полотенцем.

— Да, помню. Мы были так близки... но опыты пришлось забросить, пока делали вакцину.

— Так вот, — Антуан повернулся ко мне, — в одной из пробирок вещество осталось стабильным. Угадай, что мы добавили?

Я сделала вид что задумалась. Хотя на самом деле знала ответ на вопрос. Просто изготовление вакцины от гнилой лихорадки заняло все мое время и опыты с плесенью я отодвинула до лучших времен.

— Крахмал? — спросила с невинным видом.

— Черт, Марика! Откуда ты все знаешь? — Антуан растерянно растрепал на макушке непослушные вихры.

— Мы пробовали сахар — не помогло. Соль — тоже. Кислоты разрушали активный компонент... Ну, если продолжить логическую цепочку, то мы знаем, что плесень лучше растет на органике. Просто сложила два и два.

— Тогда мне не удалось тебя удивить, — огорченно произнес Антуан.

— Напротив... пришло время продолжить наши опыты. Тем более мы движемся в верном направлении.

Я готова была мчаться в лабораторию сразу после утренней чашки чая, но мадам Роуз строго взглянула на меня, подперев руки в боки.

— Никуда я вас сегодня не отпущу, мадемуазель. На улице ледяной ветер, а вы не совсем здоровы. Хотите осложнение получить? Вам, как будущему лекарю это должно быть хорошо известно.

А Антуан поддакнул:

— Мадам Роуз права. Проведи еще день в постели. Ты нам очень нужна, но здоровая. К тому же скоро экзамен по анатомии, самое время подготовиться.

Я вздохнула. Понимала, что они правы. Но лежать целый день... это совсем не в моем характере. В итоге я провела время с детворой, проведя им небольшой урок по анатомии. Они с интересом слушали меня, рассевшись полукругом на полу в небольшой комнате для игр.

А я выбрала Жаклин в качестве наглядного пособия и показывала расположение органов. Дети затихли, когда я начала обводить пальцем контуры органов прямо по ее платью, будто рисуя невидимыми чернилами.

— Вот здесь, под ребрами, спрятана печень. Она как трудолюбивая кухарка чистит кровь от всего вредного. А здесь… — Я провела рукой выше, — желудок, который переваривает все, что мы едим, даже если это ненавистная каша.

Дети захихикали. Жаклин же стояла, затаив дыхание.

— А если печень заболеет? — неожиданно спросила она.

Я приостановилась, удивленная вопросом.

— Тогда человек пожелтеет, как осенний лист, и будет слабеть. Но если вовремя помочь, то человек вновь будет здоров. Главное поставить верный диагноз.

Она задумалась, а потом вдруг выпалила:

— Я тоже хочу стать лекарем!

— Это… сложно, — осторожно сказала я.

— Почему? — Жаклин нахмурилась. — Вы же стали!

Я вздохнула. Как объяснить ей, что мне «повезло» — если можно назвать везением попадание в этот мир с дипломом врача в голове?

— Женщин редко берут в ученики, — мягко ответила я. — Даже если они умнее и старательнее многих мужчин.

— Это несправедливо! — ее голос дрогнул.

— Да, — согласилась я, — надеюсь, что со временем это измениться.

— Но вы же можете учить меня тому, что знаете? — настойчиво произнесла Жаклин.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Начнем с основ. Завтра покажу тебе, как перевязывать раны.

После этого разговора я впервые всерьез задумалась о создании лекарских курсов для женщин.

"А почему бы и нет? — размышляла я, — Можно же начать с малого, организовать их при школе под благовидным предлогом..."

В памяти всплыли исторические параллели: "Именно так все и начиналось! Сначала — скромные курсы акушерства, потом робкие шаги в педиатрии... а там, глядишь, и до полного медицинского образования недалеко."

Нужно будет поговорить с доктором Леруа, — мысленно наметила я план. — Хотя опять предстоит пробивать стену бюрократии и мужского высокомерия. Но ничего. Как говорится, вода и камень точит.

От Констанса нет известий почти целый месяц. Судя по «Королевскому Вестнику», который я по привычке пролистывала по утрам, принц уже неделю как вернулся из северных земель.

Уже неделя, как он в столице!

Мысль об этом мешала работать, а то, что это мешает, раздражало ещё больше.

Я упорно нагружала себя делами.

Не хочу зависеть от внимания этого мужчины. Не хочу ждать его. Вглядываться в пустующее место под фонарем, когда выхожу из школы.

Но как одержимая, продолжаю это делать.

Из-за этого взваливаю на себя все больше дел. Что бы ни на минуту не оставаться без занятия и не думать. Не вспоминать…

Опыты с плесенью продвинулись настолько, что мы стали проводить опыты на крысах. И кажется… я замираю о мысли об этом, сжимаю кулачки и мысленно плюю через левое плечо… кажется мы достаточно близки, чтобы получить пенициллин в достаточных количествах.

В моем мире на это ушло несколько лет, но благодаря моим знаниям, многих ошибок удалось избежать, что ускорило процесс. Конечно, пришлось выкручиваться, ссылаясь на интуицию и банально подталкивать Эльмара к правильному решению. Мои познания в медицине и так слишком бросались в глаза. А излишнее внимание к своей персоне мне привлекать не хотелось. Все же это были не мои собственные познания, а просто хорошо усвоенный материал из научных статей.

Я мысленно перебираю в уме, как ускорить процесс очистки вещества. Нагревание не подойдет, нужно выпаривать воду при очень низкой температуре. Нужно подать эту мысль Эльмару. Он ошибочно настаивает на нагреве, но я знаю, что это заведомо ложный путь. И идти по нему, только терять время.

Зима подходит к концу. Здесь достаточно теплый климат, поэтому под ногами грязь, а с неба вместо снежинок капает противный мелкий дождь. Я накидываю на голову шарф, ругая себя, что не позаботилась захватить зонт. Теперь промокну до нитки, пока бегу до приюта.

Антуан остался с Эльмаром в лаборатории, а я улизнула пораньше. Мадам Роуз взяла отпуск на три дня. Она стала бабушкой и уехала повидать дочь и внука в соседний городок. Днем за детьми приглядывают две пожилые вдовы, что порекомендовал Эльмар, а начиная с ужина дети полностью под моим присмотром.

Проезжавшая мимо карета, заехав в лужу, окатила меня брызгами. Я отскочила и врезалась в чью-то грудь. Крепкие руки удержали, прижали, не давая упасть.

— Что вы себе позволя…

Голос застрял в горле. Подняла лицо и попала в плен бирюзовых глаз. Сердце тут же рвануло вперед, а дыхание перехватило. Но все же я чуть отстранилась.

— Добрый вечер, ваше высочество, — проговорила сдержанно.

Не совсем понимала — наша встреча случайна. Или…

— Марика, — выдохнул Коста. Тут же стиснул мою руку, проговорив.

— Пойдем. Мы слишком привлекаем внимание.

Он повел меня по улице, свернул в ближайший переулок, подальше от людей.

Развернул меня к себе, пристально вглядываясь в лицо. Я заметила, что он осунулся. В уголках глаз чуть заметнее морщинки. На щеках легкая небритость. Захотелось дотронуться до нее пальцами. Раньше он себе такое не позволял. Даже когда лежал в госпитале. Как только пришел в себя, тут же потребовал бритву.

— Что-то случилось? — спросила, не отрывая от него взгляда.

— Соскучился, — просто ответил он.

Дождь стекал по его скулам, когда он наклонился. Его губы были теплыми вопреки промозглому воздуху. Я ответила на поцелуй. Прикрыла глаза, словно мы одни в этом мире. Не обращая внимание на гул со стороны улицы. На мелкий холодный дождь, что падал на наши лица.

— Коста… — прошептала, с трудом оторвавшись от его требовательных губ, — мне нужно в приют. Дети сегодня одни.

— Пригласишь? — крепко сжимая мою талию, спросил он.

— Тебе опять придется отбиваться от неудобных вопросов.

— Я в этом преуспел за последнее время.

Коста взял меня за руку и повел к стоянке экипажей. Я было запротестовала, что до приюта идти недалеко, пару кварталов.

— Это не обсуждается. Не хватало, чтобы ты опять заболела, — отрезал Коста.

Мы сели в экипаж, тут же оказавшись отрезанными от всего мира. Он плавно покачивался по мостовой.

Костанс взял в руки мои ладони. Поднес к губам, согревая дыханием.

— Не замерзла? Сегодня ужасная погода. Но у меня выдался свободный вечер для встречи с тобой. Я не мог раньше.

— Я все понимаю. А потом… опять пропадешь на месяц? — не могла не спросить.

— Не надейся. Теперь ты от меня так просто не избавишься…

Он притянул меня к себе и в полумраке экипажа его губы нашли мои. Прохладные пальцы скользнули по моим щекам, словно запоминая каждую черточку.

Он отстранился. Но продолжал удерживать мое лицо, впиваясь в меня взглядом.

— Я люблю тебя, — произнес совсем тихо. Так, что я больше прочитала по губам.

Экипаж тряхнуло, когда он резко остановился перед приютом. Констанс отпустил меня. Подал руку, помогая выбраться из экипажа.

Приход Костанса вызвал переполох в приюте. Дети облепили его, когда он вошел.

Костанс мгновенно нашел общий язык с детворой. Через час он уже сидел на полу, окруженный малышами, и демонстрировал основы фехтования с помощью ложек. Том смотрела на него с открытым восхищением.

— Он правда научит нас драться? — шепнул он мне.

— Обязательно, — автоматически ответила я, не задумываясь.

Потом разбрелись по комнатам. Я укладывала спать девочек, а Косту увели с собой мальчишки. Попросили рассказать перед сном что-нибудь героическое, когда узнали, что он был на войне.

Спустя полчаса, когда дети угомонились, мы наконец выдохнули спокойно. Я заварила чай, и мы смогли немного побыть вдвоем. Поговорить о пустяках. Но таких важных для каждого из нас.

Но когда ближе к полуночи Костанс собрался уходить, за окном разыгралась настоящая буря. Дождь хлестал так, что не было видно фонарей на улице.

Я замерла у окна, прислушиваясь к гулу ветра. И только потом повернулась к нему:

— Оставайся, — вырвалось у меня дрогнувшим голосом.

Я проснулась от того, что уткнулась носом в теплую кожу его подмышки. Его рука тяжело лежала на моей талии, а моя нога бесстыже закинулась на его бедро. Я замерла, прислушиваясь к его ровному, глубокому дыханию.

Вчера все получилось как-то само собой. Я и не думала, что до такого дойдет, когда предложила остаться.

Я ведь искренне планировала уложить его в свою постель, а самой уйти спать в комнату мадам Роуз.

Мы захватили лампу, когда поднимались наверх. Когда я открыла дверь в свою комнату, горящий фитилек в лампе взметнулся и тут же погас, оставляя нас в полумраке.

Я замерла, обернувшись к Констансу, хотела что-то сказать, но слова так и не сорвались. Он шагнул ближе. Его рука скользнула к моей талии, и прежде чем я успела вдохнуть, его губы нашли мои.

А дальше все произошло так естественно… словно не было другого пути. Вчера, в полумраке, я не думала смущаться. А сейчас, когда раннее утро заглядывает в окно я все же почувствовала небольшую неловкость.

Я осторожно выбралась из его объятий, стараясь не разбудить. Ощутила, как щеки заливает жар.

Что теперь? Как смотреть ему в глаза?

Торопливо оделась, сунула ноги в тапочки и сбежала вниз. На кухне как раз хлопотала кухарка, замешивая тесто на булочки.

— Мадемуазель Марика, вы сегодня рано, — заметила она.

— Нужно в школу, сегодня лекции в анатомичке, — ответила, машинально заваривая чай. Положила ложку меда, чтобы было слаще. Не знаю, что любит Коста, но так определенно будет вкуснее.

Дождавшись, когда она отвернётся, налила ещё одну кружку и поспешила наверх. Сердце колотилось, будто я несла что-то запретное.

Когда я вошла в комнату, Констанс уже проснулся и сидел на кровати, растрёпанный, с прищуренными глазами. Увидев меня, он лениво провёл рукой по волосам.

— Ты… уже встал, — пробормотала я. — Я… чай принесла.

Он посмотрел на меня так пристально, что я едва не уронила кружку. Потом медленно улыбнулся, и эта улыбка вогнала меня в краску.

Я поставила кружку перед кроватью на тумбочку и теперь не знала куда деть руки. Взгляд метался по комнате, лишь бы не смотреть на его обнажённый торс. Но он, как назло, сел удобнее, опершись локтями на колени.

— Марика, — его голос прозвучал низко и мягко. Он протянул руку, коснулся моих пальцев. — Посмотри на меня.

Я перевела взгляд на его лицо. На внимательные бирюзовые глаза.

— Эта ночь многое значит для меня. Не думай, что после этого мое отношение к тебе изменится. Наоборот… — он притянул мою руку к своим губам, оставив на ней легкий поцелуй, — я ценю твое доверие. И для меня это тоже все серьезно.

— Тогда вы, как порядочный человек, обязаны на мне жениться, — вырвалось у меня. И тут же беззаботно рассмеялась, превращая слова в шутку, хотя внутри все сжалось в комок.

— Если бы я мог… — Констанс нахмурился.

Мое притворное веселье угасло. Я осторожно посмотрела на него.

— Я недостаточно знатна, чтобы афишировать нашу связь?

Костанс глубоко вздохнул. Он отвел взгляд, глядя куда-то за мое плечо.

— Марика… ты удивительная, умная и смелая. Но моя семья не одобрит эту связь. Я не просто мужчина. Я пешка в большой игре. Мой будущий брак — это договор. Его не заключают по любви. Никого не интересует, что я хочу на самом деле.

Он снова посмотрел на меня, остро. Как смотрят хирурги прежде чем рассечь плоть.

— Если бы я женился на тебе, мои враги растерзали бы тебя на второй же день. Они использовали бы тебя как слабое место, чтобы добраться до меня. А мои… так называемые союзники отвернутся, потому что твой титул ничего не прибавит к моей власти.

Он отпустил мою руку и провел ладонью по лицу.

— Самое страшное, что я даже не могу афишировать нашу связь, не подвергая тебя опасности. Вчерашняя ночь… это была невероятная слабость с моей стороны. И эгоизм. Потому что я подверг тебя риску ради нескольких часов счастья.

Я слушала его, и ледяная пустота расползалась внутри.

— Так что же нам делать? — прошептала я, — скрываться, словно преступникам?

— Я ищу способы изменить правила этой игры. Но мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты была осторожна. И… чтобы ты верила мне.

— Я верю, — кивнула.

Хотя внутри такой веры не было. Обольщаться я не хотела, понимала, что между нами пропасть.

Мы наскоро привели себя в порядок. Я все же не удержалась. Искоса следила как Констанс одевается.

Ловкие пальцы застегивали мелкие пуговицы на его дорогой, но простой рубашке. Видимо, он выбрал самое неброское из своего гардероба для этой тайной вылазки. Мышцы спины и плеч плавно играли под кожей при каждом движении. Его губы, что так страстно целовали меня прошлой ночью, теперь были плотно и сурово сжаты. И от этого контраста по телу разливался предательский жар, смешанный с горечью.

