Лиза

— К главному нельзя, Елизавета Викторовна, он сейчас… кхм… занят. У него там…

— Я уже в курсе, что у него там. Точнее, кто, — осекаю суетливую секретаршу, которая путается под ногами.

Сжав телефон в руке, я бросаю злой, ненавидящий взгляд на серебристую табличку: «Золотарев И.Л. Главный врач». Воздух в приемной пропитан запахами лекарств, кофе и… гнусного предательства.

О том, что мой интеллигентный муж в стерильном белом халате мне изменяет, я узнала совершенно случайно. Никогда бы не подумала на этого святого человека, коим он сам себя выставляет в обществе. Ни капли в рот, на шага налево. Действительно, зачем делать лишние телодвижения, если можно оприходовать любую медсестру, не выходя из кабинета?

Эксклюзивные розовые очки «Для слепых дур», подаренные мне в день свадьбы, треснули, когда перед очередной планеркой я заметила брендовую сумочку из лимитированной коллекции у новой практикантки. И дело не в том, что дорогая вещь не гармонировала с ее пуховиком из Садовода, а в том, что точно такую же я мельком увидела в закладках на ноутбуке моего благоверного. Я удивилась, что он интересуется женской одеждой, но спрашивать ничего не стала.

Наивный мозг, подрабатывающий адвокатом дьявола, нашептал мне, что супруг готовит сюрприз к годовщине. Напоследок выбросил дозу эндорфинов, и я поплыла.

Стоит ли уточнять, что подарка я так и не дождалась? Когда наступил день Икс, Игнат даже не вспомнил о нашей дате. Упрекнул меня в том, что я думаю о всяких глупостях от безделья, пока он убивается на дежурствах и бодается с Минздравом. Правда, вечером извинился — скромным ужином в ресторане, скучным быстрым сексом на супружеском ложе и громким храпом вместо серенады.

Всепрощающий бабий мозг, которым меня коварно наградила матушка — природа, пошел по пути наименьшего сопротивления — и стер подозрительный эпизод из памяти, как пыль с тумбочки. «Сыну нужен отец», — заключил он, и я согласилась. Трещинку на розовых стеклах аккуратно заклеила медицинским пластырем, но осадочек остался.

Второй удар оказался сокрушительным, как ритмичный стук кожаного дивана об стену кабинета, где Игнат в разгар дежурства имел ту самую практикантку. Обоих я узнала по голосам. Сумочку она отрабатывала на совесть — Станиславский бы поверил. Золотарев — и подавно.

Я стояла под дверью, пока они не закончили. Благо, недолго — даже ноги не затекли.

Не могла пошевелиться, слушая их «радиоспектакль». А сразу после… позорно сбежала, снова ничего не предъявив неверному супругу. Тихо ревела в ординаторской и не хотела принимать правду.

Черт меня дернул выйти на работу в выходной на замену приболевшей акушерки! Моя доброта и преданность профессии меня же и погубили. Так бы я дальше жила в мире розовых пони, боготворила мужа и растила Никитку. Не обеднел бы семейный бюджет от парочки сумочек, пусть даже фирменных.

Зато стабильность. Привычная и удобная жизнь. Прозрачное, ясное будущее.

А теперь что?

Очки вдребезги, сердце в осколки, мозг — в эмиграцию.

Но самое страшное, что на месте зияющей в моей груди дыры вдруг... зародилась месть. Она отравляла меня день за днем, растекалась по венам вместо крови, захватывала организм.

И вот я здесь, под кабинетом главного, мать его, врача.

— Приказал не беспокоить, — отчаянно останавливает меня секретарша.

Станислава Виленовна бросается на амбразуру, прикрыв дверь своим щуплым телом сорок второго размера. Грешным делом я бы могла подумать, что она тоже в гареме моего мужа, но ей далеко за сорок, она глубоко замужем и не в его вкусе. Слишком худая, а он всегда был любителем пышных форм.

Но за верность шефу ей впору повесить медаль на грудь. Жаль только, некуда — заводом — производителем выпуклости не предусмотрены.

— Отойдите, если не хотите, чтобы я забодала вас своими ветвистыми рогами, — горько усмехаюсь. Но она отрицательно качает головой.

При желании мне не составит труда ее устранить. Одной левой. Грудью.

В последний момент вспоминаю, что я леди с медицинским образованием, а не хабалка из подворотни. Изгибаю губы в милой, но неестественной улыбке, и вкрадчиво прошу:

— Пожалуйста, мы с ним просто поговорим как цивилизованные люди, — лгу и не краснею. — Я давно все знаю. Представьте себя на моем месте, — многозначительно киваю на ее обручальное кольцо.

— Не дай бог! — выпаливает испуганно, спрятав руки за спину.

Время идет. Момент может быть упущен безвозвратно, а Станислава Виленовна всё ещё сомневается. Страх потерять хлебное место схлестнулось с женской солидарностью в смертельной схватке. Замкнутую петлю разрывает телефонный звонок — и автоматически активирует в ней режим робота — секретаря, который обязан ответить.

Пользуясь моментом, я тихо проскальзываю в кабинет и молниеносно оцениваю обстановку.

Игнат сидит в кожаном кресле руководителя, удобно откинувшись на спинку, широко разведя ноги и прикрыв глаза. Напротив него — открытый ноутбук. Как обычно. Первая мысль — утомленный трудоголик отдыхает после тяжелого дня.

Если бы не детали...

По его торсу блуждают женские ладони, расстегивая рубашку. Из — под стола на меня смотрят две ступни в медицинских тапках тридцать седьмого размера и внушительная задница, обтянутая белым халатом.

Все, как он любит.

«Запускай», — отправляю заготовленное сообщение, пока практикантка трудится на коленях.

Промычав что — то невразумительное, Игнат приподнимает веки, с трудом фокусируется на мне, заторможено моргает, выпадая из реальности. Позволяет бабе на полу продолжить начатое.

Меня он особо не боится, потому что уверен, что я никуда от него не денусь, но я на это и не рассчитывала. План другой.

— Выйди, — лениво отмахивается.

То ли услужливой подчиненной это приказывает, то ли мне.

Плевать!

Я злорадно ухмыляюсь, когда экран его ноутбука загорается.

— К видеоконференции присоединился доктор Золотарев. Мы можем начинать… — раздается на весь кабинет важный голос заместителя министра здравоохранения. Пауза. — Игнат Львович? — звучит удивленно.

Как показала практика, воспаленный мозг обманутой женщины способен генерировать бесконечное число кровожадных идей мести. Однако интеллигентка внутри меня выбрала самый оптимальный и наименее травматический для изменника. По крайней мере, мне так казалось...

Когда я от лица главного попросила нашего молодого программиста удаленно подключиться к его компьютеру и запустить конференцсвязь, потому что он сам якобы не разбирается, в моей голове проигрывались сотни вариантов дальнейшего развития событий. Но ни один из них даже близко не похож на то, что я вижу в реальности.

Игнат лихорадочно сбрасывает с себя руки практикантки, резко дергается, чтобы выпрямиться, и вдруг морщится, будто от острой боли. Согнувшись пополам, он беззвучно воет. Боюсь, это не аппендицит, который ему прооперировали пару лет назад, а кое — что пониже. И на секунду мне даже жаль становится своего благоверного, который рискует лишиться своей главной гордости в жизни.

Но, как говорится, Минздрав предупреждал…

Тем временем ни о чем не подозревающая «ударница медицинского труда» виновато ойкает и бьется головой об стол. Пытается выглянуть, но как только перед камерой ноутбука показывается взъерошенная женская макушка, Игнат опускает лапу — и грубо заталкивает ее обратно.

— Золотарев, что у вас там происходит? — строго гаркает замминистра в микрофон, и динамик дребезжит. — Вы совсем... — проглатывает грубое ругательство, — распоясались?!

Какое точное слово в данной ситуации! Ещё как распоясался. Буквально.

— Жду объяснительную! — гремит на весь кабинет. — Сегодня же!

Остальные участники конференции — выдающиеся врачи, профессоры, сплошные светила отечественной медицины — молча лицезрят развернувшееся перед их глазами, а точнее мониторами, шоу. Рабочее совещание перестало быть томным, скучные доклады обернулись занимательным перформансом. Официальное онлайн — мероприятие превратилось во встречу без галстуков, а у кое — кого — и без штанов.

Игнат корчится, пытаясь сделать вдох и ответить хоть что — то внятное, а тем временем практикантка задом, как рак, выползает из — под стола. Жаль, что это вижу только я. Уверена, вышестоящее руководство оценило бы ее преданность профессии. Чтобы не попасть под горячую руку травмированного ей же любовника, она на четвереньках выскальзывает за дверь.

— Изви — ни — те, — хрипит Золотарев, подается вперед и захлопывает крышку ноутбука, чтобы прекратить позорную трансляцию.

Мы остаемся с мужем наедине. В воцарившейся тишине слышатся его жалобные стоны и тяжелое дыхание. Он разваливается в кресле, жестом подзывает меня, как безнадежный больной, и как ни в чем не бывало, с присущей ему самоуверенностью приказывает:

— Первую помощь мне окажи.

Не то чтобы я удивлена… В любой ситуации супруг считает себя правым, а меня — виноватой.

Но сейчас обидно было.

— Я же не по мужской части, дорогой, а по женской, — холодно отзываюсь. — Подожди, я сейчас вызову уролога, а лучше — целую медицинскую бригаду, — ехидно протягиваю. — Как оправдываться — то будешь, когда начнут анамнез собирать? Кстати, промедление в твоей ситуации может стать фатальным, как и неправильное лечение, — красноречивым взглядом указываю на его пах.

Игнат бледнеет, ослабляет воротник, будто у него приступ асфикции. В следующее мгновение кровь, наоборот, приливает к его лицу. Давление зашкаливает.

— Станислава Виленовна, приведи ко мне Абдуллаева! Срочно! — выплевывает он в трубку фамилию заведующего урологическим отделением. Орет, как раненый бизон, которого охотник застал врасплох в брачный период. — Что болит? Кхм — кхм... Ничего не надо говорить. Просто веди его сюда! Немедленно!

— Я развожусь с тобой Игнат, — роняю негромко, а он пропускает мою фразу мимо ушей, будто она ничего не значит.

— Завтра поедешь со мной на ковер к замминистра. Подтвердишь, что это ты была… кхм… под столом, — продолжает сыпать командами, ожидая, наверное, что я начну вилять хвостом, как собачонка. — Возможно, он проявит снисхождение, учитывая то, что мы супруги. Я слышал, что для него важны семейные ценности.

— Значит, извинений я от тебя так и не услышу? — тихо уточняю, чувствуя, как останки верной, доверчивой жены бьются внутри меня в конвульсиях.

Вот и все. Столько лет потрачено впустую.

Я ведь любила его. Мне казалось, это взаимно.

Ошиблась. Игнат готов любить все, что движется…

— Хм, что? — искренне недоумевает. — Хочешь, чтобы я извинился? В себе поищи причины. К тому же, мне по статусу положено иметь любовницу, — в сердцах бьет ладонью по столу. — Я здесь зашиваюсь, а ты дуреешь от безделья и, как обычно, думаешь о своих глупостях! Ещё истерику мне закати на работе! Не видишь, у меня проблемы серьёзные, — рычит, указывая на ноутбук.

— Плескайся в своей грязи сам, — отрезаю с ненавистью. — Я не собираюсь тебя покрывать перед начальством. Надеюсь, ты получишь по заслугам.

На протяжении нескольких секунд он изучает меня так пристально, будто видит впервые. В наглых глазах мелькает осознание, густые брови ползут на вспотевший лоб, рот приоткрывается в искреннем удивлении, рисуя букву «О».

Послушная жена, исполнительная подчиненная, простая слабая женщина вдруг вышла из — под контроля. Сломалась. Обмену и возврату не подлежит.

Ты сам меня сделал такой, милый! Наслаждайся своим творением.

— Ты это все…. специально? — догадывается он наконец. — Ты… что… наделала? Дура! — заикается, подскакивая на ноги, и захлебывается собственным ядом. Скривившись, хватается за пояс и снова садится. — Какая же ты стерва! Я тебя уволю! Лишу всего! Сделаю так, что ты нигде работать не сможешь. Максимум — будешь мыть полы и выносить утки за лежачими больными.

В то время как он брызжет слюной от злости и дискомфорта между ног, я спокойно подхожу к столу, стараясь не смотреть на помятый халат и расстегнутые брюки. Легким жестом опускаю обручальное кольцо на закрытый ноутбук.

— Не утруждайся. Я сама увольняюсь, — произношу со слабой улыбкой. Под маской равнодушия скрываю истинные эмоции. — И из больницы, и из семьи. Без отработки и выходного пособия.

— Ты… что? — всё ещё не верит своим ушам.

— Я ухожу от те — бя, — повторяю по слогам.

Полной грудью вбираю воздух свободы. Разворачиваюсь к двери, чтобы уйти.

Навсегда.

— Ты пожалеешь об этом, — летит мне в спину. — Только попробуй подать на развод, и я тебя уничтожу!

Несмотря на угрозы, я не отступила и сдержала свое слово.

Проблема в том, что Золотарев тоже…

Две недели спустя

Лиза

— Меня подстави — ли — и-и, — всхлипываю я, сидя на кухне уютной родительской квартиры. — Сразу же после того, как я подала заявление на развод, на меня посыпались анонимные жалобы в Минздрав. В больнице мне не давали покоя. За две недели отработки на меня успели повесить стоимость сломанного оборудования, обвинили в халатности при приеме роженицы, а ее семья подала на меня в суд. Напоследок мне подкинули взятку, и после всего этого запустили процесс лишения права работать врачом. Если у них получится, я не смогу больше практиковать! Нигде! Ни в одной больнице страны!

Большими глотками я отпиваю из своей именной кружки горячий имбирный чай, мешая его с солеными слезами. В очередной раз обжигаю язык, но не чувствую боли. Меня трясет от злости и паники.

Я раздавлена. Растоптана. Уничтожена.

Как он и обещал.

— Я и не сомневалась, что так будет, — хмыкает мама, укоризненно поглядывая на меня поверх круглых учительских очков. — Если связываешься с подонком, будь готова к грязи, которая рано или поздно из него польется ниагарским водопадом. К тому же, ты сама его спровоцировала — и взорвала этот мешок с дерьмом. Однако мне неясно, как Золотарев умудрился выйти сухим из воды после онлайн — трансляции фильма для взрослых?

— Связи, мамуль. И деньги, — обреченно вздыхаю. — В тот же день Игнат подключил влиятельных знакомых, наплел министру, что его пыталась опорочить обиженная супруга, то есть я, выставил себя обманутым мужчиной — и в итоге отделался строгим выговором. Зато на меня затаил злобу. Он сказал, что если я брошу его, то по щелчку пальцев стану никем. Теперь претворяет свою угрозу в реальность и пытается закрыть мне все двери в медицину. Впрочем, кажется, он уже это сделал. С таким послужным списком меня не возьмут ни в одно лечебное учреждение Москвы. Да со мной все уважающие себя врачи здороваться перестанут!

— Старый мстительный пердун с щупальцами.

— Ну, ма — а — ам, — перебиваю ее, чтобы пристыдить за грубость. — Ты же педагог!

— Именно! Поэтому надо было меня слушать много лет назад, а не замуж бежать волосы назад, — приговаривает, нарезая яблочный пирог, припорошенный сахарной пудрой, как снегом, и перекладывает щедрый кусок мне на тарелку. Подливает чай из стеклянного заварника.

— Сердцу не прикажешь, — вздыхаю тяжело, за что получаю легкий подзатыльник.

— Думать надо головой, а не гормонами. Одно неверное решение — и вся жизнь блудливому коту под хвост.

Мама изначально была против нашего союза. Игнат намного старше меня, за его плечами два брака и трое детей, оставшихся жить с матерями. Но аргументы и здравый смысл бессильны, когда ты — молодая студентка мединститута в тех самых розовых очках, осколки которых продолжают прилетать по лицу.

— Я же говорила, от хорошего мужика жена не уйдет. Если от него бабы сбегают сразу же после тест — драйва, то нечего тебе там делать. Один развод — случайность, два — повод задуматься. А у твоего Золотарева текучка, как в той элитной гимназии с неадекватным директором, в которой я и месяца не смогла проработать. Я ведь тоже поначалу думала, что мне несказанно повезло такое место отхватить, но когда мне стали извращенно любить мозг и срезать премию за "недостаточно внимательный взгляд" на совещании, я поняла, в чем подвох. До сих пор там учитель английского требуется, а твоему Игнату — снова нужна жена. Провела параллель?

Молча жую пирог, подперев подбородок рукой. Вспоминаю, как мы познакомились с Золотаревым.

Я проходила интернатуру в его больнице, где и осталась работать. Главный врач казался мне недосягаемой планетой, окруженной кольцами авторитета и власти. И каким же было мое удивление, когда он снизошел до простой акушерки с нестандартной фигурой и ничем не выдающейся внешностью.

Я будто сорвала джекпот и искренне не понимала, чем недовольны мои родители. Они были в ужасе от моего выбора — и не скрывали этого. Твердили, что Золотарев — бабник и в отцы мне годится. Но кто слушает взрослых, когда бабочки в животе и колечко с маленьким, но гордым бриллиантиком на пальце?

Игнат стал для меня первым во всем. Наставником, мужчиной, супругом и… разочарованием.

— Я знала, что все закончится разводом. Ты ещё долго продержалась, дочь, — причитает мать, убирая грязную посуду со стола. — Потому что терпила! Однако наказала ты его знатно! Жаль, что он выкрутился.

— Вот только меня закопал и прибил лопатой по голове, — прячу лицо в ладони. — Моей карьере конец!

— Рано сдаешься! — прикрикивает на меня строго. — Наоборот, это только начало! А твой развод надо отметить! — достает бутылку шампанского, а кружки меняет на бокалы.

— Решение суда надо ждать три месяца. Пока я не получу свидетельство о расторжении брака, я всё ещё законная Золотарева.

— Но первый шаг сделан! Надеюсь, ты не собираешься прощать его? — Я отрицательно качаю головой, и мама демонстративно стирает невидимую испарину со лба. — Вот и умница... Витя, иди к нам! — громко зовет папу, запрокинув голову. — Будем праздновать долгожданное освобождение дочери от тирана и абьюзера. Если целая и здоровая от него к нам вернулась, а не в мусорных пакетах по частям, то это уже победа.

— Не сгущай краски, мам, — хмурюсь, понимая, что отчасти она права.

Игнат — эгоист и ревнивый собственник.

Первые тревожные звоночки прозвучали, когда у нас появился Никитка. Золотарев был категорически против пополнения в семье — ему хватало своих детей, и он не хотел меня ни с кем делить. Я должна была посвятить всю себя мужу, ублажать и обхаживать только его. Но тогда я впервые за все время брака проявила твердость характера. Точнее, поставила супруга перед фактом, и он согласился скрепя сердце. К Никитке особой любви никогда не испытывал, поэтому равнодушно отпустил его со мной и даже не скучает, зато мои родители души не чают во внуке.

— Мамочка, а мы будем всегда жить у бабушки и дедушки? — радостно доносится из коридора.

Сынок вприпрыжку забегает на кухню, резко тормозит на пороге, проскользив по ламинату. Оглянувшись и никого не обнаружив за спиной, возмущенно топает ногой и закатывает глаза. Прокрутившись на пятках, шустро возвращается в комнату, будто забыл что — то. Или кого — то...

— Де — да — а — а, давай быстрее! — фырчит Никитка, ведя моего отца за руку. Представляю, с каким трудом он оторвал его от научной статьи. — Нас же позвали!

— Допустим, не вас, — иронично бубнит мама, спрятав бутылку за спину. — Что ж, тогда садитесь пить чай с пирогом, — улыбнувшись, треплет внука по макушке.

— Можно мне кусочек, где побольше яблок!

Никитка отпускает деда и, прошмыгнув под столом, устраивается рядом со мной. В предвкушении ерзает на месте, облизывается, как котенок при виде сметаны, и нетерпеливо качает ногами.

Улыбнувшись и расслабившись, я нежно обнимаю сына, прижимаю к себе и целую в щеку.

На душе становится немного легче. Серые будни обретают яркие краски, а будущее не кажется таким мрачным и беспросветным, когда рядом маленький огонек, наполняющий жизнь смыслом.

Я ни дня не пожалела о своем выборе. Я все сделала правильно.

— Ой, ба! Я помогу! Женщинам нельзя поднимать тяжести, — важно изрекает он вдруг.

Мама в этот момент держит в руках большое блюдо с пирогом, подавая мне, и Никитка, как настоящий джентльмен, порывается ей помочь. Но, как известно, инициатива наказуема, особенно если зачинщику произвола нет ещё семи лет, а энергия бьет ключом.

Я не успеваю отреагировать, как он резко подскакивает с места, хватается за противоположный край блюда — и со всей дури тянет на себя.

Раздается перезвон стекла. Я невольно зажмуриваюсь, на материнском инстинкте прикрывая собой сына.

Секунду спустя мы все дружно сидим в сахарной пудре, как снеговики.

— Хм, да — а — а. Сила есть — ума не надо, — глухо посмеивается отец, наблюдая за нами со стороны. Ему — то удалось спастись от "снежного заноса".

— Витя! — ворчит на него мать.

Он снимает очки для чтения, устало массирует переносицу — и, чмокнув маму в щеку, принимается убирать со стола посуду. У моих родителей теплые, доверительные отношения, которые с годами только крепнут. Я думала, что у нас с Игнатом будут такие же, но... не сложилось.

— Простите, выскользнуло, — чеканит Никитка. Тянется к стеклу, но я перехватываю его ладошки, чтобы не поранился. Он по — мужски хмуро смотрит на меня.

— Вот медвежонок косолапый, и в кого ты такой? — охает мама, пытаясь спасти остатки пирога. — Как же ты собираешься операции проводить, когда хирургом станешь? С такой силушкой богатырской отправим тебя в стоматологию — будешь одним ударом без наркоза пациентам зубы удалять. Или, может, травматологом хочешь стать? Главное, не перепутай — переломы надо вправлять, а не делать, — смеется она до слез, даже не думая о том, чтобы отругать или наказать внука.

Никита напряженно и задумчиво сводит брови к переносице. Забавный мужичок.

Если бы такая ситуация произошла за обедом в царских Золотаревских хоромах, то Игнат был бы в ярости и орал бы на нашего сына бешеным вепрем. Бывший муж наказывал его за любую оплошность, не жалел и не прощал, забывая, что он всего лишь ребёнок.

— Семья, я должен вам кое в чем признаться, — неожиданно серьёзно произносит Никитка.

Родители замирают, покосившись на меня. Я недоуменно пожимаю плечами. Впервые вижу сына таким серьёзным и решительным. На лбу залегла борозда, бровки сведены к переносице, губы поджаты.

— Что случилось, милый? — мягко спрашиваю, касаясь пальцами его взъерошенной липкой макушки. Он аккуратно убирает мою руку.

— Я долго думал и принял нелегкое решение, — чеканит чересчур деловито. Нахватался у деда формулировок и теперь пугает нас чересчур долгим вступлением, как будто доклад готовит. — Я не хочу быть доктором, как папа. Он не оправдал мое доверие.

Мы с мамой одновременно выдыхаем с облегчением, потому что успели предположить худшее. Отец невозмутимо заваривает свежий чай взамен разлитому и монотонно вещает:

— Ничего страшного, Никита. Значит, будешь ветеринаром, как я. Это даже лучше и спокойнее, — поднимает указательный палец, будто лекцию студентам читает. — Если ты недолечил человека и с ним что — то случилось, то тебя могут посадить, а если корову, то забьют ее на мясо, а тебя угостят ароматным говяжьим шашлыком.

— Вить! Ну, ты чего, — осекает его мама и легонько хлопает полотенцем по плечу.

— Нет, деда. Я мясо не люблю, — кривится сын. — Я лучше стану опером.

Повисает неловкая пауза. Мы с родителями переглядываемся, но никак не комментируем выбор ребёнка. Может, перерастет и забудет?

— Что ж, у нас в семье ментов ещё не было, — отойдя от шока, первым отмирает отец. — С другой стороны, нам бы сейчас не помешали связи в органах, — красноречиво смотрит на меня. — Кстати, что дальше делать собираешься, дочка?

— Я не знаю, — сокрушенно протягиваю, вытираясь кухонным полотенцем. В квартире жарко, и сахар с пирога успел прилипнуть к влажной коже. — У меня есть небольшие сбережения, но их хватит только на первое время. Сидеть у вас на шее я не могу и не планирую, поэтому буду срочно работу искать. Правда, по специальности меня не возьмут. Может, санитаркой?

— У твоего пердуна длинные руки — он и там тебя достанет, — злится мама, сложив уцелевшую посуду в раковину, а осколки сгребает в мусорное ведро. — Если хочешь копить жалобы и выговоры — возвращайся в медицину, где Золотарев и царь, и бог. Только помни, это его территория, и потом не плачь.

Я шикаю на нее, прикладывая палец к губам, и киваю на Никитку, который при упоминании фамилии отца весь вытянулся, как опоссум, и превратился в слух. Оставляю его за столом, а сама становлюсь рядом с мамой у раковины. Она включает кран на полную, чтобы заглушить наши голоса.

— Что ты предлагаешь? Кассиром в «Пятерочку» устроиться? Так там тоже нужны умения и опыт работы, — шепчу я в унисон с шумом воды. — При любом раскладе я попала и… пропала.

— Не спеши себя хоронить. Прежде всего, надо дождаться развода. Через три месяца ты станешь свободной птицей, а до тех пор тебе лучше затаиться и исчезнуть с его глаз долой. Дай бог, со временем Золотарев успокоится, остынет и прекратит вставлять тебе палки в колеса. Может, бабу себе новую найдет. Мало ли в его больнице дурочек молодых, которые так же, как ты, в рот ему заглядывают?!

— Вряд ли отстанет, даже если снова женится. Он злопамятный, — тихо фыркаю, с опаской оглядываясь на Никитку. Он внимательно следит за нами, но слов не разбирает. — Но в одном ты права — жизни Игнат нам в Москве не даст.

— Предлагаю тебе уехать на время, — шелестит чуть слышно, и поначалу кажется, что мне послышалось. Однако следом летит уверенно и на полном серьёзе: — Туда, где тебя никто не станет искать.

— На Луну? — закатываю глаза.

— Ещё дальше, — иронично парирует мама. — В Магадан.

По телу проносится озноб, словно я уже телепортировалась в снежную тайгу. Как по щелчку, в голове скрипит старая пластинка и начинает играть русский шансон. Где — то на фоне под завывание вьюги лают собаки в упряжке.

— Что я там забыла?! — восклицаю чересчур громко, словно пытаясь перекричать навязчивую какофонию звуков. — Думаешь, мне пора? — нервно хихикаю с черным юмором.

Вода, как назло, выключается, и на кухне повисает звенящая тишина. Мужчины нашей семьи по команде устремляют взгляды на меня. Удивленно вскидывают брови. Никитка для убедительности скрещивает руки перед собой, важно выпятив грудь, отчего кажется внушительнее и старше своего возраста. Он у меня мальчик крепкий, всех сверстников перерос в подготовительной группе детсада. Маленький богатырь.

— Сплюнь! Скажешь ещё, — суеверно плюет мама через левое плечо. Даже квалифицированному педагогу не чужды народные приметы. — А вы пейте чай, пока не остыл, и не грейте уши. У нас разговор по душам, — отмахивается она от любопытных мужчин.

— Так ты не шутишь? У нас же нет знакомых в Магадане. К кому я поеду? — протягиваю задумчиво.

— Как же нет? Помнишь тетю Аню, мою подругу детства? — начинает воодушевленно рассказывать и тут же запинается. — Впрочем, вряд ли, тебе лет пять было, когда Анька уехала. Коренная москвичка, она рано вышла замуж — и рванула за супругом в Магадан, как жена декабриста.

— Столько лет прошло, — сощуриваюсь, подсчитывая годы. — Наверное, она тебя забыла.

— Ничего, вспомнит, — хмыкает мама. — Мы переписывались недавно. Она обмолвилась, что у ее племянника лыжный курорт и отель в Магаданской области. Огромная территория, большие перспективы, инвестиции. Всех сотрудников обеспечивают жильем и даже трехразовым питанием. «Все включено», как в лучших отелях Турции! Заселяйся и живи. К ним ехать никто не хочет в такую глушь, а тебе как раз спрятаться надо.

— Хочешь сказать, им требуется медик?

— Почти, — загадочно роняет и отводит взгляд. — Ветеринар.

— И как ты себе это представляешь? Совсем не мой профиль. У меня даже диплома нет….

— Не проблема. С бумажкой отец поможет. Не зря же он декан факультета ветеринарной медицины.

Поперхнувшись чаем, папа возмущенно хватает ртом воздух. Надевает очки, чтобы лучше нас видеть, и часто моргает, удивляясь такому наглому предложению. Он у нас самых честных правил, ни разу взятки от студентов не брал, а его собственная жена на подделку документов толкает.

— Дамы, вы не ошалели? — отдышавшись, выдает он наконец. — Хотите меня под монастырь подвести?

— Витя, посуди сам! Кто в Магадане будет ее диплом проверять? Он нужен для галочки. На деле, так и проваляется в отделе кадров, пока не покроется пылью. Впереди новогодние каникулы, а через три месяца Лиза вернется в Москву.

— Допустим... Но какой из нее ветеринар? Всех животных угробит за это время. Тайга опустеет.

— Ты будешь консультировать ее онлайн. К тому же, ты сам только что про корову и шашлык нам вещал, — мама упирает руки в бока, но отец непреклонен. — Основное место работы — питомник сибирских хаски, а они живучие и неприхотливые. Недаром говорят, заживет как на собаке.

— Я в этой авантюре не участвую, — поднимает руки папа в знак протеста.

— Я тем более! — повышаю голос.

— Мне нравятся хаски, они умные и добрые, — мечтательно вздыхает Никитка.

— Нет, — хором отвечаем мы с отцом и синхронно качаем головами, как два болванчика.

— Мое дело предложить, — обиженно отворачивается мама. Но не умолкает. — Один звонок — и Анька тебя примет, как свою, разместит, а в случае чего подстрахует. Познакомит с хозяином питомника, который у них по совместительству начальник службы безопасности и правая рука ее племянника. Правда, он бирюк нелюдимый, но ты с престарелым Золотаревым общий язык как — то нашла, значит, и с этим справишься.

— Мне кажется, это все происходит не со мной, — растерянно бормочу, опускаясь на стул и массируя пальцами виски. — Надо проснуться. Ущипните меня!.. Ай, мам! — вскрикиваю, когда она воспринимает мою просьбу буквально и оставляет красный след на руке.

— Танечка, ты что — то разошлась. Опять свои конфеты с ликером ела, пока мы не видим? — ехидно поддевает ее папа.

— Я о дочери нашей беспокоюсь! Если она останется в столице, ее Золотарев сожрет и не подавится. Ты же сам это понимаешь, Вить, — с мольбой смотрит на мужа.

— Понимаю, — сдается он, а я погружаюсь в состояние ступора, как будто они говорят не обо мне. — Но Магадан, тайга, ветеринария… Все это похоже на какую — то страшную сказку. Для взрослых.

— Если ей не понравится, сразу же вернется! И мы поищем другие варианты, которых я пока не вижу, — добавляет с нажимом. — Никитку можем у нас оставить, пока Лизка там освоится…

— Нет, я с мамой поеду! Женщину одну отпускать нельзя, она всегда должна быть под защитой, — неожиданно становится в позу сын, и я прыскаю от смеха.

— Мой смелый мальчик, ну, куда же я без тебя? — широко улыбаюсь и расцеловываю его. — Значит, едем в Магадан? — уточняю неуверенно.

Надеюсь, что родители посмеются надо мной и признаются, что меня снимала скрытая камера. Однако этого не происходит. Они пристально изучают меня, заговорщически переглядываются и вдруг… одновременно кивают.

Я сопротивляюсь до последнего, но несколько дней спустя меня догоняет очередной «подарок» от Золотарева, который ставит крест на моей карьере акушера — гинеколога. Мне официально приостанавливают право заниматься медицинской деятельностью.

Я окончательно сломлена.

Внутри все выгорает дотла, кроме слепого, отчаянного упрямства, которое тлеет на пепелище. Вместо того чтобы падать мужу в ноги, извиняться и умолять его вернуть все, как было, я совершаю прыжок веры. В неизвестность.

Жизнь ставит меня на четвереньки, видимо, чтобы хаски приняли за свою, и отправляет прямым рейсом в Магадан. К таинственному таежному бирюку, от решения которого теперь зависит наше с сыном будущее. Разве может быть хуже?

Может…

Магаданская область

Дикарев

«У тебя есть сын. В новогоднюю ночь ему исполнится семь. Найди его».

Дисплей мигает и гаснет, покрываясь липкими снежинками. Стянув перчатку, я смахиваю их пальцем, встряхиваю старый телефон, который не выдерживает суровых морозов. С прищуром изучаю номер, откуда пришло сообщение.

Код московский.

Если это шутка, то очень злая и неудачная. У меня нет ни семьи, ни детей. И не предвидится.

«Вы ошиблись номером», — быстро печатаю в ответ. Отправляю с трудом, потому что связь сбоит, а вместе с ней тарахтит заклинивший мотор в груди.

Почти восемь лет назад я вынужден был оставить свою прошлую жизнь в Москве — и приехать снежную тайгу, где меня никто не знает. Служба в силовых структурах накрылась медным тазом, очередное звание обернулось пинком под зад, и меня столкнули с карьерной лестницы прямиком в глубокую задницу. Всему виной жесткая подстава от влиятельного отца девушки, которую я любил и которой доверял. Причем она была в курсе.

С тех пор никаких баб, тем более столичных. Зарекся иметь с ними дело.

Подлое племя.

«Это правда, Тихон. Я родила мальчика и отказалась от него. Ты должен его найти!»

Ишь ты, должен! Я одиночка и давно никому ничего не должен! Только себе.

На расстоянии тошнит от этой капризной требовательности. И от лжи, которую я на дух не переношу. Выругавшись, я нажимаю на кнопку вызова, чтобы лично послать шутника грубым матом.

В трубке скрипит, икает и трещит. Женский голос пытается пробиться сквозь шум и щелчки, но ни слова не разобрать. Сигнал глушится, ещё и побочные голоса отвлекают.

— Мужи — ик! — доносится жалобный вой, на который сразу же откликается мой белый хаски. Грозный лай эхом разносится по тайге, распугав последних птиц, оставшихся зимовать. — Скажи, сколько?

— За незаконную охоту предусмотрено наказание… — протягиваю ворчливым менторским тоном, — в виде штрафа в размере до пятисот тысяч рублей, либо исправительными работами на срок до двух лет, либо лишением свободы... Снежок, охраняй, — отдаю команду псу, и внушительного размера туша с рычанием подбегает к дереву и становится в стойку.

— Сколько ты хочешь денег? — моя добыча едва складывает мысли в слова, пока кровь приливает к голове. Может, поумнеет? Хотя вряд ли. — Я заплачу, чтобы ты меня отпустил.

Зло сплюнув в снег, я небрежно толкаю дулом охотничьего ружья подвешенного вниз головой браконьера, запуская его, как маятник, а сам взбираюсь на сугроб и на вытянутой руке держу телефон, чтобы поймать сигнал. Мужик в зимнем камуфляжном костюме монотонно раскачивается на петле, которую сам же поставил, забыв прописную истину: не рой другому яму.

— Убери своего демона, — просит он чуть слышно, когда Снежок становится в стойку.

— Тш — ш-ш, заткнись, — шиплю, выставив ладонь.

Прислушиваюсь…

Звонок срывается. Я так ни черта не понял.

Спрятав телефон в карман распахнутой дубленки, я возвращаюсь к браконьеру. Потрепав собаку по холке, упираюсь руками в колени и наклоняюсь, чтобы оказаться на уровне его перевернутого лица.

— Хочешь — плачь, дело хозяйское, — издеваюсь. — А бабки твои с грязью и кровью мне не нужны. На моих счетах такая сумма, что я мог бы сейчас отдыхать на Мальдивах.

— На черта ты тогда по тайге бродишь?

Горько усмехаюсь: потому что в свое время сделал неверный выбор, за который расплачиваюсь до сих пор. Но я учусь на своих ошибках — теперь я одиночка. Когда нет семьи, нечего и терять.

— Развлекаюсь. Примерно, как вы… Вот у тебя и твоего подельника сезон охоты, верно? — киваю на второго паренька, которого привязал его же проволокой к стволу лиственницы. Осталось звезду прибить, и будет вместо новогодней елки. — Для кого петлю готовили?

— Сказали, в ваших краях соболь водится.

— Правильно соображаешь: это наши края и наш соболь. Так вот, — выпрямившись, поддеваю носком ботинка снег. Подбрасываю, и он попадает браконьеру в лоб. — Пока вы незаконными варварскими методами соболя ловите, я охочусь на двуногих животных вроде вас. В тайге я хозяин, а вы пришли ко мне в гости и ведете себя, как свиньи. Нехорошо как — то, не по — людски, — иронично протягиваю на старый лад.

— Мужик, мы поняли, что это твоя территория, — тараторят оба, перебивая друг друга. — Больше сюда не сунемся, честное слово.

— Откуда у вас честь, не смешите, — потягиваюсь и глухо кашляю. — Поступим следующим образом… — принимаю суровое выражение лица и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, глядя на их испуганные бандитские морды. — У меня здесь сторожка неподалеку. Я дождусь, пока вы естественной смертью умрете, а потом тела в озеро скину, на корм рыбам. По весне никто и следа не найдет.

— Ты совсем отбитый? — хрипит «висячий».

— За это же срок светит, — подает голос «прикованный».

— За браконьерство тоже, но вас это не остановило, — рявкаю грозно, и Снежок утробно рычит со мной в унисон.

Поблизости шумит двигатель, вспышка фар на секунду ослепляет. Я поворачиваюсь к свету, прикрыв глаза ладонью. Сощурившись, наблюдаю, как напротив тормозит ментовский уазик, из которого вываливается знакомая грузная фигура.

— Дикарев, мать твою, опять произволом занимаешься?

— Твою работу выполняю, Макарский, — расслабленно смеюсь и пожимаю руку местному полицейскому. — Замерз тебя ждать! Упаковывай. В кустах их машина со всем снаряжением.

Шумно вздохнув и почесав затылок, он приседает рядом с трясущимся парнем, привязанным к дереву, освобождает его, а после скептически косится на того, что покачивается на ветру. Спохватившись, я вскидываю ружье и одним метким выстрелом перебиваю узел петли. Браконьер срывается и шлепается мордой в снег.

— Да чтоб тебя, Дикарев! — психует Макарский, хватая его под руки. — Не можешь без спецэффектов?

— Начинаем потихоньку к Новому году готовиться, а какой праздник без петард и фейерверков?! — закинув ружье за плечо, развожу руками.

«В новогоднюю ночь ему исполнится семь», — равнодушный текст несется бегущей строкой перед глазами. Зацикливается на повторе.

У меня меньше месяца, чтобы…

Что? Мифического сына найти? И с Днем рождения его поздравить?

Совсем свихнулся, Дед Мороз недоделанный!

— Бес — пре — дельщик, — стучат зубами браконьеры и, сжавшись, прячутся от меня в полицейскую машину. — Спасите нас от него.

— Юродивые какие — то, — пожимаю плечами.

Проводив их взглядом, чтобы не вернулись, я похлопываю пса по спине и вразвалку возвращаюсь к своему внедорожнику. Бросаю ружье в багажник, нахожу спутниковый телефон, а несколькими минутами позже, сидя в теплом салоне при включенной печке, я набираю номер, с которого мне приходили странные сообщения.

Зачем? Леший меня знает! Потому что я привык решать проблемы на берегу.

Или, может, потому что женский голос в трубке показался мне смутно знакомым?

Спустя столько лет…

— Привет, Тихон, — шелестит чуть слышно и с опаской. — Я надеялась, что ты перезвонишь. Всё — таки не забыл меня… Узнал... Я должна рассказать тебе о нашем сыне.

— Что за шутки, Дарина? — грубо перебиваю ее. В сердцах бью рукой по рулю. — Как ты нашла мой номер?

— Забыл, кто мой отец?

— В моей ситуации это сложно, — бросаю со злой иронией. — Чем обязан? Заскучала в столице? Или генеральский сын, которого для тебя выбрал папенька, всё — таки сорвался с крючка?

— Ревнуешь? — льется из динамика сладко и игриво. Захлебнуться в этом дерьме можно.

— Ненавижу, — выплевываю с отвращением. — Ближе к делу. О каком сыне речь? Если ты лжешь, то пеняй на себя…

— Нет, Тихон. К сожалению, это не ложь.

Она пытается изобразить некое подобие грусти, но актриса из нее бездарная.

На самом деле ей плевать с высокой колокольни и на меня, и на ребёнка. Проблема в том, что мне — нет. И она это чувствует.

Сдаюсь, потому что не могу иначе. Поедом себя сожру, если не услышу правду.

— Продолжай.

— Через месяц после того как ты... уехал, — роняет так непринужденно, будто это была моя воля, — я поняла, что беременна. Как ты сам знаешь, отец планировал удачно выдать меня замуж, но будущий супруг не взял бы меня с прицепом. Аборт нельзя было делать по медицинским показаниям, риск бесплодия был слишком высок, и это разрушило бы мой будущий брак. Кому нужна «пустая» жена? Свадьбу пришлось отложить. На семейном совете было решено, что я должна родить втайне от всех и написать отказ. Так я и поступила. Понятия не имею, что случилось с твоим сыном дальше, — равнодушно бросает без зазрения совести. — Наверное, растет в детдоме.

— Ты так легко об этом говоришь? — реву, как медведь, которого вытащили из долгой спячки. Я готов рвать всех на куски. И начну с Дарины. — Что ты за баба?

— Обычная, Тихон. Но несчастливая, — театрально охает она. — Помоги мне, пожалуйста, в память обо всем, что между нами было.

— За то, что было, я могу тебе разве что шею свернуть, — угрожаю совершенно искреннее. Ее счастье, что она далеко. — Почему ты рассказываешь мне о сыне только сейчас? На восьмом году совесть проснулась?

— Боровичок хочет детей, а у меня все это время не получается забеременеть.

— Боровичок? — скептически морщусь.

— Ну, муж мой! Антон Боровиков!

Всё — таки мне повезло, что мы расстались. Что ни делается, то к лучшему. Жениться на такой особи опасно хотя бы потому, что глазом моргнуть не успеешь, как тебя из обычного мужика превратят неопознанное бесполое существо с дурацким прозвищем.

— А мне ты звонишь, чтобы я помог твоему несостоятельному мужику? Пожалуй, воздержусь, — усмехаюсь с черным сарказмом. — Что за немощные генеральские отпрыски нынче пошли….

— Да! То есть нет! Не перебивай, — лопочет бессвязно. — Так вот… Мне кажется, это карма или проклятие. Вселенная не дает мне ребёнка, потому что я отказалась от твоего. Нумеролог рассчитала мое будущее по «матрице судьбы» и помогла найти благоприятный период для зачатия. Но прежде я должна избавиться от темного пятна в своей ауре, иначе ничего не получится и я упущу свой последний шанс. Так что ты должен вернуть сына и забрать его себе на воспитание. Тебе это не составит труда, ты же всегда твердил, что любишь детей.

Я думал, что видел в этой жизни все, пока со дна не постучала моя бывшая.

— Лечись, идиотка! — сплевываю разочарованно. — Таким, как ты, нельзя размножаться. Тебя бы стерилизовать, пока ещё дичи не натворила. Подумай об этом и с нумерологом перетри.

— Каким ты был бездушным грубияном, таким и остался. В своей ссылке ещё хуже стал! Дикарь! — повысив голос на доли секунды, она тут же меняет тон и льет в уши патоку. — Но я уверена, что родного сына ты не бросишь, а заодно и мне поможешь, поэтому высылаю тебе в сообщении адрес роддома и метрику новорожденного. Больше у меня никаких зацепок нет, но ты же бывший сотрудник спецслужб — сам разберешься.

— С ума сойти, — сокрушаюсь.

— Только помни, у нас есть время до Нового года.

— Пошла к черту, дура неадекватная!

Звонок срывается. Меня лихорадит от гнева, растерянности и шока.

Я вываливаюсь из машины, зачерпываю полную пригоршню снега и яростно обтираю им лицо.

Телефонный разговор кажется дурным сном. Но вместо сигнала будильника доносится пиликанье входящего сообщения. Кошмар продолжается, в роли Фредди Крюгера — моя адская бывшая, которая по умению испугать до чертиков даст фору всем мастерам ужаса.

Пес истошно лает, нарезая круги, а я не могу думать ни о чем, кроме шокирующей новости, которая разрушает мое размеренное существование. Я привык к одиночеству.

И что прикажете делать теперь с этой хренью?

— Снежок, фу! Сидеть!

Не слушается. Убегает. А я остаюсь на месте, как ледяной истукан. Никак не могу выйти из состояния глубокой заморозки.

Облокотившись о капот старого, повидавшего жизнь «Патриота», я хмуро изучаю скупую информацию, что прислала мне Дарина. Рост, вес ребёнка, время и место рождения.

На этом все…

Бездушная тварь даже имя ему не дала. Так спешила избавиться.

До последнего не могу поверить…

Все эти годы где — то живет и растет мой сын. С чужими людьми.

— Мать твою, Снежок, фу!

Не сразу понимаю, что хаски вгрызается зубами в мой рукав, разорвав ткань, и что есть мочи тащит меня за собой. Нервно отмахиваюсь. Вскидываю руку, пес повисает на ней, вставая на задние лапы.

— Намек понял. Веди.

Будто понимая человеческую речь, Снежок отпускает меня и мчится по снегу вглубь тайги. Зовет меня за собой громким лаем.

Хватаю ружье, пробираюсь сквозь кусты и ветки деревьев, хлещущие по лицу, тихо матерюсь себе под нос. Натолкнувшись по пути на заглохшую малолитражку, абсолютно не приспособленную для наших суровых мест, я замедляюсь и дальше я крадусь по следам. Они приводят меня на заснеженную поляну, где какой — то человек в пуховике возится с капканом. Даже не реагирует, когда я подхожу ближе и нависаю над ним.

— Да откуда вы здесь беретесь, падлы!

Хватаю за шкирку, поднимаю, как нашкодившего котенка, и слегка встряхиваю. Капюшон слетает с головы, освобождая огненно — рыжую копну волос. Тонкий вскрик разносится эхом по лесу. Волнистые пряди распадаются по спине и плечам, как языки пламени.

Не понял.

Разворачиваю ночного нарушителя к себе лицом. Вздрагивает, округляя глаза. Я тоже…

— Баба. Ещё хуже. Лучше бы браконьер.

Не замечаю, как произношу это вслух. Зато оплеуха в ответ летит вполне ощутимая.

Разозлившись, я ловлю конопатую заразу за руку, дергаю на себя. Второй она держит подмышкой закутанного в красный кашемировый свитер соболя. Он рычит на меня, а ее не трогает.

Местное зверье совсем берега попутало!

— Маму отпусти, леший!

Заторможено поворачиваю голову на звук. Успеваю заметить пацана, выскочившего из ниоткуда, опускаю взгляд на самодельную рогатку в его руках, заряженную плотным снежком — и снаряд прилетает мне прямо в лоб.

Я машинально разжимаю ладонь. В тот же момент меня кусают за руку, коварно и больно. Делаю шаг назад, покачнувшись, и… наступаю в капкан.

Хлоп!

Мать моя женщина!

Теряю равновесие, рухнув спиной в снег. Кажется, в полете ударяюсь затылком о ветку.

На миг стираются все ориентиры.

Лежу. Соображаю. Считаю звездочки перед глазами.

Теряешь сноровку, Дикарев! Повержен на своей же территории.

Причем кем? Не группой захвата, а рыжей бабой и ее хулиганистым сыном.

Слышится хруст снега, тихие перешептывания — и надо мной склоняются два растерянных лица в ореоле лунного света. Я рассматриваю их, они изучают меня.

Интересно, сколько лет пацану?..

Ранее... Магаданская область

Лиза

— Мы, кажется, заблудились, теть Ань, — жалуюсь маминой подруге по телефону.

Всю дорогу мы на связи — от аэропорта Магадана до... этого злополучного места, координаты которого я не могу идентифицировать. Как назло, навигатор отказал, но поняла я это слишком поздно. Без задней мысли ехала по предложенному мне короткому маршруту, пропустив момент, когда потерялась связь со спутниками.

Я заподозрила неладное, лишь продираясь по бездорожью через сгущающуюся стену лиственниц. Остановившись в голых заснеженных кустах и осмотревшись, я наконец осознала, что где — то повернула не туда.

Сигнал глушится так, будто я въехала в аномальную зону или Бермудский треугольник. Если учесть, что по картам наша машина теперь определяется где — то в Охотском море, то тревога нарастает, а градус моего внутреннего напряжения зашкаливает.

Внешне я не подаю вида, что нервничаю, чтобы не пугать сидящего сзади Никитку.

— Вы где? — невозмутимо уточняет Анна Борисовна, как будто ничего страшного априори произойти не может.

«Хрен знает, где мы! Хрен знает, где аэродром!» — хочется взвыть, как персонаж комедийного боевика девяностых, но я держу себя в руках. Ради спокойствия ребёнка.

— В тайге, — отвечаю в рифму.

Облокотившись о руль, обреченно наблюдаю, как крупные, пушистые снежинки плотно облепляют лобовое стекло. Включаю дворники, но они не справляются и застревают в белом налете.

В салоне уютного миникара, взятого напрокат, жарко и пахнет чипсами. На заднем сиденье сын играет в какие — то громкие стрелялки. Жестом прошу его сделать тише, и он слушается незамедлительно. Выключает телефон, прячет его в карман куртки и достает рогатку, которую от скуки смастерил по пути из подручных материалов. Угрожающе щелкая резинкой, он молча смотрит в окно и зевает.

Мама, я вырастила бандита!

— Ориентиры какие — нибудь назови, чтобы я примерно понимала, в каком районе вас искать.

Тяжело вздохнув, я выхожу из машины. Ноги увязают в сугробе, тяжелая норковая шуба тянет к земле, стесняет движения, подметая длинным подолом снежную массу. В таком виде я и пары шагов сделать не могу.

— Снег… Много снега, теть Ань, — пыхчу, с трудом пробираясь к багажнику. — Деревья…

— Дай — ка догадаюсь… — смеется она. — Тоже много?

— О — очень, — хихикаю глуповато, зацепившись волосами за ветку.

Прижав телефон плечом к уху, я достаю из чемодана папин рабочий пуховик, в котором он раньше ездил на практику со студентами. Наспех переодеваюсь и мысленно благодарю маму за то, что заставила меня взять его с собой, несмотря на сопротивление.

Теперь гораздо легче бродить по тайге. Тепло и комфортно.

Попросив сына ждать меня в машине, я осторожно исследую ближайшую территорию.

— Кажется, впереди озеро, — с прищуром всматриваюсь вдаль, где что — то поблескивает под светом луны.

— Озеро — это хорошо. Значит, поблизости сторожка лесника. Поезжайте вдоль берега на север, как раз упретесь в нее. Ни с чем не перепутаете, она там единственная. Ключ над дверью.

— Ага, поняла, — отвечаю на автомате, забыв про свой топографический кретинизм. — Север — это где?

— Слушай, оставайтесь лучше на месте, — сокрушенно прикрикивает на меня Анна Борисовна. — Я попрошу Дикарева за вами приехать. Он тайгу знает как свои пять пальцев — найдет вас по нюху, словно ищейка.

— Может, не надо? — испуганно лепечу.

— Надо, Лиза, надо! Я сразу предлагала, чтобы он вас встретил в аэропорту и привез на базу. Не понимаю, почему ты артачилась? Мужик хороший, добрый, тем более тебе с ним работать. Это он ветеринара искал в питомник.

Я закусываю губу, проглатывая нервный вздох.

Именно поэтому! Мне кажется, у меня на лбу написано, что я не ветврач! Руки трясутся при мысли о том, что вместо рожениц придется лечить собак, а фиктивная «корочка» жжет карман.

Встречи с Дикаревым я боюсь, как огня. Он раскусит мою ложь в два счета — и отправит меня бандеролью в Москву, а мне туда до Нового года никак нельзя! Золотарев в агонии. По его подсчетам, я ещё вчера должна была ползать на коленях, вытирая собой полы в его кабинете похлеще той умелой практикантки, и проситься назад в семью. Но я молча исчезла, оставив мужа ни с чем.

Я в ловушке. И дома прибьют, и тут по головке не погладят.

— Мы доберемся, теть Ань, не надо Дик — карева, — икаю я то ли от холода, то ли от страха.

В этот момент на всю тайгу раздается выстрел, переполошив местное зверье. Вскрикнув, я инстинктивно залетаю в машину, вжимаюсь в кресло и блокирую двери. На всякий случай глушу двигатель, чтобы нас не заметили.

Где — то на горизонте мигает свет фар, отдаляется и рассеивается, пока совсем не теряется среди деревьев.

Слава богу, не к нам…

— Мам, что случилось? Там стреляют? — вытягивает шею Никитка, а я хлопаю его по макушке, чтобы спрятался.

— Дикарев так Дикарев, — выдыхаю в трубку, постукивая зубами от стресса. — Только пусть он поторопится.

— Вот и хорошо. Жди, пока я до него дозвонюсь, это не быстро, — предупреждает Анна Борисовна. — Не нервничай, никто вас на его территории не обидит, — и отключается.

В воцарившейся тишине я отчетливо слышу волчий вой.

Все в лучших традициях низкобюджетного фильма ужасов с бестолковыми героями, что ищут приключения на свои задницы. Однако на месте типичной блондинки, которая по глупости погибает первой, оказываюсь я сама.

Черт! Надо было хотя бы сына оставить дома, как предлагала мама.

— Кто там скребется? — неожиданно спрашивает Никитка, прильнув к двери.

Я тоже это слышу. Зловещий скрежет когтей об металл…

— А — а — а — а! — кричу, что есть мочи, когда в стекло тычется огромная белая морда с горящими голубыми глазами. Пасть открывается, по длинному языку стекает слюна.

Я завожу двигатель, пытаюсь тронутся с места, но получается только головой… Колеса миникара увязают в снегу, буксуют, и он в итоге глохнет. Чудище, обежав машину, становится на задние лапы со стороны Никиты, а передними — скользит по корпусу, царапая краску.

— Отодвинься от окна! — командую я в панике, но материнский авторитет канул в небытие в дикой тайге.

Сын, наоборот, прижимается лбом к стеклу, намереваясь довести меня до сердечного приступа. Постукивает пальцем, а в ответ ему доносится нетерпеливый скулеж, как будто домашняя собачка просит хозяина выйти и поиграть с ней.

— Мам, ты чо? Это же белый хаски. Смотри, какой красивый.

Я ныряю вглубь салона, протягиваю руки к сыну, чтобы перехватить его и защитить, но он не поддается. Смело укладывает ладошку на стекло, которое старательно лижет чудище, растапливая изморозь горячим, мокрым языком.

— Давай откроем и впустим его, — жалостливо умоляет Никитка. — На улице холодно!

— Исключено! — рявкаю в панике. — С такой шерстью он не замерзнет.

— На нем ошейник! И наверняка где — то есть хозяин. Может, он поможет нам найти дорогу?

Сын устремляет на меня просящий взгляд, и, могу поспорить, пес смотрит так же осознанно и внимательно, ожидая моего ответа и аккуратно скребясь лапой в окно. Мне приходится сдаться, потому что помощь нам не помешает. Главное, чтобы владелец этого белоснежного громилы оказался адекватным.

— Сиди в машине, я сама выйду!

Стоит мне разблокировать центральный замок, как мой несносный мальчишка упрямо распахивает дверцу и вываливается из салона прямо в пасть таежному Куджо. У меня сердце останавливается.

— Никита!

Я выскакиваю из машины, бегу к ним по сугробам, за несколько секунд прокрутив в голове самые страшные картинки. Но реальность оказывается добрее и безопаснее, чем моя воспаленная материнством фантазия.

Сын сидит в снегу, обнимая огромного пса за шею, и заливисто смеется, пока тот, поскуливая от счастья, вылизывает его красные от мороза щеки.

— Фу! Место! Сидеть! — машинально выпаливаю все известные мне команды.

Хаски становится в стойку, наклонив голову набок и на секунду пронзает меня своими сказочными голубыми глазами, в которых будто бы мелькают проблески интеллекта. Подумав, он мечется назад, откуда прибежал, тут же возвращается, кружится на месте и в итоге приземляет свой пушистый зад прямо на островок льда. Виляет хвостом, подметая снежинки, и преданно ждет моего одобрения.

Значит, всё — таки дрессированный.

— Никита, вернись в машину, — тихо цежу, подходя к ребёнку и заслоняя его собой.

— Ну, ма — а — а — ам! — недовольно хнычет. — Он теперь мой друг.

— С такими друзьями мне вагон успокоительного нужен вместо праздничного грузовика с колой. Так и напишу Деду Морозу.

— Мама, ты такая смешная, его же не существует!

— В такие моменты я в кого угодно готова поверить, — вздыхаю, попятившись назад и толкая ребёнка к миникару.

Хаски неожиданно гавкает на меня, вынуждая вскрикнуть, хватает зубами за рукав и настойчиво тащит за собой. Растерявшись, я послушно плетусь следом, пока мы не оказываемся на небольшой полянке.

Я никогда не считала себя сентиментальной, но от представшей картины душа рвется на части.

Под деревом, застряв в небольшом капкане, отчаянно бьется за жизнь плюшевый, как игрушка, соболь. Беспомощный, уязвимый, обреченный. Он пищит от боли, пытается выдернуть лапу из захвата, кусает сам себя, и рычит от безысходности.

— Гав! — требовательно повторяет пес.

— И как я, по — твоему, его освобожу? Раскомандовался! — прикрикиваю на него в состоянии аффекта, а он прижимает уши и внимательно слушает меня. — Мы сами не справимся. Приведи хозяина. Видишь, мы в беде!

Пес пристально смотрит на меня, как будто внимает каждому моему слову, потом дважды лает — и убегает, высекая снег из — под мощных лап. Надеюсь, он помчался за подмогой.

— Тш — ш-ш, — ласково успокаиваю соболя, как младенца, но он испуганно огрызается и пытается меня цапнуть за руку. — Тьфу ты! Да я тебя больше боюсь, чем ты меня! Спокойно, сейчас как — нибудь тебя вызволим, — убеждаю то ли его, то ли саму себя.

— Мам, а кто это? Пушистенький такой! Давай заберем его домой? — сынок с любопытством заглядывает через мое плечо. — Кажется, ты его пугаешь.

— Это взаимно, — обреченно вздыхаю. — Никитка, это не котенок и не щенок, а опасный зверь. Ты лучше иди в машину. Там безопаснее.

Вздохнув, я снимаю с себя свитер, накидываю папин пуховик просто поверх утягивающего корсета для коррекции фигуры и плотно застегиваюсь, водрузив капюшон на голову. Кто меня в тайге увидит? И, тем более, раздевать станет?

Единственная проблема — мороз успевает пробрать до костей. Только сейчас я чувствую, насколько же здесь, черт возьми, холодно.

Осторожно закутываю соболя в мягкий кашемир, чтобы не трогать его голыми руками и не получить бешенство от случайного укуса, а сама рассматриваю ловушку.

— Неведомая фигня, — заключаю тихо и ловлю на себе острый взгляд зверька. — Чего так смотришь? Я так себе ветеринар, но другого в округе нет. Терпи!

Приняв поражение, звоню родителям. И суток не прошло, как мне потребовалась квалифицированная помощь.

— Пап, нет времени объяснять… — рвано выкрикиваю в трубку, с трудом пробиваясь через отвратительную связь. — У меня тут соболь с перебитой лапой. Для начала расскажи, как открыть капкан?

Спустя время под чутким руководством отца и вездесущего интернета я борюсь с железным изобретением человеческой жестокости, пока несчастное животное визжит в ужасе.

Не могу его осуждать — я сама себе не доверяю.

Сначала сдуру пытаюсь разжать капкан руками, но ломаю ногти, а пальцы чуть не примерзают к ледяному металлу. Потом я суматошно ищу в вечных льдах Магадана хоть какой — то инструмент, чтобы ослабить пружины. В итоге, как первобытный человек, долблю механизм камнем. Самый примитивный способ, на удивление, срабатывает четко и безотказно, как швейцарские часы.

Капкан щелкает, соболь, запутавшийся в свитере, прыгает на меня, вцепившись когтями в папину куртку, которая оказывается достаточно плотной и приспособленной для таких неожиданностей. Пока перед глазами мелькает вся жизнь на быстрой перемотке, а в голове воспроизводится "Отче наш", я слышу собачий лай за спиной.

Хаски вернулся?

Импульсивно зажимаю пушистый комок подмышкой, но не успеваю ни встать, ни оглянуться, как меня грубо хватают за шиворот.

Я отрываюсь от земли. Зажмуриваюсь, пока меня беспощадно трясут, как грушу, и срывают с макушки капюшон. От неожиданных магаданских горок начинает тошнить. Мои рыжие локоны, разметавшись, падают завесой на лицо, смазывают обзор.

Соболь приглушенно рокочет, тычется в меня, как в подушку безопасности, и весь трясется.

Страшно? Мне тоже. Давай бояться вместе...

Я вся сжимаюсь, уткнувшись лбом в чью — то массивную грудь, бешено вздымающуюся. Слышу биение сердца, которое грохочет, как мотор. Судорожно шмыгаю носом, впуская в себя запахи дубленой кожи, пороха и морозной свежести.

Открываю глаза и тут же жалею об этом, потому что я оказалась в лапах невероятно огромного мужика.

Он высокий, мощный, необъятный.

На его фоне я со своей далеко не хрупкой комплекцией кажусь Дюймовочкой. Мне приходится запрокинуть голову до спазма в шее, чтобы посмотреть ему в лицо. Лучше бы я этого не делала — теперь стало ещё страшнее.

Нервно сглатываю, и ком застревает в горле, перекрывая дыхание. Я беспомощно соплю, часто моргаю и боюсь пошевелиться в капкане его ручищ. Переломает — и не заметит!

Не мужчина, а полярный медведь. Светловолосый, большой, заросший и адски злой, как будто его разбудили в разгар зимней спячки и вытащили из берлоги.

Магаданский викинг.

Кто угодно, но не человек! На каком заводе таких выпускают?

Прищурившись, он буравит меня хмурым взглядом. Задумчиво изучает, словно взвешивая, сразу меня сожрать или засолить на зиму. Под густой бородой наверняка спрятаны клыки. Черты сурового лица ожесточаются до предела, будто в нем выкрутили настройки брутальности на максимум. Глаза насыщенно — голубые и дикие, как у его хаски, который носится вокруг нас.

Я теряю дар речи и мысленно прощаюсь с жизнью, когда на всю тайгу гремит тяжелый звериный рев:

— Баба. Ещё хуже. Лучше бы браконьер.

Дед Мороз, я не настолько плохо себя вела!

