© Волков В.Л., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Автор выражает глубокую признательность Владимиру Ковалеву, Константину Коневу, Марианне Янюк, Юрию Громыко за поддержку при написании книги, сердечно благодарит Владимира Лукова, Якова Семенова и Наджибуллу Ацакзая за разностороннюю помощь при работе над историческим материалом, а также отмечает особую роль в создании книги Льва Королькова.

Автор считает необходимым заметить, что при создании книги использован значительный документальный материал, полученный во многом из закрытых источников, однако ее содержание – это не всегда строгое следование фактам, а художественная их обработка. Поэтому как бы ни напоминали некоторые персонажи своих прототипов, читатель не должен поспешно отождествлять книжную реальность с исторической и принимать определенную близость за полное тождество. Задача автора – не калька прошлого, а видение будущего.

Предисловие – это послесловие. Не такая уже редкость, когда предисловие к тексту пишется после того, когда книга, по замыслу автора, пришла к окончанию сюжета. И он, автор, хочет помочь будущему читателю разобраться в собственном творении. Или же, берясь за предисловие, которое собственно суть послесловие, помещенное в начало, он преследует иную цель – приостановить время, вынуть книгу из его потока, напомнить, когда, в каких обстоятельствах создавался мир, прикрытый новым книжным корешком. Возможно, вбить гвоздик для ходиков, отделить завтра от вчера ему требуется для того, чтобы через годы самому себе ответить на вопрос, что же он угадал или вычислил в будущем, пребывая в прошлом?

Этот текст закончен в России в майские дни. В те дни, когда улицы русских городов окрасились в алое. Флаги, флаги, как маки, если глядеть на страну с высоты… Вот президент Америки объявляет о решающей роли своей страны в победе во Второй мировой войне. А вот президент России, стоя на трибуне перед парадными полками, объявляет союзников по разгрому нацистской Германии и Японии восемьдесят лет назад и называетКитай и не называет ни американцев, ни англичан. А потом жмёт руку генералам из Северной Кореи – союзникам уже по другой, по нынешней войне. И миллионам русских людей понятен феномен дня, года… Века? Да, когда пишется эта книга, эта часть «Века Смертника», исход нашего нового раунда извечной войны с нашими врагами не ясен. Украина? Что-то новое под русской луной? Наверное. Ведь вокруг говорят о новом мировом порядке, за который ведётся и эта наша война. А война Индии с Пакистаном? Там бои начались с неделю назад. И тоже за него? Нет, конечно. Пакистанцы же от нас так далеко, а мировой порядок – это мы и есть… Или уже нет? А ведь автор помнит, что Индия с Пакистаном уже воевали в Каргиле, когда писалась первая книга «Века Смертника» «Кабул – Кавказ»… Это было четверть века назад. И тогда, как сейчас, талибы властвовали в Афганистане. И тогда, как сейчас, террористы-смертники из азиатских краев служили расхожим товаром для тех, кто решил, что ведёт Большую игру и приближает историю к ее концу. Хотя нет, они так решили, а Смертник решил иначе. Он возник не для того, чтобы быть фигурой в их игре, а для того, чтобы самому изменить мир навсегда. Он казался персонажем вторичным и далеким, далеким от тогдашнего нового миропорядка, а оказался в самом его зерне. Так, по крайней мере, поняли встречу с ним герои книги, столкнувшись с ним в Афганистане, на Кавказе, в Москве, в Германии, снова в Афганистане… Герои того сюжета[1] осознали свою задачу – понять Смертника, не цель, а смысл его. Ничего нельзя предотвратить, не проникнув в сердцевину смысла. Только оттуда возможно изменить его, переменив себя… Тогда им, писателю Балашову, журналисту Логинову, ветерану спецназа Миронову, это удалось. Но это случилось тогда. А что теперь? Теперь, по прошествии двух десятков лет, нет уже полковника Миронова, он погиб. Он аннигилировал со Смертником своего века. Нет и его рыцарей ордена самоопределившихся государственников, их главный навык – в любых обстоятельствах выживать как вид, к своей пользе и не во вред тому государству, которому присягнули, – утерян. Живы еще рыцари помладше, Раф с Кошкиным, но устали они друг от друга и от нового государства, вера их в него избита, что шуба молью. Да и Логинов с Балашовым – уже не те… Они, которые волею обстоятельств оказались на пути Смертника в давнем сюжете, живы, но какой жизнью? Годы в скитаниях, годы в чужих странах, просто… годы. К тому же разве возможно такое, чтобы второй раз одних и тех же обычных человеков большая судьба избрала для встречи со Смертником? Впрочем, ведь были те, кому дважды доводилось брать Варшаву? Одессу? Киев? Это было всего сто лет назад… восемьдесят лет назад… Хотя теперь войны осуществляются в умах. Сейчас победа не даётся на одних только полях сражений, гениями Жукова, Рокоссовского, Искандера или Тимура. Мало кто мнит себя Наполеоном. Скорее, Гейтсом или Маском… Тому, кто завладевает умами, уже по силам записать победу в зачетной книжке истории по-своему желанию. Зачетка ведется в сети «Х»… Если войны – в умах (и к этому мы приблизились технически, они уже не только продумываются, но и ведутся за умы, умы – уже не субъекты, а объекты), то и победители в войнах – это те, кто способен одолевать в захвате территорий умов. А новый Смертник – он и не на такое способен. Он далеко ушел вперед в этом умении по сравнению с Черным Саатом, с Мухаммадом Профессором – со смертниками прежнего сюжета. Он изучил формы жизненности и создал оружие, готовое преобразовать их во вне жизненное. Он сам приблизился к механистическому, неуязвимому, абсолютному способу оплощать любую цельность, разъединять и расщеплять то, на чем ещё держится русское… Так кому же оказаться первым на пути у такого Смертника, как не писателю, чей хлеб – целокупное небо?

Предисловие ко второму изданию первой книги «Века Смертника» (она носит название «Кабул – Кавказ») было написано тоже как послесловие, аж в 2023 году, тогда как действие того сюжета разворачивалось в 2001 году, тогда же была окончена и сама книга. В том предисловии были слова, обращённые и к читателю следующей, тогда ещё не написанной книги. Вот этой книги… Автор и сейчас, когда этот замысел обрёл плоть на бумаге, готов повторить их, прежде чем снова отправить читателя в путешествие за «героем нашего времени»…

Что ж, сейчас май 2025 года, закончена первая часть третьей книги «Века Смертника». И хотя она названа «Кабул – Донбасс», место действия – вся дуга кризиса. Только теперь эта дуга продлилась от Каргила, Бадахшана, Синьцзяня до Европы, так что Украину уже называют «вторым Афганистаном», как и предсказывал один из героев «Кабул – Кавказ» и «Кабул – Нью-Йорк», полковник Андрей Андреевич Миронов. Что впереди? У нового Смертника и у его создателей – очередной план. Это и взрыв, и нечто большее, чем взрыв. Это – пересборка мозга «маленького человека», деструкция цельного. А у Логинова и у Балашова, у Маши Войтович и у Уты Гайст, у полковника Керима и у вышедшего из тюрьмы Мухаммада Профессора – свои жизненные планы. В этих планах есть место свободе как способу принятия не разделенного, а целого. То есть способу принятия добра. А, значит, история не закончилась. История взаимодействия зла со свободой принятия добра. Классический сюжет трагедии.

Москва – Великий Новгород, май 2025 г.

30 и 31 мая 2022 года в разных городах большой страны произошли ЧП, так сказать, районных масштабов. Большая пресса на них внимания не обратила, а местные СМИ из тех, которые посмелее, помуссировали событие пару дней и бросили – все умы, конечно, занимало тяжелое поражение русской армии под Харьковом и надежды, которые внушали вбросы об успехах в Лисичанске. Телеграм-каналы разрывались от комментариев, которые лучше бы не читать ни русскому министру обороны, ни начальникам, ведущим бои из Генерального штаба, ни руководителям разведок, ни командирам фронтов. Словно лед вскрылся на большой реке. Она вышла из берегов, то и дело выбрасывая на болотистый берег трупы информационных рыбешек, коим плыть в глубине не хватило терпения, а на поверхности – оказалось не по силам. Но, несмотря на это, в связи с «районными ЧП» в молодежных соцсетях в июне поднялась буря, сразу подхваченная западными ресурсами. При их поддержке она продолжалась до конца первого летнего месяца. «Пушкин взят на черный флаг русской тирании», «Диктатура расправляется со свободолюбивой молодежью, а оружие расправы – посредственность». И далее и далее. Но в России к обвинениям во всех смертных грехах привыкли, как к ругани в очередях в «Пятерочке», в «час пенсионера», а сами ЧП вызвали в надзорных органах лишь недоумение. «Бурей в стакане воды» назвало происшествие высокое ответственное лицо всея Руси, и попытка представить эту историю как ЧП общенациональное была отменена. Разбираться было поручено местным властям, точечно, а Москву не беспокоить. Хотя дело-то касалось «нашего всего». И нашелся один чудик в чине подполковника ФСБ, которому пришло на ум побеспокоить свое руководство предположением, будто не все так просто в этом мире, когда дело касается «нашего всего».

30 и 31 мая 2022 года по всей России проводился Единый государственный экзамен по русскому языку. Школьники писали сочинения. Организаторы экзамена предоставили им широкие возможности для проявления свободных, творческих способностей, разнообразных знаний и мыслей. Сами посудите, какой размах тем! «Человек путешествующий: дорога в жизни человека», «Цивилизация и технологии – спасение, вызов или трагедия?», «Преступление и наказание – вечная тема», «Книга (музыка, спектакль, фильм) – про меня», «Кому на Руси жить хорошо? – вопрос гражданина»… Никакой обязаловки, заранее заложенной формулы, жесткой привязки к писателю, обязанному быть любимым, и даже к территории, которая когда-то в сочинениях называлась Родиной. Четыре абзаца, введение, два аргумента на сто слов каждый и заключение. Путешествуй, школяр! Так нет. Несколько тысяч хулиганов написали такое, что у их учителей волосы дыбом на головах повставали. И не то чтобы самые неучи, даже наоборот. Оказались среди хулиганов светлые головы. За что, конечно, неразумные, шаловливые дети поплатились двойками, несданными ЕГЭ, а кое-где – дисциплинарными мерами. С мерами могло бы быть хуже, если бы среди неразумных не было родственников местных начальников и если бы из Москвы не поступило негласного указания не раздувать пожара из сотни разбросанных угольков. (Цифра не с потолка упала, эксцессы были зафиксированы в более чем сотне городов и населенных пунктов.) Так о чем же речь?

Все эксцессы объединило одно обстоятельство – их авторы написали в сочинении о своем презрении к Пушкину. По большей части для этого избиралась тема сочинения «книга обо мне», хотя были и такие, кто помянул поэта недобрым словом, избрав для этого в качестве повода дорогу или преступление и наказание. Если быть откровенными, то некоторые сочинения сами учителя потом втихаря распространили среди знакомых как примеры замечательной свободы мысли нашей передовой молодежи. Кое-что, конечно, попало в сети. Немало кликов собрал мем, взятый из одного такого текста – «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, когда девицы голый зад в воображении явился». Но мем был вырван из вполне содержательного контекста, поскольку школьник напоминал о низком моральном облике Пушкина, о его ветреных любовных связях, о политической нестабильности и потворстве западничеству, – обо всем, что, следуя возмущенному взгляду юного гневящегося автора, противоречит традиционным ценностям, которые народной кровью защищает сейчас Россия в ходе СВО. Вот так. Это написал ученик православного лицея в Москве. А в Новосибирске и в Екатеринбурге несколько десятков детей выпускных классов обрушились на Пушкина за его несовременность, ограниченность и консерватизм. На орехи досталось летописцу Пимену за его, как они дружно написали, «нейтралочку», за то, что он, типа, «и нашим, и вашим». Нашлись особо выдающиеся головы, в которые пришло написать, что исторически вопроса-то не было, Лжедмитрий вместе с Польшей несли в Рашку прогресс, сам самозванец оказался смелым и хорошим управленцем, встав на Москве, в Кремле. Кто-то отличился тем, что сравнил Пушкина с Цоем и с Высоцким – один баловался тетками, вином и картами, другие – тетками, водкой и наркотиками, один был хиппи своего века, другие – бардами нашего, поэтому нынче надо забыть о первом и изучать «Иглу»[3]. Кто-то пошел дальше, взяв в качестве примеров «их всего» Макаревича, Шевчука, Гребенщикова. Но чемпионом по репостам и обращениям стал отрывок из текста ученика Самарской школы со стишком «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, поскольку губер был проворный». О самом Пушкине в тексте было написано немного, о наказании за коррупцию и ложь – больше, но суть такова: «Пушкин – наше все», Пушкин – гений, давший русскому право называться мировым и даже всемирным, – это совковая ложь, которая призвана скрыть суть вторичности, провинциальности и неизбывной вороватости. Этот текст, как стало известно, даже зачитывали в переводах в нескольких европейских университетах, среди студентов, изучающих славистику, и политологов, а потом он оказался в ходу в КазГУ и в нескольких вузах в Узбекистане. Впрочем, российские дипломаты там сочли, что нет худа без добра, так молодые казахи в Алма-Ате через два года после «дней Пушкина в Казахстане» хотя бы услышат про Пушкина… Может быть, «через минус» заинтересуются, улыбались снисходительно наши Грибоедовы и Тютчевы в Россотрудничествах.