Я закинула за плечо сумку с тетрадями. Мы встретились взглядами как два сообщника.

— Извините, ваше высочество, — с иронией произнесла я, — но если уж мы с вами преступники, то я могу предложить для побега только черный ход.

Сейчас наверняка уже пришла одна из нянек, и лишние глаза нам были ни к чему. Я не хотела унизительных сплетен.

Констанс ушел и внутри разлилась пустота. Я сейчас была как никогда рада, что взвалила на себя столько дел. Только так я могла не думать. И не ждать.

Разговор между нами все же повлиял на меня. Раньше я никогда не интересовалась политикой, а сейчас просматривала сводки на первой полосе «Королевского вестника».

Заходила в кофейню рядом со школой — место, где собирались студенты и мелкие чиновники, и ловила обрывки разговоров о дипломатии и союзе с соседним королевством.

Именно там впервые услышала слова о «политическом браке» и что это было одно из условий мирного договора.

Мы продолжали встречаться украдкой. Не так часто, как хотелось. У нас даже появился свой язык без слов: если посыльный приносил мне белые лилии, это означало, что вечером Констанс будет ждать меня в условленном месте.

Мы брали экипаж и выбирались за город. Благо, что ранняя весна радовала своим теплом. За городом в небольшом селении нашли небольшую таверну, в которой подавали умопомрачительную рыбу с пряными травами. Иногда снимали комнату, оставаясь на ночлег.

Гостеприимный хозяин делал вид, будто не замечает ничего лишнего, но его равнодушие, конечно, стоило Констансу щедрых монет.

Как-то раз, лежа рядом и слушая, как за окном шумит дождь, он предложил:

— Я сниму для тебя дом. Небольшой, уединенный. Где мы могли бы быть собой, не таясь.

Я замерла. Мысль о собственном уголке, о месте, где нас не потревожат, была сладка. Но…

— Нет, — выдохнула я. — Пока нет. Бросить приют я не могу. А снимать дом лишь для редких встреч… это слишком похоже на содержанку. Дай мне время почувствовать, что ты действительно мой, а не только на эти несколько часов.

Слухи о его скорой помолвки с принцессой Аделиной не давали мне покоя. В один из вечеров я спросила его об этом.

— Да, совет настаивает на брачном союзе. За Аделиной в приданое идут Лиасские земли, из-за которых и разгорелась война. Но я старательно сопротивляюсь…

Констанс поцеловал меня в плечо, притягивая к себе. Я же чуть отстранилась.

— Думаешь у тебя получится? Сопротивляться?

— Я ищу другой выход… — Констанс вздохнул, убирая руки, — в любом случае, ты единственная в моем сердце.

После нашей последней встречи прошла неделя, но белых лилий я так и не получила.

Я пыталась заглушить тревогу работой, с головой уйдя в опыты. Мы с Эльмаром бились над очисткой экстракта — вещество упрямо выпадало в осадок, теряя всю свою целебную силу. Каждая неудача злила меня все больше. Хотя в душе я понимала, что вся злость из-за молчания Констанса.

— Нужно менять подход! — в отчаянии воскликнула я, отшвыривая от себя пробирку с мутной жидкостью, — не понимаю, в чем дело? Мы все делаем правильно!

Эльмар лишь хмуро покачал головой, погруженный в свои расчеты. В лаборатории витало напряжение, и мои нервы были натянуты как струны.

Внезапно дверь распахнулась, впуская взволнованного Антуана.

— Марика! Бросай все! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Весь город несется на главную площадь! Сейчас будет торжественный въезд принцессы Аделины! Говорят, объявят о помолвке! Будут раздавать угощения!

Слова повисли в воздухе. Я просто не могла их воспринять. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я машинально сжала в руке колбу, и стекло заскрипело под напряжением.

— Я занята, — выдавила я, чувствуя, как все леденеет внутри. — У меня опыты…

— Какой еще опыт?! — Антуан схватил меня за запястье. — Эльмар, Вы же разрешите? Такое раз в жизни бывает!

Профессор, не отрываясь от своих записей, махнул рукой — мол, делайте что хотите.

Прежде чем я успела найти новые возражения, Антуан уже потащил меня к выходу, его голос звенел от возбуждения:

— Представляешь, мы увидим принцессу! Говорят, она вся усыпана драгоценностями! Да мы места себе не найдем, если сейчас же не помчимся!

Мои ноги несли меня за ним по коридорам, но разум был парализован. Эта новость обрушилась на меня лавиной, полностью сметая все мои чувства с пути. Оставляя за собой пустоту.

Мы добежали до дворцовой площади. Вокруг было столпотворение и только отряд гвардейцев не давал толпе ринуться вперед.

Послышались крики:

— Едут! Едут!

Я стиснула зубы. Вдруг поняла, что должна увидеть это собственными глазами, поэтому начала активно работать локтями, проталкиваясь вперед. Не обращая внимания на ругань и брань, несущуюся в мою спину.

Остановилась лишь когда заняла место в первом ряду.

— Так и знал, что тебе будет это интересно, — довольно ухмыльнулся Антуан за моей спиной.

Если бы он знал…

Впереди послышалось цоканье копыт. Толпа подалась вперед, встречая церемонию радостным улюлюканьем.

А у меня внутри все замерло.

Вот появились впереди гвардейцы в синих мундирах с золотыми шевронами на плечах.

А следом… следом на прекрасном вороном коне ехал его высочество Констанс Ардэнский.

Мой Коста.

Рядом с ним, чуть отстав на белоснежной лошади возвышалась всадница. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Платье из серебристой парчи мерцало, а на плечи была накинута меховая пелерина.

Она смущенно улыбалась, не сводя с Констанса глаз. А он… он смотрел прямо перед собой. Его поза была идеально прямой. Лицо холодным и непроницаемым.

Констанс медленно повернул голову, его взгляд скользнул по ликующей толпе. И на долю секунды его глаза встретились с моими.

В этот миг у меня ушла земля из-под ног. И только плотное кольцо людей вокруг меня не дало мне упасть.

Процессия быстро удалялась и мне оставалось лишь сверлить их спины невидящим взглядом. Я даже не была уверена, что Констанс заметил меня. Но я видела все.

— Ну? Красивая пара, да? — Антуан тронул меня за локоть, вырывая из оцепенения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось так, что, казалось, вот-вот задохнусь.

— Пойдем, покажут их на балконе! — он снова потянул меня за собой, но я вырвала руку.

— Нет. Я должна вернуться. В лабораторию. Мне нужно продолжить опыты…

Я развернулась и бросилась прочь, расталкивая ту же самую толпу, что несколько минут назад с таким трудом пробивала. Мне нужно было бежать. Куда угодно. Лишь бы не видеть, как он целует ей руку. Лишь бы не слышать официальных объявлений.

Я бежала, не разбирая дороги, и первые предательские слезы, наконец, прожгли кожу щек, смешиваясь с уличной пылью.

Я не помнила, как добралась обратно. На мое счастье, Эльмара в лаборатории не было. Не хотелось попадаться ему на глаза с распухшим от слез лицом. Не хотелось оправдываться. А еще больше врать.

Я умылась ледяной водой из рукомойника, смывая следы неуместной слабости. После этого уселась на стул и задумалась.

Констанс никогда не обещал, что женится на мне. Наоборот, обосновал невозможность этого. Но я никогда не задумывалась, что у него будет другая женщина. Жена. Я вообще редко задумывалась над нашим будущим. Жила моментом. Встречами украдкой между школой и лабораторией. Казалось, что этого достаточно для счастья.

Но нет. Как оказалось, для счастья нужно гораздо больше.

Я успокоилась, принимая ситуацию. Слезы высохли сами собой, оставив после себя лишь странное, леденящее хладнокровие. Та пустота, что образовалась внутри, была идеально стерильной. Как скальпель перед операцией. Осталось лишь рассечь ненужные эмоции и заняться тем, что действительно важно.

Мои движения были механическими. Я подошла к столу, где стояли те самые пробирки с мутным, бесполезным осадком.

Нужно пробовать. Еще и еще. Не уйду отсюда пока не получится.

Я замерла над установкой для дистилляции, всматриваясь в мутную жидкость. В отражении в стекле колбы я увидела свое лицо — бледное, с подчеркнутыми скулами и слишком большими глазами.

И в этой странной, неестественной ясности сознания меня осенило. Не озарение, а холодный, безэмоциональный расчет. Как будто боль выжгла все лишнее, оставив только голые факты.

Я почти не думала. Руки сами потянулись к реактивам, сами отмеряли нужное количество дистиллированной воды, сами добавили несколько капель слабого раствора, чтобы изменить кислотность.

Я поставила колбу на медленный огонь водяной бани. И замерла.

Минута. Две. Десять.

Пар поднимался над водой, оседая мельчайшей росой на холодном стекле. А внутри колбы происходило чудо. Мутная взвесь медленно, почти нехотя, начала оседать. Но не комковатым, бесполезным осадком, как раньше. А тончайшей, почти невидимой пленкой. А жидкость над ней... светлела. Прояснялась. Из грязно-желтой она становилась соломенно-золотистой, почти прозрачной.

Я не дышала. Не смела верить.

Я выключила горелку дрожащими пальцами. Дала раствору остыть. Потом, соблюдая абсолютную стерильность, перенесла несколько капель на чашку с культурой стафилококка, которую мы готовили с утра.

И поставила в термостат.

Часы пробили полночь. Я не шевелилась, уставившись на матовую дверцу шкафа. Внутри была либо победа, либо очередное поражение. Но теперь это не имело значения. Сам этот процесс был единственным, что удерживал меня от того, чтобы разлететься на осколки.

Ровно через шесть часов, когда за окном посветлело, я открыла дверцу.

И остолбенела.

Вокруг капли нашего очищенного экстракта зона была абсолютно чистая, прозрачная, как слеза. Бактерии не просто не росли — они были уничтожены полностью.

У меня получилось!

На фоне краха всей своей личной жизни, стоя на обломках собственного сердца, я совершила прорыв.

Из горла вырвался звук, среднее между смехом и рыданием. В этот момент дверь скрипнула.

— Мадемуазель Файнштейн? Вы уже здесь? Что это вы... — Эльмар замер на пороге, его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию. Он резко шагнул вперед.

— Покажите. Что там у вас?

Молча я протянула ему чашку. Он поднес ее к свету, и его глаза загорелись холодным, профессиональным восторгом. Он повертел ее в руках, потом взглянул на меня.

— Как? — спросил он одним-единственным словом, в котором было все: недоумение, восхищение и легкая зависть.

— Методом проб и ошибок, профессор, — мой голос прозвучал хрипло. — И необходимости отвлечься.

Он что-то пробормотал себе под нос, уже лихорадочно листая лабораторный журнал и изучая мои записи. Весь день прошел в сумасшедшем ритме. Мы проверяли и перепроверяли результат на разных культурах. Эльмар, обычно скупой на похвалы, то и дело бормотал: «Потрясающе... Ничего себе активность...».

К вечеру, когда силы были на исходе, а мы наконец-то присели перевести дух, в лабораторию постучали. На пороге стоял мальчишка-рассыльный с безупречно белым букетом лилий.

— Для мадемуазель Файнштейн, — пробормотал он, краснея.

Эльмар поднял бровь, но промолчал.

Я взяла цветы. Тяжелые, восковые. Без слов я развернулась, дошла до старого медного ведра, служившего нам урной, и бросила их туда. Белые головки с хрустом примялись о смятые черновики и обрезки фильтровальной бумаги.

У меня не было сил на встречу. Не было сил на оправдания и горькие ласки. Я просто не могла смотреть Констансу в глаза и делать вид, что ничего не происходит. И что ничего между нами не изменилось.

Эльмар что-то понял. Или просто сделал вид. Он лишь дернул плечом и вернулся к изучению результатов, дав мне возможность сохранить остатки достоинства.

Я осталась ночевать в лаборатории. Побоялась выйти, вдруг Коста все еще ждет меня под фонарем. Понимала, что это глупо и малодушно. Слишком поздно, чтобы он все еще ждал. Но все равно, не смогла заставить себя выйти.

В небольшой комнатке была раскладушка, а в шкафу — сменное платье. Мадам Роуз послала записку, что бы не ждала и не волновалась. Она привыкла, что я иногда остаюсь в лаборатории, если много работы, а утором ранние лекции в школе.

Эльмар, застав меня за раскладыванием постели, покачал головой. Он молча сварил на спиртовке крепкий чай и сел напротив, устремив на меня усталый, пронзительный взгляд.

— Извините, что лезу не в свое дело, — начал он, отхлебывая горячую жидкость. — Но вы не похожи на себя. После удачного опыта должны светиться от счастья, а получается наоборот. Что-то случилось?

— Нет, профессор. Просто хочу поработать допоздна, — я отвернулась, делая вид, что разбираю записи.

— Вы себя погубите, — его голос прозвучал неожиданно мягко. — Вам нужен отдых. Я поговорю с доктором Леруа, чтобы на пару дней освободил вас от занятий. Лаборатория никуда не денется. Антуан мне поможет. А вы… пройдитесь по лавкам. Навестите семью. Я настаиваю.

Я горько усмехнулась. Со своей семьей я отношения не поддерживала. Написала Берте несколько писем, как обещала. Коротко извещала о своих успехах. Думаю, что матушка наверняка их прочитала, но ответить мне никто не соизволил. Наверное все надеются, что я сама вернусь поджав хвост.

А походы по магазинам наводили на меня тоску. Я привыкла к простым и практичным платьям, а все эти женские мелочи — перчатки, шляпки, сумочки — мне достаточно было купить один раз, чтобы потом носить несколько лет.

— У меня все хорошо. Не нужно никакого отпуска, — упрямо сжала я губы.

Эльмар в ответ вздохнул. Качнул головой.

— Знайте, что вы всегда можете на меня рассчитывать.

Профессор ушел, оставив меня в одиночестве. Я долго смотрела на белые лилии, что были небрежно выброшены в мусорное ведро. Потом не выдержала. Налила в банку воды и осторожно достала цветы. Расправила помятые лепестки, поставила букет на стол.

Они не виноваты в моей трусости.

Я не могу прятаться вечно. Нам нужно поговорить. Возможно, поставить точку, как это не больно звучит. Потому что любовницей быть не хочу.

На следующий день я добросовестно отсидела все лекции. Голова гудела от усталости и бессонных ночей, но я ловила каждое слово преподавателей. Наступала пора экзаменов, и провалить их я не имела права.

В приюте мадам Роуз встретила меня на пороге с озабоченным лицом.

— Мадемуазель Марика, у нас пополнение, — сообщила она без предисловий. — Двое детей из портового квартала. Их мать скончалась от гнилой лихорадки несколько дней назад.

Мое сердце сжалось. Несмотря на все наши усилия, болезнь все еще выкашивала беднейшие кварталы, проявляясь редкими вспышками. Я очень надеялась, что к лету очаг будет полностью погашен.

— Где они? — спросила я, сбрасывая на вешалку плащ.