Хлесткий звук пощечины прокатывается по всей тайге, суровое лицо дикаря вытягивается в удивлении, а я искренне не понимаю, почему так жжется моя ладонь.

Я ведь не могла этого сделать?.. Я не самоубийца, чтобы нападать на громилу, который вдвое больше меня!

Но почему тогда у него опасно темнеет взгляд, ноздри раздуваются, как у быка, и борода дыбом от возмущения и злости? Хватка на моих плечах становится невыносимой, шумное грудное дыхание, похожее на хрип бешеного зверя, обдает лицо, жар мужского тела окутывает меня, словно пуховое одеяло, а для полной атмосферы под ухом тихо рычит соболь.

Я зажмуриваюсь, обнявшись со спасенным зверьком, как в последний раз.

Вместе и поляжем в тайге, присыпанные снегом. Найдут нас по весне, когда все растает.

— Маму отпусти, леший! — доносится дерзкий голос моего сына.

Он кажется мне галлюцинацией. Или пророком, спустившемся с небес, чтобы спасти мою грешную душу. Мне вдруг так легко становится, будто я свободна…

— Вашу ж мать, — эхом раздается по тайге.

Когда я рискую открыть глаза, то вижу поверженного дикаря, который навзничь лежит на земле, как Гулливер в стране лилипутов. Правая нога застряла в капкане, благо, не медвежьем, руки распростерты, будто он собирается рисовать снежного ангела. Бугай не издает ни звука, не шелохнется и, кажется, даже не дышит. Наверное, ещё и головой приложился.

— Что случилось? — ошеломленно шепчу, часто моргая.

Никитка переминается с ноги на ногу, неловкой почесывает рогаткой затылок, сбивая шапку вперед. Искоса посмотрев на меня, тут же возводит глаза к небу и посвистывает, делая вид, что он тут не при чем и просто мимо проходил.

— Упал дядя, — пожимает плечами. — Надо же, одного снежка хватило, чтобы его вырубить.

— Ты наказан! — фыркаю на сына — хулигана, отбирая у него рогатку и пряча за шиворот. — Оружие я конфискую до выяснения обстоятельств дела! Господи, вот в кого ты такой, а?

— Ну, ма — а — ам, я же тебя защища — а — ал, — канючит он обиженно, в то время как я крадусь к телу и осторожно нависаю над ним, предусмотрительно отодвинув ружье ногой.

В кармане его дубленки звонит телефон, но стандартная мелодия обрывается, а после — сразу же вибрирует мой. Зажав на удивление послушного, почти ручного соболя подмышкой, я дрожащими, замерзшими пальцами лихорадочно попадаю по дисплею, с горем пополам снимаю трубку и, не сводя глаз с нашей случайной жертвы, мычу что — то невнятное вместо ответа.

Губы онемели, язык заплетается. Теперь я знаю, как себя чувствует соучастник убийства, застигнутый на месте преступления.

— Лиза, не могу до нашего Дикарева дозвониться, — запыхавшись, будто лично за ним по тайге бегала, отчитывается тетя Аня. — Выдвигайтесь к сторожке, я туда его направлю. Уверена, он где — то поблизости, поэтому и с сигналом проблемы. Как выйдет на связь, я скажу ему, где вас искать.

— Кажется, мы уже сами его нашли, — обреченно выдыхаю, встречаясь взглядами с бородатым злым мужиком.

Моргает, значит, живой.

Я виновато улыбаюсь ему сверху, и он становится ещё мрачнее.

— Вы в порядке? — невинно взмахиваю ресницами, словно это не я минуту назад отвесила ему оплеуху и не мой сын зарядил в голову из рогатки.

Кто же знал, что мы с будущим начальством встретимся при таких обстоятельствах?

Признаться, я представляла себе его иначе — серьёзным, представительным и опрятным. Таким себе агентом национальной безопасности в черных очках и костюме, но уж никак не одичалым лешим с ружьем через плечо. Впрочем, он тоже вряд ли ждал из столицы драчливого ветеринара. Ещё и "бабу", как грубо меня окрестил. Из его уст это прозвучало как проклятие.

После всего, что произошло, он точно меня уволит!

Если выживет…

— Сколько? — коротко, но четко спрашиваю, показав ему два пальца.

Дикарь медленно переводит взгляд с меня на Никитку, внимательно изучает его, размышляет о чем — то своем.

— Шесть, — заторможено тянет. — В новогоднюю ночь будет семь.

— Ого, экстрасенсорные способности проявляются, — с интересом изучает пострадавшего начальника сын, насмотревшись сомнительных телепередач. — Я слышал, что такое после удара молнией бывает, а тут… всего лишь комочек прилетел.

— Тише, Никита! Хм, вы как? Слышите меня? — повышаю голос, помахав рукой перед контуженным мужиком.

— К сожалению, да. Будь добра, избавь меня от этого неприятного звука, — по — хамски осекает меня он. — Как пенопластом по стеклу, ей — богу! И так благодаря тебе башка раскалывается.

Очнувшись, безумный полярный медведь небрежно отбивает мою ладонь и резко садится. Слегка морщится, пошевелив ногой в капкане, но даже не пикнув от боли, а потом хватает его голыми руками и разжимает одним движением. Пружины выскакивают, не выдержав недюжинной силы, опасный механизм ломается, превратившись в маталлолом.

— Приятно было познакомиться, но нам пора, — испуганно попискиваю, отшатнувшись от этого терминатора.

Не отпуская соболя, хотя сама не понимаю, на черта он мне сдался, я свободной рукой хватаю сына — и собираюсь пуститься со всех ног к машине.

Плохая была идея с Магаданом. Непродуманная. Мне она сразу не понравилась.

— Стоять! — рявкает Дикарев так громко и жутко, что оставшиеся на зимовье птицы разлетаются в панике, пожалев о своем выборе места обитания. Мы с Никиткой застываем на месте, прикинувшись снеговиками. — Кто такая?

— Лиза, — выпаливаю на одном дыхании, избегая прямого зрительного контакта. Боюсь позорного разоблачения.

— Ты серьёзно думаешь, что я с тобой познакомиться решил? Фамилия, явки, пароли! Больше фактов. Откуда ты, на хрена приехала, что забыла в тайге? — сыплет как на допросе. — Что за пацан? Сколько лет? — уточняет неожиданно, как — то странно посмотрев на моего сына.

— Я ветеринар из Москвы. А вы, наверное, Тихон? — выдавливаю из себя улыбку, а сама прячу Никитку за спину. — Прошу любить и жаловать нового сотрудника.

— Пи… сец, — осекается он, переключившись на зверька.

— Соболь, если не ошибаюсь. Я его из капкана вытащила, — хвастливо вздергиваю подбородок, потому что правда горжусь собой, ведь делала это в первый раз.

Однако дикарь моего энтузиазма не разделяет. Грузно поднимается с земли, оттряхивается от снега, закидывает ружье за спину и, прихрамывая, приближается к нам.

— Полный писец, — смерив меня пренебрежительным взглядом, вздыхает со вселенской усталостью. — Вон та недо — машина твоя? — взмахивает лапой в сторону кустов.

— Да, мы застряли.

— Неудивительно. Ещё бы на трехколесном велосипеде приехали, чтобы точно убиться, — ворчит хрипло. — Бери вещи из багажника — и за мной.

— К — куда? — заикаюсь, шмыгая носом, и усиленно прячу своего любопытного ребёнка.

— Отвезу тебя на базу, а потом командирую обратно в Москву. Пацана можешь оставить, будет со мной браконьеров отлавливать, — усмехается, по — доброму поглядывая на Никитку. — А сама собирайся домой, — произносит то, чего я так боялась услышать. — Мне не нужен ветеринар, я передумал…

Не успев договорить, он наступает на поврежденную в капкане ногу, пошатывается и опирается рукой о ствол ближайшего дерева. Сцепив зубы, молча пропускает через себя приступ острой боли. И снова… ни звука.

Страшный мужик. Толстокожий и непробиваемый.

— Я бы поспорила, — выплевываю с сарказмом, о котором наверняка пожалею. — Вам не помешает медицинская помощь, признайте! Медведя я, думаю, тоже вылечу.

— Кхм, что? — оборачивается, врезаясь в меня пронзительным взглядом.

Ничему жизнь не учит! Мало мне было Золотарева, который выжил меня из столицы, так теперь я хозяина тайги против себя настроила. Где прятаться будем?

— Наука — и ничего личного, — судорожно выдыхаю клубок пара, чувствуя, как замерзаю на месте и проваливаюсь в снег. Неуклюже выбираюсь из сугроба, подтянув за собой сонного сына. — Ученые считают, что скелет медведя похож на человеческий.…

— Британские? — хитро ухмыляется Дикарев, выгнув бровь.

У него есть зачатки чувства юмора? Неожиданно. Всегда любила остроумных собеседников, но такому громиле это не идет, разве что если глаза закрыть и только голос слушать — он у него приятный, когда не рычит. В противном случае возникает диссонанс, будто великан Бландербор пытается шутить прежде чем заманить нас в свой заколдованный замок и сожрать. Меня ему надолго хватит — большая, питательная и не настолько старая, чтобы стать жесткой. Не женщина, а запасы на зиму. Не зря же он меня так рассматривает.

— Наши, — буркнув, решаю не продолжать тему. Чревато последствиями.

Я удобнее перехватываю соболя, который позволяет мне плотнее укутать его в свитер, сворачивается калачиком, словно притворяется меховой шапкой. Я бы тоже была не против слиться с окружающим миром, но вместо этого сжимаю Никиткину ладошку — и плетусь за Тихоном, увязая в снегу. С двумя детьми, один из которых плюшевый подкидыш с острыми зубками, передвигаться сложно.

— С такими «умными» нашими чужих можно не бояться, — хрипло произносит Тихон, с трудом абстрагируясь от болевых ощущений. Ведет себя так, будто ничего не произошло, но сыплется на деталях. — Продолжай, будешь вместо радио. Так что ещё рассказывают твои ученые? — на миг оборачивается, пронзив меня хмурым, но с искрой взглядом. — М, ветеринар?

Вспоминаю передачи о животных, которые постоянно смотрит мой отец. Под них он хорошо засыпает, мирно развалившись и похрапывая в кресле, а мой мозг устроен так, что важное фиг сохранит и ни за что не воспроизведет, когда требуется, зато записывает на подкорку любую ненужную информацию, что звучит на фоне. Наконец — то мне пригодилась моя сомнительная сверхспособность. Оставив за плечами годы медицинской практики, я развлекаю Дикаря, чтобы он нас не съел.

— Ближе всех к человеку малайский бируанг, — протягиваю тоном Дроздова, гипнотизируя широкую спину, покачивающуюся впереди и заслоняющую весь обзор.

— М — гу, — мычит Тихон, превозмогая очередной прострел в ноге, и опирается на ружье, используя его как трость. Его верный пес семенит следом, то и дело обнюхивая хозяина и беспокойно поскуливая, будто чует неладное.

Дело дрянь. У меня роженицы не такие терпеливые, как этот железный человек. Про Золотарева вообще молчу — при температуре и кашле сразу брал больничный. Здесь бы он точно не выжил, и при этой мысли в голову лезут крамольные картинки, как мы вместе с Дикарем закапываем моего бывшего на полянке и присыпаем снегом.

Встряхиваю головой, отгоняя от себя чересчур реалистичные и сочные сцены ликвидации изменщика. Тем временем мой язык не прекращает плести ерунду.

— Он выглядит как аниматор в медвежьей шкуре. Умеет обезвреживать капканы, заметать следы к берлоге, жестикулирует и хватается за голову. Кстати, чем — то на вас похож, такой же большой и грозный, только черный, — воспроизвожу на автомате все, что слышала, а сама неотрывно слежу за состоянием моего несостоявшегося босса. Медведя сильно потрепало.… Он самодовольно усмехается, сочтя мои слова за комплимент. Надо бы на этом и остановиться, однако режим автотрансляции у меня не выключается. — Правда, он безобидный. Столкновение с людьми может вызвать у него расстройство кишечника.

Дикарев резко тормозит, и мы с Никиткой едва не врезаемся в его каменную спину. Я и не заметила, как мы дошли до арендованного мной миникара. Прорычав что — то невразумительное, Тихон одним грубым рывком поднимает крышку багажника, и что — то скрипит, трещит внутри… Странно, я была уверена, что заблокировала все замки перед уходом.

— Знаешь, где ты рискуешь оказаться со своей «наукой»? — рычит медведь так угрожающе, что у меня желудок сводит спазмом, как у пугливого бируанга.

— В Москве? — сдавленно попискиваю, наблюдая, как он легко достает из багажника мои тяжелые чемоданы. Даже не морщится, ни один мускул не дрогнет, под бородой не видно мимики, и лишь капелька пота стекает по виску.

— Дядя Леший, нам нельзя домой, — вдруг вскрикивает Никитка, будто проснувшись.

Дикарь от неожиданности роняет одну из сумок себе на поврежденную ногу, делает глубокий, шумный вдох и, сцепив зубы, грузно поворачивается к нам. Облокачивается на маленькую машинку, которая кренится набок под его весом.

— Почему это? — внимательно смотрит на нас, пробирая до костей испытывающим взглядом. — Проблемы?

«Проблемы есть? А если найду?» — звучит у меня в голове с интонациями гопника из подворотни. Белый хаски, который все это время тревожно кружит возле хозяина, вдруг начинает выть в унисон разбушевавшейся вьюге.

Тихон, оттолкнувшись от миникара, подходит ближе, и порыв ледяного ветра приносит ко мне его дикий, терпкий запах вперемешку с липкими снежинками. Наотмашь бьет по лицу, врывается в легкие, клацает капканом по натянутым нервам.

От моего бывшего всегда разило медикаментами и приторными женскими духами, а этот… пахнет настоящим мужиком. Сложно объяснить — нечто из мира животных. Секретный аромат, который не разложить на компоненты. Он будоражит не рецепторы, а сразу нейроны, сигнализируя падкому на брутальную силу дамскому мозгу, что на горизонте появился самец.

Именно такому неандертальцу хочется любезно подать дубинку, которой он оглушит тебя, чтобы взвалить на плечо и забрать в свою пещеру.

Первый порыв — обо всем ему рассказать и попросить помощи. Благо, я своевременно напоминаю себе, что все мужчины по натуре парнокопытные, просто маскируются до поры до времени. Если я планирую задержаться здесь с сыном, то лучше молчать в тряпочку о своих прошлых «заслугах».

Я ветеринар. Точка.

— Нет, — приглушенно отвечаю, переживая, что он распознает мою ложь. — Никаких проблем. Дело в том, что Никитка не хочет идти в столичную школу.

Сын задумчиво молчит, потому что я говорю почти правду, ведь Золотарев собирался его отправить в частную гимназию — пансион с полным проживанием. Не поленился заранее узнать условия, договорился с директором и денег не пожалел, лишь бы избавиться от ребёнка. Я наивно надеялась за год переубедить его, а теперь… все это уже не имеет значения.

— Правильно делает, — Тихон одобрительно улыбается Никитке, и от сурового дикаря веет отцовским теплом. У него самого, если не ошибаюсь, нет детей. — Ничему хорошему ваши москвичи не научат.

Он опускает огромную лапу на макушку моего сына, покрывая ее почти полностью, и треплет, как собаку по холке, смахивая снежинки с шапки. Неосознанно улыбаюсь. И вдруг замечаю у него кровь между большим и указательным пальцами.

— Что с рукой? — перехватываю мощное запястье, чтобы рассмотреть рану поближе, и гроза всей тайги внезапно цепенеет.

Кажется, что он растерялся, но я выбрасываю эту глупость из головы.

— Твой подопечный цапнул, — отмерев, кивает на соболя, а тот рычит и дергается, будто собирается добавить. Шикаю на него, как на щенка непослушного, и локтем прижимаю к своему боку этот вредный урчащий комок в кашемире.

Хаски подбегает к нам, чтобы защитить хозяина, но его внимание забирает Никитка. Сын приседает, чешет пса по спине, и тот, завиляв хвостом, принимается лизать ему щеки. Я держу на мушке Дикарева, контролирую кусачего соболя, а боковым зрением наблюдаю за ними.

Честное слово, мне уже нечем нервничать.

— Это хоть и мелкий, но дикий зверь, — поучительно читает мне лекцию Тихон. — Так что осторожнее с ним, а то прижала к самому ценному, как родного.

Он многозначительно и совершено бесцеремонно смотрит на мою грудь, которая в отцовском пуховике кажется на размер больше. Что — то неуловимое мелькает в его прищуренных глазах, но я вычеркиваю очередное «показалось» из памяти. После этой ночи с Дикаревым до конца жизни креститься придется.

— Надо делать уколы от бешенства, — переключаюсь на его лапу, как бы невзначай обводя пальцем место укуса. Кожа дубовая, но горячая, несмотря на мороз.

— Соболю? — притупленно произносит он, на секунду осипнув, а потом прочищает горло.

— Вам… — ловлю пальцами воздух, когда он чересчур резко и нервно отдергивает руку, будто я прокаженная, а мои прикосновения ему противны, и прячет сжатый кулак в карман дубленки. — А хотя… — хмурюсь, возмущенная его неадекватной реакцией. — Ему тоже не помешает. Мало ли, чем от вас мог заразиться.

— Надеюсь, твоя болтливость не распространяется воздушно — капельным путем и ты не передашь ее местным обитателям. Если после контакта с тобой этот соболь тоже заговорит, я точно вздернусь на ближайшей лиственнице.

— Вряд ли какая — то из них вас выдержит, — скептически выдаю, запрокинув голову и оценив покачивающиеся на ветру ветки.

Недовольно что — то прохрипев и обреченно качнув головой, Тихон загружает в одну руку все мои сумки и чемоданы, словно они ничего не весят, во вторую — берет свое бессменное ружье, а потом как можно бодрее шагает вперед. Нога подводит, но ему плевать.

Прет дальше, как танк, через кусты.

Не оглядывается, показывая всем своим поведением, что ни видеть, ни слышать меня не хочет.

И что я ему сделала?

— Нам бы привал где — нибудь сделать. Я бы вам тугую повязку на ногу наложила…

Молчит. Назло мне, ускоряет шаг.

Разумеется, хромает. Баран упертый.

— Укус надо обработать. У меня в вещах чемоданчик с медикаментами, правда, ветеринарный…

Надрывный кашель прокатывается по тайге. Вот и весь ответ.

Лучше бы к черту послал. Человеческая речь мне понятнее, чем медвежья.

— Здесь, вроде бы, сторожка неподалеку.

Снова тишина.

Он мне бойкот объявил?

— Дяденька Леший, а куда мы идем? Долго ещё? Что — то я замерз, — подает голос Никитка, и его Дикарев проигнорировать почему — то не может.

— К моей машине. Потерпи, она рядом, и там печка работает. Отвезу вас в пункт назначения. Переночуете, а завтра видно будет, что с вами делать.

— А как же миникар? Мы не можем его оставить! — испуганно озираюсь. — Я должна вернуть его в автопрокат.

— На рассвете заберем, — рявкает. — Не намерен я в темноте с ним возиться.

— Вдруг угонят?

— Ты хотела сказать — унесут? — раздражается, но по — прежнему избегает зрительного контакта со мной. Ускоряет шаг. — Кому на хрен сдался этот клоп? Для тайги абсолютно неподходящий транспорт.

— Но…

— Выключись! — летит хамовато.

— М? — мычу я, забыв о свой дополнительной функции радио.

— Устал я от твоей стрекотни, рыжая, — протяжно вздыхает. — Дальше идем молча.

Мрачный внедорожник черной кляксой выделяется на фоне снежной тайги. Я вижу его издалека и, окрыленная надеждой, что мы с сыном наконец — то согреемся, на всех парах лечу к машине, обгоняя Тихона. Ноги по щиколотку увязают в снегу, но я иду к цели и не вижу препятствий, пока одно из них не настигает меня сзади, по — медвежьи хватает за плечо и грубо задвигает за спину.

— Да что вы меня трясете постоянно, — возмущенно выдыхаю вместе с паром и шмыгаю замерзшим носом. — Меня так и укачать и может.

— Ш — ш — ш-ш! — отмахивается Дикарев, как от назойливой жужелицы.

Хаски предупреждающе лает, встав в стойку, в то время как его хозяин опускается на одно колено, облокотившись о здоровую ногу, и водит ружьем по земле. Я любопытно вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, что там рисует дикий мужик, и в этот момент с жутким щелчком срабатывает ловушка, припорошенная снегом.

— Ой, — отскакиваю назад под аккомпанемент соболиного рычания. Инстинктивно обнимаю Никитку.

— Здесь вам не Москва. Вы гости в тайге, помните об этом и ведите себя прилично, — тихо и устало отчитывает нас Тихон, невозмутимо хромая дальше. — Идите четко по моим следам, если своих мозгов нет.

Все наши чемоданы и сумки небрежно летят в багажник «Патриота», как будто это не вещи, а хлам. Расправившись с ношей, дикарь заботливо помогает Никитке взобраться на заднее сиденье, пристегивает его, после чего без энтузиазма косится на меня. В прищуренных прозрачно — голубых глазах так и читается: «Ты ещё здесь? Я надеялся, что испарилась». Благо, вслух он говорит другое:

— Ты с ним так и поедешь? — кивает на зверька, которого я трепетно прижимаю к себе, как младенца, которого только что родила под деревом.

— Не бросать же его в лесу хромого. Надо лапку осмотреть после капкана, — вздохнув, переключаю внимание на пострадавшую ногу Дикарева, которую он тянет, когда занимает водительское кресло. — И вам, кстати, тоже!

Вопреки здравому смыслу и подсознательному страху перед этим первобытным человеком, я всё — таки устраиваюсь впереди, рядом с ним, чтобы контролировать его состояние. Он же умирать будет — и все равно не признается, что ему плохо. Покажет большой палец и гордо уйдет на дно.

Настоящий мужик, но раздражает до предела.

— Лапу? Мне? — потешается надо мной, заводя двигатель. — Не суетись, ветеринар, свои конечности я бабам не доверяю. Сам разберусь.

— Я могу сесть за руль, если вам тяжело, — рискую предложить, а он пронзает меня уничижительным взглядом. — У меня есть права. Не просроченные! Показать?

— Этого ещё не хватало, — злится. — Баба за штурвалом как обезьяна с гранатой. Не знаешь, в какой момент рванет — и кишки по салону.

— Мизогин, — утыкаюсь носом в боковое окно.

— Вот и познакомились, — трогается с места. И тут же глохнет, потому что нога соскочила с педали.

Я думала, что у меня сын упрямый до жути, но таежный мужлан переплюнул его. Придется брать этот бастион хитростью. К счастью, опыт есть — на ребёнке натренировалась, а он недалеко от него ушел. Как говорится, у мужчин первые сорок лет детства — самые сложные.

Интересно, а Тихону сколько? Кажется, он сильно старше меня. Или просто одичал. Под бородой и тулупом непонятно.

— Никитке в туалет надо, — заявляю как можно убедительнее.

— Неправда, я не хочу, — бойко отзывается мой мальчик, ломая мне всю легенду.

И в кого ты такой честный, малыш?

— Значит, мне надо, — выпаливаю, взяв удар на себя.

— Московская зассанка на мою голову, — закатывает глаза Тихон. И вдруг резко тормозит, на этот раз не из — за проблем с ногой. — Тайга все стерпит. Любое дерево выбирай, но не заходи далеко и будь на виду.

— С ума сошли? — вжимаюсь в кресло. — Я же себе все отморожу, меня даже стратегические запасы в виде жировых отложений не спасут.

— Чего? Где? — оценивающе кружит по мне взглядом. Буквально раздевает глазами, заставляя почувствовать неловкость. — Правильная баба костями греметь не должна.

Удивленно выгибаю бровь.

— Это комплимент, что ли?

— Боже упаси, — отворачивается. — Закон природы.

— Я же из каменных джунглей, — смеюсь, чтобы разрядить обстановку. — Пощадите. Может, всё — таки в сторожку? Я быстренько.

— Леший с тобой! — бьет ладонью по рулю. — Поехали.

Мы добираемся до места быстрее, чем пререкались. Останавливаемся возле маленького деревянного домика, похожего на избушку Бабы Яги. Я беру свой ветеринарный чемоданчик и автоаптечку из багажника, а после, мысленно перекрестившись, захожу в тесное темное помещение вслед за Тихоном и Никиткой.

Выпускаю из рук соболя, и он шустро прячется, юркнув за печку. Хаски провожает его грозным лаем, но не нападает. Сын скидывает куртку, падает на медвежью шкуру перед камином, в котором ещё тлеют дрова, и чувствует себя как дома.

— Снежок, ко мне! — грохочет на весь домик.

Какое милое прозвище для белого волчары, который обманчиво игриво виляет хвостом и лижет руку хозяину... Я будто попала в логово маньяка, огромного и опасного, причем сама же его сюда заманила. С опаской озираюсь по сторонам, прижав к груди медикаменты. Впереди самое сложное — обезвредить и подлатать Дикаря.

— Раздевайся, здесь натоплено, — рявкает он так сурово, что я подчиняюсь на автопилоте. Если бы я действительно хотела в туалет, то опозорилась бы прямо на пороге.

Послушно сбросив с себя папин пуховик, я поздно осознаю, что стою в одних джинсах и утягивающем боди телесного цвета. Мой красный свитер утащил на себе воришка — зверек. Сейчас я похожа не на врача, а на героиню низкобюджетного порнофильма.

— Кхм, — доносится недоуменно, и в меня врезается острый мужской взгляд.

Тихон закашливается, подавившись слюной, и замирает в спущенной с одного плеча дубленке. Заторможено и хмуро разглядывает меня с ног до головы. Медленно, внимательно, с интересом.

Судя по реакции, не такой уж он и старый. Вот только мне от этого ни капли не легче.

Дикарев

Баба ночью в тайге — к беде. Особенно если она полуголая. Именно такой мне показалась Лиза, когда сняла свой пуховик, а я имел неосторожность боковым зрением зацепиться за ее фигуру.

— Кхм, — застревает сухой ком поперек горла.

Она стоит как ни в чем не бывало в темноте сторожки, обнаженная по пояс, гордо выпятив грудь без сосков, как у манекена. Мало ли, какие у этой москвички отклонения. Ателия, наверное.

Но все равно шикарная, зараза. Фигура как песочные часы, аппетитные округлости, ровные, длинные ноги в обтягивающих джинсах и достаточно крепкие, широкие бедра, чтобы носить на себе все это добро. Кокетничала, когда себя критиковала. Никаких «жировых запасов» — все как доктор прописал.

Впрочем, после вонючих браконьеров мне любая баба в радость. Однако столичные типа этой — табу. От них надо держаться подальше. Не влезай — убьет.

— Прикройся, иначе все зверье в округе распугаешь, — бросаю нарочито холодно и лениво.

Организм недвусмысленно реагирует на особь противоположного пола. Лоб покрывается испариной, а по спине ползет капля пота. Зато лицо кирпичом. Ах, вот ты какая — хорошая мина при плохой игре.

Осознав, что половина моего тела всё ещё в дубленке и рискует свариться до готовности, я сбрасываю верхнюю одежду полностью. Следом борюсь с шерстяным свитером, застряв в горловине, напрягаю мышцы — и остаюсь в одной футболке расцветки хаки. Дышать становится легче, и я делаю это полной грудью, поймав на себе растерянный взгляд рыжей, прикованный к моему торсу.

Она так и застыла в неглиже, как статуя. Сына бы постыдилась, если меня за мужика не считает.

— Вещи в машине, а свитер у соболя, — тихо оправдывается.

— Сами между собой разбирайтесь, я ему не нравлюсь.

Покосившись на пушистую задницу за камином, обреченно взмахиваю рукой, стягиваю свою футболку и кидаю Лизе. Ловит она четко, как баскетболистка, и заторможено моргает, потеряв дар речи. Лучше бы оделась — сил никаких нет на нее смотреть.

— Ведро за перегородкой, — хмуро киваю на стенку.

— Какое ведро? — Она продолжает стоять на месте, обнимая мою футболку.

Сжечь ее потом придется. Только пока не решил: ведьму или одежду, к которой она прикасалась.

— Туалет, мадам, — усмехаюсь, когда она вытягивается в лице.

— Мне уже не надо, — шумно выдыхает она.

Выругавшись себе под нос, бросаю пару поленьев в камин, разжигаю его на старых, тлеющих углях, чтобы помещение осветить и тепло сохранить. Потрепав Никитку по макушке, немного смягчаюсь и жестом приказываю Снежку охранять маленького гостя. К чужому пацану я отношусь с особым трепетом, несмотря на то что он меня обезвредил снежком в тайге. Все ему простить готов.

Где — то далеко мой такой же бегает...

Черт! Какая же ты тварь, Дарина! И эта, землячка твоя, наверняка тоже с подвохом. Раздражает!

— На черта голову мне морочишь? — тихо цежу, разозлившись на Лизу, но при этом не желая напугать ее сына. — Острых ощущений захотела? Так я тебе их устрою, только без пацана возвращайся.

В сердцах хватаю склянку с полки, выпиваю все ее содержимое залпом и только потом понимаю, что это не вода, а настойка.

Для потенции.

Тьфу, мне только этого не хватало! Нога вывихнута, башка гудит, риск бешенства, так ещё и минут через пять рыжая заноза станет ещё красивее.

Туманные перспективы.

Я сбрызгиваю остатками укус на руке, обеззараживая рану. Как черт из табакерки, рядом со мной молниеносно появляется Лиза. Перекинув мою футболку через плечо, берет меня за руку. Осматривает, рисуя круги нежными пальцами на огрубелой коже.

— Что это? — хмурится она, покосившись на склянку, которую я сбросил на шкуру, как будто это контрабанда.

— Настойка для нашего участкового Макарского. Он втайне от жены хранит ее и пьет в сторожке.

— Что — то.… запрещённое? — произносит она заговорщическим шепотом, вплотную приблизившись к моей груди и запрокинув голову, чтобы поймать зрительный контакт. Дышит дробно и часто. Пахнет вкусно — сладостями из детского новогоднего подарка и какао с карамелью.

— Травы и ничего криминального. Народный рецепт для мужской силы, — выпаливаю без задней мысли, а Лиза краснеет и отшатывается.

— Сочувствую, — выдает неожиданно, бегая по моему торсу горящим взглядом, который быстро потухает. Неопределенно качнув плечами, она вздыхает с разочарованием и тоской, будто вдруг поняла, что реклама Газпрома обманывает и не все мечты сбываются. — Желаю здоровья.

— Новый год нескоро, прибереги свои пожелания.

В свете огня наконец — то удается рассмотреть, что Лиза не голая, а в каком — то дурацком корсете бежевого цвета. Он обтягивает ее так, что талия стала осиной и грудь призывно приподнялась, как у куртизанки.

Всё — таки лучше спалить к чертям на костре инквизиции, но вместо этого насильно натягиваю на нее свою футболку, которую она до этого момента брезгливо игнорировала.

Нравится не нравится, терпи, моя красавица! Это в твоих интересах, пока по моей крови стремительно разносится настойка, о действии которой я знаю лишь по восторженным отзывам Макарского. А ещё по словам хозяина курорта Салтыкова, который однажды случайно напился ей вместо алкоголя, чтобы с девчонкой здесь согреться. Вроде бы, никаких побочек.

Правда, после этого он женился... Мне такого счастья не надо.

— Я когда учился, практику проходил в ФАПе в деревне. Местная бабка, кто — то типа знахарки, выбрала меня, чтобы опытом поделиться. Я сначала скептически к ней относился, как к шарлатанке, пока она не показала диплом доктора медицинских наук. На старости лет решила быть ближе к природе. Я от неё большему научился, чем в медучилище, — рассказываю, чтобы отвлечься и остыть.

На автомате беру стерильный бинт из аптечки, которую захватила из машины Лиза, смачиваю его спиртовой настойкой и сам перевязываю себе руку, лишь бы эта красивая баба больше меня не касалась.

— А вы… врач? — испуганно попискивает она, как мышка, сожравшая чужой сыр.

— По первому образованию я фельдшер, — уточняю, с подозрением изучая ее. С самого начала нашего знакомства меня не покидает ощущение, что рыжая ветеринарша что — то скрывает.

В камине трещат дрова и вспыхивает огонь, ясно намекая, как с ней правильнее было бы поступить. Жаль, мы не в Средневековье.

— А по второму — леший? — лукаво улыбается она, и в зеленых глазах скачут искрящиеся смешинки.

Мои родители — потомственные врачи — с пеленок вбивали мне в голову, что я должен пойти по их стопам. Несмотря на то что физкультуру, спорт и стрельбу я любил больше, чем биологию, при поступлении у меня и мысли не возникло выбрать отличный от семейной династии путь. Как говорится, сжали булки — и вперед грызть гранит науки.

На практике я вдруг понял, что медицина — это не мое. Озарило как по щелчку, и именно бабка — знахарка помогла мне найти себя. Как чертов психолог, она задала мне несколько провокационных вопросов, после которых я осознал, что люди будут здоровее и живее без моего вмешательства. Но так как бросать дело на полпути не в моих правилах, я с горем пополам закончил училище, а потом… вместо медицинского института подал документы в академию федеральной службы безопасности — и поступил с первой попытки.

Семья была в шоке, ведь до последнего никто из родных не знал о моем решении. Радостная лично для меня новость обернулась скандалом. Отец отрекся от меня, руководствуясь мнением, что «лучше иметь дочь проститутку, чем сына мента». Мать его переубедить не смогла, так что мне ничего не оставалось, кроме как прекратить общение. Правда, деньги я им пересылаю до сих пор, на расстоянии тысяч километров выполняя сыновий долг.

Вот так мои амбиции стали выше семейных уз.

Жалел ли я об этом? Ни дня! Я чувствовал себя на своем месте.

Служба в органах была моим призванием, пока я не потерял все из — за Дарины. Стоила ли она того? Пф, разумеется, нет! Ни одна баба такого не стоит, но понял я это слишком поздно. Неправильно расставил приоритеты, руководствуясь то ли сердцем, то ли кое — чем сильно ниже.

Отныне я слушаю только мозг.

Столько лет прошло, а мне до сих пор не хватает своей работы, поэтому я и гоняю браконьеров по тайге, как ФСБшник диверсантов. Но говорить о прошлом мне не хочется, тем более с бабой.

— Много будешь знать — плохо будешь спать, — ворчу, отворачиваясь от неё и ковыляю к дивану. Рухнув на него мешком, скидываю обувь, чтобы проверить ногу.

— Повезло вам, что капкан не медвежий, — с умным видом протягивает Лиза, устраиваясь рядом со мной, и наклоняется, касаясь меня плечом и щекоча длинными, кудрявыми волосами.

— Медведи в спячке, ветеринар, — закатываю глаза, отодвигаясь от неё и отмахиваясь от ее обволакивающего запаха. — Так что это тебе повезло, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали, — намекаю грозно, но она и бровью не ведет.

То ли бесстрашная, то ли юродивая. Склоняюсь ко второму.

Она упрямо пересаживается ближе, будто преследует меня, важно колышет своими… аптечками, которые держит под грудью. Утонув в моей футболке, она выглядит ещё привлекательнее.

Проклятая настойка. Но рецепт рабочий, Макарский не приукрашивает.

Может, запатентовать, пока не поздно?

Представляю, как «обрадуется» отец, когда увидит рожу своего непутевого сына — мента на препаратах от импотенции. Он из — под снега меня достанет, прибьет и закопает поглубже, чтобы не позорил фамилию.

— Давайте я повязку наложу, — неожиданно опускается к моим ногам рыжая бестия.

Меня словно парализует. С отпавшей челюстью я наблюдаю, как она оказывается между моих широко разведенных коленей, головой аккурат напротив паха, и суетливо копошится в своих чемоданчиках, как кошка в лотке.

Непослушные под стать хозяйке, огненные локоны, растрепавшись, завитыми кончиками подметают пол, и я машинально сгребаю всю густую копну в кулак, придерживая на затылке.

Пошлые ассоциации становятся ещё ярче.

— Давай я сам, а? — не приказываю, а уже умоляю, потому что голос сипнет.

— Самому неудобно, — фыркает она, запрокинув голову.

— Тут не поспоришь, — бубню слегка расстроенно.

Лиза шустренько, думая, что я не замечу, скользит взглядом по моему торсу, шевелит губами, будто кубики пересчитывает, на доли секунды задерживается в районе ширинки, которая начинает ощутимо давить. Закашлявшись, она завязывает себе волосы в хвост медицинской перчаткой, с характерным звуком шлепая латексом, и ныряет в раскуроченную аптечку за эластичным бинтом.

Сдув озорную пружинку со лба, эта медсестра из фильма для взрослых эротично сопит, пока медленно закатывает мою штанину. Теплые пальцы касаются ноющей лодыжки, ощупывают мышцы, массируют — и становится легче.

Своеобразные предварительные ласки. Мне даже нравится.

Приняв как должное тот факт, что мои мозги окончательно стекли вниз под действием чудо — эликсира, я сдаюсь и с поражением откидываюсь на спинку дивана. Прикрыв глаза, улавливаю детский смех и поворачиваю голову к Никите. Невольно улыбаюсь, отвлекаясь от его матери между моих ног.

Пацан сидит спиной к нам и, к счастью, не обращает внимания на то, чем мы тут занимаемся на диване. Он чешет Снежку живот, а тот качается на спине, пускает слюни и довольно поскуливает, виляя хвостом, как дворняга. Никита заливисто хохочет, забавно похрюкивая.

Как быстро они подружились. Хаски признал в мальчишке своего, а сейчас играет с ним, как с щенком. Удивительно, ведь он надрессирован нарушителей вычислять, ловушки находить и лесное зверье спасать, а не ластиться к первому встречному, как домашний питомец.

— Мам, можно мне собаку, когда домой вернемся? — не оборачиваясь, просит Никита.

Я бы не смог ребёнку отказать, но у этой рыжей ведьмы ничего святого.

— Нет, маленький ты ещё, — чеканит она безапелляционно, дергая бинты. Я морщусь, сцепив зубы, и переживаю так, как будто она лично мне отказала. — Мы в ответе за тех, кого приручили, — затягивает повязку туже. Откуда в ней столько силы? Бой — баба, хотя на вид нежная и уютная. Внешность обманчива. И голос командный прорезается. — Уход за животными требует определенной дисциплины, а ты даже носки свои до корзины донести не можешь. Пес не игрушка.

— Мам, я ответственный! Я приручу.… Тьфу, то есть научусь! Правда, дядя Леший? — с мольбой смотрит на меня, оглянувшись. Складывает ладошки перед собой. — Я же взрослый?

— Тебе лет — то сколько? — усмехаюсь.

Классный пацан. Меня чем — то в детстве напоминает — такой же упертый. К цели прет напролом, сметая препятствия.

— Скоро будет семь, — гордо сообщает. — В новогоднюю ночь.

«Ты должен его найти», — бегущей строкой пролетает перед глазами, будто выжжено на сетчатке.

— Моему сыну тоже.

— Никогда бы не подумала, что у вас есть дети, — доносится неожиданно приятный женский голос, на который реагируют все системы организма, особенно репродуктивная.

— Я тоже, — повторяю с налетом безнадеги и пессимизма. — Ты ещё здесь?

Хмуро смотрю вниз, себе под ноги, где мелькает рыжая копна. Как красная тряпка, ей — богу! Я ведь почти расслабился, но одной будоражащей кровь картинки хватает, чтобы я напрягся ещё сильнее.

— О, класс! Я переживал, что в тайге скучно будет, но теперь подружусь с сыном Лешего! И мы будем вместе отмечать день рождения! — восклицает Никита под аккомпанемент одобрительного собачьего лая. — Кстати, а где он?

Мальчишка крутится на месте, как заводной волчок, и наивно озирается по сторонам, будто мой пацан сейчас со связкой дров войдет в сторожку. Или выскочит из камина.

Я бы обрадовался такому сценарию — не пришлось бы искать кровного наследника фиг знает где, а потом ещё и отнимать его у приемных родителей, если они есть. К сожалению, чудес не бывает, а Дед Мороз — всего лишь аниматор по вызову. Поэтому, как обычно, я всего добьюсь сам, но через жопу.

— Не знаю, — выпаливаю честно.

— Не общаетесь с сыном? Обычная история, — нравоучительно раздается у меня между ног. — По статистике часть мужчин просто не выдерживают испытания отцовством и бросают жену с ребёнком в первые два года после его рождения. Больше половины разведенных отцов никак не участвуют в жизни семьи.

На редкость бесящая баба. Заводит с полуоборота. Во всех смыслах.

И злюсь на нее, и одновременно… в общем, настойка действует.

— Можно подумать, бабы от детей не отказываются, — цежу гневно, вспомнив Дарину и ее «новогодний подарок». — Никого я не бросал, так что переключай свое радио на другую станцию. Вещай лучше про погоду, — нервно дергаю ногой. — Ты скоро?

— Все, я закончила, — с облегчением выпаливает она. — Как вам? Нормально? В медпункт все равно надо обратиться, пусть снимок сделают.

Я рассматриваю забинтованную ногу. Выглядит повязка вполне сносно: крест — накрест и уголок аккуратно заправлен. Сразу видно — Лиза старалась.

Всё — таки есть у ветеринара потенциал. Но пока не представляю, как с ней работать.

Свихнусь же!

— Ты мне ногу, как ребёнка, запеленала. Позывной у тебя будет Акушерка, — подшучиваю над ней, а она испуганно икает.

Схватив в одну руку обе аптечки — и ветеринарную, и человеческую, второй — она опирается о мое колено, чтобы встать. Зацепившись за ботинок, спотыкается и чуть не летит назад, а у меня дурацкий рефлекс срабатывает. На автомате ловлю ее за талию, страхую от падения ценой своего психического здоровья.

— Ой, — пищит Лиза, приземляясь мне на бедро.

— Г — хм, решила мне вторую ногу сломать? — хриплю, когда она в поисках точки опоры невольно прижимается ко мне грудью. От ее близости становится жарко. Кажется, пот по моему торсу уже ручьями льется.

— Вы мне показались сильнее и выносливее, — дерзит конопатая заноза, яростно сдувая непослушные пряди с покрасневшего лица, но в поникшем голосе сквозит легкая обида. — Не такая уж я и тяжелая.

— Ты не тяжелая, а резкая, как понос. Чер — р — р — рт, р — р — р — р…

Я перехожу на язык животных, когда Лиза пытается встать, но вместо этого ерзает там, где лучше не надо... Каждое неловкое движение отзывается прострелами в паху. Перехватываю ее за ягодицы, чтобы остановить. Невольно оцениваю «перспективы сотрудничества». Под ладонями приятно, упруго, тепло и в меру мягко. Минздрав рекомендует.

Лиза вдруг вскакивает с меня как ошпаренная, оставляя легкий флер конфетных духов и болезненную неудовлетворенность.

— Да чтоб тебя! Все, поехали!

Разозлившись сам на себя, а заодно на Макарского с его специфическими заказами, я засовываю ногу в ботинок, не завязывая шнурки. Хватаю тулуп, цокаю Снежку, и он тут же делает стойку.

— Мама, соболя забыли! — взволнованно кричит Никита, подрываясь с места. — Я его сейчас заберу!

Не долго думая, он юркает за печку, где все это время дрожит и рычит пуховая задница.

Безбашенный, как мать!

— Не трогай! Укусит, — вопит Лиза.

— Фу! — командую по привычке.

Никита игнорирует нас обоих, пытается поймать пищащего в панике зверька за хвост, но лихорадочно рассекает ладошками воздух, когда тот забивается глубже. Зато Снежок мой приказ слышит, но понимает по — своему — и спешит научить своего новообретенного собрата хозяину служить. С тихим рычанием он клацает зубами, хватая Никиту за свитер, и со всей дури тащит его ко мне.

— Э — э-э, ты чо? Фу — у, — возмущается он и скользит по деревянному полу, размахивая руками и ногами.

Я поднимаю пацана на руки и прижимаю к себе, усадив на локоть. Худой и легкий, как пушинка.

— Никита, нельзя так, — подлетает к нам Лиза, поглаживая сына по спине. — Ты в порядке?

— Дядя Леший, а как же соболь? — шмыгает он жалобно, вытирая рукавом нос.

Пока размышляю, отругать его или пожалеть, в домике происходит какое — то звериное сумасшествие. Хаски, решив, что обидели человеческого «щенка», бежит мстить за него.

— Снежок, твою дивизию, — глотаю ругательства и морщусь от грохота.

Соболь, не желающий умирать молодым, без боя не сдается. Маленький, но гордый зверек выпрыгивает из — за камина, совершает кульбит в воздухе и, воспользовавшись эффектом неожиданности, уклоняется от пасти пса. Каким — то образом карабкается на полки — и начинает бешено носиться по ним, смахивая все мои настойки, которые мирно ждали Макарского.

Разрушительная соболиная мощь усиливается красным свитером, который обкрутился рукавом вокруг его пушистого тельца и шлейфом стелется следом.

Полки складываются по принципу домино, на пол скатываются последние склянки и разбиваются вдребезги, выпуская спиртовые пары. Зверек успевает слететь со стены до того, как его придавит арсеналом мужской силы. Он мечется, наворачивает круги в опасной близости от открытого огня — и второй рукав кофты вдруг загорается.

Теперь он настоящий бунтарь. С полыхающим революционным флагом.

— Да стой ты, боже, — сокрушается Лиза и по — матерински бережно ловит соболя за шкирку, срывая с него свой свитер и отбрасывая в сторону.

Снежок садится у моих ног, делая вид, что не участвовал во всей этой вакханалии. Никита затихает, обняв меня. Вместе мы растерянно наблюдаем, как посередине сторожки образуется локальный пожар, будто ведьмы шабаш устроили.

— Так, я все потушу, — успокаивает меня рыжая, и где — то в глубине души я понимаю, что это начало конца.

— Не вздумай! — рявкаю грозно, когда Лиза не глядя накрывает тлеющую кучку кашемира первым, что попадается под шальную руку…

Пуховик, а это, как назло, оказался именно он, ярко вспыхивает. Пламя стремительно распространяется по сжатому, захламленному помещению. Оранжево — алые языки попадают на разлитую настойку и скачут по осколкам.

Когда я предлагал сжечь колдунью, то не ожидал, что она разведет огонь прямо в моей сторожке.

— Тебя кто этому учил, дурында московская! За что ты на мою голову, ненормальная!

Я грубо дергаю Лизу за локоть и оттаскиваю ее вместе с адским соболем от очага, при этом не отпуская Никиту, который вцепился в мою шею мертвой хваткой.

Файер — шоу набирает обороты.

Залитая алкоголем медвежья шкура вспыхивает как по щелчку зажигалки. Огонь перекидывается на сухие дрова, жадно облизывает бревенчатые стены.

Гори — гори ясно….

Где же я так нагрешил?

Лиза

— Дядя Леший расстроился, наверное, — участливо вздыхает Никитка, высунувшись из открытой двери внедорожника.

— Не то слово, — цежу сквозь плотно стиснутые зубы, исподлобья поглядываю на зарево пожара и кутаюсь в большеразмерный тулуп Тихона, в который он меня собственными лапищами упаковал, когда сгорел мой пуховик. Точнее, я его спалила. Вместе со сторожкой. — Он меня прибьет, — тихо бубню, уткнувшись замерзшим носом в широкий, меховой воротник, что пахнет овчиной, порохом и диким, неодомашненным мужиком.

Сын послушно сидит бочком на пассажирском месте, свесив ноги и нервно болтая ими в воздухе. Между огромными колесами, оставляя следы лап на снегу, важно патрулирует территорию Снежок, которому было жестко приказано: «Охранять!». Из багажника обиженно рычит соболь — в салон Тихон его не пустил, а я не рискнула спорить. По злому, метающему молнии взгляду прочитала, что если скажу хоть слово против, то сама побегу следом за машиной.

— Не — е — е, он большой и добрый. Пожалеет.

— Уже пожалел… о нашей встрече, — обреченно шепчу, покосившись на обнаженного по пояс хозяина тайги, который провожает свою хижину в последний путь.

Дикарь в бешенстве. И я не могу его осуждать.

Неловко получилось. Недружественно.

— Мам, а вдруг он простудится и кашлять будет? — с укором цокает Никитка. Давит на совесть, которая и так уже сгрызла меня изнутри, а сейчас обгладывает кости.

Что я могу сделать, если даже подойти к нему боюсь? Со стороны наблюдаю за результатом своей хронической невезучести. Плакать хочется, как будто это мой дом превратился в пепелище.

Вой сирен стоит в ушах, прибывшая на место пожарная бригада без особого энтузиазма тушит обугленные бревна, а местный участковый в панике носится вокруг, видимо, переживая за утраченный эликсир мужской силы. Чужая жена на неопределенный срок останется недолюбленной, зато меня, судя по всему, после этого инцидента вылюбят по полной. В самом плохом смысле слова.

— Ты прав, сынок, я попробую уговорить его сесть в машину, — неуверенно топчусь по снегу, не отрывая глаз от разъяренного Дикарева. Собираюсь с духом, чтобы подойти ближе.

Мрачный сгусток негатива. Медведь без берлоги.

Богатырь после нашествия монголо — татарского ига.

Он стоит к нам спиной, будто высеченный из камня. Плечи грузно поднимаются и опускаются в такт тяжелому, свирепому дыханию, литые мышцы зловеще перекатываются под лунным светом, кулаки судорожно сжимаются до хруста костяшек. Вдоль позвоночника по грубой блестящей коже, несмотря на лютый мороз, стекают капельки пота.

Я несильна в мужском организме, но меня терзают смутные подозрения, что с ним не все в порядке. Не знаю, чем он думал, когда хлебал свою виагру кустарного производства, но она явно подействовала. В сторожке я успела случайно оценить всю мощь чудо — настойки наощупь, самым чувствительным, ищущим приключений местом — и ещё тогда подумала о побочном эффекте, который неизбежно накатит, если не использовать энергию по назначению. Озвучить свои опасения вслух смелости не хватило, но я ожидала, что его народная медицина боком выйдет.

— Тихон, может, пора ехать на базу? — вкрадчиво прошу, подушечками пальцев касаясь его между лопаток, которые мгновенно заостряются. Обжигаюсь и отдергиваю руку, потому что он твердый и горячий, как раскаленное железо. — Все равно вы здесь уже ничем не поможете.

Дикарев не шелохнется, а лишь поворачивает голову вбок, сдавленно матерится, выпускает изо рта клубок пара, превращаясь в огнедышащего дракона. Я вижу, как играют желваки на его скулах, как напрягается по — настоящему звериный профиль, слышу злобное рычание, от которого мурашки по телу — и тулуп не спасает. Наоборот, я в его одежде как в капкане.

Скрипнув зубами, Тихон выставляет раскрытую ладонь, резким движением сжимает ее в кулак и грозит мне, чтобы заткнулась. Жестом приказывает вернуться в машину и не раздражать его ещё сильнее.

На моем месте лучше бы покориться и молча улизнуть, пока лесной мужик не достиг точки кипения, но… мы в ответе за тех, кого чуть не убили. Как минимум, дважды.

— Тогда заберите свой тулуп, а я пока в салоне согреюсь, — после короткой паузы продолжаю говорить сама с собой, потому что Дикарев сейчас напоминает безмолвную статую. — Я в своем заглохшем миникаре шубу на переднем сиденье забыла — по пути мы могли бы ее забрать.

— Завтра! Эвакуатор все вместе доставит, — отрывисто чеканит бирюк, не оглядываясь. — Отстань от меня, не доводи до греха, — тихо предупреждает.

— Возможно, у вас в тайге принято разгуливать голышом, но у нас в столице это называется эксгибиционизмом и не одобряется обществом. Так что одевайтесь, пока не отморозили себе половину тела…

«На удивление, идеального. Пропадает зря», — добавляю про себя.

Я решительно спускаю с плеч дубленку, но Дикарь тут же разворачивается и запахивает ее сильнее, натянув по самое горло. Смотрит мне в глаза, сжимая руками воротник.

Как в воду глядела — придушит.

— Закр — р — р — ройся, не светись перед мужиками, — опять рычит.

Какой неудовлетворенный! Все ему не так!

— Перед кем? Пожарные делом заняты, — киваю на парней с брандспойтом. — А ваш Макарский, если не ошибаюсь, безобиден без стимуляторов, — лепечу одними губами, выхватывая боковым зрением участкового, который выписывает восьмерки вокруг сторожки и пристально изучает обгоревшие обломки. Ещё чуть — чуть — и волосы начнет рвать на всех местах.

— Слушай, давай я сейчас ему поведаю, кто на самом деле все его запасы уничтожил, и мы вместе проверим, какой он «безобидный», — с иронией угрожает мне Тихон, лукаво прищуриваясь.

Делаю шаг назад. На случай, если это не шутка.

Дикаря сложно понять — он не подчиняется человеческим законам.

— Да мне терять уже особо нечего, — выпаливаю, не подумав, как неоднозначно звучит моя фраза. — В том смысле, что вы меня и без участкового придушите — это у вас на лице написано.

— Что? — выгибает густую бровь.

Он надвигается на меня, берет за плечи и наклоняется вплотную к моему лицу, так что я чувствую его неровное, жаркое дыхание на губах. Упираюсь ладонями в мокрый, раскаленный торс. Самое время включить женское очарование и договориться с возбужденным самцом по — хорошему, но… когда бог раздавал обаяние и кокетство, я стояла в очереди за дипломом врача, длинным языком и запасными килограммами на черный день.

— Я виновата, мне искренне жаль, — тараторю не слишком убедительно. Скорее, фыркаю и психую, чем прошу прощения. — Готова отработать!

— Интересно, как? — шелестит хрипло над самым ухом.

Будоражащий кровь мужской баритон повышает мне давление и температуру до критических отметок. Щеку покалывает и щекочет жесткая щетина, когда Тихон проходится по нежной коже своей густой бородой. Жаль, скорая не доехала — застряла где — то в сугробах по пути. Мне бы не помешало сейчас искусственное дыхание. Я кашляю и задыхаюсь, как курящая старушка.

— Я только уточнить: а это вы спрашиваете или настойка внутри вас? — невольно опускаю взгляд, куда не надо. То ли он ещё не успокоился, то ли это его естественное состояние. — Кстати, антидот у вас есть? Мало ли что, нам ведь ехать в одной машине….

— Тьфу ты! Договоришься у меня — пешком пойдешь! — сплевывает Тихон, будто очнувшись, и отшатывается от меня, как от прокаженной. Ещё бы перекрестился, хотя я уверена, что мысленно он уже прочитал изгоняющую демона молитву. — Ты не в моем вкусе, и народная медицина здесь бессильна. Кроме раздражения, ничего не вызываешь. Расслабься. И постарайся больше ничего не сжечь, одержимая.

— Хорошо, что мы все выяснили. Это взаимно, — парирую с показным равнодушием, не подавая вида, что его грубые слова меня задели.

Я не модель с обложки журнала, но и он не Ален Делон. Подумаешь, огромный и мускулистый, как древнегреческий бог. Характер перечеркивает все его физические достоинства.

— Вот и лады. Исчезни, — ворчит и отмахивается.

— Нет, я теперь перед вами в долгу. Не успокоюсь, пока не верну! Это вопрос чести, — пафосно выпаливаю, тут же скукоживаясь по его мрачным взглядом. — Если вы возьмете меня на должность ветеринара, то я из каждой зарплаты буду оплачивать восстановление вашей сторожки. Постепенно отстроим новую — ещё лучше, чем была. Договорились? — протягиваю ладонь.

Дипломат из меня всегда был непутевый, но попробовать стоило.

Улыбаюсь так широко и неискренне, что скулы сводит судорогой. Моя кисть зависает в воздухе.

— Ну, уж нет! Хреново ты придумала, — он демонстративно скрещивает руки на груди, напрягая мышцы.

На миг залипаю на кубиках — никогда столько в реальности не видела. У Золотарева был всего один, круглый, в районе живота.

— Почему? — теряю нить разговора, пока любуюсь рельефами полуголого мужика. Кажется, я нанюхалась паров его снадобья, и меня тоже повело.

— Всю тайгу уничтожишь, пока расплатишься. Сваливай в свою столицу — я без тебя целее буду. И спокойнее.

— Хорошо, — киваю, ввергая Тихона в состояние легкого ступора. Он привык, что я сопротивляюсь и спорю, поэтому ждет подвох. — Но чтобы избавиться от меня, вам придется сначала отвезти нас с сыном на лыжную базу. И чем быстрее вы это сделаете, тем скорее станете свободны.

— Логично, — хмурится. — Иди в машину.

— Только после вас, — бодаюсь. — Считайте, у нас белый танец. Дамы приглашают кавалеров, — ерничаю, но с места не двигаюсь.

— Я не танцую.

— Кто бы сомневался, в нынешнем состоянии вы плохой танцор.

Мы стоим друг напротив друга, как два барана, столкнувшись лбами. Схлестываемся взглядами, раздуваем ноздри, часто дышим, обволакивая паром наши лица. И ждем, кто первый сдастся.

— Начальник, сделали все, что могли!

В критический момент, когда мы готовы вспыхнуть и устроить новый пожар, рядом с нами вдруг материализуется уставший огнеборец, поправляя каску.

Вовремя он появился. Ещё несколько секунд — и тушить пришлось бы нас.

— Что? — заторможено отзывается Тихон, будто забыл о сторожке.

Разворачивается всем корпусом, медленно и тяжело, как танк. На всякий случай я отступаю, чтобы меня не задело этой махиной. Снесет — и не заметит.

— На этом наши полномочия, как говорится, все, — широко зевая, пытается иронизировать парень в экипировке. — Дальше сами, а мы в пожарную часть. Нам ещё «скорую» по пути откапывать. Кстати, вам медицинская помощь не требуется? — уточняет, покосившись на меня.

Я неопределенно пожимаю плечами, украдкой поглядывая на потного, сердитого Дикарева. Если кого здесь и надо спасать, то этого перевозбужденного во всех смыслах великана, но он будет сопротивляться до последнего вздоха, причем моего.

— Нет, — рявкает он, а сам тыльной стороной ладони проводит по взмокшему лбу. — Разве что психиатрическая, — выдыхает со свистом, распугивая лесных птиц.

— Запущенный случай...

— Все по машинам! — дает отмашку пожарным и, беспардонно схватив меня за локоть, как чемодан за ручку, разворачивает к внедорожнику.

Я и пикнуть не смею, как уже несусь за ним. Этот локомотив не остановить.

— Мам, ты привела дядю Лешего, — довольно вопит Никитка и машет ему рукой так активно, будто любимого родственника дождался. Снежок звонко лает, радостно виляя задом.

— Кто кого — спорный вопрос, — пыхчу, с трудом успевая за широкими шагами здорового мужика, который тащит меня за собой, как добычу на аркане. Под анестезией ему даже вывих не мешает.

— Поедешь сзади, — неожиданно приказывает, стараясь не смотреть на меня. — Чтобы не отвлекала от дороги.

— А вы уверены, что сможете сесть за руль? Ещё и без штурмана. В вашей кондиции вряд ли можно водить….

— Молчать!

Снега по щиколотку, с неба валит без перерыва, заметая тайгу вместе со следами ритуального сожжения сторожки. Я застреваю в сугробе, но Дикарев, списав мою заминку на вредность, дергает меня сильнее, поторапливая. Запутавшись в неудобной дубленке, я легко теряю равновесие и лечу вперед. У меня нет иной опоры, кроме твердой, как скала, голой мужской спины — и я, зажмурившись, неуклюжим мешком врезаюсь прямо в нее. Прокручиваюсь в процессе так, что кружится голова. Ойкнув, каким — то образом оказываюсь в руках Тихона, прижатая к его бурно вздымающейся груди.

Поймал…

Реакция, следует признать, у него отменная. Я бы сказала, профессиональная.

— И ты мне про кондицию будешь заливать, наказание рыжее? Тебе и без настойки ничего доверить нельзя: ни машину, ни сторожку, ни саму себя. Лезь назад и не спорь!

Разжав капкан мощных лап, он подталкивает меня к пассажирской двери, попутно цыкая на своего хаски. Снежок путается у нас под ногами, обнюхивая хозяина и беспокойно подвывая. Чует неладное.

— Место, твою мать! — гаркает Тихон так убедительно, что я без пререканий залетаю в салон и приземляюсь в кресло рядом с сыном раньше, чем пес выполнит команду. Осталось лишь хвостом послушно махнуть, если бы он у меня был.

Все трое смотрят на меня с недоумением.

— Просто я теряюсь, когда кто — то орет, — тихо оправдываюсь.

— Неужели, — ухмыляется Тихон, возводя глаза к небу, будто просит помощи у высших сил. И захлопывает дверь.

— Дикарев, уже уезжаете? — спешит к машине участковый.

— Так точно, Макарский. — Обмениваются рукопожатиями. — Поздно уже, утром будем разбираться. Возвращайся домой к жене.

— Какова цель? Теперь бессмысленно, — философски протягивает тот. — Что за напасть? То заблудшие туристы весь запас выпили, то сгорело все до последней капли. У тебя в закромах, случайно, ничего не осталось?

— Мне — то зачем? — невозмутимо парирует Тихон и бровью не ведет, как будто не он сейчас покрывается десятым потом из — за побочного действия настойки.

— Тоже верно, ты же у нас монах — отшельник. Жаль… Что за чудо в твоем тулупе? — кивает на меня, думая, что я его не слышу. Насупившись, я демонстративно опускаю стекло.

— Не обращай внимания, мне ее подкинули, — гремит в ответ достаточно громко, чтобы до меня долетело наверняка. — Завтра избавлюсь.

Звучит как угроза.

Странный мужик. Неадекватный.

Поэтому когда мы оказываемся вместе в закрытом пространстве внедорожника, я заставляю себя прикусить язык, чтобы не будить зверя. Без лишних вопросов гипнотизирую его мощные плечи и увитые жилами руки. Постепенно сама вхожу в транс.

Меня клонит в сон.

Вместо овец я пересчитываю напрягающиеся при каждом движении мышцы.

Раз. Руль вправо. Два. Прямо. Три — четыре. Новая передача.

Завораживающее зрелище…

Никитка засыпает в обнимку со Снежком, который устроился между нами, подальше от своего нервного хозяина. Из — за этой пушистой туши мне приходится впечататься плечом в боковое окно.

Шум двигателя, тепло печки и ритмичное покачивание внедорожника убаюкивают меня, словно младенца в колыбели. Не замечаю, как слипаются глаза.

Когда просыпаюсь, то первое что вижу — мускулистый торс, который преследует меня во сне и наяву. Нехотя отрываюсь от него и запрокидываю голову, встречаясь взглядом со своим эротическим ночным кошмаром. Надрывно закашливаюсь, потому что наши лица слишком близко и его запах бьет мне в нос, задурманив падкий на тестостерон женский разум.

Монах — отшельник, говорите? С таким потенциалом...

— Вставай, приехали, — он бесцеремонно тычет пальцем мне в лоб, будто ему неприятно до меня дотрагиваться. Одичалый мужик.

На автопилоте я отбиваю его лапу, лениво озираюсь по сторонам, фокусируюсь на очертаниях дома, напротив которого мы припарковались. Ожидаю увидеть очередную избушку на курьих ножках по типу той, которую я сожгла, но не верю собственным глазам. Может, по пути меня опоили незаметно?