В Москве вечером 31 мая у памятника поэту на Тверской собрались школьники. Они пили пиво, бузили, дрались между собой и с полицейскими, которые так и не разобрались, что происходит. Бузотеров было немного, но такие же небольшие терки произошли в ТРЦ в «Теплом стане», на «Войковской» в мирном «Метрополисе», в «Ереване» на «Тульской». В те же дни на улицах метрополий появились странные старички. Они появились сами собой, как возникают вдруг стаи бродячих собак и так же вдруг пропадают. Старички, похожие на юродивых (кто-то из очевидцев принимал их за бомжей), защищали Пушкина. Они ходили с портретами поэта как с хоругвями, а один, еще крепкий дядька в мокрой седой бороде, вышагивал и вышагивал вокруг опекушинского памятника, бросался на молодых, как сторожевой пес. Приближаться к нему опасались даже самые отвязные антипушкинцы, зато они нашли в нем забаву и дразнили издалека. Наконец, беспокойство вокруг него надоело, и его попытались схватить полицейские, но он каким-то чудом выкрутился и исчез. Один из обозревателей вспомнил о появлении в столице печально известной троицы во главе с котом Бегемотом… Шалили… Другой журналист заметил, что в одном и том же месте собирались антипушкинцы противоположных убеждений – те, кто считает поэта ретроградом и жупелом совка, и те, кто, наоборот, видит в нем бездарного либерала. Поэтому дрались. Но никто, и уж тем более сотрудники райотделов полиции поначалу не увидели связи между ЕГЭ и сборищами молодежи, хотя по большей части участниками этих сборищ как раз были авторы скандальных сочинений. Московские сценарии были повторены в Петербурге, в Новосибирске, в Екатеринбурге, в Самаре, в Пскове, в Краснодаре и еще в нескольких городах. Еще один всплеск был отмечен 6 июня, в день рождения Пушкина, но он был слабее первого, и на следующий день власти успокоились. Впрочем, напрасно – сразу после 17 июня, когда стали известны оценки за экзамен по русскому, случился третий протуберанец. Вот тогда в сетях поднялась настоящая буря из-за гонений на свободомыслящих школьников. Перетерпели, конечно, и это. Да, отдельных хулиганов отчислили, но большинству дали пересдать двойки, а кое-где свободомыслие даже поощрили хорошими оценками. О них, впрочем, в западных газетах и в российских сетях не упомянули. Также не написали они о том, что в те странные дни сотрудники музея-заповедника в Михайловском стали жаловаться, что у них рук и ног не хватает, чтобы принять туристов, – их в Псковскую область устремилось столько, что впору говорить о паломничестве…

В специализированных изданиях, связанных с педагогикой, появилась одна статья с откликом на произошедшее, но ее даже не заметили, не удостоили ни комментариями, ни рецензиями. Ее написал профессор с говорящей фамилией Громада. Он указал на сам феномен, как на верхушку айсберга, где под ватерлинией скрыт механизм разрушения русской идентичности. Громада не стал останавливаться на тривиальном, на очевидном, он не провел анализа деструкции высокого пошлым, он горделиво и презрительно прошел мимо реплик о проворном губере или о духовном жаре и голом девичьем заде и даже не стал опровергать рассуждения о Лжедмитрии. А напрасно, простота нынче – главная валюта там, где рынок. Базар – это ток-шоу на ТВ. Вместо этого профессор сосредоточился на одном-единственном сочинении, неизвестно откуда им почерпнутом. Автор, молодой человек, обратился к пушкинской «Элегии», выбрав строки «Мой путь уныл, // Сулит мне труд и горе // Грядущего волнуемое море. // Но не хочу, о други, умирать. // Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать…». Юноша возмущен. Вот оно, то ложно-русское, которое протискивается сквозь все щели своими волнообразными рифмами стихов и песен – чувак хочет жить, чтобы страдать, и при этом – мыслить! Зачем тогда мыслить, если придется страдать? Просто мыслить нет умения, если итог – страдание. Это – русское счастье. Рядом – русский юморок, который то ли смех, то ли слезы. «На свете счастья нет»… Извините, Александр Сергеевич, мы этой философией сыты, мы хотим другого и мыслим лучше, чтобы не страдать… Громада взялся за школьника всерьез. Он написал о лирической основе русского духовного и особой форме русского юмора, о самоиронии как проявлении того, что он обозначил «сложной русской правдой», а сложную правду поставил во главу угла будущей мировой русской цивилизации. Совесть не есть мораль, мыслить у Пушкина – не есть «думать», по Декарту. Мысль поэтическая – это сознание. Это помышление о Боге, а переживание о богоустройстве сопряжено со страданием, потому как мир так же далек от совершенства, как пушкинский Пугачев далек от ангела и от черта. Он стал бы чертом, если бы не пушкинский стих русской песни. Если бы не тулупчик Савелича, если бы не усмешка в бороду. В статье содержался странный, даже настораивающий пассаж про то, что утрата юношеством понимания лирической основы русского юмора, того языка, который позволяет соединять быт, власть и Бога, – это едва ли не главная угроза русской идентичности и демографической программе государства. Поэтому профессор отказался видеть в эксцессах, произошедших в ходе ЕГЭ по русскому языку, шалость и даже хулиганство по типу блогерского поиска нового хайпа. Целенаправленная акция с дальним прицелом, заговор против основ, консциентальное оружие… Статья вышла эмоциональной, или, как подобные опусы называют академические критики, алармистской. Ну, какая связь между Пушкиным и демографией! Разве что его эпигоны будут так же любвеобильны, как он… Так пошутил один из высоколобых московских читателей специализированного педагогического журнала, показывая номер коллеге из Бишкека во время конференции о языке, приуроченной ко дню рождения Пушкина. Тот понимающе усмехнулся, мол, много и у вас бесполезных умников.

Но другой читатель подшил статью к своей папочке и пошел к своему начальнику. Начальник был не академик, зато целый генерал. Читатель тоже не состоял в профессорах, у него имелись другие заслуги и две звезды на погонах. В папке наш уже упомянутый подполковник ФСБ принес к генералу свои аргументы к предложению срочно открыть дело об антипушкинистских акциях.

– Вы сдурели? Перегрелись на солнышке? Вы хотите меня убедить в том, что между бегством американцев из Кабула, дуреломством пары школьников и спецоперацией украинцев есть прямая связь? – по-генеральски, конечно, но, в общем-то, по-домашнему пожурил его генерал. А когда подчиненный уперся и принялся раскладывать аргументы из папки и доказывать наличие связи между фокусами школьников в России и ни больше, ни меньше масштабной провокацией Запада на Украине, что-то вроде Бучи, только намного крупнее, генерал послушал, послушал, а потом шепотом, змеей прошипел, что с него хватит фантазий. Если есть факты, кто, когда, где и на чьи деньги – предьяви. Если нет – работай. И будь попроще, подполковник. А пока открывать дело внутри страны – не по Сеньке шапка.

Читатель в погонах, впрочем, ничуть не обиделся на генерала. Он иного не ожидал. После этого очередного отказа с чистым сердцем он отправился к профессору Громаде. «Значит, все правильно. Значит, пойдем другим путем. Значит, действительно, государство – это я».

А в те же дни, в другой стране, в Германии, встретились два мужчины, оба – еще в соку. Один, крепкий, мощный, лет тридцати пяти – сорока, был крив на один глаз. Весь его облик говорил о его решительной натуре и склонности к авантюрам, что подчеркивал страшный шрам у глазницы. А черты лица и разбитная, растоптанная походка указывали на обилие в его венах крови восточных славян. Второй, сухощавый, точный в движениях, обладал обоими глазами, одинаково холодными, серыми. Этот второй, средних лет, производил впечатление человека уже многоопытного, расчетливого, выдержанного. Можно было бы признать в нем островитянина, потомка вечных мореманов и воинов, если бы не борода и не смуглость кожи. Пакистанец? Нет, британец, долго живущий в Азии… Каждый из мужчин перед встречей оставил за собой тысячи километров пути. Один побывал в Америке, другой приехал из Пакистана. Их встреча была недолгой, но они успели упомянуть Пушкина, вовсе не будучи пушкинистами.

– Как твой американский патрон, доволен тестом? – поинтересовался обладатель синих глаз, одинаковых, как одинаковы два британских пенса.

– Главное, что доволен я. Операция «Отелло» начинается.

– Хорошая месть за «Азовсталь»[4].

Единственный глаз славянина вспыхнул зеленым мерцающим огнем.

– Глупость сказал, мой каштанчик. Что месть? Удел дураков. Что «Азовсталь?» Комар тоже кусает перед смертью…

Сероглазый улыбнулся одними губами. Они еще поговорили и разошлись. Синеглазый спешил, и ему было не до Пушкина. А одноглазый, оставшись наедине с собой, продолжил начатый разговор. Да, в масштабе всего задуманного ими те антипушкинские акции, которые прошли в России, – это пылинки, о которых можно было бы и не думать, если бы не личная его, одноглазого, ненависть к Пушкину и страсть проверить в деле, справится ли созданная его волей машина, его могучая механика, искусственный интеллект, взятый им в союзники, с лирической основой русскости, с ее ненавистной исторической непрерывностью, с ее возобновляемостью благодаря токам подземных вод, питаемых невысказанным, не до победной точки высмеянным, не, не, не… Одноглазый с определенным превосходством окинул мысленным взглядом своего недавнего собеседника. Превосходство его было основано на понимании, что синеглазому не доступно знание того, что дано ему самому – русское возможно победить, высушив подземные токи, убив неуловимость слова, лирической строки с пропущенными, сдержанными в груди звуками. Высушить эти токи, заменить окончательностью, если надо – то пошлостью, грубой остротой, расколотить подземный грунт на молекулы и собрать заново, вместе по порядку, нет, в порядке, установленном искусственным интеллектом, – чтобы каждый увидел себя сочинителем стихов и жизней, – вот тогда ненавистному Пушкину конец. Конец русскому. Синеглазый знает, что победить врага можно двумя способами – уничтожить физически, как европейцы уничтожили ацтеков и инков, как Гитлер постарался уничтожить евреев, а Ататюрк – армян, или же победить их способность существовать как евреев, армян, индейцев. Победить их сознание. Он молодец, синеглазый, в нем – столетия опытов побед. Но он не понимает русского. Он убежден, что русские, конголезцы, ацтеки – это одно поле для применимости модели, и лишь подходы должны меняться в зависимости от особенностей форм черепа. Нет, ему не дано понять источника жизненности русскости. Для этого надо быть так близким к русским, как близок он сам, одноглазый, назвавший себя Яго.