— В малой столовой, греются у печки.

Я вошла в комнату. У печки на полу сидели двое детей. Маленький мальчик, на вид лет двух, с огромными испуганными глазами, сидел, обхватив свои худенькие ножки. Я сразу заметила характерное искривление костей — верный признак запущенного рахита.

Рядом притулилась его сестра, лет пяти. Она была до того худа, что ключицы выпирали острыми углами, а впалые щеки делали ее глаза еще больше.

Девочка молча смотрела на меня, сжимая руку брата. Мальчик всхлипнул и прижался к сестре.

— Мадам Роуз, — я обернулась к смотрительнице, — пожалуйста, приготовьте им теплую ванну и чистое белье. И бульон с сухариками.

Машинально взглянула на часы. Хотела забежать на минутку и узнать, как дела. Потом снова мчаться в лабораторию. Но похоже, сегодня меня ждут дела поважнее.

Я медленно присела на корточки, чтобы оказаться с ними на одном уровне.

— Привет, — мягко сказала я. — Меня зовут Марика. Я здесь для того, чтобы вам помочь. Вы уже такие молодцы, что добрались до нас. Как вас зовут?

Девочка слабо улыбнулась и сказала тоненьким голоском.

— Я — Мари, а это мой брат — Поль.

— Приятно познакомиться.

Я осторожно пожала их крохотные ладошки. Потом увела в ванную, где избавила от лохмотьев. Тщательно осмотрела каждого. Дети были истощены, а у Поля на лицо все признаки рахита. К тому же Мари кашляла надсадным кашлем.

Я достала свою деревянную трубочку для прослушивания. Легкие девочки были чистыми, но в бронхах ясно слышалось характерное бульканье — начинающийся бронхит.

— Вот что, мои дорогие, — сказала я, укутывая их в мягкие, теплые полотенца. — Теперь вы под моей защитой. Для начала вас ждет вкусный бульон, а потом постельный режим и лечение.

Жаклин, увидев новых детей, тут же вызвалась помочь. Особенно когда узнала, что я буду делать лекарство. Я показала ей, как правильно отмерить сушеный чабрец и мать-и-мачеху для грудного сбора, объяснила, что кашель у Мари влажный и нужно помочь бронхам очиститься.

Жаклин усердно кивала, впитывая мои слова как губка. А я в очередной раз пожалела, что не могу ее устроить учиться в лекарскую школу. Из Жаклин вышел бы превосходный врач.

Когда дети были накормлены, напоены лекарствами и уложены спать, я наконец смогла выдохнуть. Подумала, что эти часы не думала о Констансе. Настолько была поглощена хлопотами. Даже в лаборатории не чувствовала себя настолько нужной.

Но стоило вспомнит — предательски заныло сердце.

Вскоре раздался стук в дверь. Не то, что бы я ждала, но все же раскрыла дверь, ожидая увидеть посыльного с букетом белых лилий от Косты.

Но я ошиблась.

На пороге стоял он сам.

Мы замерли, глядя друг на друга. Сердце на мгновение остановилось. А следом…. меня словно тряхнуло изнутри. Пробило зарядом дефибриллятора и сердце с бешеной скоростью вновь пустилось вскачь.

Я впилась пальцами в край двери, словно утопающий за соломинку.

— Нам нужно поговорить, — произнес Коста.

Я молча кивнула. Быстро оглянулась, слыша, как мадам Роуз просит детей помочь ей накрыть на стол.

В приюте нам точно будет не до разговора. Не до такого, с каким пришел Коста.

Я быстро накинула шаль и сунула ноги в туфли. Крикнула мадам Роуз, что ненадолго выйду по делам.

Мы молча побрели по небольшой аллее, что располагалась за приютом и отделяла ее от госпиталя.

— Ты все узнала… поэтому вчера не пришла? — нарушил тишину Констанс.

— Мне было бы легче узнать все от тебя.

— Я не смог вырваться. А запиской о таком оповещать точно не стоит.

Я сжала губы. Представила себе содержание той записки:

«Прости, любимая. Сегодня не приду. Встречаю невесту».

Из горла тут же вырвался короткий горький смешок. Коста посмотрел на меня и попытался взять за руку. Я отшатнулась.

— Не нужно. Думаю, нам стоит прекратить… встречаться.

Резанула как скальпелем. Только вместо кожи и мышц рассекала чувства. И это, видит бог, намного больней.

— Это ничего не значит! Слышишь?

Коста грубо развернул меня к себе лицом. Впился темным взглядом.

— Это все протокол… я обязан был ее встретить. Была договоренность. Давно. До нашей связи. Но это ничего не значит!

— Ты не сдержишь слово? — тихо произнесла одними губами.

— Я найду повод… просто верь мне.

Я криво улыбнулась. Не то, чтобы я ему не верила. Но он сам говорил, что не принадлежит себе.

— А если не найдешь? Это должен быть достаточно веский повод, чтобы разорвать помолвку. Тебя все равно заставят. В первую очередь интересы государства, личные потом… не так ли?

— Даже если мне придется… ты будешь единственной, кого я буду любить.

— Я тоже люблю тебя, Коста. Но делить тебя с женой… пожалуйста, не заставляй меня делать это.

Жгучая слеза сорвалась с уголка глаза. Прокатилась по щеке.

— Марика… — как-то отчаянно прошептал Коста. Практически выдохнул мое имя в лицо. А после прикоснулся губами к щеке, стирая дорожку из слез.

Его горячие губы прошлись по моему лицу, зацеловывая каждую черточку. Он прижал меня к стволу дерева, удерживая с двух сторон руками.

И целовал… жестко, почти болезненно. Словно припечатывал губами. Заявлял права.

— Ты моя… навсегда — слышала я его рваный шепот.

А когда по аллее послышались шаги, закрыл меня собою, уткнувшись лбом в мой лоб. И его потемневший бирюзовый взгляд продолжал давить на меня.

— Что будет с нами? — прошептала.

Моя рациональная натура требовала все разложить по полочкам. Взвесить и измерить. И после этого принять решение. Окончательное.

— Я куплю тебе дом. Дам содержание и охрану. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Мы сможем видеться… я буду защищать тебя.

Я вздохнула, прикрывая глаза.

И поняла — мне этого мало.

Все или ничего — как говорила бабушка. Да и в прежней жизни придерживалась этого принципа, поэтому и отдавала себя полностью работе.

Я слишком люблю его, чтобы делить еще с кем-то. Тогда что остается? Расстаться? Но эта мысль причиняет слишком много боли. Рвет сердце.

Я медленно высвободилась из его объятий, отступив на шаг. Вечерний холод мгновенно просочился сквозь шаль, заменив тепло его тела ледяной пустотой.

— Ваше высочество. Вы очень щедры, но я вынуждена ответить отказом.

— Думаешь мне легко? Я пытаюсь найти хоть какой-то выход! Что не так, Марика?

— Все так. Всё именно так, как и должно быть между принцем и простой лекаркой. Просто дело во мне. Я — другая. Я не смогу так… содержанкой. Любовницей. Прости.

Я отвернулась.

Просто не могла смотреть ему в глаза.

— Марика… — позвал Коста.

Я покачала головой. А потом сорвавшись с места побежала обратно к приюту. Губы жгло от его поцелуев, а сердце от невыносимой боли.

Но наверное лучше так… сразу. Покончить махом, чем растягивать эту пытку на долгое время. Пока сама себя не съем от ревности и недоверия.

Дверь приюта захлопнулась за мной, отсекая от внешнего мир. Я прислонилась к грубой древесине, пытаясь перевести дух. В горле першило, а глаза предательски жгло.

— Вам плохо? — привел меня в чувство тонкий детский голосок.

Я увидела перед собой Мари, которую вчера приняла в приют вместе с ее младшим братиком.

— Немного, — честно призналась я. — Но сейчас уже лучше.

— Пойдем. Жаклин приготовит лекарство. Она меня сегодня лечила, — сказала девочка, обхватывая пальчиками мою ладонь. Привела меня в столовую, где дети заканчивали ужинать.

Кто-то поставил передо мной тарелку с кашей, кто-то ближе пододвинул кружку с питьем. Мари присела рядом, демонстрируя тряпичную куклу, что сшила ей Жаклин.

И от этого внимания боль потихоньку стихала. Свертывалась в комочек. И на миг показалось, что я смогу забыть Косту. И что все сделала правильно.

Жизнь шла своим чередом. Я успешно сдала экзамены, а опыты в лаборатории радовали результатами. Мы с Эльмаром днями и ночами колдовали над дозировками, температурными режимами и методами очистки, стремясь повысить эффективность препарата.

Но за успехом стояли всё возрастающие счета. Каждую неделю Эльмар, хмурясь, строчил подробнейшие отчёты в Королевский научный совет, отчитываясь за каждую истраченную монету. И этих монет требовалось всё больше.

— Они хотят видеть, что их золото не уходит в песок, — резюмировал Эльмар. — Следующее заседание совета через месяц. Им нужно предъявить не просто отчёт, а результат. Живое, здоровое подопытное животное, которое мы вылечили от смертельной инфекции. В идеале — несколько.

— Мы проведем наглядный эксперимент, — поразмыслив, произнесла я, — предъявим животных, зараженных стрептококком и прямо на глазах совета сделаем инъекции препаратом. Такого шоу они точно не забудут.

— Шоу? — Эльмар нахмурился, — но если что-то пойдет не по плану… если животные не выживут?

— Мы должны рискнуть. Если нам урежут финансирование, то об опытах можно забыть.

Я устало облокотилась на спинку стула. Целый день на ногах. Но мне все кажется, что я делаю слишком мало. Недостаточно быстро. Что могу лучше.

Но умом понимала, что загоняю себя, чтобы не думать о Констансе.

С момента нашего расставания он прислал мне записку.

«Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Твой К.»

Лилий больше не было. Но иногда мне казалось, что я вижу его в толпе. На улице, когда бегу из школы в приют. Скольжу по лицам взглядом и замираю… Констанс. Но когда смаргиваю, понимаю, что обозналась. Не он. Другой. Просто похож немного.

Наваждение. Но все же мне казалось, что спиной чувствую пристальный взгляд. Словно кто-то наблюдает за мной. Жжет между лопатками.

И тогда рациональная часть Маргариты Робертовны советует мне хлебнуть валерьянки и прекратить искать то, чего нет. От чего сама отказалась.

Я принуждаю себя слушать Эльмара и рассуждать о наших экспериментах. Эльмар в мыслях уносится в будущее и разглагольствует, что нашим лекарством мы излечим мир от всех болезней.

Тихо фыркаю про себя. Увы… на смену одним вирусам приходят другие, но наше лекарство значительно продвинет медицину вперед.

— Давайте выпьем по чашке чая и еще немного поработаем, — предлагает Эльмар, — вы хотя бы сегодня обедали?

— Немного, брала с собой бутерброд с сыром и яблоко, — признаюсь я.

— Тогда позвольте мне накормить вас. Меня угостили чудесными пирожками.

Эльмар достает сверток из промасленной бумаги и разворачивает его. Румяные пирожки выглядят восхитительно. Пахнет мясом и жареным луком.

— Берите, Марика, — Эльмар пододвигает мне ближе сверток и мой рот наполняется слюной. Тут же живот подводит от голода. А казалось еще минуту назад, что у меня нет аппетита.

Я откусила от пирожка. Действительно вкусно. Только чересчур много лука…

Рвотные позывы не заставили себя ждать.

Я бросила недоеденный пирожок на стол и бросилась к раковине в углу комнаты. Меня вырвало желчью и куском прожеванного пирога.

Я склонилась над раковиной тяжело дыша. А когда немного отпустило, умылась и прополоскала рот водой.

— Вы заболели? — спросил Эльмар.

— Нет.

Я покачала головой. Болезнью это точно нельзя было назвать.

Допила чай, но к пирогу больше не прикоснулась. С трудом поддерживала беседу с Эльмаром, рассуждая о реакции нашего вещества на разные штаммы бактерий. Он все же заметил мое состояние.

— Вы сегодня рассеянны. Вам нужно отдохнуть.

— Нет. Нужно работать. Если через месяц предстанем перед королевским советом, нужно хорошенько подготовится.

— Да, вы правы. Тогда убираем со стола и продолжим. Мне не дает покоя реакция на… мадемуазель Файнштейн, вы беременны?

Я чуть не выронила чашку, которую держала в руке.

— Простите… что вы сказали?

— Извините… просто внезапно пришло в голову. У моей покойной жены были похожие симптомы. Так вот, образец под номером двенадцать…

— Вы правы, я беременна. Но это не помешает моей работе, — выпалила я. Отвернулась. Вымыла в раковине чашку и надела рабочий халат.

В душе я радовалась, что Эльмар не возвращается к щекотливой теме. Для меня было сложно даже самой себе в полной мере признаться в этом.

Я выстраивала в голове возможное будущее, и все пугало. Что будет, когда станет заметно? Меня, конечно же, отчислят из лекарской школы — незамужняя беременная женщина, да ещё и ученица? Позора не оберешься.

Но то, что у меня будет ребенок от Констанса наполняло душу теплом. Неожиданный подарок. Мы были осторожны, я даже пила какую-то настойку из аптеки, чтобы предупредить беременность. Но небеса распорядились по-своему.

Соблазн рассказать Косте был огромным. Просто увидеть его лицо, узнать, что он почувствует. Обрадуется ли? Испугается? Примет ли? Но что дальше?

У него свадьба на носу, а тут я со своей беременностью. Он, конечно, не бросит. Снимет дом, как и обещал. Назначит содержание. Возможно, будет приходить тайком.

Я вздохнула. Слишком громко. Эльмар прервался на полуслове.

— Отец ребенка… он…

— Он не знает, — поджала я губы.

Эльмар коротко кивнул, словно ждал такого ответа.

— В таком случае выходите за меня замуж.

Я сказала, что подумаю. Сначала нужно подготовиться к заседанию королевского совета. Продемонстрировать все наши наработки и результаты. Выбить деньги для дальнейших исследований.

По-хорошему, нужно расширяться. Из подвала мы уже выросли: на столах не хватает места, колбы громоздятся в два ряда, а для содержания животных нужно отдельное помещение. И трое приходящих студентов на подмогу не заменят полноценный персонал.

А со всем остальным можно и подождать. Срок у меня маленький. Внимание на мое интересное положение еще долго никто не обратит. Свадьбу точно делать не стоит. Скромно расписаться и работать дальше.

Я прикрыла лицо ладонями.

Боже, что я творю! Как могу спокойно рассуждать о жизни с Эльмаром, когда совсем не люблю его. Я почти согласилась на его предложение, лишь чтобы обезопасить свое будущее и ребенка.

Иногда по вечерам, когда мы с Эльмаром пили чай после фиксации дневных опытов, он рассказывал о своем доме. О престарелой матери, которой требуется забота. О сестре с пятью детьми и когда они навещают его, то в доме творится бедлам. И что мечтает об уютной домашней жене, которая бы встречала его горячим ужином по вечерам.

Я слушала молча, сжимая ладони на коленях. Все имеет свою цену. И мое устроенное будущее тоже. Да и с младенцем на руках в лаборатории пропадать не будешь. Поэтому нужно успеть довести до ума то, что сейчас имеем.