«Баба Яга сварила зелье, звери в лесу все офигели», — крутится в голове навязчивый современный мотив.

Только в нашей страшной сказке зелье варит Леший. И пьет его сам. А галлюцинации почему — то у нас обоих!

— Ох, ничего себе, — срывается с губ. — Где мы?

— Я не смог Анне дозвониться, чтобы выяснить, куда вас поселили, — обреченно рычит Тихон, выпрямляясь и упирая руки в бока.

Мое лицо оказывается на уровне его пояса, и я смущенно отвожу взгляд от густой дорожки светлых волос, что пролегает от пупка вниз. Пытаюсь сфокусироваться на том, что вещает это неприлично натренированное тело. Но оно раздражается на пустом месте и нагло щелкает пальцами перед моим носом.

— М — м — м?

— Не спать! Слышала, что я сказал, ветеринар? Мне пришлось привезти вас к себе. Переночуете на первом этаже, но при одном условии, — грозит мне пальцем. — Будь добра, постарайся не разрушить мой дом до утра.

Взяв наши увесистые сумки и чемоданы, он легко и уверенно направляется к двухэтажному деревянному особняку. Хлопья снега падают на его спину и плечи. Снежок семенит следом, шустро перебирая лапами. Тихон открывает массивную дверь своим ключом, пропускает пса и заходит внутрь.

Я продолжаю сидеть рядом со спящим сыном и не решаюсь выйти из машины. Опешив и раскрыв рот, рассматриваю широкое, резное крыльцо дома. Часто моргаю, чтобы прогнать наваждение.

Неплохо рядовые лесничие в Магадане зарабатывают. Или беглые бандиты, скрывающиеся от правосудия, что более вероятно.

Кто в теремочке живет?

— Тс — с — с-с, — шипит Тихон, как древний вампир, когда я включаю свет в доме.

На секунду ослепнув от перепада яркости, я прикрываю лицо ладонью, зажмуриваюсь и ориентируюсь при помощи оставшихся органов чувств. Мягкое тепло приятно обволакивает тело после жгучего мороза, в нос проникают запахи древесины, смолы, трав и… дыма, что исходит от нас. После пожара мы принесли за собой шлейф гари, от которого невозможно избавиться. Его способен перебить разве что этот сгусток тестостерона, идущий впереди. Он все собой пометил, даже меня.

— Выр — р — р — р — р — рубай, — сдавленно рычит таежный граф Дракула, будто его вытащили из ледяного гроба на солнце и облили святой водой.

Пока он не начал дымиться, я наощупь бью по выключателю — и большой дом снова погружается в сумрак. За короткий срок нашего знакомства я уяснила главное правило — с Тихоном лучше не спорить, а приказы выполнять незамедлительно, без сомнений и уточнений. Но я буду не я, если тихонько не брошу ему в спину:

— Почему? Вы что — то скрываете?

Он резко останавливается, перегородив собой коридор, так что я ни притормозить не успеваю, ни обойти этот нерушимый советский шкаф, застрявший в проходе. Неловко упираюсь руками в твердую мужскую поясницу, лишь бы не врезаться в него самого и не пересчитать носом стальные позвонки.

— Пацана своего разбудишь, — передергивает он плечами, будто муху прогоняет, и напрягает косые мышцы, пытаясь убрать с себя мои ладони, прилипшие к разгоряченной коже.

Для убедительности Тихон становится вполоборота и демонстрирует мне мирно сопящего в его крепких лапах Никитку. Мой сынок прижался к рельефной груди, как к перьевой подушке, уложил ладошки на мощную шею и уткнулся лицом в каменное плечо. Судя по довольному личику, ему уютно словно в теплой постели под одеялом.

В крепких мужских объятиях он кажется совсем маленьким, беспомощным и уязвимым.

Птенчик в гнезде.

На доли секунды я таю и растекаюсь лужицей по деревянному, скрипучему полу, но потом вспоминаю, что гигантский папа — орел может клюнуть в темечко так, что мало не покажется. Инстинктивно протягиваю руки к сыну, но Тихон не отдает свою добычу. Качнув головой, несет его дальше, в одну из комнат.

— Не беспокойтесь, — шепчу в темноту, послушно топая по его следам. — Никитка спит как мент — не разбудишь.

— Почему «как мент»? — отзывается оскорбленно.

— Хмм, — замешкавшись, пожимаю плечами. — Не знаю, папа так говорит.

— Кто у нас отец?

Я спотыкаюсь на ровном месте, испугавшись его вопроса.

Зачем Тихону эта информация? Делаю паузу, не сразу понимая, о ком речь.

— Не его папа, а мой, — нервно хихикаю, очнувшись. — То есть дед. Он ветеринар.

— Значит, у вас семейный подряд? Ветеринарная ОПГ?

— Почему? Я же… — выпаливаю машинально, но вовремя осекаюсь. — Ах, да, точно. Я по стопам отца пошла, — произношу по слогам, чтобы он поверил, а я сама наконец — то запомнила и привыкла.

Никогда ещё завравшаяся акушерка не была так близка к провалу.

— Может быть, произведем рокировку? Батю твоего я к себе в питомник заберу, а тебя — вернем домой, — вздыхает он так тяжело, будто считает минуты до момента моего отъезда.

Я и сама не горю желанием находиться рядом с ним. Вот только мне по — прежнему некуда бежать, и я планирую просить тетю Аню дать мне какую — нибудь другую должность на базе. Да хоть уборщицей! Или дворником. Лучше снег чистить, чем искать контакт с закоренелым женоненавистником. Внеземная цивилизация скорее меня поймет, чем Дикарев.

— А чего вы так женщин боитесь? Мы не кусаемся.

— Ну да, только избы поджигаете…

— Я же извинилась, — бубню себе под нос.

Пропыхтев что — то непереводимое на своем зверином языке, Тихон толкает плечом дверь, заносит Никитку в спальню и осторожно, чтобы не разбудить, укладывает на необъятную кровать. Здесь все большое, как в доме трех медведей. Надеюсь, утром с похмелья после настойки Дикарев не станет реветь: «Кто лежал на моей постели?».

— На ночь останетесь в моей комнате, она самая натопленная и обжитая в доме, — сообщает Тихон, выпрямляясь и разминая мышцы.

Специально рисуется? Я и так уже все рассмотрела, пока мы по тайге носились. Оценила и даже потрогала. Хватит мне на сегодня зрелищ.

Однако, вопреки здравому смыслу, я останавливаю хозяина терема на пороге и участливо интересуюсь:

— А вы?

Вот оно тебе надо, Лиза? Может быть, он закаленный — и спит на улице с волками. У лесничих свои причуды…

— В собственном доме я уж как — нибудь найду, где приютиться. Тем более, акция разовая. Завтра вас здесь уже не будет, чемоданы особо не разбирайте, — кивает на сумки, небрежно сгруженные в углу. — Спокойной ночи.

И уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я некоторое время оторопело смотрю в пустоту.

Все, что произошло за этот вечер, не укладывается в голове. Затянувшийся ночной кошмар.

Хочется скорее лечь спать, чтобы забыть обо всем, но сначала я переодеваю сонного Никитку в пижаму, накрываю его одеялом и целую в щеку. Обычно только я укладываю его спать — с детства так повелось. Дело не в семейных традициях, а в том, что Золотареву всегда было плевать на ребёнка. Он относился к нему, как к котенку: «Сама завела, сама и лоток выноси». Я не спорила, а посвящала сыну каждую свободную минутку, пытаясь заменить ему обоих родителей.

Поэтому забота Тихона для меня в диковинку. Он хоть меня терпеть не может, но к Никитке относится внимательно и бережно. Мне кажется, из него получился бы хороший отец. Заодно бы очеловечился немного, а то совсем одичал в своей тайге.

Интересно, что с его родным сыном?

Снимаю с себя футболку, пахнущую чужим мужиком, вешаю ее на спинку стула. Наконец — то избавившись от тесного утягивающего боди, с удовольствием ныряю в простую домашнюю тунику с лисой на груди.

Потянувшись и встав на носочки, я наслаждаюсь свободой тела.

Женщина попадает в рай каждый раз, когда после тяжелого дня скидывает каблуки и белье. Для полного счастья не хватает горячего душа, но я не рискну попросить об этом Дикарева.

Привыкнув к полумраку, я прохаживаюсь по комнате, как воришка, стараясь не скрипеть половицами. Замираю у комода, зацепившись взглядом за старые семейные фотографии.

Как мило. Никогда бы не подумала, что найду такие сентиментальные глупости в берлоге сурового медведя. Хоть что — то человеческое ему не чуждо.

Улыбнувшись, я беру самую большую рамку и отступаю к окну, где больше света. Присев на подоконник под луной, с чисто женским любопытством всматриваюсь в снимок — и чем сильнее фокусирую зрение, тем больше округляются мои глаза.

— Что за мистика?

С потрепанной черно — белой фотографии, сделанной ещё в прошлом веке в советском ателье, сидя на руках у матери, с довольной беззубой улыбкой на меня смотрит….

Точная копия моего сына в младенчестве.

Совпадение?

— Елизавета, — официально и тактично доносится со стороны открывшейся двери. Мужской баритон звучит непривычно тихо, спокойно, с тягучей хрипотцой, но на меня действует как удар в колокол.

В комнату заглядывает Дикарев, и я в панике слетаю с подоконника, зацепившись краем туники за его угол. Ткань трещит и расходится по шву на бедре, но это меньшее, что меня сейчас волнует. Я прячу рамку за спиной, рыская глазами по комнате в поисках места, куда ее незаметно сбросить, как запрещённый товар при побеге от полиции.

— Вас стучаться не учили, Тихон? — нападаю, чтобы отвлечь его внимание. — Я могла быть неодета.

Он надрывно закашливается, кружит по мне взглядом, задерживается дольше приличного то ли на лисе, то ли на груди. Делает глубокий вдох и раздувает ноздри, протяжно выдыхая. Убедившись, что я всё — таки не голая, по — хозяйски уверенно переступает порог.

— Чем ты меня удивишь? Баба как баба.

Нахамив мне от души, Дикарев с чувством выполненного долго вальяжно прохаживается к шкафу, открывает створки и на мгновение замирает, покосившись на комод. Проходится по нему внимательным, профессиональным взглядом ищейки, оценивает обстановку.

Мои пальцы скрипят по стеклу, судорожно сжимая фоторамку, ладони потеют. В темноте и среди легкого бардака просто невозможно обнаружить пропажу, но Тихон проявляет чудеса дедукции.

— Тебя не учили, что нельзя рыться в чужих вещах? — предъявляет сдержанно, но с укором. — Верни, где взяла.

Полуголый Шерлок. Всё — таки заметил.

— Фотографии были на виду, я случайно, — виновато шепчу и, приблизившись к нему, ставлю рамку на место. — Это вы на снимке? С родителями?

— Что, не похож?

— В детстве вы были гораздо приятнее.

Я снова обращаю внимание на улыбчивого малыша. Значит, это Тихон.

Точно совпадение. Мой сын не имеет никакого отношения к магаданскому дикарю. Где Москва, а где тайга? Между ними пропасть.

Однако что — то дергается в груди, и непослушный взгляд мечется между хронически насупленным Дикаревым и безмятежно спящим Никиткой, будто сравнивая их.

— Хмм, человеку свойственно взрослеть и меняться, — ворчит Тихон. — Но тебя, кажется, это не касается. Ты в своем возрасте так и осталась шаловливым ребёнком. Наверняка с пеленок была занозой в одном месте.

— Вы вернулись, чтобы сообщить мне, как я вам надоела? — закатываю глаза. — Не стоило утруждаться, я все и так поняла.

— Нет, я пришел за вещами. Это же моя спальня. И мой шкаф.

— Это значит, что вы будете врываться сюда посреди ночи? Что ж, спасибо, теперь я не смогу уснуть спокойно.

Он невозмутимо достает с полки свою домашнюю одежду. И хмурится, повернувшись ко мне.

— Раз уж тебе все равно не спится, идем — у нас дело незаконченное есть. Я мог бы и сам, конечно, управиться, но это больше по твоей части. У тебя лучше и быстрее получится.

— Вы о чем?

Дикарев загадочно ухмыляется, указывает рукой на выход, и я, как заколдованная, покорно плетусь за ним.

В гостиной гуляют сквозняки, камин не горит, окно нараспашку, хотя когда мы приехали, оно точно было закрыто. Видимо, Тихон решил проветрить помещение. Не сказала бы, что здесь жарко, но… сейчас он мужчина горячий. Пока не испарится эффект от его дряни.

У дальней стены разложен диван, аккуратно застеленный простыней, и мы направляемся прямиком к нему. Я ступаю босиком по шершавым половицам, приподнимаюсь на носочки, потому что ноги мерзнут, и обнимаю себя за плечи.

— В конце концов, ты сама предложила отработать за сторожку, — вдруг припоминает Дикарев, и мне становится не по себе. — Я так устал, что этой ночью согласен на твою помощь.

— Стоп, мы так не договаривались! Свои мужские проблемы сами решайте. Я пас!

— Чего — о — о?

Выставив ладонь, я гордо вздергиваю подбородок, как сильная и независимая, и разворачиваюсь, чтобы вернуться в спальню, но в темном углу за неприметной дверью что — то пищит и скребется. Отскакиваю от подозрительной «тайной комнаты». Инстинкт самосохранения оказывается сильнее страха быть изнасилованной, и я на автопилоте, не раздумывая, ныряю в объятия дикаря за защитой.

— Кто там? В доме крысы водятся?

Тихон обхватывает меня руками, врезается пальцами в талию. Сжимает до боли, будто его конечности судорогой свело. Кажется, прекращает дышать, когда я впечатываюсь грудью в его торс.

В просторном помещении резко становится тесно и душно.

— Там твой соболь, юродивая. Забыла о подопечном, м? — сварливо отчитывает он меня, как старый дед, зато глазами пожирает с молодым азартом и жадностью. — Ты точно Айболит? — вдруг цедит с подозрением.

— Диплом показать? Разумеется, я помню про соболя, — лгу бесстыже, чувствуя себя полной дурой.

Мысль о спасенном зверьке вылетела из головы сразу же, как я задремала в машине. Ветеринар из меня действительно неважный — опыта общения с дикими животными нет, а на одной эмпатии далеко не уедешь. Благо, Дикарев не оставил раненого бедолагу мерзнуть в багажнике. У этого мужчины, в отличие от меня, все под контролем, будто он робот — полицейский, а не человек.

— Я запер соболя в кладовке, чтобы он не разворотил весь дом. Проведай его, осмотри и накорми, чтобы не сдох до утра. Оклемается — вернем в тайгу.

— Ла — а — адно, — сбивчиво выдыхаю ему в грудь. В доме адское пекло. Я больше не мерзну, а горю как в лихорадке.

Озвучив задание, Тихон не спешит меня отпускать. Наоборот, обнимает крепче, прижимает спиной к деревянной колонне и нависает надо мной, неумолимо приближаясь к лицу. Одним резким движением срывает ленту с моих волос, которой я подвязываю их на ночь, и длинные пряди свободно рассыпаются по плечам. Зарывшись в них носом, он что — то рычит и рвано дышит.

Отступать некуда, и я начинаю паниковать. В особо безнадежных ситуациях, а сейчас именно такая, меня прорывает на болтовню.

— Так и не отпустило вас? Это вредно для организма.

— Помочь хочешь, сердобольная?

Широкие лапы бесцеремонно блуждают по моему телу, исследуя территорию. Одна ползет к груди, накрывая ее, вторая — забирается под разорванную по шву тунику и сжимает ягодицу. Дыхание учащается, обжигает кожу. Взгляд мутный, потемневший, одержимый. Густая колючая борода царапает щеку, ухо, шею, щекочет ложбинку груди. Грудной рык разносится по всей гостиной.

А говорил, что я не в его вкусе. И что смотреть не на что, зато трогать, видимо, нормально.

Не бывает некрасивых женщин — бывает мало… настойки.

— Душ у вас есть? — лихорадочно выдыхаю ему в губы прежде, чем он вгрызется в мои.

Если сейчас не остановить, то потом не оторвать. Причем обоих…

— Баня, — его голос срывается. От низкой вибрации мурашки по коже. — А что?

— Вот и идите вы в баню, Тихон! — в сердцах выпаливаю ему в лицо, шлепнув ладонями по влажным плечам. — Сначала помойтесь, а потом приставайте! Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой — любовник?

Лукавлю безбожно! Потому что мужик под замызганным, рваным тулупом оказался шикарный. Богатырь из взрослой сказки. И борода ему идет, и тело как с картинки, и запах такой дурманящий, что все внутри сводит спазмом и предательски окутывает жаром.

Натуральный самец.

В столице такие не водятся. Ареал обитания ограничен, вид вымирающий. Неудивительно, что инстинкт размножения на максимуме — и его проявление сейчас красноречиво упирается мне в живот. По ощущениям, очень многообещающе.

Но мы же не животные в брачный сезон!

Какая досада…

— Ведьма языкатая, — злобно выплевывает он, ослабляя хватку.

Взбесившись, отскакивает от меня, как молнией ударенный.

У пресловутого сильного пола всегда слабый виноват. Как ни крути. Не соглашусь — стерва, соглашусь — шалава. А я, между прочим, такая же пострадавшая сторона.

— Бирюк озабоченный, — не остаюсь в долгу, провожая тоскливым взглядом стремительно отдаляющуюся атлетическую фигуру.

Дверь с грохотом захлопывается за Тихоном, едва не слетев с петель.

Он на мороз вернулся? Медом ему там намазано…

Моя миссия на этой земле — доводить мужиков до белого каления. Один изменял мне, второй — сразу же после знакомства сбежал голый в тайгу.

— Надеюсь, я хотя бы соболю понравилась, — издаю нервный смешок.

Надев защитные ветеринарные перчатки из папиного чемоданчика, я открываю кладовку и ловлю за шкирку зверька. Он с урчанием обнюхивает меня, тычется мордочкой в распущенные волосы, но я на всякий случай отстраняю его и держу на вытянутых руках.

Пока я занимаюсь подопечным, приходится несколько раз позвонить на «горячую линию», то есть сонному отцу: то фото лапы отправить, то рацион согласовать, то дозировку лекарств определить. Учитывая, что связь сбоит, а пациент сопротивляется и от страха норовит меня цапнуть, все это занимает много времени.

Тихон не возвращается....

В гостиной царит напряженная тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком с улицы. Я прислушиваюсь, пытаясь понять, что там происходит.

Отправляю подлеченного и сытого соболя в кладовку, где он уютно устраивается на импровизированной лежанке из пледа, а сама крадусь к окну. Облокотившись о косяк, выглядываю во двор.

На фоне раскочегаренной бани Тихон с грацией медведя сосредоточенно рубит дрова. Из печной трубы валит дым, снег кружит в воздухе, а он берет очередное полено, ставит на колоду и с силой опускает топор. Щепки разлетаются в стороны, и этот обезумевший дровосек тут же хватает следующее.

Его движения уверенные, отточенные и… завораживающие, стоит признать. Правда, бессмысленные, потому что поленница позади него плотно забита дровами.

Тихон не останавливается. Продолжает колоть, словно в этом есть какая — то особая необходимость.

Странный мужик. Неприрученный.

Но это не моя забота. Утром нас здесь не будет.

На следующий день

Тихон

Рыжая всадница апокалипсиса. За что мне это наказание?

Весь мозг высосала до капли.

Летавица. Чеснока на нее не хватает — запихать головку в рот, чтобы не болтала.

Черт! Опять ассоциации неправильные. Действие настойки давно прошло, а фантомные ирритации до сих пор догоняют. Зря только вспомнил главный возбудитель…

Перед глазами всплывают ее пухлые губы, шевелятся соблазнительно, правда, звуки издают раздражающие. Посылают то ли на хрен, то ли в баню, что, в принципе, для меня в той ситуации казалось равноценным.

Прогоняю ее образ из памяти, пока организм не откликнулся.

Чур меня!

Полночи я бродил по морозу чумной. Пот в три ручья, тахикардия, как у старика, нервный тремор. Чуть копыта не отбросил, ей — богу! Поутру нашел бы Снежок мою бездыханную тушу, заваленную дровами. На хрена мне столько? Перестарался малость… и опять из — за Лизы. В ярости хотел позвать ее поленницу складывать, чтобы не слонялась без дела по моему дому и не искала приключений на свой пышный неугомонный зад, но вовремя вспомнил статью 131 Уголовного кодекса — и решил, что сам справлюсь.

Из — за неё глаз не сомкнул, а на рассвете встал с чугунной головой, заложенным носом и кашлем, как у пациента туберкулезного диспансера.

Все беды от баб — в очередной раз убеждаюсь в этом. Ни одна мне ещё удачи не принесла. Исключительно проблемы.

— Тихон, вы не заболели? Фигово выглядите, — встречает меня в своем кабинете Салтыков, молодой босс курорта.

— Не переживай, Ярослав Владимирович, — пожимаю ему руку и сажусь напротив. — Просто ночка тяжелая выдалась.

Держать себя в руках! Не сметь вспоминать о рыжей бестии в порванной по шву футболке на голое тело! Не думать о том, какая она упругая, теплая и мягкая в стратегических местах...

Ай, проклятье!

Хватаю бутылку минералки со стола, осушаю ее залпом прямо из горла. Надрывно кашляю.

— Слушайте, Тихон, шли бы вы в отпуск, — проследив за мной, вдруг выдает Ярослав. — Куда — нибудь в теплые края.

— Я тебе чайка перелетная, что ли? Нас и здесь неплохо кормят.

Субординация между нами нестандартная. Он младше меня по возрасту и относится ко мне с уважением, хотя я всего лишь начбез с замашками лесничего. Я ниже его по статусу и благодарен за то, что нашел здесь убежище восемь лет назад. Вряд ли с моими «рекомендациями» меня кто — нибудь принял, как он, причем без лишних вопросов.

Мне повезло, и теперь я перед ним в неоплатном долгу.

Салтыков — простой парень из небогатой семьи, но его сестра отхватила джек — пот, выйдя замуж за московского бизнесмена, который и вложил деньги в его проект. Сам Ярослав тоже времени зря не терял — влюбился в дочку заезжего инвестора, напоил ее моей настойкой, а потом украл со свадьбы и женил на себе. Живут душа в душу, девчонка счастлива, ребёнка от него носит, скоро рожать собирается.

— Тогда на больничный, — скептически осмотрев мой помятый вид, с сочувствием вздыхает Салтыков. — Не спорьте, Тихон, за все эти годы вы ни разу нормально не отдыхали. Переживем как — нибудь пару недель без вас. Ребят из службы безопасности вы обучили на совесть, они свое дело знают. Да и кому я сдался, в самом деле!

— Ну, не скажи, хозяин. За тебя я головой отвечаю, — для убедительности сжимаю кулак и опускаю его на стол. Вроде бы, легко, но канцелярские принадлежности подскакивают, а ручка босса скатывается на пол. — Сам себе не прощу, если с тобой или твоей юной леди что — то случится. В общем, никакого отпуска. Дел по горло.

— Мы с Таюшей здесь в безопасности, — продолжает он давить на меня даже из — под стола, пока наклоняется за ручкой. Стул подо мной скрипит, выдавая мое нервное состояние. — Тайга без вас простоит, браконьеры никуда не денутся — смиренно подождут вашего возвращения. За питомником хаски Елизавета присмотрит. Кстати, где она? — выглядывает. Многозначительно кивает на дверь, а потом переводит внимание на меня, будто я фокусник и сейчас достану ветеринара из штанов. — Разве не должна быть с вами?

— У твоей тетушки застряла, Ярослав Владимирович, в приемной, — устало взмахиваю рукой и кашляю в кулак. — Должна была сына с ней оставить и присоединиться. Но у этой занозы все не слава богу. Не удивлюсь, если что — нибудь сломала в офисе или разворотила по дороге. С неё станется, — ворчу, забывшись, и растираю горящее лицо ладонями.

Лихорадит. Плохо.

— Я смотрю, вы подружились, — с иронией усмехается босс, хитро поглядывая на меня. — И это очень кстати, Тихон, потому что она будет жить у вас.

— Что — о? — реву от неожиданности и… первобытного страха. — Какого?..

— Понимаю, — он выставляет ладони в защитном жесте и отъезжает в кресле назад. — Я знаю, как вы цените свое затворничество, но придется потесниться до Нового года. Не оставите же вы женщину с ребёнком на улице?

Юный манипулятор — знает, на какие болевые точки давить. Если на баб мне плевать, то дети — моя Ахиллесова пята. Они беззащитны, не успели напортачить в жизни и не могут постоять за себя. Как мой кровный сын, которого долбаная кукушка выбросила на улицу.

Кулаки сжимаются и разжимаются. Давление зашкаливает.

Решение не приходит. Только протест.

Никитку я согласен поселить у себя, но опасное приложение в виде Лизы вызывает нервный тик.

— Ей обещали один из домиков для туристов, — напоминаю с надеждой.

— Тц, Тихон, в этом и проблема! У нас сезон в разгаре, нет свободных номеров. После открытия отеля стеклянных иглу на курорте аншлаг. Не успеваем размещать всех желающих.

— Поищи место, Ярослав Владимирович. Вопрос жизни и смерти.

Звучит жалко, но я на колени упасть готов, лишь бы избавили меня от лукавой.

— Вам же лучше, если женская рука в доме появится.

— Упаси бог! — повышаю голос.

— Да почему же? — перекрикивает меня Ярослав, хлопнув ладонью по столу.

Отмахиваюсь, обреченно развалившись в кресле, которое жалобно скрипит под тяжестью моего веса. Устремляю взгляд в пол, считаю паркетные доски. Из таких мне гроб пусть сколотят — скоро пригодится.

— Не уживемся мы с ней на одной территории. И не сработаемся. Отправляй столичную налетчицу обратно в Москву, я без ветеринара обойдусь.

— Нельзя. За нее тетя Аня очень просила. Лиза — дочка какой — то давней подруги, я не вникал в детали.

— И здесь блат! Прогнившая система, — ворчливо качаю головой, как дед в очереди в пенсионный фонд. — Значит, пусть к себе ее забирает.

— Некуда. У тетки и так семеро по лавкам, а вы один в большом доме, как буржуй.

— Что, раскулачить меня вздумал? — хмыкаю с сарказмом, посмотрев на него исподлобья. — Я неприхотливый, мог бы и в сторожке пересидеть эти смутные времена, так ваша Лизавета мне ее сожгла!

— Как? Ту самую? Где мы с Таей… — Салтыков делает трагическую паузу, тяжело сглатывает, дергая кадыком. — Жаль, конечно, даже ностальгия в глаз попала.

Мы протяжно вздыхаем в унисон, почтив усопшую минутой молчания.

— Теперь ты понимаешь масштаб катастрофы, Ярослав Владимирович?

— Мда — а — а….

Секунда, две, три… И по его лицу растекается хитрая улыбка, которая не сулит мне ничего хорошего.

— Ну, ничего, новую выгоним — круче, чем была. Я внесу в план на следующий год, а пока бери Лизу и дуй домой лечиться.

— С ней только гробиться, пожалуй. Без шансов? — обреченно уточняю.

— Вариантов нет, Тихон, войдите в мое положение, — он разводит руками, а я мысленно прощаюсь со спокойной жизнью.

Рыжая на мою голову!

Стоит вспомнить о ней, как дверь после короткого стука открывается. Лиза заходит в кабинет вместе с глубоко беременной Таисией, придерживая ее за локоть. Осторожно провожает к дивану, и Ярослав мигом срывается с места, подлетая к жене.

— Таюш, опять плохо стало?

Присев рядом, он бережно обнимает ее и поглаживает внушительного размера живот. Лиза не сводит прищуренных глаз с молодой хозяйки, нависает над ней, как орлица над птенцом, и следит за состоянием, будто перепутала ее со своими четвероногими пациентами.

Что она успела натворить без присмотра? Ни на шаг от себя отпускать нельзя.

— Тонус замучил. И давление. И токсикоз, — по — детски жалуется Таисия и всхлипывает, в то время как Ярослав успокаивающе гладит ее по голове. То ли женился, то ли удочерил.

— Потому что дома надо отдыхать, а не бродить по офису, — мягко отчитывает непутевую супругу.

— Дома скучно! Я к тетушке зашла — мы договорились пообедать вместе в ресторане. Ты же вечно занят, — фыркает и капризно надувает губы. Сама ещё дите, а своих скоро родит. — У неё в кабинете так душно, что я в обморок чуть не упала. Хорошо, Лиза рядом оказалась. Представляешь, она сразу распознала, что у меня двойня. Наши местные врачи до последнего вторую принцессу не видели — так она умело пряталась за братиком, партизанка! А Лиза только взглянула на живот, потрогала — и все поняла. Ванга, наверное.

Заливистый девичий смех вдруг раздается на весь кабинет. У Таисии на щеках ещё слёзы не успели обсохнуть, а она уже радуется. Причем хрен знает, чему. Салтыков тоже улыбается во все тридцать два зуба, целует слегка неуравновешенную жену.

Я с опаской и без особого энтузиазма наблюдаю за ними со стороны.

Ох, уж эти эмоциональные качели беременных! Бабы сами по себе нестабильные существа, а в положении превращаются в бомбу замедленного действия. Понятия не имею, как Ярослав держится столько месяцев и ещё не свихнулся. Более того, ему, похоже, даже нравятся эти горки.

Чужая семья — потемки.

— Вы давно на УЗИ были? — не унимается Лиза и выглядит так воинственно, словно намерена лично принимать у хозяйки роды.

Окстись, ведьма! Я бы тебе и котят не доверил. Не то что человеческую двойню!

Она словно слышит мои мысли.

Быстро, но метко мы перестреливаемся взглядами — и снова отворачиваемся друг от друга.

— Пощадите, меня только выписали после очередного сохранения! — игриво восклицает Тая, прикрывая живот ладошками, на которые тут же ложатся руки ее мужа. — Не хочу снова в больницу.

— Но вам рожать скоро…

— Время есть. У нас ещё три недели, — хмурится Ярослав.

Понимаешь, молодой босс, каково мне? А ты эту мину в мой дом подкинул.

— Сомнева — а — аюсь, — протягивает неугомонная рыжая, включив свой любимый режим радио. Сегодня у нас станция «Акушерство на минималках».

Я по характеру человек терпеливый, но меня вдруг срывает, как крышу с ветхого сарая в ураган.

— Меньше слушайте горе — ветеринара. Она мастерица мозги запудрить, — рявкаю сердито и, по — хозяйски схватив Лизу за локоть, разворачиваю к себе, как свою собственность. — Чего прицепилась к молодым, как репей? Домой поехали.

Прокрутившись вокруг своей оси, она хлестко бьет по мне рыжей копной. Ее волосы пахнут запретными конфетами — «Это на Новый год» — и немного отдают флером гари, что так и не выветрился за ночь. «Сторожка № 5», мать ее, лимитированная коллекция.

— Куда? — шипит она мне в грудь, потому что выше не достает. — В смысле?

— Елизавета, вас я передаю Дикареву в полное подчинение, — подключается Салтыков, на мгновение оторвавшись от жены. — С этого дня он ваш непосредственный начальник. Слушайтесь его во всем.

Заржать бы в голос, но я по натуре безэмоциональный… Был… До вчерашней ночи.

— Угу, как же, — ворчу недоверчиво, покосившись на Лизу, которая пыхтит и надувается, как кукла на самоваре.

А я — тот самый самовар. Закипаю.

Зараза строптивая! Скорее, меня с ума сведет, чем сама покорится.

— Заселяйтесь и приступайте к работе, — командует главный босс и возвращается к Тае, напоследок бросив как бы невзначай: — Обоснуетесь в доме Тихона. Он все покажет.

— Что — о? — она реагирует примерно так же, как я минут пять назад. Хоть в чем — то мы сошлись. — Он же меня прибьет, — выпаливает прежде, чем закрутятся шестеренки в красивой, но дурной голове.

Всыпать бы ей ремня! Чтобы зря на меня не наговаривала.

— Ты сама прекрасно с этим справляешься.

Вдох. Конфетная сладость щекочет рецепторы.

Легкие неожиданно сводит спазмом, и я, отшатнувшись, захожусь в сильном кашле. Лиза прошибает меня острым укоризненным взглядом, в котором читается упрек: «Доскакался голый по снегу!». Беззвучно посылаю ей в ответ: «По чьей вине?».

Она возмущенно округляет губы идеальной буквой «О». Я, черт возьми, не вовремя залипаю на них, забыв суть нашего молчаливого спора.

— О — о — о, я смотрю, у вас все взаимно, — издевается Салтыков. — Значит, найдете общий язык.

— Исключено, — выдаем одновременно.

Но нам не оставили выбора.

Если я с горем пополам осознал, что сопротивление бесполезно, то Лиза ещё пытается брыкаться. Психанув, сгребаю ее в охапку и, кивнув ребятам на прощание, выволакиваю в коридор.

— Таисия, запишитесь на прием к своему гинекологу, — успевает она крикнуть прежде, чем я захлопну за нами дверь.

— Ты чего раскомандовалась? Сами разберутся.

— Как? У них опыта нет! Они элементарно не понимают серьёзности ситуации. Им в центре надо наблюдаться, а не в дикой тайге у лешего. Без обид, к слову пришлось, — тушуется, когда я мрачно зыркаю на нее. — У Таи первая беременность, осложненная двойней. В анамнезе альбинизм. Организм ослаблен, узкий таз, высокий риск преэклампсии. Возможно, поперечное предлежание, надо на УЗИ проверить, — тарахтит без умолку, не успевая бежать за мной. — Нельзя ей здесь рожать….

Резко притормозив, я сжимаю ее запястье и дергаю на себя. От неожиданности она впечатывается в меня всем телом, которое я на автопилоте обнимаю. Рефлекс, будь он неладен.

— Эй, выключись или на паузу встань! Ты точно ветеринар?

— Точно, — сдается, потупив взгляд. — Организм человека недалеко от животного ушел, беременность протекает одинаково, — мямлит невнятно и как — то неубедительно. — Отпустите меня, Тихон. Что за варварские методы общения? — слабо хлопает меня ладонями по плечам, раззадорив ещё сильнее. — И вообще, мы Никиту забыли у Анны Борисовны!

— Не мы, а ты, мать года.

Нехотя разжимаю заклинившие объятия. Смахиваю внезапно проступивший пот со лба.

Не женщина, а вирус гриппа.

— Кстати, выглядите нездорово.

— Твоими молитвами, — отворачиваюсь. — Иди за сыном, а я буду ждать в машине. Только не сверни никуда по пути — это чревато последствиями. Необратимыми.

Грузно вываливаюсь на мороз, с грохотом хлопнув тяжелой дверью. Зачерпнув горсть снега, обтираю им лицо. Мокро, но легче не становится.

Там, где должно быть сердце, ноет и болит, и я прикладываю ладонь к ребрам.

Простое упоминание Никиты вызвало острые ассоциации с моим сыном. Мальчишки — ровесники, только один растет с матерью, пусть взбалмошной, но родной и любящей, а второй… черт знает с кем! Казалось бы, целых семь лет его жизни просрано — поздно пить «Боржоми», но ощущение, что именно сейчас каждая минута на счету. В суматохе нет времени заняться поисками. Да и возможностей у рядового начбеза гораздо меньше, чем у сотрудника спецслужб.

Ради ребёнка я готов на все. Даже выйти из тени. И вспомнить, кто я на самом деле.

Снова встать лицом к лицу с испорченным миром большого города, с которым я когда — то порвал все связи.

Осталась лишь одна нить. Единственный человек, которому я доверяю. И которого ненавижу.

Сцепив зубы, наступаю себе на горло и набираю давно забытый номер.

— Ну, здравствуй, отец, — роняю холодно. И снова наклоняюсь за снегом.

— Тихон? — звучит удивленно.

— Помнишь, как ты угрожал мне, что я ещё на коленях к тебе приползу? — Выдерживаю паузу. На том конце линии тишина. — Что ж, ты был прав. Считай, приполз. Спустя столько лет мне потребовались твои связи в медицинской среде. Помоги мне найти моего сына… Твоего внука, дед…

Елизавета

— Женщина, кто не запер кладовку с соболем? — гремит на всю тайгу, отбивая у меня и без того хлипкое желание заходить в холостяцкую берлогу одинокого и озлобленного на весь женский род дикаря.

После загадочного телефонного звонка он молчал всю дорогу, размышлял о чем — то, и я даже переживать за него начала. Но нет, все в норме — отошел и опять на меня рычит. А я, между прочим, ни в чем не виновата!

Я четко помню, как утром покормила зверька, перевязала ему лапу, а потом закрыла дверь. На два поворота. Или соболь достал до щеколды и проявил способности домушника, или у нашего ворчливого лесного секси — старичка склероз прогрессирует и галлюцинации. В этом здоровом теле дух… дышит на ладан. Недаром он надрывно кашлял в офисе, а сейчас наверняка бредит под воздействием высокой температуры.

Дом мы оставили в идеальном состоянии — я лично проследила за этим, так как думала, что мы выезжаем навсегда. Не сложилось.

Чертов Бермудский треугольник затянул меня обратно. Сбежала от распутного Золотарева, но попала в лапы неотесанного затворника. Выбора нет — придется перевоспитывать.

Воинственно выпятив грудь, я набираю полные легкие воздуха, чтобы возмутиться, но Никитка вдруг врезается мне в ноги.

— Ой, — пищит он, спрятавшись за мою спину.

Я многозначительно смотрю на него и понимаю без слов: виновен. Уточняю вопросительным взглядом, и сын кивает в ответ.

— Я читал, что соболь свободолюбивый, и ему необходимо много пространства, — тихо оправдывается.

Я прикладываю указательный палец к губам. Партизан из него неважный — слишком честный, выдаст себя с потрохами. Придется выручать ребёнка и брать удар на себя.

— Ну, что вы так кричите, Тихон? Горло простудите, — роняю тихо и невозмутимо, делая вид, что все в порядке, однако на всякий случай озираюсь в поисках места, где прятаться, если всё — таки разбужу в нем зверя.

— Я так разговариваю, — ворчит он, не оборачиваясь. Держится, но, судя по напряженным плечам, что ходуном ходят, его терпение на исходе.

Снежок заходится истошным лаем и подвывает, задрав морду вверх, топчется на лапах по крыльцу, но послушно ждет команды хозяина.

Пробуравив взглядом огромную спину в зимней куртке, застрявшую в проеме двери, я на свой страх и риск подхожу ближе. Пронырнув под рукой Дикарева, которой он упирается в косяк, я переступаю порог, собираясь лично оценить масштаб катастрофы.

Мужчины любят преувеличивать.

— Не бойтесь, это всего лишь маленький, безобидный зверек, — продолжаю успокаивающим тоном, но Тихон скрипит зубами, тяжело и гневно сопит мне в спину, и от его опасного дыхания волоски на холке встают дыбом. — Особого ущерба он вашему дому не нанес — с — е — е — елки! — восклицаю, прикрыв рот ладонью.

В гостиной царит хаос, все перевернуто вверх дном, вещи, которые Тихон принес сюда из своей спальни и аккуратно сложил в комод, разбросаны по полу, постельное белье порвано в некоторых местах, с полок сброшены охотничьи трофеи, возле камина спрятаны запасы еды. В воздухе кружится пух из поверженной в неравном бою подушки. Следы когтей и зубов — на диване, на занавесках, на деревянных ножках стола и даже на углу квадратной колонны, чуть выше характерного мокрого пятна. Судя по едва уловимому специфическому запаху, мой сложный пациент пометил территорию.

— Это все он натворил? — шокировано лепечу. Отец мне явно недоговаривал, когда называл соболя милым пушным зверьком. Это настоящий Конан — разрушитель.

— Кто ещё? Не я же! — злится Тихон, и я впервые разделяю его негодование. — Есть, конечно, вариант, что у тебя раздвоение личности или в полнолуние ты превращается в бешеную лису. Я ничего не исключаю.

— Не смешно, — обижаюсь.

— Мне тоже, — упирает руки в бока, отчего кажется ещё массивнее. — Где это исчадие ада? Вылезай!

Сверху раздается протяжный клич, похожий на крик чайки — и с потолочной балки срывается соболь. Расправив лапы, как белка — летяга, он метко планирует на диван, а за его спиной вместо парашюта развеваются… черные мужские боксеры. Мягко приземлившись, зверек шустро бежит в кладовку, по пути зацепившись трусами за кованую дровницу для камина, и они повисают на металлических прутьях, как пиратский флаг.

Если бы соболь умел, то наверняка захлопнул бы за собой дверь, но я это делаю сама. Шумно выдохнув, прижимаюсь спиной к деревянному полотну, будто сдерживаю чудовище.

Ещё раз осматриваю гостиную и понимаю, что я недалека от истины. Спотыкаюсь взглядом о хмурого Дикарева, читаю мировую скорбь в его полупрозрачных голубых глазах и, натянуто улыбнувшись, выставляю руки перед собой.

— Не переживайте, я все уберу!

— Счастливо оставаться.

Бросив наши многострадальные чемоданы — путешественники на пороге, Тихон вдруг разворачивается к двери.

— Куда вы?

— В лес на хрен, — ругается в сердцах, но, покосившись на Никитку, тушуется. Жестом просит его пойти в комнату, и сынок слушается, забирая с собой хаски.

— Слушайте, вы и так заболели, — зачем — то включаю женщину — мать. — Давайте вы сначала пообедаете, выпьете лекарства. Подождет ваша тайга!

— Малолитражку твою из сугроба надо достать до темна. И сразу же вернуть ее в салон — тебе она здесь не пригодится. Баба за рулем как обезьяна с гранатой. Тем более, если это ты, — смерив меня прищуренным взглядом, недовольно кривится.

— Женоненавистник и хам, — оскорбленно фырчу, скрестив руки на груди.

— С тобой сам бог велел, — отмахивается и уходит.

Во дворе раздается грозный рев двигателя, старый «Патриот» срывается с места и уносится в бескрайнюю тайгу, рассекая колесами снег. Становится тихо, а мне как — то не по себе. Мне начинают мерещиться страшные звуки и вой волков.

Осознаю, что Тихон оставил нас одних посреди леса, и начинаю паниковать. С этим сварливым мужиком было спокойнее и безопаснее.

Я запираю дверь изнутри, на всякий случай задергиваю порванные соболем шторы и принимаюсь за уборку, чтобы отвлечься. Сигнал телефона звучит как вестник цивилизации. Нечто чужеродное в этом богом забытом месте, но при этом обнадеживающее. Хватаю трубку, ожидая услышать Дикарева, но голос на том конце линии меня не радует.

— Привет, дорогая, с трудом тебе дозвонился. Что со связью? Где ты?

— Золотарев? Почему с неизвестного номера?

— Иначе ты бы не ответила, Лиза. Ведешь себя как капризная девчонка, — лениво протягивает, демонстрируя свою власть и полный контроль над ситуацией. Ненавижу, когда он играет со мной в «отцы и дети», пользуясь нашей разницей в возрасте.

— Пошел ты! — по — хамски выпаливаю на эмоциях. — После того, что ты мне сделал, я даже разговаривать с тобой не хочу!

— Это не более чем воспитательный процесс. Все можно откатить назад, Лизонька, я же не тиран, — важно кичится своими связями, даже не скрывая, то именно он меня подставил и выгнал из профессии. — Я был у твоих родителей, но они не признаются, куда ты уехала.

— Значит, тебя это больше не касается. Мы в разводе!

— Ещё нет, — напоминает с превосходством. — Пока суд не вынесет решение, ты моя законная жена. И прямо сейчас мне нужен наш сын. Дело не терпит промедления. Куда ты увезла Никиту?

Я стараюсь не показывать ему, как сильно боюсь и нервничаю. Когда речь заходит о сыне, я становлюсь неуправляемой истеричкой. Но в общении с бывшим эмоции могут сыграть против меня. Поэтому делаю паузу, чтобы перевести дух. С затаенной тоской поглядываю на закрытую входную дверь. Не вовремя Тихон сбежал. Пусть он меня с трудом терпит, но за таким шкафом хотя бы спрятаться можно в случае чего. В моей сложной ситуации это дорогого стоит, а без дикаря в чужом доме я чувствую себя беззащитной и уязвимой. Особенно когда по телефону мне угрожает муж.

— Игнат, прибереги свой приказной тон для практиканток, которые у тебя трудятся на коленях, — огрызаюсь, скрывая панику. — С каких пор ты воспылал отцовской любовью к моему ребёнку? В последнее время ты его с трудом терпел и планировал отправить в школу — интернат.

— Официально он наш общий, не забывай, — холодно обрывает мой поток речи. И мне нечего ему противопоставить. У него такие же родительские права, как и у меня. — Как отец, я могу встречаться с ним — и хочу воспользоваться своим правом в самое ближайшее время. Если я говорю привезти пацана в Москву, значит, так надо, Елизавета! Взамен я помогу тебе закрыть дело и вернуться в медицину.

— Ах, ну если так, тогда мы срочно выезжаем, только Никитку упакую в коробку с бантиком, — протягиваю с неприкрытым сарказмом, но Золотареву чужды понятия юмора и иронии. Он никогда не смеялся над моими шутками.

— Когда вас встретить? — уточняет на полном серьёзе.

— Никогда, оборотень в белом халате! — сдавленно шиплю, а он лишь хмыкает в ответ, как хозяин положения. — Ты никогда не увидишь ни меня, ни сына! Жди свидетельство о расторжении брака.

— Не зли меня, Лизонька. Ты же знаешь, у меня длинные руки.

— В узел завяжи, — психую и обрываю звонок, не прощаясь. — Павлин общипанный! Гад ползучий, — ругаюсь на потухший дисплей.

В глубине души понимаю — Золотарев не отступит. Его возможности нельзя недооценивать. В конце концов, именно по его вине я очутилась в Магаданской области в логове Дикарева.

Пальцы трясутся, когда я вызываю номер мамы. Всхлипнув, крепко прижимаю телефон к уху и прикрываю динамик рукой, чтобы до сына не долетел наш разговор.

— Привет, мам, слушай меня внимательно и не перебивай, — предупреждаю тихо, но четко, зная, как она любит поболтать. Эта черта у нас семейная, передается по генетике. — Если к вам явится Золотарев, ни слова ему про нас не говори. Он задумал что — то нехорошее, причем это касается Никитки.

— За внука мы с отцом ему голову открутим, — пыхтит мать. — Надо же, какой противный старикашка оказался. Может, это возрастное?

— Скорее, подлость у него в крови, — тяжело вздыхаю, слыша, как пробивается входящий звонок на второй линии. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы угадать фамилию телефонного террориста. Золотарев доведет меня до ручки. — Никому не сообщай, где мы, даже моим подругам. Свой номер я отключу и поменяю в ближайшие дни, так что с папой не теряйте меня.

— Ты только скажи, тебя там нормально приняли?

— Не переживай, все хорошо.

— Босс — бирюк не обижает? Только скажи — мы его из Москвы достанем, — шутливо грозит мама.

— Хмм, скорее, наоборот. Я сама его достала, — закусываю губу, снова поглядывая в сторону входа. — Мне пора. Папе привет.

Договорив, я полностью отключаю телефон и достаю сим — карту.

— Шах и мат, Золотарев. Абонент вне зоны доступа!

— Мам, тебе помочь? — выглядывает из комнаты Никитка. — Ну, прибраться доме? Это же из — за меня соболь все здесь перевернул. Я, как настоящий мужчина, должен отвечать за свои поступки, — выпячивает грудь.

— Не откажусь, — мягко смеюсь. — Настоящего мужчины мне как раз и не хватает, — разворачиваюсь, изучая бардак в доме. И бубню себе под нос: — Попадаются лишь мстительные слизняки в медицинском костюме, от которых приходится бежать на край земли.

Остаток дня мы с сыном убираем погром и пытаемся привести обитель злого Тихона в божеский вид. Я сортирую его вещи, половину откладываю в стирку, Никитка подметает осколки и мусор. Услужливый Снежок приносит мне в зубах черные боксеры с дровницы, и при виде них меня срывает в заливистый хохот.

— Мам, ты чего?

Сынок косится на меня, как на умалишенную, в то время я сижу прямо на полу в обнимку с трусами хозяина дома.

Мне кажется, я за всю жизнь с мужем не была настолько близка, как за сутки с Дикаревым. Это самая быстрая карьерная лестница от почти свободной женщины до отчаянной домохозяйки, минуя конфетно — букетный период. Ещё вчера мы не подозревали о существовании друг друга, а сегодня я уже трусы его стираю. После всего, что между нами было, он просто обязан на мне жениться. И вздернуться на ближайшей лиственнице в первую брачную ночь. Потому что долго мы друг друга не выдержим.

— Радуюсь, сынок, что мы с тобой так быстро управились, — икаю от смеха, рукавом растирая по лицу выступившие слёзы.

— Да, мы крутые. Только теперь есть охота, — аккуратно намекает Никита, поглаживая себя по урчащему животу. — Давай что — нибудь приготовим вместе? Я буду помогать.

— Ох, родной, ты же голодный, как волк, — спохватываюсь я, а над ухом жалобно завывает хаски. — Поняла я, поняла! Вы оба проголодались, — чешу пса по брюху. — Предлагаю проверить холодильник Тихона. Снежок, веди на кухню!

Я поднимаюсь с колен и, бросив боксеры в корзину для белья, направляюсь следом за смышленым псом. Он показывает ящик с собачьим кормом, просит наполнить ему миску с горой — и принимается жадно хрустеть и чавкать, игнорируя другие мои команды.

— Потеряли бойца, — улыбаюсь, наблюдая за животным. — С соболем поделишься?

Рычит ревниво, скалится... Ничего, со временем подружатся.

— Вот эгоист! — возмущенно восклицает Никитка. — Сам жрешь, а нам чем питаться?

Поскулив, Снежок подцепляет зубами несколько шариков из своей миски, выплевывает их на пол и мокрым носом подталкивает к нашим ногам.

— Люди такое не едят, — смеется мой мальчик, зажимая нос и кривляясь.

Пес лает пару раз и, будто обидевшись, убегает из кухни. Возвращается с мешком картошки в зубах, который тащит за собой, оставляя земляной шлейф на паркете. Проследив за серой полоской, я без труда нахожу кладовку, забитую запасами на зиму.

— Элементарно, Ватсон, благодарю за службу, — треплю хаски по холке, в ответ он преданно облизывает мои ладони. — Мм, закрома — а — а, — протягиваю довольно, упирая руки в бока. — Спасибо, волчара, мы взамен твоего хозяина домашним супом накормим. Ему наверняка некогда готовить, не зря же в его холодильнике мышь повесилась.

С интересом покосившись на сушеные маслята, я сразу же отметаю эту идею. В кладовке знахаря лучше не рисковать. Если у него настойки с возбуждающим эффектом, то и грибы могут оказаться с сюрпризом. Не хватало нам ещё полночи по тайге глюки ловить.

— Никит, садись картошку чистить, — кричу в потолок, набирая овощи в корзину.

В последние годы я готовила только для Золотарева, но из — за гастрита он предпочитал диетические блюда и часто критиковал мою стряпню. Пересолено, переперчено, жирно… Я не удовлетворяла его запросы, даже когда варила пресную жижу. Постепенно я разлюбила кулинарию и начала втихаря пользоваться услугами доставки. Если мужик не уминает с удовольствием все, что ты ему даешь, то смысл стараться? Зато сейчас я отрываюсь на полную, вспоминая свои навыки.

За окнами темнеет. Мне чудится, что хлопает входная дверь, но проверить нет времени. Я пробую готовый суп на соль, добавляю ещё немного приправ, сушеную зелень и, сняв фартук, удовлетворенно смахиваю испарину со лба. Ароматы еды разносятся по всему дому. На плите в кастрюле дымящийся куриный бульон с домашней лапшой, в духовке запеченный картофель с мясом и луком. Не хватает только десерта, но у сурового бирюка почему — то сахара в доме не нашлось. Или мы со Снежком плохо искали.

— Мам, а там дядя Леший вернулся, — вдруг сообщает Никитка, отлучившись в гостиную. — Спит на диване.

— Спит? — настороженно хмурюсь, вытирая руки вафельным полотенцем. — Странно, что он тихо зашел и сразу лег спать. Не поужинал, не поворчал на меня, как обычно, не нагрубил, — размышляю вслух, выглядывая из кухни. — Садись есть, сынок, а я нашего хозяина проведаю.

Чмокнув его в макушку, я иду в гостиную. Немного нервничаю. На ходу плотнее запахиваю на себе теплый махровый халат, на секунду жалею, что не переоделась во что — нибудь приличное и… женственное.

Очнись, Лиза! Прошлой ночью этот медведь и так чуть не утащил тебя в свою берлогу. Чудо спасло. Или помешало…. Зависит от того, с какой стороны посмотреть.

Тьфу, что за провокационные мысли! Недавно была серьёзной интеллигентной дамой, а теперь превратилась в дикарку. С кем поведешься…

На цыпочках крадусь к спящему Дикареву. Он лежит на пустом, не застеленном диване, прижавшись щекой к мягкому подлокотнику вместо подушки. В одежде и без признаков жизни. Похож на подвыпившего мужика, вернувшегося с рыбалки, где клевал не карась, а рыбаки носами. Но я сомневаюсь, что Тихон уезжал для того, чтобы похмелиться после вчерашней настойки. В конце концов, я сторожку сожгла, так что ему некуда было податься.

— Тихон, вы себя плохо чувствуете? — уточняю шепотом, наклоняясь к его лицу.

Он дергается, распахивает глаза и тут же зажмуривается, словно прогоняет от себя галлюцинацию. Отчаянно качает головой, отмахивается и морщится, поворачиваясь на другой бок, спиной ко мне.

— Господи, помилуй, — летит приглушенно. С сарказмом.

Я подаю Дикареву подушку, и он накрывает ей голову, чтобы спрятаться от меня, не видеть и не слышать.

— Нет, это всего лишь я, — иронично усмехаюсь, присаживаясь на край дивана у его ног.

— Оставь меня в покое, Лиза, — взревев, грубовато приказывает. — Утром все обсудим. Болтать с тобой я в данный момент не в ресурсе.

— Но, Тихон.... — касаюсь его бедра. — Тихо — он, — трясу его легонько.

— Неужели я так много прошу? — хрипит, прочищая горло, и приподнимается на локте. Мечет в меня гневный взгляд. — Башка раскалывается.

— Я аптечку принесу. Головную боль терпеть нельзя.

— Ты моя мигрень, — кашляет в кулак, отворачиваясь от меня, чтобы не заразить. — Пожалуйста, просто уходи.

— Так, ясно! Вы всё — таки простудились. Немудрено, — машинально поглаживаю его, как ребёнка, но, опомнившись, быстро убираю руку. — Следует отдать вам должное, в то время как мужчины при температуре тридцать семь градусов пишут завещание, то вы ещё хорошо держитесь.

С трудом дотягиваюсь, чтобы потрогать его высокий, влажный лоб. Испуганно отдергиваю ладонь, будто обожглась.

— Ой! Вы просто кипяток.

Я подскакиваю с дивана, мечусь в поисках Никиткиной аптечки, где собрано все самое необходимое. Сынок довольно часто болеет, поэтому у меня всегда с собой полный комплект препаратов.

Подвинув тумбочку, использую ее как столик для моего чемоданчика. Опять сажусь на диван, но теперь ближе к груди Тихона. Убираю прилипшие к его лбу волосы, провожу пальцами по мощной шее, размазывая капли пота, прикладываю ладонь к ребрам, а за ними сердце скачет в лихорадке, не справляясь с нагрузкой на организм.

— Я надеялся, что ты не вернешься, — бубнит Тихон, уткнувшись лицом в подушку.

— Во — первых, раздевайтесь, нам надо вас охладить, — командую важно. Он пыхтит, но подчиняется, когда я помогаю ему снять свитер через голову. — Градусник подмышку, иначе ректальный вам поставлю.

Дикарев на удивление послушно измеряет температуру, молча держит градусник на протяжении отведенного времени, зыркая на меня исподлобья, а потом отдает его мне. Прищурившись, я всматриваюсь в результат.

— Громче всех падает шкаф, — сипло попискиваю, не на шутку переживая за этого громилу. Он не притворяется — действительно свалился замертво.

— Ты бредишь? — находит в себе силы поддевать меня.

— Тридцать девять и девять, — показываю ему цифры. — Вы такой большой и сильный, но если умудрились заболеть, то очень серьёзно. Как будто все это время вы аккумулировали в себе заряд, а сейчас не выдержали и взорвались.

— Дай мне отдохнуть. К утру все пройдет, — упрямится он.

— Мужчины — самые вредные пациенты, — закатываю глаза. — Я сделаю вам укол.

— Ещё чего!

— Боитесь?

— Тебя — до усрачки, — выпаливает по — хамски. — Никаких уколов, рыжая, я тебе не доверяю.

— Тогда я вызываю скорую.

— С ума сошла, женщина? За кого ты меня принимаешь? Я ещё так в области не позорился, чтобы с соплями и кашлем врача вызывать. Да и не доедут они — дороги замело.

— А катафалк?

Схлестываемся взглядами. В этой смертельной битве победит кто — то один.

— Ладно, делай свой укол, — сдается Дикарев, разрывая наш зрительный контакт. — При условии, что после этого ты от меня отцепишься.

— Правильный выбор, Тихон. Я подсознательно чувствовала, что вы разумный мужчина, — мягко мурлычу, усыпляя его бдительность, а сама тем временем готовлю шприц и лекарство. — Перевернитесь на живот и спустите штаны.

— Не понял…

Тихон

Лежу смирно на животе, со спущенными штанами и мордой в подушку, как после налета группы захвата. Молодость вспоминаю, только сейчас не я заломил, а меня. Считаю красных мушек перед глазами, проклинаю тот день, когда заикнулся о ветеринаре для своего питомника. У меня все хаски как на подбор, выносливые, здоровые бычары, каждый день на десятки километров в упряжке гоняют, на черта им Айболит? Но против предписаний надзорных органов не попрешь, а я гражданин законопослушный, поэтому и был сожран оборотнями в погонах.

Если бы я только знал, что ветеринар будет не животных лечить, а меня...

— Расслабьтесь, — доносится сзади с томным придыханием, — иголка сломается.

Ходячая катастрофа, а голос приятный, ласковый, усыпляющий бдительность. Как у маньяка. Я к уколам отношусь равнодушно, но в ее руках обычный шприц превращается в смертельно опасное оружие. Сложно предугадать, что она начудит в следующую секунду, и откуда мне придется доставать иглу. Дожить бы до утра.

— Я и не напрягался, — ворчу в подушку. — Давай быстрее.

— Не переживайте, больно не будет, — тихо шелестит над ухом, после чего раздается очередной рваный вздох.

— Обычно после этих слов начинается лютый треш, — усмехаюсь. Лиза медлит, шумно дышит и оттягивает резинку моих боксеров ниже. Прохладные женские пальцы слегка касаются голой кожи, заставляя меня дернуться. — Ты там на задницу мою пялишься, ветеринар? — грубо бросаю, чтобы снизить градус напряжения. Резинка шлепает по ягодице.

— Было бы, на что смотреть, — бубнит рыжая как — то неуверенно. — Мужик как мужик, ничего особенного. Не отвлекайте меня!

Неужели засмущалась? Блаженная. Взрослая баба, ребёнка родила, явно не от святого духа, а стесняется как девчонка неопытная.

Я привык думать, что все московские без комплексов. За ними бегать не надо — сами догонят. С Дариной я на службе познакомился, когда она к отцу заезжала. Вокруг мужики потные в форме, мы только вернулись с задания, а в управлении… девочка — припевочка в коротком платьице, ресницами хлопает. Как ангелок. Она сама мне глазки строила, номер телефона тайком оставила, накарябав в досье одного из преступников, а на первом же свидании со мной переспала, правда, потом так же быстро в чужую койку перепрыгнула по отцовскому наказу. Стрекоза легкого поведения. Я тогда молодой был, дурной, забитый тестостероном под завязку и думал не той головой. Жениться ещё на ней хотел, как честный человек. Идиот! Лучше в тайге торчать до конца дней, чем связать жизнь с шалавой безмозглой.

В общем, бабы — зло. Столичные вдвойне.

Зато Лиза вчера… в баню меня послала. Не то чтобы я на что — то рассчитывал — во мне настойка бродила, да и ловелас из меня никудышный, постарел и форму потерял за эти годы, но… осадочек остался. Мужское эго она мое потрепала, как Тузик грелку.

— Все, можете переворачиваться, — сообщает Лиза, бережно заклеив место укола.

— Рука у тебя легкая, ветеринар, — ложусь на бок, почесывая зад. Сдираю пластырь, поймав на себе укоризненный взгляд каре — зеленых глаз, и натягиваю штаны. — Где работала? В элитной ветклинике?

— Угу, кобелей кастрировала, — с обманчиво милой улыбкой отвечает она, вызывая у меня спазм в горле и желание прикрыть стратегические места, что я, собственно, и делаю, накидывая на бедра брошенный мне плед. — Отдыхайте, через полчаса контроль температуры.

Не знаю, зачем, но провожаю ее долгим взглядом.

Непривычно. Впервые баба в моей берлоге, ещё и такая домашняя, заботливая, вкусно пахнет супом. А много ли одинокому мужику надо?

— Отставить, Дикарев! — приказываю себе и откидываюсь на подушку, прикрыв глаза.

Просыпаюсь от эротического шепота, будоражащего кровь.

— Ти — хон….

С трудом разлепляю веки. Голова как дом советов. Глаза режет, будто в них битого стекла насыпали, и я со стоном прикрываю лицо рукой.

— Лиза, ч — черт, — шиплю, распознав ее пышный силуэт в форме песочных часов, и тут же зажмуриваюсь.

Верхний свет отключается, зажигается тусклая прикроватная лампа, а диван проминается рядом со мной. Сердцебиение учащается, пот градом. В нос проникает сладковатый женский запах, но ещё сильнее меня возбуждают ароматы еды. Первобытные инстинкты дерутся на смерть — и побеждает чувство голода.

С утра ни крошки во рту. Жрать охота.

— Вам надо поесть, — мягко произносит Лиза, будто прочитав мои мысли, и осторожно протягивает мне тарелку с супом, от которой идет пар. Желудок предательски урчит.

— Я тебя готов замуж взять, — выпаливаю в бреду. — Прямо сейчас.

Лиза округляет и без того большие, красивые глаза, смотрит на меня как на пациента психлечебницы и, на удивление, умолкает, будто в радио батарейка села. От тишины звенит в ушах и возникает ощущение, что чего — то не хватает. Впервые за время нашего знакомства неугомонной болтунье нечего сказать. Ее руки дрожат, и я забираю у неё пищу богов, чтобы ни капли не пролилось.

— Спасибо, я только оттуда, — отмирает она и опускает хмурый взгляд на свои аккуратные пальцы, которые беспокойно натирает кухонным полотенцем. — И обратно не хочу.

— В разводе? — уточняю, неприлично громко хлебая дымящийся суп. Ничего не могу с собой поделать, но это шедевр отечественной кулинарии.

— В процессе.