Круглые мускулы-камни, держащие на своих спинах тяжелую конструкцию здания, в котором расположился знаменитый московский книжный магазин «Библиоглобус», – эти камни, казалось, и к концу октября не избавились от памяти о солнце, которое на исходе августа выплеснуло весь жар, который оно копило в себе тем тусклым прохладным летом. И в зале второго этажа, куда пропускали согласно приглашениям и купленным билетам, дышать стало нечем. А действо никак не начиналось. Зал еще не был полон, хотя главный герой занял заглавное место. Главный герой – крепкий, как грецкий орешек, плечистый подвижный мужчина. Он, кабы не животик, смотрелся бы атлетом. Шея теснилась в вороте манишки. Короткая жесткая щетина от той самой шеи поднималась к носу и к глазам. Щетина подалась блеклой сединой. Недобрый, нахальный взгляд выдавал уверенного в себе человека. Он посматривал то на пришедших в зал, то в объективы видеокамер – операторы федерального телеканала заканчивали настройку своей техники. Раз за разом после оборота в камеру герой по-лагерному сильно, резко приглаживал ежик на затылке короткой мохнатой ладонью. При этом движении он щурил веки, будто кот, пугающийся собственной руки. Рука тоже имела особенность. Пальцы красные, почти бурые, а от пальцев до запястья – ладонь белая-белая. Телевизионщица предложила для единообразия замазать гримом или белое, или бурое, но герой наотрез отказался и выразил это по-пахански, не очень ласково: «Ты мне еще бороду выкрась в цвет стены, Люся». Девушку звали иначе. Во всяком случае, оператор ее именовал Ириной, только герой, судя по его посадке, позволял себе называть ребят из съемочной группы то Люсями, то Брунгильдами, то Васями, по собственному желанию. Они, ко всякому привыкшие, не роптали. Героя звали Павлом Кеглером, и люди собрались здесь на презентацию его книги. Первыми места в партере заняли почтитательницы Пашиного таланта. Среди них можно было заметить и молоденьких, с особенным и при том одинаковым выражением глаз и формой губ, как у рыбок в мультиках. Но были и женщины зрелые, под стать герою. Они подавляли молоденьких «рыбок» пряным ароматом духов.

Вот по проходу между двумя половинами зала прошел телеведущий с ВГТРК. Он проследовал в первый ряд, не глядя по сторонам, а за ним, словно бриз по глади воды, пробежал легкий шепоток: «Аркадий… Аркаша». Стало ясно, что презентация, не начавшись, уже имела свой первый успех. Аркаша уселся напротив героя, предъявив благодарной московской публике квадратный затылок, поощрительно кивнул Кеглеру, вытер лоб рукавом и прикрыл веки. Кеглер же, конечно, поприветствовал Аркашу зычным голосом и по имени, уже приподнялся в его сторону, но вдруг встрепенулся и обернулся в сторону другого гостя. Он даже вскочил из-за стола, на котором в шеренгу были выставлены с десяток экземпляров книги. Твердый переплет, красивая глянцевая обложка. От толчка первая красавица покачнулась и упала, едва не устроив с остальными змейку домино. Но герой не обратил на это ни малейшего внимания, он по-молодому, упругим мячиком соскочил с подиума и поспешил навстречу изящной даме, появившейся в проходе. «Рыбки» и обладательницы пряных запахов свои взгляды оборотили к ней. У первых преобладало любопытство, у вторых – ревность. Один только квадратный затылок Аркаши остался непоколебим и безразличен.

– Маша! Маша! Ну какая же ты умни-ца! С корабля на бал. На мой бал – с кора-бля.

– Да уж. Маргарита на балу сатаны… Ну давай, Паша-Пашенька, банкуй!

Женщина приподняла подбородок, оказавшись в полупрофиль, подмигнула герою, блеснула зеленым глазом. Ревнивицы приуныли. «Да, я красива, я независима, и ваш герой для меня – просто Паша-Пашенька», – говорил весь ее облик. А Кеглер заулыбался, то ли тому, что он ей «просто Паша», то ли собственной шутке про корабль, то ли тому, что все так в жизни хорошо устроилось… Женщине на вид было лет сорок. Темные пышные волосы собраны в «шапочку». Высокая крупная грудь. Узкая ножка в остром легком сапожке. Платье с вырезом… Ай да Паша, ай да Паша.

Под щелчок чьей-то фотокамеры Кеглер приобнял женщину, смачно поцеловал в подставленное ухо, убрал с губы прилипший волос, отщепившийся от «шапочки». И тут до него донеслись слова, произнесенные за его спиной:

– Мать, ist es der Dummkopf, der im Knast sass?[5]

Выпустив женщину, герой развернулся и обнаружил девушку, почти подростка. Та возвышалась над ним и со своего высока рассматривала его раскосыми огромными очами, такими же зелеными, изумрудными, как у матери.

– Ху из ит? – ляпнул Кеглер, чуть изменив первое слово. Он был разочарован.

– Я не ит и не ху. Я – Екатерина.

Собственное имя вышло у девушки-подростка с заметным акцентом – Екатьерина.

– А это Катя и есть. Дочка. Я тебе писала. Девица наглая, дерзкая. Вся в меня. Устраивает?

Катя изобразила книксен. Вышло смешно, нелепо. Маминой грацией этот экземпляр не обладал. Паша даже не улыбнулся.

– Энд ху-из папа? Дер фатер?

– Как ху? Балашо-фэ-фэ. Кто же еще! Я же писала!

– Мало ли… Ты же у нас почти Мата Хари.

– И не Мата, и не Хари. Хорошо, вот это, Паша, Катя Балашова-Войтович, прошу любить и даже жаловать, – поставила точку Маша. – Куда нам присесть?

– Ах, при-сесть? Присесть, присесть. Вон, при-сядьте возле Аркаши Слонова, в первый ряд. Мне тебя со сцены будет приятно на-блю-дать, – Кеглер, наконец, снова обрел прежнюю легкость бытия. – Великолепно ты…

– Сохранилась, да? – перебила едкая, быстрая особа, эта Маша Войтович.

– Почему сохранилась? Сохранила себя на Германщине. Сколько мы вот так не виделись? Десятку? Больше?

– Бери больше.

– Не может быть. Быть не может. Какой же я лентяй! За эти годы написал только десять книг! Но на-писа́л, а не на-пи́сал. Еще сборник стихов готовим…

– Паша, ты не переживай. Балашову твою бы… плодовитость.

– Нечего было уезжать и с либералами любиться. Видели мы тут его перлы, – пробурчал Кеглер, впрочем, без зла, и тут его за рукав широкого пиджака схватил новый гость. Это был мужчина осанистый, с сильным ясным голосом и лицом артиста, привыкшего к главным ролям. Ухватив героя за рукав, он сразу завладел и плечом. Не приложив никаких усилий, он вернул Кеглера на сцену. Тот только и успел что обернуться к Маше и пояснить: «Мой ментор, Солодов Николай Николаевич. Зампред Союза»… Какого Союза? Взойдя на подиум, крупный человек уселся за стол, восстановил порядок в шеренге книг, локоть крепко упер в столешницу. Возле него присел и Паша Кеглер. Зал тем временем почти заполнился. Час презентации подступил к залу. К Аркадию Слонову Маша и Катя подсаживаться не стали. Они выбрали места в среднем ряду, с краешку. Выбор определила Катя – Um schneller abzuhauen falls es mir viel zu anstrengend wird[6]. Мать согласилась, хоть и с оговоркой, мол, с этим «дядей Па-шей» заумь – вряд ли. И попросила формулировать по-русски: «Привыкай».

Герой вечера наполнил стакан водой и сверился с часами. Пора.

– Обождем Турищеву, она – в своем репертуаре. Должна дать себя подождать, – посоветовал Солодов.

– Как наш Портрет, – пошутил Кеглер. Солодов ничего не сказал, только покачал головой. А Паша был не прочь обождать Турищеву. Бессменная секретарь Союза писателей, вопреки годам, все еще была неплоха собой, молодилась в меру, со вкусом. К тому же она благоволила к Кеглеру как к сравнительно еще молодому, но сравнительно уже заслуженному, с биографией, с историей, а, главное, «своему» автору. Ради Паши Турищева придумала жанр – документального постромантизма. Эта женщина, обладая незаурядным чутьем на перемены времен и опытом управления творцами, кожей почувствовала, что возвращается время реализма или чего-то, внешне напоминающего реализм по форме, но не по сути. Так что «документальный постромантизм» родился не просто так. Что же до выбора Кеглера, то устала она от гениев. Как гений – так выкинет какой-нибудь неприятный фортель, за который где-нибудь в Берлине его наградят. И пиши пропало. Либо уж такой патриот в квадрате, в кубе, что хоть «Боже, царя храни…». Павла же она определила в «патриоты посерединке». И его она наметила в руководители целого цеха документальных постромантиков. А в ответ ожидала даже не любви, нет, но мужского внимания и членской (то есть как члена Союза) благодарности. Паша об этих тонкостях не задумывался, будучи уверенным в собственных талантах, однако некие ожидания подозревал.

Маша Войтович от природы наделена острым слухом. Упоминание имени Турищевой она не оставила без внимания. Ей вспомнилась та женщина, которая интересовалась ее Балашовым. Он уверял, что интерес был к нему исключительно как к писателю. К автору молодому, но коготком зацепившему тему, нужную ей. Им. Союзу, наверное. Допустим, так. Сейчас уже не это важно. Это случилось двадцать лет тому назад. А что важно? Важно то, что прошли годы, а Турищева – там же. Только вместо Балашова – Кеглер. Это диагноз? Это симптом? Или это просто сужение жизни, заявленной с заглавной буквы, на ее нынешнюю, прописную? Как говаривал ее бывший, ее Балашов в лучшие свои дни, символ подобия судьбы Судьбе… Маше подумалось о Балашове, ее писателе, в котором, как она считала, именно ей в те прежние времена удалось из ростка таланта выпестовать творца. Раны от расставания с ним не наблюдалось, она затянулась, даже не успев посаднить. Душный стал ее Балашочек, опустел, выцвел, так что не боль, а счастье свободы в ней. Только счастье это какое-то… русское, что ли? С горчинкой… И досада. Не черная, а рыжая она, как корица на белом хлебе. Чуть ржавая, как осенний клен, эта женская досада. Нет, не как клен, а как опавший лист. Двадцать лет… Балашов – оставленное в Германии прошлое. А настоящее – оно какое? Пока вот оно – настырный и бесталанный Паша Кеглер. Новая манера – Кег-лер. Прежний Паша.

Углубившись в себя, Маша лишь краем глаза отчертила начало презентации, когда на подиуме оказалась женщина, чем-то похожая на нее саму, только постарше. «Этот лист еще с прошлогодней паданки», – без ревности, без сочувствия и без любопытства сказала себе Войтович, не став вслушиваться в слова Турищевой о таланте писателя, о новом направлении в русской литературе, о знании Кеглером фактуры и о прочих прекрасных качествах автора и его новой книги. Не сумел отвлечь Машу от мыслей и Николай Николаевич Солодов, сменивший Турищеву. «Что собой представляет эта страна, Москва, которую она покинула давным-давно, в совсем другой жизни? И где вынырнула ради жизни новой. А новой ли?» Она ждала встречи с родным городом. Как в детстве ждала летнего теплого дождя, как в молодости ждала женского счастья, для которого оказалась слишком умна… Подставить крупным каплям кожу лица… И вот она, Москва. Насовсем. Вот дочь рядом. И снова очень хочется быть счастливой. Жажда счастья. Все свое – автобусы, свет из тысяч окон по вечерам, детские площадки, дворы, палисадники. И все – по-другому. Железные заборы, плитка вместо асфальта, тополя вместо берез, новенький тартан под турниками и горками. Метро «Лианозово» там, где у бабушки была дача. «Переделкино». «Юго-Восточная». Улица Ферганская, улица Самаркандская. И тот же, по сути, Паша Кеглер, эпигон и двоюродный брат по судьбе. Может быть, и Москва, и Россия – вот такой же Паша Кеглер – тоже эпигон прежней себе, только более талантливой, самобытной – как Балашов? Если это окажется так, то беда. Ее личная беда. А если нет, то тогда что, счастье?