Мы продолжали трудиться как проклятые. Часами стояли у котлов, выращивая культуры, отрабатывали до автоматизма многоступенчатую очистку, фиксировали малейшие изменения в состоянии подопытных животных.

Мы отобрали десять самых крепких и здоровых крыс. Содержали их в отдельных, идеально чистых клетках, на специальном рационе, чтобы исключить сторонние болезни. Антуан взял на себя роль «сиделки» — кормил, убирал, следил за их состоянием.

За день до совета мы культивировали штамм стрептококка. Эльмар лично рассчитывал летальную дозу для каждого животного с ювелирной точностью — достаточно, чтобы убить, но не мгновенно, а за 24–36 часов, дав время препарату подействовать.

— Малейшая ошибка и мы либо не докажем эффективность, либо устроим бойню, — сухо бросил он.

Кажется, что все уже досконально выверено, и малейшая неточность не могла сгубить наш труд. Мы даже вели два журнала: один — для себя, с черновиками, и пометками, второй — с безупречными таблицами и графиками для совета. Эльмар лично следил, чтобы в отчёт не закралась ни одна описка.

Эльмар, знавший нравы совета, заставлял меня репетировать речь до изнеможения.

— Если будут задавать вопросы — говори уверенно! Только факты! — требовал он. — Смотри им в глаза, особенно лейб-медику короля. Он главный скептик.

Мы оттачивали каждую фразу, каждый жест. Как подать клетку, как сделать укол так, чтобы это выглядело профессионально, а не как шарлатанство.

К моменту заседания мы были измотаны, но готовы. Мы знали наш препарат, наших крыс и нашу речь как свои пять пальцев.

Настал день икс.

Утро в день заседания началось с идеальной стерилизации. Каждая пробирка, каждый шприц был обработан так, будто от этого зависела жизнь короля, а не нескольких лабораторных крыс. Мы упаковали наш драгоценный экстракт в термостатированный ящик, проложенный льдом и ватой.

Я надела свое самое приличное платье, которое мы с Жаклин выгладили накануне. Эльмар принарядился в парадный сюртук.

Антуан в белоснежной рубашке и второй студент, Жан, уже ждали у дверей с тележкой, накрытой плотной тканью. Под ней тихо возились и пищали наши главные аргументы.

Дорога до дворца промелькнула в нервном молчании. Мы проехали через ворота, мимо гвардейцев в синих мундирах, и вошли в здание.

Нас проводили в комнату с высокими потолками и огромными окнами. На подготовленные столы посередине помещения мы поставили клетки с крысами, накрытые полотном. Эльмар взял в руки папку с расчетами и графиками. Я заметила, как шевелились его губы, когда он мысленно репетировал речь.

Зал начал наполняться. Важные господа в дорогих камзолах рассаживались за длинным столом, с любопытством и скепсисом поглядывая на нашу странную группу. Воздух гудел от сдержанных разговоров. Председатель совета, важный седовласый мужчина, поднял руку, призывая к тишине.

— Можете начинать, профессор Эльмар.

Эльмар сделал глубокий вдох, и шагнул вперёд, чтобы начать свою заготовленную речь.

В этот момент дверь в конце зала с тихим скрипом открылась.

— Прошу прощения за опоздание, — раздался хорошо знакомый мне голос, заставивший похолодеть кончики пальцев. — Пожалуйста, продолжайте.

Я подняла глаза и застыла.

В зал вошел Констанс в своем неизменном темном костюме. И на полшага позади, легким движением положив руку ему на локоть, шла она.

Ослепительно красивая. С идеально уложенными золотистыми волосами. В платье из голубого шёлка, подчёркивавшем её хрупкие плечи и тонкую талию. Его невеста. Принцесса Аделина.

Я все делала на автомате. Театральным жестом сорвала с клеток полотно, демонстрируя крыс. Животные лежали неподвижно, с характерным затрудненным дыханием и взъерошенной тусклой шерстью. Так что не оставалось сомнения в тяжелом протекании болезни. Несколько членов совета встали со своих мест и подошли ближе, рассматривая животных.

Эльмар начал свою речь, раскладывая на столе листы с графиками и расчётами. В нужный момент я легким движением набрала в шприц наш прозрачный раствор и сделала инъекции животным. Мысленно, изо всех сил, пожелала им выжить.

После демонстрации посыпались вопросы, от которых Эльмар старательно отбивался. Некоторые предназначались мне.

— Мадемуазель Файнштейн, — просипел один из советников, старый, с лицом, сморщенным, как печёное яблоко. — Считаете ли вы, что женщине вообще место в лекарском деле? Не разумнее ли в ваши годы подумать о том, чтобы стать примерной женой и матерью?

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями.

— Я считаю, милорд, что каждый человек, будь то мужчина или женщина, должен иметь право реализовать данный Богом талант, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно если его дело приносит пользу другим и удовольствие ему самому. И я не вижу причин, почему мать семейства не может стать прекрасным доктором. Забота о жизни и здоровье — это и есть высшее проявление материнства, не так ли?

Говорила и чувствовала на себе взгляд бирюзовых глаз. Он прожигал меня, заставляя кровь стучать в висках. И безумно хотелось повернуть голову и посмотреть в ответ.

Но вместо этого я упорно смотрела на советника, стараясь не сбиться с мысли, держа спину идеально прямой. Каждое слово давалось с невероятным усилием.

Но как же безумно тяжело находиться рядом. Знать, что он в нескольких шагах от меня. Знать, что он не один…

— Хорошо, что наше общество ещё далеко от этих вольностей, — фыркнул другой вельможа. — Всё же место женщины у домашнего очага.

Я стиснула зубы. Имело ли место спорить об этом? Здесь и сейчас, когда от нашей демонстрации зависит будущее проекта?

— И все же вы не правы, — вдруг раздался голос Констанса, все головы повернулись к нему, — Я полностью поддерживаю мнение баронессы Файнштейн. Талант не имеет пола. Женщины достойны стоять плечом к плечу с мужчинами в науке и искусстве.

Я повернула голову в его сторону. Сейчас было можно. Хоть на миг взглянуть. Утонуть в бирюзовом взгляде. И кажется, что ничего не изменилось, между нами. Никакая разлука не сособна отобрать чувство, что прочно проросло в сердце.

— Я хотела бы согласится с мнением Констанса, — послышался тягучий, с легким акцентом голос принцесс Аделины, — женщина имеет право сама выбирать, как ей жить. И бороться за свое счастье.

При этом она по-собственнически, коснулась локтя Констанса. Тот легким, практически незаметным жестом, так, чтобы это не выглядело грубо, убрал ее руку. Чуть улыбнулся.

— Вы правы, Аделина. Женщина имеет право на выбор. Но главное не ошибиться и слушать свое сердце.

Произнес, глядя мне в глаза. Словно мне предназначалась эта фраза.

— Я запомню ваши слова, дорогой Констанс. И напомню их вам, если вы вздумаете держать меня в узде, — проговорила Аделина.

В зале раздался приглушённый смех. Напряжение спало.

Заседание было решено перенести на следующий день, когда будет наглядно виден результат. Ночь решит, выживут зверьки или наше лекарство не стоит и ломанного гроша.

После официальной части началась неформальная. Члены совета подходили, задавали вопросы, интересовались деталями. Ко мне направилась принцесса Аделина. Констанс стоял рядом, его присутствие ощущалось как натянутая струна.

— Бедняжки, — протянула она, разглядывая животных, — вы так уверены в своём средстве, мадемуазель? — спросила принцесса с лёгкой, почти невесомой улыбкой.

— Мы сделали всё, что было в наших силах, ваше высочество, — ответила я, встречая её взгляд. — Наука редко даёт стопроцентные гарантии. Но мы верим в наш метод.

— Уверен, у вас все получится, — проговорил Констанс.

— Спасибо за доверие, ваше высочество, — вмешался подошедший Эльмар, — но ничего бы этого не было без поддержки моей лучшей студентки. А теперь уже и невесты — мадемуазель Файнштейн.

У меня пылают уши.

Пока Эльмар с воодушевлением разглагольствует о наших опытах, я незаметно отхожу к столу. Накрываю клетки полотном. Антуан бросается помогать мне. Жан собирает в сумку инструмент.

— Мне стоит поздравить вас, баронесса Файнштейн? — оказывается рядом со мной Констанс, пока Эльмар развлекает его спутницу.

— Почему бы лекарю не желать иметь нормальную семью? Как заметили ваши советники, я в первую очередь женщина, — получается с вызовом, хотя здесь не место для выяснения отношений.

Полотно зацепилось за защёлку клетки. Я дёрнула его резче, чем нужно. Констанс молча накрыл мою руку своей, освобождая край ткани. Он на мгновение задержал прикосновение, прежде чем убрать ладонь.

— Я приду сегодня… как обычно… — щекочет ухо горячий шепот.

— Нет, — отрезаю. И тут же громче, — спасибо за помощь, ваше высочество. Если у вас больше нет вопросов, позвольте нам удалиться для подготовки к завтрашнему дню.

А Констанс просто смотрит. Немного зло, хотя за маской равнодушия это заметно только мне.

— Завтра мы вернёмся, чтобы зафиксировать результат. Надеюсь, вы почтите нас своим присутствием, ваше высочество? — подошёл Эльмар.

— Непременно, — сухо отвечает Констанс. А Аделина вставляет.

— Я обязательно приду проведать этих бедняжек.

Я выдыхаю, выходя из помещения. Немного подташнивает и я делаю глоток кисловатой из-за лимона воды из своей фляги.

В экипаже Эльмар казался довольным.

— Всё прошло лучше, чем я ожидал. Совет заинтересовался. Осталось подтвердить результат завтра. Тогда финансирование нам обеспечено. Мы сможем наконец выбраться из этого подвала в нормальную лабораторию.

Он замолчал, внимательно посмотрев на меня.

— Вас что-то тревожит? — спросил Эльмар, видя, что я вяло реагирую на его восторженную речь.

— Просто немного дурно, — ответила я, отворачиваясь к окну. — В зале было душно. Не обращайте внимания.

— Тогда я везу вас прямиком домой. Вам нужен отдых, — настоял Эльмар. — Завтрашний день будет решающим. Вы должны быть в форме.

Экипаж остановился возле приюта. Я тихонько вошла внутрь, стараясь не шуметь, но меня тут же заметили. Через мгновение навстречу мне уже неслась ватага малышей.

— Марика! Марика пришла!

Я присела на корточки, раскрыв объятия. Гладила их по взъерошенным макушкам, по спинкам, и какое-то странное, тихое умиротворение постепенно затопило меня, смывая напряжение дня.

Представила, что скоро так же навстречу мне будет бежать и мой ребенок. Сын. Или дочь. Не важно. Главное — он будет ждать меня.

— Ну-ка, ну-ка, что это за бесчинства! — разнёсся по коридору властный, хорошо знакомый всем обитателям приюта голос. — Все по местам! Сию же минуту! Или я сейчас отправлю самого шумного мыть полы на кухне!

На пороге стояла мадам Роуз, подбоченясь. Она старательно изображала строгую воспитательницу, хотя в ее глазах плясали смешинки.

— А ну, марш в столовую! — скомандовала она, — Через пять минут на столе должен стоять горячий чай и овсяное печенье! И чтобы я не видела ни одной крошки на полу! Жаклин, проследи за порядком.

Она обвела взглядом притихшую детвору, и её взгляд смягчился.

— А после уроков, если будете вести себя хорошо, расскажу новую сказку про храброго поваренка.

Дети просияли и, уже без лишнего шума, послушно потопали в столовую. Мадам Роуз повернулась ко мне, и с беспокойством спросила:

— Как все прошло?

— Эльмар доволен. Но завтрашний день покажет.

— Вы себя хорошо чувствуете, мадемуазель? Такая бледная… — обеспокоенно спросила мадам Роуз.

— Все хорошо. Мне просто нужно немного отдохнуть.

Я буквально рухнула на кровать добравшись до своей комнаты. Я действительно, чувствовала себя неважно. Это все беременность. Духота в помещении. Нервы. А еще раненые чувства, когда я увидела Констанса рядом с Аделиной.

Я просто не смогла сказать — «Да», когда он просил о встрече.

Мне просто нужно время, и все пройдет. Мое раненое сердце затянется шрамом и мысли о Косте не будут так больно беспокоить меня. Зато у меня будет его ребенок. И нормальная семья, где в ребенка не будут тыкать пальцем и шептать за углом, что он бастард.

Да. Я все сделала правильно. Хватит сомневаться.

Когда на следующий день я вошла в зал совета, то запретила себе думать о Констансе.

На следующий день возле зала совета царила тягостная тишина. Перед самым началом заседания двое стражников подошли к дверям и, на наших глазах, сорвали сургучные печати с гербом совета.

Ещё вчера, после завершения демонстрации, клетки с животными остались здесь же, под замком и охраной. Это исключало любую возможность подмены или вмешательства.

Мы вошли в зал. На меня разом обрушилась духота спертого воздуха. С беспокойством подумала — «Как там наши зверьки?»

Советники расселись полукругом, на возвышении. Атмосфера была похожа на суд.

В углу зала, чуть в стороне, расположился Констанс. Рядом с ним Аделина в нарядном платье. Я заставила себя не смотреть в их сторону. Просто представить, что их здесь нет.

— Начнем, — прозвучал голос председателя совета. — Вчера вы провели демонстрацию. Сегодня мы проверим результат.

Эльмар молча кивнул нам. Мы с Антуаном синхронно сдернули покрывала с клеток.

И тут по спине пробежала волна облегчения: крысы не только выжили — они выглядели заметно бодрее. Шерсть больше не стояла клочьями, дыхание выровнялось, глазки блестели. Пара зверьков даже пыталась грызть прутья клетки, требуя еды.

— Как вы можете видеть, — торжественно заговорил Эльмар, — животные, получившие инъекцию, пошли на поправку. Симптомы, которые ещё вчера выглядели критическими, сегодня ослабли. Мы наблюдаем снижение температуры тела, восстановление аппетита и активности.

Некоторые советники встали и подошли ближе, чтобы убедиться сами. Один из них, седовласый с острым носом, долго вглядывался в животных и даже сделал пометки.

— Каковы шансы, что подобный результат воспроизведется на людях? — раздался вопрос.

Эльмар уже был готов: он разложил на столе графики, таблицы с подсчётами, выкладки смертности и выживаемости контрольных групп. Его речь была сухой, насыщенной числами, и именно это производило впечатление. Не просто наглядная презентация, а строгая наука.

Разговоры затянулись. Одни советники спрашивали о дозировке, другие — о стоимости производства. Поднимался вопрос логистики, кто-то даже поинтересовался, можно ли будет использовать лекарство в армии.

Я всё это время стояла чуть позади, наблюдая за клетками. Моё дело было простое — отвечать на уточняющие вопросы и фиксировать поведение животных. Внутри меня распирала гордость: наш опыт удался. Мы доказали, что произведенный нами препарат эффективен.