С каждой фразой она становится все лаконичнее и тише. Приходится прислушиваться, словно у меня прогрессирующая глухота. Это напрягает, потому что я уже привык к звонкой рыжей.

— Ты от мужа сбежала? Вот, значит, как тебя занесло в тайгу, — притормозив с поглощением бульона, я буравлю ее внимательным взглядом. Она не хочет об этом говорить. Казалось бы, мне должно быть плевать, но почему — то продолжаю допрос: — Почему? Бьет? Преследует? Расскажи, — приказываю, отставляя на тумбочку полупустую тарелку.

— Бросьте, Тихон, зачем вам проблемы какой — то надоедливой бабы из Москвы? — огрызается с налетом обиды. — Ищете повод, чтобы уволить? Моя личная жизнь никак не повлияет на профессиональные качества.

— Ну, насчет качеств… что мертво, то не убить, — иронично отмахиваюсь. — На них я особо не рассчитываю.

Лиза не пререкается. Никак не реагирует на мой сарказм, как будто устала спорить, и это странно. Она показалась мне открытой, прямолинейной, бесшабашной, но сейчас отгородилась от меня невидимой броней. Словно я ее раздеть пытаюсь, а она не дается. И хрен бы с ней! Но я нервно стягиваю с себя липкую футболку, насквозь пропитанную потом, отбрасываю ее в сторону, подаюсь вперед и беру Лизу за руку. Растерянная, она прекращает дышать.

— Послушай, столичных баб я действительно недолюбливаю и есть за что, но ты теперь часть команды и в обиду я тебя не дам, — выпаливаю, сжимая ее запястье. — В конце концов, не по — мужски как — то — женщине вредить. Мы природой созданы, чтобы вас защищать.

Всему виной лихорадка, и завтра я пожалею о своем приступе благородства, но сегодня язык развязан, как у алкаша. Лиза в легком шоке.

— Муж мне изменял, — всё — таки признается. Нехотя, из — под палки, будто не привыкла жаловаться. — Но если скажете, что я сама виновата, я вас ударю, — воинственно сводит светлые брови к переносице.

Рыжая амазонка.

— Даже мысли такой не промелькнуло, — честно выдаю, надавливая большим пальцем на место, где бьется ее пульс, и он учащается. У меня тоже внезапно начинается тахикардия.

Остынь, Дикарев! Что за неадекватные реакции?

Столько лет одиночкой прожил — и вдруг поплыл от того, что баба позаботилась. Полечила, накормила, осталось спать уложить.

Но Лиза явно против последнего пункта. Хмурится, сжимает ладошку в кулак, слегка дергает к себе.

Я отпускаю ее руку, чтобы не пришлось опять дрова колоть. Вчерашние складывать негде.

— Доедайте, Тихон. Приятного аппетита, — поднимается с дивана. — Я пойду сына проведаю, ему немного непривычно на новом месте.

— Почему? Не хватает чего — то? — вскидываюсь за ней, спуская ноги на холодный пол. — Если что — нибудь нужно, пусть только скажет. Организуем!

— Время, — мягко улыбается Лиза. — Но все равно спасибо.

— Пацан у тебя хороший, — продолжаю скрипеть, как старая пластинка, не позволяя ей уйти. — Но вы не похожи. В отца пошел?

Дикарев, что за словесный понос? Рыжая покусала — и болтливостью заразила?

Противоядие! Срочно!

Сто лет ни с кем по душам не говорил, а сейчас прорвало. Однако Лиза не горит желанием общаться со мной. Прячется в свой кокон.

— Остынет, — она кивает на суп, закрывая тему сына.

И уходит в спальню. В мою спальню, оккупированную москвичами, к которым я всего за сутки начал привыкать. И относиться как к своим.

«Надо мужа пробить», — бубню, широко зевая, и отключаюсь с этой странной мыслью.

Во сне мне мерещится, что время от времени кто — то подходит ко мне, осторожно трогает лоб, проверяя температуру, и заботливо поправляет плед. Но я даже глаз не в силах открыть. Так крепко я давно не спал.

Может, и прав был Салтыков: не такая уж плохая идея — завести бабу в доме.

Я просыпаюсь от запаха еды, и, как собака Павлова, пускаю слюни. Из окна льется яркий свет, и я, прикрыв лицо ладонью, инстинктивно ищу источник моего «приятного аппетита». Желудок сводит в предвкушении сытного завтрака, все рецепторы принимают боевую стойку. Голодный мужик внутри меня издает победный клич. Судя по состоянию, я иду на поправку.

Быстро же Лиза — ветеринар меня вытащила. Видимо, и правда недалеко я от животного ушел. Я и раньше был выносливым, а за годы в тайге совсем озверел.

— Лиза? — зову хрипло, разминая затекшие мышцы, и, не обнаружив ее рядом, недовольно хмурюсь. К хорошему быстро привыкаешь.

Чувствую, что ниже пояса мне что — то мешает, машинально дергаю ногой, и бешеный соболь с испуганным визгом отталкивается от моего бедра, пробегает по торсу, безжалостно расцарапав меня когтями, и, махнув пушистым хвостом перед лицом, прячется за диваном.

— Да чтоб тебя, злодей! — шиплю, почесывая грудь. — Кто тебя выпустил?

Чихаю несколько раз, выгоняя шерсть из носа. Под ухом грозно лает хаски, который готов загрызть мелкого врага, покусившегося на безопасность хозяина. Из кухни доносится топот маленьких ног. Никогда ещё в моем доме не было так живо и шумно.

— Снежок, фу! А ты, Рэмбо, быстро на место!

Мимо меня вихрем пролетает пацан, ныряет за соболем, а я импульсивно хватаю его за пояс джинсов, чтобы не упал головой вниз. Достаю из — за дивана обоих, треплю Никитку по макушке, а зверька держу за шкирку на расстоянии — я и так весь в метках.

— Рэмбо, значит? — скептически кривлюсь, а он рычит на меня. — Первая кровь, — потираю свои царапины. — Как корабль назовешь, так он тебя и задавит…

— Доброе утро, дядя Леший, — широко улыбается мальчишка. — Ты так долго спал! Твоя картошка, наверное, уже остыла, — кивает в сторону кухни, откуда плывут вкусные запахи. — Подогреть ещё раз?

— Оставь, спасибо.

— Хорошо, а ты…. Ой, — неожиданно осекается. — Можно на «ты»? Если нельзя, извините, — тараторит виновато.

— Нужно! Не чужие уже, — аккуратно похлопываю его по плечу свободной рукой, а он растекается в улыбке. — Где мать?

— Она с теть Аней в питомник уехала. Поручила мне за тобой присмотреть, так что я за старшего.

Слетев с дивана, Никитка смело накидывает на соболя мой плед и, закутав его, несет в волшебную кладовку. Плотно запирает дверь Шредингера, которая наверняка через пару минут чудом окажется открытой, смахивает пот со лба и важно поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

— Почему она меня не разбудила?

— У тебя же больничный! — звонко смеется он, качая головой. Хочется улыбнуться в ответ, но за годы затворничества мимические мышцы атрофировались. — Прописан отдых и покой! Мама приказала из дома тебя не выпускать. В баню тоже нельзя.

— Ещё чего! — подрываюсь на ноги. — Я бабс… кхм… — закашливаюсь, покосившись на пацана, — то есть мамские приказы не исполняю.

— Зря — зря, — цокает он с сочувствием, будто я обречен на порку ремнем. — Как знаешь. Я пока нам чай заварю. Хочешь президентский десерт?

— Я человек простой, не привык завтракать как московская элита, — ворчу по — стариковски, но Лизкиному сыну, как и ей самой, бесполезно отказывать. — Ладно, сейчас я на все согласен.

— Клюква есть?

— Замороженная пойдет? В нижней камере холодильника оставалась.

— Разогреем!

Подскочив на месте, Никитка прокручивается вокруг своей оси, как заводной волчок, и вприпрыжку бежит на кухню. Снежок мчится следом за маленьким хозяином, преданно поскуливая и виляя хвостом. Обиженный соболь грозно скребется в дверь.

В моем доме произошла смена власти. Меня свергли без боя, но самое странное, что мне начинает нравиться вся эта суета. Я словно морально готовлюсь к отцовству. Рано или поздно я найду своего сына — и верну домой, чего бы мне это ни стоило.

— Не хочешь помогать, дед? — По пути в ванную я проверяю пустую почту в телефоне. Злюсь, сжав трубку до треска. — К черту иди! Сам справлюсь!

Вчера отец внимательно выслушал меня и отключился, так ничего и не ответив, а я остался обтекать на морозе, но в глубине души наивно надеялся, что дрогнет каменное сердце старика. Ни хрена! Паскудный Дикаревский характер оказался выше родственных чувств.

Придется искать другие дороги к собственному ребёнку, более длинные и извилистые, но я все равно не отступлю. Мне не впервой действовать в одиночку. Можно сказать, стиль жизни.

— Мда, с такой рожей сыну лучше не показываться, — тяжело вздыхаю, смотря на свое отражение в зеркале.

Умываюсь — и, упершись руками в раковину, снова встречаюсь взглядом с самим собой. Лучше не стало. Глаза красные, темные мешки под ними, волосы взъерошены, по неухоженной бороде стекает вода. Я как будто только из леса выполз после зимней спячки. Впрочем, я и так здесь живу круглогодично.

«Сначала помойтесь, а потом приставайте. Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой — любовник?» — не вовремя шумят в ушах слова Лизы.

Не то чтобы я претендую на это звание, но в чем — то она права. В прошлом майор ФСБ, немного до подполковника не хватило, а в настоящем… бомж опустившийся.

Так дело не пойдет.

Я ополаскиваюсь холодной водой, потому что баня под запретом, да и Никитку не хочу оставлять одного. Освежившись, бодро шагаю на кухню.

— Вот теперь доброе утро!

В то время как я уплетаю картофель с мясом, остывший, но не потерявший вкусовые качества, мальчишка ставит на стол две чашки чая и вазочку с перетертыми ягодами.

— Клюква с медом, — гордо презентует свой десерт. — Вкусно и полезно.

— Хмм, — ухмыляюсь, потянувшись за чайной ложкой. Пробую. Кисло — сладко. — Ты прав. Спасибо, — подаюсь вперед, чтобы слегка ущипнуть пацана за щеку.

— Приятного аппетита, — степенно произносит он, отчего я чувствую себя невоспитанным ребёнком.

— Скучаешь по отцу? — мягко начинаю допрос, делая глоток горячего чая. Обжигаю губы, закусываю прохладной клюквой. Поистине царский завтрак.

— Честно? Не очень, — неожиданно признается, насупив светлые бровки. — Он меня в какой — то элитный интернат хотел сдать. Я слышал, как они ругались с мамой. А потом и ее обидел. Сильно.

— Как именно? — напрягаюсь всем телом и сжимаю кулаки.

Бабы, как и дети, неприкосновенны по одной простой причине — они не могут дать сдачи. Любой, даже самый захудалый мужик сильнее, особенно если при этом обладает связями и властью. Закон жизни. Последнее дело — пользоваться своим превосходством и отыгрываться на слабых.

— Это тайна, — фыркает Никитка и встает, отворачиваясь к раковине. Тщательно моет посуду, а сквозь шум воды деловито бросает: — Разглашать запрещено.

Такой ответ меня дико настораживает. Что мог натворить его отец, что им с матерью пришлось бежать за тысячи километров от дома? И как теперь спится подонку? Уверен, спокойно. Когда нет совести, то ничего не грызет.

— Я вам не враг, а помочь хочу. Вы с матерью можете мне доверять, не обижу.

Встав рядом с пацаном, принимаю чистые тарелки из его рук и протираю полотенцем. Он недоверчиво смотрит на меня исподлобья, сопит носом, размышляет. Смышленый не по годам — я бы такого сына от себя не отпустил. Сам бы воспитывал, чтобы настоящим мужиком вырос, ведь для этого у него есть все задатки. По его горе — папке самому интернат плачет, причем строгого режима.

— Ты и так помог, — выдыхает он после паузы. — Маму не увольняй, нам деньги нужны. И жилье…

— Все у вас будет, даю слово, — в необъяснимом отцовском порыве я вдруг обнимаю Никитку и, наклонившись, чмокаю его в светлую макушку. Отпускаю, когда он смущенно скукоживается. — Собирайся! У тебя десять минут — и выдвигаемся!

— Куда? Ты же под домашним арестом, — шутит он, сверкая хитрыми голубыми глазками.

— В питомник за матерью. Она бедовая у тебя, ее надолго нельзя оставлять одну, — смеюсь, вспоминая рыжую бестию. Боковым зрением ловлю свое отражение в стеклянной дверце шкафа, морщусь и поправляю торчащие волосы. — По пути заедем в одно место.

В небольшой местной парикмахерской тихо и пусто, как после зомби — апокалипсиса. Вокруг ни души: туристы на лыжах, а жители на работе. Идеальное время суток для вылазок в центр для таких латентных мизантропов, как я. Не люблю людей — и это взаимно.

Звон колокольчика разрывает благодатную тишину, заставляет меня поморщиться. Я закрываю дверь, усаживаю Никитку на диванчик у окна, а сам осматриваюсь. Все те же винтовые кресла, натертые до блеска зеркала, стопка чистых полотенец в шкафчике, но у меня стойкое ощущение, будто что — то не так. В воздухе витает запах перемен, которые я терпеть не могу.

— Марья Александровна? — вежливо зову свою парикмахершу. Бабка — божий одуванчик, в таком почтенном возрасте, что, наверное, ещё царя стригла. — Вы на месте? Или сегодня в вашей цирюльне выходной? — иронично протягиваю.

Дверь подсобки открывается, и оттуда выглядывает девчонка лет двадцати. Увидев меня, сверкает глазами и нервно улыбается, будто я ее первый в жизни клиент.

— Ой, извините, — пищит, скукожившись в проеме, и судорожно трет руки полотенцем. — Проходите, присаживайтесь. Голову мыть будем?

— Где бабуля?

— На пенсию ушла, теперь я здесь работаю, — живо подлетает ко мне. — Не переживайте, сделаю все в лучшем виде! Стильно, модно, молодежно, — звонко смеется.

Ясно. Мне хана.

Но отступать я не привык, да и некуда. Единственная парикмахерская на базе.

Плетусь к креслу, как на плаху, грузно опускаюсь в него, покачиваюсь и без энтузиазма смотрю на себя в зеркало. Ладно, хуже не будет, потому что элементарно некуда.

— Не переусердствуй, — ворчу, пока юная парикмахерша суетится вокруг, душит меня воротом накидки, обрызгивает пульверизатором, как засохшее растение, и изредка роняет ножницы.

Спаси и сохрани!

Обреченно прикрываю глаза, чтобы не смотреть на все это безобразие.

— Конечно — конечно, я, между прочим, в Москве училась, — трещит она над головой, не понимая, что этим только сильнее отталкивает. Понаехали! — Как вас зовут?

— Тихон.

— Борода вам идет, нужно лишь слегка облагородить, — она внимательно изучает меня, развернув к себе лицом. Оценивает фронт работ, наклоняется ближе. — Вы такой брутальный, Тих — хон, — внезапно выдает с придыханием.

Шарахаюсь, как от прокаженной.

— Пигалица, я тебе в отцы гожусь.

— У мужской красоты нет возраста, — она снова смеется, угрожающе хватаясь за бритву.

Хохотушка, чем — то на Дарину похожа. Раздражает.

С трудом выдерживаю экзекуцию. Постоянно поглядываю на часы, прикидывая, сколько бед натворила за это время Лиза и сожгла ли питомник? Всё — таки надо было сразу к ней ехать.

Хочется встать и уйти, но я в ловушке. Как чертов соболь, попал в капкан и готов отгрызть себе лапу, чтобы сбежать. Только в моем случае придется голову открутить.

— Готово! — сообщает новенькая спустя вечность.

Нехотя поднимаю взгляд на зеркало. Выгибаю бровь, не сразу себя узнав.

Она, конечно, постаралась на совесть — по максимуму заросший огород проредила. Правда, привлекательнее и моложе я от этого не стал — просто теперь какой — то другой. Облагороженная горилла. Против дикой природы не попрешь.

— Сносно, — ворчу, избавляясь от накидки.

— Вы красавчик, Тихон, — бесцеремонно хлопает меня по плечам девчонка. — Обращайтесь, — протягивает мне визитку с номером.

Зачем? И так доеду. Не на дом же ее вызывать…

Пока я торможу, к нам подбегает Никитка, бесцеремонно выхватывает карточку и выкидывает ее в урну. Ревностно зыркает на парикмахершу, шумно дышит носиком. Забавный малый.

— Этот Леший — наш! Найди себе другого, тетя, — неожиданно грозно выпаливает он, хватает меня маленькой ладошкой за руку и что есть мочи тянет на выход. — Нас мама ждет!

Пожимаю плечами и довольно иду за пацаном. Присвоил меня, значит? Я не против.

— Ну что, поехали к мамке твоей? — ухмыляюсь, заводя двигатель внедорожника.

— Давно пора, — бурчит Никитка, потрепав по холке скулящего Снежка, который утомился нас ждать в салоне и хочет побегать на свежем воздухе. Мне тоже не помешало бы немного свободы после душного, тесного помещения, пахнущего химикатами.

Опустив стекло, я бью по газам, рассекая массивными колесами снег.

Как только паркуюсь возле питомника, сразу же выскакиваю из машины и ищу взглядом рыжую макушку Лизы. Вместо нее меня встречает Анна Борисовна, тетка босса. Бодро идет мне навстречу, прячась от метели в теплую дубленку, поднимает голову и вдруг стопорится на середине пути, пристально меня разглядывая.

— Ничего себе, Тихон, — выпаливает она, отмерев. — Ты лет пятнадцать сбросил! Такими темпами мы тебя женим. На молодой, — подшучивает, заставляя меня передернуть плечами.

Не был там и не стремлюсь. Ночью в бреду рыжей лекарше предложение чуть не сделал, но готов взять все слова обратно. Не дай бог попасть в бабью кабалу.

— Да брось, Ань, — по — свойски отмахиваюсь, продолжая высматривать Лизу. — Где наш ветеринар?

— Внутри, — манит рукой, а потом выкрикивает: — Лизонька — а — а, твое начальство оклемалось и приехало.

Оцениваю обстановку. Пожара нет — уже победа.

Хаски не разбежались, никто не кричит в панике, спасать московскую занозу не надо…

Удивительно и непривычно. Я ждал локальный апокалипсис.

— Не поняла, а вы почему не дома? — приносит порывом ветра строгий женский голос прежде, чем я увижу его вредную обладательницу. — Вам лечиться надо!

Дожил! Давно за сорок перевалило, а меня отчитывают как пацана прыщавого.

На улице появляется Лиза, румяная от мороза, красивая, как огненная Снегурка из ада, но злая. Она воинственно упирает руки в бока и устремляет на меня суровый взгляд законной жены со стажем, наточившей пилу для непослушного мужа.

И вдруг теряется, изменившись в лице.

Окстись, рыжая, и ты туда же?

— Время обеда, — бросаю первое, что приходит в голову, лишь бы разрушить неловкую паузу.

За неимением наручных часов я многозначительно постукиваю пальцем по дисплею телефона. Лиза не реагирует, находясь в прострации. Кружит глазами по моей модернизированной морде, медленно переводит взгляд на сына, который жмется ко мне, как родной, и снова обращает все внимание на меня.

— Елизавета? — бесцеремонно щелкаю пальцами. Она часто моргает, отгоняя наваждение.

Сталкиваемся взглядами.

Я терпеливо жду комментариев или привычного сарказма, но Лиза резко принимает невозмутимое выражение лица и, зевнув в ладошку, равнодушно пожимает плечами, будто ничего особенного не заметила.

Не впечатлена, значит. Не оценила результат мучительных трудов своей землячки.

Апгрейд не удался. Да и хрен с ним!

Но почему — то остро захотелось на ее мужа посмотреть. Что же там за секс — символ всея Руси?

— Обед, говорите? — дерзко фыркает рыжая, сдувая непослушную кудряшку со лба. — Вы съели все, что я оставила в холодильнике, и приехали за мной, чтобы я ещё приготовила?

Я хмуро наблюдаю, как Лиза запахивает на полной груди мужскую рабочую куртку, в некоторых местах потрепанную собаками. Лучше так, чем если бы она в своей шубе поверх майки щеголяла, однако надо будет заказать ей новую форму — теплую, удобную и по размеру. Заодно смириться с мыслью, что эта заноза застряла у меня надолго, и мне придется о ней заботиться — я ее сыну слово дал.

— Нет, Тихон хочет пригласить вас в ресторан, — вклинивается в беседу Анна.

Я давлюсь воздухом.

— Серьёзно? — поднимаю брови, удивленно покосившись на нее.

— Абсолютно, — она толкает меня в бок, заговорщически подмигивает, подает какие — то знаки. Правда, я ни черта не понимаю, что с ней.

— Борисовна, нервный тик? — сочувственно поглаживаю ее по спине. — Езжайте домой, отдыхайте, мы дальше сами разберемся.

Обреченно закатив глаза, она переключается на Лизу:

— На лыжной базе есть стеклянный иглу — ресторан — гордость Салтыкова. Вам обязательно надо его посетить! Вместе, — загадочно добавляет, переходя на шепот.

Едрена вошь! Это она нас так топорно свести пытается? Нашла время! Что за детский сад?

Сваха недоделанная.

Я настороженно смотрю на Лизу, выставляю ладони перед собой и всем своим видом показываю, что это не моя идея и я вообще не при чем. В бабские игры не играю.

Рыжая почему — то хмурится, поджимает покрасневшие на ветру и морозе губы. Легким жестом спрашиваю, что не так? Считывает... Обиженно отвернувшись, она пятится к небольшому деревянному домику, который было решено переоборудовать под ветеринарный пункт.

— Я на диете, — чересчур грозно рявкает она, выпуская клубок пара изо рта.

Хаски в вольерах реагируют на женский голос, начинают лаять наперебой, будто привлекая ее внимание. Заметно подтаяв, Лиза подносит руку к решетке, и огромные псины превращаются в ласковых щенков, борясь друг с другом за право лизнуть раскрытую ладонь.

Неужели за полдня она успела мою собачью банду очаровать? Впрочем, этой ночью я сам готов был за суп хвостом вилять. Как я могу осуждать четвероногих?

— Глупости, Лизонька! Зачем тебе худеть? — не унимается Анна. — Ты же такая красавица!

— Согласен, — машинально киваю. Обе подозрительно умолкают, уставившись на меня. — В смысле, это суровая тайга, а не модельный подиум. Здесь выживает сильнейший и самый выносливый. Тощий замерзнет или его ветром сдует.

— Уф — ф-ф, — пыхтит одна с непонятным мне укором, а вторая демонстративно отходит и делает вид, что занята собаками.

Бабы. Странные создания.

Один Никитка меня понимает. Импульсивно приобнимаю его, ощутив необъяснимый прилив отцовских чувств, но он вдруг отлипает от меня и бежит к матери. Приседает к вольерам, без страха заглядывает в каждый, осторожно трогает мокрые собачьи носы и заливисто смеется, когда хаски слюнявят ему перчатки в знак приветствия.

— Дядь Леший? — зовет меня сквозь радостный хохот, и я снова ощущаю себя нужным. Гордо расправив плечи, шагаю к ребёнку. — Зачем тебе так много собак?

Усмехаюсь, приседаю на корточки рядом с ним. Вокруг нас летает шерсть, пахнет псиной, а в воздухе слышится специфический запах собачьего корма. Я привык к этому, а вот пацан чихает и трет нос рукавом куртки. Лиза позади нас чем — то гремит, изображая бурную деятельность, но я спиной чувствую ее цепкий взгляд.

— Это ездовые хаски, — поясняю, почесывая одного из псов за ухом. Снежок ревнует, тут же пристраивается рядом, контролируя процесс. Показывает собратьям, кто здесь главный.

— Как это?

— Ты слышал что — нибудь про катание на собачьих упряжках? — вопросительно смотрю на пацана, а он отрицательно качает головой, не издавая ни звука. Притих, как мышонок, и с неподдельным интересом слушает меня, боясь перебить. Усмехаюсь. — В нарты — специальные узкие сани — запрягают от четырех до десяти хаски, которые могут развивать скорость до сорока километров в час. Маршрут пролегает через самые красочные места тайги. Туристы в восторге.

— Обалдеть, — восхищенно лопочет Никитка, и у него загораются глаза. Светло — голубые радужки сияют и становятся почти прозрачными, как у хаски.

Переглядываемся, как два хулигана, задумавшие шалость. Понимаем друг друга без слов.

— Хочешь прокатиться? — хитро ему улыбаюсь.

— Да — а — а, — мечтательно тянет.

Как отказать ребёнку? Хочется порадовать его, тем более это мне ничего не стоит.

— Нет! — категорично гаркает Лиза, которая все это время наблюдала за нами.

Ну, начинается… Наша симпатичная Баба Яга, как всегда, против.

Лиза

От неотесанного дикаря до брутального мужчины — одна стрижка, но сейчас это последнее, что меня волнует. После метаморфоз Тихона их с Никиткой сходство стало очевидным. Я мысленно сопоставляю факты, на повторе прокручиваю в голове день, когда родился мой мальчик, и понимаю, что это невозможно, но все равно не могу отвести от них глаз. Сравниваю….

Черт возьми, они даже улыбаются одинаково! И этот взгляд с хитрым прищуром — тоже один на двоих. А ещё они очень быстро нашли общий язык: нелюдимый хозяин тайги и ребёнок — интроверт, у которого в Москве почти не было друзей. У них даже характер и повадки похожие. Или я себя накручиваю?

— Нет! — испуганно рявкаю, когда взрослый и маленький мужчины, будто сделанные под копирку, заговорщически переглядываются, куда — то собравшись вместе.

— Почему? Обоснуй свой отказ, Елизавета.

Тихон неторопливо встает, расправив широкие плечи, и разворачивается ко мне всем корпусом. Гора, а не мужик. Следом поднимается Никитка, принимает идентичную позу. Две пары небесно — голубых глаз устремляются на меня.

Боже, я схожу с ума!

— Это опасно, — сглатываю, пытаясь найти логическое объяснение тому, что вижу.

Пусть считают меня неадекватной матерью с синдромом гиперответственности, но мне будет спокойнее, если они не станут сближаться. Хотя как им помешать, если мы живем под одной крышей?

— С чего вдруг? — грохочет Тихон. — Хаски — самая безобидная порода собак, они ласковые, послушные, игривые и любят детей. Если ты так переживаешь, я лично буду в качестве каюра. В принципе, я сам хотел это предложить, — как бы невзначай треплет моего сына по шапке, а тот жмется к нему, как щеночек.

— В качестве кого? — облизываю замерзшие, обветренные губы, а сама не могу перестать сравнивать их. Не моргаю, пока глаза не начинают слезиться.

— Кучера, извозчика, водителя, — перебирает варианты Дикарев, чтобы до глупой москвички вроде меня наконец — то дошло.

— Я поняла, хватит, — выставляю ладонь вперед, а потом подношу ее к лицу и прижимаю к горящей щеке. Нервы на пределе.

— Лизонька, ты чего? — вмешивается тетя Аня. — Не беспокойся. Тихон в этом деле собаку съел, — осекается, когда Дикарев недовольно покашливает, а Снежок начинает рычать. — Образно!

— Ма — а — ам, ну пожа — а — алуйста, — канючит Никитка, сложив ладошки в молитвенном жесте, и я сдаюсь.

— Самый короткий маршрут, — важно ставлю условие, хотя мы все понимаем, что это моя капитуляция.

— Ур — р — р — ра! Мама, спасибо, ты лучшая, — визжит сын, но при этом хватает за руку Тихона и ни на шаг от него не отходит.

— А я? — усмехается тот.

— Дядь Леший, ты вне конкуренции. Но мама все равно лучше, — чеканит Никита достаточно громко, чтобы я услышала, а потом добавляет шепотом: — Иначе передумает и не отпустит.

Они синхронно подмигивают друг другу. И принимаются выбирать собак для упряжки.

— Мужики как дети. В любом возрасте, — подшучивает тетя Аня, приближаясь ко мне. Становится рядом, кутается в пуховик и, глядя на них, вдруг выдает на полном серьёзе: — Знаешь, они чем — то похожи. Не замечала?

— Ничего общего, — огрызаюсь чересчур грубо. Исподлобья наблюдаю за ними.

Никитка в предвкушении поездки носится по питомнику, звонко смеется, гладит и обнимает хаски, которые виляют хвостами и облизывают ему руки. Тихон перебрасывается парой фраз с инструктором, надевает шлейки на отобранных собак, самых крепких, и лично их запрягает, тщательно все проверяя. Тепло улыбнувшись, он подхватывает моего сына на руки и усаживает в сани, заботливо укрыв пледом и шкурой, а сам становится на подножку сзади.

Обернувшись, Дикарев показывает мне какой — то знак рукой, как в шпионском боевике. В ответ я непонимающе пожимаю плечами. Закатив глаза, он отмахивается, посчитав меня безнадежной, и ограничивается простым «О — кей», намекая, что все под контролем.

— Вперед! — командует строго, и хаски срываются с места, унося за собой моего сына.

Задумчиво смотрю им вслед, пока сани не скрываются среди деревьев, оставив лишь узкую тропинку в снегу. Страха не ощущаю. Не понимаю, почему, но Дикареву я доверяю, причем гораздо больше, чем бывшему мужу. С тем я не могла сына надолго оставить, потому что он был предоставлен самому себе. Золотареву всегда было плевать на Никитку, но я четко осознавала, на что шла. И не пожалела о своем решении.

Мужики — существа непостоянные. Они меняются, а ребёнок остается.

Никитка для меня константа. Самый близкий человечек. И я никому его не отдам.

— Теть Ань, расскажи, как давно Тихон в тайге? — спрашиваю как бы невзначай, чтобы не вызвать подозрений. А она ухмыляется лукаво, списывая мой интерес на зарождающиеся чувства. Сводница.

— Если не ошибаюсь, более семи лет назад приехал. Из Москвы сбежал, как и ты.

Ледяной воздух застревает в легких, замораживает меня изнутри. Я судорожно зарываюсь носом в куртку, пропитанную специфическим животным запахом, и не могу согреться. Все тело бьется мелкой дрожью, меня бросает то в жар, то в холод, как при лихорадке.

В Москве миллионы жителей. Это просто совпадение!

— Кем он был там? — аккуратно уточняю, а голос предательски сипнет. — Где работал?

— Государственная тайна. О своей прошлой жизни он ничего никому не рассказывает. Может, хотя бы тебе откроется? — переходит на заговорщический шепот.

— Меня это не касается, — резко обрываю разговор.

Напряженно всматриваюсь в снежную тайгу. В голове роятся мысли, но никак не складываются в единую картинку. Мне бы немного больше информации, однако в столице Золотарев, а здесь… гостайна. Я в вакууме.

— Да, Ярик, что случилось? — Анна Борисовна прижимает к уху телефон и прикрывает динамик ладонью от шума ветра. — Что с Таечкой? Увезли? Ну, ты не волнуйся, все будет хорошо.

— Не будет, — хмуро выдыхаю. На автопилоте.

В груди неприятно дергает, сердце заходится в бешеном ритме. Во мне просыпается медик, который принес клятву Гиппократа — и не может ее нарушить, даже после того как меня профессионально кастрировали. Раньше моя интуиция не давала осечек, а сейчас буквально вопит об опасности. Молодежь слишком беспечна, и это может дорого им стоить.

— Ты чего? — восклицает тетя Аня, перекрестившись.

— Беременность у Таисии тяжелая, ей лучше в Москве рожать. Я знаю хорошего акушера — гинеколога. Немец, специалист высшей категории. Могу договориться.

«Сама я роды принимать больше не имею права. Медицинский импотент», — проносится в мыслях, но вслух я ничего не произношу.

— Ты же ветеринар, — хмурится Анна Борисовна.

Идиотская легенда связывает руки. Но я вспоминаю милую хрупкую девушку с необычными сиреневыми глазами и белоснежными волосами, бережно поглаживающую большой живот, и все… Шлагбаум срывает, выпуская забитого и похороненного во мне медика на волю.

— Некогда объяснять, — твердо отчеканиваю. — Узнайте адрес больницы, в которой сейчас Тая. И, пожалуйста, посидите с Никиткой, пока мы с Тихоном туда съездим.

Пока она перезванивает Салтыкову, собачья упряжка показывается среди припорошенных снегом лиственниц. Я махаю Дикареву руками, пытаюсь жестами объяснить ему ситуацию, но он беспомощно качает головой, запутавшись в моих знаках. Психанув, грожу кулаком, показываю на его внедорожник — и сама шагаю к капоту. Хаски ускоряются, будто они единственные, кто меня понимает.

— Чего бьешься в конвульсиях, мать? — с привычной грубостью обращается ко мне Тихон, спрыгнув с саней. Осторожно достает счастливого Никитку. — У нас все хорошо. Подтверди, напарник, — отбивает его кулачок.

— Да — а — а — а. Это… это было круто, — заикается от переизбытка впечатлений мой мальчик.

В другое время я бы разделила его восторг, но сейчас надо спешить, иначе двое прекрасных малышей Салтыковых рискуют не появиться на свет.

— Родной, слушайся тетю Аню, — быстро чмокаю сына в щеку, передаю его женщине. Распахиваю дверь внедорожника, толкаю опешившего от моей наглости Тихона и приказываю строго: — Садись за руль! Ехать в больницу надо! Быстрее, пожалуйста….

— Не командуй, женщина, — ворчит он, но подчиняется. Оценив мое настроение, послушно заводит двигатель и трогается без лишних вопросов.

Теперь главное — успеть. Иначе я себе этого никогда не прощу.

Дикарев

— Долго ещё ехать? — канючит Лиза, как нетерпеливый ребёнок.

Я делаю глубокий вдох, протяжно выдыхаю и крепче сжимаю онемевшими руками руль, всматриваясь в густую метель. Дворники шарашат на износ, смахивая с лобового стекла беспрерывно падающий снег.

— Ты спрашивала об этом ровно пять минут назад, и я тебе ответил. Подключи свои математические способности и посчитай сама, — произношу на удивление ровным тоном, хотя закипаю внутри.

— Можно побыстрее? — командует она, скептически покосившись на спидометр.

Я мысленно считаю до десяти. Но все равно мало, чтобы остыть, особенно когда под ухом назойливо сопит мое рыжее наказание. Без нее тошно! Я раздраженный, уставший и дико переживаю за Салтыкова и его хозяйку. Нервно ерзающая на соседнем сиденье Лиза не приносит спокойствия. Лишь распаляет меня сильнее. Она в принципе действует на меня как искра на пороховой склад.

— Можно, но не нужно, — ворчу, притормаживая перед поворотом. Сложную развилку я преодолеваю максимально осторожно и плавно, оберегая от тряски, прежде всего, свою неугомонную пассажирку. — В противном случае нас и правда доставят в больницу, причем быстро и с мигалками, но не в родильное отделение, а сразу в морг. Впрочем, там рядом.

— Юмор у вас очень черный, Тихон, лучше не шутите, — фырчит она, отворачиваясь к боковому окну, залепленному снегом.

— Да я серьёзно, рыжая, посмотри, что на улице творится, — резко бью по тормозам и долго сигналю, прогоняя какого — то зверька, выбежавшего на дорогу. Как только тень скрывается в заснеженных кустах, я снова давлю на газ. — В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, а ты меня за тридевять земель послала. До сих пор не понимаю, какого черта тебе делать в больнице? Врачи без тебя разберутся.

— До сих пор не разобрались, — тихо огрызается.

— Ах, да, им как раз для консилиума ветеринара не хватало, — хрипло смеюсь, искоса улавливая ее реакцию.

Чихнув, она прячет замерзший нос в ворот старой собачьей куртки, в которой так и уехала из питомника. Несуразная барышня, но даже в таком виде красивая.

Жаль, что неискренняя. Язык жестов ее выдает.

Если так, я вранье не прощаю.

— Замерзла?

Молчит. Не отвечает из упрямства.

Я включаю печку на полную мощность, боковым зрением наблюдая за Лизой. Рыжие локоны накрывают плечи, как лисья накидка, руки скрещены на груди, взгляд в пол. Она подозрительно затаилась, а я чертовски устал разгадывать шарады.

— Что ты скрываешь, Елизавета? — спрашиваю прямо и достаточно строго, так что она вздрагивает, выдавая себя с потрохами. — Лучше скажи сейчас, пока мы ещё не доехали. Чистосердечное признание облегчает наказание.

Затянувшаяся пауза раздражает. Я на дух не переношу брехливых баб. А ведь эта мне начала нравиться… Не верил женщинам — не стоило начинать.

— Пока не услышу правду, к Салтыковым не пущу, — рычу грозно, но мой тон ее ни капли не трогает, потому что она уже поняла, что женщину я не обижу. И нагло пользуется этим. Вертится в кресле, как змея, вытягивает шею и крутит рыжей головой, изучая местность. — Я отвечаю за их безопасность! Слышишь, москвичка? — прикрикиваю на нее.

— Давайте каждый будет заниматься своим делом, Тихон! — неожиданно дерзит Лиза, вгоняя меня в ступор. И указывает на здание в снежной дали. — Кажется, мы на месте.

Стоит мне припарковаться напротив ворот больницы, как она выскакивает из машины и, махнув огненной гривой, уверенно летит в приемный покой. От гнева и возмущения я теряю дар речи.

— Лиза, мать твою! — кричу ей вслед. — Мы не договорили.

Но кого это волнует?

В сердцах я громко хлопаю дверью, широкими шагами пересекаю больничный двор. Злой, как бешеный пес. Догоню и прибью, наплевав на принципы! Но на входе меня перехватывает Салтыков, будто прикрывает мелкую рыжую лгунью.

— Тихон, спасибо, что привезли нам Лизу, — крепко пожимает мне руку. С благодарностью и надеждой.

Даже так? Неожиданный поворот…

Я хмуро изучаю босса, мысленно оценивая степень его юродивости. Когда жена глубоко и тяжело беременная, конечно, будешь в шарлатанке искать мессию. Это естественная реакция мозга на стресс. Мы, мужики, теряем ориентиры, когда дело касается баб и детей. По себе знаю…

Однако Ярослава в обиду не дам. Этот парень для меня как родной.

Замечаю, какой он бледный, измученный и осунувшийся, словно постарел за пару часов, и временно забываю о хитрой лисе, которая обвела меня вокруг пальца.

— Ярослав Владимирович, ты чего потух? — ободряюще похлопываю его по плечу. — Все хорошо будет с хозяйкой. Женское призвание — детей рожать. Они природой для этого созданы…

— Неправильно, Тихон, — обреченно качает он белобрысой головой. — Их призвание — быть любимыми, а наше — беречь. Если что — то с моей Таюшей случится, я себе этого не прощу.

— Отставить! — гаркаю на него. — Упаднические настроения нам ни к чему. Присядь, отдохни. У докторов все идет по плану. Кроме одной рыжей напасти.…

Краем глаза я без труда выделяю среди белых пятен огненный вихрь, которому не сидится на месте. Лиза с умным видом листает обменную карту, достает снимок УЗИ, читает заключение. Что бы она там понимала? Однако ее хмурое выражение лица меня настораживает.

Кивнув сама себе, будто совещание тараканов в ее голове наконец — то закончилось, Лиза обращается к врачу, на равных беседует с ним, что — то объясняет на полном серьёзе, а тот активно кивает, как болванчик.

— Я должен предупредить тебя, Ярослав Владимирович, — тихо говорю Салтыкову, красноречиво покосившись обманщицу. — Лиза не та, за кого себя выдает. Я с первого дня понял, что из нее собачий доктор как из меня балерун, но дал ей шанс самой во всем признаться. Она им не воспользовалась, увы, — заканчиваю с неприкрытым сожалением.

На доли секунды встречаемся с Лизой взглядами, и она тут же отводит глаза. Чует зараза, в чей огород залезла. Понимает, что рассекречена. Боится последствий, что четко читается на ее румяном лице, но не отступает.

Упертая бестия. Следует признать, ее стойкость вызывает уважение. И в то же время бесит!

— Успокойся, ты прав, — вздыхает Салтыков, взяв меня за локоть, чтобы я не ринулся устранять врага. — Я сам только час назад правду узнал, когда Лиза мне сообщение с повинной прислала, но разбираться будем позже. Елизавета — единственная, кто может помочь Таисии. Не мешай ей, пожалуйста.

— Что?

Система дает сбой. Я снова смотрю в сторону рыжей. Она натянуто улыбается доктору, а тот преданно заглядывает ей в глаза, как собачонка, и пожимает хрупкую ладонь двумя лапами. Не отпускает, вызывая у меня непреодолимое желание оторвать ему руки, чтобы не распускал на чужих женщин. Пусть даже проштрафившихся.

Выдыхаю, подавляя эмоции. Но злость остается. Выбравшись из медицинского захвата, Лиза разворачивается к нам и вдруг спотыкается на ровном месте, поймав мой недовольный взгляд.

— Обязательно передавайте привет вашему мужу, он врач от бога, — до тошноты елейная фраза, что летит ей в спину, действует как детонатор. Необъяснимо, но на меня так же.

Подталкиваемая невидимой силой, Лиза, несмотря на страх, быстрее идет в мою сторону, интуитивно ищет во мне защиту и безопасность. Видимо, из двух зол я не самое худшее. Что же там за супруг от бога? Или от дьявола…

Я всматриваюсь в ее большие испуганные глаза и понимаю, что готов дать ей все: и защиту, и безопасность, и ремнем по мягкому месту. Без последнего никак — заслужила, шпионка.

— Я договорилась с доктором, он подготовит все документы для санавиации, — отчитывается она перед Салтыковым, повернувшись ко мне тылом, который придется и лупить, и охранять. Хоть расписание составляй. — В Москве вас будет ждать Герман Демин, я предварительно с ним связалась. После беседы с гинекологом Таисии передам более детальную информацию. Все будет хорошо, Ярослав, не волнуйтесь, — шепчет мягко, а затем опасливо сжимается, когда оглядывается на меня. — Все под контролем, — добавляет сухо.

Деловая. Здесь я привык все контролировать.

— Вы полетите с нами, Лиза? — просит Салтыков. — Таюше будет спокойнее.

Насколько я знаю, рыжей нельзя в Москву. Мне — тем более. Но она послушно кивает, а я делаю шаг вперед, оказываясь рядом с ней. Пара года — два беглых идиота.

— Я вас одних не отпущу, — вклиниваюсь в разговор. — Как начальник службы безопасности, я обязан быть рядом.

— Уверены, Тихон? — удивленно вскидывает брови босс. — Может, отправите кого — то из охраны? Вы же говорили, что ноги вашей в Москве не будет. И что там...

— Я не страдаю склерозом и прекрасно помню все, что говорил, — осекаю его, поднимая ладонь. — Но я лично буду сопровождать вас. Это не обсуждается, а остальное — мои проблемы.

— Тогда я пойду в палату к Таисии, успокою ее, — пятится Лиза, пытаясь сбежать от меня, но я машинально хватаю ее за руку.

Пазл складывается, все детали занимают свои места, но я хочу услышать правду от неё. Для меня это важно.

— Значит, не собачий доктор, а человеческий? — криво ухмыляюсь, сжимая пальцы на ее тонком запястье.

— Акушер — гинеколог. В прошлом… Пока муж не подставил, — признается чуть слышно, переступая через свою гордость. Выглядит беззащитной и уязвимой. Особенно, когда добавляет виноватым шепотом: — Простите, Тихон.

— Беги, акушерка, — выплевываю без злости. Разжимаю ладонь. — Не сожги палату.

Лиза нервно улыбается, кивает и, схватив медицинский халат, мчится в отделение, куда ее беспрепятственно пропускают по блату. Щупальца ее властного мужа протянулись даже в Магадан, но отчаянная акушерка хитро воспользовалась фамилией и связями того, от кого бежала. При этом ей пришлось раскрыться перед всеми. Рискнуть собой ради незнакомой беременной девчонки, которую она видит второй раз в жизни, и эта самоотверженность подкупает.

Подтекаешь, Дикарев. Дело — дрянь.

По пути Лиза оборачивается, будто проверяет, не передумал ли я, — и чуть не влетает в косяк. Дергаюсь, чтобы поймать ее в случае чего, но она восстанавливает равновесие и скрывается за дверью.

Я закатываю глаза.

Кара небесная, а не баба. За все грехи с запасом.

Некоторое время спустя. Москва

Лиза

— Это ещё кто такая? — грозный мужской голос грохочет на весь коридор московского роддома, и я инстинктивно сжимаюсь, пытаясь слиться со стеной.

Как только наш самолет приземлился в столице и я ступила на чужую землю, которую совсем недавно считала своей, страх быть пойманной Золотаревым накатил с мощной силой. Я бежала, озираясь по сторонам, как воровка, хотя ничего не украла — сын мой по закону. Как назло, всю дорогу Тихон следовал за мной по пятам, будто перепутал, кого именно должен охранять.

Присутствие таежного дикаря тяготит, немного пугает и одновременно дает ощущение защиты. Его не должны волновать проблемы бедовой рыжей москвички, но создается впечатление, что он искренне хочет помочь. Или… подобраться ближе к моему сыну, который тоже родился в новогоднюю ночь?

У меня развивается паранойя. И все из — за Никитки.

Я специально оставила его с тетей Аней в Магадане, подальше от щупалец моего мужа — спрута. Не понимаю, зачем ему понадобился ребёнок, но при желании Золотарев подключит все связи, чтобы лишить меня родительских прав. И победит так же легко, как отнял у меня любимую профессию.

Я больше не врач, а теперь рискую потерять статус матери.

На каждом шагу мне мерещится бывший муж. Даже сейчас. Там, где его не должно быть.

Я медленно оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с хмурым светловолосым незнакомцем лет сорока с небольшим. Он тяжело дышит, будто марафон пробежал, его пиджак расстегнут, рубашка взмокла, белый халат сполз с одного плеча, а на шее и лбу выступили капельки пота. Если Тихон его пропустил, значит, свой. Судя по всему, это кто — то из до смерти напуганных родственников Таисии, поэтому я могу выдохнуть спокойно. Выдавливаю из себя ободряющую улыбку, однако на него она не действует.

— Лиза — наш ветеринар. То есть акушер, — защищает меня Ярослав, правда, вызывает ещё больше подозрений.

— Кто — о? — звучит недоуменно.

— В общем, сложно объяснить, но именно она заподозрила неладное, забила тревогу и заставила магаданских медиков направить Таю в Москву.

На этих словах Ярослав поворачивается ко мне, чтобы шепнуть быстро: «Это Влас Воронцов, мой тесть». Я понимающе киваю, иначе взглянув на мужчину. Значит, передо мной молодой дед. Надо же…

— Вы можете мне объяснить, в чем дело? — паникует он, повышая голос. — Какие осложнения? Что с моей дочерью?

— Тишина должна быть в больнице, мать вашу, — гремит в унисон.

Из палаты Таисии к нам выходит Герман Демин, сосредоточенный и мрачный. Привычно кроет всех без разбора русским народным матом, не взирая на статус и сумму банковского счета. Перед ним, как перед богом, все равны.

— Кто отец?

— Я! — одновременно выкрикивают испуганные мужчины, и я с трудом сдерживаю улыбку. Каждый из них своего рода папа.

Доктор тяжело вздыхает, качает головой и многозначительно косится на меня, взглядом спрашивая: «Кого ты мне привезла?», а после обращается к нервным отцам.

— Мда — а — а. Или мне попалась модная европейская семейка, или кое — кто перепил успокоительного, — с сарказмом протягивает он. — Повторяю вопрос: кто из вас счастливый папка будущей двойни? Производитель, так сказать.

— Какой… двойни? — хватается за сердце Воронцов.

— Королевской, — ухмыляется Демин. — Быстрее соображайте, кто идет на партнерские роды, иначе начнем без вас.

— Я, блин, отец! — злится Ярослав, делая шаг вперед, как солдат на плацу. — Я готов! А это дед, он переволновался. Мы... не успели сказать ему про двойню.

— Так, переодевайся в стерильное — и марш рожать! — грубо приказывает Герман. Я к его манере общения привыкла, но вздрагиваю от неожиданности, когда он вдруг возвращается за мной. — Лиза!

— Да, Герман Янович! — машинально расправляю плечи.

— Ты почему ещё не в форме? — гаркает требовательно, а я теряю дар речи. — Будешь мне ассистировать. Моя Амина дома с сыночком, а без нее я в экстренных ситуациях как без рук, сама знаешь. Как назло, на смене совершенно бездарная акушерка, сидит в углу и плачет из — за того, что я ее дурой обозвал. В общем, выручай.

— Но я не могу, — шепчу срывающимся голосом. — Меня же бывший муж лицензии лишил.

— Да хоть министр здравоохранения, мне насрать! В своей больнице я царь и бог. От тебя мне нужны не бумажки, а твои руки и голова. Надеюсь, все на месте?

— Аг — га, — заикаюсь на эмоциях, часто киваю, так что шея начинает болеть.

— Тогда почему ты ещё не рядом с роженицей? Бегом!

— Слушаюсь, Герман Янович, — взметаю руку ко лбу, будто собираюсь отдать честь, но лишь стираю испарину, проступившую от перенапряжения и стресса. Я лечу в медсестринскую, снова почувствовав себя важной и необходимой.

В родовом боксе я как дома. Это мое призвание, моя стихия, мой смысл жизни.

Я вдыхаю запахи лекарств, дезинфицирующих средств и медицинского металла, а выдыхаю концентрированное счастье. Яркий свет и белоснежные стены дарят умиротворение. Тихий, мерный звук приборов, фиксирующих сердцебиение малышей, спокойные, уверенные голоса медиков, шумное дыхание будущей мамочки — все это так знакомо и в то же время бесконечно далеко от меня.

Находиться здесь — как вернуться в приятный сон, который никогда не станет реальностью.

Я приму роды, а потом снова исчезну и больше никогда не вернусь в медицину. От осознания этой простой истины я готова разрыдаться, но, поймав настороженный взгляд Демина, сдерживаюсь, чтобы не разочаровать его и не вылететь из палаты с позором под аккомпанемент отборных ругательств, как предыдущая акушерка.

С грубым, вспыльчивым Германом сложно сработаться, но он врач от бога и творит чудеса даже в самых безнадежных ситуациях. Когда — то я мечтала дорасти до его уровня, но… уже не судьба.

— Готова? — с сомнением уточняет он, выгнув бровь.

— Такие вопросы роженице задавать надо, а мы всегда готовы, как пионеры, — улыбаюсь под маской.

— Так — то лучше, некогда сиськи мять, у нас частые схватки и раскрытие, — привычно грубо выпаливает он, а потом как ни в чем не бывало подмигивает корчащейся от боли Таисии. — Ну что, девочка, будем тебя мамочкой делать? Соберись, отсюда никто беременной не уходит. Выбора нет — придется рожать.

— Лиза, мне страшно, — всхлипывает она, хватая меня за руку и впиваясь холодными пальцами в ладонь.

— Не бойся, моя хорошая, ты в надежных руках, — уговариваю ее ласково и поглаживаю по белым волосам, выбившимся из — под шапочки. — Все будет хорошо, только слушайся доктора.

— А — а — а — а! — вскрикивает она, зажмурившись.

Мы с Деминым работаем как команда, без лишних слов понимаем друг друга и при этом стараемся не пугать роженицу. Состояние опасное, поэтому в небольшом боксе собрались все необходимые специалисты, на случай если что — то пойдет не так. Мы контролируем показатели матери и детей. Любой другой доктор отправил бы Таисию на кесарево сечение, но только не этот. «Здесь вам не курсы кройки и шитья. Молодая девка, у меня сама родит», — сказал как отрезал.

Рядом с Таей суетится бледный Ярослав, но на потугах она истошным криком прогоняет его, чтобы он не видел процесс. Парень нехотя удаляется, а спустя несколько минут раздается благодатный крик первого ребёнка.

— Девочка, — я забираю малышку.

— Не расслабляемся! — рявкает Герман. — Принимает второго!

Мальчишка слабее, поэтому пищит, как котенок. Но оба близнеца в норме.

— Королевская двойня, — восхищенно рассматриваю их, на секунду забывшись, а потом четко озвучиваю показатели.

Я привожу крошек в порядок и, убедившись, что все хорошо, выкладываю их уставшей, заплаканной Тае на грудь. Отдышавшись, она разрешает впустить мужа. Ярослав залетает в палату шальной пулей, потому что не совсем твердо стоит на ногах, приседает у изголовья родильной кровати и не может сдержать эмоций. Он порывисто расцеловывает жену и детей.

— Со слюнями осторожнее, бактерий на младенцев не нацепляй, — ворчит Демин, а сам усмехается, наблюдая за растроганным папочкой.

Оставив счастливых родителей с медицинским персоналом, Герман выводит меня в коридор, будто хочет сказать что — то важное. Однако путь нам преграждает Воронцов. Вырастает как из — под земли и пытается прорвать оборону.

— Как моя дочь? И внуки? — произносит заторможено, с оттенком шока, будто до конца не верит, что стал дедом. И заглядывает в бокс через приоткрытую дверь.

— Отлично, — становится перед ним Демин, не позволяя сделать больше ни шага. — Вам в палату нельзя, и так проходной двор у меня здесь устроили. Все прекрасно, дедуля, поздравляю, — похлопывает его по плечу. — Встретимся на выписке.

Дверь с щелчком захлопывается за нашими спинами, Воронцов смиренно отступает к стене, а Герман ведет меня в ординаторскую. Подходит к окну, засунув руки в карманы, задумчиво смотрит вдаль.

— Ты знаешь, что тебя Золотарев ищет? — бросает он непринужденно, не оборачиваясь.

Я стараюсь не подавать вида, что нервничаю, но дыхание предательски сбивается.

— Знаю....

— А о том, что он поручил докладывать ему, если ты появишься в больнице?

Я невольно съеживаюсь, будто в любой момент в помещение может ворваться Золотарев и взять меня под белы ручки, как беглую преступницу. Отшатываюсь от входа, неуверенно плетусь к Демину, поравнявшись с ним.

— Вы же меня не сдадите?

— Я — нет, — выплевывает он оскорбленно. — Но думаешь, желающих выслужиться перед светилом не найдется? Вот хотя бы эта Плакса Миртл. По — шла вон отсюда! Уволена к хренам собачьим! — неожиданно орет на акушерку, которая имела неосторожность заглянуть в кабинет. Когда она сбегает в коридор, он с намеком добавляет: — Если что, твоя вакансия у нас до сих пор свободна.

— Напрасно ждете, — огорченно опускаю голову. — Ищите мне замену. Я без документов, моя карьера в медицине закончена. Как только можно будет, вернусь в Магадан вместе с Салтыковыми. Дальше — время покажет.

— Жаль, — хмурится. — Настолько тебя этот боров в халате запугал? Не хочешь подать апелляцию?

— Смысл? Меня опять подставят. Пока бывший муж держится на должности главного врача, мне в Москве делать нечего. А в Магадане у меня сын остался.

— Ребёнок — это святое, — протягивает Герман, потирая подбородок. — Кстати, трясут нашу больницу жестко. Ищут отказника, которого семь лет назад одна тварь в роддоме бросила. Говорят, ты в ту ночь дежурила? — выдерживает паузу, давая мне шанс признаться, а я упорно молчу, до боли закусив губу.

— Не помню, — лгу, устремив глаза в пол.

— Я тогда ещё здесь не работал, не в курсе подробностей, но ходят слухи, что у той кукушки семейка важная, отец высокий пост в спецслужбах занимал, пока не заболел тяжело. Следы замели так, что до сих пор найти концов не могут. Видимо, кто — то решил провернуть фарш назад, но пока безуспешно.

— Золотарев приказал? — выпаливаю в панике, совершая ошибку. Пронизывающий до костей взгляд внимательно сканирует меня, как детектор лжи.

Демин покашливает в кулак, но ничего мне не предъявляет. Невозмутимо продолжает разговор.

— Ни хрена, не его уровень. За этим стоит кто — то гораздо выше и могущественнее, — возводит глаза к потолку. — Причем одновременно с двух сторон копают: и по медицинской линии проверки, и по генеральской. Плотно за нас взялись, однако в архивах все подчищено. Стерильно. В общем, будь осторожней, — подытоживает вдруг. На миг мне кажется, что он видит меня насквозь.

— Спасибо.

— Елизавета, если помощь какая нужна…

— Вряд ли есть сила, способная все исправить. Не говорите никому обо мне, Герман Янович.

— Мой номер у тебя есть, если что. Обращайся, — вздохнув, он отворачивается и снова гипнотизирует взглядом зимний пейзаж за окном. — Думаю, тебе лучше не мелькать в роддоме, твоя миссия на сегодня выполнена. За Таисией присмотрят, Ярослав до утра побудет в ней в палате, а ты поезжай домой. От греха подальше.

Неопределенно качнув головой, я прощаюсь и вылетаю из кабинета. Наспех переодеваюсь, спускаюсь на первый этаж, где сталкиваюсь с Тихоном. Я с разгона впечатываюсь в его широкую грудь, и меня тут же обхватывают сильные руки, заключая в капкан. Великан даже с места не двинется — лишь напрягается всем телом, которое становится каменным.

В объятиях Дикарева одновременно и страшно, и комфортно.

— Почему вы ещё здесь, Тихон? — удивленно шепчу я, запрокидывая голову. — Насколько я знаю, Воронцов прислал свою охрану вам на смену.

— Тебя жду, поехали, — бурчит в свойственной ему манере.

Не спрашивая разрешения, он хватает меня за руку и тащит за собой на выход. Я едва успеваю бежать за ним, не различая ничего впереди, кроме необъятной спины.

Первобытный человек, но я начинаю привыкать к нему.

— Куда?

— В отель. Я номер забронировал.

— Один на двоих? — пытаюсь притормозить, но скольжу на каблуках по обледенелому крыльцу.

Великан реагирует четко — и, развернувшись, подхватывает меня за талию. Я восстанавливаю равновесие, вцепившись в его куртку. Пар, который он выдыхает, касается моих губ, и я невольно задерживаю дыхание.

— Зачем платить дважды, — хмыкает он, пожав огромными плечами. — Это проблема?

— Я так устала, что мне все равно, — жалуюсь и прикрываю глаза, когда на лицо падают снежинки. Чувствую, как их смахивают шершавые мужские пальцы, а потом ведут по щеке. Неровное горячее дыхание становится ближе и ощутимее, словно за секунду до поцелуя. Я широко распахиваю глаза, но Тихон невозмутим, как большой холодный сугроб. Значит, померещилось... — Разве вы на меня не обижаетесь за обман?

— На юродивых не обижаются, — ухмыляется. Снова поймав мою руку, он провожает меня к машине и обреченно бубнит на ходу: — Акушерку велено беречь.

Мне никому нельзя верить, но этому полярному медведю — почему — то хочется. Наверное, сказывается усталость. Утром пройдет.

Надо выспаться. Вдвоем. В одном номере.

История Власа Воронцова — в книге "Диагноз: так себе папа"

Ярослав и Тая Салтыковы — в книге "Влюбишься! Жена на девять месяцев"

Русский немец Герман Демин и его Амина — в книге "Неверный отец. Счастье в конверте"

На следующее утро

Дикарев

— Тихон, вы сняли номер для новобрачных?

— Нет, делать мне больше нечего!

— Тогда что это? Лебеди из полотенец, шампанское и лепестки роз… Серьёзно? В вас Шаляпин вселился?

— Кто? Тьфу ты! Видимо, администратор по телефону неправильно меня услышала…

— Значит, спуститесь на ресепш и попросите поменять номер! Лучше на два отдельных. Только на этот раз объясните внятно, будьте добры.

— На ночь глядя? Окстись, неугомонная! Выдумываешь проблемы на ровном месте. Вот так делай добро московским привередам. Я тоже не в восторге от… кхм… обстановки. Но крыша над головой есть, тепло, а остальное не столь важно. Нам всего лишь переночевать, бывало и хуже.

— Что вы ворчите, Тихон, как старый дед? Признайте свою ошибку. Я не буду спать с вами в одной постели! Ещё и в цветах, будто нас в последний путь провожают.

— Думаешь, приставать буду? Сдалась ты мне, бедовая! Ничего, кроме изжоги, не вызываешь. Устроила нам всем аттракцион со спецэффектами из — за своей лжи. Скажи спасибо, что нет сил с тобой разбираться. Я устал, как ездовой хаски. Успокойся сама и дай мне отдохнуть после тяжелых суток.

— На диване отдыхайте!

Разумеется, я вздорную женщину не послушался. Кто в доме хозяин, в конце концов? Тем более, когда я вышел из душа, Лиза уже дрыхла без задних ног, свернувшись калачиком на краю огромной причудливой кровати то ли в виде сердца, то ли задницы — рассматривать форму матраса было некогда и не особо интересно. Главное, что две трети пространства осталось свободно.

Не пропадать же добру — решил я и, небрежно смахнув лепестки, прилег на свою половину. Если уж на то пошло, Салтыков и правда просил меня позаботиться о Лизе — я всего лишь выполняю свою работу, а все, за что я берусь, делаю на совесть. Если у испорченной москвички в голове одни глупости, то мои постоянные спутники — здравый смысл и холодный расчет. Амурные дела мне чужды, к бабам стойкое отторжение после бывшей, на физическое влечение энергии нет — рыжая бестия все соки из меня высосала, как вампирша. Я отключился мгновенно, как только голова коснулась подушки.

Переживать не о чем — я умею держать себя в руках. Если потребуется, то и Лизу проконтролирую.

Мы взрослые люди. Что может пойти не так?

Однако я просыпаюсь на рассвете от приятной пушистой тяжести на груди. Рыжие кудри щекочут шею, правое плечо, онемевшее до покалывания, кончики волос путаются в моей бороде, хаотично лезут в рот и нос, отчего возникает естественный позыв чихнуть. Я морщусь, но держусь до последнего и почти не дышу.

Спросонья мозг не может адекватно оценить ситуацию, зато тело чувствует женское тепло и реагирует безотказно. Инстинкты не дремлют. Я отрываю голову от подушки, фокусирую взгляд, и невольно прижимаюсь губами к огненной макушке, вдыхая аромат тех самых запретных новогодних конфет.

Лиза, чтоб тебя черти в тайгу унесли! Улеглась на меня, обняла, как большого плюшевого медведя, и сопит мне в солнечное сплетение. Вчера она за честь свою переживала, а сегодня сама провоцирует, пусть и бессознательно. Ещё и наорет на меня, когда проснется. Хотя это не я, между прочим, пересек границу жопообразной кровати и вторгся на чужую территорию. Но разве ей докажешь?

— Елизавета, подъем, — цежу негромко, раздувая шелковистые пружинистые пряди. Ее волосы повсюду, как языки пламени. Сожгла сторожку — и за меня взялась, ведьма.

Между нами лишь тонкая ткань ее ночной сорочки, но я стараюсь об этом не думать. Мое одеяло тоже захвачено оккупанткой, а сам я оказался на краю матраса. Я предпринимаю слабую попытку выбраться из плена, но Лиза льнет ко мне, нежно обнимает и мурлычет что — то на своем кошачьем. От ее дыхания становится жарко, давление скачет. Мужская физиология поднимается, как по команде. Природа — ничего личного.