«Мать, очнись, чиллить будешь на диване. Наш на арене», – толкнула Машу под локоть Катя. В самом деле, на подиуме уже выступал сам герой. Паша, живо жестикулируя, пересказывал сюжет книги. Главный персонаж, советский солдат-срочник, оказался в 1989 году в плену у моджахедов. Он принимает ислам. В начале 2000-х он попадает к талибам, становится командиром их партизанского отряда в провинции Кандагар и участвует в окончательном разгроме американцев. Талибы, диковатые бородатые свободолюбцы и борцы с глобализмом, возвращают себе власть в древней столице страны. Народ разочарован в лживых посулах американцев и вельмож, американскими же господами купленных и поставленных над ним править. Народ с нежностью вспоминает прежних врагов, шурави. Афганец сравнивает их с пендосами, с французами и с британцами́ и обнаруживает в себе благородное чувство братства с тем «гомо советикусом», который строил школы, электростанции, дороги, а если воевал – то не из космоса, а лицом к лицу, глаза в глаза. И вот главный персонаж возвращается в Россию уже посланцем афганского народа. А американцы все бегут и бегут…

Автор зачитал отрывок о плене, а другую страничку из книги с выражением продекламировал Солодов. Паша выступил энергично. «И вот он снова здесь, на том месте, где двадцать лет назад лежал без сознания. Возможно, у того самого камня с выбоиной на макушке. Но сейчас в его руке тяжелый кольт с полным магазином патронов, а в глазах – …» и так далее. Ударения Паша ставил произвольно – на «вот», «без» и «сейчас», – зато сильно. Не то Солодов. Это был чтец со смаком. В его исполнении предложения обретали мелодию и теряли смысл. Мелодия завораживала и «рыбок», и обладательниц пряных духов. Буквы и слова звучали значительно: «Его серрце затрррепетааало от страасти». Маша Войтович, однако, была из тех женщин, которых можно увлечь, но трудно заколдовать. Она двумя пальчиками извлекла из сумочки айфон и набрала в поисковике – Солодов Н.Н. «Вот ты какой, оказывается, северный олень Союза», – громко произнесла женщина, так что тетушки поблизости принялись озираться и шикать на нее: тш, тш!

– Мать, олень – это ты о вот том большеголовом хирше?[7] – не обратив внимание на тетушек, так же в голос и даже назло им произнесла Катя, даже усилив свой иностранный выговор.

– Не хирш, а рее[8], если уже на то пошло. Этот большеголовый – самый главный ляйтер[9] в гильдии деятелей культуры русского языка. Так что учись культуре речи, послушай, как поет, с завываньями.

– Трэш. Наш мне больше нравится. Типа, честный…

Пока происходил такой диалог, действо от чтения перетекло к вопросам из зала. Кеглер бойко ответил о своих творческих планах. Вопрос о личной жизни тоже не застал его врасплох – холост, но ждет свою поэтическую половину. А затем – затем Маша вздрогнула. С последнего ряда прозвучал голос, который показался ей знакомым:

– Павел, а ты уверен, что американцы действительно бежали от талибов, как зайцы от лисиц? Или это художественный вымысел, а не документальный постромантизм? А по факту это был американский план и спектакль для наивных зрительниц?

Неужели этот твердый голос принадлежит ее другу? Неужели здесь волею судеб оказался их с Балашовым спутник по прошлому, тот высокомерный и безжалостный логик, который исчез из их жизней, когда познал предел собственной логики. Неужели он? Маша приподнялась со своего места и обернулась. Да, это он, хотя в лицо его нелегко узнать – это лицо жителя Латинской Америки, смуглое лицо креола. Лоб, брови лишены подвижности, как после уколов ботоксом. Не лицо – маска. Седые волосы собраны в косу. Вождь индейского племени, высокий, жилистый, отстраненный. Но вот глаза – прежние. Они выдали его. Глаза Володи Логинова. Глаза русского логика, познавшего предел…

А герой, Паша Кеглер, не признал в спрашивающем своего бывшего ментора и с ходу пошел в атаку:

– Нелепый вопрос. Надо ничего не понимать в истории Афганистана, надо слепо верить во всесилие Запада, чтобы такое предположить. Я написал книгу до падения Кабула. И вот он пал, а американцы бежали, это весь мир увидел. То есть опыт практика победил теорию конца истории. Народ, который упорно борется за свободу, справился с оккупацией, и это – закон истории. Вы же видели, как америкосы дернули из аэропорта Кабула, и это лучший ответ. Или вы такое не смотрите, а только «Дождь» и «Эхо Москвы?»

Креол стоя выслушал ответ Кеглера. Маска, в которую устремила взгляд Маша, ни чуточки не дрогнула, не переменилась.

– Вы сядьте. Еще вопросы, – объявил Солодов. Только креол и не думал отступать.

– А что, если ЦРУ решило подставить Пентагон и оставить всю Азию вам да китайцам? Это «второй советский Афганистан», только не для сейчас. А после Украины? А талибы – они инструмент. Более точно – ящик с инструментами. Отвертка, пассатижи, сверла. К ним в пару – ИГИЛ. Сиамские близнецы талибов, и они же вместе взятые – нанайские мальчики. Вы слышали о тактике одной руки? – обратился он вдруг к Солодову. Ты, Паша, слышал?

Тут даже Аркаша с первого ряда привел в движение голову, она развернулась со скрипом на каменной шее. Не голова, а башня танка. А Паша близоруко сощурил глаза. Кто его тут держит за панибрата? В памяти тела воскрес опыт туркменской тюрьмы. Ко всякому чужому надо относиться как к врагу. Но к знакомому – вдвойне. В тюрьме Паша забыл про гнев, там его много и часто били. Били без ответа. Ответ – гибель. Об ответе не следует даже мечтать. Но это было так давно… Сейчас его охватило жгучее желание лябнуть вон того человека, индейца, самоуверенного либерала. Тоже мне, тактика одной руки…

– А кто-то здесь знает, чем отличались талибы от восставших пуштунских племен? – уже как на лекции, будто вводя в транс публику и овладевая ею магией бесстрастия, вел свою линию креол. Маша избавилась от последних сомнений в том, кто перед ней, перед ними. И возликовала. Счастья просила? Вот оно, ешь его столовой ложкой теперь. Какая знакомая, какая родная фраза, про восставшие пуштунские племена… Это же любимый пример Андрея Андреича Миронова, мир его памяти! Это их героическое прошлое, это их молодость, их талантливость, их приключение и их любовь, наконец! Нет, все-таки Машу Войтович судьба вернула не в Москву Кеглера, а в ее Москву! Ура!

– Мать, сядь. Alles locker[10]. Это что за чел? – младшая Войтович потянула старшую за рукав. Та не удержалась, дочь была крупнее и сильнее, и Маша, потеряв равновесие и едва не упав вперед, вынуждена была облокотиться на стул впереди, чем произвела немалый шум. Тетушки уже не знали, от чего приходить в большее беспокойство – от этой вакханки или от странного мага. Креол тоже обратил внимание на шум… и увидел Машу. Утратив интерес к Кеглеру и к талибам, он выскочил со своего ряда в проход и, едва заметно прихрамывая, размашистым шагом устремился к Войтовичам. Под взорами сотни любопытствующих, кому-то из тетушек наступив по пути на ногу, достигнув Маши, он наклонился, чтобы обнять ее, но замер, пригляделся, не вполне веря. Это уже она бросилась ему на шею. Одна из «рыбок» захлопала в ладоши!

– Господа, господа, не устраивайте балаган. Выйдите и занимайтесь мелодрамой там. Тут другой жанр. И, кстати, вот и вся серьезность вопроса, вот и ответ, – включилась в сцену Турищева, чтобы спасти роль Паши Кеглера. Она подняла руку с перстом, указующим в потолок:

– А сейчас можно подписать у автора книгу. Пожалуйста, открываем автограф-сессию.

И, взяв из шеренги книгу, она первой передала ее Паше. И герой отвлекся, увлекся. Над красивой подписью он в свое время специально работал. Только в подкорке шевелилось беспокойство, посеянное нахальным посетителем. Отчего незнакомец ведет себя так, словно ходил с ним в один садик? Кеглер, однако, решил, что после сессии и интервью телеканалу он подойдет к Маше Войтович, пригласит ее куда-нибудь на правах юбиляра, подарит экземпляр, а заодно поинтересуется, что это было за человеческое недоразумение.

Но когда презентация освободила автора от его публичных обязательств, Кеглер обнаружил, что ни Маши, ни странного человека в зале нет. На огорчение и рефлексию времени не было, и Паша вместе с Турищевой и Солодовым отправились отметить успех в известное питейное заведение ресторатора Новикова. Аркаша к ним не присоединился, но там он чудесным образом материализовался за соседним столиком с двумя юными созданиями из «рыбок». Обе оказались продюсерами, одна с НТВ, из Самары, другая – РенТВ (Паша, в общем-то поездивший по родной стране, даже не слышал о существовании такого городка в Удмуртии, из которого оказалась вторая). Похожи они были друг на друга, как сестрички… «А еще жалуются всякие, что у нас социальные лифты не действуют, что провинция – беда», – пошутил он, и столы сдвинули, компании слились к вящему неудовольствию Турищевой и Аркаши, зато к удовольствию Солодова – он, как и Кеглер, обладал замечательным качеством мужской всеядной добронастроенности ко всему женскому. В ходе выпиваний и тостов во славу автора, его опекунов и его почитателей вспомнился странный эпизод с креолом. Это Аркаша вставил свою шпильку. «Тепленький» уже Кеглер честно ответил, что понятия не имеет, зато женщина пришла на его вечер замечательная, это бывшая жена писателя Балашова. Когда-то, в очень тяжкий период его, Кеглера, жизни она поддержала его и поняла. Потому что уже тогда он поднял могучую тему… Тут Паша в тысячный раз поведал историю о своей поездке в Афганистан, о том, как чуть не погиб вместе с Ахмадшахом Масудом, как угадал «эпоху перемен» и натолкнул на эту свою эврику того самого Балашова (да вы его должны помнить, был такой, потом уехал к немцам, напомнил он Турищевой). «Рыбки-сестрички» хлопали ресницами и уже не отрывали от рассказчика глаз. Упомянул Паша о некоем Логинове, которого он взял в свою съемочную группу в той, первой поездке. Вот он похож на сегодняшнего наглеца. «И что он теперь? Вряд ли он совсем уже не разбирается в афганских делах», – уколол Аркаша второй раз. «Канул в Лету тот Логинов. Он был на немке женат. О нем разные слухи ходили, а потом забылся. Хотя зря, небесталанный был журналюга, с ним можно было общаться по делу. Нет, это не он», – подвел черту под рассказом Паша и перешел к истории о туркменской тюрьме, в которой он провел долгие и жуткие месяцы, и о ее обитателях. «Рыбки» внимали, приоткрыв ротики, – так гупии глядят на крупицы корма, падающего в воду аквариума. Слушала и Турищева, сощурив красивые недобрые татарские глаза…

Назавтра Пашу поутру – хотя какое утро, – по полудню, – вырвал из небытия телефонный звонок. Увидев себя, голого, серенького и рыхлого, как кита, выброшенного на берег, да и дышащего как тот кит, а возле себя обнаружив такую же полудохлую русалку, он, напружинив мозг, вспомнил, кто он, где. А с кем – не удалось. Русалка откуда? Из Самары? Или с РенТВ? Господи, зачем снова на пиво – водку, или наоборот, а потом шампанское да с коньяком?! А кто звонит? Боже мой, еще и Турищева… Этой сиамской кошке что от меня надо?

– Тяжело пить с молодыми, да?

– Жить тяжело. Типа, вообще.

– Ну, тебе-то сейчас чем тяжело, Павел? Ладно. Мы с Солодовым пока не в обиде, потому что не внакладе. Хотя Аркаша твой – полное дерррмо. Уполз, не расплатившись. Терпеть не могу журналистов. Ты это учти и сделай свой вывод.

– Сделал я уже…

– Молодец, что сделал. А совсем будешь молодец, если правильный сделаешь, с кем трубку курить, с кем – сигарку, а с кем – «Беломор». Вывод выводу рознь. Ты не разбрасывайся. Будешь разбрасываться – в классики не выбьешься. Как бы мы тут ни постарались – не выберешься. Но это так, к слову. А я тебе по другому делу звоню. Готов слушать?

– Кажется. А кто платил?

– Ты и платил, дурачок. А если готов, выдохни. Три раза выдохни, чтобы я услышала.

– А тебя не свалит?

– И правда, готов. Я пробила твоего вчерашнего супостата, Павел Кеглер. Он зарегистрировался в зале как Владимир Лонгин, 1960 года рождения. И вот какая штука, мой мальчик – у твоего знакомого, которого я, конечно, прекрасно помню и который с моей и Божьей помощью в классики-таки выбился, да, у моего протеже Игоря Балашова в книге о террористах имелся персонаж по фамилии Лонгин, эксперт по тому самому Афганистану. Вспомнила я его. И с утра интересуюсь, откуда такое совпадение. А совпадение вот откуда – вчерашний Лонгин, балашовский приятель Логинов, и журналист РГ Логинов, с которым ты ездил к Масуду, – один и тот же персонаж. Ты, кстати, был тогда его оператором, только я не стала перед Аркашиными нимфетками тебя поправлять… Или у твоего «небесталанного приятеля» были братья-близнецы, нет?