Наконец председатель подвел итог:

— Господа, работа господина Эльмара и баронессы Файнштейн достойна восхищения. Вы поистине сделали прорыв в медицине. Осталось уладить вопрос с финансированием и надеюсь, в скором времени получить от вас лекарство, способное побороть смертоносные инфекции.

Последовала череда поздравлений. К нам подходили, жали Эльмару руку. Даже Антуан и Жан удостоились похвалы.

Я терпеливо ждала, когда закончится вся эта суета. Нестерпимо хотелось пить и гудели виски от духоты. Накатывает тошнота и я с ужасом стиснула зубы. Еще не хватало опозориться перед советом.

Отвернувшись, судорожно достаю флягу и делаю глоток воды.

— Все в порядке? — спрашивает Антуан.

— Помоги мне выйти на улицу, — шепчу я ему.

Краем глаза наблюдаю, как к леткам подходят Констанс и Аделина. Она тут же начинает сюсюкать и подкармливать «бедных» зверюшек палочками моркови.

Констанс поворачивает голову, пытается поймать мой взгляд. Но я резко отворачиваю голову.

Обещала себе, что не буду на него смотреть.

Антуан подхватывает меня под руку и медленно выводит из зала. В голове лишь одна мысль — я сейчас выйду на воздух и мне станет лучше. Хочется бежать, но Антуан обращается со мной, словно с хрустальной вазой.

И все же у дверей меня настигает дурнота и слабость. В ушах зазвенело, комната поплыла. Я судорожно схватилась за рукав Антуана, пытаясь устоять, но ноги подкосились. Я не упала только потому, что чьи-то сильные руки вдруг подхватили меня с другой стороны.

— Что с ней? — прозвучал резкий, знакомый голос прямо над ухом.

— Не знаю, ей стало плохо… — растерянно бормотал Антуан.

— Позовите лекаря! Немедленно! — Констанс уже нёс меня на руках, не обращая внимания на перешёптывания вокруг.

Он меня внес в небольшую боковую комнату и уложил на кушетку.

— Марика. Посмотри на меня…

— Все… хорошо, — произнесла, еле ворочая языком, — просто душно. Открой окно. И воды… с лимоном.

Констанс тут же отдал распоряжения насчет воды. Распахнул окно. Глоток кисловатой жидкости и струя свежего воздуха немного привели меня в чувство.

Вскоре появился пожилой придворный лекарь с бородкой клинышком. Он прослушал пульс, посмотрел зрачки. Задал уточняющие вопросы.

— Со мной все в порядке, — прошептала я, — Не стоит тратить на меня ваше время.

Лекарь понимающе кивнул.

— Ничего страшного, — проговорил он, отходя от меня. — Волнение, духота… В ее положении это естественно.

В комнате повисла мёртвая тишина. Констанс, стоявший у окна, резко обернулся.

— Что вы хотите сказать?

Я избегаю смотреть ему в глаза. И отчего-то чувствую себя виноватой.

Лекарь, словно о чём-то обыденном, коротко бросил:

— Мадемуазель ожидает ребёнка. На этом сроке подобные приступы дурноты дело обычное. Покой, лёгкая пища и побольше воздуха.

Констанс слушает с непроницаемым видом. Благодарит лекаря и просит оставить нас вдвоем.

— Почему ты не сказала мне?

— Что бы это изменило? — решаюсь я поднять взгляд.

— Всё, — он делает шаг ближе. — Я бы не отпустил тебя. Не дал бы время на раздумья. Я бы… чёрт возьми! — он резко обрывает себя и вдруг бросает: — У тебя что-то с Эльмаром?

Я моргаю, удивлённая, и почти неосознанно улыбаюсь. Уголки губ сами взметаются вверх.

Мой принц ревнует? Это так неожиданно, так забавно… и до боли мило.

— С Эльмаром у меня только деловые отношения, — мягко отвечаю я. — Хотя не исключаю, что нравлюсь ему как женщина. Он предложил мне помощь. Прикрыл, скажем так… мой позор.

— Ты настолько не веришь мне? — Констанс шаг за шагом сокращает расстояние, буравя меня взглядом своих бирюзовых глаз. — Никто бы и косо не посмел посмотреть в твою сторону. Никто.

— А если бы посмел? — не удерживаюсь я.

Он резко хватает меня за плечи, наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание.

— Тогда я бы уничтожил его, — шепчет он хрипло.

Я замираю. В груди что-то сладко щемит, и я не могу отвести взгляда. Его пальцы бережно скользят к моей щеке, словно опасается сломать.

— Марика, — он произносит моё имя почти молитвой. — Я сойду с ума, если ты снова отвернёшься.

И прежде чем я успеваю ответить, его губы накрывают мои. Его поцелуй горячий и требовательный. В нём нет ни грамма сдержанности, только отчаянная нежность и ревность, перемешанная с любовью. Я теряю себя, отвечая ему, и всё вокруг исчезает.

Щёлкнула дверь. Мы вздрагиваем одновременно. В проеме показалась Аделина, ошарашенно замерев на пороге.

— Простите… — она едва слышно выдыхает, и по её идеальному лицу мгновенно пробегает целая гамма чувств: шок, неловкость, унижение, а затем — ледяная, все сметающая на своём пути ярость, тщательно скрытая под маской светской учтивости.

— Мне сказали, мадемуазель Файнштейн стало дурно. Я хотела предложить свои нюхательные соли… Но вижу, помощь уже не требуется.

Я вспыхиваю от макушки до кончиков пальцев, а Констанс медленно выпускает меня из объятий, но не спешит отступать.

— Твоя забота тронула, Аделина, — его голос звучит ровно и холодно, без намёка на смущение. — Но мадемуазель Файнштейн уже осмотрел лекарь. Помощь больше не требуется.

Аделина замирает на месте. Слабая улыбочка застывает на её губах. Она на мгновение переводит взгляд на Косту, и я вижу, как в её глазах вспыхивает настоящая, ничем не прикрытая боль. Но лишь на мгновение.

— Разумеется. Я не смею мешать… вашим делам. Выздоравливайте, мадемуазель. Надеюсь, ваше… недомогание… больше не повторится.

Она произносит это с такой ядовитой сладостью, растягивая слова, что по моей спине пробегает холодок.

Она разворачивается и выходит, закрыв за собой дверь без единого звука.

Я медленно отодвигаюсь на край кушетки, чувствуя, как все внутри дрожит.

Как все не вовремя. Или наоборот… так и должно быть. Разве сейчас разберешь, что лучше.

— Она всё поняла. Что теперь будет? — спросила, взглянув на Косту.

— Теперь это не имеет значения, — говорит он твёрдо. — Ничего из прежнего не имеет значения. Ты ждёшь моего ребёнка. И я больше не намерен тянуть. Я порву помолвку. Сегодня же. Я отвезу тебя в безопасное место, куда никто не доберется.

— Но твой отец… совет… мирный договор… — пытаюсь я перечислить все невозможности этого плана.

Констанс берёт мои руки в свои.

— Сейчас существуешь только ты. И наш ребёнок. Всё остальное я беру на себя.

Впервые за долгие недели я позволяю себе хоть на секунду поверить, что это возможно.

Констанс провожает меня до экипажа. Все клетки с нашими подопечными крысенышами уже погружены в повозку. Эльмар, Антуан и Жан ждут моего возвращения. Я ловлю на себе их обеспокоенные взгляды.

— Ни о чём не беспокойся, — тихо, так, чтобы слышала только я, говорит Коста. — Дай мне несколько дней. Всё улажу.

Его пальцы незаметно сжимают мою ладонь.

— Профессор Эльмар, — официально произносит Констанс. — Мадемуазель Файнштейн нездоровится. Проследите, чтобы её доставили домой и обеспечили полный покой. О результатах заседания совета я проинформирую вас лично позже.

Эльмар молча кивает, понимая, что вопросы сейчас неуместны.

Я отдаю последние распоряжения Антуану о крысах, стараясь говорить ровно и чётко, хотя сердце колотится где-то в горле. Потом поворачиваюсь к экипажу. Констанс уже ждёт, чтобы помочь мне подняться. Его рука под локтем твёрдая и надёжная.

Я бросаю на него последний взгляд, прежде чем захлопывается дверца экипажа. Без Косты я не чувствую себя столь уверенно. Во мне нет той юношеской наивности надеяться, что все пройдет гладко.

— Ну и переполоху ты наделала, Марика, — беспечно говорит Антуан, ткнув меня локтем в бок. — Весь двор, наверное, говорит только о том, как принц на руках вынес нашу учёную даму из зала заседаний.

Эльмар, сидевший напротив, мрачно смотрел в окно.

— Пожалуй, ваше... недомогание... привлекло куда больше внимания, чем наш многомесячный эксперимент, — его голос прозвучал сухо и устало. Он повернулся ко мне, и мне показалось, что взглянул немного с упреком. — Я столкнулся с принцессой Аделиной, когда искал вас. Она явно была не в себе. Что-то твердила о распущенности и о том, что «не всем дано носить звание леди, даже при наличии титула». Наш успех зависит от многих моментов, мадемуазель Файнштейн. Но один неловкий момент, одна сплетня, пущенная в нужное ухо, может перевесить все наши графики и доказательства. Я опасаюсь, что этот... переполох... может поставить крест на решении совета о финансировании. Они могут найти тысячу причин отказать, если решат, что связываться с нами — дурной тон.

— Его высочество уверен, что все совет примет решение в нашу пользу, — возразила я.

— Не забывайте, моя дорогая, что последнее слово останется за королем.

Вся эта ситуация действует на меня не лучшим образом. Накатила плаксивость, и я целый час прорыдала в подушку. Испуганная мадам Роуз принесла мне молоко с ложкой меда и порывалась вызвать доктора Леруа.

— Нет… все хорошо, — остановила я ее, шмыгнув носом, — это все от нервов.

— Довели девочку. Надо сказать профессору Эльмару, чтобы больше не допускал вас в лабораторию. Так вы совсем здоровье потеряете. А вам еще детишек рожать.

Я еле сдержала улыбку. Знала бы мадам Роуз, как недалеко от истины.

— Ладно, не буду больше реветь. Честно. Пойдёмте лучше, проверим, что там наши сорванцы без нас натворили.

— Жаклин за старшую. А у нее вы сами знаете, не забалуешь, — отмахнулась мадам Роуз.

Я все же заставила себя слезть с постели. Не время раскисать. Раз Констанс пообещал, что со всем разберется, значит так и будет. И разве столь ценное лекарство, над которым мы трудимся, стоит всех этих дрязг?

Мы спустились вниз, где царила непривычная тишина. Дети, сгрудившись вокруг Жаклин, слушали, как она рассказывает им сказку. Увидев меня, она подняла глаза и строго спросила:

— Выздоровели? А то мадам Роуз сказала, что у вас истерия.

— Мадам Роуз всегда немного драматизирует, — я улыбнулась, глядя на серьёзные личики детей. — Всё хорошо.

В этот момент мадам Роуз, подошла к окну, чтобы поправить занавеску, и замерла.

— Опять этот тип бродит, — проворчала она, вглядываясь в сумерки. — Уже который час у забора крутится. То ли нищий, то ли шпиён какой.

Я подошла к окну. У самого дальнего дерева, в тени, действительно стояла высокая мужская фигура в простом тёмном кафтане и с надвинутым на глаза капюшоном. Он не двигался, просто стоял и смотрел в сторону приюта.

— Сейчас я выйду да спрошу, чего ему надо, — решительно заявила мадам Роуз, снимая с гвоздя свою толстую шаль.

— Нет! — неожиданно резко остановила я её. Сердце почему-то ёкнуло. — Не надо. Может, просто ждёт кого-то.

— В такую-то погоду? Да весь день тут торчит! — фыркнула она, но осталась на месте.

Мы продолжили наблюдать. Человек и вправду казался загадочным и неуместным. Но через пару минут он резко развернулся и буквально растворился в сгущающихся сумерках, будто его и не было.

— Вот видите, ушёл, — выдохнула я с необъяснимым облегчением.

— Странно это, — не унималась мадам Роуз, качая головой. — Очень странно. Словно за нами следит кто…

Я отвернулась от окна, стараясь не показать своего беспокойства. Кто это был? Человек Констанса, присланный для защиты? Или чей-то шпион, высланный Аделиной или её сторонниками? А может, просто случайный прохожий?

Поздно вечером, когда мы готовились ко сну, в дверь постучали.

— Я открою, — сказала мадам Роуз. Для устрашения взяла в руки кочергу, — в такой час все приличные люди дома сидят.

Но на пороге стоял посыльный с букетом фиалок. Он замер, увидев в дверном проеме пожилую женщину, воинственно сжимающую в руках кочергу.

— Извините… у меня посылка для мадемуазель Файнштейн, — дрогнувшим голосом произнес он.

— Это мне, — сказала я, отодвигая мадам Роуз. Приняла цветы и сунула парню монету.

— Неужели поклонника завели? — спросила мадам Роуз, — или это тот… с лилиями.

— Сейчас узнаем, — сказала я.

В букете я нашла записку.

«Не покидай приюта. Завтра жди моих людей, отвезут тебя в безопасное место. Всё будет хорошо. К».

— Что там? — не сдержала любопытства мадам Роуз.

— Там… мне нужно с вами серьезно поговорить, мадам Роуз.

Я не знаю, как начать. Предлагаю заварить нам по кружке чая с мятой, а сама мысленно прокручиваю предстоящий разговор.

Мне все кажется, что я их бросаю. Все это стало частью моей жизни и так резко уехать… все бросить… пусть даже ради того, чтобы быть рядом с любимым человеком, для меня сродни предательству. Эти дети стали мне практически родными.

Умница Жаклин с проницательным взглядом, которая так любит наши уроки по медицине, малышка Лиза, которая тихонько зовет меня мамой. Шалунишка Том и скромняга Жан… как же я буду без них?

— Ты уезжаешь? — вдруг спросила мадам Роуз.

— Да, — призналась я, не решаясь встретиться с ней глазами.

Заметила, что перелила из чайника воды в кружку и тут же схватила тряпку и начала вытирать со стола.

— Дело молодое. Только не позволяй ему морочить себе голову.

— Он не такой, — произнесла, встретившись взглядом с мадам.

— Ох, любовь-любовь, — вздохнула мадам Роуз. — Помню, мои родители тоже были против моего Лукаса. Пришлось тайком венчаться. Родители потом от меня отвернулись… но я ни о чём не жалела. И ты не жалей. Слушай своё сердце. А мы тут как-нибудь без тебя справимся. Нас благотворители не забывают. Вон, баронесса Арвиль недавно целую посылку с вещами прислала, а от графа чек пришёл.

— Да, я видела, — кивнула я. — Это очень великодушно с их стороны. Но, мадам Роуз… я буду так по всем скучать. По детям, по вам… по нашему дому, в который мы вложили столько сил.

— И я буду скучать, — призналась она. — Но ты ведь будешь навещать нас?

— Обязательно, — прошептала я, и в горле снова встал ком.

За полгода жизни в стенах приюта вещей у меня набралось немного. Все уложила в большой саквояж. Зимние вещи пока решила оставить. Будет время забрать.