— Я с дежурства, у меня выходной, — лепечет она в полудреме, ненароком касаясь губами моей кожи. Трется об меня, проводит ладонью по голому торсу и взбивает, как подушку. — Так хорошо спала…

— Рад за тебя, но не от всей души, — перехожу на грубость, потому что закипаю.

Вся эта возня в постели только сильнее распаляет, будто горящую спичку в стог сена бросили. А спичке все равно — устраивается на мне поудобнее. Ее дыхание снова выравнивается, в то время как я возбужден до предела.

— Лиза на мою голову…

Я запускаю пятерню в мягкие волосы на ее затылке, сжимаю в кулак. Прикрыв глаза, всё — таки делаю глубокий вдох и выдыхаю с тихим рычанием. Ни черта не помогает. Я хочу эту женщину с первой встречи, но если тогда в моем организме была настойка, то сейчас нет мне оправданий. Лиза рядом — ближе некуда… Хотя есть, но это уже попахивает изнасилованием жертвы в бессознательном состоянии. Статья, однако.

Впрочем, она и так меня под монастырь подведет.

Лиза наконец — то просыпается, поднимает на меня взгляд с поволокой. Смотрит долго, внимательно, не моргая. Красивая, зараза. Таких специально производят на секретных заводах, чтобы мужикам мозги плавить. Оружие массового поражения, а не баба.

— Доброе, — судорожно сглатывает она, и я четко ощущаю, как лихорадочно вибрирует ее грудь, плотно прижатая к моей, — утро, — заканчивает с придыханием.

Коварно, как положить гору шоколада перед носом и сказать: «Не трогай, это на Новый год». Рыжая замирает, а я так голоден, что готов нарушить закон.

А — а — ай, к черту все!

Крепче стянув в хвост ее непослушные локоны, я впиваюсь в приоткрытые губы животным поцелуем. Сломав легкое сопротивление, толкаюсь языком. Жадно и глубоко, так чтобы она вздохнуть не могла, не то что пререкаться. Лиза испуганно стонет мне в рот, а я свободной рукой ныряю под одеяло.

Сгорел сарай, гори и хата! Ради такого можно и отсидеть.

— М — р — р — р — р, — рычит она и дергает коленом, внезапно взбрыкнув, как необъезженная лошадь.

Инстинкт самосохранения покидает меня. Не прекращая терзать ее губы своими, я перекатываюсь на бок, чтобы быть к ней ещё ближе. Лицом к лицу. Телом к телу. Вплотную. Отбрасываю одеяло в сторону, перехватываю ее ногу и, пока не лягнула, закидываю себе на бедро. Не ослабляя объятий, впечатываюсь пахом в низ ее живота.

Лиза растерянно замирает, а я пользуюсь моментом, задирая сорочку. Накрываю широкой лапой округлую ягодицу, поглаживаю, грубовато сминаю, врезаюсь пальцами — и получаю эстетическое удовольствие от идеальных форм.

— Хороша — а — а — а, — хриплю ей в шею, целую взасос и слышу, как под губами бьется пульс.

Меня кроет похлеще, чем от настойки, а Лиза тихо шипит и царапается, как угодившая в капкан рысь. Я полностью подминаю ее под себя, уложив на спину и нависнув сверху. При всем желании ей никуда не деться — остается смириться с бабской участью, что она и делает. Утопает в подушках и пышной копне своих волос, вцепившись в мои плечи, пока я продолжаю душить ее поцелуями.

— Тихон, — с трудом вставляет слово, и оно сразу же превращается в звучное причмокивание. — У вас звенит.

— Не то слово, — обреченно рокочу, снова набрасываясь на нее. Я ненасытно съедаю все звуки, которые она издает. Игнорирую ее возмущение.

Болтливое создание!

— Тих — хон, телефон, — не унимается она.

— Что? — на миг отрываюсь от неё, пытаясь состыковаться с реальностью. Но все спутники в голове теряют сигнал.

— Вас вызывают, — шумно дышит Лиза, наверное, с облегчением. Избавиться от меня спешит, а я не хочу ее отпускать.

— Да и хрен с ним, перезвоню.

Все становится неважным, когда я наклоняюсь к ней и ловлю губами ее дыхание с привкусом клюквы с медом. Вот это я понимаю — президентский десерт. Царский.

Она ерзает подо мной, протягивает руку. Из ниоткуда достает мой телефон, как фокусник кролика из шляпы, и тычет мне в нос прежде, чем я опять ее поцелую. На порыве хочу забрать его и выбросить, но цепляюсь взглядом за дисплей.

«Алексей Дикарев. Министр здравоохранения».

Официально, сухо и по факту. Другого этот человек не заслуживает. Карьера для него выше семьи, поэтому не отец, а министр, у которого одна функция — портить мне жизнь. Но если у него есть хоть какие — то зацепки, я готов потерпеть.

— Важное? — с милым любопытством уточняет Лиза, заглядывая в телефон.

— Личное, — рявкаю чересчур жестко и выхватываю у неё трубку, прежде чем она увидит имя контакта.

Мое прошлое — это табу. Вырванная страница. Я беспризорник.

Для всех мы однофамильцы. Нет у Дикарева сына! Но этот старик обладает ресурсом, чтобы найти моего единственного ребёнка, поэтому я отпускаю хмурую, обиженную Лизу, нехотя выбираюсь из постели, которая начала мне нравиться, и, скрипнув зубами, пишу сообщение, чтобы договориться о встрече.

— Я первый в душ. Мне нужнее, — неудовлетворенно бросаю на ходу, не оглядываясь на женщину, которую всё ещё хочу, но боюсь опять сорваться.

— Чурбан бесчувственный, — чуть слышно летит мне в спину.

Спорное утверждение, но опровергать его не буду. Запираюсь на щеколду в ванной, чтобы остыть. Некоторое время стою под холодным душем, пока не отпустит.

Возвращаюсь в комнату собранный во всех смыслах, натягиваю пиджак поверх свитера, чтобы выглядеть представительнее, и неосознанно ищу взглядом Лизу.

Кровать аккуратно заправлена, лепестки цветов с ночи подметены, а сама хозяюшка сидит за столиком у окна, подобрав под себя босые ноги, кутается в халат и пьет кофе. Напротив стоит вторая чашка, по всей видимости, для меня. Приятно, но заставляет почувствовать себя моральным уродом.

— Мне нужно отлучиться по делам. Из номера никуда не выходить, ждать меня. Поняла, Елизавета? — окликаю ее командным тоном. Она кивает, так и не повернувшись ко мне. Неотрывно смотрит в окно, будто ей там фильмы показывают. — Потеряешься или случится что — домой не возвращайся, — бросаю с иронией. Но ей не смешно.

— Меня сын в Магадане ждет — куда я денусь, — фыркает она, делая глоток эспрессо.

Обиженная женщина хуже чумы. И черт бы с ней, мне спешить надо, но я останавливаюсь на пороге.

Виноват, как ни крути. Не могу уйти просто так.

Ещё этот кофе для меня. Стоит, остывает, давит на совесть.

Хорошая всё — таки баба. Красивая, заботливая, хозяйственная.

Мечта любого нормального мужика.

Стыдно перед ней. По — настоящему стыдно. Одичал в тайге, но не очерствел.

— Лиза, я.… прошу прощения, — мямлю с непривычки, и она слегка поворачивает голову. — В сторону вильнуло, с кем не бывает. Я больше… не буду, — добавляю, как проштрафившийся пионер. Трындец, как глупо звучит.

Рыжая вскидывается с места, со звоном поставив свою чашку на блюдце. Простреливает меня гневным взглядом. Я вопросительно выгибаю бровь, искренне не понимая, что сказал не так. Она злится сильнее, обращаясь в фурию.

— Езжайте уже, Тихон, на все четыре стороны, — закатывает глаза, пролетая мимо меня. — Сыч таежный, — ругается и хлопает дверью перед моим носом.

— Елизавета!

Когда стучусь, она включает воду в душе на полную. Специально, чтобы меня не слышать.

Извинился, называется. Лучше бы молча уехал.

Пафосное серое здание департамента здравоохранения острыми шпилями упирается в хмурые тучи, как башня Саурона. Вместо всевидящего ока — чаша со змеей.

Несколько лет назад мой старик добился цели всей своей жизни, усадив упертый зад в кресло министра, и я бы искренне порадовался за него, если бы он не пытался втянуть в эту медицинскую мясорубку меня. После наших скандалов я не чувствую ничего, кроме отвращения и желания скорее свалить в Магадан.

Ленивые и надутые, как кастрированные коты, охранники на входе напрягаются при виде меня и скептически осматривают с ног до головы. Не нравлюсь? Я к вам не свататься приехал.

— Дикарев Тихон Алексеевич, — ворчу я с привычным пофигизмом, небрежно показывая паспорт. — Мне назначено.

Без труда прохожу фейс — контроль и всем становится плевать на дресс — код, стоит лишь назвать фамилию. Я много лет не пользовался связями, тем более отцовскими, и меня дико раздражает необходимость идти к нему на поклон. Но выбора нет. Сцепив зубы я широко шагаю по вычищенному до блеска московскому полу, скрипя подошвами сибирских ботинок. Я больше похож на стриженого бомжа, нуждающегося в социальных льготах, чем на сына важной шишки.

— Добро пожаловать, Тихон Алексеевич, проходите. Министр ожидает вас, — льется мне вслед елей, после которого охота пойти в баню — хорошенько пропариться и отмыться от липкой столичной атмосферы. Желательно вместе с Лизой. Но я вынужден блуждать по душным коридорам департамента.

В кабинет захожу без стука, чуть ли не открыв дверь с ноги, но Гендальф, сидящий за столом, даже бровью не ведет. Ни на секунду не отрываясь от бумаг и не поднимая глаз, он небрежным взмахом руки указывает мне на кресло напротив — и продолжает что — то быстро карябать на листке неразборчивым почерком.

— С таким гостеприимством я лучше пешком постою.

Я торможу на пороге. Злость берет. Столько лет просрано, а ему лишнюю минуту жаль потратить на банальное приветствие.

Впрочем, я тоже не здороваюсь. Перебьется светило.

— Красная дорожка в химчистке, — парирует он. — Присядь, я скоро закончу. Только дверь закрой, будь добр.

Его тон холодный, а я закипаю.

Развернуться бы и уйти, напоследок сорвав дверь с петель, но на кону мой сын. Плоть и кровь. Родной человечек, потерянный в большом городе, который я ненавижу.

Проглотив ругательства, запираю кабинет и подхожу к столу. Без энтузиазма опускаюсь в кожаное кресло на колесиках, которое скрипит и проседает под моим весом. Меня все здесь раздражает, но я не подаю вида, иначе отец будет держать меня ещё дольше. Назло.

Характер у него не сахар. Это у нас семейное.

Я замечаю, как он время от времени поглядывает на меня исподлобья. Демонстративно отворачиваюсь. Лениво окидываю взглядом помещение, задержавшись на стене почета, увешанной грамотами, сертификатами и прочими бесполезными бумажками, которыми даже зад не подтереть, потому что они ламинированные. Все их объединяет одно — фамилия и инициалы «Дикарев А.С.». В параллельном мире я бы гордился таким отцом, но в этой реальности… я сирота. Он сам от меня отказался. Зато устроил на работе святилище в честь себя любимого. Расставил приоритеты, эгоист с клятвой Гиппократа вместо сердца.

На столе среди груды документов — рамка с фотографией. Нагло беру ее и зачем — то разворачиваю к себе, ожидая, что там кадр с какой — нибудь конференции. На секунду теряюсь, увидев… себя, только молодого. В тот год я как раз поступил в медучилище, за моей спиной счастливые, довольные родители: папа важно выпятил грудь, опустив ладонь мне на плечо, у мамы на руках моя новорожденная сестренка. Интересно, Малинку заставили врачом стать или она сбежала, как и я? Может, уже замуж выскочила.

С грохотом опускаю рамку на стол лицевой стороной вниз, пока ностальгия в глаз не попала. Внимательно изучаю отца, который далеко не такой бодрый, полный жизни мужчина, как на фотографии. Лицо осунулось, голова полностью седая, плечи сгорблены. Из дома меня выгонял совершенно другой человек.

— Ты постарел, — бесцеремонно роняю, стараясь не замечать сжавшийся в груди комок.

Какого черта мне переживать за старика, который вычеркнул меня из жизни, из семейного древа и из завещания? Ему же плевать на меня, а в этом жестоком мире главное — взаимность. Этого добра у меня полно — кушайте, не обляпайтесь.

— Ты тоже не мальчик, — так же прохладно произносит отец, наконец — то соизволив поднять голову. Степенно откладывает ручку в сторону, смотрит на меня из — под очков, в уголках глаз залегают морщины. Его в принципе сильно помяло и пожевало за минувшие годы. Да и я не красавец, он прав. — Чем занимаешься? Не женился ещё?

— Как мать? — перебиваю его, проигнорировав все вопросы.

— Спрашивает о тебе, — бросает как бы невзначай, чтобы пробудить во мне чувство вины. — Я говорю ей, что все хорошо. Если каждый месяц на счет ложатся деньги, значит, ты ещё живой и даже работаешь. Кстати, завязывай с переводами, я сразу понял, что они от тебя. Я верну тебе все до копейки. Зачем ты это делаешь? Мы не нуждаемся.

— Считай, что это алименты, — усмехаюсь, растирая лицо рукой. — Компенсация за время и бабки, потраченные на меня и мое обучение. Я же не оправдал твоих надежд. Не люблю быть в долгу, знаешь ли, — выплевываю с обидой.

Лукавлю. На самом деле, я пересылал родителям деньги, потому что хотел им помочь финансово. От души. Но этот баран даже здесь рогом уперся, ничего не снимая со счета. Гордый и независимый — лучше бы на сестренку потратил. Назад я все равно не возьму свои деньги. Мне в тайге много не надо.

— Разве я что — то требовал? Я всегда желал тебе добра, — тяжело вздыхает он. И тепло улыбается одними глазами. — С внуком хоть познакомишь?

— Если найду, — огрызаюсь, ощетинившись, как побитый жизнью дворовой пес. — Ты, как я понял, не спешишь мне помогать? Зачем тогда вызвал?

Отец молча протягивает мне папку. Пока я листаю бумаги, он достает из шкафчика стола какие — то лекарства, выдавливает из блистера пару таблеток, закидывает их в рот, не запивая.

Нервничает… С чего бы ему нервничать?

Если бы я не знал отца как облупленного, то подумал бы, что наша встреча его тронула. Но у этого мед — робота нет души. Никогда не поверю, что у него проснулись отцовские чувства.

— Я в процессе, — хрипло отчитывается он после короткой передышки. — Это все, что на данный момент удалось выяснить.

— Негусто, — качаю головой, пробежав взглядом по скудной информации. — Никаких зацепок.

— В прошлом следы хорошо замели, все архивы подчистили. Твои тоже ищут, как бы не опередили.

— Мои? — вскидываю брови.

В числе «моих» сейчас сибирские хаски, браконьеры и рыжая заноза с ребёнком. Вряд ли кто — то из них объявил сына в розыск.

— Кто — то из ФСБ, как я понял, но пока неофициально, — кривится отец, ослабив ворот белоснежной рубашки.

— Они давно не мои, — отмахиваюсь с досадой и ловлю на себе вопросительный взгляд. — Я неудачно связался с генеральской дочкой, и меня выперли из органов. Речь о той самой кукушке, которая оставила нашего младенца в роддоме.

— Ты никогда не разбирался в людях, — поучительно тянет он. — И не умел делать правильный выбор.

— Тц, не начинай! — цыкаю зло, подрываясь с места. — Если это все, что ты хотел сказать…

— Есть ещё информация, — достает отдельный листок, который специально не отдал мне сразу. Манипулятор старый. Но прием срабатывает, и я сажусь обратно как миленький. — Это предположительный список сотрудников, которые могли заступить на смену в ту ночь, — реальный график тоже был удален. Кто — то из них принимал роды у твоей «кукушки». Я зачеркнул имена тех, кого мы уже опросили. Осталось немного, но с некоторыми есть проблемы.

Взгляд цепляется за нижнюю строчку, неперечеркнутую, и воздух застревает в легких вместе с отборным матом.

— Золотарева Елизавета?

И почему я не удивлен? Беда ходячая, даже тут себе приключений на аппетитную пятую точку нашла, попав в "черный список" моего отца. Она не могла дежурить в ту ночь.

Что — то не сходится...

— Да, одна из самых проблемных, — отмечает отец, и я с трудом подавляю безумный смешок. — Я хотел через мужа на нее выйти, но у них развод тяжелый, черт разберешь. В общем, ничего путного Золотарев мне не рассказал, только подозрительно мямлил и путался в показаниях. Насколько я знаю, с ним до меня успели ФСБшники пообщаться. Думаю, неспроста. Уверен, эта акушерка что — то знает о нашем младшем Дикареве, но она исчезла. Надо бы перехватить ее раньше других и надавить хорошенько.

— Я тебе надавлю! Отставить! — рявкаю неожиданно грозно, будто свое защищаю. — В общем, Золотареву я беру на себя, — нервно сгребаю документы, хаотично сминая уголки бумаг. — А ты обрати внимание на ее мужа. В вашей хваленой медицине работает кусок дерьма, а не врач. Лучше убрать, пока вонь не распространилась.

— С чего ты взял? — удивляется он. Искренне? Или прикрывает коллегу в белом халате? Не удивлюсь, если у них круговая порука. — Вы знакомы? Рекомендации у него хорошие…

— Я предупредил, — взмахиваю рукой, прощаясь, и шагаю к двери. — Мне пора.

— Тихон, ты должен встретиться с матерью, — летит мне в спину не просьба, а указ министра здравоохранения. Как же бесит его тон!

— Как только сына верну, — ставлю условие, хотя сам хотел бы увидеть и ее, и сестру. Я по ним скучаю…

Когда я послал отца с его мединститутом на три буквы, он сдуру пытался ограничить наше общение с мамой, чтобы мое наказание было полным, но мы все равно тайком созванивались до тех пор, пока я не оказался в магаданской ссылке. К медицинскому прессу добавился силовой. Помимо отца, на меня начал давить генерал за свою дочь. Он перекрыл мне кислород не только в карьере, но и в обычной жизни, угрожал стереть в порошок всю мою семью, так что я вынужден был оборвать связи с внешним миром, чтобы не ставить под удар родных. Общение прекратил, переводы слал анонимно, а сам превратился в отшельника без рода и племени. Совместными усилиями меня сломали.

— И всё — таки… Если ты планируешь задержаться в Москве….

— Нет! — Хлопаю дверью.

Вызываю такси, всю дорогу подгоняю водителя и ерзаю на месте, как будто глисты завелись. Почему — то боюсь не застать Лизу в номере. Где ее потом искать? У кого вызволять? Много развелось охотников за ее рыжей головой. А я один, и мне тоже она нужна.

"Охранять!" — пульсирует в голове, словно я сторожевой пес. И это единственное, что сейчас имеет значение. Остальное — потом, в Магадане.

Необъяснимая паника нарастает по мере того, как я подъезжаю к отелю. Врываюсь в номер без стука, не подумав о том, что Лиза может быть неодета. Парадокс, но если она щеголяет по комнате голышом, все равно я получу на орехи ни за что. Благо, рыжая бестия в полном обмундировании — в лосинах и дурацкой тунике с лисой на груди. В просторных домашних тряпках умудряется выглядеть соблазнительно, поджигая меня с порога. Или я так оголодал? Стою и слюни пускаю, забыв, куда спешил и зачем.

Она сидит царицей на краю правой ягодицы кровати — попы, перед выключенным телевизором. Услышав хлопок закрывшейся двери, вздрагивает и смотрит на меня так неоднозначно, будто ждала с нетерпением, но в то же время видеть не хочет.

Загадочная бабская душа. Некогда ее разгадывать — надо красивую задницу спасать.

— Собирайся! Мы вылетаем в Магадан, — командую без объяснений.

Обсудим все в спокойной обстановке на безопасной территории. Хотя общение с Лизой — это всегда ядерный взрыв, даже в снежной тайге. После ночи в одной постели я, вместо того чтобы тушить пожар, горю рядом с ней. И мозг плавится, прекращая мыслить здраво.

— Что? Как? Прямо сейчас? — засыпает она меня вопросами вместо того, чтобы молча выполнять приказ. — А как же Тая? Двойняшки?

— Я по дороге созвонился с Салтыковым, так что он в курсе и дал добро. В охране они не нуждаются, в медицинской помощи — тоже, а после выписки все равно планировали у отца Таисии немного погостить. Прилетят домой позже.

— Но…

Я рычу обреченно, запустив пятерню в волосы. Взвалить бы Лизу на плечо, сунуть кляп в рот и насильно утащить в аэропорт, но она же будет брыкаться и такой шум поднимет, что нас точно заметут в ближайшее отделение полиции. А там и до ФСБ недалеко. Так что не вариант.

— Никаких «но»! — прикрикиваю на нее. — Женщина, ты можешь хоть раз послушаться мужчину и сделать так, как я прошу!

— Половая принадлежность не определяет уровень ума, — дерзит она, вызывая у меня тяжелый судорожный вздох и желание закатить глаза. — Я всего лишь хочу понять, чем вызвана такая спешка? Утром вы не торопились...

— За утро я уже извинился.

— Какой вы… тугой и железобетонной, Тихон!

— В общем так, — грожу ей пальцем, рискуя без руки остаться. Лиза кажется сейчас разъяренной рысью. Того и гляди — цапнет. Однако я приближаюсь к ней вплотную, вдыхая запах сладостей. — Хочешь сама добираться или к мужу вернуться? Решай! Полчаса на сборы, иначе я улетаю без тебя.

Она оскорбленно пыхтит, но при этом достает сумку и начинает складывать свои вещи.

Слава лисьим богам!

Выдыхаю протяжно. Обессиленно сажусь на кровать, наблюдая за суматошными действиями Лизы. Устало смахиваю испарину со лба, будто не с бабой пререкался, а полосу препятствий пробежал. На доли секунды мы пересекаемся взглядами, и меня снова в пот бросает.

Это в твоих интересах, упрямая ведьма!

Сначала заберу домой и спрячу, а потом все решим.

Незадолго до Нового года

Лиза

— Мы так рады, что ты согласилась остаться, Лиза, — шепчет Таисия, пока я помогаю ей укладывать двойняшек. — Нам очень повезло с тобой.

Я покачиваю круглую детскую кроватку, в которой сонно причмокивают губами малыши Салтыковы. Из коконов виднеются две светловолосые макушки, розовые личики спокойны, длинные пшеничные реснички едва уловимо дрожат, бровки домиком. Тая переживала, что кто — нибудь из двойни унаследует ее альбинизм, и до сих пор в панике проверяет, не появилось ли у них белых проседей и не изменился ли цвет глаз. Я убеждаю ее, что это невозможно, объясняю законы генетики, но она каждое утро тайком рассматривает крошек в поисках изменений. Таисия — умная девушка, однако материнское сердце не знает логики.

Очень хорошо понимаю ее страхи. С Никиткой я тоже была потерянной и тревожной, несмотря на опыт работы в роддоме. Не знала, чего ожидать, дико боялась не справиться. До сих пор не понимаю, как решилась взять его, пошла против мужа. Видимо, сработал материнский инстинкт. Один взгляд — и что — то екнуло в груди. Помню, как принесла его домой в необъятном коконе. Золотарев сразу же самоустранился, цинично обронив: «Захотела игрушку? Сама и играйся теперь». Если бы не мама, я бы паниковала не меньше Таисии.

Но сейчас, оглядываясь назад, я ни о чем не жалею. Ради Никитки я на все готова, никому его не отдам, поэтому и планирую сбежать из Магадана. Скорее всего, после Нового года. Осталось выбрать, куда…

— Я всего лишь заменяю вам няньку, с этой миссией любая женщина справится, — мягко улыбаюсь, отходя от кроватки. — В питомнике я не нужна, хотя бы вам помогу, чтобы не быть нахлебницей. После моего обмана это меньшее, чем я могу искупить свою вину.

— Вы спасли мою жену и детей, Елизавета, — грохочет басом Салтыков, появляясь в дверях, и мы с Таей одновременно шикаем на него, приказывая быть тише. — Мы в неоплатном долгу перед вами, — продолжает он шепотом. — Вы с сыном можете оставаться здесь хоть до конца жизни. Тихон обеспечит вам комфорт и безопасность.

При упоминании молчаливого сибирского бирюка у меня невольно подпрыгивает сердце, пересчитывая ребра в грудной клетке.

Дикарев заметно нервничал по дороге из Москвы, отказался от прямых билетов в Магадан, старался не светить паспортами. Мы летели с пересадками, словно заметали следы, а треть пути и вовсе преодолели на такси, хотя это было неудобно и долго. Его паранойя сыграла мне на руку — меньше мелькала моя фамилия в базе и сложнее было выследить, куда именно я уехала. Но я не понимала, зачем Тихону так заморачиваться? Или он тоже от кого — то скрывался?

Этого таежного мужлана не разгадать. Сначала нападает на меня с поцелуями, потом строит из себя монаха — отшельника. В столице грозит серьёзным разговором, а в тайге молчит как рыба об лед.

Хамит и извиняется. Обнимает и отталкивает. Смотрит на меня с жадностью и огнем, но сам холодный, как айсберг. Не человек, а суровая магаданская карусель, слетевшая с креплений и хаотично кружащаяся по тайге, снося деревья.

На мои вопросы Дикарев не отвечал, да и в принципе ничего не объяснял. Хмуро и молча сопровождал меня, как телохранитель. Как только мы оказались в его доме, я психанула и собрала вещи. Ещё не зная, куда мы двинемся с Никиткой, я была настроена решительно. Мрачная таинственность Тихона лишь подогревала мой страх. Интуиция подталкивала меня бежать, прятать сына, ведь после моего визита в столицу нас рано или поздно найдут. Спасая детей Салтыковых, я подставилась и раскрылась перед Золотаревым, у которого во всех больницах глаза и уши, но не жалею о своем решении. Две маленькие жизни того стоят.

Когда Тихон увидел чемоданы у входа, то поменялся в лице, будто у него вся жизнь перед глазами промелькнула. Он не на шутку испугался, что мы исчезнем, хотя, казалось бы, только недавно мешали ему и отравляли привычный быт своим присутствием.

К моему удивлению, он не захотел отпускать нас. Попросил дождаться Салтыковых и пообещал меня не трогать, хотя дело вовсе не в его домогательствах — признаться, мне они начали нравиться. Ничего личного, просто женская натура требует ласки, пусть даже такой дикой и необузданной. У меня не было никого, кроме Игната, поэтому организм реагирует на первого попавшегося под руку мужика. Физиология и не более того. Но в голове и сердце есть место только для одного мужчины — моего сына.

Дикарев свою клятву сдержал, и с тех пор не только не прикасается ко мне, но ещё и слово поперек сказать боится. Как большая заросшая золотая рыбка, исполняет все наши желания. Никитка привязывается к нему, иногда называет «папкой Лешим», а Тихон возится с ним, как с родным сыном, резко забыв, что хотел найти своего. И это тоже настораживает.

Я отгоняю самую дикую и неправдоподобную версию, но с каждым днем она все настойчивее лезет в голову. Если подтвердится, нам точно здесь нечего делать…

Вещи я разобрала, но тревожная сумка на всякий случай спрятана в шкафу и ждет своего часа.

— Вам здесь ничего не угрожает, — настаивает Салтыков, словно прочитав мои мысли.

— Спасибо, Ярослав, но с охраной вы переборщили, — аккуратно намекаю, чтобы не обидеть хозяина базы.

Перед глазами всплывает оцепленный амбалами дом Дикарева. Для них даже бытовку отдельную выделили, но они все там не помещаются — сидят как шпроты в банке. От нечего делать патрулируют территорию, а у меня ощущение, будто я в Кремле живу.

— Я лично не касаюсь подобных вопросов, своих дел хватает, — разводит руками Салтыков, вгоняя меня в легкий шок. — Службой безопасности заведует Тихон, и только он решает, какого уровня защита необходима. Я в этом плане полностью ему доверяю, чего и вам советую.

— М — м — м, вот как, — неопределенно тяну. — А он сказал, что это ваш приказ…

— Кхм, ну — у-у... Значит, так и было, — идет на попятную он, пряча взгляд.

Мужская солидарность, бессмысленная и беспощадная. Я делаю вид, что поверила.

— Если я вам не нужна на сегодня, то мне пора, — мнусь на пороге. — Мне ещё мужчин моих ужином кормить, — выпаливаю машинально, не задумываясь, как это звучит со стороны.

Тая и Ярослав хитро переглядываются, улыбаются мне и, обнявшись, синхронно кивают.

— Машина ждет во дворе. Всего хорошего, Елизавета.

Закутавшись в новую теплую дубленку, которую заставил меня купить Тихон и сам оплатил, я бреду по снегу к черному внедорожнику. Метель бьет в лицо, пассажирская дверь распахивается передо мной, и один из амбалов Дикарева помогает мне сесть в салон. Второй уже сидит за рулем, а меня не покидает ощущение, что это перебор.

В компании двух мордоворотов я молча еду домой, где меня встречает целая армия охраны. Нахохлившись, выбираюсь из машины, хмуро здороваюсь со всеми и спешу спрятаться в деревянном особняке.

По пути, как обычно, заглядываю в вольер к соболю. Он быстро излечился, разнес нам половину дома, покусал и исцарапал Тихона, поэтому в один прекрасный день мы решили отпустить его на волю. В дикую природу. Однако через пару дней соболенок вернулся. Снежок нашел его на крыльце и, хоть сам был не в восторге от проблемного подселенца, но вызвал нас громким лаем. Дикарев чуть не перекрестился, зато Никитка был счастлив. С тех пор его Рэмбо живет с нами, но в отдельном вольере с дверцей для прогулок, который сделал для него Тихон.

— Покормили тебя или опять забыли? — по — доброму зову зверька, барабаня пальцами по решетке. Он будто понимает меня, скулит и строит такую жалобную моську, что я невольно смеюсь. — Ох, мужики! Сейчас принесу тебе чего — нибудь вкусненького.

Толкнув дверь в дом, я замираю на пороге. Из холла доносится громкий смех, внутри царит предпраздничная суета, а Снежок бегает по кругу с разноцветной мишурой на шее.

Посередине помещения стоит живая елка, которой ещё утром здесь не было, как и этих коробок с игрушками. Тихон сидит прямо на деревянном полу, придерживая на одном бедре Никитку. Вместе они, как два пацана, воодушевленно перебирают елочные шары и смеются, даже не замечая меня. Если сыну простительно, то суровый Дикарев совершенно неожиданно впал в детство, и это вызывает у меня глуповатую улыбку.

Прекрати, Лиза! Чудес не бывает, а все мужики, сама знаешь, кто! Нельзя им верить...

В воздухе витает запах хвои и мандаринов, которые, судя по количеству кожуры, заменили ужин, дома царит атмосфера Нового года. Если честно, не хочется разрушать сказку, поэтому я стою, опершись плечом о колонну, и боюсь вздохнуть. С улыбкой наблюдаю за ними.

Мне кажется, у моего сына никогда не было такого уютного праздника. Они с Тихоном выглядят как настоящая семья, и это слегка настораживает.

— Папка Леший, я же не достану до макушки! — сокрушается Никитка, забавно подпрыгивая со звездой в руках.

Надо бы провести беседу, чтобы он не называл Тихона так. Невежливо, да и неловко, будто мы навязываемся. Моему мальчику не хватает отца, причем с рождения, но это не значит, что его нужно искать в первом встречном. Опасно...

— Иди сюда, сынок, — вдруг отвечает Дикарев, по — отечески подхватывает Никитку на руки и усаживает себе на шею.

Под аккомпанемент собственного смеха они вместе водружают звезду на елку, а у меня переворачивается все внутри. На автопилоте срабатывает тревожная кнопка, и сумка из глубины шкафа как никогда просится наружу.

Семь лет назад...

— Елизавета, срочно собирайся и спеши в роддом!

В трубку истошно орет Богомолова, наша заведующая, которая уехала встречать Новый год то ли в Домбай, то ли в Дубай. Первая версия для Минздрава, перед которым лучше не светить неучтенными доходами от «благодарных» пациенток, а вторая — для подружек, чтобы заболели от зависти, желательно по — женски, и пришли к ней лечиться. У этой акулы в белом халате всегда все схвачено, но сейчас, судя по ее тревожному тону, что — то пошло не по плану.

— Сегодня не моя смена, — хмуро цежу, наблюдая, как скисает мое лицо в отражении. Мысленно проклинаю себя за то, что ответила на звонок с неизвестного номера. — Я жду мужа, у нас забронирован столик в ресторане с праздничной программой на всю ночь.

С щемящей тоской и острым чувством несправедливости я рассматриваю себя в зеркале. Новое платье красиво переливается изумрудным цветом. Длинное, струящееся, оно подчеркивает достоинства моей нестандартной фигуры и мягко нивелирует недостатки. Я влюбилась в его фасон и ткань с первого взгляда, когда только приложила к себе в примерочной бутика. Мое — и точка! Надеюсь, Игнату понравится. Правда, ценник лучше спрятать — слишком много нулей. С другой стороны, мы так давно не были с мужем на свидании, что хочется сразить его наповал своим видом. И никакая Богомолова не испортит нам романтический вечер!

— Золотарев в курсе! Он тебя и рекомендовал! — визжит она, как сирена скорой помощи, а на фоне играет арабская музыка. — Заверил, что болтать не будешь. Роды примешь — и скорая подбросит тебя в ресторан.

Когда я мечтала удивить супруга, то вовсе не это имела в виду! Впредь надо точнее формулировать свои запросы во Вселенную.

— Хм, эффектное появление, — бубню себе под нос. — Не понимаю, зачем вам именно я? Сегодня Васильева дежурит. У неё опыт работы гораздо больше, чем у меня.

— Нет, мне нужен свой человек, — перебивает меня заведующая, и я слышу нотки паники в ее противном голосе. — Генеральская дочка поступила со схватками.

— Кто? Какой срок? Возраст?

Во мне вдруг просыпается акушерка. Я срываю с платья этикетку, хватаю первый попавшийся под руку карандаш, кажется, для губ, и машинально готовлюсь записывать данные, но…

— Никаких лишних вопросов! — рявкает заведующая. — Просто молча выполняй свою работу!

— Ах, ну если так, тогда сами приезжайте и лично роды принимайте, — вспыхиваю, как спичка, и нагло отключаю телефон.

«Лиза, выйди на дежурство. Так надо», — прилетает сообщение от Игната.

Видимо, что — то действительно серьёзное, точнее, кто — то... Однако меня, как молодого сотрудника, не спешат посвящать в подробности, зато использовать — не стесняются. Интуиция вопит, что дело нечистое. Если бы не муж, которому я всецело доверяю, то я подумала бы, что меня хотят подставить.

«Ответь, Лиза!»

Я закусываю губу, смахивая грозный текст с дисплея. Золотарев меня прибьет, если узнает, что я нахамила его однокурснице и давней подруге. Поэтому я послушно беру трубку, когда Богомолова перезванивает.

— Лизонька, не отключайся, выслушай меня, — щебечет она совершенно другим тоном. — Ты хоть представляешь, какие дорогие международные звонки? — сдавленно бурчит.

— Из Домбая? По тарифу, — подначиваю ее, улавливая недовольный кашель.

— Пойми, дорогая, это ВИП — пациентка. Особо важная! Правда, немного легкомысленная, но статус позволяет... У неё ПДР в конце января, а она решила потусить с подружками в клубе и спровоцировала себе преждевременные роды. Я ещё и виновата! — возмущается она тихо. — Ее отец все наше отделение перепотрошит и закроет, если что — то пойдет не так. Лизонька, спасай, иначе где ты работать будешь? Если бы я могла, то прилетела бы незамедлительно. Но я здесь застряла, как назло, — цедит сквозь зубы, когда кто — то обращается к ней на арабском.

— Снегом замело?

— М, что?

Получаю ещё одно письмо от Золотарева. Тяжело вздыхаю и аккуратно расстегиваю молнию на шикарном платье. Накрылся мой праздник медным тазом, а ведь я целый месяц к выходу в свет готовилась. Мне так обидно, что я готова надуть губы, упасть на пол и расплакаться, как маленькая девочка, у которой забрали веру в Деда Мороза. Однако мой «дед» продолжает присылать короткие приказы, и я сдаюсь.

— Хорошо, я приму роды. Выезжаю.

Час спустя я в полной медицинской экипировке вхожу в родильный зал. На акушерской кровати корчится от болей девчонка с потекшей тушью и покосившейся прической, царапает матрас наращенными ногтями, в перерывах между схватками угрожает персоналу и требует вколоть ей обезболивающее.

— Достаньте его скорее из меня! — выплевывает она с отвращением и ненавистью, и я дергаюсь от ее слов, как от пощечины.

За свою недолгую практику я встречала разных мамочек, но проклинающих своих детей — никогда. Что за кукушка эта генеральская дочь?

— Скорее? — выгибаю бровь, подходя к ней ближе, и бережно ощупываю живот.

Малыш ощутимо пинается мне в ладонь. Роженица шипит, как змея, а я замираю на секунду, прислушиваясь к невинной жизни внутри нее.

— Да — да, — кивает она.

— Можем сделать экстренное кесарево. Разрежем быстро во — от так, — веду пальцем поперек, от пупка к лобку. — И «достанем», — повторяю ее формулировку.

Она замирает, подбирается вся, насколько это возможно в ее положении, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется неподдельный страх. За ребёнка так не боится, как за состояние своего тела после родов.

— Вы ненормальная? Изуродовать меня хотите? — выдыхает в ужасе, неуклюже елозит по койке, пытаясь отползти от меня. Беспомощно озирается на медиков, которым только что нервы трепала. — Кто это такая? Вызовите мне нормального врача, иначе я все отцу — у — у — у, — воет от очередной схватки.

— Что вы делаете? — сдавленно шелестит позади. — Она же нас всех…

— Как зовут? — рявкаю громко, чтобы перебить ее стоны и шепотки коллег.

— Д — да — а — арина, — стучит зубами.

Фамилию по — прежнему скрывает, но в данный момент мне плевать на нее. Главное — помочь несчастной крохе появиться на свет.

— Слушай внимательно, Дарина. Нянчиться с тобой здесь никто не будет, тем более под бой курантов, — продолжаю напирать на горе — мамку, которая почему — то раздражает меня так сильно, будто моего малыша вынашивает. — Или слушаешься меня — и мы рожаем, или вставай и уходи. Выбирай, — указываю пальцем на дверь.

В родзале повисает полная тишина, в которой слышится лишь ее частое, неровное дыхание. Я мельком поглядываю на монитор КТГ, проверяю сердечко маленького человечка, который для меня важнее его неадекватной мамки.

— Р — р — р — р — р — ро — жаем, — заикается она. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы все красиво было. Мне замуж скоро выходить.

— Почему же муж не присутствует? Он бы вас поддержал.

«И приструнил», — добавляю про себя, надеясь, что хотя бы он будет хорошим, любящим родителем.

— Так я не от него беременна, — выпаливает вдруг она и снова заходится в долгой схватке. — А — а — а — а, пожа — а — а — алуйста — а — а!

— Дыши! — командую строго, и она слушается. — Тужься!

Роды проходят стремительно, словно организм спешит избавиться от нежеланного плода, но «красиво» при всем желании не получается. Мальчишка — настоящий богатырь, поэтому разрывов не избежать, и на секунду мне становится жаль его хрупкую мать с узким тазом. Но ровно до того момента, как она снова открывает свой грязный рот:

— Нет, фу, не несите его мне! Он же слизкий весь и сморщенный, — вопит она, когда ей пытаются уложить малыша на грудь. — Не буду я его целовать! Вы в своем уме? Он меня испачкает, уберите!

Пацан орет что есть мочи, показывая силу характера. Он будто матом всех посылает, но резко умолкает, когда я беру его на руки. Незаметно касаюсь губами мокрой макушки вместо матери, замираю на миг и чувствую, как плавится сердце в груди. Не понимаю, почему именно этот младенец настолько очаровал меня. Может, дело в том, что его больше некому любить? Уставившись на меня мутным взглядом, он посасывает губу и забавно хмурит бровки.

— Ты чего такой серьёзный? — улыбаюсь ему, разглаживая мизинцем суровую складочку на лбу. — Одумается твоя мамка, у неё просто послеродовая депрессия, — говорю с ним, как со взрослым, но сама себе не верю. Малыш слушает внимательно, словно что — то понимает.

Я остаюсь на работе всю ночь.… Золотарев обрывает телефон, но я отправляю ему лишь сухое сообщение: «Задержусь. Празднуй сам». Он слушается и едет в ресторан, но я по наивности не подозреваю ничего предосудительного. Это же Игнат, он души во мне не чает! О его кобелиной натуре я узнаю гораздо позже — семь лет спустя, а пока…

Встречаю Новый год в детском отделении. За окном взметаются в небо фейерверки, озаряя ночное небо яркими огнями, а я каждый час заглядываю в кувез с новорожденным. Наутро я узнаю, что его мать перевезли в частную клинику на восстановление. Без него…

— Отказник, с полицией проблем не будет, все договорено. Не пытайтесь ничего узнать о его семье! Оформите задним числом как подкидыша от неизвестной бездомной. Пока праздники, по — тихому передадите его в дом малютки, — приказывает мне Богомолова. — Жду отчет, как все будет готово. Ни одна живая душа не должна узнать, откуда этот ребёнок и где он теперь…

С ума сойти! Малыша хотят стереть из жизни и забыть, словно его никогда не существовало.

Что ж, я в этом помогу...

— Никто не узнает, — произношу со злостью и решимостью, мысленно проклиная родителей этого чудесного, но не по возрасту серьёзного младенца.

Не замечаю, как вновь склоняюсь над кувезом, откуда без перерыва доносится детский плач. Мальчик чувствует, что его бросили и мама не вернется, поэтому протестует как умеет — криком. Однако затихает, как по команде, увидев меня.

Улыбнувшись, я смахиваю слёзы со щек, поднимаю ребёнка на руки и прижимаю к груди. Кормлю смесью из бутылочки, покачиваю его, пока не уснет, сладко причмокивая губами. Я не могу налюбоваться им и отпускать не спешу. Не представляю, как он останется совсем один, никому не нужный. Решение приходит спонтанно, продиктованное внезапно вспыхнувшим материнским инстинктом.

— Я тебя не брошу, сынок. И никому никогда не отдам.

Наши дни

Лиза

— Мама вернулась, — звонкий голос сына вырывает меня из воспоминаний. И тут же скатывается в заговорщический шепот. — Прячь мандарины и конфеты, пап Леший, мне столько нельзя! А я ее пока отвлеку.

Никитка соскакивает с рук Тихона, бежит ко мне, по пути засовывая обертку в карман и стирая с лица шоколад. Только сейчас замечаю под елкой раскуроченный новогодний подарок, который не дожил до боя курантов меньше недели. Дикарев замирает истуканом, заслоняя своим мощным телом место преступления, и хмурится, из доброго Деда Мороза превращаясь в большого зеленого Гринча. Даже Снежок прекращает лаять, ложится и прикрывает морду лапами, как проштрафившийся щенок.

Внезапно воцарившаяся тишина давит. Такое ощущение, что в этом доме я — гроза всех мужчин. Злобная мать семейства и жена — бензопила по совместительству.

Никто не понимает, что я просто… боюсь.

Мне пора прекратить накручивать себя. Если бы Тихон был родным отцом Никитки, то давно бы отсудил его — и никто бы ему не помешал. Он тянется к мальчишке лишь потому, что тоскует в одиночестве. Никаких подводный камней — Дикарев слишком прямолинейный, чтобы плести интриги. Да и не мог он повестись на такую пустышку, как генеральская дочка, и точно не бросил бы ее беременной.

Он другой… Грубоватый, нелюдимый и мрачный, но при этом заботливый добрый мужик.

Ходячая крепость.

Не вздумай влюбляться в Лешего, Лиза! Это безответно. И опасно.

От Золотарева я до сих пор не могу отделаться. Он не дает развод, тянет время, делит сына через суд, как будто имеет к нему какое — то отношение, и если бы не Тихон с его тайгой, то где бы мы спрятались?

— Идемте ужинать, — улыбаюсь широко, вгоняя в ступор и старшего мужчину, и младшего, и даже собаку. — Потом вместе уберем весь этот бардак. И развесим гирлянды, — воодушевленно щебечу, обнимая Никитку и чмокая его в макушку. — Тихон, вы же купили гирлянды? — игриво подмигиваю застывшему будто в спячке медведю, и он теряется.

Оба смотрят на меня как на сумасшедшую, одинаково удивляются и синхронно переглядываются, так что мне снова становится не по себе. Но я отгоняю от себя плохие мысли. Подумаю о нашем будущем после Нового года, а пока позволю себе немного расслабиться.

— Что? — смеюсь, разводя руками. — Я люблю, когда весь дом в огоньках.

— Это пожароопасно, — нудит Дикарев, но быстро сдается. Он стал слишком сговорчивым в последнее время. Не скажу, что мне это не нравится, однако настораживает. — Будут тебе гирлянды, Елизавета. Какие ещё пожелания?

— Улыбнись, бирюк, — выпаливаю легко и задорно. — Праздничное настроение само себя не создаст.

Рассмеявшись, ухожу на кухню под аккомпанемент недоуменного мужского кашля.

Мы ужинаем в уютной обстановке, как настоящая семья. Хозяин дома периодично ворчит, Никитка радостно болтает, выдавая все их с Тихоном секреты и шалости за день, а я впервые за долгое время чувствую себя свободно. Как дома…

Вместе убираем со стола, моем посуду, и Дикарев скрупулезно натирает каждую тарелку до скрипа.

Украдкой посматриваю на него и не узнаю. А говорят, нельзя одомашнить дикаря. Нагло врут! И рядом со мной прямое тому доказательство. Несколько недель назад он бегал по тайге с ружьем, а сейчас послушно занимается бытовыми делами, играя мышцами под футболкой.

— Тихон, давай сегодня расскажешь мне сказку на ночь? — просит Никитка, широко зевая. — Пусть мама отдохнет.

— Какую сказку? — уточняю ошеломленно, но на меня никто не обращает внимания. У мальчиков свои секреты.

Я не могу представить, чтобы здоровый детина читал ребёнку историю про казаков — разбойников или, упаси бог, пел колыбельную. Но очень хочу на это посмотреть, поэтому спустя время иду за ними в комнату. Притаившись у двери, через узкую щель наблюдаю, как Тихон укладывает спать моего сына и добрым, убаюкивающим тоном рассказывает ему о том, как… гонял браконьеров. Самое удивительное, что Никитка слушает с интересом и быстро, сладко засыпает.

— И много у тебя таких «сказок»? — тихонько прыскаю, когда Дикарев выходит из спальни и прикрывает за собой дверь.

— Хочешь, чтобы и тебя уложил? — парирует он, но звучит двусмысленно.

— Нет, воздержусь, — смущаюсь, отходя в сторону.

Я хочу пропустить его, но Тихон вдруг останавливается напротив и делает шаг ко мне, заставляя меня вжаться в стену. Окидывает меня долгим, горящим взглядом. В последний раз он смотрел на меня так в отеле.

— Я баню растоплю. Пойдешь? — спрашивает с волнующей хрипотцой, укладывая горячие ладони мне на талию, и я вспыхиваю, прокручивая в голове самые пошлые сценарии развития событий. Судя по его напряженному лицу, он думает о том же.

— Нет, — тихонько пищу, как загнанная в угол мышь. Котяра облизывается, но всё — таки отстраняется, выпуская меня из капкана жарких лап.

— Как знаешь.

Разворачивается и невозмутимо уходит, оставляя за собой шлейф тестостерона, за которым хочется плестись следом, как собачка на поводке. Но я кремень. Нельзя привязываться к мужчине — я от бывшего супруга ещё не отвязалась. Отношения на животных инстинктах не построить, да и не нужны они мне — и так проблем выше головы.

Однако перед глазами крепкое тело Дикаря, в ушах его будоражащий баритон, а в носу — пряный хищный запах.

Усмири свои гормоны, Лиза! Пока не поздно...

Непослушный взгляд мечется в окно, за которым виднеется баня. Из трубы валит дым.

Чтобы отвлечься, я убираюсь в доме. Случайно забредаю на его территорию, хотя раньше никогда этого не делала. На пыльном столе гора бумаг, поверх которых важно лежит книга «Как найти подход к ребёнку», с закладкой на середине, рядом — несколько журналов по психологии. Закусив губу, я опускаюсь в кресло и некоторое время с тоской изучаю эту инсталляцию. Всё — таки из Тихона получился бы хороший, ответственный отец, даже без научных пособий.

— Однако этот мужской беспорядок не помешало бы облагородить, — усмехаюсь себе под нос.

Почему — то хочется сделать что — нибудь приятное для этого одичалого отшельника, помочь хотя бы в мелочах, позаботиться о нем, как изо дня в день он заботится о нас с сыном. Главное, запомнить, что где лежит, иначе потом вместо благодарности услышу типичное мужское: «У меня все было на своих местах, а теперь я ничего найти не могу!»

Вздохнув, я начинаю наводить порядок на его столе. Разбираю документы, аккуратно укладывая их стопочкой, пока на глаза не попадается тонкая папка.

С моей фамилией…

— Это ещё что такое? — насторожившись, я откидываюсь на спинку кресла, слегка отъезжаю на колесиках назад и открываю ящик Пандоры, потому что внутри нахожу то, чего у Дикарева как у честного человека никак не должно быть.

Мое полное досье, включая судебные тяжбы, данные о Никитке, вплоть до его аллергий и реакций на прививки, и… контакты Золотарева. Зачем? На полях сделаны пометки неразборчивым почерком.

Листы высыпаются из папки, я перебираю их — и меня накрывает паника. Но страх, как всегда, действует на меня непредсказуемо. Вместо того чтобы хватать спящего ребёнка, тревожную сумку и уезжать посреди ночи в неизвестность, я накидываю поверх халата безразмерный мужской рабочий тулуп и, не застегиваясь, прямо в тапках выхожу на снег.

Грубым, но убедительным жестом послав любопытную охрану обратно в бытовку, я бреду по сугробам в сторону бани, не ощущая мороза.

Я горю! От ярости, от обиды, от тревоги.

Огненной фурией врываюсь в парную к Тихону с серьёзным намерением придушить его и сжечь здесь все к чертям.

— Поверить не могу, ты решил меня сдать Золотареву? — выкрикиваю из предбанника. — Дикарев, леший бы тебя побрал!

Замечаю его у печки, куда он неторопливо подбрасывает дрова, наблюдая за языками пламени, будто это не обычная растопка, а целое искусство. Меня не смущает, что он практически в чем мать родила. Первобытный человек в набедренной повязке, добывающий огонь. Не глядя на меня, продолжает заниматься своим делом, кажется, ловит дзен от однотипных действий и лишь тяжело, протяжно вздыхает.

— Господи, наказание мое неугомонное, что опять стряслось? — доносится с легким налетом усталости и укора.

Внутри невероятно жарко и парит. Я на ходу снимаю тяжелый тулуп, бросаю его на деревянный настил. Смятые бумаги в моих руках превращаются во влажную, потрепанную тряпочку. Я размахиваю ими, как белым флагом, однако намерена нападать, а не сдаваться.

— Не делай вид, что не понимаешь, о чем я! Ты…

Тихон выпрямляется и грузно поворачивается ко мне, уперев руки в бока. На нем нет ничего, кроме полотенца, натянутого поверх мощных бедер. По мускулистому торсу рассыпаны капельки пота, отчего он поблескивает под лунным светом, струящимся из небольшого узкого окна под потолком.

Дикарев сейчас похож на оборотня перед трансформацией. Такое же огромный, высокий, волосатый и… голый.

Он терпеливо молчит, не зная, чего от меня ожидать. Смотрит на меня испытующе и пристально. Приглушенно покашливает.

Я выставляю палец вверх, показывая, что мне надо отдышаться после бега по морозу и резкого перепада температур. В конце концов, набраться сил перед скандалом. Между делом невольно прохожусь взглядом по его телу. Спускаюсь к босым ногам, фокусируюсь на левой ступне. Замечаю то, чего раньше не видела, и все внутри обрывается….

«— У малыша шесть пальчиков на левой ножке. Заметили, Елизавета Викторовна?

— Полидактилия… Это генетическое. От кого — то из родителей унаследовал.

— Так забирать его будете? Или…

— Разумеется, буду. Мой сынок самый красивый, несмотря ни на что».

Зажмуриваюсь, часто моргаю, но галлюцинация не исчезает. Значит, не показалось?

Если так, то Тихон…

— Только не это, — сипло выдыхаю, беспомощно смотря ему в глаза.

— Лиза?

Судорожно прячу бумаги за спиной.

Он же ещё не догадался? Иначе бы не молчал…

С другой стороны, передо мной бирюк закрытый! Он в принципе не болтлив. Никогда не угадаешь, что у него на уме.

— Давай поговорим как цивилизованные люди прежде, чем ты спалишь баню. Я ее сам строил. Что там у тебя? — хмурится, заглядывая мне за спину. Но не трогает.

После сторожки он меня опасается — и не зря. Порой я сама себя боюсь.

— Ничего, — нервно сжимаюсь.

Тихон осторожно надвигается на меня, не делая резких движений. Я в панике отскакиваю от него, бросаю все бумаги в открытую топку и захлопываю заслонку. Гори, гори ясно! Выдохнув, разворачиваюсь к опешившему Дикарю и, мило улыбнувшись, невинно взмахиваю ресницами.

— Лиза, ты что творишь? Дьяволица, а не баба! — ревет он грозно, отодвигая меня рукой от печки. — Не обожглась, дурная? — Отрицательно качаю головой, кусая губы. — Ты зачем вообще пришла?

— Вы же сами в баню звали, — включаю дурочку, а его взгляд почему — то темнеет. На дне черных зрачков пылает огонь. Вот он как раз обжигает.

Мне становится ещё жарче и страшнее.

— Мозги мне не пудри, Елизавета, — злится Тихон, нависнув надо мной и отрезав мне пути отступления. Я же снова неосознанно кошусь на его левую ногу. Как у Никитки....

Боже, что мне делать? Это он! Точно он!

От этой мысли меня мелко трясет.

Тихон хватает меня за плечи, притягивает к себе. Бежать некуда.

И что дальше? У меня на лице все написано…

Я на грани, и в голову не приходит ничего лучше, чем отвлечь его… поцелуем. Зажмурившись, я прижимаюсь к обнаженному по пояс, разгоряченному мужику всем телом, обвиваю его мощную шею руками и со всей дури присасываюсь к жестким губам, совершенно не задумываясь о последствиях.

Грудной хищный рык волной прокатывается по бане, отзывается мурашками на коже и жаром внизу живота. Температура достигает критической отметки, и кажется, что все здесь взлетит на воздух от энергии нашего поцелуя.

Тихон звереет, впивается пальцами в мою талию и вгрызается в рот так жадно, что мне нечем дышать. Безжалостно пожирает меня, глубоко толкается горячим языком, терзает и покусывает губы, проглатывает приглушенные, беспомощные стоны.

— Лиза, я же не отпущу, — рокочет он угрожающе, срывая пояс с моего халата, и его хриплый баритон действует на меня как электрический разряд. Тело предательски дрожит в сильных руках, но уже не от страха, а от предвкушения.

Я хватаю губами кислород, пользуясь короткой передышкой, но не успеваю ничего ответить, как он тут же снова запечатывает мой рот поцелуем. Фиксирует широкой ладонью затылок, когда я предпринимаю слабую попытку отстраниться, небрежно треплет волосы, сгребает их в кулак. Мне ничего не остается, кроме как подчиниться его животному напору.

Как говорится, если насилия не избежать, расслабься и получай удовольствие. Кто я такая, чтобы спорить с народной мудростью?

Не сопротивляюсь, когда Тихон спускает халат с моих плеч, после чего бросает его к нашим ногам. Чуть отстранившись, медленно проходится оценивающим взглядом по моей фигуре, раздувая ноздри, как бешеный бык. Словно попав под гипноз, я даже не пытаюсь прикрыться.

— Хороша — а — а, — выносит он вердикт и снова нападает, вбивая меня лопатками в шероховатые бревна.

Вместо того чтобы возмутиться и оттолкнуть, я обнимаю и целую Дикарева, не уступая ему в жадности и страсти. Я тоже голодная. Меня задолго до развода на сухой паек посадили, пока сами тайком жрали в дешевых забегаловках. Теперь настал мой час. Я хочу чего — нибудь вредного, вкусного и настоящего.

Как истинная женщина, посреди ночи я срываюсь с диеты…

Влажный пар обволакивает пространство, капельки пота стекают по нашим телам. Мы буквально липнем друг к другу, ладони хаотично скользят по влажной коже, пальцы путаются в мокрых волосах. В тишине бани раздаются наши пошлые причмокивания, рычание и стоны.

Тихон отрывает меня от стены, подхватывает под бедра и усаживает на лавку. Отбросив свое полотенце, вклинивается между моих ног. Вторгается без прелюдий, чтобы не успела сбежать.

— А — а — ай, Тих — хо — он, — протяжно вскрикиваю.

И замираю, как парализованная, потому что он слишком большой. Всюду. И горячий. К этому меня жизненный опыт не готовил. Чувствую себя так, будто внутри раскаленный металл.

— Привыкай ко мне, девочка, — ласково приказывает Тихон, не оставляя мне выбора, и вжимает меня в твердую лавку. Под нами что — то скрипит. От каждого нового движения, пусть даже максимально осторожного, у меня слёзы брызжут из глаз.

— Дикар — р — р — р — р — рь, — рычу ему в губы, царапая напряженные плечи и спину до крови в качестве мести. Ломаю об него ногти, врезаясь в каменные мышцы.

Из чего ты сделан, таежный монстр? И доживу ли я с тобой до утра?

— Тш — ш-ш, — шепчет он мне в шею, и пульс взрывается. Колючая борода щекочет кожу, оставляет розовые следы на груди. Шершавые ладони по — хозяйски сминают тело, ощупывая меня, как свою добычу, а губы порывисто нашептывают: — Твой…

Тихон груб и нетерпелив. Он берет меня по — звериному жестко, как доминантный самец покрывает свою самку. Приличной женщине из столицы не должно нравится такое отношение, но меня вдруг уносит. Внутри горит костер, по венам разливается лава, организм не выдерживает накала — и я, запрокинув голову, бесстыдно кричу на всю баню.

— Дикар — р — р — р — р — рев, а — а — а — ар — р — р — р!

Я одичала вместе с ним. И не хочу возвращаться в цивилизацию.

Жара обостряет чувства. Давление зашкаливает, сердце выпрыгивает из груди, голова кружится. Я задыхаюсь, а он целует так, будто делает искусственное дыхание. Между нами хлюпает вода. Я уже не кричу, а сипло мурлычу, сорвав голос.

Получить оргазм — и умереть.

— Какая ты шикарная, моя рыжая ведьма. С ума свела, — хрипло приговаривает Тихон, когда я обессиленно обмякаю у него на груди. Он успокаивающе поглаживает меня по голове, расчесывает пальцами взлохмаченные пряди и аккуратно касается губами мокрого виска. — Останься со мной. Не сбегай, — просит чуть слышно и обреченно.

Как будто я в состоянии!

— Я даже пошевелиться не могу, — признаюсь на слабом выдохе.

Позволяю ему обмыть меня из ковша, не испытывая ни грамма неловкости. Мне становится легче и дышится свободнее. Сонно разлегшись на лавке, я наблюдаю, как он выплескивает остатки воды на камни, поднимая густой пар, проверяет печь и быстро наводит порядок, чтобы баня случайно не сгорела. Предусмотрительно….

На миг опускаю ресницы. Тихон выходит в предбанник и через секунду возвращается одетый. Фокусник магаданский!

Я такая чумная от перегрева и животного секса, что не оказываю ни капли сопротивления, когда он укутывает меня голую в тулуп и на руках выносит из парной. Стыд исчез ещё в тот момент, когда я рычала ему на ухо, кусалась и царапалась. Нас обоих надо посадить на цепь и запереть в питомнике, где нам самое место.

Дикие...

Оказавшись на улице, я плотно и ласково жмусь к Тихону, как домашняя кошка. Мороз отрезвляет, и я отчаянно зарываюсь лицом в воротник его дубленки, потому что предпочитаю оставаться пьяной. Похмелье ударит больно, а я пока не готова ни о чем думать.

Мне так хорошо…

— Охрана нас увидит, — зачем — то ворчу, как старая бабка, а потом вспоминаю о том, что своими криками наверняка половину округи перебудила, и краснею до корней волос.

— И что? — хмыкает Тихон, толкая плечом массивную дверь в дом, и она отлетает, как фанера. — Свою женщину надо носить на руках.

Свою женщину, значит? Быстро же он меня пометил и присвоил.

Наверное, я должна быть против, но силы оставили мое бренное, измученное голодным бирюком тело. С трудом держусь на ногах, когда Тихон опускает меня на деревянный пол в гостиной. Колени не гнутся, однако я, держась за стеночку, плетусь в направлении своей комнаты.

— Ты куда? — гаркает Дикарев, схватив меня за запястье. Возвращает к себе, как законную вещь. Изучает мое лицо с тревогой и подозрением.

— К с — сыну, — сглатываю шумно. — Спать.

— Я тебя не отпускал, — чеканит он безапелляционно и, одним рывком закинув меня к себе на плечо, тащит на второй этаж в свою спальню. Как трофей.

— Неандерталец, — выдыхаю, безропотно повисая на нем вниз головой.

Отвлекла… Скорее всего, я об этом пожалею, но… утром, а впереди у нас целая ночь. И меня не отпустят.

— Ну, хватит, Тихон, — жалобно поскуливаю, когда он залезает под мое одеяло, в котором я тщетно пыталась спрятаться, как в коконе, по — хозяйски хватает меня за талию и притягивает к себе. — Я больше не могу — у — у, — протяжно выдыхаю, уткнувшись носом в твердую, как скала, грудь, покрытую порослью светлых волос.

Нельзя верить мужчинам… Если парень приглашает «на чай», готовьтесь к тому, что он надеется на продолжение. Если таежный дикарь зовет к себе в комнату «спать» — бегите! Со всех ног без оглядки, петляя по снегу и путая следы! Не повторяйте моих ошибок!

Я наивно полагала, что Дикарев устанет после бани и захрапит в подушку, как всегда заканчивал наши романтические вечера Золотарев, а я выскользну из его объятий и уйду к себе, но, кажется, меня переиграли… Я попала в лапы к медведю, вышедшему из спячки. Скоро рассвет, мы не сомкнули глаз, и я в таком истерзанном состоянии, что могу лишь отползти от него, да и то не пускает.

— Тш — ш-ш, рыжая. Иди ко мне, кому сказал! — бубнит он, удобнее устраивая меня на своей груди. Заключает в капкан сильных рук так крепко, что ни вздохнуть, ни пошевелиться. — М — м — м, теперь можно спать спокойно.