– Он не рассказывал о брате, – не распознал насмешки Кеглер.

– Все с тобой понятно. Кеглер, запомни, клистир и неделя трезвости, а потом поговорим, дружочек.

Покровительница повесила трубку. Паше, чтобы соотнестись со сказанным, потребовались несколько непростых часов, две бутылки пива, стопка водки и наваристый суп из топора, чтобы признать в гостье девицу из Удмуртии – она-то и приготовила суп и вообще оказалась мастерицей на все руки. Он пообещал ей совместное светлое будущее, и она даже сбегала за тем самым пивом…

А тем временем Володя Логинов, он же, по новым документам – Виктор Лонгин, сидел в «Бостоне», у Белой площади. Напротив него – Маша Войтович. Пару можно было принять за персонажей старого доброго американского кино о латинской стране, где каждый взгляд, которым обменялись мужчина и женщина, сопряжен с сотней подтекстов и предысторий. Логинов – в белом свободном пиджаке, в синей, цвета чистого аквамарина, рубахе. Алый платок на шее. Седые волосы не в косу собраны, как накануне, а до плеч. На среднем пальце – перстень из серебра, с черной печаткой. Она выбрала темный макияж, алую помаду, алый лак для ногтей. Алый, словно по сговору, платок на плечах. Тонкий, с легкой горбинкой, креольский нос, черные свежие волосы, убранные на сторону, один завитой локон – на другой стороне, у открытого уха. В ухе том – крупная серьга с изумрудом в цвет глаз. Белая блуза, белая юбка, черные высокие сапожки.

Нет, они не сговаривались.

– Ты в цвете КГБ, – сходу оценила совпадение Маша.

– Что не так? – переспросил Логинов-Лонгин по-московски.

– Все ровно, Володя. Забыл меня, какая я резкая на слово? КГБ – это красный, голубой, белый, цвет флага.

– Забавно. Да, подзабыл.

Войтович тронула указательным пальцем локон.

– А давай не будем о прошлом. Утонем. И не поедим, и не попьем нормально. Давай о том, что мы такое сейчас, – предложил он заранее заготовленную формулу их встречи. Маша с секунду что-то прикидывала, а там усмехнулась… и согласилась:

– А давай, только про сейчас. Я вот – Маша Войтович-Балашова. А ты? Ты же здесь был в розыске? Сняли?

– Опять про был… Что пьем-едим? Здесь хорошее немецкое пиво. Водка «Онегин». Или «Белугу?» Или все-таки девочкино вино? А так – морепродукты, креветки копченые, креветки вареные, прекрасный палтус… Виктор Лонгин угощает.

– Тогда водку, пива и… нет, Виктор, как? Лонгин? Нет, не вина, а креветок и палтуса. Давно тут обитаешь, такой модный и красивый?

– Год. А ты?

– Я же тебе вчера сказала.

– Вчера было вчера, а мы о сегодня. Вчера я тебя не слушал. Не слышал. Только видел.

– Ну да. Сильно изменилась? Честно скажи. Постарела?

– Не напрашивайся. Знаешь ведь, я на комплименты туг. И хочется, а губы не шевелятся. Хотя это – не комплимент, выглядишь ты на сорок, и это – с верхом. А я прикидываю, что тебе к пятидесяти, а то и за…

– Ладно, тоже мне, прикидчик… Либо точно, либо никак. По мне, так пусть сорок. А ты… Ты один?

– Один? Почему один? Я не один, как и ты.

– С чего ты взял? Тоже прикинул? Была не одна, но мы же прошлое как истину топим в вине, которую никак не несут… Была не одна…

– При чем тут прошлое? А дочь? Она не с тобой живет, что ли? Вы же вчера вместе уехали.

– Странный ты мужчина, Логинофф-Лонгин. Разве я об этом? Или у тебя тоже дочь? Откуда?

– Женщина спрашивает, откуда дети появляются, а я, значит, странный мужчина. Нет, точно, Россия – особая зона, даже самые умные женщины превращаются в женщин-женщин. Анекдот.

– Лучше было бы как в Германии? Чтобы в женщин-мужчин? Или в мужчин-мужчин?

– Ладно. У меня сын. Оттуда.

– Ага, вот как! Так ты молодец, а не странный. Ты странник-молодец. Как звать дитя?

– Дитя зовется Мирвайсом, и годков дитю – осемнадцать. Кажется.

Тут Войтович вскочила, едва не опрокинув графин с водкой, который как раз поднес юноша с лицом Мцыри и с пластикой драматического артиста. Она обняла Логинова за шею, чмокнула в щеку и села на место. Поправила платочек, чтобы локон-завитушка лег на отведенное ему место, на складочку. Постучала ноготком по стеклу рюмочки, подернутой инеем, – мол, теперь пора, зря греется.

– Никакой не Виктор. Володя ты наш Логинов, и точка. Оттуда. Отсюда.

Логинову потребовалось усилие, чтобы отогнать от себя воспоминание о той внезапной, острой на слово и на восприятие девушке, к которой он испытывал нечто, названия чему он в свое время не нашел, и ящичка с бирочкой не обнаружил. Любовь? Нет. Дружба? Чушь. Симпатия? Конечно. Он и сейчас к ней испытывает симпатию. Но только ли? Интерес? А что это? Стоп. Им принято твердое правило, принято еще перед возвращением в КГБ – все отношения после двадцати лет разлуки и обитания в иных средах и сферах он будет выстраивать с фундамента, с нулевого этажа. Рыбе, плававшей в соленой воде, почти невозможно научиться плавать в пресной. И, уже решившись на нынешнюю встречу, трижды он повторил себе как заклинание – с нуля, с нуля, с нуля. Тем паче с нуля, что не могло стать простой случайностью их касание накануне, соприкосновение линий их судеб друг с другом. А, значит, оно может оказаться роковым. Так что Логинов подготовил и приготовил себя, все продумал, прокачал, так сказать. Его рацио, его ум привык переступать по снегам прошлого, как движется осторожный зверь. Но вот, пригубив водки, Логинов, будто помимо воли, предложил:

– Давай твою с моим познакомим? Пусть общаются. Мирвайс парень разумный, тоже по-своему европеец. Но он здесь приспособился. Он ей поможет… Твоей будет непросто. Уже непросто? Так ведь?

Тут уже в Маше очнулась осторожная мать. Она и сама тревожится за Катю. Дочь с ее выговором, с ее критическим максималистским взглядом на Европу и с привычками немецкой школьницы уже с первых дней учебы в Москве принялась «собирать негатив». Ей не верили одноклассники, ее обрывали учителя. Странно, но в этой новой Москве не принято плохо говорить о Европе, даже если это правда. Мать уже предугадывала в дочери заострение характера. Но это она, мать. А с какой стати тут чужой глаз? И чем дочери поможет какой-то Мирвайс? Она и с отцом-то не делится. Невольно подумалось о другом. Логинов, конечно, хорошая кровь, но кто мамаша этого юноши? Ходили слухи об Афганистане, где мог нагулять ребенка вот этот господин в белом. Тогда почему сын с ним? И что значит «по-своему европеец?»

Мужчина и женщина всмотрелись друг другу в глаза коротко и жестко, как клинки скрестили, и отвернулись друг от друга. Оба сказали себе одно и то же – аларм, аларм[11], не заныривай за буйки, не уходи на глубину, оставайся возле берега. Оба одновременно и не глядя друг на друга выпили водки. Холодно…

Маша Войтович бросила быстрый взгляд на циферблат часов. Крохотные, не крупнее логиновского перстня, золотые часы с сапфирчиком на головке заводного механизма. Еще полчаса, и она уйдет. Рандеву с прошлым – ошибка, рожденная ее самоуверенностью. Логинов – уже не Логинов, а Лонгин… Она уйдет и ни за что не спросит, кто мамаша у парня со странным именем. Странность ведь – привезти мальчика с таким именем в Россию. Лонгин – уже не «мраморный дог» московский, не тот русский, который исполнял партию аристократа, – теперь это индус какой-то. Печорин. Британец, проведший годы в колонии. Мальчиком обзавелся черным. Пижон. Как был пижон, таким и остался. Тоже мне, Маша, Катя и Мирвайс. Катя… Катя в слове «папа» ударение на втором слоге ставит. «Папа́». «Чус, папа́»[12]… Ей только Мирвайса не хватает. Он по-русски-то говорит?

Маша злилась. Машу охватило внутреннее ненастье. Ненастье может вызвать порвавшийся чулок. Это объяснимо. При желании она могла бы обосновать и тут причину. Только зачем? Пусть сам доедает свои креветки с палтусом. Так себе креветки. Палтус – одни кости. Пусть сам ищет причину, Печорин хренов.

Молодой человек с лицом Мцыри уловил напряжение в тысячу вольт, которое возникло между такими красивыми клиентами. Скользнув через зал, он в один миг оказался возле столика и артистическим жестом разлил остатки водки – под самую верхнюю кромочку женщине, остаток – мужчине. «Еще по рюмочке, от шефа», – предложил он именно Маше. Маша оторвала взгляд от циферблата. «От шефа? А где шеф?» Мцыри улыбнулся – шеф везде. А я его рука на этой земле. Улыбнулась и Маша. Нет, она обождет, пожалуй. Она же женщина, а, значит, хитрее… Она не уйдет, не выяснив, кто мамаша…

– А Балашов сейчас с немкой. Это ведь не о прошлом, а о сейчас?

– Ну и что, я тоже был с немкой, – рассеянно ответил Логинов. Он, конечно, заметил перемену, произошедшую в своей визави. «Зря спросил про дочь. Похоже, не ошибся. Уже проблемы. Но что же, я же предложил не в монастырь ее отправить, а помощь. Значит, не нужна помощь от меня. Кто-то у нее есть. Кто? На что тебе это знать? А на что тебе знать, что Балашов – с немкой?» Перед внутренним взглядом возник Афганистан. Афганистан был весь заключен между горами. А между ними – озеро. Вода в нем лежала ровнехонько, как лед на катке. Вода синяя, как его рубаха. И тихо. Птица крылом не хлопнет. С чего вспомнилось? Бог ведает. Влить в себя такую воду, и станешь чище, лучше. Так казалось. Так и сейчас кажется. Значит, все еще хочется стать лучше? Или богом? Нет, все-таки лучше, а не богом. И ничего тогда такого страшного нет, что он предложил помощь. И на нет суда нет, пьем, едим и расходимся по казармам… Тоже мы не пальцем деланные.

– Володя, значит, все же о прошлом? Заметь, «был» не я произнесла и употребила.

Логинов кивнул. Да, его косяк. Он хлопнул рюмку, крякнул, закусил рукавом, нарочито грубо.

– Виноват, исправлюсь. «Был» больше не будет. Не употреблю. Зато я знаю, зачем знакомить твою с моим. Я скажу, а ты сама перевари.

– Любопытно послушать. Валяй, Логино-фэ-фэ.

– Сварю. Мой меньше других подвержен деградации. Не потому, что он из золота или из платины, но в силу объективных причин таким получился. Прошел обработку различными средами – щелочью, кислотой, свободой, необходимостью, страстью и даже безразличием. Жизнь с отцом без матери, а отца ты знаешь. Или как раз не знаешь. Ты же не поверила бы, что Логино-фэ-фэ будет сам и один воспитывать сына, верно? А вот ты можешь мне уверенно, не кривя душой, сказать, что вам с Балашовым удалось ей привить иммунитет к общеевропейской пресловутой деградации? Оно ведь здесь, в КГБ, тоже есть, только тут она более хитровыстроенная, что ли. С поправкой на особенности так называемой интеллигенции. Извини, я вчера как твою увидел, так понял – ее либо к «снежинкам»[13] прибьет, либо, наоборот, к совсем отбитым.

– Не знала, что ты стал специалистом по детской психологии. Или у твоего сына мать – педагог?

Владимир не ответил и усугубил это нарочитым вниманием к палтусу. Маша не осталась в долгу. Но не ушла.