Я села на заправленную кровать, оглядывая комнату. Пустой письменный стол, голый комод. Странно, как быстро это место стало домом.

Я покидаю эту комнату, но это не значит, что я покидаю приют. Я не собираюсь сидеть безвылазно в четырех стенах. Я не больная, а беременная. Да и что со мной может случится?

Первый год учебы подходит к концу и следующий месяц у нас практика при больнице.

А вот второй год обучения придется пропустить. Жаль, конечно. Возможно, получится договорится и сдать экстерном.

И все же я немного нервничаю. Хотеть быть с Констансом и быть с ним — разные вещи.

Я опасаюсь, что это отразится на моей работе. Лаборатории. Созданном нами лекарстве.

Боюсь, что он окажется не тем Констансом, который все это время осторожно ухаживал за мной.

Что запрет меня в золотой клетке под видом заботы.

Что у него не получится разорвать помолвку. Пойти против интересов страны и собственного отца.

Боюсь, что я окажусь в роли содержанки, от которой так упорно бежала.

Но в тоже время хочется верить, что мы можем быть вместе. Как одна семья. И я смогу просыпаться по утрам в его объятьях, слушая мерное дыхание. Смотреть в эти невозможные бирюзовые глаза. Спорить о политике и обсуждать бытовые мелочи, смеяться над пустяками, а потом долго любить друг друга, чувствуя на себе тепло и тяжесть его тела.

И я так хочу, чтобы наш ребенок знал своего отца. Чтобы засыпал под его низкий, спокойный голос, рассказывающий смешные истории из своего детства. Чтобы искал его руку, переходя дорогу, и смеялся, когда тот подбрасывает его высоко-высоко к потолку.

Я спускаюсь вниз. Сейчас уроки у старших, а с младшими помощница, что приходит по утрам. Мадам Роуз занимается хозяйственными хлопотами.

Чтобы отвлечься и не ждать, я заглядываю вместе с ней в кладовку. Мы перебрали мешки с крупой и мукой. Я диктовала, что нужно докупить, а мадам Роуз записывала в свою потрёпанную тетрадь.

Следом мы поднимаемся в комнаты и проглядываем детскую одежду.

— Девочкам нужны новые нижние рубашки, — заметила мадам. — Купим хлопка, сошьем, а из остатков выйдут фартуки.

— Денег до осени хватит, — прикинула я. — Потом устроим благотворительную ярмарку. Испечём печенья, сделаем поделки…

— Надо будет, — вздохнула мадам Роуз. — Детей всё больше. Места и денег на всех не хватает.

Мы возвращаемся на кухню, выпить по чашке чая. Замечаю свежий номер «Королевского вестника» и тут же раскрываю его на первой странице.

Боюсь и в тоже время жажду увидеть кричащие заголовки — «Его высочество разорвал помолвку с принцессой Аделиной!»

Но ничего этого нет. На первой полосе скучные статьи о ремонте городской стены и поставках зерна. Лишь на третьей странице мелькнула заметка о визите принцессы Аделины в госпиталь, где она милостиво раздавала беднякам хлеб и монеты.

Все же я испытываю облегчение. Меньше всего хочу начинать свою новую жизнь со скандала и привлечения внимания людей к Констансу и соответственно к своей скромной персоне.

Внезапно в приют постучали.

Уже?

Я вскочила и бросилась к двери. На пороге стояла элегантно одетая дама средних лет с мягкими, почти невыразительными чертами лица и корзинкой в руках.

— Мне нужна мадемуазель Файнштейн? — произнесла она, — я к ней по делу.

— Это я.

Я посторонилась, пропуская ее.

— Мы можем поговорить? Я хотела бы сделать пожертвование…

— Да, конечно. Пройдемте в мой кабинет, — произнесла я.

Дама поставила корзинку на комод и прошла за мной. Я попросила мадам Роуз принести нам по чашке чая. После этого уселась напротив посетительницы и улыбнулась, поощряя ее к разговору.

— Я недавно узнала о вашем приюте. Вы такая молодая и делаете такое благое дело. Я восхищаюсь вами…

— Не стоит. Я просто хочу помочь детям обрести дом.

В этот момент мадам Роуз принесла на подносе чай и поставила перед нами чайные приборы.

— Попробуйте чай. Мадам Роуз сама собирает для него сбор, — порекомендовала я.

— Действительно, очень вкусно, — проговорила женщина, отпив из чашки. И тут же продолжила, — я знаю, что такое, остаться сиротой. Сама помыкалась. То у одних родственников, то у других. А в четырнадцать лет меня отправили в работный дом. Там я и познакомилась со своим мужем. Мы много работали, копили каждую копеечку, а потом открыли свечную лавку. И теперь я могу поделиться копеечкой с бедными детками. И не только… я же печенье испекла. Попробуете? Я сейчас принесу, оно в корзине осталось…

— Не нужно, — попыталась я протестовать.

— Нет, вы непременно должны попробовать мой фирменный рецепт. Я сейчас схожу за ним.

— Сидите, я сама, — махнула я рукой, решив, что это будет быстрее и учтивее с моей стороны.

От печенья и правда вкусно пахло. Оно было золотистым в форме бублика.

Я взяла одно, а остальные как раз хватит раздать детям на полдник.

Печенье приятно хрустнуло на зубах, рассыпаясь крошками. Я тут же сделала глоток чая и на миг показалось, что он изменил вкус.

Принюхалась и тут же поймала настороженный взгляд женщины.

— Так какую сумму вы хотите пожертвовать? — спросила, а сама все пыталась прочувствовать горчинку, что осталась на языке.

— Двадцать монет… только я их кажется забыла, — женщина невинно посмотрела на меня, — вот я растяпа. Но я сейчас быстро. Наша лавка тут за углом…

Женщина встала и попятилась к выходу.

— За углом нет свечной лавки. Кто вы?

Я поднялась за ней. Женщина ответила с невероятной злобой:

— Я лишь хочу уберечь мою леди от позора. От такой интриганки как вы, носящей в животе ублюдка.

В голове тут же щелкнуло. Тревожно заныло под ложечкой.

— Стойте! Вы мне что-то подсыпали в чай…

Но за женщиной уже захлопнулась дверь. Бог ей судья. Сейчас не это главное.

Я бросилась в уборную, собирая в голове все знания о ядах, что нам преподавал Эльмар. Во рту нарастал сладковатый металлический привкус.

Я сунула два пальца в рот, исторгая из себя чай. Давилась, слезы текли из глаз, но я продолжала, пока не остались только сухие спазмы.

Металлический привкус немного ослаб, но тошнота и головокружение никуда не делись.

Я, шатаясь, вышла из уборной и почти столкнулась с перепуганной мадам Роуз.

— Эльмар! — крикнула я мадам, — Пошли самого быстрого мальчишку к Эльмару! Пусть берёт с собой рвотный корень и слабительную соль! Скажи, что отравление мышьяком!

После этого я опустилась на пол, прислонившись к холодной стене, и закрыла глаза, пытаясь глубоко и ровно дышать.

Уговаривала себя, что не умру. Это просто невозможно, ведь счастье так близко…

Накатывают волны дурноты, и я на миг отключаюсь. Прихожу в себя от того, что Эльмар сильно хлопает меня по щекам и насильно вливает в рот мутную жидкость.

— Ну давай же, глотай… — настойчиво и грубо теребит меня его голос.

Я глотаю. Стараюсь. Но все равно вода каплями стекает по подбородку, напитывая ворот платья.

— Так, моя хорошая. А теперь в ванную…

Меня рвет горькой водой. Эльмар поддерживает мою голову над умывальником, заставляя исторгнуть из себя все без остатка.

А после меня начинает трясти. Такой озноб, что зуб на зуб не попадает. Мадам приносит шаль и накрывает мои плечи.

И от этого внезапного тепла клонит в сон.

— Марика, смотри на меня, — теребит меня Эльмар и меня пугает его обеспокоенный взгляд.

Неужели все так плохо?

— Не спи. Тебе нужно выпить еще…

И опять жидкость чуть ли не насильно вливается в мое горло. И процедура повторяется заново.

— Больше… не могу, — слабо сопротивляюсь я.

— Еще чуть-чуть. Ты же сама понимаешь, что надо.

Понимаю. Но в тоже время хочу, чтобы все отстали от меня. И просто доползти до кровати. И закрыть глаза, унимая мельтешение цветных пятен перед глазами и изнурительный звон в ушах.

— Где она? — доносится до меня голос из коридора.

— Там… с профессором Эльмаром, — сдает меня мадам Роуз.

Коста.

Внутри все несется ему навстречу. И в тоже время я не хочу, чтобы он видел меня такой. Растрепанной, испачканной, беспомощной и воняющей рвотой.

— Марика!

Он ворвался в комнату и через секунду уже прижимал меня к себе. Я буквально повисла на нём, не в силах держаться на ногах.

— Его высочество, — недовольно бросает Эльмар, — мадемуазель сейчас нуждается в покое и уходе.

— Экипаж ждет. Здесь недалеко. Поедем. Я уже вызвал доктора Леруа.

— Но… я считаю, что мадемуазель лучше не беспокоить, — упирается Эльмар.

— Констанс прав. Мне лучше уехать, — слабо произношу я, — не будем пугать детей.

Как бы мадам Роуз не гоняла ребятню, все равно кто-то просачивался, чтобы взглянуть на меня полными жалости глазами.

Констанс подхватил меня на руки. Прижал к груди и быстрыми шагами понес прочь из приюта.

— Подождите. Я захвачу саквояж, — крикнул вдогонку Эльмар.

Я пригрелась на руках Косты, уткнувшись носом ему в подмышку. А он не отпускал, продолжал держать на руках даже внутри экипажа.

— Как это могло произойти? — проскрипел Эльмар, — это же умышленное отравление!

— И я даже подозреваю, кто это устроил, — из груди Косты вырываются рычащие нотки.

— Это все из-за вашей связи, — позабыв про субординацию, обвиняет Эльмар, — вы чуть не погубили ее!

— Думаете, я не виню себя в этом? За мадемуазель Файнштейн присматривали мои люди. Но видимо этого было недостаточно. Нужно было раньше увезти ее. А мне не хотелось давить. Хотел… чтобы она сама…

Я пригрелась в его руках, слушая их перепалку. Значит тот подозрительный тип, что так пугал мадам Роуз — человек Констанса? Получается он и правда все время приглядывал за мной.

Я почти не заметила, как мы подъехали к небольшому, но крепкому каменному дому, скрытому за высоким забором. Констанс снова на руках внёс меня внутрь.

В прихожей нас уже ждал доктор Леруа с чемоданчиком в руках.

— Сюда, — только и сказал он, указывая дорогу в спальню.

Меня уложили на прохладное бельё большой кровати. Леруа мягко, но настойчиво выпроводил всех из комнаты и приступил к осмотру.

— Ребёнок… — прошептала я, едва шевеля губами, ловя его руку. — С ним всё…?

— С ним всё должно быть хорошо, — ответил он деловито, но не без доли участия. — Вы вовремя получили помощь. Уголь и рвота сделали своё дело. Доза, судя по всему, была не смертельная. — Он налил мне в чашку какого-то сладковатого питья с ароматом мяты. — Пейте. Это поможет уснуть и восстановить силы. Сон — лучшее лекарство сейчас.

Я послушно выпила, ощущая, как по телу разливается теплая волна, и почти сразу провалилась в глубокий сон.

Проснулась от голосов. Они доносились из-за двери. Сдержанные, чтобы не потревожить меня. Но в тишине я улавливала практически каждое слово. И беседа явно носила не светский характер.

— …готовил почву месяцами! — это был голос Косты. — у меня не было права на поспешные шаги. Брак с Аделиной — часть договора. Я не мог разом все разрушить. Нужны были веские доказательства для разрыва помолвки. Доказательства, перед которыми склонился бы весь Совет, включая моего отца! Поэтому не нужно меня упрекать в том, что я морочил мадемуазель Файнштейн голову.

— Доказательства важны для Советов, ваше высочество, — раздался сухой, язвительный голос Эльмара. — А для женщины важны поступки.

— Вы думаете, я не понимаю?! — голос Косты сорвался на низкий, животный рык. — Вы думаете, я не видел, как она сомневается? Каждый день мне приходилось выбирать между долгом перед королевством и… — он запнулся, и в его голосе вдруг прорвалась голая, ничем не прикрытая боль. — Я люблю ее. Всегда любил… когда только увидел, решил, что она ангел. Пришла забрать мою душу на небо. Она и забрала. Всего целиком. Если вы можете понять, о чем я.

Наступила короткая пауза. Я почти слышала, как тяжело дышит Эльмар.

— Я понимаю больше, чем вы думаете, — наконец прозвучал его голос — но это все эмоции. Я же верю фактам. И действиям. Мадемуазель Файнштейн с ее рациональным умом тоже нужны доказательства, а не эфемерные слова.

— Доказательства? — Коста фыркнул с горькой усмешкой. — Мои люди уже взяли ту служанку. Она дает показания. К утру у меня будут подписанные протоколы. Завтра же я предстану перед Советом и разорву этот проклятый договор, даже если мне придется положить на стол свою отставку в качестве наследника! Вы думаете, я позволил бы кому-то отнять ее у меня? Никогда! Просто я должен был сделать это правильно. Чтобы защитить и ее, и королевство. Но теперь… теперь я буду действовать так, как диктует мне честь и сердце.

В тишине, последовавшей за его словами, я слышала только бешеный стук собственного сердца.

Голоса стихли. Я снова погрузилась в дрёму, накрыв ладонями живот.

Когда проснулась в следующий раз, то почувствовала тепло рук обнимающего меня сзади Косты. И его ровное, спокойное дыхание на моем затылке.

Мы долго спорим, прежде чем я выторговываю себе право выйти. Прошла уже неделя после инцидента с отравлением и чувствую я себя прекрасно.

А Констанс… кажется он готов запереть меня за высоким забором, пока все не утрясется.

— Хорошо, — хмуро соглашается он, — только с тобой будет рядом мой человек. И не вздумай отказываться.

— Но что он будет со мной делать в госпитале? Инструменты подавать? — с иронией говорю я.

— Инструменты тоже, если понадобится, — абсолютно серьёзно ответил Коста.

Он нервничает, хотя старательно не показывает этого. Но я вижу, как напряжено его лицо, хмуро сведены брови, образуя глубокую морщинку на переносице. Он часто пропадает во дворце, допоздна засиживается в кабинете в нашем новом доме. Много пишет и в ответ получает письма.

Я пытаюсь до него достучаться, спросить, что происходит, но он не хочет меня втягивать в свои политические игры. Сказал только, что служанка Аделины взяла всю вину на себя. Принцессе же намекнули, что догадываются, кто за этим стоит, что ее поступок был слишком опрометчивым. И лучше ей вернуться домой под благовидным предлогом.

Чтобы это подействовало, Констанс представил на совете некий компромат, который собирал еще со времен военных действий. Люди Косты выяснили, что король Альдо систематически поставлял наемников и оружие мятежным баронам в наших северных провинциях, искусственно разжигая гражданский конфликт, чтобы ослабить нашу страну изнутри перед заключением «мирного» договора на своих условиях.