В этом жесте есть что — то первобытное и собственническое, как и во всем его поведении. Надо бы испугаться, но сил не осталось даже на то, чтобы дышать. Дикарь усмирен — и постепенно засыпает, не разжимая цепких лап. Я вдыхаю его терпкий запах, которым пропитана насквозь постель, чувствую жар грубой кожи, веду пальцами по влажному торсу, перебирая короткие жесткие волоски.

Натуральный оборотень.

Мурлыкнув, я закидываю ногу на его бедро, неловко упираясь коленом в пах, пытаюсь умоститься на нем, как на огромной плюшевой игрушке, прижимаюсь лбом к колючей бороде и получаю легкий поцелуй, от которого становится щекотно. Ласково потираюсь о ручного медведя — и тут же смущенно морщусь, вспоминая все, что он делал со мной. В эту ночь я узнала, что у бородатых мужчин свои… уловки. Ощущения непередаваемые, но теперь жжется в самых нежных местах.

— Ты спать собираешься? — грохочет над ухом, а под моими ладонями напрягаются стальные мышцы. — Или?.. — его горячая лапа ложится мне на ягодицу и многозначительно сжимает.

— Никаких «или», иначе утром тебе придется избавляться от тела, — фыркаю, слабо отталкивая хронически возбужденную махину.

— Все — все, тогда спи, — уговаривает он меня, бережно обнимая. — Слабенькие вы какие — то, московские, — иронично шепчет мне в макушку. Смачно целует, задерживается и глубоко дышит, уткнувшись носом в мои волосы, пальцами рисует тайные руны на спине вдоль позвоночника.

Я прикрываю глаза от удовольствия. Непривычно принимать его брутальную нежность, как будто в нем две сущности уживаются: бешеный зверь и ранимый человек.

Отец моего сына…

Здесь и сейчас я так очарована им, что почти готова рассказать правду. Мысленно отвесив себе отрезвляющую пощечину, прикусываю язык. Я поклялась, что никому не отдам своего ребёнка — и слово сдержу.

— Почему ты перестал искать сына, Тихон? — тихо спрашиваю и слышу, как сбивается его сердечный ритм под моей щекой. — Разве ты не хочешь его вернуть?

— Конечно, хочу, — свободно признается, не увиливая и не обманывая. — Я только с вами понял, как устал от одиночества….

— Наверняка у него есть мать, которая любит его как родного, — продолжаю допрос, а у самой тахикардия, как у загнанного зайца. — Что ты с ней делать будешь?

— Женюсь, разумеется, — выпаливает сонно, сгребая меня в охапку.

«А как же я?» — собираюсь возмутиться, но вспоминаю, что я и есть мать, и умолкаю, окончательно запутавшись.

— Давай спать, Лиза, измотала ты меня.

— Я? — теряю дар речи от его наглости.

Запрокидываю голову, хватая ртом воздух, и Тихон пользуется моментом — подцепив пальцами подбородок, накрывает мои губы своими. Целует долго, неторопливо, вкусно. Совсем не так свирепо и неудержимо, как в бане. Словно насытился, но все равно не может оторваться и теперь наслаждается самим процессом и ощущениями.

— Чего на Новый год хочешь? — вдруг небрежно бросает с улыбкой. Не сводя с меня лукавых глаз, поправляет мои разметавшиеся рыжие пряди, играет с ними, получая от этого эстетическое удовольствие. Смотрит на меня с теплым, добрым прищуром, будто готов исполнить все мои желания.

— Спокойствия хочу, Дедушка Мороз, — смеюсь, занырнув в его уютные объятия.

— Организуем, — отрезает он твердо и убедительно. От этого властного тона мурашки по телу, тепло разливается в груди и пальцы ног поджимаются. Порой обычное мужское «Я все решу» способно довести до оргазма быстрее и сильнее, чем секс — марафон.

За одну ночь я получила все, чего мне не хватало в семейной жизни.

Магаданский волшебник. И вроде бы хочется ему верить, но опыт показывает, что ни к чему хорошему это обычно не приводит.

Некоторое время спустя. Новогодняя ночь

Лиза

— С Новым годом! — кричат счастливые Салтыковы на всю тайгу, и небо над нами озаряется фейерверками.

Яркие огоньки взрываются на фоне северного сияния, отражаются в куполах стеклянных иглу и осыпаются на землю, как падающие звезды. Самое время загадать желание под бой курантов, но я так счастлива в моменте, что и просить нечего.

— С наступившим, Лиза, — рокочет Тихон, по — хозяйски обнимая меня за талию. Он беспокоился, что я замерзну на открытом воздухе, поэтому сейчас на мне несколько слоев одежды и длинная лисья шуба, словно с намеком. Я неповоротлива, как большая медведица, однако легко умещаюсь в его мощных лапах. — Говорят, с кем встретишь год, с тем его и проведешь.

— Вы мне угрожаете, Дикарев? — усмехаюсь, откинувшись затылком на его плечо и устремив взгляд в разноцветное небо.

До Нового года я разрешила себе наслаждаться жизнью в логове лешего, а после… время покажет. Никитка счастлив, будто наконец — то обрел настоящую полную семью. Тихон окружает нас любовью и заботой — я и не подозревала, что он на это способен. Из одомашненного дикаря получается идеальный мужчина. Что касается наших отношений, то мы переживаем что — то вроде конфетно — букетного периода, однако по — сибирски сурового. При свете дня Тихон кружит рядом, как коршун над добычей, а ночами не выпускает меня из постели.

— Будешь мне выкать, веником отхлещу, — шепчет он мне на ухо, шумно дыша, и зарывается носом в пышную копну волос, пытаясь добраться до шеи. Тщетно — сам же меня шарфом обмотал, а потом и сына. Заботливый папа — медведь.

— М — м — м, звучит многообещающе, — кокетливо заигрываю, чувствуя, как он напрягается всем телом и тяжело вбирает носом мой запах, как голодный зверь.

Порой мне кажется, что он до сих пор проспиртован своей особой настойкой из сгоревшей сторожки. Постепенно я начинаю адаптироваться к его жадности, ненасытности и напору. К хорошему быстро привыкаешь…

— Снежок, стой! — звонко вопит Никитка, отскакивая от нас.

Белый хаски, взбудораженный грохотом, носится под ногами, лает на фейерверки, защищая хозяев от опасности, как ему кажется, а потом вдруг срывается с места и уносится в сторону иглу.

— Я его приведу! — важно заявляет сынок и неуклюже топает по снегу. Такой же укутанный, как и я, он едва перебирает ногами, покачиваясь на ходу.

Маленький медвежонок.

Я по — прежнему не хочу его ни с кем делить, даже с родным отцом. Тихон всё ещё не знает правду — продолжает запрашивать какие — то документы из Москвы, связывается с юристами, что — то долго решает, запершись в кабинете, однако не делится со мной подробностями. Раньше я бы психанула и обиделась на такое поведение, но… Мне так стыдно за свою ложь, что я не задаю ему лишних вопросов. Что я могу предъявить скрытному Дикарю, если сама коварно прячу его сына у него же под носом?

Так и живем… На пороховой бочке.

— О чем задумалась, Лиза? — спрашивает Тихон, и я вздрагиваю. Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь и намеренно провоцирует.

— Устала. Засыпаю, — зеваю, прикрыв рот варежкой, чтобы быть убедительнее.

— Не спеши, — шелестит волнующе до мурашек. — У меня планы на тебя на эту ночь.

— Кто бы сомневался, — закатываю глаза.

Дикарев порывисто и грубовато разворачивает меня лицом к себе, заключает мои покусанные морозом, алые щеки в широкие горячие ладони, и глубоко, страстно целует, терзая губы. Нападает так несдержанно, будто мы дома наедине.

— Прекрати, неловко, — фыркаю, отбиваясь от него и отталкивая. — На нас смотрят!

С трудом отстранившись, я смущенно озираюсь по сторонам. Ярослав занят любимой и ненаглядной Таисией, за их двойняшками неустанно следят Воронцовы, покачивая своих обожаемых внуков в закрытой от ветра и мороза коляске. Моя помощь не особо и нужна, но босс настоял, чтобы мы с Тихоном встретили Новый год вместе с его семьей. Как родные люди.

— Да кому мы нужны, кроме друг друга, — усмехается Дикарев, проследив за моим взглядом. Снова меня целует, уже мягче и аккуратнее. Словно по — настоящему бережет и.... любит, хотя мужики так не умеют — базовыми настройками не предусмотрено.

— Мам! Пап Леший! А когда мы домой поедем? — доносится радостный голосок сына, а в унисон с ним раздается собачий лай. — Как думаете, Дед Мороз уже был у нас? Подарки оставил?

— Уверен, что да, — задумчиво протягивает Тихон, поглядывая на часы. И добавляет чуть слышно: — Иначе уволю к чертям таежным.

На протяжении нескольких дней он готовит Никитке какой — то сюрприз — и заметно переживает. Бедных охранников загонял, как посыльных. Вот и сейчас отправляет короткое сообщение с инструкциями по спутниковому телефону. Видимо, суровым амбалам в эту ночь придется исполнять задачи новогодних оленей.

— Поехали, — кивает сам себе, получив ответ, который его удовлетворил. — Сейчас только попрощаемся с Ярославом Владимировичем.

— Тихон, вы уезжаете?

Молодой босс бодро шагает к нашему внедорожнику. Следом подлетает Тая и обнимает меня, как подругу. Мы сблизились благодаря малышам, и я как — то незаметно привязалась к этой доброй воздушной девочке. Чего уж греха таить, я прикипела к тайге и всем ее обитателям, будто корни пустила в промерзлую землю и покрылась пушистым снежком. Жаль будет расставаться...

— Мы родителям здесь номер для новобрачных предложили. У них медовый месяц, — Салтыков кивает на Власа Воронцова, который обнимает свою жену, склонившуюся над коляской. Рядом задирают друг друга их дети от первых браков, которые теперь стали для них общими.

— И?

— Может, и вам пора? — он хитро подмигивает Тихону, а тот стоит насупившись, изредка посматривая на меня с опаской. — В отеле как раз один иглу освободился. Вы только представьте, прозрачный купол, звездное небо над головами, кружатся снежинки…

Ярослав восхищенно описывает свои бурные фантазии, Таисия мечтательно вздыхает, едва заметно покраснев, и льнет к мужу. Мы же хмуро переглядываемся с Дикаревым, невольно жмемся друг к другу. По нашим каменным лицам видно, что мы восторг четы Салтыковых не разделяем. Наверное, слишком старые для подобной эксгибиционистской романтики.

— Вы будто парите на снегу в бескрайней дикой тайге, а вокруг…

— Ой, нет, — выпаливаем одновременно. Неприлично резко.

Я представляю, как этот вечно голодный полярный медведь будет вытворять со мной все, что привык, но под открытым небом у всех на виду, и меня в холодный пот бросает. Над нашим куполом птицы попадают замертво, как в апокалипсис, шпионские дроны сломаются, не выдержав откровенного шоу, и спутники отключатся. Случится мировой коллапс.

— Спасибо, Ярослав, но мы лучше домой, — ровным тоном произносит Дикарев и, пока я активно киваю с прибитой к лицу улыбкой, дружески пожимает боссу руку. — Там привычнее.

— Консерваторы, — смеется Яр, а я смущенно покашливаю, стараясь не встречаться взглядом с Тихоном. Никогда бы не назвала его так... Наоборот, он бешеный непредсказуемый зверь, но, похоже, эта ипостась раскрывается только со мной. Мой личный оборотень.

— С Новым годом! — сияет Тая, машет нам рукой.

— Взаимно, ребята, — прощаемся и спешно грузимся в салон внедорожника.

Дом, милый дом. Никогда бы не подумала, что он станет для меня родным. Пусть и на время.

Уютный деревянный особняк встречает нас переливающимися гирляндами, которые охранники специально зажгли к нашему приезду. Атмосфера волшебства сочится из всех щелей, но разбивается вдребезги о твердую отвесную скалу по имени Тихон.

— Расслабься, — хлопаю его по плечу, но лишь стряхиваю снег с куртки, а он сам так и остается непоколебим. — Тихон, все хорошо. Никитка любому подарку будет рад, он у нас неприхотливый.

Я поднимаюсь на носочки, чмокаю его в скулу, и он отмирает. Повернувшись ко мне и обхватив рукой за плечи, хаотично покрывает короткими, быстрыми поцелуями мое лицо, щекочет колючей бородой щеки, так что я жмурюсь и смеюсь.

— Он у нас замечательный. Благодаря тебе, — подтверждает мои слова Дикарев, по — своему расставляя акценты, и я снова боюсь, что он обо всем догадался.

— Проверим елку, мам?

Никитка переминается с ноги на ногу, сгорая от нетерпения, скидывает пуховик и с азартом всматривается в гостиную. Праздничное убранство дарит ощущение сказки, той самой, в которой расколдовали Чудовище и его замок ожил.

— Беги, сынок, — ласково треплет его по макушке Тихон и слегка подталкивает к сияющей елке, заваленной подарками.

— Ого, да тут целая гора! — охает сын, не зная, к какой коробке подступиться. — Неужели я так хорошо себя вел? — добавляет скептически. — Это точно мне? — недоверчиво оборачивается.

— Тебе, малыш, открывай, — непривычно мягко произносит Дикарев. — С Днем рождения, сынок, — его голос срывается. И мое сердце тоже…

Я поджимаю губы, потому что вновь чувствую укол совести. Может, лучше было бы признаться? Тихон будет самым замечательным отцом, о котором только можно мечтать. Эгоист Золотарев ему в подметки не годится. К тому же, Никитка искренне полюбил «папу Лешего». Он будет рад узнать, что это его родной отец.

«А как же я?» — вновь мелькает в мыслях. И я прикусываю язык, так и не отважившись сказать хоть слово.

— Сноуборд? Но я не умею, — огорчается Никитка, прижимая к себе самую длинную, надорванную сбоку, яркую упаковку.

— Научимся, мы же на лыжной базе, — подбадривает его Дикарев. — У нас вся жизнь впереди, — чеканит уверенно.

— Ты его балуешь, — хмуро бубню, наблюдая, как воодушевленно Никитка потрошит остальные подарки, разрывая оберточную бумагу. Снежок охотно помогает ему, стягивая банты зубами.

— За столько лет.… — с тоской выдыхает Тихон, не сводя с сына глаз, и резко осекается. — Ничего страшного, праздник же! Раз в году, — выдавливает из себя непринужденную улыбку.

— Что — то случилось? Ты странно себя ведешь, — тихо отмечаю, почти не дыша, и улавливаю малейшие изменения его мимики.

Он отрицательно качает головой, отводит взгляд и почесывает бороду. Всегда так делает, когда что — то недоговаривает или нервничает.

— Сынок, а это мамин подарок, — вдруг окликает Никитку. И цедит сквозь зубы: — Он должен лежать отдельно. Всё — таки уволю.

— Дед Мороз лучший! — восклицает мой мальчик, искренне радуясь, что про меня не забыли. — Держи, мамуль! Ты тоже хорошо себя вела.

— Хм, да уж, — пыхтит Дикарев и застывает, будто ловит вьетнамские флешбеки. Так и не простил сожженную сторожку. — Это тебе, «хорошая девочка», — ухмыляется иронично.

Мне в руки ложатся две бархатные коробочки, я открываю большую, а маленькую временно отдаю на сохранение Тихону. Теряю дар речи, потому что внутри золотое колье с изумрудами, под цвет моих глаз. Внутренняя девочка Лиза пищит от счастья, но Елизавета Викторовна напоминает, что мужчины никогда и ничего не дарят просто так. За все в этой жизни придется платить, а мне… нечем. Последнее Золотарев отсудит после развода.

— Я не приму, это слишком дорого, — сдавленно лепечу, нехотя закрывая коробку, чтобы не соблазняться. Сцепив зубы, собираюсь вернуть подарок, но… не получается.

Тяжелая мужская рука ложится поверх моих дрожащих, сжимает так, чтобы не пошевелила ими, а вторую — подносит к лицу. На его раскрытой ладони что — то поблескивает. Я встряхиваю головой, ошеломленно изучая мой новогодний подарок, и не могу сфокусироваться.

Он же не собирается?.. Точно нет!

Кто тогда на матери его сына жениться будет? На той, которая… я!

Все так логично складывается, что я теряюсь.

— Выходи за меня, Елизавета! — рявкает строго и сухо, как умеет только Дикарев. Ноль романтики, сто процентов нахрапа. Если откажу, силой окольцует.

— Кто? Я? — глуповато уточняю. Он мрачно кивает, мысленно продумывая план захвата невесты.

Я смотрю на изящное колечко с изумрудом и россыпью крохотных бриллиантиков вокруг, которое совершенно не вяжется с образом сурового лешего и смотрится чужеродно в его грубой лапе, и не верю, что все это происходит наяву. Смаргиваю слёзы, медленно поднимаю взгляд на Тихона, считывая неподдельный мужской страх в прищуренных голубых глазах, и с грустью лепечу:

— Я не могу.

Усталый медвежий рык тихо прокатывается по гостиной, смешивается с беззаботным детским смехом, собачьим скулежом и шорохом бумажных упаковок, которые продолжают увлеченно трепать Никитка со Снежком. В этот момент я чувствую себя злой ведьмой, которая портит всем сказку, и виновато смотрю на Дикарева, замершего с кольцом в руке. Совладав с собой, он не выдает ни одной эмоции — лишь спокойно уточняет:

— Почему нет?

— Я замужем ещё, — напоминаю чуть слышно, покосившись на сына. — Золотарев не дает развод и претендует на ребёнка.

— Разберемся, — чеканит Тихон невозмутимо и уверенно, будто мы ведем переговоры. — Это не проблема. Твоим делом сейчас занимается лучший бракоразводный юрист Москвы — Воскресенский, по крайней мере, мне так его рекомендовали. Что касается родительских прав, то жена Воронцова вызвалась помочь — она подключила своих московских коллег из опеки, которые сделают все, чтобы сын остался с тобой. Баба она хваткая, если самого Власа захомутала, и принципиальная, так что с твоим бывшим без труда справится. К тому же, Золотарев сейчас немного занят — его душат проверками по линии Минздрава. Сам министр его вдруг невзлюбил, бывает… — протягивает с сарказмом.

— Что? Как? — хватаю ртом воздух. — Так вот кому ты названивал. А… зачем? То есть ты все это время занимался моими проблемами? У тебя же своих хватает, я не понимаю… — мямлю невнятно и качаю головой.

— С Новым годом, — хмыкает он в ответ, пожимая огромными плечами.

— Мам, нельзя отказываться от подарков, — вклинивается в наш разговор Никитка, заметив, как я упрямо сопротивляюсь, пока мне «причиняют добро». Мой мальчик прав как никогда, но я пребываю в состоянии шока. — Дед Мороз обидится и в следующем году ничего не привезет.

— Дед Мороз у вас необидчивый, — вздыхает Тихон, настойчиво взяв меня за руку. — С него все как с гуся вода.

— Все равно нет, — шепчу ему в лицо, в то время как он, сгорбившись, насильно накручивает кольцо мне на палец, как гайку на болт. — Мне надо признаться тебе кое в чем, и ты сам передумаешь.

«Лиза, ты была не права», — противно зудит внутренний голос, и мне хочется разреветься от собственной глупости. Надо было сразу все ему сказать.

— Не в моих правилах метаться, — рассматривает мою окольцованную ладонь, целует тыльную сторону и удовлетворенно кивает. — Как решил, так и будет.

Встречаемся взглядами. Он строг и непоколебим, я же вся на измене. Недавно я боялась потерять младшего медвежонка, а теперь обоих отпускать не хочу.

— Обсудим это после отбоя, — аккуратно высвобождаю руку из его хватки.

— Женское племя, — шумно выдыхает Тихон мне в висок. И сокрушается: — За какие грехи?

Мы отворачиваемся друг от друга и обращаем все внимание на Никитку. Помогаем ему разбирать подарки до глубокой ночи, словно оба тянем время до серьёзного разговора. Оставив несколько коробок под елкой, сынок широко зевает, бубнит: «Это на завтра» — и берет Дикарева за руку.

— Пап Леший, уложи меня спать, — просит сонно и плетется в комнату, а следом за ним послушно шагает громила — отец, как бык на привязи. — Потом маму уложишь, — бросает по — детски непринужденно, а у меня сердце уходит в пятки.

Я провожаю их взглядом, залезаю на диван с ногами, поджав колени к груди, будто провинившийся ребёнок. Жду возвращения Дикарева, как казни. Когда, наконец, за спиной слышатся тяжелые шаги, я застываю и боюсь обернуться. Отупело смотрю на колье, которое лежит рядом, и грызу себя изнутри.

— Мне казалось, тебе понравится, — проносится над макушкой, но я не рискую поднять голову, наоборот, вжимаю ее в плечи.

— Ты не ошибся, — признаюсь, зарывшись носом в свои колени.

— Примерь, — летит властно.

— Потом…

Большая жаркая лапа ложится на мой затылок, сгребает пышную копну волос в кулак и осторожно тянет, заставляя меня запрокинуть голову. Тихон наклоняется к моему лицу, накрывает губы собственническим поцелуем, которому невозможно противиться.

— Лиза — а — а — а, наказание мое, — приговаривает, глубже впиваясь в мой рот.

Свободной рукой он ныряет в мое декольте, оттягивает кофту и бесцеремонно сжимает грудь, но я перехватываю его широкую ладонь. Останавливаю таежного интервента, пока мое тело в очередной раз меня не предало. Не сексом единым…

— Присядь, пожалуйста, — прошу его ласково, указывая на диван.

Дикарев выпрямляется, покорно обходит меня и устраивается рядом. Вальяжно развалившись и откинувшись на спинку, смотрит в потолок, будто медитирует.

— Спускай уже своих цепных тараканов, я готов, — ровным тоном произносит он после паузы.

— Речь о Никитке, — делаю вдох, рвано выдыхаю и, зажмурившись, резко выпаливаю, пока не передумала: — Он и есть твой сын, которого ты ищешь. Я знала об этом, но молчала…

С опаской приоткрыв один глаз, я искоса поглядываю на Тихона, но на его каменном лице ни грамма удивления. Злости тоже нет. В полной тишине, как разряд грома, раздаются его монотонные слова:

— Я давно в курсе.

Дикарев

«— Отбой, отец. Я его нашел, — командую негромко, прислушиваясь к звукам за дверью. Я заперся в кабинете, как чертов шпион, ведь если моя рыжая заноза заподозрит неладное и испугается, я ее потом хрен найду. Я слишком стар для погони, а она хуже браконьеров.

— Уверен? — летит из трубки.

— Абсолютно.

Ключом открываю шкафчик стола, среди документов нахожу самый важный и кладу его перед собой. С улыбкой рассматриваю результат теста ДНК: «Вероятность отцовства 99,9 %»

Счастье в простых цифрах. Я откидываюсь назад, прижимая телефон к уху, часто моргаю.

Я и без бумажки догадался. Ещё по дороге из Москвы, когда мы добирались на перекладных, заметая следы. Подключил интуицию, ФСБ — шное прошлое и сопоставил факты. Пазл сложился. Именно Лиза была на дежурстве в ту ночь, потому что не рожала сама, а… принимала моего сына, которому впоследствии стала матерью. Позже дома я нашел подтверждение своей теории, когда укладывал Никитку спать и накрывал его босые ножки одеялом. Не лучшее наследство, какое я мог передать пацану, однако очень показательное.

ДНК — чистая формальность, чтобы запустить процедуру восстановления отцовства. Вот только решиться на это я никак не могу. Поставил все на паузу и замер. Из — за неё…

Вздохнув, я убираю судьбоносный результат обратно. Под замок. На неопределенный срок.

Лиза, Лиза… Что ты делаешь со мной?

Меня в последний раз так на бабе клинило лет восемь назад. Но если там играли гормоны и похоть, то сейчас все серьёзно и по — взрослому. Чувства выбивают меня из колеи.

— И где же наш мальчик? — по — доброму интересуется отец.

— Со мной, — снова смотрю на закрытую дверь. — Он все это время был рядом.

— Какие твои действия дальше? Если нужна моя помощь…

— Уничтожь все, что нарыл, отец, — перебиваю его, напряженно выпрямившись. — Заставь медперсонал молчать. Мне нужно время.

— Для чего?

— Чтобы жениться на матери моего сына, — говорю и сам себе не верю. Миссия кажется невыполнимой.

Лиза меня на пушечный выстрел к себе не подпускает, а я привязался к ней, как влюбленный идиот. Спугнуть боюсь. Как вспомню ее решительный взгляд и набитые вещами сумки в слабых дрожащих руках, так вздрогну. До сих пор не понимаю, каким чудом убедил ее остаться. В панике охрану к Лизе приставил, чтобы она была под присмотром двадцать четыре часа в сутки, и сам ни на шаг не отходил. Я знаю, что у неё в шкафу до сих пор лежит «тревожный чемоданчик» с документам и деньгами, которым она может воспользоваться в любой момент. Каждое утро я подавляю в себе порыв выкрасть его и сжечь к чертям, ведь сделаю только хуже. Если Лиза заметит пропажу, то и без паспорта в тайгу убежит — с неё станется.

— Тихон, ты обещал нас с внуком познакомить, — напоминает отец, врываясь в мои размышления. — И с женой, раз уж все так серьёзно.

— Позже, — почесываю бороду. — Сначала помоги моей женщине избавиться от мудака — мужа и восстановить свое доброе имя. Ее сильно обидели, незаконно лишили призвания, выкинули из медицины — и продолжают давить. Ты тоже врач и должен понимать, каково это, когда у тебя забирают мечту. Паскудно признавать, но без тебя я не справлюсь.

— Я все сделаю, сын. Ради твоей семьи...»

— Ты почему молчал? — звенит под ухом родной писклявый голосок, и по голове прилетает подушкой. — Я тут извелась вся, а он, видите ли, «давно в курсе», — кривляется Лиза, отчаянно хлопая меня ладошками по плечу. Будто гладит, ей — богу!

— Стоп! — ловлю ее запястья, дергаю на себя, и мы вместе заваливаемся на диван. — То есть я ещё и виноват в том, что ты сына моего скрывала? Рыжая лгунья, — крепче сжимаю ее талию, пока она брыкается на мне, как бешеная лисица в капкане.

— Я перенервничала. Мне позволительно. А ты, — тычет пальцем мне в грудь. — Ты должен был все сам разрулить. И признаться. В конце концов, кто в доме хозяин?

Воинственно оседлав меня, как дикая амазонка, Лиза сдувает огненную прядь со лба. От одного ее испепеляющего взгляда у меня весь организм приходит в полную боевую готовность.

Что за женщина! Зажигалка. И гори все синим пламенем!

— Знаешь, у меня больше нет однозначного ответа на этот вопрос, — ухмыляюсь, хватая ее за пышные бедра и вдавливая в свой пах. — Похоже, ты теперь моя хозяйка.

Лиза застывает и теряется, смущенно покраснев. Пользуясь моментом, я обнимаю ее и переворачиваю, опрокидывая спиной на диван. Нависаю сверху, хаотично и жадно целую.

— Когда ты понял?

— В Москве…

— Мог бы нормально со мной поговорить, — шипит она в перерывах между поцелуями. — Я места себе не находила, — и открывает мне свою шею, в которую я тут же впиваюсь губами.

— Вот именно, хватит уже его искать! Твое место рядом со мной, а ты постоянно пытаешься сбежать. Я не хочу гоняться за тобой по тайге, — выпаливаю хмуро. — Поэтому и промолчал!

— Значит, в прошлом ты бросил генеральскую дочь в положении? — размышляет она вслух, упираясь руками мне в грудь. От ее претензии хочется взвыть.

— Нет! Она скрыла беременность, собралась замуж за более выгодного и богатого кандидата, а меня поперли из органов, чтобы не мешал, — злюсь и повышаю голос, пытаясь обелиться в ее глазах. Две теплые ладони накрывают мой рот, и я бубню прямо в них тише: — Ты собирала информацию обо мне?

— Кто бы говорил...

— Мы друг друга стоим. Я сразу понял, зачем ты ко мне в баню ворвалась, — прикусываю ее подбородок. — И видел, как свое досье сожгла. Думаешь, я не заметил, что ты побывала в моем кабинете и рылась в бумагах?

— Если ты все знаешь, почему до сих пор не заявил свои права на сына? Через суд, — она нервно кусает губы. — Ты ведь можешь забрать его в любой момент… как родной отец.

— Потому что вы мне вдвоем нужны. Полный боевой комплект, ясно? Думаешь, это все шутки? — раздраженно рявкаю на нее, попутно раздевая. Терпения не хватает. Ткани растягиваются и трещат по швам. Черт, какой придурок ее так укутал! Не добраться.

— Я уже не знаю, кому верить, — обессиленно прикрывает глаза. По виску стекает слезинка, я убираю ее губами.

— Мне верь, я не предам.

Лиза молчит, послушно принимая мои ласки и поцелуи. Робко отвечает, постепенно набирая обороты, пока между нами не вспыхивает пожар. В воцарившейся тишине вдруг раздается хлопок — гирлянды искрят и гаснут по очереди. Елка тухнет последней, и гостиная погружается в полную тьму.

— Предохранители сгорели. Я же говорил, это небезопасно, — ворчу, блуждая руками под ее одеждой. Лиза выгибается мне навстречу.

— Да откуда у тебя предохранители, Дикарев? Таежным заводом — производителем не предусмотрены, — дерзит она, царапаясь, а потом широко распахивает глаза в темноте. — О — ой! Как мы теперь без света?

— Тш — ш-ш, так даже лучше, — возбужденно хриплю, наконец — то получив доступ к телу.

— Никитку разбудим.

Лиза соблазнительно ерзает подо мной, а я кайфую от ее тепла и нежности, и с моего лица не сходит довольная улыбка. Благо, она не видит меня — я рядом с ней становлюсь похожим на маньяка.

— Наш сын дрыхнет без задних ног — устал за день. Снежок охраняет его покой. Ночь — наше время, Лиза. До утра ты моя…

Сибирский бог, как же хорошо! Знал бы, что такие ещё существуют в нашем гнилом мирке, давно бы ее из Москвы украл. На плечо — и в тайгу.

— Наш сын… — повторяет рыжая, раскрываясь передо мной и сдаваясь моему напору. Принимает меня без сопротивления. Моя женщина, идеально мне подходит.

— Лиза, так ты согласна? — дотошно уточняю, в то время как ее сочная аппетитная фигурка дрожит в моих объятиях. — Станешь моей женой?

— Да — а — а-а, — стонет она мне в губы.

В эйфории сама до конца не осознает, на что подписывается… На грани оргазма Лиза на все согласна, и я этим коварно пользуюсь. В темноте нащупываю ее ладонь, сплетаю наши пальцы, чувствуя кольцо с камнем на безымянном. Впечатываю Лизу в скрипучий диван, до предела, срываю тихий всхлип — и тут же его съедаю, затыкая пухлые губы поцелуем.

Все равно никуда от меня не денется. На краю света достану, если потребуется. По следам сожженных деревень.

Очень хочется надеяться, что она больше не станет дурить, но… это же Лиза. Никогда не предугадаешь, какой финт выкинет завтра. Пожароопасная натура.

Моя огненная шальная пуля. Не ранила — убила.

Канун Рождества

Елизавета

Каждое утро я привыкла просыпаться в горячих лапах огромного Дикаря, но сегодня впервые оказываюсь совершенно одна посередине пустой постели в обнимку с подушкой. Вместо хрипловатого мужского дыхания, которое обычно будоражит все рецепторы и гоняет мурашек по телу, я слышу надоедливый собачий скулеж, а в ухо тычется холодный мокрый нос.

— Снежок, фу! Место! Или что там у тебя… Уйди, а?.. Лучше приведи мне хозяина.

Зажмуриваясь от яркого света из окна, я лениво размахиваю руками, отбиваясь от настырного хаски. Случайно хлопаю ладонью по морде, и из его пасти вываливается мой телефон, шлепается дисплеем мне на лицо, после чего раздается щелчок соединения. Из динамика льется тихий мамин голос:

— Лиза? Ты ещё спишь, что ли? — по — доброму смеется она, перешептываясь с отцом. — Обленилась наша девочка на зимнем курорте.

— Значит, хорошо устроилась, — вторит ей папа.

— Доброе утро, — подскакиваю на кровати, судорожно протирая глаза. Ищу взглядом часы, но натыкаюсь на пустой стул, где вчера были приготовлены и сложены вещи Тихона. — Вы уже прилетели? Мы ждали вас вечером, к Сочельнику.

— Мы добрались раньше. Как раз помогу тебе ужин приготовить и на стол накрыть, — воодушевленно тараторит мама, даже на расстоянии пытаясь хозяйничать. — Мы уже в Магадане. Так соскучились по тебе и Никитке, сил нет! Берем такси и едем к Анечке…

— Мы не у тети Ани живем, — произношу вкрадчиво, закусив губу.

— А где? Назови адрес, водитель найдет.

— Не уверена, что здесь есть адрес, — скептически осматриваю наш дом в сердце тайги. — Подъезжайте к офису Салтыкова, а я попрошу охрану, чтобы вас встретили и привезли к нам. Так будет проще, чем объяснять. Иначе заблудитесь, — быстро выпаливаю и пытаюсь попрощаться, чтобы избежать расспросов. — В общем, ждем! Целую!

— Стоп! — гремит в трубке. — Какая охрана? Куда «к нам»? Лиза, ты что — то не договариваешь?

Я накидываю халат, босиком выбегаю из спальни, спускаюсь по скрипучим деревянным ступеням в гостиную. Пусто… На вешалке у выхода нет его куртки, на полу остался след от ботинок. Лишь одинокая елка мигает огоньками будто в насмешку.

Дикарев, чтоб тебя! Где ты, когда так нужен? Обещал же, как будущий муж, взять первое знакомство с родителями на себя. Сам настаивал на этой встрече, а когда наступил Судный день, то спрятался в бескрайних снегах, оставив меня одну на растерзание дотошной матери.

— Я хотела объяснить все при встрече, — сокрушаюсь, обреченно падая на диван и подбирая под себя замерзшие босые ноги. — Пообещай выслушать, но не осуждать.

— Ты и там натворить что — то успела, горе наше луковое? Ну, ничего, сейчас мы с папой приедем и все решим. Если надо, увезем вас с Никиткой домой. Не переживай, доченька, — утешает меня мама, даже не спрашивая причину. Судя по тону, она настроена воинственно и готова наказывать моих обидчиков.

— Нет — нет! Все хорошо, слышишь? Я просто… влюбилась, — признаюсь сипло, и на том конце линии повисает гробовая тишина. — Я живу с мужчиной. Он хороший, предложение мне сделал и Никитку очень любит, потому что… — осекаюсь, не зная, стоит ли говорить по телефону об отцовстве Тихона. Такие вещи обсуждают лично, с глазу на глаз, тем более наш сын ещё не в курсе.

— Разве Золотарев дал тебе развод?

— Нет, но… Мой мужчина пообещал все решить, — абстрактно сообщаю, пробуя на вкус его новый статус. Тем временем внутренняя кошка сладко мурлычет: «Мой дикар — р — р — рь», но ей дают по морде тапкой, возвращая в реальность.

— Не успела освободиться, как снова вляпалась. Ну, доча — а — а, нельзя быть такой доверчивой, — разочарованно тянет мать. — Опять какой — нибудь старпер нашей молоденькой девочке голову запудрил? На этот раз не московский, а сибирский, — не устает причитать она, пока папа задумчиво молчит.

— Я давно уже не девочка, а он… кхм… младше Золотарева, — сглаживаю углы, мысленно высчитывая нашу с Тихоном разницу в возрасте. Всего десять лет — не так много.

— Кто он? — летит требовательно.

— Дикарев, — выдыхаю со стоном. — Начбез, лесничий, хозяин питомника, где я должна была работать ветеринаром, пока не спалилась.

— Тот самый бирюк с мутным прошлым?

— Да, но…

— Что ты о нем знаешь? — простой вопрос ввергает меня в ступор.

У Тихона на меня полное досье, а мне хватило того, что он отец моего ребёнка.

— Раньше он работал в органах, — отвечаю, как на экзамене, к которому не подготовилась. — В ФСБ Москвы.

— Мент? — вклинивается в беседу отец, у которого свои предубеждения к людям в форме. — Они все хитрые, подлые и жестокие. Мать родную сдадут, лишь бы звездочку получить. Другие в системе не задерживаются.

— О врачах мама так же отзывалась, когда я познакомилась с Золотаревым, — напоминаю аккуратно.

— Мама была права! — хором выпаливают оба родителя.

Не поспоришь. С Игнатом я действительно ошиблась, но Тихон… другой.

Только где его носит? Мы же планировали встретить Рождество вместе. С моими родителями. Как большая дружная семья.

В итоге, я одна отдуваюсь. Мне кажется, с каждой попыткой оправдать своего мужчину — я, наоборот, закапываю его все глубже и прибиваю лопатой. Сдаюсь!

— Так, все! Поговорим, когда приедете, — злюсь, повышая голос. — Уверена, вам он понравится, и вы ещё прощения попросите за то, что плохо о нем отзывались, — и бросаю трубку, чтобы не слышать родительских возмущений.

Набираю номер Дикарева, но в ответ лишь долгие гудки. Он не отвечает, испытывая мое терпение, которое и так на исходе.

— Мам, доброе утро, — залетает в гостиную Никитка, и я вскидываю голову. — Идем завтракать? Мне одному скучно…

Я послушно плетусь за сыном на кухню, на автопилоте замешиваю тесто на блинчики, а мыслями витаю где — то далеко. Мельком посматриваю на потухший дисплей, но телефон упрямо молчит. Энергичнее двигаю венчиком, расплескивая молоко.

Попадись мне под горячую руку, Дикарев! Прибью!

— Никитка, ты случайно не знаешь, куда уехал Тихон?

— Не — а, — пожимает плечиками он, разливая варенье и сметану по креманкам. — Я слышал, как он ругался по телефону с какой — то тетей, после чего хлопнул дверью.

— Уверен, что с тетей? — уточняю ревниво. Венчик отлетает на столешницу, пачкая все вокруг.

— Я оперирую фактами, — сын важно поднимает палец, пытаясь цитировать Тихона. Для Никитки настоящий отец стал примером, он хочет быть во всем на него похожим.

— Хм, а подробнее?

— Я так думаю, потому что он сказал: «Пошла ты к черту» — и несколько раз назвал ее су…

— Тш — ш-ш, я поняла, — перебиваю его, прикладывая палец к губам. — Не повторяй плохие слова!

— Мне нельзя, а папке Лешему, значит, можно? — насупившись, обижается он. — Несправедливо.

— Нет, конечно. Я его за это накажу, когда он вернется, — с тоской смотрю в окно, за которым метет снег. На деревьях пышные белые шапки, все искрится и переливается на свету.

— Только несильно, мамуль. Жалко его, он добрый. Тем более, скоро Рождество, нельзя ругаться.

— Договорились.

Поцеловав сына в макушку, желаю ему приятного аппетита, а самой кусок в горло не лезет. Поднимаюсь на второй этаж, останавливаюсь возле панорамных окон, которые продувает ветром, и всматриваюсь в снежную даль. Неприятное предчувствие душит, мне не хватает кислорода, и я приоткрываю одну створку, впуская в дом морозный воздух. На фоне белого снега мельтешат черные пятна. Увеличиваются, приближаются, принимают очертания внедорожников. Они ещё достаточно далеко, но направляются прямо к нам.

Явно не свои…

Интуиция подсказывает, что надо бежать, но я не успеваю докрутить эту мысль, как внизу раздается грохот двери со стороны черного входа.

— Елизавета Викторовна, собирайтесь, — гремит суровый приказ главного охранника. — У нас четкие инструкции от начальства на случай экстренной ситуации. Машина уже ждет вас с сыном на заднем дворе.

«Бежать!» — мигает перед глазами аварийный сигнал. Без лишних вопросов я срываюсь с места и хватаю тревожную сумку. Всё — таки пригодилась… Если откладываешь деньги на черный день, то он обязательно наступит — говорила моя бабушка. Видимо, с планируемым побегом этот принцип тоже работает.

— Никитка, две минуты на сборы! — выкрикиваю на лету. Знаю, что одного раза достаточно и повторять не нужно — у меня послушный, смышленый ребёнок.

— Так точно, мам!

Сын реагирует четко, как солдат: бросает все, покидает кухню с экстремальной скоростью, будто там пожар, взметается в свою комнату и мигом одевается «пока не догорит спичка». Снежок сопровождает его, как телохранитель, зубами достает вещи из шкафа, тащит в пасти детский рюкзак до самой машины — и в теплый салон запрыгивает вслед за нами, устраиваясь у ног младшего хозяина. Такое ощущение, что у пса тоже «инструкции».

— Что случилось? — запыхавшись, сипло расспрашиваю главного охранника, в то время как наш «Патриот» петляет по бездорожью среди деревьев, заметая следы и оставляя далеко позади уютный дом с банькой. Нас сопровождают двое мужчин, ещё один автомобиль тенью едет за нами, а часть команды Дикарева осталась возле особняка отражать налет чужаков.

Снег валит крупными хлопьями и засыпает отметки от шин, словно играя на нашей стороне. Нам удается улизнуть незамеченными, но надолго ли? Я постоянно оборачиваюсь, проверяя, нет ли за нами погони, как в низкосортных боевиках.

— Не нервничайте, все под контролем, — скрипит хмурый водитель, как робот, не отрываясь от сложного маршрута, ведомого только ему.

— Откуда те черные внедорожники? Что им нужно?

— Представились сотрудниками спецслужб, ищут Никиту Золотарева, — коротко рапортует главный, и у меня сердце обрывается.

Вот и все… Добегались. Нас вычислили даже на Крайнем севере.

Нигде не скрыться.

— Ого! Меня, что ли? — вытягивает шею сынок, и я порывисто обнимаю его.

— Парни «гостей» встретят и задержат, а мы тем временем спрячем вас так, что никто не найдет. Начальник все продумал, вам не о чем беспокоиться, — повторяет наш секьюрити как внушение.

— Тише, это такая игра, — утешаю Никитку, хотя он не плачет и не боится, а.… начинает злиться. Неожиданная реакция. Отцовская.

— Папа Леший им даст! — грозит кулачком в пустоту.

— Дикареву сообщили? — в моем тоне сквозит надежда, которая разбивается о сухой ответ охраны.

— Тихон Алексеевич не берет трубку, поэтому действуем по протоколу.

— Куда мы едем? — смотрю в окно.

Вокруг непроглядная снежная тайга, с каждым километром все гуще, и без моего бирюка мне здесь некомфортно.

— В безопасное место.

— Нет, сначала в офис Салтыкова! — приказываю важно. — Надо забрать моих родителей. И выяснить, где Тихон.

— Не положено, — громыхают оба амбала, как бабкины антресоли.

— Кому вы подчиняетесь, когда нет Дикарева?

Секундная заминка, а затем — тяжелый мужской вздох:

— Вам, Елизавета Викторовна…

Я победно усмехаюсь, откидываясь на спинку кресла.

— Вот и исполняйте. Без хозяина мы никуда.

Никитка деловито кивает, соглашаясь со мной, и принимает серьёзное выражение лица. Дикарев для него авторитет и защитник. Чего уж греха таить, для нас обоих…

Я крепче сжимаю ручку сына, устремляю взгляд в лобовое стекло, с мутной поверхности которого дворники непрерывно смахивают снег. Не разбираю пути, но замечаю, как наша машина меняет траекторию движения. Позволяю себе расслабиться, надеясь на скорую встречу с Тихоном.

Верю, что большой полярный папка — медведь свою семью в обиду не даст.

Зря…

— Теть Ань, не видела Тихона? — выпаливаю с порога, не снимая верхнюю одежду, а лишь расстегнув пару пуговиц на лисьей шубе. В машине ждет Никитка, и я не хочу оставлять его надолго без присмотра.

— Видела. Недавно приехал, — безэмоционально сообщает она, не отрываясь от бумаг. Водрузив очки на нос, сосредоточенно делает какие — то пометки на полях. — Взял ключ от своего кабинета.

В приемной Салтыкова жарко и душно, самого босса курорта нет на месте — он дома с женой и детьми. Однако мне нужен его невыносимый начбез, который вздумал меня игнорировать, не боясь последствий. Настойку бесстрашия изобрел? Или бессмертия? Все пригодится, потому что я на грани бешенства.

— У него есть кабинет? — удивленно вскидываю подбородок. — Впервые слышу…

— Конечно, начальник службы безопасности всё — таки. Ещё при закладке административного здания ему кабинет выделили, но Тихон редко им пользовался, отвел под склад, а сам по тайге носился. Сегодня впервые про него вспомнил, да и то потому что девица какая — то приехала и потребовала аудиенцию.

— Какая девица? — напрягаюсь, чувствуя, как автоматически запускается режим собственницы.

— Судя по внешнему виду и понтам, московская, — спустив очки, тетя Аня подается вперед и переходит на сплетнический шепот. — Наглая, как будто внебрачная дочь президента, хамоватая и расфуфыренная. При этом точно не туристка, заселение ее не интересует. Как бы беду на хвосте не принесла — у меня нюх на проблемных баб.

— Так, а от нашего Тихона ей что надо? — облокачиваюсь о стойку администрации, сдувая влажный локон с взмокшего лба.

— Сказала, по личному делу. Может быть, кто — то из его прошлой жизни? Не к добру.

Из прошлой жизни…

«Какая — то тетя», — вспоминаю слова Никитки.

И что — то щелкает в голове. Не дай бог!

— Где этот… — проглатываю ругательство, адресованное Тихону, и хлопаю ладонью по столу, — кабинет?

Я вся превращаюсь в натянутую струну, которая вот — вот лопнет и исполосует одну неверную, чересчур осмелевшую бородатую морду.

— Прямо по коридору и направо, — указывает рукой тетя Аня. — Сотовый захвати, пожалуйста, и передай Дикареву — он его в приемной забыл, когда эта фифа ему голову задурила.

До белых костяшек стиснув в руке его телефон, я фурией несусь по длинному коридору, и каждый шаг отбивается болью в висках. Издалека вижу табличку «Дикарев Т.А. Начбез», а память услужливо меняет ее на другую: «Золотарев И.Л. Главный врач». Заношу руку над дверью, но не рискую постучаться. Прислушиваюсь к звукам внутри, и ослепленное ревностью сознание воспроизводит глухой стук дивана об стену, которого на самом деле нет. Травмированная фантазия дорисовывает женские стоны «по Станиславскому».

Как уже было со мной однажды…

Хватит, Лиза! Снаряд в одну лунку не падает. Не могут же все мужики быть козлами.

Я почти убеждаю себя, что ничего страшного в кабинете не происходит, как слышу то, что шокирует меня сильнее гипотетической измены.

— Дар — р — р — рина, зачем?

Имя отправляет меня в нокаут, и я машинально хватаюсь за ручку двери, чтобы не упасть. Через образовавшуюся щель четко вижу ее... Биологическую мать моего сына.

— Тихон, мы же любили друг друга, — мурлычет она и грациозно крадется к нему, словно мартовская кошка. С годами она стала только красивее и эффектнее. — Вспомни, как нам было хорошо вместе. Я очень жалею, что отец разлучил нас. А ты?

— Зачем тебе сын? — выговаривает по слогам Дикарев, невозмутимо развалившись в кресле и покачиваясь в нем. На расстоянии с хмурым прищуром следит за своей бывшей.

— Чтобы растить его с тобой, любимый, — шелестит с придыханием. — Он же наш с тобой общий малыш. Так давай заберем его себе, м? От приемной мамки откупимся, оформим мальчика на меня. Разве ты не мечтал о семье?

Тихон молчит, задумчиво изучает ее, будто оценивая привлекательное, но рисковое предложение. Не спорит, убивая меня своей реакцией. Подсчитывает в уме сумму, за которую я им Никитку продам? Быстро же он переметнулся от домашних пирожков к силиконовым булкам. А разговоров — то было…

В полной тишине Дарина огибает стол, неторопливо перебирая куриными ножками, и вдруг резко приземляет свой тощий зад ему на колени.

— Тих — хон, — делает рывок к его лицу, как голодный ксеноморф.

На моменте их страстного поцелуя я захлопываю дверь, за которой раздается жуткий грохот, будто кресло опрокинулось, и хриплый мат. Надеюсь, они там травмируют друг друга, а скорая застрянет в сугробах.

Дико хочется вернуться и эпично наказать обоих, но я вовремя вспоминаю, как горько закончилась моя сладкая месть Золотареву, и торможу себя. Если Игнат лишил меня профессии, то Тихон… заберет сына. Слишком высокая цена за женскую сатисфакцию.

К черту мужиков!

Бежать!

Не замедляя шага, я пытаюсь снять подаренное Дикарем кольцо, но оно никак не отвинчивается, будто в палец вросло. Единственное, что могу себе позволить, так это яростно раздавить его телефон ботинком и закопать в снегу под крыльцом.

Пусть звонит в колокола.

— Поехали! — рявкаю сурово, запрыгивая в машину. — Перестраиваем маршрут!

Оба охранника синхронно поворачиваются ко мне. На деревянных лицах одинаковая критическая ошибка «Сбой системы», а на стиснутых губах застывает не озвученный вопрос: «Какого хрена?». С начальством они так и не связались, и это мне на руку. Пока нет контакта с Дикаревым, я здесь главная.

— Безопасное место больше не безопасно. Найдем новое.

— Хм, Елизавета Викторовна но… — вежливо доносится вместо отборного мата, который читается в глазах опешивших мужиков. — Инструкции…

— Приказ лично Дикарева, — лгу не краснея и звоню родителям.

Всё — таки мама была права… Снова.

Дикарев

— Твою м…

С грацией самки кенгуру на меня набрасывается инородное женское тело. Неожиданно и коварно, как понос в общественном месте. Когда совершенно к этому не готов. Со всей дури давит острой коленкой в низ живота, усиливая ассоциацию. Плотно обвивает руками — веревками шею, душит холодными щупальцами.

— Тих — хон, — хрипит жутко, как в астматическом припадке.

Бес вселился, что ли…

Ее слюни летят мне прямо в рожу, отчего у меня активируются защитные рефлексы. Я на автомате выставляю ладонь, перекрываю растопыренной пятерней размалеванное кукольное лицо и сжимаю пальцы на скулах на подобие капкана, чтобы эта бешеная не высвободилась.

— Да иди ты к чер — р — р — рту! — рычу, грубо выругавшись.

Дарина вцепилась в меня всеми конечностями, как мелкая дворняжка зубами в штанину: особой угрозы не представляет, но висит и раздражает. Костлявая, подлая, настырная. Фиг оторвешь — только вместе с брюками.

Баб не бью, к сожалению, но отвращение сильнее морали, поэтому отталкиваю ее и сам заваливаюсь назад, чтобы увеличить дистанцию между нами. Неустойчивое кресло не выдерживает моего веса — и мы «втроем» летим под стол, с которого я попутно сбиваю ногой какую — то пыльную коробку. Грохот в кабинете поднимается оглушающий, как при десятибалльном землетрясении.

— Долбанутая совсем? — матерюсь, не выбирая выражений.

Впрочем, не только словесно, но и физически не церемонюсь. Грубо скидываю с себя неадекватную бывшую, хватаю ее за волосы — и поднимаюсь, не разжимая кулака. Волочу за собой, как тряпичную куклу… из секс — шопа.

Ошалеть, какой у нас серьёзный разговор вышел! Мне надо срочно решать, как семью защитить, а эта дрянь набрасывается, как оголтелая. На черта? Со мной ее трюки бесполезны.

— Дарина, ты очумела? — выплевываю в ее перекошенное от страха лицо. Дергаю за крашеную шевелюру, чтобы в чувство привести.

После нее помыться хочется. Противно. Я терпеть не могу чужие прикосновения — следствие отшельнической жизни. Есть только одна женщина, которой можно меня трогать, да и в принципе делать со мной все, что ей заблагорассудится, даже сжечь. Лиза для меня родной человек, будущая жена, лучшая мать для моего сына. Она моя жизнь, а эта… шаболда подзаборная.

— Отпусти — и — и-и, — визжит Дарина, пока я небрежно тащу ее за волосы к дивану. — Недавно нарасти — ила!

— Один рывок — и лысая останешься, — до предела сжимаю кулак, фиксируя ее голову, чтобы больше не делала резких движений. — Хочешь?

— Н — нет, — заикается в панике. — Ты чего… такой? Озверевший...

Я некоторое время молча смотрю на Дарину, тяжело дыша и раздувая ноздри. Пытаюсь не сорваться. Мало того что предала в прошлом, так ещё и в настоящем такой важный день мне испоганила своим визитом, гадина.

Как только я услышал ее писклявый голос в трубке утром, то сразу почуял — быть беде, а все плохое от семьи надо держать подальше. Это закон. Поэтому я собрался, пока мои любимые спали, и рванул на базу, назначив Дарине встречу на нейтральной территории. Я знал возможности ее отца и не мог допустить, чтобы она заявилась к нам домой.

Лизе я не рискнул признаться. Зачем зря ее будить и тревожить? Я подумал, лучше сам разберусь по — тихому. Моя рыжая бестия только успокоилась и присмирела, перестала помышлять о побеге, что для меня уже победа, превратилась в домашнюю кошечку. Но наши отношения по — прежнему хрупкие, и я постоянно боюсь их ненароком разрушить. По — медвежьи неуклюже, как я умею.

Сегодня я должен был попросить ее руки у родителей, как обычный мужчина, а не дикарь из леса.

Я правда старался быть нормальным! Ради своей женщины и сына.

Но снова озверел, стоило лишь Дарине появиться на горизонте. Ее поползновения в сторону Никитки напрягли меня не на шутку, и я решил выяснить, какого черта ей от него надо. В ересь про карму и нумеролога я, разумеется, не поверил. Интуиция подсказывала, что есть какая — то меркантильная причина, и я должен был ее узнать, чтобы устранить источник опасности.

Сначала я расспрашивал Дарину спокойно, надеясь, что она проболтается по глупости, потом настойчивее, а сейчас… терпение лопнуло.

Не фиг было на меня набрасываться и слюнявить. Тьфу, мерзость. Ненавижу!

— Повторяю свой вопрос: на хрена тебе сын? — прикрикиваю на нее, хватая за шею. Если чуть сильнее надавить, то позвонки хрустнут, но я из последних сил сохраняю самообладание. — На этот раз хочу услышать правду.

— Я же объяснила, родовое проклятие…

— Последняя, мать твою, попытка! — врезаюсь пальцами в горло так, что она начинает кашлять. — Дар — р — р — рина, ты забыла, какой я в гневе? — протягиваю с угрозой. Она испуганно качает головой. — За эти годы я стал гор — р — р — раздо хуже. В тайге все отбитые. Придушу тебя по — тихому, вынесу через запасной выход, о котором не знает твой водила, и скормлю медведям.

— Тебя посадят, — чуть не плачет.

Дарина понимает, что попала в ловушку, а я давно не тот парень в форме, который сох по ней и исполнял любое желание. Искренне верит, что я способен ее убить. Может, и так...

— Слишком смело с твоей стороны было приезжать ко мне без охраны. Нет тела — нет дела, — пугаю ее, как браконьеров. — Никто не опознает.

Судя по тому, как бегают ее глаза, процесс пошел. Как ни крути старые добрые методы допроса лучше детектора лжи.

— Я не одна приехала! Понял? — выпаливает в истерике. — Следом за мной в Магадан прибыла целая группа захвата, так что меня будут искать.

Вот это хреново. Но мои ребята проинструктированы на случай форс — мажора. Главное, чтобы Лиза не заартачилась. А она может…

Тц, черт! Кажется, я просчитался, когда приехал сюда и оставил их одних. Что если…

Нет, исключено. Координаты моего дома так просто не вычислить — всё — таки я сам из органов. Восемь лет скрывался в тайге.

Моя семья в безопасности. Группа захвата уедет ни с чем.

— Папаня подсуетился? — прищуриваюсь, продолжая допрашивать Дарину, пока она разговорчивая.

— Нет, муж со свекром подключили свои связи, — огорошив меня внезапным признанием, отводит взгляд. — Отец давно не в состоянии….

— Чего так? Говори, пока не удавил!

— Ты пожалеешь, — шипит на меня.

— Сто раз пожалел о том, что с тобой связался, — встряхиваю ее для убедительности. — Не зли меня! Что с отцом?

— Онкология, последняя стадия. Он лежит в хосписе, — выпаливает без тени жалости, а наоборот, с необъяснимым раздражением.

Я ненавижу этого человека всей душой. Он сломал мне жизнь, разрушил карьеру, угрожал семье. Но как бы я ни злился на него, меня невольно передергивает от этой новости. С губ почти срываются слова соболезнований, но я вовремя замечаю, что Дарине плевать. Она никого в этом мире не любит, кроме себя. Пустышка.

— Он же твой отец, — напоминаю с укором.

— И что с этого? — капризно выплескивает свою обиду. — Когда ему поставили диагноз, он свихнулся! В тот же день обратился к нотариусу и завещал все свое имущество… внуку.

От неожиданности я отпускаю ее и отшатываюсь, будто через все тело пропустили высоковольтный разряд тока. Брезгливо вытираю об одежду руки, которые касались этой дряни и теперь кажутся такими же грязными, как и она сама. Сжимаю кулаки до хруста костяшек.

Уродливая картинка молниеносно складывается в голове. Желание убивать достигает критической отметки, и я на всякий случай делаю ещё пару шагов назад. Не хотелось бы сесть из — за Дарины — у меня семья, она важнее.

— Ты ещё хуже, чем я думал, — произношу с разочарованием. — Так вот зачем вам ребёнок. Чтобы бабки поиметь?

— Это мои деньги! — кричит она возмущенно, подскакивая с места, а я всё — таки срываюсь и залепляю ей пощечину. Схватившись за лицо, Дарина оседает на диван. Продолжает негромко, но с прежней ненавистью: — Все должно было достаться мне, но я не смогла больше родить, а для отца был важен наследник. Муж пригрозил, что разведется со мной, если я останусь ни с чем.

— Вот она какая — московская любовь, — ядовито цокаю языком. Хватаю ее за грудки. — Значит так, нам ваши грязные бабки не нужны, — чеканю строго, нависая над ней. — Забирайте свое поганое наследство и валите на все четыре стороны, но пацана моего не трогайте.

— Не получится, — вздыхает она с неподдельной тоской, надувая накачанные губы. — Папа четко прописал в завещании, что его внук — единственный наследник. В случае если мальчишка до своего совершеннолетия так и не вступит в права, все отойдет в благотворительный фонд. Представляешь? — хлопает ресницами, ищет во мне поддержку, как раньше, но разбивается о бетонную стену. Я давно к ней ничего не чувствую, кроме отторжения.

— Ай да генерал, — смеюсь нервно. — Сучий потрох, даже перед смертью умудрился всем нагадить. Устроил крысиные бега, — монотонно меряю шагами пол, почесывая бороду. — Вы откуда узнали, что ребёнок у меня?

— Спецслужбы по запросу свекра вышли на Елизавету Золотареву, которая его усыновила, а потом пытались ее выследить. Но она покинула Москву, найти ее оказалось сложно, поэтому я тебе и звонила. Знала, что поможешь, даже против воли, — победно улыбается она и играет бровями, будто опять смогла меня захомутать. Дура. — А перед Новым годом Елизавета сама прилетела в Москву, засветилась в больнице, где работала раньше, и ее сдали коллеги. После этого парни быстро выяснили ваше местоположение.

— Зря искали, — усмехаюсь. — Лиза сына не отдаст. Она настоящая любящая мать, в отличие от тебя.

— У неё такой послужной список благодаря Золотареву, что лишить ее родительских прав не составит труда. В разводе, без жилья и работы, вовлечена в судебные разбирательства, — равнодушно перечисляет Дарина, загибая длинные пальца с острыми ногтями. — Как только мы заберем мальчика в Москву, я запущу процедуру восстановления материнства. Боровичок все организует, свекор поможет.

— Я не позволю, — цежу яростно.

— Кто тебя спросит, Дикарев? — осмелев, Дарина хохочет мне в лицо. — Тебя даже рядом с сыном нет! — смех становится истеричным. — Как думаешь, зачем я добивалась встречи с тобой? От большой любви? Пф — ф-ф, — она закатывает глаза, показывая свое истинное лицо. Я этого и добивался, но правда меня не радует. — Пока я отвлекаю тебя здесь, группа захвата уже обыскивает твой дом.

— Лжешь. Они не…

— Особняк в тайге, без адреса. Рядом питомник хаски, — ехидно выдает Дарина, и у меня сердце обрывается.

Всё — таки нашли… Недооценил я бывших коллег и силу бабла. Облажался, позволив подлой бывшей обвести себя вокруг пальца, но не всё ещё потеряно.

— Тварь, — рявкаю на нее, и рука машинально проходится по второй щеке, обжигая ее ударом докрасна.

К черту принципы!

— Вернусь — убью, — выговариваю по слогам, и Дарина, заткнувшись, вжимается в спинку дивана.

Я выхватываю у неё сумку, телефон, чтобы не смогла связаться со своими, закрываю кабинет на ключ. Вылетаю на мороз через аварийный выход — так быстрее. К тому же, напротив крыльца дежурит машина Дарины с ее личным водителем.

— Стерва, — выдыхаю вместе с клубком пара. — А я идиот. Точно бирюк безмозглый, Лиза была права…

Тщетно пытаясь остыть, я обтираю снегом горящее лицо — и прыгаю на оставленный боссом снегоход. Других вариантов нет, за моим внедорожником следят.

Как угорелый, я мчусь домой, а там… маски — шоу в самом разгаре. Вся моя охрана — мордами в снег, самые преданные парни, которые наверняка полезли на рожон, лежат теперь в синяках. Но главного среди них не вижу, как и амбалов, которых лично приставил к Лизе.

Значит, успели…

Быстрым шагом направляюсь в дом, где все вверх дном перевернуто, но путь мне преграждает мужик в балаклаве. Толкает меня прикладом в грудь, светит в рожу фонарем.

— Кто такой? — гаркает громко, и этот голос кажется мне смутно знакомым.

— Хозяин дома, Тихон Дикарев. Какого хрена вы тут устроили? На каком основании? Ордер покажите, — невозмутимо чеканю, прикрываясь ладонью от яркого света. Перед глазами быстро мелькает ксива, но я успеваю выцепить фамилию. Часто моргаю, всматриваясь в морду, закрытую маской. — Ефимов, значит? Какие люди, — хмыкаю с пренебрежением и сплевываю в снег. — Ты казался мне идейным, когда мы с тобой вместе в ФСБ служили.

— Я учился на горьком опыте старших по званию товарищей, — криво ухмыляется глазами. — После твоего вылета из органов я пересмотрел свои принципы. С выше стоящим начальством глупо быть в контрах. Твою ошибку я не повторю.

Щенок. По больному бьет, но у меня давно изменились приоритеты. Сейчас все, что меня волнует, это моя семья.