– А ты Балашова почитываешь, да? Ну, раз знаешь про «снежинок»… У него год назад вышел рассказ Schnee, как раз о школьнице, как она из Москвы летит в Дюссельдорф и мечтает о безоблачной жизни там…

– Почитаю, – буркнул Логинов, всем видом давая понять, что его рассказ Балашова мало интересует. Именно поэтому Маша принялась за пересказ сюжета. «Ничего, потерпишь. Тоже мне, знаток молодежи выискался. Как был аллесбессервиссером[14], так и остался. С одного взгляда нашу Катю он просканировал»…

– Я же сказал – сам почитаю. На слух-то он не очень, наш прозаик.

– Ревнуешь? Зря. Твое дело – это теперь в детях разбираться. А он пишет. Известный такой, в KiWi[15] на немецком издают. Мастер рассказа о незначительных явлениях и разнообразии малозаметного. Это не я придумала, чтобы тебя подразнить, хотя ты ведь и не ревнуешь совсем… Это так о нем критика пишет. Кстати, та самая критика, с которой он живет. Хотя отец он был хороший и Кате много чего дал.

– А чего же ты ее забрала?

– А я мать хорошая. Может быть, литагент из меня и не очень, а с воспитанием справляюсь. И никаких трагедий. А у тебя как?

– Мы с Мироновым на пару его едва в Толстые не вытолкали пинками, а он опять на мелочевку упал. Мне жаль. Тут не к чему ревновать, – снова уклонился Логинов, но уже с ответным ударом. Ударил и пожалел об этом. Снова сам свой завет нарушил, опять по прошлому залепил. Или не прошлое для нее Балашов? Тогда тем паче, зря. По особому блеску в зрачках Войтович Владимир догадался, что она вот-вот встанет и уйдет. Вспомнил он этот блеск. Ну что сделаешь, от памяти не спрятаться, как не скрыться от осени. И тогда само собой из него выскочило действительно странное действие. Он резко выбросил руку, захватил двумя пальцами Машину рюмку, полную под край. Рюмка от него далеко, и, чтобы коснуться ее, другому пришлось бы приподняться. Мцыри с изумлением наблюдал за тем, как диковинный клиент, даже не сдвинув стула, подхватил пальцами емкость и, не потревожив гладь жидкости, донес до своего рта и вылил туда. Цирк! Мцыри снова подскочил и наполнил. Заглянул мужчине в глаза. Не нашел чего-то иного, чем снова повторить про шефа.

Войтович тоже была поражена. Она как завороженная проследила за пришествием и за ровным, как ход луны, возвращением логиновской ладони. «Все-таки он не просто странный, а необычный, этот мужчина», – строго напомнила себе, словно осудив за холодность к нему. Это ведь она, а не какая-то другая женщина, сейчас здесь с ним. Здесь и сейчас. Необычный мужчина – ее друг. А она игры устроила в дамские обиды. Может, и стоило бы познакомить… Но вместо того, чтобы сказать об этом, она спросила, где он научился такому фокусу? Он соврал, что так их тренировал мастер Коваль. Что ни тренировка, под конец вот такая медитация в тренерской. О старом Моисее, о том Пустыннике, который при нем в Кельне двумя пальцами поймал муху, он решил не упоминать. Еврей оказался суфием. Балашов – писателем. Логинов – вдовцом. Это прошлое, моя девочка, это прошлое, Маша Войтович…

– Зря ты на меня за Игоря рассердилась. Я его писательские таланты действительно признаю, а чуйка его – вообще штука особая, она требует своего исследователя. Тут его немецкая критикесса, я полагаю, импотентна. Бессильна.

Заговорили о литературе, хотя и он, и она в заднем уме держали, не отпустили тот вопрос о детях. Со слов Маши, Логинову стало известно (или он сделал вид, будто только теперь), что Балашов стал своим в немецком «культурном классе», хотя среди его персонажей нет геев, трансгендеров и прочей обязаловки. Нет и русских художников-постмодернистов, которых отринула русская консервативная диктатура. Другое дело, что Балашов «крымнаш» не принял, как и многого другого в нынешней России, о которой, впрочем, знает по «письмам издалека». Да, «крымнаш» он не принял, и в «культурный класс» принят, а в «прилипалы» все-таки не лезет и КГБ не хает. «Ты же его знаешь, он в своем саду. Ему нужен поводырь. Вот и нашел поводырку, тут он не промах. Кеглер бы сказал: „пово-дырку“. Заметил, как он стал слова дробить? Нет? А я заметила. А, про поводырку? Да, или его нашли. Она звалась Урсулой. Настоящая немецкая тетя. Твоя Ута Гайст, только в квадрате и пострашнее на вид. На лицо ужасная и не добрая внутри. Как нынешняя Германия. Нога сорок третьего размера. Пнет – улетишь на Луну. Зато лягушек всяких любит. И собачек. И фамилия соответствующая – фрау Грюн». Логинов, в свою очередь, не преминул поумничать. Маша обратила внимание на то, что от вчерашней маски не осталось и следа, лицо его обрело подвижность и даже живость. Брови зашевелились вместе с движениями губ, глаза выражали, каждый по-своему, по-логиновски, повороты его мысли. Он заговорил о роли балашовых в русской литературе – это роль чернозема для Чеховых или Толстых, без них у «великих» не случится читателя. Впрочем, его и нет, этого читателя. И у Балашова нет. «Как там нынешний главный русский писательский либераст Баков рассуждает? Если печься о творчестве как о высшей ценности, то на Руси расцветы творческой свободы приходилось на слабые доли государственности, а то и на распады государства. Баков, конечно, убеждает свою паству, что творческая свобода – высшая ценность по отношению ко многому, а уж по отношению к целости государства – подавно. Так? Нет, не так. У всякого прогрессиста есть слабое место. Они не понимают природы исторической цикличности. Всплески творческой свободы раньше или позже создают потребителя свободы, свободного уже и от самой свободы и от творчества как такового, создают массовый творческий продукт. И уничтожают читателя. Логично? Конечно, логично. А потом требуется время, много времени и много войны, чтобы снова воскрес читатель, которому творческая правда будет нужнее и понятнее, чем попса. Вода ведь важнее, чем коктейльчик „секс он зе бич“, когда дело – о жизни». Так что разговор как-то сам собой наладился, и не светский, а дельный, в общем-то, разговор. Только Логинов пил и пил. По рюмочке, а уже второй графин. Маша в этом отстала, конечно. И обратила внимание – его водка не берет, воду ему, что ли, носит Мцыри? Или все-таки школа Коваля? Хотя и Миронов Андрей Андреич тоже такую им всем школу пьяного устраивал… Интересное было время, пока был Миронов… Молодое время.

– А все-таки ты где пропадал, Володя? – все-таки решилась Войтович.

– Мирвайс – это персидское имя. Переводится как справедливый правитель. Можно по-другому – благочестивый правитель. Отец у него русский, а мать – афганская таджичка.

– Круто. Это весь ответ? Отец – это ты?

– Русский – это я. По крайней мере, все еще на это надеюсь. Мирвайс свободно владеет английским и дари, а русский и французский – родные. Это ответ.

У Логинова на смуглых щеках выступили бледные пятна, и Маше вспомнилось, как в той, молодой жизни, у него на скулах проявлялся румянец, если ему доводилось испытать глубокое волнение.

– А ты стал загадочен, как перс, Володя. Балашов утверждает, что жизнь делится на периоды только у историков и литературоведов, а на самом деле жизнь – это всегда подготовка к жизни. Мне казалось всегда, что я готова. А ты? Вот у тебя сын от персиянки… И тут отличился.

– А ничего, что у тебя дочь от целого Балашова?

Впервые они оба искренне рассмеялись «друг другу».

– Лады, так и быть, познакомим, – согласилась Маша. Ей в самом деле стало любопытно поглядеть на продукт свободного творчества смуглого седовласого мужчины.

Небо синее, светлое, ясное над Кабулом, будто его Бог протер губкой, как хороший хозяин протрет запылившееся стекло. Август, август, пыль. Серо-желтые горы, не стремящиеся ввысь, а, напротив, будто жмущиеся к земле и жаждующие ее ласки…

Христоф Клагевитц стоял среди афганцев и видел, как над высокой, в два роста, бетонной блоковой стеной, на небе, протертом губкой, появился американский транспортный самолет. Клагевитц проводил его взглядом и видеокамерой – телефон он держал над головой. Тяжелая машина шла по низкой плоской глиссаде. Внимание немца привлекли предметы, упавшие с борта. Толпа, что бушевала за спиной Клагевитца, охнула и на миг смолкла. Даже злые афганские гвардейцы и американские солдаты, которые из последних сил сдерживали людей, – даже они обернулись, силясь понять, что же произошло.

Клагевитц, наикрепчайшей моряцкой кости немец, осененный огромной, как у мормона, бородой, возвышался над тысячами афганцев, по большей части молодых мужчин и юношей. Он не стал пригибаться, когда из оцепления в его сторону полетела дымовая шашка или граната – изделия, начиненные слезоточивым газом, – солдаты оцепления нет-нет, а бросали перед толпой и даже в толпу или палили в воздух, чтобы оттянуть тот момент, когда единственным способом выполнить приказ останется стрельба на поражение. Но что афганским паренькам пальба в облака и газы? Забава… Жизнь тут такая. Веселая жизнь. Да и немец лишь проследил за полетом изделия краем глаза, а тут и выплыл в небо американец. Даже буквы на борту видны. Клагевитц знал уже, что происходит за бетонными блоками, за узкой щелью между ними (накануне он по своему пропуску был там, за стеной перед летным полем). Но хоть и знал, а сам не сразу сообразил нынче, что за предметы оторвались от красивой капсулы болида и упали вниз. Они падали не быстро, не как камни, сорвавшиеся с крыши, они бултыхались в воздушной среде. Да, он догадался не сразу, но по тому, как рядом с ним смолкли зычные афганцы, голос внутри его черепной коробки так и произнес: «Один из них утоп, ему купили гроб…» Эту песенку знакомые ребята из бундесвера напевали накануне, перед отправлением из Кабула. Только пели они не про негритят, как водится «на континенте», а про афганцев. Хулиганы… Прежде такое можно было исполнять немецкому солдату только вдали от чужих ушей, не на базах в Мазари-Шарифе и в Кундузе, а на дальних постах… Но после странного – а Клагевитц считал его еще каким странным – бегства из столицы афганского президента Гани и других чиновников его правительства, прости господи, – после бегства Гани немцы-десантники, немцы-саперы, немцы-пехотинцы распустили языки. Ведь это Гани обещал ни за что не оставлять свой народ, свое войско, своих союзников. Хорош гусь в шляпе. Еще и казну с собой прихватил, этот вельможа из благородного рода Ахмадзаев…

Клагевитц провел в Афганистане без малого двадцать лет. Поначалу это были наезды, недолгие командировки, а позже он и в Германии-то почти не бывал. Ему ли удивляться изменчивости настроений у здешних правителей. Нет, он и не удивлен. Пусть безусые контрактники удивляются. С одним таким он разговорился во время поездки в полевой опорный пункт возле Ходжи-Бахуитдина. Парень из-под Кельна. «Ишь дишь. Ишь лииб дишь»[16].

– Я подготовлен к службе. Нас под Керпеном целую неделю с утра до вечера дрессировали на то, как отличить талиба от мирняка и как быстро успокаивать местных, если они бузят.

– Любопытно. И как же? Если целую-то неделю…

– Талибы – с белым флагом. Есть еще другие исламисты – они все в черном и все в «Адидасе» или в «Пуме». А мирняки – в сандалиях и всяких обмотках.

Этот кельнец встретился Клагевитцу в 2015 году. Христоф тогда поинтересовался, а если весь в черном, но с белым флагом и в сандалиях? Что тогда? Стрелять, хватать или приманивать булкой с маслом? Парень посмотрел на Клагевитца как на полного штатского идиота. Парень прибыл в загранкомандировку три месяца назад и по ночам, наверное, мечтал о том, как вернется с деньгами и будет травить байки про дозоры и вылазки в горы, где он с товарищами гонял повстанцев как зайцев… А приятели и подружки будут проставляться кельшем в пивной возле знаменитого собора и заказывать особый пивной сыр, который раскалывается на небольшие комки. Один стаканчик легкого пива – один комочек.