Узнав это, я поняла, почему Коста медлил. Разоблачение такого масштаба должно было быть абсолютно безупречным и публичным, чтобы не вызвать немедленный военный ответ. Моё отравление заставило его сменить тактику на более быструю, но не менее эффективную.

Теперь оставалось все сделать «красиво». Разорвать помолвку без лишнего скандала, отправив Аделину домой вместе с дипломатической миссией. Новой войны никто не хотел, а значит опять придется договариваться.

Наконец-то вырвавшись на свободу, я помчалась в госпиталь на практику. За моей спиной, как тень, маячил один из людей Косты — угрюмый детина по имени Марк.

— Слушайте, Марк, — я резко остановилась и повернулась к нему. — Я ценю вашу заботу, но вы меня смущаете. И пациентов пугаете. Прошу вас, подождите в приёмном покое. Я под надзором доктора Леруа, со мной всё будет в порядке.

Он хмыкнул, но, к моему удивлению, послушно уселся на указанную скамейку, уставившись на вход так, будто ожидал, что сейчас сюда ворвется вражеское войско.

В отделении хирургии вовсю трудились мои сокурсники. Антуан, увидев меня, тут же расплылся в улыбке и помахал рукой в испачканной кровью перчатке. Рядом на кушетке тихо постанывал молодой парень, на плече которого виднелся глубокий кровоточащий порез.

— Никак ножевое, — машинально подумала я.

Доктор Леруа переходил от пациента к пациенту контролируя работу студентов. Увидев меня, сказал как ни в чем не бывало:

— Раз уж вернулись, мадемуазель Файнштейн, не будем терять времени. У меня для вас три пациента.

Первым был подмастерье, упавший с лесов. Я осторожно прощупала его ногу. Кожа горячая, лодыжка распухла, боль при движении.

— Перелом малоберцовой, — шепнула я скорее себе. Наложила деревянные шины, перевязала и велела не вставать, пока не принесут костыли.

Вторым оказался мальчишка, обваривший руку кипятком. Кожа вздулась пузыриками. Я намазала обожжённое место охлаждающей мазью и аккуратно перебинтовала.

— Потерпишь, герой? — сказала я. Он кивнул, морщась, но улыбнулся.

Я с головой ушла в работу. Остался только человек, которому нужна моя помощь. Все остальное — отравления, страхи, дворцовые интриги — словно перестало существовать.

— Достаточно на сегодня, — тронул меня за плечо доктор Леруа, привлекая к себе внимание.

Я выпрямила спину. С непривычки заныла поясница.

— Если вы тотчас не отправитесь домой, его высочество оторвет мне голову, — с усмешкой добавил Леруа.

— Не оторвет. Я с ним договорюсь. Но, пожалуй, я и правда на сегодня закончу. Хотела еще забежать в приют и навестить профессора Эльмара.

— Тогда жду вас завтра. Месяц практики никто не отменял, — погрозил пальцем в воздухе Леруа.

Я вышла в приподнятом настроении. Марк тут же вскочил и потопал за мной. Решив его использовать в качестве тяговой силы, накупила кучу сладостей для ребятни. Марк недовольно заворчал, что у него теперь заняты руки и велел держаться к нему поближе.

Дети в приюте закричали от восторга, когда увидели угощения. Я раздавала свёртки, а сама искала мадам Роуз.

Она сидела в гостиной и не одна. Рядом с ней был профессор Эльмар.

Я сразу заметила, что у мадам глаза красные.

— Что случилось? — спросила я, подходя ближе.

— У меня две новости, мадемуазель Файнштейн, — вставая, произнёс Эльмар. — Хорошая и плохая.

— Начнём с хорошей, — я попыталась улыбнуться.

— Нам одобрили финансирование. Огромную сумму. Теперь мы сможем развернуться по-настоящему. Закупить лучшее оборудование, нанять персонал, проводить масштабные исследования.

— Это же прекрасно! — воскликнула я. — Мы наконец выберемся из этого подвала! Можно будет начать массовое производство лекарства.

— Именно так, — кивнул он. Но улыбка спала с его лица. — Но… есть и плохая новость.

Я замерла, чувствуя, как в груди неприятно холодеет.

— Какая?

Эльмар тяжело вздохнул:

— Здание приюта, в котором мы сейчас находимся, по документам относится к госпиталю. И… его решили отдать нам под лабораторию.

Воздух вылетел из моих лёгких. Я посмотрела на мадам Роуз, на её красные, заплаканные глаза, на знакомые стены, на дверь, за которой слышался весёлый гомон детей.

— Значит… приют закроют? — тихо спросила я, уже зная ответ.

Эльмар молча кивнул.

Я меряю шагами комнату в ожидании возвращения Косты. Дом для нас двоих слишком большой. Я не привыкла к такому. Второй этаж отведен под спальни и гостевые комнаты. На первом несколько гостиных и библиотека. В задней части дома кухня и несколько комнат для прислуги.

Мне неуютно здесь одной. Я привыкла к шуму детворы за стеной, к смеху и беготне, к чьим-то всхлипам и топоту маленьких ножек. А тут — тишина. Она звенела в ушах.

Время приближается к полуночи, а Констанса все нет.

Сначала я летела домой в надежде увидеть его и прояснить ситуацию насчет приюта. Он же должен что-то знать?

Внутри все клокотало от злости и тревоги. Нет, то что нашим опытам дали зеленый свет я была просто счастлива. Но не такой же ценой?

На моих руках больше тридцати детей, младшему которому нет и года. Куда я их поведу?

Эльмар заверил, что должны что-то предложить взамен. Что нет причин для беспокойства.

Я его понимаю. В своей ученой голове он уже распланировал, на что будет предназначено каждое помещение в приюте. Вот тут он видит лабораторию, там — кабинет для ассистентов и обязательно отдельную комнату для содержания животных.

А дети… ради науки всегда приходится чем-то жертвовать.

Я не выдержала. Легла в холодную постель кутаясь в одеяло, чтобы согреться. Нужно попытаться заснуть иначе вся изведусь от ожидания.

Сквозь мутную дрему услышала шаги в глубине дома. Тут же открыла глаза, прислушиваясь.

Затаила дыхание, ожидая, что дверь откроется, и он наконец войдет. Но шаги затихли где-то в коридоре.

Я села в кровати понимая, теперь точно не усну. Лежать и гадать, почему он так себя ведет, бессмысленно.

Терпение лопнуло. Я натянула халат и босиком вышла в коридор. Из-под двери кабинета пробивалась полоска света. Осторожно толкнула дверь.

Коста сидел, откинувшись на спинку кресла. Тусклый свет лампы едва рассеивал полумрак комнаты.

Я принюхалась, различив аромат табака. Так странно. Раньше Констанс никогда не курил. По крайней мере при мне.

Коста поднял голову и посмотрел на меня, застывшую на пороге.

— Возвращайся в спальню. Я сейчас приду, — отчужденно произнес он.

Я хотела спросит, что произошло? Но поняла, что он не ответит. Сейчас он вообще мыслями далеко. Точно не в этой комнате. Не со мной.

Я лишь кивнула и молча отступила, закрыв за собой дверь.

Лежала, отвернувшись к стене, и слушала каждое движение в доме. По телу словно озноб прошел. Я все никак не могла согреться.

Прошло десять минут… пятнадцать… Он не шел.

И вдруг ледяная, паническая мысль вонзилась в самое сердце: а что, если он пришел попрощаться? А сейчас просто ищет подходящие слова, чтобы все закончить?

Дверь скрипнула. Я зажмурилась, стараясь дышать ровно. Слышала, как он раздевается, как матрас прогибается под его весом. И вот его сильные руки обняли меня, притянули к своей теплой груди. И на душе стало чуть легче.

— Не спишь? — его шепот прозвучал прямо у моего уха.

Я молча покачала головой, все еще не поворачиваясь.

— Что-то случилось? — наконец выдавила я.

Тишина. Он тяжело вздохнул, и чуть крепче обнял меня

— Я разругался с отцом. Окончательно. Конфликт назревал давно, оставалось понять, кто первым не выдержит и пойдет на уступки.

— Это из-за… меня? — прошептала я, и голос предательски дрогнул.

— Не только. Отцу плевать на мою, как он называет, «интрижку». Но пожениться нам он не позволит. Никогда. Он уже подыскивает мне другую невесту, — он невесело, с горькой усмешкой выдохнул эти слова у меня за спиной.

Сердце упало и замерло.

— А ты? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Я выбираю тебя, — сказал он тихо.

— Ты пойдёшь наперекор своей семье?

Коста чуть отстранился, перевернул меня к себе. В полумраке я видела его серьезное, прекрасное и в тоже время усталое лицо. Бирюзовые глаза, не отрываясь, пристально смотрели на меня.

— Знаешь, чего я хотел всю свою жизнь? Угодить отцу. Быть самым умным. Самым успешным. Достойным наследником… а ему всего казалось мало. Всегда мало. Мама умерла вскоре после моего рождения. Через несколько месяцев отец женился снова. Появился брат. Потом сестры. Отец всегда ставил мне в пример младшего. Он и внешне на него больше похож. И по характеру… такой же напористый, грубоватый. Думаю, отец всегда хотел, чтобы власть перешла к нему.

Он замолчал, его пальцы нежно переплелись с моими.

— И теперь этого хочу и я. Чтобы он стал первым наследником.

— Но разве ты не хотел власти? Стать следующим королем? — едва слышно прошептала я.

— Я стремился стать достойным своего отца. Делал все, чтобы он заметил меня. Так глупо чуть не погиб… переоделся простым солдатом, чтобы не выделяться и в числе первых ринулся в бой. Повел за собой конницу. Решил заслужить уважение отца, стать героем… а в итоге получил пулю. Лошадь подо мной была ранена, понесла… я не удержался в седле . Когда лежал на обочине истекая кровью, думал, что это конец… и понимал, что не о троне думаю. Не о власти. Мне захотелось самого простого счастья. Просто дома. Большой семьи. Жизни, где я не буду каждую секунду оглядываться на отца. Его одобрение или порицание.

Он провёл ладонью по моим волосам, улыбнулся впервые за ночь.

— У меня есть имение на юге. От матери. Там виноградники и небольшой уютный городок рядом. Ты поедешь туда со мной?

Я закрыла глаза и попыталась представить шелест волн и теплый южный ветер на своем лице. Щебет птиц и сладкий, пьянящий аромат спелого винограда. Но воображение упрямо возвращало меня в суровую реальность.

Передо мной стояло полуразрушенное одноэтажное здание на самой окраине города, которое когда-то, судя по вывеске, с трудом читаемой под слоем грязи, было «Городским приютом для сирот мастеровых».

Теперь это была просто груда кирпича. Покосившаяся дверь, держащаяся на одной петле, в окнах зияли дыры вместо стекол, забитые грязными тряпками. Сразу за зданием начиналась пустошь, поросшая бурьяном и колючими кустарниками, а где-то вдалеке дымили фабричные трубы.

— Пойдем отсюда, — взял меня за локоть Констанс.

— Как это можно предложить в качестве жилья детям? — горько проговорила я.

— Это такая мелка месть. Попытка поддеть тебя. Я что-то подобного и ожидал.

Коста повел меня к экипажу, что застыл на краю разбитой дороги.

— На ремонт уйдут все наши деньги. Что делать? Устроить благотворительную ярмарку? Можно еще разослать слезные письма, с просьбой о помощи, — усмехнулась я.

— Не нужно ничего делать!

Констанс остановился возле экипажа и распахнул передо мной дверь. Но я резко повернула в голову, заглядывая ему в глаза.

— Что ты имеешь в виду? Ты же понимаешь, что я не смогу уехать… не смогу их всех оставить в этой разрухе.

— У меня есть другое предложение, — сказал он, и его взгляд внезапно смягчился. — Садись.

Колеса экипажа мерно стучали по булыжнику, увозя нас от этого унылого места. Я требовательно уставилась на Констанса, не в силах вынести его загадочную улыбку ни секунды дольше. Он взял мою ладонь в свою, и его пальцы сплелись с моими.

— Ты же не хочешь сказать, что… всех? Заберешь с нами всех? — я прошептала, боясь спугнуть эту безумную мысль. — Я вижу по твоим глазам… Неужели ты правда пойдешь на это?! — я замерла, ожидая его ответ.

Совру если скажу, что не рассчитывала на его помощь. Но на это великодушие я даже рассчитывать не могла.

Коста не ответил сразу. Он посмотрел в окно на проплывающие мимо дома, и его улыбка сменилась сосредоточенным, почти жестким выражением лица дельца, просчитывающего ходы.

— Смысла нет ремонтировать эту развалюху, — наконец произнес он, поворачиваясь ко мне. — И благотворительные ярмарки со слезными письмами не принесут много денег.

Он сделал паузу, давая мне осознать его слова.

— У меня есть имение. Большое. С пустующим флигелем, который как раз можно переоборудовать под спальни и классы. С землей, где дети смогут свободно бегать. И с виноградниками, которые… — он чуть усмехнулся, — которые дадут куда больше, чем все твои ярмарки вместе взятые.

Я не могла вымолвить ни слова, просто смотрела на него, пытаясь осмыслить масштаб того, что он предлагал.

— Но… как? — наконец выдохнула я. — Это же десятки детей! Переезд, обустройство… Это же целая операция! И твоя семья? Они ведь…

— Мой отец, — перебил он меня, и его голос стал холодным и острым, как сталь, — только что подарил мне прекрасный повод для отъезда под благовидным предлогом. «Наведение порядка в родовом имении и налаживание хозяйства» — звучит куда как солидно, не правда ли? Идеальное уединение для опального наследника. Никто не удивится, что я хочу скрыться от придворных сплетен. А что со мной едет моя… — он поискал нужное слово, — моя свита, включая мою будущую жену и ее подопечных… такова воля принца.

— Ты все продумал, — прошептала я с восхищением.

— Я научился продумывать все до мелочей, — он снова сжал мою руку. — Завтра же начнутся приготовления. Самые необходимые вещи соберем здесь. Все остальное — мебель, постели, провизию — я пошлю распоряжения. К нашему приезду все будет обустроено

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг промелькнула тень неуверенности.

— Ты же согласна с моим решением?

— Пф… сомневаешься? — я с облегчением рассмеялась, — это самая лучшая новость за все прошедшие дни. Дети точно будут в восторге. Осталось уговорить мадам Роуз поехать с нами.

Отъезд мы запланировали в последний день моей практики в госпитале. Я просто не могла уйти, не доведя все до конца.

А что будет дальше… я научилась не загадывать. Больше думала о том, что через полгода прижму к себе собственного ребенка. И это перевешивало все сожаления об упущенном годе обучения в лекарской школе и невозможности продолжать работать над лекарством с профессором Эльмаром.

— Я буду ждать вас. Приедете меня навестить, как появится возможность. Но и письма никто не отменял, — сказал он мне, когда я пришла попрощаться в последний день.