— Лучше быть свободным человеком в тайге, чем мальчиком по вызову сначала у одного хозяина, а потом у другого, — парирую спокойно, а бывший напарник чернеет от злости. — Кому теперь прислуживаешь? Боровикову? — припоминаю фамилию мужа Дарины. — Сам — то он не соизволил появиться, потому что понимает последствия незаконного проникновения. Зато тебя и ребят бросил на амбразуру. Не противно? Ты ради этого академию заканчивал?

— Пошел ты, Дикарев! — орет он на всю тайгу. — Отдам приказ — и тебя тоже мордой в снег уложат.

— Какой смелый, а сесть за превышение должностных полномочий не хочешь? Я законы знаю, в отличие от вас, — откровенно нарываюсь, а сам боковым зрением слежу за тем, что происходит в доме. — Сколько тебе заплатили за маски — шоу, клоун?

Он замахивается, чтобы ударить меня прикладом, но в этот момент из вольера выскакивает соболь и со всей пролетарской ненавистью вгрызается чужаку в пах. Ефимов скулит, роняет автомат в сугроб, складывается пополам, и я не могу сдержать удивленного смешка. С уважением смотрю на плюшевое чудовище между его ног. Надо же, я был уверен, что этот зверек терпеть меня не может, а он вдруг сторожевого пса заменил. Отреагировал круче Снежка. Не зря мы его оставили.

— Рэмбо, фу, — гаркаю на соболя, переживая, что ему прилетит, как только Ефимов придет в себя. — Молодец, теперь беги!

Он будто понимает меня, отпускает фаберже сотрудника спецслужб, карабкается по металлической решетке, перепрыгивает на ближайшее дерево и, издевательски махнув пушистой задницей, скрывается среди веток. Ефимов поднимает дуло, целится в воздух. Благо, мозгов хватает не пулять куда попало.

Впрочем, неизвестно, чем бы все закончилось, если бы на крыльцо не вышел один из его парней.

— Товарищ подполковник, в доме никого нет, — рапортует он, и в ответ доносится глухой мат.

Я выдыхаю с облегчением.

Моя послушная рыжая заноза. Всё — таки доверилась мне. Умница.

— Подполковник, — протягиваю с сарказмом. — Выслужился, Ефимов? Встал на место, которое я должен был занять, если бы меня не отстранили от должности. Может, ты ещё и сам участвовал в операции по моему уничтожению? — Он молчит, подтверждая мои догадки. — Крысеныш… Снегом хотя бы оботрись, а то гнилью воняешь за километр.

— Заткнись, — шипит он, как пробитая шина. — Проверьте второе место, координаты которого нам сдал один из его охранников, — приказывает своим. С вызовом смотрит на меня. — За территорией отеля иглу.

Я напрягаюсь всем телом, искоса поглядываю на уложенных штабелями амбалов. Это как удар под дых, потому что я каждого лично отбирал. Самое дорогое им доверил. Теперь среди них завелась крыса, значит, придется менять весь штат.

Продажные уроды….

— Наши уже на месте, выехали сразу же, как получили информацию. Я только что связался по рации с напарником, но... — рапортует младший офицер, наклонившись к уху начальника группы. Делает паузу, чтобы доложить ещё тише: — Там тоже пусто.

— Стоп! Тогда где они? — хмурится Ефимов.

У меня, если честно, тот же вопрос. Стоим, как два барана, и пялимся на парня, который тоже ни черта не знает.

— Скрылись в неизвестном направлении.

Вот это поворот…

С одной стороны, все удачно сложилось — и моя непредсказуемая женщина с сыном сумели улизнуть от оборотней в погонах. С другой… а я их где теперь искать буду?

Ох, Лиза. Мой персональный инфаркт в юбке.

Дикарев

— Ты… и вы двое, — указываю на избитых охранников, на которых живого места нет. Они с трудом поднимаются со снега, пытаются принять стойку «Смирно», но я даю отмашку: — Вольно, мать вашу. Выслужились, к вам вопросов нет. Дожидаетесь скорую, которую я уже вызвал, едете в больницу. Там вы спокойно лечитесь, восстанавливаетесь — и, как сможете, возвращаетесь ко мне в охрану. Все ясно?

— Так точно, — хрипят они вразнобой.

— Остальные, — делаю паузу, окидывая взглядом выстроившихся в шеренгу ребят. — Уволены на хрен! У меня нет ни времени, ни сил, ни желания вычислять крысу, поэтому поступим как в армии — за одного ссыкливого поганца отвечаете вы все. Свободны.

С разочарованием махнув рукой, я зло сплевываю в снег. Жаль команду, все как на подбор, но другого выхода нет. От гнили надо избавляться радикально.

Несколько минут назад московская группа захвата отчалила от моего дома ни с чем, но исключительно благодаря непредсказуемой, как ураган, Лизе, поступки которой не поддаются никакой логике. Матерым сотрудникам спецслужб до нее, как до Луны, — я и сам не могу разгадать эту женщину. Ее сила в импровизации и удивительной интуиции. Если бы рыжую бестию не дернуло сбежать от меня, то она бы попалась вместе с сыном в лапы шакалов. Представляю, какой это стресс для ребёнка, да и для самой Лизы, которая хоть и пытается казаться бой — бабой, но в душе очень нежная и ранимая девочка.

Люди, которых я нанял защищать мою семью и которым доверял, предали нас при первой же возможности. Стоит мне подумать об этом, как меня разрывает от ярости.

— Тихон Алексеевич, это был я, — выходит вперед самый молодой. — Не надо наказывать всех. Это я выдал координаты убежища, которые случайно у главного подслушал. Простите, — опускает голову.

— В зад засунь свои извинения, — выплевываю ему в лицо.

— Они мне угрожали. Сказали, что до родителей доберутся.

— Мою семью тебе, значит, не жалко? Их в расход можно, так?

В сердцах хватаю его за грудки, встряхиваю и тут же отпускаю. Отхожу на безопасное расстояние, чтобы не убить парня. Неопытный, зеленый, поэтому его и выбрали в качестве «языка». Эти беспринципные гады при желании любого сломают, даже я в свое время не стал исключением. Не выдержал давления, хотя стоило за себя побороться.

— Я испугался, — здоровый шкаф размазывает сопли, как пацан. — Простите меня, Тихон Алексеевич.

— На понт тебя взяли, щенок, — рычу на него, медленно остывая. — Собирай вещи и возвращайся домой, под мамкину сиську. В серьёзные структуры не лезь, не потянешь, так что найди себе профессию попроще.

Парень что — то виновато мямлит мне вслед, но я быстро шагаю в дом. Захлопываю за собой дверь, она рикошетит и остается приоткрытой. Гады с автоматами выбили замок при налете, устроили погром в гостиной, завалили набок елку, однако это меньшее, что меня сейчас волнует.

Тишина бьет по нервным окончаниям, одиночество, которым я наслаждался почти восемь лет в тайге, сейчас становится моей каторгой, страх никогда не найти рыжую беду с нашим пацаном парализует сознание. Я останавливаюсь в эпицентре бардака, лихорадочно хлопаю себя по карманам в поисках телефона.

— Черт, где он? — цежу обреченно.

В гневе толкаю елку, и она полностью ложится на пол, упираясь в деревянный брус звездой, которую мы водружали на верхушку вместе с Никиткой. Ветки рвут гирлянду, разбиваются игрушки, осыпается хвоя.

Вот тебе, Леший, Новый год!

Глубокий вдох — медленный выдох, чтобы прогнать накатившую панику.

Совсем расклеился, Дикарев! Соберись! Тебе ещё неуловимую мстительницу по всей тайге искать. И каким — то чудом возвращать домой.

— Нужен план — перехват, — размышляю вслух и нервно смеюсь над самим собой. — Хотя вертела она все мои планы…

Нахожу в кабинете резервный спутниковый телефон, по памяти вбиваю номер Лизы. Разумеется, она не отвечает, но попробовать стоило. Звоню охране, которая должна была ее сопровождать, но ни с кем из ребят нет связи. Вот это уже подозрительно.

Мои люди в заложниках у моей женщины?

Впрочем, чему я удивляюсь? Она и меня в пожизненное рабство взяла.

— Аня, ты ещё на работе? — выпаливаю на одном дыхании, радуясь, что хоть кому — то смог дозвониться. — Я у тебя в приемной телефон посеял. Посмотри, нет ли пропущенных звонков от Лизы, сообщений… проклятий, в конце концов, — тяжело вздыхаю.

— Разве она сама тебе его не передала? — доносится в ответ удивленно, и шестеренки в моей голове с натужным скрипом приходят в движение.

Телефон нагревается в руке, половицы жалобно скрипят под ногами. Я нервно шагаю от одной стены до другой, как бешеный соболь в клетке. Не могу сидеть на месте, будто мои метания по дому как — то помогут найти будущую жену, которая теперь вряд ли за меня выйдет. Не успел ее окольцевать — упорхнула.

— Лиза была в офисе? — уточняю по слогам, а перед глазами стоит слюнявая пиявка Дарина.

Боже упаси! Только не это…

— Да, утром, когда ты с москвичкой в кабинете уединился, — летит с укором, как прямой удар в голову, и отправляет меня в нокаут.

Падаю без сил на диван.

Это залет, Дикарев! Сам подставился так, что ФСБ и не снилось.

— Давай подробности, — безнадежно выдыхаю в пустоту.

— Лиза забежала ненадолго, запыхавшаяся и взъерошенная, будто только из постели выдернули, куда — то очень торопилась, тебя искала, — описывает в красках, так привлекательно и вкусно, что я наяву представляю мою рыжую дикарку. Но следующая фраза срывает меня с небес на землю, протащив рожей по корке льда. — Я ей ответила, что ты общаешься с гостьей из Москвы, и показала, где твой кабинет.

— И — и? — сдавленно скриплю, хотя в ушах уже играет похоронный марш.

— Она схватила телефон и направилась к тебе, — невозмутимо добивает меня Анна. — Неужели вы не пересеклись, Тихон?

С ужасом вспоминаю, какая вакханалия происходила тем временем в моем кабинете. Перед глазами материализуется надгробная плита с моим именем, к которой шикарная Лиза в шляпке с черной вуалью возлагает две кровавые розы, а потом раскладывает вокруг хворост и поджигает все к чертям. Образ такой натуральный, что мне становится жарко, и я оттягиваю ворот свитера.

— Теперь нескоро пересечемся, — бубню себе под нос, роняя голову и зажмуриваясь до белых мушек перед глазами. Яростно массирую переносицу. — Не вовремя она, ох, как не вовремя… Зато ясно, почему сбежала.

— Лиза сбежала? Куда? — голос в трубке превращается в сирену. — Разве сегодня не должны были прилететь ее родители?

В голове что — то щелкает, и я выпрямляюсь, будто кол в позвоночник вогнали. Родители! Это единственная нить, по которой я могу найти мою бегунью, и я цепляюсь за нее, как утопающий за спасательный круг.

— Аня, ты же дружишь с ее мамой? — шумно дышу в трубку. От волнения давление скачет, как у деда. — Можешь позвонить ей и аккуратно выяснить, куда они направляются?

— Думаешь, они вместе?

— Я уверен! Лиза бы не бросила родителей, а они не отпустили бы ее одну. Прошу тебя, Ань, ты моя последняя надежда.

— Хм, не зна — а — аю, — тянет с сомнением. — Наташа мне как сестра, а Лизоньку я с пеленок помню. Так что сначала убеди меня, что ты нашу девочку не обижал и с той воблой московской ей не изменял, — цедит с подозрением.

— Тьфу ты, Ань! Издеваешься? — раздраженно реву на нее, как зверь. В ярости подрываюсь с места. — Ладно, Лиза сомневается, но ты же столько лет меня знаешь!

— Ты мужик свободный. Почему бы и нет?

— Не свободный!

— Почему?

Разумом понимаю, что она меня провоцирует, но все равно ведусь, как пацан зеленый.

— Потому что влюбился в эту заразу рыжую, которая от меня по тайге бегает! С ней хаос и сплошные проблемы, а без нее никак! Ясно? — выпаливаю на одном дыхании. И чуть слышно умоляю: — Выручай, Аня.

— Вот как… Влюбился? Я подумаю, — испытывает меня на прочность. Все бабы заодно. Сговорились, чтобы сжить меня со свету. — Ты лучше скажи, что мне делать с мышью?

— Какой?

— Которая пищит и царапает дверь в твоем кабинете, м?

— Тц, черт! Ты про Дарину? Я совсем забыл про нее. Не обращай внимания. Пусть до утра там сидит и думает о своем паскудном поведении, я завтра с ней разберусь, — отмахиваюсь равнодушно. — Машина с московскими номерами всё ещё дежурит под офисом?

— Ее уже нет. Недавно сорвалась с места и уехала.

— Без хозяйки? Значит, впопыхах даже генеральскую дочку забыли. Какая искренняя любовь… к деньгам, — нервно смеюсь. И осекаюсь, быстро сложив пазл в голове. Получившаяся картинка меня напрягает. — Они выдвинулись на поиски Лизы и сына, поэтому так спешили. Я просто обязан их опередить. Понимаешь, Ань?

— Кто «они»? — ахает она, наверняка хватаясь за сердце. — Наша девочка в опасности?

— Я тебе это и пытаюсь втолковать! — чуть ли не ору в трубку. — Пока ты о бабских глупостях думаешь, у Лизы могут быть реальные проблемы. Я всего лишь хочу защитить свою семью. Помоги мне найти ее, прежде чем это сделают другие.

— Я постараюсь, Тихон, — произносит после паузы, и я выдыхаю с облегчением. — Как только удастся что — то выведать у Наташи, я тебе сообщу. А ты будь дома на случай, если Лиза сама решит вернуться.

— Сомневаюсь, — обреченно качаю головой. — Спасибо, Ань. Я буду очень ждать новостей.

В телефоне повисает тишина, и время вокруг будто останавливается. До позднего вечера я бесцельно слоняюсь по пустому дому, но не могу найти себе места. Я отвык ночевать в одиночестве, мне не хватает Лизкиной стрекотни и Никиткиного смеха. От безысходности готов волком выть — сегодня как раз полнолуние.

Проверяю входящие звонки. Ни — че — го. Спустя пару секунд прилетает многообещающее сообщение: "Они в порядке. Адрес в процессе". Велено ждать, но терпения не хватает, словно шило из задницы моей огненной ведьмы передалось и мне.

Накинув старый потрепанный тулуп, запихиваю спутниковый телефон за пояс и, не застегиваясь, выхожу во двор. Морозный воздух освежает, снег хрустит под подошвами разношенных ботинок, ветер гудит в ушах.

Сейчас я больше похож на заросшего, потрепанного, бешеного медведя — шатуна, чем на цивилизованного человека. Без нее все не так. И я другой.

Оставляю соболю корм в вольере, а он смиренно принимает подношения из моих рук и даже не пытается отгрызть мне палец, как раньше. После налета спецслужб между нами установилось временное перемирие. Фаберже Ефимова объединяют....

— Ешь, заслужил, — похваливаю зверька, но не трогаю. Придерживаюсь нашего негласного пакта о ненападении. — Ты сегодня на страже вместо Снежка.

Будка моего преданного хаски пустует — я уверен, что он сейчас оберегает своего маленького хозяина, и это немного успокаивает. Надеюсь, они в надежном месте. Жаль, что без меня…

Среди деревьев мелькают тени. Остатки охраны патрулируют территорию, а мне уже плевать на безопасность.

О себе я никогда не беспокоился, а семьи больше нет рядом. Не уберег, баран! За один день всех потерял! Вместе с тревожной сумкой Лизы.

— А — а — ай, Леший всех подери!

В сердцах хватаю топор, с размаха разрубаю полено пополам, тут же беру следующее. И ещё... Сбиваюсь со счета... Мышцы горят, пот струится по лицу, соль разъедает глаза. Дров у меня с Нового года хоть жопой жри, но я продолжаю сосредоточенно колоть новые.

Больше негде выпустить пар. Иначе я взорвусь.

— Тихон Алексеевич, у нас опять гости, — спустя время докладывает один из охранников. — Перехватили автомобиль в тайге, направлялся к вам.

Я выпрямляюсь, разминая поясницу, вытираю мокрый лоб рукавом и всматриваюсь вдаль. Двое моих амбалов вытаскивают кого — то из машины и волочат по снегу, а так называемый «гость» висит между ними и трепыхается, как Трус между Балбесом и Бывалым на дороге. После группы захвата это бездарное вторжение на мою территорию кажется детским лепетом.

— Что вы себе позволяете? Вы не имеете права! — пыхтит мужичонка с ноготок. — Вы знаете, кто я такой? Я уважаемый человек. Позовите хозяина!

— Ну, допустим, я за него! Ты, мать твою, кто ещё такой? — гаркаю так, что все зверье в тайге разбегается.

Вразвалку выхожу из сумрака на свет фар, лениво размахиваю топором, сверху вниз смотрю на выхоленного сморчка. На вид типичный интеллигент. Низковат, щупловат, староват. Ни рожи ни кожи, зато наверняка есть красный диплом и ученая степень. В комплекте — гнилая душонка, ведь я начинаю догадываться, кто этот мужик и зачем он приехал. Точнее, за кем...

Я видел его досье. И ещё тогда мечтал прибить этого гаденыша. Чудеса случаются, особенно под Рождество, и вот он сам попал в мои лапы.

— Здравствуйте, — протягивает мне дрожащую ладонь, но я ее игнорирую. Сплевываю в снег рядом с его начищенными ботинками. — Меня зовут Игнат Золотарев, я приехал за своей женой Лизой. Я плачу большие деньги за любую информацию о ней.

— Золотарев? — злобно ухмыляюсь, закидывая топор на плечо. Он отшатывается от меня в панике, как от лесного маньяка, а я хватаю его за плечо. — Не плачь, — бросаю с сарказмом.

— Д — да. А чт — то в — вы д — д — д-д… — стучит зубами, но не от холода, а от страха.

Начинает трястись ещё сильнее, когда я толкаю его в сторону леса, в противоположном направлении от дома. Чует собака неладное. Порывается сбежать, однако я ловлю его за шкирку, как шелудивого пса, встряхиваю слегка, но ему хватает, чтобы заскулить. Жестом приказываю охране не вмешиваться.

Этот подонок мой. Дело чести.

— Куда же ты, Золотарев? Когда ещё я с мужем своей жены по душам поговорю? — оскаливаюсь, с удовлетворением наблюдая, как краска сходит с его лощеной морды. — Иди — иди, дорогой, знакомиться будем.

— Вы пожалеете! Я уважаемый человек, меня будут искать, — визжит на всю тайгу старый тощий осел, привязанный к лиственнице. — Я вас по судам затаскаю!

— За жестокое обращение с животными? — бросаю без эмоций, сделав пару шагов назад, и с каменным выражением лица изучаю результат своей работы. — Я же предлагал поговорить по — хорошему, вопросы наводящие задавал, а ты молчал как рыба об лед. Значит, теперь будет по — плохому.

Золотарев сидит задницей в снегу, а спиной припечатан к стволу молодой лиственницы, как к позорному столбу. Руки заведены назад, скреплены за деревом петлей, которую мы нашли по пути — опять проклятые браконьеры на соболя ловушки расставили, но с ними я разберусь позже.

Сегодня мне попался особо опасный вредитель, которого недостаточно просто сдать ментам. Он заслуживает более увлекательного аттракциона, чтобы на всю жизнь запомнил.

Импровизация Лешего, оставшегося без семьи, страшнее преступления серийного маньяка. Чувствуя, как во мне просыпается Декстер, я наклоняю голову и хмуро рассматриваю заслуженного врача, у которого сопля под носом замерзла.

Не понимаю, что в нем Лиза нашла? Такая женщина! А повелась на сморчка престарелого.

— Урод полудохлый, — с отвращением сплевываю ему под ноги.

С другой стороны, если бы моя рыжая красавица была более избирательной в мужчинах, точно бы не глянула на меня, заросшего и выползшего из леса. Я до сих пор толком не облагорожен, как будто прогулял эволюцию, пока за браконьерами гонялся. Недаром Золотарев обсыкается при виде меня.

В общем, повезло мне, что Лиза сердобольная и всяких убогих любит, только я все равно ее упустил, и это приводит меня в бешенство. А отрываюсь я на том, кто оказался под рукой...

— Вы хотите выкуп? — доносится вкрадчиво после паузы, совершенно другим тоном, без угроз и хамства. Видимо, у меня на лице написано, что прибью и в снегу закопаю. — Я дам вам любую сумму! Скажите, сколько?

Он весь трясется, но не пытается освободиться и даже пошевелиться боится, потому что между его широко разведенных ног, аккурат напротив паха... капкан. Небольшой, тоже трофейный и, если честно, обезвреженный — я лично пружины из него вытащил, но знать об этом Золотареву не стоит. Абсолютно безобидного, поблескивающего в лунном свете муляжа хватает, чтобы он поймал инфаркт, ведь ни один мужик не хочет остаться без самого ценного. У страха глаза велики, а яйца поджаты.

Мне этого козла блудливого, скачущего по чужим огородам, ни капли не жаль. Не хрен было жене изменять — я не уважаю предателей.

Можно сказать, воспитательный момент. Кодирую от кобелизма. Срочно, недорого, результат гарантирован. Заикание — в комплекте.

— Странный вы народ, москвичи, неблагодарный, — вещаю утробным басом, невозмутимо наматывая остатки проволоки на кулак. — Я же к тебе с всей широкой русской душой: и экскурсию по тайге провел, заметь, бесплатную, и владенья свои показал, и браконьерские ловушки вместе обезвредили. Однако не оценил ты магаданское гостеприимство. Не оставил мне выбора…

Криво усмехнувшись, я приседаю возле капкана и обыскиваю пленника. Достаю телефон из его кармана, вытаскиваю симку и карту памяти, руками ломаю тонкий корпус, и дисплей трескается, как и остатки выдержки Золотарева. Пока он жмурится, скулит и подвывает, как пес, которому хвост прищемили, я молча встаю и захожу за его спину. С размаха запускаю разбитый телефон как можно дальше в сумрак леса — владельцу связь с внешним миром нескоро пригодится.

— Э — э — э, мужчина, а вы куда? — начинает паниковать он, потеряв меня из поля зрения. — Вы же не оставите меня одного ночью в тайге? Вдруг здесь волки? Кажется, я слышу вой… Спа — си — те!

— Тш — ш-ш, не ори, зверье потревожишь, — шикаю не него и отвешиваю подзатыльник, совсем легкий, будто погладил, но его голова почему — то качается, как болванчик. — Правду говорить будешь? Зачем приехал?

— За мальчишкой! — выпаливает он в истерике.

Схватив с земли топор, яростно вгоняю его в соседнее дерево, а Золотарев трясется вместе со своей лиственницей, словно я по нему попал. Под звонкий докторский скулеж я останавливаюсь напротив очередного охотника за моим «золотым мальчиком», резко опускаюсь на корточки, сгорбившись и облокотившись о колени, как гопник из подворотни. Судя по кривой роже Золотарева, у него похожие ассоциации. Он порывается отползти от меня и свести ноги, но застывает в неудобной позе, потому что ему мешают ствол за спиной и капкан под яйцами.

— И ты, мать твою, туда же! — сокрушенно гаркаю. — Тебе — то на черта мой сын?

— Кто? — таращит глаза он, роняя челюсть. — Вы его отец? То есть это вы генеральскую дочку… — скептически протягивает, изучая мой внешний вид. Не верит.

— Бес попутал, — выплевываю сердито.

— Господи помилуй, — хочет перекреститься, но руки связаны. — Если бы я знал, что у него такие гены…

— За своими генами следи, — многозначительно указываю взглядом на капкан. — Кто тебя послал? Шевели языком, пока я тебе его не оторвал, — угрожающе рычу. — Предупреждаю, я отбитый. Не на того ребёнка вы свои гнилые пасти разинули. Я за сына каждого из вас, шакалов, порву! Ясно?

— Д — да, ясно. Я все расскажу, — стучит он зубами в такт, будто чечетку отбивает. Дышит шумно и рвано, гоняя вокруг себя клубы пара, и часто кивает. — Родной дед Никиты — мой давний знакомый. Семь лет назад он лично попросил меня избавиться от внука и замести все следы, будто его никогда не существовало. Все шло по плану, пока Лиза не притащила чужого нагулянного ребёнка к нам домой…

Золотарев вдруг зависает, как старый компьютер, и раздражающе молчит. В сердцах я замахиваюсь на него, но специально ударяю по дереву над его головой, сбивая костяшки в кровь. Выдохнув, возвращаюсь в позу гопника. Бесит, что приходится сдерживать себя, чтобы случайно не отправить задохлика в нокаут, а при этом мотивировать его как — то надо.

— Выбирай выражения, когда говоришь о моем сыне, — цежу сдавленно, разминая кулаки. — Значит, ты изначально знал, чей ребёнок рос у вас все эти годы?

— Разумеется, иначе я бы не согласился усыновить подкидыша. Ни за что на свете! — выдает цинично и мерзко кривит свою помятую, как после бульдозера, рожу, которая так и просит кирпича. Но тушуется под моим грозным взглядом. — Простите, я хотел сказать, вашего сына, — мямлит, скукоживаясь. — Вы как мужчина должны меня понять. У меня взрослые дети от предыдущих браков, живут отдельно, я в самом расцвете лет, только вкус свободы ощутил и не хотел снова утопать в вонючих пеленках. Лизонька меня слушалась, детей не просила, была прекрасной женой, а на этом младенце зациклилась, как помешанная. На развод грозилась подать, если я не приму его.

— Так и отпустил бы ее, эгоист чертов, ты же один хрен налево ходил.

— Это другое. В моем возрасте и статусе полезно иметь любовницу. А Лиза — жена.

— Забудь. Твоей женой она больше не будет, — выделяю каждое слово.

— Приглянулась? Неудивительно, — хмыкает противно. — Она у меня баба видная, но психически нестабильная и за измены мстит жестко, — внезапно морщится, будто его чуть не кастрировали, и в панике косится на капкан. — Впрочем, у вас много общего. Вы друг другу подходите.

Как же чешутся кулаки! Этот суицидник упорно и методично склоняет меня к греху. Вместо физического насилия я со злорадной ухмылкой двигаю капкан ближе к его паху, и он, побледнев, традиционно начинает подвывать. Нас скоро все волки в округе за своих будут принимать.

— Тебя забыл спросить, — оскаливаюсь. — Не отвлекайся, рассказывай дальше.

— Я тогда смирился и успокоил себя тем, что не такая уж плохая идея — держать генеральского внука при себе. Мало ли, вдруг пригодится. И не ошибся. Если бы Лиза не сбежала…

— Так ты, падальщик, тоже в курсе наследства? — гаркаю разъяренно.

Что за люди! Гиены! Все покушаются на моего сына — и только Лиза любит его безусловно, искренне, по — матерински сильно. Настолько, что сбежала с ним в неизвестность, чтобы защитить. Ей, как и мне, плевать на деньги.

Светлая душа в этом цирке уродов.

За время, проведенное в чистой, дикой, свободной от коварства тайге, я так отвык от человеческой подлости, отряхнулся от гнили и грязи, что сейчас буквально захлебываюсь, словно меня окунают в давно забытое дерьмо с головой.

— Спустя некоторое время после того, как Лиза подала на развод, мне позвонил сам генерал, — продолжает Золотарев, намеренно опустив мой вопрос про деньги. — Сказал, что смертельно болен и его последняя воля — найти единственного внука. Попросил моей помощи, и я, конечно же, не мог отказать старому товарищу.

— Альтруиста из себя не строй, жадный сморчок! Признай, что тебе срать на умирающего! Легких денег захотел, ведь так? — повышаю голос, и докторишка в панике гремит своими дряхлыми костями.

— Да, тогда же я узнал, что Никита стал богатым наследником, — испуганно кивает он и дергается, как на электрическом стуле, ударяясь затылком об ствол.

— Поэтому ты документы на развод не подписывал и Лизу преследовал?

— Я и так отпускать жену не хотел, а с таким ценным сыном — тем более. Мы же его официальные представители и могли бы вместе распоряжаться наследством, пока он не достигнет совершеннолетия…

— О — о — о, я смотрю, ты в своих влажных мечтах уже генеральские бабки потратил? — громко, язвительно смеюсь. Резко осекаюсь, хватаю его за грудки и рявкаю прямо в лицо: — Хрен тебе, а не Лизу и ребёнка. Мои они! Уяснил?

— Да понял я все, понял, — шипит он обреченно. — Вы как биологический отец сами на наследство претендуете. Я не буду вам мешать.

— Ни черта ты не понял, — протягиваю с горечью, отпускаю его куртку и отхожу назад. Глубоко дышу, чтобы остыть и собраться с мыслями, после чего строго и четко озвучиваю условия: — Значит, так, Золотарев, слушай внимательно и запоминай. Ты даешь Лизе развод, отказываешься от прав на Никитку и…

— Да — да! Я сделаю все, что вы прикажете, — перебивает меня, шмыгая длинным сопливым носом, который засунул не в свои дела. — Договорились? А теперь отпустите меня, пожалуйста, я в Москву улечу и больше вас никогда не потревожу.

Красиво поет, складно, но разве можно ему верить?

Сомневаюсь...

— Э, нет, дорогой! Утром деньги, вечером стулья, — бросаю с недоброй насмешкой, а он таращится на меня, как баран на новые ворота. — Сначала ты все подпишешь…

Пригрозив ему пальцем, я отворачиваюсь, выуживаю спутниковый телефон из — за пояса и вызываю Салтыкова. Спустя несколько минут в динамике шелестит его хриплый, сонный голос:

— Тихон, что случилось? — громко и смачно зевает он в трубку. — Вы в курсе, который час?

— С Рождеством тебя, Ярослав Владимирович. Небо заволокло тучами, так что по звездам время не определить.

Я запрокидываю голову, и на горящее лицо падают пушистые снежинки, тут же превращаясь в воду и стекая по щекам и бороде. Но остыть не получается, особенно когда на фоне назойливо поскуливает недо — мужик.

— Вы там опять браконьеров ловите? Я был уверен, что забросили это дело и остепенились, когда в вашей жизни Лиза с сыном появились, — ворчит Салтыков негромко, чтобы не потревожить детей. — Кстати, где она? Каждый вечер к нашим двойняшкам заглядывает, а сегодня даже не позвонила.

— Уехала, но это к лучшему, — тяжело вздыхаю. Мне нужно время, чтобы все разрулить, а семья под надзором охраны пусть отдохнет вдали от этого болота. — Дело есть, Ярослав, очень важное. Мне крайне необходимы твои родственники — юристы, причем незамедлительно, — я хмуро прищуриваюсь, покосившись на обмякшего под деревом Золотарева. — Вызовешь?

— Ничего не понял, но всегда готов, — отзывается хозяин базы, окончательно проснувшись. — Тихон, вы же знаете — на меня можно положиться. Я за любой кипиш.

— Да, потому и звоню тебе посреди ночи, — взяв передышку, я обтираю лицо пригоршней снега, сплевываю воду. — Ещё нужны связи в органах — хочу проучить зарвавшихся тварей из ФСБ, которые позорят честь мундира. Хватит прятаться. Пришло время очистить службу от оборотней в погонах.

— Оуу, тут сложнее. Я у тестя спрошу, когда он проснется. Помню, у него прокурорская семья Правдиных в друзьях была. Можно через их знакомства попробовать.

— Спасибо, Ярослав. Я не устану повторять, что ты мировой босс.

— Пфф, бросьте, а то захвалите. Приезжайте к нам утром, — подытоживает он. — Сейчас, сами понимаете, домашние спят. Завтра соберемся, все спокойно обсудим и решим, как действовать дальше. Договорились?

— Я буду не один, а с «гостем» из Москвы. — Подойдя к лиственнице, я легонько хлопаю Золотарева по щекам, приводя его в чувство, а потом вспоминаю о Дарине. — Ай, черт! Точнее, с двумя…

— Я даже спрашивать не буду, с кем и во что вы ввязались, Тихон! — нервно посмеивается Салтыков. — Просто жду вас на рассвете.

Попрощавшись, я прячу телефон и некоторое время задумчиво наворачиваю круги по снегу. Останавливаюсь напротив московского пленника, нависаю над ним, уперев руки в бока и широко расставив ноги.

— Хмм, а что с тобой до утра делать, Золотарев? — размышляю вслух.

— Спа — си — те, — лепечет он замерзшими синими губами, выпуская пар.

Издевательски пинаю капкан, так что тот отскакивает в его бедро. Пока Золотарев панически хватает ртом воздух, я острием топора разрезаю проволоку на дрожащих руках, после чего поднимаю трясущееся тело за шкирку.

— Домой я тебя такого не пущу, заморыш, — брезгливо протягиваю, осматривая его с ног до головы. — В предбаннике переночуешь, а соболь посторожит.

— К — кто? — моргает правым глазом.

Кажется, к заиканию добавился нервный тик. Бонусом…

— Пойдем познакомлю, — смеюсь на всю тайгу, толкая запуганного Золотарева обратно к дому, а он не придумывает ничего оригинальнее, чем опять завыть на луну.

Что ж, сам виноват. Кто на Лешего в тайгу пойдет, тот от страха в штаны и наложит. Ничего личного — законы дикой природы в действии. Зато я одним махом решу все проблемы, не выезжая из Магадана.

Лиза

— Мамуль, мы сегодня пойдем кормить лошадок? — воодушевленно интересуется Никитка, проносится мимо меня через всю кухню и высовывается в окно.

— Да, но только после завтрака, — с улыбкой поглядываю на него, не забывая переворачивать оладьи на сковороде. — Мой руки и садись за стол.

— Так чистые же! — протягивает ладошки и, помедлив, для пущей убедительности вытирает их об штаны. Поймав мой укоризненный взгляд, он всё — таки бежит в ванную. — Интересно, как там папка Леший без нас? — выкрикивает оттуда, забыв прикрыть дверь. — Он же приедет?

Простодушный вопрос вгоняет меня в ступор и вызывает острый укол за ребрами. Я не знаю, как признаться сыну, что на протяжении последних дней мы скрываемся от его родного отца.

— Нет, милый, Тихон очень занят.…

«Своей бывшей и твоей биомамой», — ехидно добавляет внутренний голос.

Веселая мордочка, которую я хотела нарисовать на оладушке малиновым джемом, превращается в кровавое месиво. Беру другой со сковороды, дрожащей рукой укладываю его на чистую тарелку и повторяю манипуляцию. Получается тоже кривовато, но хотя бы не похоже на заставку фильма ужасов.

Вымученно выдавливаю из себя улыбку, когда Никитка возвращается на кухню со своим преданным хаски, который так и остался с нами. Если посудить, я украла у Дикарева и сына, и собаку, и даже охрану. Представляю, как он рвет и мечет, бросив все силы на наши поиски. Пусть москвичка ненаглядная его утешает.

— Снежок по нему скучает. И я тоже, — с грустью вздыхает мой мальчик, потрепав пса по холке. — Я бы показал ему конюшню. Как думаешь, папа Леший любит лошадей?

Я подаю сыну оладушки с чаем, целую его в макушку и, избегая прямого зрительного контакта, отворачиваюсь к окну. Украдкой смахиваю слёзы со щек. Тоскливо, черт возьми! Как будто в душу нагадили. Снова. И четко в то же самое место, где ещё не выветрился помет Золотарева.

— Очень, — цежу чуть слышно, всматриваясь вдаль, — особенно племенных кобыл.

Перед глазами всплывает скачущая на Тихоне девица, а в ушах ее мерзкий голос: «Заберем сына и воспитаем его вместе». Я часто моргаю, чтобы отогнать навязчивые картинки. Фокусируюсь на природе за узорчатым стеклом, пытаясь стереть пережитую грязь этой белоснежной красотой.

Вокруг простирается живописная местность. Просторные пастбища, запорошенные снегом и огражденные прочным забором, деревянные конюшни, покрытые серебристым инеем, затаившиеся среди деревьев уютные домики для рабочих, в одном из которых с легкой руки гостеприимного хозяина поселились мы всей семьей.

Мы по — прежнему в Магаданской области. Взять билеты на поезд или самолет — это значит рассекретить себя, а на машине с семилетним ребёнком сложно преодолевать большие расстояния. Я решила довериться народной мудрости: если хочешь что — то спрятать, оставь это на видном месте. Никому в голову не взбредет искать нас здесь, в самом сердце конной фермы, которая раскинулась на десятки гектаров.

Я даже не знала о ее существовании, все произошло спонтанно и совершенно случайно. Наверное, знак свыше… Мы застряли в тайге поздно вечером, искали ночлег, и вдруг один парень из охраны вспомнил об этом месте. Оказалось, он знаком с хозяином, так что встретили нас дружелюбно, накормили и разрешили остаться до утра. Стоило отцу обмолвиться, что он заслуженный ветеринар, так с нас и вовсе начали пылинки сдувать. Оказалось, в стаде с начала зимы болеют лошади, и никто не может выявить причину. Папе пришлось посреди ночи осматривать копытных пациентов, выписывать лекарства и давать рекомендации по уходу. Как только животным полегчало, мы получили бессрочный абонемент на проживание в отдельном домике.

Злоупотреблять добротой хозяина мы не собираемся, но нам нужна передышка, чтобы определиться, как поступить дальше. За Никитку я буду бороться до последнего вздоха. И сейчас дистанционно ищу юристов, которые помогут мне сохранить материнские права. Если Тихон со своей зазнобой думают, что я легко сдамся, то они ошибаются.

— О чем задумалась, доча? — неожиданно спрашивает мама, подкравшись сзади и застав меня врасплох. Я вздрагиваю, а она ласково поглаживает меня по спине. — О нем?

— Нет, конечно, — фыркаю, скрестив руки на груди. — Сдался мне этот Дикарь неотесанный!

— А я ведь даже не уточнила, о ком именно, — хитро протягивает она, встав рядом со мной. Приоткрыв форточку, делает глубокий вдох и выдыхает с улыбкой. — Красиво здесь всё — таки, спокойно, тихо и дышится свободно. Теперь я понимаю, почему ты захотела остаться в богом забытой тайге.

— Уже перехотела, — огрызаюсь, как капризная девчонка, и хмурюсь, заметив в маминой руке телефон. — Кто звонил? Опять тетя Аня? Не вздумай проговориться ей, где мы, иначе я ещё и у тебя все средства связи конфискую.

— Телохранителями своими командовать будешь, а мать сама знает, что делает, — строго осекает меня. Оборачивается, заслышав тяжелые шаги, и рявкает командным тоном: — Так, ребята, быстро и сытно завтракайте, вам силы нужны, а потом поможете овощи на борщ почистить. Четыре здоровых лба — и без дела по дому бродите. Непорядок.

— Так точно, — гремят мужики, послушно устраиваясь за столом.

Никитка двигает к ним блюдо с оладьями, передает варенье и мед, доброжелательно улыбаясь при этом, а потом срывается с места, чтобы разбудить деда, иначе «без него все съедят». Снежок с громким лаем хвостиком бежит за ним. Рассмеявшись, я снова поворачиваюсь к окну.

— Боже, мам, хватит дрессировать бедных охранников, — тихо прошу, чтобы ребята не слышали. — С ними даже Тихон мягче обращался, а он очень суровый и грубый.

— Они ведь по его приказу остались защищать тебя, как верные псы, — как бы невзначай роняет мать. — Разве может человек, который так заботится о тебе, взять и изменить? Ты же сама рассказывала нам, какой он хороший, добрый, справедливый. В голове не укладывается. Может, ты все неправильно поняла? А твой Дикарев сейчас места себе не находит? Переживает, ищет тебя, хочет вернуть…

— Все, чего он хочет, так это забрать у меня Никитку, — выпаливаю со злостью. — Но у него и его воблы ничего не получится. Сожгу обоих, если придется.

— Ох, какая ты у нас импульсивная. Сама страдаешь и мужика мучаешь. — Мама целует меня в щеку и качает головой. — Ну, поступай как знаешь. Мы с отцом в любом случае на твоей стороне.

— Спасибо, без вас бы я не справилась. Ни тогда с Золотаревым, ни сейчас с этим… гадом лесным, — шиплю обиженно.

— Иди тоже поешь, а то похудела сильно. Я пока Вите кофе сварю.

Мама отходит от меня, однако я так и застываю у окна, кутаясь в шаль. Завороженно смотрю на падающий снег, не вникая в разговоры за спиной. Я словно окружена стеклянным куполом, внутри которого варюсь в своих переживаниях.

Завтрак заканчивается, все расходятся по делам: папа пообещал наведаться в конюшни, мама отправила Дикаревских амбалов в подвал за картошкой и закатками, которые нам разрешил брать хозяин, а Никитка играет в комнате с хаски.

Я наливаю себе остывший кофе, возвращаюсь к окну — и выпускаю чашку из рук, когда вижу на светлом фоне бескрайней пелены снега черный «Патриот», который движется целенаправленно к нашему домику.

Внедорожник тормозит напротив крыльца, водительская дверь распахивается настежь — и на промерзлую землю бодро соскакивает… Дикарев. Огромный, брутальный, несокрушимый. Красивый засранец, аж сердце екает! Под расстегнутой курткой — новый костюм темно — синего цвета, впервые с рубашкой вместо привычного свитера, будто он свататься приехал. В руках — какие — то бумаги, подмышкой — два букета цветов, декорированных еловыми ветвями. Тихон безошибочно находит меня взглядом в окне, будто почувствовал, что я наблюдаю за ним, и широко улыбается как ни в чем не бывало.

В этот момент страх отступает, а я достигаю точки кипения. Крышечка слетает... Не вовремя во мне просыпается та самая народная мстительница, которая не прощает предательство.

— Нашел всё — таки, — произношу одними губами, мрачно сводя брови к переносице. — Что ж, сам виноват…

Дикарев поднимается по ступенькам и скрывается из поля зрения, а спустя несколько секунд я слышу настойчивый стук в дверь. У самого рыльце в пушку, а смеет тарабанить так, будто хозяин домой вернулся. Самоуверенный бирюк!

Как в тумане, я хватаю с плиты турку с остатками кофе, фурией вылетаю в коридор и, распахнув дверь, не глядя выплескиваю черную жижу в проем, а следом запускаю и саму посуду. Представляю, как обтекает Тихон, размазывая остатки жмыха по отутюженной рубашке, но легче не становится. Наоборот, так горько и обидно, что выть хочется.

Вместо мужского мата раздается звяканье металла об ступени, и в запале я не сразу понимаю, что на пороге никого нет. И не было…

— Все? Теперь мы можем спокойно поговорить? — невозмутимо доносится из — за угла, и только потом появляется Тихон, все такой же чистенький и ухоженный. — Твоя реакция предсказуема, Лиза, и в некоторой мере обоснована, но я ни в чем не виноват перед тобой.

— Нам не о чем говорить, я все видела и слышала. Убирайся к своей крысе и забудь о моем сыне, иначе я тебе эти елки в самые труднодоступные места засуну, — шиплю угрожающе, кивая на букеты, а сама реву в три ручья, как дура.

— Тише, Лиза....

Из — за пелены слез ничего не вижу, кроме очертаний внушительной фигуры, приближающейся ко мне. Пара шагов — и широкие плечи перекрывают весь проем, а мощный торс заслоняет мне солнечный свет. За дни в разлуке я отвыкла от его габаритов, но в состоянии аффекта тявкаю на громилу, как моська на слона:

— Пошел вон, я сказала!

В ответ доносится тяжелый вздох. Цветы и папка летят на пол, Дикарев переступает через них, подходит ко мне вплотную и обхватывает большими, холодными ладонями мои горящие щеки, крепко фиксируя лицо, чтобы я не отвернулась. Я цепляюсь за его запястья, царапаюсь, но ему все равно.

Не шелохнется. И хватки не ослабляет.

— Ты если подглядываешь, то будь добра — досматривай до конца, — рычит он мне в губы. — Дуреха ревнивая, не было ничего. Я только тебя люблю.

Впервые за все время суровый медведь произносит эти слова, и меня словно парализует. Смотрю на него широко распахнутыми глазами, не дыша и не моргая, а он врезается в мой рот поцелуем, жестким и безапелляционным. Отрезает доступ кислорода, толкается языком, вторгается глубже, буквально насилуя среди бела дня. Пожирает меня так жадно и грубо, как будто изголодался.

Животное! Дикарь! Кто так извиняется?

Но я обмякаю в его звериных объятиях и впиваюсь пальцами в лацканы пиджака, чтобы не упасть, ненароком вырываю пуговицу из петли, сминаю хрустящий хлопок рубашки. Чувствую, как бешено бьется его сердце под моими ладонями, задыхаюсь от накативших эмоций и отвечаю на поцелуй.

— Я соскучился, ведьма безумная, — жарко нашептывает Тихон, не отпуская меня, и снова жалит в губы. — Никто мне, кроме тебя, не нужен. Приворожила.

— Делать мне больше нечего. В лес иди, бирюк, — мурлычу ему в рот.

— С тобой хоть на край света, — ухмыляется он, целуя меня нежнее и аккуратнее, насколько только способен дикий зверь. Собирает губами влагу с моих щек, порывисто обнимает меня, выбивая весь воздух из легких, и крепко прижимает к себе.

— Придушишь, — тихонько пищу, уткнувшись носом в его шею.

Не сдержавшись, невесомо касаюсь губами места, где буянит пульс, и тот зашкаливает от моего поцелуя. Я глубоко вдыхаю аромат дорогого, благородного, но чужого парфюма, выискивая под ним естественный запах моего мужчины, и, поймав наконец знакомые нотки, улетаю в нирвану.

— Заслужила, — хрипит Дикарь, смягчаясь и очеловечиваясь. Накрывает лапой мой затылок, неуклюже гладит по голове, зарывается пальцами в волосы, дергая и путая пряди.

— Чего так вырядился? — бубню из вредности.

Не признаюсь же я, что он шикарный мужчина. Тарзан в свадебном костюме.

— Так свататься ехал, — ворчит.

— Любишь, значит? — тихонько переспрашиваю, игриво водя пальцами по его прессу, который напрягается и каменеет, четче очерчиваясь под тканью рубашки.

— Иначе стал бы я здоровьем рисковать? Ты же как шаровая молния, хаотична и опасна для жизни. В здравом уме от такой убегать надо, а я следом гоняюсь, — глухо посмеивается он, целуя меня в макушку, а я легко хлопаю его по вздымающейся груди.

Дышу тяжело, сбивчиво, будто марафон пробежала. Мне надо успокоиться, остыть и все осознать. Дикарев это понимает, поэтому молчит и терпеливо ждет, когда меня отпустит. Некоторое время мы стоим обнявшись, пока тишину не разрывает собачий лай. Следом раздается топот детских ног.

— Папа Леший приехал! — радостно вопит Никитка на весь дом, мгновенно рассекретив нас. — Ба — а — а, иди скорее встречать! — выкрикивает в потолок, а сам мчится к нам и врезается Тихону в ноги. — Я так тебя ждал, а мама сказала, что ты занят.

— Ну — у… Если мама говорит, значит, так и есть.

Укоризненно покачав головой, Дикарев выпускает меня из капкана своих лап — и, опустившись на одно колено, протягивает руки к сыну. Никитка повисает на его шее, визжит на ухо, едва не оглушая, но он даже не морщится. С другой стороны на Тихона нападает Снежок, становится на задние лапы, передними опершись о плечо хозяина, скулит и суетливо лижет его в щеку.

— Ты больше нас одних не отпускай, — просит мой мальчик, а я украдкой смахиваю слёзы.

Какие они у меня хорошие. Большой медведь и маленький мишка.

— Ни за что на свете, — обещает Тихон, чмокая его в лоб, и прижимает к себе.

Такую теплую семейную картину и застает моя мама, выглянув из комнаты. Затаив дыхание, с трепетом наблюдает за ними, приложив руку к груди, потом поднимает взгляд на меня — и на ее серьёзном лице написано, что если кого и отлучат от семьи, то не Дикарева, которого она видит впервые в жизни, а… меня. Я неловко улыбаюсь, чтобы снизить градус напряжения, но мама упирает руки в бока, подтверждая мою догадку.

Ох, уж этот папка Леший. Всех очаровал!

Лиза

— Мамуль, мы сегодня пойдем кормить лошадок? — воодушевленно интересуется Никитка, проносится мимо меня через всю кухню и высовывается в окно.

— Да, но только после завтрака, — с улыбкой поглядываю на него, не забывая переворачивать оладьи на сковороде. — Мой руки и садись за стол.

— Так чистые же! — протягивает ладошки и, помедлив, для пущей убедительности вытирает их об штаны. Поймав мой укоризненный взгляд, он всё — таки бежит в ванную. — Интересно, как там папка Леший без нас? — выкрикивает оттуда, забыв прикрыть дверь. — Он же приедет?

Простодушный вопрос вгоняет меня в ступор и вызывает острый укол за ребрами. Я не знаю, как признаться сыну, что на протяжении последних дней мы скрываемся от его родного отца.

— Нет, милый, Тихон очень занят…

«Своей бывшей и твоей биомамой», — ехидно добавляет внутренний голос.

Веселая мордочка, которую я хотела нарисовать на оладушке малиновым джемом, превращается в кровавое месиво. Беру другой со сковороды, дрожащей рукой укладываю его на чистую тарелку и повторяю манипуляцию. Получается тоже кривовато, но хотя бы не похоже на заставку фильма ужасов.

Вымученно выдавливаю из себя улыбку, когда Никитка возвращается на кухню со своим преданным хаски, который так и остался с нами. Если посудить, я украла у Дикарева и сына, и собаку, и даже охрану. Представляю, как он рвет и мечет, бросив все силы на наши поиски. Пусть москвичка ненаглядная его утешает.

— Снежок по нему скучает. И я тоже, — с грустью вздыхает мой мальчик, потрепав пса по холке. — Я бы показал ему конюшню. Как думаешь, папа Леший любит лошадей?

Я подаю сыну оладушки с чаем, целую его в макушку и, избегая прямого зрительного контакта, отворачиваюсь к окну. Украдкой смахиваю слёзы со щек. Тоскливо, черт возьми! Как будто в душу нагадили. Снова. И четко в то же самое место, где ещё не выветрился помет Золотарева.

— Очень, — цежу чуть слышно, всматриваясь вдаль, — особенно племенных кобыл.

Перед глазами всплывает скачущая на Тихоне девица, а в ушах ее мерзкий голос: «Заберем сына и воспитаем его вместе». Я часто моргаю, чтобы отогнать навязчивые картинки. Фокусируюсь на природе за узорчатым стеклом, пытаясь стереть пережитую грязь этой белоснежной красотой.

Вокруг простирается живописная местность. Просторные пастбища, запорошенные снегом и огражденные прочным забором, деревянные конюшни, покрытые серебристым инеем, затаившиеся среди деревьев уютные домики для рабочих, в одном из которых с легкой руки гостеприимного хозяина поселились мы всей семьей.

Мы по — прежнему в Магаданской области. Взять билеты на поезд или самолет — это значит рассекретить себя, а на машине с семилетним ребёнком сложно преодолевать большие расстояния. Я решила довериться народной мудрости: если хочешь что — то спрятать, оставь это на видном месте. Никому в голову не взбредет искать нас здесь, в самом сердце конной фермы, которая раскинулась на десятки гектаров.

Я даже не знала о ее существовании, все произошло спонтанно и совершенно случайно. Наверное, знак свыше… Мы застряли в тайге поздно вечером, искали ночлег, и вдруг один парень из охраны вспомнил об этом месте. Оказалось, он знаком с хозяином, так что встретили нас дружелюбно, накормили и разрешили остаться до утра. Стоило отцу обмолвиться, что он заслуженный ветеринар, так с нас и вовсе начали пылинки сдувать. Оказалось, в стаде с начала зимы болеют лошади, и никто не может выявить причину. Папе пришлось посреди ночи осматривать копытных пациентов, выписывать лекарства и давать рекомендации по уходу. Как только животным полегчало, мы получили бессрочный абонемент на проживание в отдельном домике.

Злоупотреблять добротой хозяина мы не собираемся, но нам нужна передышка, чтобы определиться, как поступить дальше. За Никитку я буду бороться до последнего вздоха. И сейчас дистанционно ищу юристов, которые помогут мне сохранить материнские права. Если Тихон со своей зазнобой думают, что я легко сдамся, то они ошибаются.

— О чем задумалась, доча? — неожиданно спрашивает мама, подкравшись сзади и застав меня врасплох. Я вздрагиваю, а она ласково поглаживает меня по спине. — О нем?

— Нет, конечно, — фыркаю, скрестив руки на груди. — Сдался мне этот Дикарь неотесанный!

— А я ведь даже не уточнила, о ком именно, — хитро протягивает она, встав рядом со мной. Приоткрыв форточку, делает глубокий вдох и выдыхает с улыбкой. — Красиво здесь всё — таки, спокойно, тихо и дышится свободно. Теперь я понимаю, почему ты захотела остаться в богом забытой тайге.

— Уже перехотела, — огрызаюсь, как капризная девчонка, и хмурюсь, заметив в маминой руке телефон. — Кто звонил? Опять тетя Аня? Не вздумай проговориться ей, где мы, иначе я ещё и у тебя все средства связи конфискую.

— Телохранителями своими командовать будешь, а мать сама знает, что делает, — строго осекает меня. Оборачивается, заслышав тяжелые шаги, и рявкает командным тоном: — Так, ребята, быстро и сытно завтракайте, вам силы нужны, а потом поможете овощи на борщ почистить. Четыре здоровых лба — и без дела по дому бродите. Непорядок.

— Так точно, — гремят мужики, послушно устраиваясь за столом.

Никитка двигает к ним блюдо с оладьями, передает варенье и мед, доброжелательно улыбаясь при этом, а потом срывается с места, чтобы разбудить деда, иначе «без него все съедят». Снежок с громким лаем хвостиком бежит за ним. Рассмеявшись, я снова поворачиваюсь к окну.

— Боже, мам, хватит дрессировать бедных охранников, — тихо прошу, чтобы ребята не слышали. — С ними даже Тихон мягче обращался, а он очень суровый и грубый.

— Они ведь по его приказу остались защищать тебя, как верные псы, — как бы невзначай роняет мать. — Разве может человек, который так заботится о тебе, взять и изменить? Ты же сама рассказывала нам, какой он хороший, добрый, справедливый. В голове не укладывается. Может, ты все неправильно поняла? А твой Дикарев сейчас места себе не находит? Переживает, ищет тебя, хочет вернуть…

— Все, чего он хочет, так это забрать у меня Никитку, — выпаливаю со злостью. — Но у него и его воблы ничего не получится. Сожгу обоих, если придется.

— Ох, какая ты у нас импульсивная. Сама страдаешь и мужика мучаешь. — Мама целует меня в щеку и качает головой. — Ну, поступай как знаешь. Мы с отцом в любом случае на твоей стороне.

— Спасибо, без вас бы я не справилась. Ни тогда с Золотаревым, ни сейчас с этим… гадом лесным, — шиплю обиженно.

— Иди тоже поешь, а то похудела сильно. Я пока Вите кофе сварю.

Мама отходит от меня, однако я так и застываю у окна, кутаясь в шаль. Завороженно смотрю на падающий снег, не вникая в разговоры за спиной. Я словно окружена стеклянным куполом, внутри которого варюсь в своих переживаниях.

Завтрак заканчивается, все расходятся по делам: папа пообещал наведаться в конюшни, мама отправила Дикаревских амбалов в подвал за картошкой и закатками, которые нам разрешил брать хозяин, а Никитка играет в комнате с хаски.

Я наливаю себе остывший кофе, возвращаюсь к окну — и выпускаю чашку из рук, когда вижу на светлом фоне бескрайней пелены снега черный «Патриот», который движется целенаправленно к нашему домику.

Внедорожник тормозит напротив крыльца, водительская дверь распахивается настежь — и на промерзлую землю бодро соскакивает… Дикарев. Огромный, брутальный, несокрушимый. Красивый засранец, аж сердце екает! Под расстегнутой курткой — новый костюм темно — синего цвета, впервые с рубашкой вместо привычного свитера, будто он свататься приехал. В руках — какие — то бумаги, подмышкой — два букета цветов, декорированных еловыми ветвями. Тихон безошибочно находит меня взглядом в окне, будто почувствовал, что я наблюдаю за ним, и широко улыбается как ни в чем не бывало.

В этот момент страх отступает, а я достигаю точки кипения. Крышечка слетает... Не вовремя во мне просыпается та самая народная мстительница, которая не прощает предательство.

— Нашел всё — таки, — произношу одними губами, мрачно сводя брови к переносице. — Что ж, сам виноват…

Дикарев поднимается по ступенькам и скрывается из поля зрения, а спустя несколько секунд я слышу настойчивый стук в дверь. У самого рыльце в пушку, а смеет тарабанить так, будто хозяин домой вернулся. Самоуверенный бирюк!

Как в тумане, я хватаю с плиты турку с остатками кофе, фурией вылетаю в коридор и, распахнув дверь, не глядя выплескиваю черную жижу в проем, а следом запускаю и саму посуду. Представляю, как обтекает Тихон, размазывая остатки жмыха по отутюженной рубашке, но легче не становится. Наоборот, так горько и обидно, что выть хочется.

Вместо мужского мата раздается звяканье металла об ступени, и в запале я не сразу понимаю, что на пороге никого нет. И не было…

— Все? Теперь мы можем спокойно поговорить? — невозмутимо доносится из — за угла, и только потом появляется Тихон, все такой же чистенький и ухоженный. — Твоя реакция предсказуема, Лиза, и в некоторой мере обоснована, но я ни в чем не виноват перед тобой.

— Нам не о чем говорить, я все видела и слышала. Убирайся к своей крысе и забудь о моем сыне, иначе я тебе эти елки в самые труднодоступные места засуну, — шиплю угрожающе, кивая на букеты, а сама реву в три ручья, как дура.

— Тише, Лиза...

Из — за пелены слез ничего не вижу, кроме очертаний внушительной фигуры, приближающейся ко мне. Пара шагов — и широкие плечи перекрывают весь проем, а мощный торс заслоняет мне солнечный свет. За дни в разлуке я отвыкла от его габаритов, но в состоянии аффекта тявкаю на громилу, как моська на слона:

— Пошел вон, я сказала!

В ответ доносится тяжелый вздох. Цветы и папка летят на пол, Дикарев переступает через них, подходит ко мне вплотную и обхватывает большими, холодными ладонями мои горящие щеки, крепко фиксируя лицо, чтобы я не отвернулась. Я цепляюсь за его запястья, царапаюсь, но ему все равно.

Не шелохнется. И хватки не ослабляет.

— Ты если подглядываешь, то будь добра — досматривай до конца, — рычит он мне в губы. — Дуреха ревнивая, не было ничего. Я только тебя люблю.

Впервые за все время суровый медведь произносит эти слова, и меня словно парализует. Смотрю на него широко распахнутыми глазами, не дыша и не моргая, а он врезается в мой рот поцелуем, жестким и безапелляционным. Отрезает доступ кислорода, толкается языком, вторгается глубже, буквально насилуя среди бела дня. Пожирает меня так жадно и грубо, как будто изголодался.

Животное! Дикарь! Кто так извиняется?

Но я обмякаю в его звериных объятиях и впиваюсь пальцами в лацканы пиджака, чтобы не упасть, ненароком вырываю пуговицу из петли, сминаю хрустящий хлопок рубашки. Чувствую, как бешено бьется его сердце под моими ладонями, задыхаюсь от накативших эмоций и отвечаю на поцелуй.

— Я соскучился, ведьма безумная, — жарко нашептывает Тихон, не отпуская меня, и снова жалит в губы. — Никто мне, кроме тебя, не нужен. Приворожила.

— Делать мне больше нечего. В лес иди, бирюк, — мурлычу ему в рот.

— С тобой хоть на край света, — ухмыляется он, целуя меня нежнее и аккуратнее, насколько только способен дикий зверь. Собирает губами влагу с моих щек, порывисто обнимает меня, выбивая весь воздух из легких, и крепко прижимает к себе.

— Придушишь, — тихонько пищу, уткнувшись носом в его шею.

Не сдержавшись, невесомо касаюсь губами места, где буянит пульс, и тот зашкаливает от моего поцелуя. Я глубоко вдыхаю аромат дорогого, благородного, но чужого парфюма, выискивая под ним естественный запах моего мужчины, и, поймав наконец знакомые нотки, улетаю в нирвану.

— Заслужила, — хрипит Дикарь, смягчаясь и очеловечиваясь. Накрывает лапой мой затылок, неуклюже гладит по голове, зарывается пальцами в волосы, дергая и путая пряди.

— Чего так вырядился? — бубню из вредности.

Не признаюсь же я, что он шикарный мужчина. Тарзан в свадебном костюме.

— Так свататься ехал, — ворчит.

— Любишь, значит? — тихонько переспрашиваю, игриво водя пальцами по его прессу, который напрягается и каменеет, четче очерчиваясь под тканью рубашки.

— Иначе стал бы я здоровьем рисковать? Ты же как шаровая молния, хаотична и опасна для жизни. В здравом уме от такой убегать надо, а я следом гоняюсь, — глухо посмеивается он, целуя меня в макушку, а я легко хлопаю его по вздымающейся груди.

Дышу тяжело, сбивчиво, будто марафон пробежала. Мне надо успокоиться, остыть и все осознать. Дикарев это понимает, поэтому молчит и терпеливо ждет, когда меня отпустит. Некоторое время мы стоим обнявшись, пока тишину не разрывает собачий лай. Следом раздается топот детских ног.

— Папа Леший приехал! — радостно вопит Никитка на весь дом, мгновенно рассекретив нас. — Ба — а — а, иди скорее встречать! — выкрикивает в потолок, а сам мчится к нам и врезается Тихону в ноги. — Я так тебя ждал, а мама сказала, что ты занят.

— Ну — у-у… Если мама говорит, значит, так и есть.

Укоризненно покачав головой, Дикарев выпускает меня из капкана своих лап — и, опустившись на одно колено, протягивает руки к сыну. Никитка повисает на его шее, визжит на ухо, едва не оглушая, но он даже не морщится. С другой стороны на Тихона нападает Снежок, становится на задние лапы, передними опершись о плечо хозяина, скулит и суетливо лижет его в щеку.

— Ты больше нас одних не отпускай, — просит мой мальчик, а я украдкой смахиваю слёзы.

Какие они у меня хорошие. Большой медведь и маленький мишка.

— Ни за что на свете, — обещает Тихон, чмокая его в лоб, и прижимает к себе.

Такую теплую семейную картину и застает моя мама, выглянув из комнаты. Затаив дыхание, с трепетом наблюдает за ними, приложив руку к груди, потом поднимает взгляд на меня — и на ее серьёзном лице написано, что если кого и отлучат от семьи, то не Дикарева, которого она видит впервые в жизни, а… меня. Я неловко улыбаюсь, чтобы снизить градус напряжения, но мама упирает руки в бока, подтверждая мою догадку.

Ох, уж этот папка Леший. Всех очаровал!

— У меня полный багажник игрушек для тебя, сынок, — приговаривает Дикарев, обнимая нашего мальчика. — Пойдем смотреть, когда мама позволит.

— Класс! Ты лучший! — искренне восклицает Никитка.

— Вы, наверное, Тихон? — мягко обращается к нему мама, немного смущаясь, что для нее несвойственно. — Приятно познакомиться, извините, что при таких обстоятельствах, — и меня в бок толкает. Не скрывает, как ей стыдно за свою непутевую дочь, которая вынудила хорошего человека по всей тайге носиться.