Клагевитц давненько не бывал в Кельне, а было время, когда он в той самой пивной завсегдатайствовал… Хорошее было место, со своими «штучками». Там гость-первоход, набравшись пива, рисковал головокружением, оказавшись в уборной над толчком, где сменная крышка вдруг сама собой меняет форму и исчезает куда-то во внутреннюю вселенную. Поэтому вопрос, не проводить ли новичка в «кло»[17] – не праздный, хотя как раз новичку совершенно непонятный… А какие там были кельнеры… Грубые нахалы, насмешники, шутники, но знали свое дело, помнили сотни заказов наизусть. У них посетитель не сидел ни секунды с пустым стаканчиком… Тогда их звали не просто кельнерами, а кербисами. Ходит слух, что сейчас там кербисов нет, а кельнеры – турки да афганцы. А посетители – богатые арабы с китайцами. «Это Германия, Христоф, это нынешняя Германия, которую ты знаешь и понимаешь хуже, чем здешних пуштунов и таджиков. Но это – не беда. Была бы не беда, если бы тебе не было ясно как день – твоих пуштунов и таджиков, а также немцев и всяких прочих „шведов“ кинул не Гани. Их кинул главный союзник. Вон тот, чей самолет плывет по небу».

Клагевитц – родом из Гамбурга, северянин. К Кельну он относится с симпатией, но снисходительно, хотя там учился одно время и часто бывал до отъезда в Кабул. Парни оттуда – попроще, чем северяне и чем южане, и не скупы, как гессенцы и саксонцы. Ему нравилось, что кельнские ребята позволяли себе быть не совсем немцами – опаздывать, забывать про встречи – и не извиняться, не каяться за это. Охотно проставлялись без особых поводов. Теперь он стал забывать город. Теперь время исподтишка подтирает память о различиях между Кельном и родным Гамбургом. Христоф стал это замечать за собой как раз года с 2015-го. Ластик времени. Или возраста. В чем разница? В дефиниции. Время вечно. Возраст ограничен. Или, вернее, конечен. Да, стали забываться различия. Дед утверждал, что это и есть старость. Но ему еще рано, рано. Он, Христоф Клагевитц, в Германии считается сравнительно молодым человеком. Здесь, правда, дело иное. Начавшая седеть борода добавила лет и в глазах афганцев превратила в того, кого следует выслушать. Прислушаться. Послушаться? Да, о различиях. Парни, которые прибывали из Германии повоевать, стали тоже не сильно отличаться друг от друга. Хоть из Кельна, хоть из Гамбурга. Как со станка сошли. Только выговором отличаются. Хотя есть и другие. Другого посола. Другие – это так называемые русаки, русские немцы. Их Клагевитц сразу выделял по типу лиц, сочетающих азиатские скулы, русские светлые внимательные, не ласковые глаза и крупный, в отличие от немцев, размер ботинок. Русаки лучше «бионемцев» разбирались в том, что такое Азия. Они сами допускают отклонения от неукоснительной логики аподиктического силлогизма. Поэтому афганец, который днем – нацгвардеец, а ночью – талиб, в их глазах вовсе не обязательно предатель, а просто – афганец с двумя противоположными логиками в голове, которые мирно уживаются в пределах одного мозга… Тот, кто не понимает этого, никогда не постигнет Востока… Русаков бегство Гани тоже вряд ли изумило…

Клагевитц к 2021 году хорошо себе представлял, как на самом деле его соотечественники воюют с афганцами-повстанцами. Он хоть и оказался в Афганистане с мирными целями, с мирной миссией – выстраивать то, что названо логистикой, чтобы и здешним военным, и всяким «шведам» из НАТО, и мирняку поступали продукты, мазут, лампочки накаливания, гвозди с шурупами и всякие прочие прелести, но как раз поэтому с военными часто имел дело. Доставленные Клагевитцем «прелести», а вместе с ними – подарки и деньги, деньги, деньги офицеры бундесвера отдавали командирам талибов, Ахмедам и Керимам. Они приезжали к Ахмедам и Керимам на дальние кордоны в гости с дарами, чтобы задобрить их и договориться – не стоит нападать на конвои и обстреливать базы друзей. Немец – друг афганцу. Те не возражали. Зачем возражать, когда гость с подарком у порога? «Хеклер унд Кох» – с серебряной рукояткой – знатный подарок? Клагевитц не поверил бы в такое подношение, если бы однажды сам не оказался свидетелем такого «феномена». Известны были ему и исключения. Однажды – а шел тот самый 2015 год – он отправился в Ходжу. То была его обычная поездка, он ездил туда раз в месяц. Его сотрудник-афганец уже сложил багаж в «тойоту», а Клагевитц, как было заведено, проверил, на месте ли его большой чемодан с «мирной трубкой» (так старший офицер отряда, который нес службу в Ходже, называл небольшие подношения талибам), как тут ему этот самый офицер, капитан Х, и позвонил:

– Христоф, сегодня-завтра ни к чему тебе к нам ездить.

– Я уже собрался. Выезжаю, – резко ответил Клагевитц. Он больше всего на свете ненавидел вот такие вмешательства в его планы. В его четко расписанные планы…

– Не стоит. Мы с тобой даже пива не успеем выпить. У нас куча дел. Куча дел.

– В войну решили поиграть? – вроде как безобидно, сбавив обороты, пошутил Клагевитц, зная, впрочем, что его собеседник – шваб и к шуткам такого рода не восприимчив. Правила не разговаривать с военными об их делах по телефону он старался не нарушать… Но в тот день даже самой его невинной шутки хватило, чтобы капитан Х смешался, сослался на дела, и разговор сошел на нет, закончившись повтором предупреждения – приезжать не следует. Однако Клагевитц совету не последовал. Ему же любопытно, что там за дела такие? Капитан Х встретил его с таким кислым видом, словно у него флюс. Он выглядел бледно, несмотря на загар. Но провел гостя во внутренние помещения.

– А машину разгрузить? Там и «трубка мира», – напомнил Клагевитц.

– Позже. Ждем конвой, а потом разгрузим твою доставку.

– Что, не терпится со мной пива выпить?

– Не до пива. Я же тебя предупредил.

– С местными терки? Так у меня для них груз. Трансформатор, лампочки, провода, – проявил настойчивость Клагевитц. Нервозность капитана передалась и ему. Впрочем, в отличие от офицера, который был худ, гамбуржец обладал столь массивными достоинствами, что флюиды страха едва пробивались сквозь барьеры мышц и жирка. Не брал его за грудки и алкоголь, он только веселел, не теряя внешнего благодушия и внутренней собранности.

Офицер моргнул, указал на стул – мол, посиди тут – и, не ответив, ушел.

– У него климакс? – уже грубо, по-солдатски, пошутил Клагевитц, обратившись к лейтенанту, корпевшему в углу за монитором. Тот сидел все время к нему спиной и тут затылком не пошевелил, изобразив, что не слышит шутки. Клагевитц не обижался на «сапогов», и на лейтенанта он остался за это не в обиде. Но нутро настоящего старорежимного гамбуржца не могло смириться с тем, что в багажнике, на улице груз, который ждет рук, которые его перенесут и разложат по местам, им четко предписанным. Все должно находиться на местах, им предписанных, и оказываться там, когда это им предписано. Надолго задерживаться на опорном пункте бундесвера Клагевитц не намеревался. Он вышел наружу (его знали и пропустили без разговоров). Но не успел он открыть багажник, как воздух рассек резкий свист. Едва успев подумать о том, что происходит, огромный немец оказался на земле, под днищем автомобиля, лицом вниз. Разрыв был таким, что «тойота» аж подпрыгнула. Это само по себе было крайне неприятно, и Христоф постарался превратиться в крохотную плоскую камбалу. За разрывом и зверским шумом в ушах он не услышал полета второй мины или ракеты – она угодила в цейхгауз. Клагевитц пролежал еще минут пять, протирая пальцами уши и глаза, а потом, в тишине, осторожно выполз на свет божий. Оказалось, тишины нет и не было. Зычно, зло кричали отцы-командиры, слышны были слова «носилки» и «вертушка». На Христофа на бегу натолкнулся капитан Х. Он не заметил штатского, замаскированного пылью, и от столкновения с массивным телом упал, вскочил, огляделся очумело и заорал на Клагевитца, что он тут путается под ногами, осел, и нечего лезть в дела, куда лезть нечего. И еще почему-то: что американцы, суки, спелись с талибами… Клагевитц не понял, но запомнил. Он тогда сразу сообразил, что стал свидетелем чего-то тайного, чего-то такого, что не укладывалось в рамки «военных буден». Офицер тоже понял, что гость понял, и осекся. Хотя возникла и другая причина, чтобы отвлечься от Клагевитца. От въезда на опорник в их сторону побежали солдаты с носилками. Клагевитц направился к ним и увидел раненых. Один из них, с серым небритым лицом, был тот самый парень из Кельна, знавший, что талибы – они в белом… Клагевитц обернулся к капитану и развел руками. И тот, еще не придя в себя, жалобно вымолвил, что не виноват. Не его вина… Sie zwangen den Bartigen uns zu beschiessen. Schweine. Alle waren doch vorgewarnt[18]. Тут он снова осекся, махнул рукой – теперь разгружайся сам, бородачи больше пулять минами не будут…

Клагевитц не раз вспоминал ту ситуацию, но разобрался в ней позже, когда пообщался с одним из строителей-пуштунов. Тот при мулле Омаре служил рядовым талибом в полиции, а после побед коалиции «ушел в мирные». Пуштун рассказал про то, как его дядя – а тот был не последним человеком среди талибских командиров в Гильменде, а в конце 2002 года, после ужасных, гвоздящих землю до самого ее ядра бомбардировок американской авиации, тоже «ушел в мирные» – этого разумного дядю через пять лет, в 2007 году, разыскали американские военные. Они бесцеремонно взяли его под руки, отвезли на свою базу в Шинданде, там покормили вдоволь и уже вежливо предложили поработать руками – собрать свой собственный отряд и… снова повоевать. Дядя решил, что ему предлагают воевать против повстанцев, против бывших его товарищей. Но не успел он согласиться, как американский майор, добродушный негр, хлопнул его по плечу и поправил: «Против нас, дружище. Именно против нас. Ничего против твоей воли. Ты же нас ненавидишь? Должен ненавидеть, иначе зачем ты нам!» Он смеялся, этот майор. «Мы же оккупанты. Мы, французы и немцы». Дядя подумал, что ослышался, но негр повторил: «деньги, оружие, амуниция – будет все. И, если хочешь пожить хорошо… и вообще жить здесь, а потом – в хорошей стране, в Европе – сделай как надо. Через месяц ты соберешь отряд, не меньше двух дюжин, и начинайте. А я буду советовать, что и как делать, чтобы ты и твои люди оставались целы. И наши тоже. А кто наши, мы тебе укажем. Считай, парень, что это такая азартная игра. И держи язык за зубами, пока они целы»… Дядя, конечно же, изъявил согласие, был одарен тремястами долларами и отпущен домой, откуда, без долгих сборов, убежал в Пакистан вместе с младшим братом, с детьми, с женой. Но через месяц после его побега к нему в Кветте заявились три не местных пака. Брату эти мрачные люди отрезали безымянный палец и предупредили: в следующий раз отрежут голову, если старший нарушит данное слово. А что делать и где – он должен знать. И дядя вернулся, собрал отряд, получил от негра деньги и оружие и три проклятых года бегал по горам козлом, время от времени нападая на американские патрули. Потом он заболел почками, и американцы его отпустили лечиться, сначала в Пакистан, а после – в Германию, во Франкфурт, где он и поселился с семьей. А его младшего брата какие-то люди убили.