— Обязательно сообщайте мне о всех результатах. Нужно внимательно следить за реакцией на стафилококк . Я оставила пометки в лабораторном журнале. Сколько вам еще предстоит дел. А я… я подвела вас, бросила на полпути..., — я схватилась за голову. И чуть кольнуло, что следующие этапы исследований пройдут без меня.

Эльмар обнял меня за плечи и заглянул в глаза.

— Без вас ничего бы этого не было. Слышите меня, мадемуазель Файнштейн. Наша работа продолжится… в переписке. Мне важен ваш взгляд и ваши рассуждения.

Я кивнула, слабо улыбнулась.

— Я постараюсь приехать, посмотреть, как вы обоснуетесь на новом месте. Пока у меня будет такая возможность.

— Я всегда буду вас ждать, — коротко ответил Эльмар.

И вот, спустя месяц нашей совместной жизни с Констансом, мы погрузили всю нашу «свиту» включая мадам Роуз в наемные экипажи и отправились на новое место жительства.

Спустя два дня воздух запах морем и жарким солнцем. Наша процессия въехала в долину, покрытую лозами винограда и вскоре на холме показался огромный дом из белого камня.

После стольких дней хаоса странно ощущать полное спокойствие. Обосноваться на новом месте оказалось легче, чем я думала. Констанс все полностью взял в свои руки, оградив меня от тревог и волнений. Мне оставалось только принимать результаты его трудов — обустроенный флигель, который по размерам не уступал прежнему приюту.

Здесь нашлось место для детских спален и классной комнаты, а также комнат для мадам Роуз и двух помощниц, которых Констанс нанял в ближайшем городке. Флигель отделял от главного особняка небольшой сад, где цвели кусты роз и благоухала лаванда, а в уголке вился виноград.

У меня появилась уйма времени, которую я тратила на неспешные прогулки, чтение книг из местной библиотеки и даже на попытки освоить рукоделие.

Дни текли спокойно. Утром я заглядывала во флигель. Дети занимались с учителем, приглашённым из города. В полдень мы вместе играли во дворе: запускали бумажных змеев или устраивали забавные гонки. Вечером же я возвращалась в особняк, где меня ждал Констанс. Он рассказывал о делах имения, о виноградниках, что в этом году обещали хороший урожай, о новых дубовых бочках для вина, о продаже оливкового масла и шерсти с овечьих стад.

Я слушала его и думала, что, кажется, лучше и быть не может. Хотя для полного счастья всегда чего-то не хватает. И в отношении себя я точно могла сказать, что это.

Констанс прекрасно меня изучил и появившуюся на моем лице легкую грусть распознал моментально. Однажды вечером, когда мы ужинали вдвоём, он вдруг сказал:

— Завтра у меня для тебя сюрприз. У нас будет гость.

Я изогнула бровь:

— Сюрприз? Что ты задумал, Констанс?

Он только загадочно улыбнулся.

На следующий день в гостиной появился пожилой мужчина с добрыми глазами. Местный доктор. Мы разговорились почти сразу, стоило ему узнать, что меня интересует медицина.

— Мой госпиталь не так велик, как столичные, — сказал он. — Небольшое каменное здание, пять палат. В одной лечим мужчин, в другой — женщин. Остальные приспособлены для рожениц, детей и для тех, кто нуждается в длительном уходе. Увы, лекарств мало, а рук ещё меньше. Но я слышал, баронесса, что у вас есть опыт и дар к врачеванию. Приглашаю вас навестить нас.

Я, разумеется, согласилась.

Наутро Констанс велел заложить экипаж. Небольшая больница в городке оказалась скромной, но чистой. Несколько сестёр-опекунш заботились о пациентах, раздавая отвары и меняя повязки.

Я ходила по палатам и ощущала странное волнение. Словно я оказалась на своем месте. В том самом, которого недостает до полного счастья.

— Нам не хватает простых вещей, — говорил доктор. — Чистого белья, полотенец, мыла. Даже иногда бульонов для больных.

— Я помогу, — тихо ответила я, и сердце вдруг сжалось от радости. — Я возьму шефство над вашей больницей. Вы же не против?

Доктор склонил голову, благодарно улыбнувшись.

Я вернулась домой окрыленной, не скрывая счастливой улыбки. Хотелось бежать на встречу Констансу и расцеловать его за такой бесценный подарок.

Как же он хорошо меня знает! Просто удивительно. И за эту его способность чувствовать меня, я люблю его еще больше. Хотя кажется, что больше некуда.

Констанс ждал меня на пороге особняка, окруженный шумной ватагой наших детей. Увидев меня, ребятня притихла и все дружно посмотрели в мою сторону.

Я замедлила шаг, настороженно вглядываясь в их лица.

— Что-то случилось?

— Пока нет… но надеюсь, что случится, — произнес Констанс, делая шаг ко мне.

— Ты что-то задумал? — спросила с подозрением.

Но Констанс лишь загадочно улыбнулся. Взял меня за руку.

— Ты знаешь, как я горжусь тобой. Ты самая удивительная женщина, что я когда-либо встречал. И ещё… Марика, я слишком долго тянул с одним очень важным вопросом.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Но сначала я хочу задать тебе один важный вопрос. Официально. При всех. Хотя для меня ты уже давно моя жена. Марика, согласна ли ты стать моей женой перед людьми и Богом? Сделать меня самым счастливым человеком на этой земле?

Его бирюзовые глаза смотрели так, что у меня перехватило дыхание.

— Констанс… — выдохнула я, и слезы радости покатились по моим щекам. Я могла только кивать, не в силах вымолвить ни слова.

— Ура! — дружный детский крик огласил окрестности.

К нам подбежала малышка Лиза, торжественно протягивая бархатную шкатулку. Констанс открыл ее. В ней лежало изящное кольцо с сапфиром, окруженным мелкими бриллиантами. Цвет камня точно соответствовал цвету его глаз.

Он взял мою подрагивающую ладонь и надел кольцо на палец.

Наша свадьба была тихой и скромной, как мы и хотели. Мы обменялись клятвами в маленькой сельской церкви в кругу самых близких — наших детей, мадам Роуз, и нескольких верных слуг.

А через неделю, когда жизнь окончательно вошла в новую, счастливую колею, курьер из столицы принес срочные письма.

Одно от профессора Эльмара. А второе — официальное. От королевского совета.

«Ваше высочество, Королевский Научный Совет выражает вам своё почтение и приглашает принять участие в торжественной церемонии награждения, которая состоится в зале Совета двадцать пятого числа следующего месяца.

В знак признания вашего вклада в разработку нового лечебного средства, способного существенно снизить смертность от инфекционных заболеваний, Совет постановил наградить вас высшей наградой — Золотой медалью за заслуги перед Наукой».

Я несколько раз пробегаюсь по строчкам не замечая, как подрагивают пальцы.

— Что там, любимая? — спрашивает Констанс, подходя к моей застывшей у окна фигуре.

— Вот… прочти сам, — протягиваю я ему письмо. А сама тут же с нетерпением вскрываю письмо от Эльмара.

«Дорогая Марика!

Получили ли Вы уже официальную бумагу от Совета? Это случилось! Наше лекарство ОДОБРЕНО! И не просто одобрено, а рекомендовано к повсеместному применению в госпиталях! Первые партии уже готовятся. Представляете, через несколько месяцев он будет спасать жизни по всему Королевству. Это наш с Вами общий триумф.

Что касается награды... Марика, Вам необходимо приехать. Мне пришлось изрядно потоптаться в кабинетах и намекнуть некоторым особам, что мое присутствие на церемонии без вашего участия будет выглядеть нелепо. Без вас ничего бы этого не было. Для меня будет честью стоять рядом с вами в этот день…»

— Что скажешь? — спросила я Косту, шмыгая носом. Кажется, сейчас опять расплачусь. Так и хочется приказать гормонам прекратить бушевать.

— Надо ехать, — просто ответил Констанс.

За три дня до церемонии награждения мы отправились в путь. Вся ребятня высыпала провожать нас. Я поцеловала каждого в щечку. Последней была Жаклин. Она вытянулась за те несколько месяцев, что мы прожили на новом месте и теперь передо мной стояла не девочка, а красивая, серьезная девушка.

— Можно я завтра забегу в больницу. Доктор обещал научить меня снимать швы… — Жаклин посмотрела на меня своими умоляющими огромными глазами.

— Конечно. Только не задерживайся там слишком долго. Возьмешь наш экипаж, — проговорила я и вместо поцелуя обняла ее, чувствуя, как горжусь ею.

Столица встретила нас привычным шумом и суетой, от которых я отвыкла. Для церемонии я надела специально сшитое платье свободного кроя из темно-синего шелка, которое мягко облегало округлившийся живот, не скрывая его.

В зале Королевского общества было душно. Я вошла, опираясь на руку Констанса. Ловила на себе взгляды — от любопытных до снисходительных. Но когда я увидела сияющего профессора Эльмара и поймала его ободряющий взгляд, тревога утихла.

— И сегодня мы чествуем тех, чей труд спас и спасет тысячи жизней, — глава Совета возвысил голос.

Констанс отпустил мою руку, и я вслед за Эльмаром вышла под всеобщее обозрение. Быстро оглянулась на Косту, ловя его бирюзовый взгляд. Сразу накатило спокойствие.

Я вскинула голову и застыла с прямой спиной, как и подобает супруге принца, пусть теперь и не наследного, но титул никто не отменял.

Секретарь прикрепил к сюртуку Эльмара тяжелую золотую медаль. Потом очередь дошла до меня. Я почувствовала, как прохладный металл коснулся ткани у моего плеча. Золотая медаль в виде сияющей звезды ярко сверкнула на темно-синем шелке моего платья.

Я слушала воодушевленную речь Эльмара о важности нашего открытия, а сама беззвучно репетировала свои слова. То, что я собираюсь сказать… боюсь это будет немного дерзко. Но другого шанса у меня не будет.

В зале повисла тишина, когда слово дали мне. Я чувствовала, как под ладонью шевелится мой ребенок, будто подбадривая меня.

— Для меня высшая награда не эта медаль, — я коснулась золотого знака на груди, — я хочу попросить о награде, которая будет значить для меня неизмеримо больше. Не для себя, а для всех женщин нашего королевства, которые, как и я, хотят служить науке и исцелять людей. Я прошу вас разрешить женщинам поступать в лекарские школы. Моя подопечная, Жаклин, уже сейчас проявляет недюжинные способности. Через несколько лет из нее получился бы прекрасный доктор. Но это будет зависеть только от вас. Дайте ей шанс. Ей и всем женщинам нашего королевства учиться лекарскому искусству наравне с мужчинами.

В зале повисла тишина. Члены Совета переглянулись. Наконец, председатель сухо произнёс:

— Ваша просьба… необычна, ваше высочество. Она требует обсуждения. Обещаю, что ваш вопрос будет рассмотрен.

Я поклонилась. Я сделала все, что могла.

Перед отъездом мы заглянули в лабораторию. Все блестело чистотой, пахло знакомыми химическими реактивами. Эльмар с гордостью показывал новые аппараты. Все было хорошо. Но мое место было уже не здесь.

Зимой, в самый канун Нового года, на свет появился наш сын. Мы назвали его Марк.

А весной, когда снег растаял и виноградники покрылись первыми почками, пришло письмо из столицы. В нем было официальное уведомление:

«По особому ходатайству при Королевской лекарской школе открываются курсы для женщин. Вашей подопечной, Жаклин, предлагается место».

5 лет спустя.

Экипаж плавно остановился у аккуратного двухэтажного здания больницы, выкрашенного в белый цвет. Я сошла на землю, бережно подхватив на руки задремавшую дочь. Марк важно спустился сам, спрыгнув на тротуар.

Мы вошли внутрь, и я с удовольствием осмотрела просторный холл с длинными скамейками, где в ожидании сидели несколько местных жителей

— Тетя Жаклин! — дернул меня за руку Марк и тут же сорвался с места, бросившись навстречу высокой русоволосой девушке в белом халате.

— Здравствуй, солнышко, — Жаклин подхватила его на руки и чмокнула в пухлую щечку. После Марк взял девушку за руку и чинно подвел ко мне.

— Как первый рабочий день? — с беспокойством спросила я, поправляя на руках засыпающую Анну-Марию.

— Все отлично. Две перевязки и дюжина уколов. Похоже без меня доктор Антуан всех вылечил.

— Не беспокойся, и тебе работы хватит, — раздался знакомый голос из-за двери в палаты.

Антуан вышел в холл, снимая очки и протирая их платком.

— Услышал твой голос. Так и знал, что не выдержишь и пары дней, чтобы не проведать нас. Новая партия антибиотиков прибыла. Перевязочных средств в достатке. Так что, коллега, — он повернулся к Жаклин, — готовься к новым пациентам завтра. Старая миссис Дюваль уже спрашивала, когда же «новая умная барышня» будет делать ей укол. Говорит, у тебя рука легче.

Жаклин смущенно засмеялась, а я почувствовала, как на душе становится тепло и спокойно. Похоже эти двое прекрасно сработались.

— Мама, а папа где? — Марк потянул меня за подол платья, оглядываясь по сторонам.

— Папа обещал нас здесь встретить, — ответила я, сама начав поглядывать на дверь.

И словно по волшебству, дверь открылась, впустив внутрь поток солнечного света, в котором вырисовывалась высокая, хорошо знакомая фигура.

Констанс возник на пороге, и его глаза сразу нашли нас. Он подошел, и осторожно взял у меня из рук сонную Анну-Марию. Та сразу же, не открывая глаз, обхватила его шею пухлыми ручками, доверчиво прижавшись к отцовскому плечу.

— Домой? — спросил он, — или еще хочешь побыть в своем королевстве? — тихо спросил он и его губы дрогнули в улыбке.

— В моем королевстве хорошо справляются и без меня, — отмахнулась я, — а нам нужно еще за подарком для малышки Лизы заехать. А потом в кондитерскую. Ребятня ждет именинный пирог с вишней.

Мы попрощались с Жаклин и Антуаном и вышли на улицу. Я взяла за руку Марка, а Коста шел рядом, неся нашу дочь. Я на мгновение остановилась и оглянулась на новенькое, просторное здание. Моя гордость. Сейчас это одна из передовых больниц нашего королевства.

Отец Констанса писал, что скоро приедет «подлечить старые болячки» и повидать внуков. Старые обиды давно улеглись, сменившись уважением к нашему выбору. Наследство перешло к младшему брату Косты, который женился выгодно для короны, обеспечив королевству союз и поддержку. Так что все были довольны.

У моей родни во главе с баронессой Файнштейн резко проснулись родственные чувства осознав, как «удачно» я вышла замуж. Баронесса забросала меня слезными письмами и даже один раз заявилась повидаться вместе с Эмилией и Бертой. Но по-настоящему рада я была только младшей сестричке.

Жизнь продолжалась. И только нам решать, по какому пути идти и с кем делить этот путь.

И пусть нам пришлось многим пожертвовать, мы свой выбор сделали. И глядя в бирюзовые глаза Косты, прижимающего к плечу нашу спящую дочь, понимаю, что ничего бы этого не было, если бы я в какой-то момент не решилась спасти жизнь безнадежному бродяге, которого нашли на обочине.