«Извела мужика», — читаю по губам. Странно, но Золотарева, несмотря на все его заслуги и регалии, она с первой встречи восприняла в штыки, а Тихона не только приняла безоговорочно, так ещё и жалеет, как родного сына.

Если честно, теперь я тоже чувствую себя виноватой. Погорячилась малость, перегнула в панике палку — надо было обсудить все на берегу, точнее прямо в его кабинете, а заодно и воблу за патлы оттаскать. Жаль, такой шанс упустила, но свою ошибку не готова признать. Упрямо молчу, надув щеки и нахохлившись. Наедине помиримся, без свидетелей.

— Здравствуйте! Взаимно, — вскидывает голову Дикарев, и я впервые вижу его таким растерянным. — Прекрасно выглядите.

Мама скептически осматривает свой заляпанный домашний халат, жеманно поправляет собранные в небрежный пучок волосы и, окончательно растаяв, лучезарно улыбается. Тихон что — то шепчет Никитке, отпускает его, а сам подрывается на ноги, вытягиваясь по струнке перед потенциальной тёщей.

Мне показалось или он нервничает? Напряжен, как угодивший в капкан медведь.

Вспомнив про цветы, он суматошно рыщет взглядом по помещению, находит их на пороге, и, извинившись, поднимает вместе с загадочной папкой. Сдув с лепестков несуществующую пыль, вручает один букет матери.

— Это вам. Спасибо за такую прекрасную дочь.

Я вспыхиваю, опешив от неожиданного комплимента, мама снова стреляет в меня красноречивым взглядом, намекая, что такого мужика надо брать и тащить в пещеру, пока тепленький, а Никитка не отходит от него ни на шаг.

Тихон задумчиво крутит в руке второй букет, который, по всей вероятности, предназначался мне, но дарить не спешит. Потрогав колючие еловые ветки кончиками пальцев, он мрачно косится на меня, после чего проносит его мимо моего лица и… отдает маме. Провожаю цветы тоскливым взглядом.

— И этот тоже заберите, а то больно травмоопасный, — угрюмо просит Дикарев, снова зыркнув в мою сторону.

— Какие красивые, — с улыбкой протягивает мама, любуясь бутонами и вдыхая их нежный аромат. — Надо поставить в воду. Проходите, Тихон, чувствуйте себя как дома.

Поманив дорогого гостя, мама направляется на кухню. В проходе сталкивается с охранниками, которые высыпали на шум и голоса.

— Все в порядке, хозяйка? — ребята смотрят то на меня, то на маму. Убедившись, что мы целы и невредимы, наконец — то обращают внимание на Дикарева, держащего за руку сына. — Здравия желаем, Тихон Алексеевич! — гремят на весь дом, так что стекла дребезжат.

— И вам не хворать, — хмуро изучает он своих бойцов, против воли оказавшихся в моем подчинении. — Почему на звонки не отвечаем? Телефоны где?

— Хозяйка изъяла, — главный кивает на меня, сдав с потрохами.

— Кхм, — покашливает Тихон, поворачиваясь ко мне. Делаю вид, что ничего не понимаю. — Чем здесь заняты? — продолжает допрос, и мне жаль их становится.

— Картошку чистим, — честно докладывает один, демонстрируя ведро. — На борщ, — добавляет второй. Ещё двое благоразумно молчат.

— Издеваетесь? — гаркает Дикарев, сорвавшись. — Что я вам приказывал?

— Охранять хозяйку ценой жизни, — перечисляют без заминки. — Не упускать из вида. В случае опасности спрятать вместе с сыном. Быть рядом.

— Не ругай парней, Тихон, — уговариваю его, взяв под локоть. — Технически приказ выполнен, остальное — нюансы, — поглаживаю по плечу и чувствую, как расслабляются мышцы. Дикарь усмиряется. — Думаешь, мне и тем более моей маме можно отказать?

Встречаемся взглядами. Я улыбаюсь и подмигиваю ему, он смягчается, целует меня в щеку. Вздохнув, дает охране отмашку:

— Свободны. Хрен с вами.

Секьюрити исчезают мгновенно, как ниндзя, пока босс не передумал. Стоит всем разойтись, как дверь в коридоре открывается, и с мороза в дом влетает отец. Скидывает рабочий тулуп, стряхивает снег с ботинок, зябко передергивает плечами, растирает покрасневшие руки и согревает их своим дыханием.

— Наташ, ставь чайник. Замерз как собака, — выкрикивает он и застывает, увидев Тихона рядом со мной. — Какими судьбами? — тянет недружелюбно.

— Приехал за вашей дочерью и Никиткой, — без задней мысли отвечает он и протягивает ладонь, которая так и зависает в воздухе. — Тихон Дикарев, начбез.

Когда мы впопыхах сбегали с лыжной базы, я рассказала родителям, как застала своего мужчину с бывшей и что они хотят забрать у меня сына. Расплакалась на эмоциях, папа меня долго утешал и поклялся яйца этому «менту поганому» оторвать, если посмеет явиться. Сейчас он становится темнее грозовой тучи. Судя по хмурому выражению лица, отец свое обещание не забыл…

— Виктор, ветеринар, — скупо представляется, нехотя пожимая Тихону руку. — Кастрирую кобелей без наркоза.

— Ну, па — а — ап! — возмущенно осекаю его.

— Витя! — кричит мама из кухни.

Дикарев и глазом не моргнет — он в себе уверен. Значит, и правда чист передо мной…

— Я гарантирую, что ваши навыки не пригодятся, — произносит стальным тоном.

— Пап, ты все неправильно понял, — пытаюсь сгладить ситуацию. — Точнее, я ошиблась. Тихон не кобель, я… обозналась.

— Кстати, о кобелях. У меня кое — что есть для тебя, Лиза.

Дикарев вручает мне ту самую папку, которую держал подмышкой. Я недоуменно открываю ее, листаю бумаги и…. не верю своим глазам.

— Ч — что это? — заикаюсь от шока.

— Документы на развод, Золотарев все подписал, а ещё подтвердил, что не претендует на сына.

— Но… как?

— Я его… убедил, — Тихон подозрительно отводит взгляд, и я в глубине души злорадствую. Надеюсь, он за меня отомстил. По доброй воле Игнат никогда бы не отпустил нас.

— Дарина тоже оставила парочку автографов, так что опасности не представляет. Если учесть, как она драпала от меня из Магадана, мы точно никогда ее не увидим, — злобно ухмыляется Дикарев.

— Как же те люди, которые приехали к нам домой? Из ФСБ... Они искали Никитку, — произношу шепотом, чтобы не пугать стоящего рядом сына. Тихон треплет его по макушке, широко улыбается. Значит, все в порядке?

— Оборотни в погонах преследовали вас незаконно, и сейчас ими серьёзно занимаются, как и организаторами этой позорной операции. В общем, головы полетят, и я искренне рад этому. Давно пора было навести там порядок. Тебе больше нечего бояться, Лиза. Выждем некоторое время, чтобы все службы отработали, после чего ты с сыном сможешь без проблем вылетать в Москву, никто вас не тронет.

— В Москву? — часто моргаю.

Тихон нас прогоняет? Но я так устала бегать…

— Ты не ослышалась. Теперь ты свободная женщина, — безжалостно добивает меня.

— Свободная? — голос срывается.

— Да, — кивает без заминки, и мне хочется его ударить. Но он вовремя поясняет: — Тебе больше ничего не мешает выйти за меня замуж. Виктор, я прошу руки вашей дочери, — резко поворачивается к отцу.

— Лиза? — вопросительно зовет меня папа, окончательно запутавшись в наших отношениях, а я девочка и не хочу ничего решать.

Меня только что прокатили на эмоциональных качелях, дайте отдышаться! Чувствую на себе прожигающий до костей мамин взгляд. Она точно меня отшлепает, как в детстве, если я откажу.

— Эм — м — м — м, — закусываю губу.

Тихон берет меня за руку, видит на пальце кольцо, которое подарил мне на Новый год, и победно выгибает бровь. В прищуренных глазах цвета голубого льда вспыхивает огонь.

— Вообще — то ты обещала стать моей женой. Забыла, как сказала «да»? — напоминает про нашу бурную новогоднюю ночь, смутив меня и вогнав в краску. Это запрещённый прием!

— Мамуль, соглашайся. Пусть он будет нашим папой, — простодушно выпаливает Никитка. И прижимается к растроганному Дикарю. — Ты же не против?

— Он и есть твой отец, сынок, — произношу спокойно и легко, чувствуя, как камень с души слетает. — Настоящий.

— Правда, мам? — округляет глаза он. — А как же тот папа? Который меня ругал и тебя обидел...

— Нам его подкинули, он плохой, — объясняю на доступном ребёнку языке, потому что правда может его ранить. Я приседаю к сыночку, сжимаю его ладошки, смотрю в глаза, такие же небесно — голубые, как у отца. — Но Тихон нас все равно нашел, потому что очень тебя любит.

— Долго искал, — печально вздыхает.

— Прости, сынок, — с горечью шелестит сверху. Дикарев опускается рядом с нами.

— Больше не теряй, растяпа, — поучительно тянет Никитка, пригрозив ему пальчиком.

И мы вместе смеемся. Тихон расцеловывает сына, поднимает его на руки, тот хохочет заливисто, а мне так хорошо, что хочется плакать от счастья.

— Это надо отметить, — хлопает в ладоши мама, но по ее щекам текут слёзы. Сегодня она на редкость сентиментальна. Впрочем, я тоже. — Я накрою на стол! Лиза, поможешь мне? Кстати, ты не видела турку? Я хочу Тихону свой фирменный кофе сварить…

Дикарев бросает взгляд на закрытую дверь, после чего с хитрой улыбкой смотрит на меня. Я поджимаю губы, густо краснея. Каюсь, психанула. Подумаешь, с кем не бывает.

— Я буду чай, — выдавливает он из себя сквозь хриплый смех. Наклонившись ко мне, чуть слышно выдыхает на ухо: — Все равно люблю тебя, ведьма.

— И я тебя, Дикарь, — признаюсь так же тихо, чтобы слышал только он. В ответ доносится довольный рокот.

— Всё — таки Дед Мороз существует, — неожиданно изрекает Никитка и обнимает нас обоих, широко раскинув руки. — Я на Новый год себе папку Лешего загадал! Сбылось! Хм — м — м, а это значит, у меня появятся ещё дедушка и бабушка? Когда я с ними познакомлюсь?

Тихон напрягается, каменеет, скрипит зубами, но сыну отказать не может.

— Скоро… Ты увидишься со всеми, — задумчиво обещает.

Никитка не скрывает восторга, а я просто учусь доверять нашему папке — медведю. Как он скажет, так и поступим. Больше никакой самодеятельности!

Ну, почти…

Несколько месяцев спустя

Москва

Дикарев

— Дедушка болеет? — с искренним сожалением шепчет Никитка, вкладывая влажную ладошку в мою лапу. Я аккуратно сжимаю маленькие пальчики.

Знал бы ты, сынок, что натворил твой дед в прошлом… наверное, все равно простил бы его. Детское сердце не знает злобы и мести.

— Да, он очень болен, — хмуро бросаю. — Мы здесь, чтобы его проведать. Ты не против?

— Я хочу с ним познакомиться, — активно кивает и подает вторую руку Лизе, которая помогла мне принять это непростое решение. У моей жены такое же большое, чистое сердце, как и у сына. — Мамуль, не отставай! Мы должны успеть к дедушке.

— Успеем, родной…

Мы вместе заходим в хоспис, накидываем халаты на плечи, и медсестра показывает нам нужную палату. После короткого, чисто символического стука я осторожно открываю дверь. Внутри царит гробовая тишина, нарушаемая писком медицинских приборов.

Машинально заслонив собой жену и сына, я переступаю порог и замираю, когда взгляд падает на генерала. Не верится, что этот бледный, изможденный, высохший человек, прикованный к больничной койке, когда — то вершил судьбы подчиненных и жонглировал чужими жизнями. Раньше он мог уничтожить любого по щелчку пальцев, а сейчас не в состоянии самостоятельно сходить в туалет.

— Вы кто? — хрипло спрашивает генерал, повернув ко мне голову.

— Не признали, кого восемь лет назад выперли с треском из спецслужб? — приспускаю стерильную маску, чтобы полностью открыть лицо. Медленно подхожу к его постели, чтобы он лучше меня рассмотрел.

— Дикарев? — вскидывает он седые брови. В потухших глазах, обрамленных глубокими морщинами, мелькает узнавание, на лбу залегают кривые борозды. — Ты сильно изменился…

— Вы тоже, — мрачно отмечаю. Болезнь его не пощадила.

— Не в лучшую сторону, — пытается улыбнуться, но получается слабо. — Зачем ты приехал? Проверить, насколько все запущено? Не переживай, не выкарабкаюсь. На этот раз я проиграл.

— Скажу честно, мне все равно, — холодно произношу, пытаясь унять острую боль в груди. На самом деле я сопереживаю этому человеку, хотя и не должен. Страшно видеть его таким беспомощным. — Я подумал, что вы хотели бы увидеть своего внука.

— Его всё — таки нашли? Где он?

Генерал приподнимается на подушках, хотя любое движение дается ему с трудом, и устремляет полный надежды взгляд в сторону входа. Я жестом подзываю к себе сына.

— Привет, дедуля, — с легким волнением здоровается он, переминаясь с ноги на ногу. — Меня зовут Никитка, мне исполнилось семь. В сентябре я пойду в школу. Обещаю учиться хорошо, чтобы вырасти умным, сильным и стать полицейским. А ещё я подарок тебе принес. Надеюсь, понравится. Я старался.

Голос ребёнка едва заметно дрожит, и я поглаживаю его по спине, чтобы поддержать и ободрить. Боковым зрением слежу за реакцией генерала. Если он вздумает что — то отчудить или сказать в своем репертуаре, мы просто встанем и уйдем…

— Какой ты взрослый, — доносится сипло.

Улыбнувшись, Никитка протягивает ему немного помятый, по — детски простой и наивный рисунок, на котором изображен дед, держащий на руках внука, а на фоне — зеленая, цветущая тайга, голубое небо с облаками, яркое солнце.

До лета генерал, скорее всего, не доживет….

Пересекаемся взглядами. Он тоже все понимает, в глазах — безысходность и смирение. Именно в этот момент старик многое осознает. По его щеке скатывается слеза, руки трясутся, когда он берет детские ладошки вместе с рисунком, бережно поглаживает их, подносит к обескровленным губам.

— Ну, здравствуй, внучок, я так рад, что мы всё — таки встретились, — произносит он еле слышно. — Прости меня, — и прижимает растерянного мальчика к себе.

Взглядом показываю Никитке, что все в порядке, и он понимающе моргает, обнимая деда в ответ. Лиза с грустью наблюдает за ними со стороны.

— И ты прости меня, Дикарев, если сможешь, — вдруг добавляет генерал, глядя на меня. — Я был не прав. Зря я разлучил вас с Дариной. В последнее время я часто думаю о том, что все могло сложиться иначе, если бы я не вмешался...

— Не дай бог, — выпаливаю я, покосившись на напряженную супругу. — Знаете, я благодарен вам за то, что отвели меня от беды в лице вашей дочери. Не хочу даже представлять, какой могла быть моя жизнь, потому что сейчас я получил все, о чем только мечтал, — поманив Лизу, я усаживаю ее к себе на колено и приобнимаю за талию. Рукой накрываю ее правую ладонь, на безымянном пальце которой гордо поблескивает обручальное кольцо, такое же, как у меня. — Я женат и счастлив в браке, мы воспитываем сына в любви. Каким бы тяжелым и тернистым ни был мой путь, я бы прошел его ещё раз, лишь бы оказаться в этой же точке.

— Понимаю, — с горечью сипит генерал, изучая нас исподлобья. Вздохнув обреченно, он возвращает все внимание внуку, ласково треплет его по макушке, изучает пристально и не может налюбоваться единственным продолжением своего рода.

— Если действительно хотите искупить свою вину, прекратите возню с наследством, — прошу его ледяным тоном. — Ваши грязные деньги приносят только горе, заберите их, отдайте на благотворительность, плевать! Главное, оставьте нашу семью в покое.

— Это моя последняя воля, Дикарев! Я вызову нотариуса и оформлю все без вашего участия, а мой внук сам решит, что делать с имуществом, когда вырастет. Приказы не обсуждаются!

— Вы всегда были упертым, как баран, — перебиваю его, психанув, и Лиза успокаивающе поглаживает меня по предплечью. Моя рыжая смирительная рубашка.

— Ты тоже, Тихон. С такими генами наш мальчик вырастет настоящим полковником, — натужно смеется генерал, закашливается, а Никитка заботливо подает ему стакан воды с тумбочки. Смочив горло, он серьёзно смотрит на внука. — Ты мой единственный наследник, Никита Тихонович Дикарев, и я очень хочу, чтобы тебе досталось все, ради чего я горбатился всю жизнь.

— Деда, так у меня же все есть, — простодушно разводит руками наш мальчик. — Ты, главное, выздоравливай скорее. Вместе в тайгу поедем, я тебя с Рэмбо и Снежком познакомлю. Договорились?

Вместо ответа генерал целует его в лоб, а потом прижимает к груди и беззвучно плачет. Никитка обнимает деда за шею обеими ручками, не до конца понимая, что происходит, и веря в лучшее, Лиза рядом со мной тихонько всхлипывает на эмоциях, и мне самому, если честно, становится не по себе. Зудит что — то за ребрами, скребется и мешает ненавидеть человека, который отнял у меня прошлую жизнь, но, сам того не ведая, подарил мне настоящее счастье.

— Я вас прощаю, — приглушенно бурчу, крепче обнимая жену.

— Спасибо, — шелестит тихо, как ветер. — Пока я ещё жив, я сделаю все, чтобы вашу семью не тревожили. Можешь не переживать, никто вас не тронет, но Никита останется моим наследником.

Мы покидаем хоспис в смешанных чувствах. Сынок воодушевлен и доволен после встречи с дедом, спрашивает, когда мы ещё раз его навестим, а я не знаю, что ему ответить, чтобы не обмануть. Власть, деньги, вражда, ненависть и обиды — все стало пустым перед лицом вечности. Наверное, правильнее будет — просто жить дальше. Не загадывать. И наслаждаться каждым днем.

— Пап, а к третьему деду когда поедем? — напоминает Никитка уже в машине, поднимая очень болезненную для меня тему. — Он ведь тоже хороший? Надеюсь, он меня полюбит…

— Не хочет, заставим, — цежу сдавленно, предвкушая нелегкую семейную встречу в резиденции министра здравоохранения Алексея, мать его, Дикарева. — Не сможет, научим, — рычу в унисон с ревом двигателя.

Спустя столько лет. Снова вместе. За одним столом.

Как бы пережить этот вечер, черт возьми!

Лиза

— Ты шикар — р — р — р — р — рная, жена моя, — раздается за спиной грудной рык, а на талию ложатся широкие, горячие ладони. — Забрать бы тебя домой и не выпускать из постели, а не вот это вот все. Ненавижу гребаную Москву…

Тихон обнимает меня сзади, соединяя кисти в замок под грудью, упирается подбородком в макушку и медленно облизывает взглядом мое отражение в зеркале. На мне черное коктейльное платье а — силуэта, декольте украшает изумрудное колье, которое он подарил мне на Новый год. Муж тоже одет торжественно — мускулистая махина упакована в сдержанный деловой костюм, под пиджаком бугрятся мышцы, и кажется, что при резком движении ткань разойдется по швам.

Звериную сущность не спрятать, особенно когда Дикарь на взводе.

— Признай, что ты нервничаешь перед встречей с отцом, и город здесь не при чем, — мягко отзываюсь я, прокручиваясь в сильных руках, чтобы оказаться с Тихоном лицом к лицу.

— Я не мальчик, чтобы папку бояться, — ворчит он, нахмурившись.

— Я не говорю про страх. Ты ведешь себя как обиженный ребёнок, — припечатываю его своей честностью. И компенсирую резкость нежным поцелуем. — Это будет ваш первый семейный ужин за долгие годы?

— И последний.

— Тихон, тебе не кажется, что пора закопать топор войны? — нежно уговариваю мужа, поглаживая его каменные плечи. — Ты отрекся от отца, оборвал с ним любые связи, всем вокруг лгал, что вы просто однофамильцы и ты не имеешь ничего общего с министром здравоохранения. Разве тебе стало от этого легче? Хватит, ты достаточно наказал и его, и себя. Даже на свадьбу родителей забыл пригласить, — напоминаю с укором.

— Я намеренно их не позвал. Ты сама хотела отпраздновать скромно в кругу семьи, а министр здравоохранения мне никто, — ощетинивается он, специально называя так отца. — Пусть скажет спасибо, что мы вообще приехали. Много чести…

С Тихоном мы расписались сразу же после того, как я получила свидетельство о разводе с Золотаревым. С корабля на бал. Вот такой легкомысленной я оказалась: не успел исчезнуть след от предыдущего обручального кольца, как я снова замужем. Но оттягивать неизбежное было невозможно — Дикарев настаивал, будто опасался, что я снова сбегу от него.

Мама с тетей Аней помогли мне выбрать свадебное платье, папа съездил с зятем за костюмами, Салтыков предоставил иглу — ресторан для торжественной церемонии и ужина, а гости, не успев разъехаться после Нового года, снова попали на праздник. Несмотря на спешку, свадьба была сказочной.

Разве может быть иначе в волшебной тайге?

Больше всех радовался Никитка, ведь мы наконец — то окольцевали его обожаемого папку Лешего. В свою очередь, Дикарев до конца вечера был собран и напряжен. Впрочем, он по жизни такой — пора бы привыкнуть. Теперь мы с сыном официально носим его фамилию, но он все равно не успокоился — и не отпускает нас ни на шаг.

Жуткий собственник. Настоящий зверь, оберегающий свою стаю.

— Уф — ф-ф, какой же ты упрямый! — Я впиваюсь пальцами в лацканы его пиджака, дергаю и тяну на себя. — Он твой родной отец, хочешь ты этого или нет.

— Мне плевать на него.

— Не верю, Дикарев! — повышаю голос до командного.

Он рычит недовольно, я фыркаю на него в ответ. Схлестываемся взглядами, и нас притягивает друг к другу, как магнитом. Тихон вгрызается в мои губы, как делает всегда, когда мы ссоримся. Он жадно целует меня, съедая помаду, грубо зарывается лапой в уложенные волнами волосы, портит прическу своим животным напором. Сделав шаг, впечатывает меня лопатками в зеркало. Я обмякаю в крепких мужских объятиях, позволяю этому неисправимому бирюку помириться со мной так, как он умеет.

Пусть расслабится слегка. Ведь последнее слово все равно будет со мной.

— Прекрати бороться с самим собой, — шиплю мужу в губы, а он закатывает глаза.

— Отец сам сделал свой выбор, когда выкинул меня из семьи.

— А как же мама? В чем она виновата?

— Она никогда с ним не спорила.

На секунду умолкаю, пропуская через себя его боль и обиду. Я понимаю Тихона, но в то же время хочу, чтобы он наконец — то отпустил ситуацию и простил родителей. Прежде всего, потому что ему самому от этого станет легче.

Наш общий тяжелый вздох разносится по небольшой комнатке, которую мой папа обычно использует как кабинет, но в эти дни уступил нам с Тихоном, так как она самая дальняя и изолированная в их квартире. Пока мы гостим у родителей, отец перебрался в проходной зал, обложившись бумагами, работами студентов и ноутбуком, а мама забрала Никитку к себе в спальню, чтобы оставить нас наедине. Несложно догадаться, зачем…

Родители мечтают о пополнении в нашей семье сильнее, чем мы сами. Однако никто пока не в курсе, что все уже свершилось, причем, если я правильно подсчитала срок, ещё в нашу первую безумную ночь в бане, когда зверь не особенно церемонился со мной, а оторвался по полной. Кто из нас тогда думал о защите? Да и после мы не особо осторожничали.

Сейчас Тихон не понимает, что играет с огнем, пререкаясь со мной. Гормоны бушуют, как взбунтовавшиеся пациенты психлечебницы, и не дай бог меня разозлить или расстроить. Я сама боюсь своего нового состояния.

— Сколько лет ты не видел сестру? — привожу последний аргумент, и суровый медведь меняется в лице, превращаясь в грустного плюшевого мишку. Алинка — его уязвимое место, за нее он любого порвать готов. И очень по ней скучает.

— Убедила, — кивает после паузы. — Ради нее я пойду. И ради тебя. Я должен отцу одну гребаную встречу за его услугу.

— Какую? — я не скрываю любопытства, забывая, что мужу нравится меня дразнить.

— Сюрприз, — щелкает он меня по носу и лукаво улыбается. — Узнаешь вечером, если старик все сделал правильно и не даст заднюю.

— М — м — м, тогда у меня тоже есть для тебя сюрприз, — выпаливаю на одном дыхании. Чмокнув его в уголок сжатых губ, игриво отталкиваю от себя. И отворачиваюсь к зеркалу, чтобы поправить макияж. — Мучайся теперь в неведении.

Из коридора доносятся шаги, намеренно громкие и тяжелые, чтобы не застать нас врасплох. Следом раздается стук в дверь, тоже отчетливый, но никто не входит, хотя мы даже не запирались.

Родители никогда не врываются к нам без разрешения.

— Сынок! — зовет Тихона моя мама таким тоном, от которого лично мне хочется спрятаться под одеяло. Однако он невозмутимо открывает ей дверь. — Что же ты творишь, дорогой? Мало того, что мы до последнего не знали, кто твой отец, так теперь ты хочешь, чтобы мы опоздали на встречу?

— Подождет, — лениво отмахивается Дикарев, позволяя маме заботливо поправить себе воротник рубашки, который я немного помяла. — Пусть он только рискнет что — то нам предъявить, и мы сразу же уедем.

— Неудобно, сынок. Лиза, повлияй на мужа, — забавно выглядывает она из — за его необъятной фигуры, видит меня и тепло улыбается. — Какие же вы у нас красивые! Готовы, детки?

— Да, мамуль, не волнуйся. Все под контролем, — уверенно произношу я, взяв мрачного супруга под локоть. — Мы успеем и будем на семейном ужине до конца, что бы ни случилось, — строго чеканю, а потом, встав на носочки, шепчу ему на ухо: — Смирись, медведь, пора выходить из спячки.

Особняк Дикаревых встречает нас холодной роскошью, от которой становится не по себе. В просторном холле все блестит стерильной чистотой, на мебели цвета слоновой кости ни пылинки, в глянцевую плитку на полу можно смотреться, как в зеркало. Высокие потолки и светлые стены визуально расширяют и без того огромное помещение. Посередине — лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж, налево — столовая, где накрыт стол на девять персон. Кто этот лишний гость — пока загадка. Нам и без него дико неловко, как будто оказались не в своей тарелке.

Никитка жмется ко мне, стесняется, родители держатся чуть поодаль, бросив нас первыми в пещеру самого старшего Дикаря. И только Тихон невозмутим и холоден, как айсберг. Но ровно до того момента, когда навстречу к нам выбегает красивая голубоглазая шатенка — и бесцеремонно повисает на его шее.

Не успеваю приревновать, как слышу тихое, трогательное: «Малинка» — и понимаю, что это младшая сестренка Тихона. На вид ей лет двадцать, каштановые волосы уложены в аккуратную прическу, миловидное лицо слегка тронуто невинным макияжем, хрупкая фигурка облачена в воздушное вечернее платье нежно — персикового цвета, подол взметается вверх, оголяя тонкие икры, и свободно развевается, когда брат приподнимает ее за талию и прокручивает вокруг своей оси.

— Ты постарел, Тишка, — звонко смеется девушка, потираясь румяной щекой о его бороду. — И стал похожим на полярного медведя.

— Заладили все одно и то же, — бурчит он, опуская ее на пол. — Где старик?

— Какой из...? — бросает себе под нос Алина, внезапно поникнув. Но в ее нереально больших небесно — голубых глазах вновь вспыхивают озорные огоньки, когда она смотрит на нас с Никиткой. — С семьей познакомишь? Не могу поверить, что у меня есть племянник!

Тихон неуклюже представляет нас, но его бойкая сестра перехватывает инициативу. Она дружески чмокает меня в щеку, оставляя легкий цветочный флер, и приседает к нашему сыну, бережно взяв его за руки.

— Я тетя Алина, — подчеркивает она, искренне улыбаясь.

— А я Никита Тихонович Дикарев, — с гордостью летит ей в ответ.

— Какой серьёзный! Весь в папку. Иди ко мне, малыш, — и, не дожидаясь разрешения, она расцеловывает моего младшего мишку. Начинает его щекотать, и по холлу разносится заливистый смех.

— Добрый вечер, — степенно доносится сверху, а мы машинально поднимаем головы.

По лестнице неторопливо, по — царски плавно спускается женщина аристократической внешности, похожая на взрослую копию Алины. Она кружит взглядом по холлу, останавливается на Тихоне — и ее глаза наполняются слезами, а пальцы впиваются в перила, будто ей резко стало нехорошо.

— Здравствуй, мам, — безэмоционально роняет он, и только я замечаю, как срывается его всегда твердый голос.

Мать Дикарева, а это именно она, порывается подойти к сыну, но ее останавливает седовласый супруг, аккуратно приобняв за талию. Ослепительная женщина вмиг становится его тенью.

Мужчины схлестываются непримиримыми взглядами, и я понимаю, в кого пошел Тихон. Неудивительно, что два таких сильных характера не смогли ужиться вместе.

— Я смотрю, почти все в сборе, — до последнего выдерживает ровный тон министр, не выдавая своего волнения. Легким взмахом руки приглашает нас в столовую. — Добро пожаловать. Будем знакомиться, уважаемые родственники, — оценивающе смотрит на моих родителей, переключается на меня, а затем опускает взгляд на внука. Его жесткие черты заметно смягчаются, уголки губ дергаются в легкой улыбке.

— Сделай лицо проще, отец, и к тебе потянутся люди, — беспардонно выпаливает Тихон, стирая никому не нужные барьеры и потоптавшись по правилам этикета. Рядом со мной прыскает от смеха Алина. — Мы не на прием граждан сюда пришли, выключай режим министра. Я не успел переступить порог дома, а уже тошнит от твоего пафоса.

В гостиной повисает неловкая тишина, которую разрывает звук тяжелых шагов моего любимого бирюка. Он сам приближается к матери, целует ее в щеку, бережно убирает слёзы тыльной стороной ладони, после чего твердо и сильно пожимает руку отцу.

— Ты сделал то, о чем я просил? — спрашивает прямо в лоб без прелюдий. — В конце концов, у нас договор…

— Я всегда выполняю свои обещания, — ворчит старший Дикарев, и в этот момент удивительно напоминает сына. — Елизавета, я правильно запомнил ваше имя? — поднимает взгляд на меня, и я теряюсь.

— Да, — нервно сглатываю.

— Вы просто очаровательны, моему сыну невероятно повезло, — улыбается он, и мне хочется верить, что это искренне. — Раз уж Тихон форсирует события, то сообщу вам новость сейчас, а не за столом, как планировал. Несколько месяцев назад я поручил своим людям в Минздраве детально изучить все обстоятельства вашего отстранения от медицинской службы, после чего была подана апелляция в суд. Настоящие виновные наказаны, в том числе Золотарев, который был уволен без права занимать руководящие должности. Впрочем, у него и без того проблем хватает, — хмыкает министр, хитро переглянувшись с сыном. Тихон удовлетворенно ухмыляется.

— Что? — переспрашиваю с сомнением, часто хлопая ресницами. — Я правда смогу снова работать акушером — гинекологом? — чувствую, как глаза щиплет от подступающих слез.

— Разумеется, — добивает меня свекор.

Муж обнимает меня за плечи, целует в висок, чтобы поддержать и успокоить, но мои расшатанные нервы уже танцуют джагу с гормонами и тараканами. Я мысленно попрощалась с любимым делом, почти смирилась с тем, что потеряла часть себя, а сейчас снова обретаю надежду. Я так счастлива, что даже больно и хочется расплакаться.

— Можно я вас обниму? — выпаливаю на эмоциях.

Не дожидаясь реакции, я поддаюсь порыву, подлетаю к свекру и обвиваю руками его шею. Он неловко поглаживает меня по спине, немного опешив.

— От лица министерства и больницы, где вы числились до этого вопиющего происшествия, я хочу попросить у вас прощения, Елизавета, — продолжает Дикарев. — Вы полностью восстановлены в профессии и можете возвращаться к труду. Более того, я хотел бы предложить вам должность заведующей в одном из московских роддомов. Как раз освободилась вакансия, и я думаю, вы справитесь. Что скажете, Елизавета?

Понимаю, что это вопрос с подвохом. Глава семейства хочет вернуть сына в родные пенаты, пусть даже таким хитрым способом.

Я оглядываюсь на Тихона. Он никоим образом не показывает своего недовольства, а наоборот, дает мне право выбора. Лишь кулаки сжаты и скулы напряжены. Дикарь привык жить в тайге, он не раз говорил мне, что не хочет возвращаться в столицу.

А что же я?

А я…. ЗА МУЖЕМ... И в огонь и в воду.

— Спасибо, но… — вежливо отстраняюсь от свекра, возвращаюсь к своему хмурому медведю. — Ещё перед Новым годом мне предложили должность в магаданском роддоме, но я не могла согласиться из — за решения суда. Теперь, если вы не против, я приму это предложение.

Я не лгу — это случилось, когда мы спасали Таю и ее королевскую двойню. Главный сказал тогда, что им не хватает специалистов с таким чутьем, как у меня. Надеюсь, с тех пор ничего не изменилось и место ещё не занято. В любом случае, я останусь с мужем, и его вздох облегчения лишь подтверждает, что я поступаю правильно.

— Очень жаль отпускать такие кадры, — цедит министр. Некоторое время он борется с собой, всё — таки капитулирует и тихо выдает: — Делай так, как велит сердце, Елизавета. В нашей профессии это главное. Я очень рад, что врачебная династия Дикаревых разрастается.

— Я не хочу быть доктором — я стану полицейским, — неожиданно вклинивается в беседу Никитка, обезоруживая всех своей детской непосредственностью.

Я замираю, испуганно переглядываюсь с Тихоном, ведь знаю, что яблоком раздора между ним и отцом стала именно профессия. Алексей Дикарев не простил сына, когда тот бросил медицину и ушел в ФСБ. Как сейчас аксакал отечественной медицины отреагирует на простодушный лепет внука — неизвестно. И, честно говоря, тревожно.

— Весь в отца, — чеканит он после гнетущей паузы и наклоняется к Никитке. — Будем знакомы, внучок? Я очень рад, что ты у нас появился.

Я шумно выдыхаю, когда дед берет внука на руки и несет в столовую, поманив всех нас жестом. Мать не отходит от Тихона и, взяв сына под руку, не может им налюбоваться. Мои родители расслабляются, послушно идут следом за хозяевами особняка, а я стараюсь держаться рядом с Алиной, которая кажется потерянной и чужой в собственном доме. Когда мы располагаемся за большим столом, я специально выбираю место справа от неё, а слева — стул пустует, и она то и дело поглядывает на него с отвращением и страхом.

— Все в порядке? — беру ее за руку.

— Все как принято у Дикаревых, — загадочно отвечает она, а затем заговорщическим тоном шепчет: — Мой вам совет, держитесь подальше от этого дома. Счастливее будете. Тишка в свое время не зря сбежал, я подумываю о том же.

И выпрямляется, сделав вид, что ничего не говорила.

Ровная осанка, безупречные манеры, королевская улыбка, невинно — чистая красота — все в этой девушке идеально. Однако глаза пустые и грустные. И спустя пару минут я понимаю, с чем это связано. Вернее, с кем…

— Вот и наш гость, — встает Дикарев, когда на пороге появляется мужчина средних лет. — Надеюсь, будущий член семьи.

Алина закашливается до слез, я протягиваю ей стакан воды — и она пьет большими глотками, будто мечтает в нем утопиться. На гостя принципиально не смотрит, а он, наоборот, пожирает девочку похотливым взглядом. На вид мужчина вдвое старше нее, красотой и мужественностью не блещёт, но преподносит себя так, будто купил ее с потрохами.

— Иван Андреевич Кац, — с гордостью рекомендует друга министр, — заслуженный хирург, доцент…

— Что — то человеческое будет или сплошные регалии? — мрачно перебивает отца Тихон.

— А это мой сын, и он…

— Лесничий из Магадана, — гремит насмешливо. Дикарь грубо пожимает руку гостю, намеренно шокируя его. Алина с любопытством наблюдает за их общением, явно принимая сторону брата. — Будем знакомы, эскулап.

— Взаимно, — морщится Кац, с трудом высвобождает ладонь из медвежьей хватки и брезгливо вытирает ее о брюки, думая, что его жест останется незамеченным.

Но я все вижу, вспыхиваю и завожусь с полуоборота. У меня возникает непреодолимое желание сжечь напомаженного чудака на костре святой инквизиции, предварительно усадив его на кол, но я пообещала себе помирить Тихона с семьей, а не разрушить все до основания.

— Акушерка, но в последнее время работаю в собачьем питомнике, — поддерживаю мужа, а заодно и его сестру, которая наслаждается ситуацией.

— Елизавета, что же вы прибедняетесь… — подает голос Дикарев, но его слова тонут в общем шуме. Все внимание направлено на бедного доцента, оказавшегося в медвежьей берлоге.

Бывает, что новый знакомый с порога не вписывается в семью. Казалось бы, уважаемый человек, но все как один чувствуют к нему отторжение. Что бы он ни делал, все равно останется чужим и будет изгнан из стаи. Маховик запущен, и его уже не остановить.

— Простой ветеринар, промышляю кастрацией. Обращайтесь, — на полном серьёзе кидает мой отец, заставляя его побледнеть. Мама укоризненно качает головой, поглядывая то на мужа, то на зятя, и одними губами лепечет: «Как дети малые».

Кац отшатывается от нас, вспоминает о цветах, которые принес с собой, и с видом победителя протягивает их покрасневшей Алине.

— Благодарю, Иван Андреевич, — холодно произносит она, не притрагиваясь к букету.

— Зачем так официально, милая? — приторно тянет мужчина, занимая свободное место, но девчонка машинально отодвигается. — Мы не чужие люди, тем более я… — он копошится в кармане под столом, что со стороны выглядит двусмысленно. — Я хочу сделать тебе предложение.

Наконец — то он выуживает кольцо с бриллиантом, небрежно опускает его на стол между тарелками. Увидев каменное лицо Алины, ищет поддержку у ее отца.

— Я прошу руки вашей дочери, — помпезно озвучивает свои планы.

— Ты знаешь, Иван, я буду только рад вашему союзу, — отзывается он. — Дочка? — с нажимом.

— Я подумаю, — она выдавливает из себя неестественную улыбку, изображая покорность.

— Как это по — женски. Все правильно, дамы нашей семьи знают себе цену.

Алексей Дикарев по — доброму смеется, убежденный, что его дочь кокетничает. Доцент тоже расслабляется, удовлетворенно кивает и алчно рассматривает будущую жену. В мыслях этот отвратительный докторишко уже имеет малышку Дикареву в разных позах. О чувствах здесь и речи не идет. Куда смотрит глава медицинской династии?

Пользуясь моментом, когда Кац отворачивается, Алина, обратившись в дьяволицу, как бы невзначай сбрасывает свой стакан со стола, и вода выплескивается неудавшемуся жениху на брюки. Он как ошпаренный подскакивает с места, разводит руки в стороны и широко расставляет ноги, а по всему паху разливается мокрое пятно.

— Есть средство хорошее от энуреза… — издевается Тихон.

— Кастрация? — подмигивает ему мой отец. И оба смеются.

— Извините, но вынужден откланяться, — возмущенно пыхтит Кац. — Появились неотложные дела. Обсудим наш брак позже, милая, — наградив Алину прощальным масляным взглядом, он вылетает из столовой, как пробка из бутылки.

Время словно останавливается. Дикаревы перестреливаются горящими взглядами.

— Если я узнаю, что ты Малинку к чему — то принуждаешь, то заберу ее с собой в тайгу, и ты нас никогда не увидишь, — строго чеканит Тихон. — Ты в курсе, что это не пустые угрозы.

— О чем ты, господи! — сокрушается его отец. — Я своей дочери добра желаю! Все ради ее блага.

— Ты так ничего и не понял, старый баран.

— Пап, не ругай деда, — простодушно просит Никитка. — Мы его всему научим.

— Спасибо, внучок, — усмехается Дикарев, растрогавшись. — Хоть кто — то в этой семье на моей стороне.

— Давайте за встречу, — разряжает атмосферу мой папа, поднимая бокал.

Оставшись в узком кругу родных и близких, мы общаемся легко и тепло, будто знакомы сто лет. Свекор наконец — то забывает, что он министр, и превращается в счастливого отца большого семейства. Охотно выпивает со сватом «за здоровье», спорит о медицине и политике. Наши с Тихоном мамы тоже находят общий язык, обсуждая последние новости и строя планы на совместный отдых. Алина снова становится воздушной и жизнерадостной, «потеряв» помолвочное кольцо где — то под столом, и теперь с радостью возится с Никиткой, словно сама ещё ребёнок.

Прильнув к мужу, я рисую пальцем невидимые узоры на тыльной стороне его ладони. Мы оба молчим. Он устал от суеты и наверняка мечтает телепортироваться в наш домик посередине тайги. Я не могу выбрать удачный момент, чтобы сообщить ему важную новость. Переживаю дико, на нервах не замечаю, как съедаю все, что мне подают.

Когда мне кажется, что я так и не решусь сегодня признаться, мама Тихона вдруг устремляет на меня пытливый, проницательный взгляд и с добродушной улыбкой уточняет:

— Вы случайно не планируете пополнение?

— Правильно говоришь, сватья, — присоединяется моя мать. — Мы тоже ждем ещё внуков, а то время идет, а мы не молодеем…

— Мы как — нибудь сами разберемся, — становится в стойку Дикарь, защищая меня, однако я нежно поглаживаю его по плечу.

— Планируем, — шепчу, не сводя с него глаз. — Причем очень скоро.

— Поздравляем! — кричат родители, мгновенно догадавшись, на что я намекаю, и чокаются бокалами так, что мелодичный звон разливается по всей столовой.

— У меня будет братик или сестричка? — осознает Никитка и радуется вместе со всеми. — Ур — р — р — ра!

Тихон никак не реагирует, застывает каменным истуканом и гипнотизирует меня остекленевшим взглядом. Сломался наш папа — медведь.

«Я беременна», — повторяю лично ему и мягко целую в губы.

Отмерев, Дикарь сгребает меня в охапку.

— Ведьма моя любимая, — жарко выдыхает на ухо. А потом безапелляционно командует: — Вот теперь точно домой!

Время спустя

Магаданская область

Дикарев

В носу сладкий запах конфет, на груди приятная тяжесть, повсюду разметались огненно — красные локоны, как языки пламени, щекочут лицо и шею, забираются в рот. Я обезоружен, уложен на лопатки, захвачен в плен рыжей ведьмой, которая обнимает меня во сне. Моя рука покоится на ее округлом животике, изнутри в ладонь ощутимо толкается крохотная детская ножка.

«И тебе доброе утро, дочка», — улыбаюсь сквозь полудрему. И замираю, уткнувшись носом жене в макушку.

Год назад я, одинокий леший — отшельник, взаимодействующий с таежным зверьем да браконьерами, даже представить не мог, что буду встречать этот день рождения в окружении семьи. Для полной картины не хватает сына, который спит под чутким присмотром Снежка в своей комнате.

Стоит вспомнить о Никитке, как дверь спальни с грохотом распахивается, топот детских ног приближается и над ухом раздается его звонкий, взволнованный вскрик:

— Мама, мы проспали!

— Тш — ш-ш, сынок, — прикладываю палец к губам, хватаю его за руку и усаживаю на край постели. — Ты чего, родной? Ложись рядом, сегодня у нас выходной.

— Который час? — вскидывается Лиза, чуть не отдавив мне печень локтем.

Не успев глаза разлепить, она порывается куда — то бежать, но я осторожно ловлю ее за талию и снова притягиваю к себе. Успокаивающе поглаживаю эту огненную фурию по голове, расправляю спутанные волосы, целую в шею.

Моя жена и раньше не отличалась уравновешенностью, а во время беременности и вовсе превратилась в вечный двигатель. Энергия бьет ключом — только успевай уклоняться. И я регулярно пропускаю удар…

Чем больше срок, тем чаще жена ведет себя как малое дитя, а чуть что не так — обижается и вредничает. Носится по дому, как электровеник, будто забывает, что в ней растет ещё один человечек. При этом мне она строго запретила браконьеров отлавливать по тайге, мотивируя это тем, что у неё за меня сердце болит и тонус от нервов повышается. Я же, по ее мнению, железный человек! Иначе как объяснить тот факт, что она постоянно испытывает меня на прочность.

Лиза до последнего работала в роддоме, пока я не припугнул главного, чтобы он мягко отправил ее в декрет, ведь меня она категорически не слушалась. Впрочем, дома мало что изменилось. Такое ощущение, что внутри нее растет атомный реактор. Ума не приложу, как буду справляться с двумя фуриями, когда они разделятся. Боюсь, даже Никитка не поможет мне уравновесить это ведьмовское нашествие — придется ещё за одним мальчиком идти.

Я обращаюсь с женой как с хрустальной вазой, забочусь, стараюсь не тревожить, но ей постоянно надо чем — то заниматься, иначе, как в той песне, «взорвется, трах — бабах и нет ее». Мешать бессмысленно, остановить нереально. Все, что я могу делать — это страховать ее и… любить.

МЧС и стихийное бедствие.

Вместо доброго утра — сигнал тревоги. Надевай каску и спускайся по трубе.

— Не понял, а вы куда собрались? — широко зеваю и разминаю затекшие мышцы.

На меня семейная жизнь действует противоположным образом — я стал спокойным, домашним, местами ленивым, как прирученный зверь. Мне бы просто полежать с ней в обнимку, потом не спеша приготовить завтрак вместе с сыном — и поесть всей семьей в уютной атмосфере.

Идеальный день рождения… Мог бы быть… Но…

— Сюрприз, любимый, — загадочно хихикает Лиза, развеивая мои скромные мечты, неловко клюет меня в губы и перекатывается на другой бок, придерживая живот.

— Может, не надо? — обреченно вздыхаю и на автомате придерживаю жену за локоть, помогая ей подняться с кровати. — Прошу тебя, неугомонная, меньше резких движений. Тебе рожать скоро.

— При чем тут это? — фыркает она недовольно, и я благоразумно умолкаю, пока меня не отлупили ее беременные тараканы. — Вообще — то ПДР у меня через две недели, я чувствую себя прекрасно. Я полна сил, заряжена бодростью и проживаю свое лучшее состояние. В конце концов, кто в нашей семье акушер — гинеколог? — важно задирает подбородок, не прекращая поглаживать живот. После того, как Лизе вернули любимую профессию, она буквально засияла изнутри. Это стоило того, чтобы помириться с отцом.

— Слава богу, не я, — передергиваю плечами. — Медицина не мое призвание.

— Вот и не ворчи, — смягчившись, она игриво треплет меня за бороду, заключает мое лицо в нежные ладони и невесомо целует в губы. — У меня все под контролем! Мы недалеко и ненадолго. Я всего лишь хочу поздравить тебя с днем рождения, любимый.

И все. Это хватает, чтобы я растаял, как ледяная сосулька на солнце, потек и сорвался с крыши на землю. Вдребезги.

Я с теплом и любовью смотрю на этот взрывной колобочек с перепадами настроения. Невзирая на некоторые сложности, беременность Лизе к лицу, и в такие редкие моменты затишья моя жена особенно прекрасна.

Жаль, хватает ее спокойствия на доли секунды…

— А теперь собирайся и поехали! — грозно рявкает она мне в лицо.

— Лиза, леший тебя дери! — кричу уже ей в спину. — Куда?

— С днем рождения, пап, — подмигивает мне Никитка, ободряюще улыбается и берет меня за руку. — Давай быстрее, маме отказывать нельзя. Ты же в курсе.

Не успеваю опомнится, как мы уже мчим по тайге в служебном внедорожнике, подпрыгивая на кочках. Я рычу на водителя, чтобы ехал аккуратнее, но у него свои инструкции. Лиза воодушевлена и опасна, коварная улыбка не сходит с ее губ на протяжении всего пути. Никитка держит меня за руку, видимо, чтобы я не выпрыгнул из машины на ходу и не сбежал, петляя между деревьями.

Куда же я от вас денусь, родные? Поседею до самых бубенцов и получу пару инфарктов, но семью не брошу.

В кармане вибрирует телефон. На дисплее высвечивается «Малинка», сигнал пропадает. Я сбрасываю звонок, по привычке отсылаю сестре деньги, пока Лиза не завезла меня вглубь тайги, где нет связи. С чувством выполненного братского долга убираю телефон, но он снова трезвонит.

— Тишка, ты ненормальный? Перестань деньгами сорить, мне правда хватает! — возмущенно выпаливает Алина, как только я прикладываю трубку к уху. — Я тебя поздравить хотела! Отмечаете уже?

— А — а — а… Кхм — кхм, — растерянно откашливаюсь, покосившись на Лизу. — Ну, как тебе сказать. Любимая жена везет меня в лес, чтобы закопать. Надоел, видимо, — иронично протягиваю, поймав на себе прищуренный взгляд супруги.

Ох, хороша! За такой хоть в пасть медведю.

— Весело у вас, — заходится от смеха сестра. — Лизоньке передавай привет. Береги ее и деток.

— Обязательно, — бросаю строго. — Малинка, сдался тебе этот Питер, приезжай к нам. Мы тебя примем, поможем устроиться, отцу не сдадим, — уговариваю сестру, а Лиза одобрительно кивает. Она переживает за малую не меньше меня.

Через полгода после того, как я скрипя зубами помирился с отцом, Алина взяла академотпуск в мединституте и всё — таки сбежала из дома. В подробности меня не посвящала, просто в один прекрасный день позвонила мне из Питера и предупредила, что у неё все хорошо и искать ее не надо. С тех пор старик рвет и мечет, а я прикрываю ее и помогаю финансово. Старшему Дикареву полезно будет пожить в одиночестве и пересмотреть наконец — то свои ценности. Если он так ничего не поймет, то медицина здесь бессильна.

— Тиш, ну ты как придумаешь! Где я, а где полярные медведи! Это уж слишком, — беззаботно хихикает Алина. — Я устроилась на работу медсестрой, правда, теперь боюсь, что отец меня вычислит. Квартиру с Наташкой сняли, благодаря тебе. Я тут как сыр в масле катаюсь, Тишка, не переживай. Встану немного на ноги и продолжу учебу.

— Если что — нибудь будет нужно…

— Знаю! У меня есть крутой брат в тайге, который за меня всех загрызет, — шутливо подначивает меня.

— Малинка, — зову ее серьёзно. Смех резко обрывается, на том конце линии повисает тишина. — Расскажешь, что отец натворил? Чем тебя обидел? Каца опять привел?

— Давай не будем об этом, Тихон, — холодно перебивает меня, закрывая тему. — Ты только с папой отношения наладил, а я сама разберусь. С днем рождения, братишка.

Связь сбоит, сигнал теряется, голос сестры звучит обрывками — и нас разъединяют, не дав попрощаться. Я нервно рычу, постукивая пальцем по потухшему дисплею. Многозначительно переглядываемся с Лизой. «Все будет хорошо», — убеждает она меня одними губами. И тревога уходит.

— Прибыли, Елизавета Викторовна, — рапортует охранник за рулем, которого, между прочим, нанимал я. И только после этого вспоминает о своем непосредственном руководстве: — С днем рождения, Тихон Алексеевич.

— Да иди ты, коллаборационист, — ворчу на него, выбираясь из машины.

На автопилоте вытаскиваю Никитку из салона, помогаю выйти моей неповоротливой красавице — жене, а только после этого оцениваю обстановку. Так и застываю с открытым ртом, не поверив собственным глазам.

Когда она успела? Вроде бы, все время рядом со мной была… Впрочем, для рыжей бестии нет ничего невозможного.

— Вот почему вы с Салтыковым не позволяли мне на браконьера ходить, — растерянно произношу после ступора.

— Есть резиденция Деда Мороза, а у нас лучше! — радостно восклицает сынок, размахивая руками. — Резиденция папы Лешего!

— Здесь все начиналось, и я подумала, что мы обязаны восстановить это место, — мурлычет Лиза, прильнув ко мне и прижавшись животиком. Я обнимаю ее за талию, целую в висок, чувствую, как внутри нее копошится наша дочка. Свободной рукой притягиваю к себе Никитку, сжимаю крепко.

Хорошо, мать вашу! До рези в глазах.

Перед нами возвышается заново отстроенная сторожка, которая теперь больше похожа на домик для туристов. Перестаралась Лиза с красотой, по — женски подошла к вопросу, но приятен сам факт. Она ничего не забыла…

Воспоминания яркими, как пожар из прошлого, картинками проносятся перед глазами. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. Тогда я считал ее своим наказанием, а сейчас жизни не представляю без взбалмошной огненной фурии и наших детей.

— Идем, все уже ждут, — ласковым шепотом зовет меня Лиза, вырывая из ностальгии. — Не бойся, Дикарь, сегодня я не в настроении жечь, — смеется она, потянув меня за собой.

На крыльцо модернизированной сторожки высыпают Салтыковы с двойняшками и Аня, по — свойски поздравляют меня, приглашают внутрь. В тесном, но чистом и уютном помещении нас встречают родители Лизы и… мои.

— С днем рождения, сын, — важно выступает вперед отец, протискиваясь мимо четы Салтыковых, и протягивает мне ладонь.

— Каким ветром тебя занесло в наши забытые богом края? — спрашиваю с легким сарказмом, сухо пожимая ему руку. — Это же не ваш уровень, господин министр. Увы, пятизвездочных отелей здесь нет.

— Зато есть иглу, Тихон, и мы уже выделили вашим родителям шикарный номер, — вклинивается Ярослав, чтобы разрядить обстановку. — Ещё понравится — и останутся здесь навсегда.

— Не дай бог, — роняю глухо, сохраняя зрительную сцепку с отцом. Он виновато опускает голову.

— Дорогой, — обнимает меня мама, чтобы успокоить, и нашептывает на ухо: — будь терпимее к папе, он и так не может оправиться после побега Алины.

— Сам виноват, — цежу сквозь зубы.

Отец, может, и не слышит четко, но читает по губам. Или чувствует мой настрой.

Атмосфера накаляется…

— Так, ну все, хватит, — недовольно прикрикивает на нас мой тесть. — Что за тухлые лица? Свои семейные разборки оставьте в Москве. У меня сегодня самый лучший зять родился, давайте выпьем за его здоровье!

— Вот это уже по — нашему! По — человечески, — поддерживает его Ярослав, дружески похлопывая меня по спине.

— Дедушка, я же тебя ещё со Снежком не знакомил, — спохватывается Никитка, ища повод, чтобы заговорить с дедом. — А ещё у меня дома соболь живет. Хочешь, потом покажу?

— Конечно, хочу, — с тоской вздыхает мой отец. — Я и так очень много пропустил, — и усаживает внука к себе на колени.

Градус напряжения снижается, как по волшебству. Мы собираемся за маленьким столом, который ломится от угощений, приготовленными нашими женщинами.

На протяжении всего обеда я присматриваю за подозрительно притихшей Лизой и сразу замечаю, когда она отдаляется от толпы. Следую за ней, как тень, оставляя гостей. Моя неугомонная жена сейчас на себя не похожа — устало садится в кресло у камина, сжимая в одной руке стакан с водой, а второй — обхватив низ живота. Вокруг нее беспокойно мечется хаски и настойчиво подвывает, будто хочет предупредить меня о чем — то.

— Все в порядке? — тихо уточняю, наклоняясь к Лизе. Впервые вижу, чтобы у неё батарейка села. Я аккуратно убираю взмокшие пряди с ее лица, костяшками пальцев провожу по горящей щеке. — Жарко?

— Тихон, ты только не рычи, пожалуйста, и не переживай, — вымученно улыбается она, морщится на секунду, берет передышку, а затем невероятно мило взмахивает ресницами. Я расслабляюсь, чтобы в следующую секунду получить удар под дых. — Вызывай скорую. Кажется, мы рожаем.

— Лиза.... — мой голос срывается и сипнет. — Здесь связи нет! Неужели никак нельзя без приключений?

— Прости, любимый, с днем рождения...

Она трогательно закусывает губу, мило дергает плечом, устремляет на меня совершенно чистый, невинный взгляд, а потом вдруг выкрикивает фразу, от которой все внутри сжимается:

— Ой, схватка!

Два года спустя

Лиза

— Не шуми, Тихон, — шиплю на мужа и завязываю ему галстук, чтобы он сам сгоряча не удавился узлом. К официально — деловому стилю в одежде мой медведь так и не привык, однако новый статус обязывает. — Если разбудишь Сонечку, придется всем вместе ехать на твое выездное совещание в хаски — центр.

За несколько лет питомник ездовых собак превратился в туристический центр «Северный ветер». Весть о необычном развлекательном объекте разлетелась далеко за пределы Магаданской области, идея заинтересовала столичных инвесторов, которые вложились в ее расширение, а также турфирмы, желающие включить это место в свой экскурсионный маршрут. Дикареву в итоге пришлось выбраться из своей раковины, встряхнуться и активно заняться новым бизнесом. Службу безопасности он тоже не бросил, ведь никто не защитит нас лучше, чем бывший сотрудник спецслужб. Дел у него теперь невпроворот, однако семья так и осталась на первом месте.

— Я не против взять вас с собой, — рокочет он, обхватывая мощными лапами мою талию, и рывком впечатывает меня в свое громадное, твердое тело.

Тихон за эти годы стал ещё больше и сильнее, а я после родов похудела и словно усохла. Контраст между нами разительный. Мне приходится приподняться на носочки, чтобы достать до его губ. Легкого касания хватает, чтобы Дикарь завелся и, сгорбившись, сам впился в мой рот глубоким поцелуем. Я отвечаю ему со всей страстью, на которую только способна.

— Зато я против! — фыркаю, хлопнув ладонью по стальной груди, а он улыбается так блаженно, будто я его погладила. — Вечером родители прилетают, будем отмечать ваш двойной день рождения. Так что мне надо подготовиться.

— Может, не надо? — лукаво прищуривается он, в очередной раз припоминая мне сюрприз в сторожке.

— Ты когда — нибудь забудешь об этом… неловком моменте? — обиженно поджимаю губы.

— Неловкий момент? — смеется хрипло и звучно. — Ты правда думаешь, что я смогу забыть, как появилась наша дочь?

И снова целует. Жадно, безумно, дико...

Признаться, я опасалась, что он на пушечный выстрел ко мне не приблизится после того, как ему пришлось вместе с родителями принимать у меня роды в сторожке. К приезду скорой бледный Тихон уже держал на руках завернутую в его кофту малышку, неотрывно смотрел на нее и, кажется, мысленно молился.

С того дня у нас растет настоящая папина дочка, которая привязана к нему сильнее, чем ко мне — родной матери. Если я для Сони молочная ферма, работающая по расписанию, то Тихон — чуть ли не божество. У нее даже первое слово было «папа», чем он до сих пор гордится. Дикарев в ней души не чает, твердит, что она моя копия — такая же рыжеволосая и непоседливая, с шилом в одном месте.

Проблема в том, что малышка устраивает истерики каждый раз, когда ему приходится надолго уехать из дома. В то же время она спокойно отпускает меня на ночные дежурства в роддом, главное, чтобы папа — медведь оставался под боком.

Никитка временами ревнует отца, но вида не показывает. Он слишком взрослый, чтобы обижаться, и серьезный не по годам. Маленький суровый леший. По будням прилежно учится в школе, а на выходных Тихон забирает его с собой в хаски — центр или ездит с ним по делам, как с будущим преемником.

— Мамуль, не видела мой пенал? — важно уточняет Никитка, спускаясь к нам с большим портфелем наперевес. — Что — то не могу найти.

— Сонечка вчера утащила его к себе в кроватку. Сейчас принесу, родной, — тихонько шепчу и на цыпочках крадусь к лестнице.

— Па — па! — требовательно доносится сверху.

Я поднимаю взгляд, укоризненно качаю головой и вздыхаю с улыбкой. На ступеньках босиком стоит наша дочка, кулачками протирая глаза и держа плюшевого медвежонка подмышкой. Капризно зовет отца, пресекая неудачную попытку побега.

— Попался, — по — доброму шелестит за спиной.

— Па — а-а!

Соня пролетает мимо меня, неуклюже топает к Тихону и врезается в его ноги. Он со смехом подхватывает ее на руки, усаживает себе на локоть, сдувает рыжие кудряшки со лба. На фоне огромного Дикаря наша крошка выглядит куколкой.

— Ну что, Лиза, поедешь с нами? — хмыкает он, пока малышка воодушевленно дергает его за бороду, трется носиком о колючую щеку и заливисто смеется. — Сначала Никитку в школу подбросим, а потом на совещание, мм? После обеда можем все вместе заехать в иглу — ресторан. Там же закажем столик на вечер, чтобы ты не стояла у плиты.

— Мам, разреши! — подключается Никитка, не оставляя мне ни единого шанса на отказ.

— Разве у меня теперь есть выбор? Семья все решила большинством голосов, — развожу руками и сдаюсь. — Дайте нам с Соней минут десять на сборы.

— Я сам ее одену, — осекает меня муж, легко подкидывая дочку на локте. Протягивает руку Никитке. — Сынок, идем поможешь? Заодно пенал заберешь.

— Без проблем, папуль, — охотно отзывается наш мальчик, загорается и вприпрыжку спешит за отцом.

Совещание на базе хаски — центра проходит без сучка и задоринки. Тихон твердит, что мы приносим ему удачу, а я тайком любуюсь своим шикарным мужем и горжусь его успехами. Он прет напролом, добивается цели в любой сфере, за которую возьмется. Возможно, семья и правда стала его вдохновением, стимулом, точкой опоры, от которой он отталкивается, чтобы перевернуть мир. Я только рада, если так… Для меня он стал каменной стеной, за которой мне уютно прятаться от невзгод. Знаю, что Тихон не предаст меня, никогда мне не изменит и ни за что нас не бросит. Доверие укрепляет любовь.

Могла ли я мечтать о том, что найду свое счастье здесь, в дремучей магаданской тайге?

Однако чудеса случаются, и мне повезло, когда судьба толкнула меня в объятия Дикаря. Я обрела мужа в его лице, Никитка нашел родного отца, а Сонечка появилась на свет.

Вечером мы, по доброй традиции, отмечаем двойной день рождения в теплом кругу родных и близких. А той же ночью, с трудом уложив перевозбужденных детей, казалось бы, уставший Дикарь вдруг задумчиво просит у меня ещё одного сына — «для равновесия». Не дожидаясь согласия, взваливает меня на плечо, как в старые добрые времена, и уносит в спальню, чтобы претворить свой коварный план в жизнь.

Но его ждет опять сюрприз...