Клагевитц, услышав такую историю от строителя, вспомнил про обстрел в Ходже. На всякий случай он, будучи кадровым разведчиком, через коллег в Германии уточнил, живет ли во Франкфурте торговец фруктами с таким-то именем-фамилией, и убедился, что в этом строитель ему не соврал. Собрав разные осколки вместе, склеив их в уме, Христоф уже тогда пришел к следующему выводу: амисы не захотели заканчивать войну в 2003 году, нанеся талибам существенное, разгромное поражение. И они сами восстановили «Талибан», который заставили играть сцену «освобождения страны». Клагевитц не поленился, написал докладную в Бонн, но ему ответили, что лезть в дела союзников совершенно не обязательно. Он это тоже взял на заметку, докладных на эту тему больше не сочинял, а просто наблюдал за всякими иными странностями, которые в его глазах странностями уже не выглядели – к примеру, за тем, как появились и укоренились неподалеку от Кабула группы боевиков в черном, которых прозвали игиловцами и боялись. Боялись афганские силовики, боялись талибы, боялся «мирняк», боялись бундесверовцы, а американцы не боялись… Наблюдал и за тем, как сами талибы выросли в грозную военную силу, а власть президента Гани съежилась до окрестностей столицы… Наблюдал, как немцам запретили говорить о переговорах с теми талибами, которых стали называть умеренными, и как сами американцы принялись с ними играть в переговоры за спиной их же ставленника Гани, человека амбициозного, самоуверенного и, видимо, не слишком одаренного особым, афганским умом. Как, как, как…

Но зачем тогда эта драма, эти ужасные сцены в аэропорту? Зачем такое бегство, если все – игра, все под контролем у амисов? Зачем три дня назад вдруг из страны исчез президент? Зачем талибам в одночасье отданы города, которые были завоеваны? Ну бегали бы бородачи и дальше по горам, если военным и политикам так нужна вялая долгая война. Что, упустили врага, как рассеянная хозяйка нет-нет, а упустит тесто, растущее на дрожжах? Кто-то в это поверит, только не седобородый немец Христоф Клагевитц образца 2021 года. Такое возможно только в одном случае, уверен Клагевитц образца 2021 года, – если американец уверен, что талиб у власти, талиб в Кабуле и в Герате, в Мазаре и в Кундузе лучше справится с его замыслом, чем талиб, бегающий козлом по горам. То есть у американца есть новый план, есть замысел.

У Клагевитца уже тогда родилась догадка: раньше талиб в горах нужен был, чтобы война велась здесь, на Гиндукуше, а американец в каске требовался для того, чтобы талиб там и оставался. А что, если теперь война должна вестись не здесь? Не здесь, а где-то поблизости? Но в ней не должен участвовать американец в каске? Тогда надо пустить талиба в города, каску надеть на него, а в горы запустить другого талиба, только зеркального, талиба – врага талиба. И тогда американец в каске, в шлеме должен уступить место американцу в штатском!

Но чтобы осуществить такую замену скрытно, нужно изобразить травму центрального нападающего. Нужна как можно более искренняя постановка поспешного бегства, позора поражения, ужаса падающих тел, человеческих тел. Тел, отрывающихся от серебристого болида, раскинувшего крылья в небе, протертом губкой. Надо изобразить такое бегство, что даже ближайших союзников-немцев, амисов, «не успели» предупредить. Те самые коллеги в Германии подтвердили самому Клагевитцу, что и для них бегство из Кабула – полная и очень неприятная неожиданность. Клагевитц им поверил. Если бы знали, они были обязаны его предупредить заранее…

Все должны поверить в картинку нынешнего внезапного панического бегства. Без этого трудно будет объяснить каким-нибудь въедливым конгрессменам, почему в Шинданде и в Герате оставлены целые склады с техникой и оружием, которые уже оказались в руках талибов. Вот-вот то же произойдет или уже произошло с базой в Баграме. А завтра… Завтра из Кабула поднимется борт люфтваффе и заберет его самого, Христофа Клагевитца. Двадцать лет работы в Афганистане – на круг.

Те самые коллеги из Бонна предлагали Клагевитцу подняться на борт немецкой военной машины накануне, но он лично третьему секретарю немецкой дипмиссии в Кабуле сделал другое предложение – он остается до конца этой драмы, а борт возьмет с собой, в благополучную мирную Германию, его помощника-пуштуна, Вали. Секретарь сначала отказал в непривычной Клагевитцу категоричной форме – на афганцев надо бог знает сколько всего заполнять, запрашивать, согласовывать. Но Христоф опустил свою пудовую ладонь на плечо чиновнику, и тот, тоже не щуплый баварец, просел в коленях. «Милый мой друг, я хочу досмотреть здешний спектакль до конца. К тому же мне положено. А мой пуштун держит в голове столько всякой всячины про наши дела-делишки, сколько нет в вашем секретном компьютере. Так что у тебя выбор: или убить его сейчас, но только тогда своими силами, без меня, либо сажай на мое место и отписывайся крайней необходимостью. Война, как говорится, все спишет. На амисов… И прими во внимание – если его схватят люди Ханани или Якуба, то я не стану молчать о нашем разговоре».

Вот так он убедил баварца. И ни слова о чертовом новом немецком, европейском гуманизме, который уже набил оскомину. Наобещали с три короба местным сотрудникам берлинские дипломаты… Так хотя бы один его сотрудник-афганец улетел накануне бортом люфтваффе. А сам Клагевитц? Он покинет этот корабль назавтра. Если оно здесь вообще наступит…

Христоф Клагевитц с молодости не был чужд философской науке и успел прочесть с десятка два непростых книг о цивилизации, о Западе и Востоке. Совсем недавно у него руки дошли до статьи, автор которой, известный немецкий профессор, критиковал какого-то русского мыслителя за отказ принять тезис об универсальности, о единстве мировой цивилизации. Он обвинил своего оппонента в предательстве гуманизма и в непонимании логики последовательного развития человечества от простых к сложным, но универсальным формам. А как пример глубины непонимания и ереси, в которую впал русский мыслитель, профессор привел его тезис – глобалистский проект, который осуществляет Запад, имеет под собой ошибочное философское основание, что есть пригодный для всех универсальный тип смыслополагания и сознания, основанный на неумолимой логике Аристотеля. И именно поэтому в Афганистане Запад будет обречен на поражение не военное, а мировоззренческое, кое означит его цивилизационный закат. Закат – потому, что в основе западного мировоззрения – единственность логики смыслополаганий, и крах этой основы западная цивилизация не сможет компенсировать, чем-то другим заменить эту основу. А крах потому, что единственность логики – это заблуждение, и попытка распространить эту логику повсеместно увязает во все возрастающем противодействии со стороны других типов смыслополаганий и сознаний. Христоф, читая, осмысливая, отметил два момента. Во-первых, статья датировалась 2002 годом, то есть русский мыслитель, исходя из философских оснований, сделал практический вывод, который по прошествии почти двадцати лет прошел проверку практикой. Во-вторых, Клагевитц, вопреки желанию поддержать немецкого критика, сам был склонен поддержать вывод русского. Может быть, тот, как и он, пожил в Афганистане в годы их войны? И он здесь познал всю множественность логик принятия решений и множественность их обоснований постфактум? Логик, которые, строго говоря, и логиками-то назвать нельзя, но которые, не спросясь, растут как ветки на стволе, растут в разные стороны одновременно. А что есть ствол, что есть дерево? Сломанного ружья двое боятся[19]… Вот и ответ. Здесь в домах нет томов Гегеля, зато каждый безграмотный босяк прочтет наизусть стихи…

Засняв ужасную сцену падения местных беглецов с летящего американского самолета, немец отправился в город, в тот район, где еще не хозяйничали талибы. Их отряды вошли в Кабул накануне, но их передовые команды устремились по трем направлениям – к аэропорту, к тюрьме Пули-Чархи и к району, где располагались иностранные миссии и особняки карзаевских и ганиевских бонз, правительственных чиновников. Их садовники, слуги, повара, охранники – не все сбежали, то тут, то там из-за ворот выглядывали испуганные, а то и счастливые пары глаз.

Аэропорт от талибов отделил живой щит толпы. Американцы объявили эвакуацию для того, чтобы этот щит создать, а не для того, чтобы везти бедных туземцев на просторы Европы. Клагевитц в этом убедился сам, проведя немало времени в порту и на подступах к нему. И вот солдаты НАТО, по большей части американцы, цепью окружили стену, за которой – сердцевина порта. Перед ними – спецназ АНА с автоматами наперевес. Дальше широким слоем намазана толпа. Толпа возбуждена, она собралась на необычное и кровавое зрелище. За толпой, в отдалении, кольцом встали талибы. Они не идут в атаку, они не спешат захватить порт, и сжирать супостатов-американцев не спешат, и афганцев-беглецов удерживать не пытаются. Вот такой слоеный пирог под названием «договор». Бог с ними, Клагевитцу понятно их спокойствие.

Более странными Клагевитц находит действия тех талибов, которые пошли на тюрьму. Про них перед отлетом в Германию Христофу кое-что поведал Вали, благодарный его помощник-пуштун, его главный информатор и поводырь по переулкам здешней сложно устроенной, извилистой жизни. Вали говорил шепотом, прикрыв рот шерстяной ладонью. С его слов, в Кабул первыми вошли «черные талибы». «Черные талибы» – люди бородача Саваджа Ханани, человека, чье имя наводит ужас на простых людей, владельца «фабрик смертников», главаря целого клана убийц, выходцев из Хоста. «Черные талибы» сразу направились к тюрьме, где осталась охрана. Но охрана впустила талибов безо всякого противодействия. Не прошло и получаса, как оттуда стали выходить узники, щурясь на солнце. Но не всех заключенных Пули-Чархи разом, а только избранных люди Саваджа выпустили на свободу. Это были те преступники, которых при власти Гани его чекисты и американцы хватали как террористов-игиловцев. Это были арабы, таджики с туркменами, уйгуры. Были пакистанцы и небольшим числом афганцы.

– Откуда ты знаешь все это, Вали? Ты же никуда не ходил, собирался к вылету? Как ты узнал, что выпустили их, а не талибов и не каких-нибудь жуликов из клана рыночных торговцев? – поинтересовался Клагевитц, которого взволновало известие, полученное от многолетнего помощника.

– Такое имя – Анас Панджшери – тебе, наверное, не известно, устат[20] Валим? – ответил афганец. Его темные глаза порыжели от мгновенного гнева, вызванного недоверием.

– Слышал.

– Тогда, может быть, и про Саата Кунари ты тоже слышал?

Да, и такое имя Клагевитцу знакомо. Но он переспросил, будучи удивлен таким поворотом:

– Тот араб, которого звали Черным Саатом?

– Он и есть. Раньше его называли Саатом из Кунара.

Анас Панджшери «прославился» громким нападением на Кабульский университет. Это произошло два года назад, бой был долгим, Анас убил много студентов и охранников, а сам сумел скрыться. Но через год, в 2020-м, удалось его выследить и схватить. Клагевитц тогда хотел попасть на суд по этому громкому делу. Суд вершился в Кабуле, но власти процесс закрыли, и никакие связи немцу почему-то не помогли. Анаса приговорили к расстрелу. И вот он на свободе? В самом деле? Verrückt[21]…

Еще более сумасшедшим немец нашел известие о Саате Кунари – этого международного террориста много лет назад арестовали в Кельне (Клагевитц тогда только обживался в Кабуле, куда он как раз перебрался из Мазари-Шарифа). Об этом в тот год писали все газеты Европы, даже бульварный кельнский «Экспресс». Как-никак не каждый день германской контрразведке удается выявить опаснейшего террориста, который жил себе и жил по поддельным документам, оформленным на еврея, на контингентного беженца из России. Кунари готовил подрыв синагоги на Ронштрассе, и такое покушение на немецкое чувство вины шокировало ранимое немецкое политическое самоосознание. Поэтому Кунари осудили надолго и без права на помилование, на сокращение срока заключения. Поэтому его точно не могли выпустить из Германии. Он-то как мог очутиться в Пули-Чархи?

– А если знаете, то не сомневайтесь и слушайте. У пуштунов есть поговорка – если пуштуну доверяешь, он с тобой пойдет в ад, а если не доверяешь, то и он никогда тебе не поверит… – начал «изображение обиды» помощник Клагевитца, но немец к подобным мизансценам был привычен.

– А у немцев есть выражение «доверяй, но проверяй». Вернемся к Кунари, а то на последний рейс в рай опоздаешь.

– Ай, как хотите. Я их обоих видел собственными глазами. Вот этими глазами.

Афганец двумя пальцами коснулся выпуклых век и прикрыл их. Все, не о чем говорить больше, если видел сам. Но Клагевитц насел на него. А что, не мог он ошибиться? Ведь если Анаса бросили в тюрьму не так давно и его бандитскую рожу часто показывали по всем каналам здешнего ТВ, то Саата помощник мог увидеть по TOLO или «Ариане» разве что лет пятнадцать назад. Встретив такое упорное недоверие, а ввиду обстоятельств бегства союзников из Кабула и без того будучи на нерве, афганец распалился, едва не с кулаками пошел на своего начальника. Как это – забыть! Как забыть того обманщика, который жил под личиной еврея? Как воин за веру Пророка может прятаться в шкуре нечестивого еврея! Разве вы, немцы, забываете лицо своего кровного врага? Саат Кунари – мой враг, я никогда не забуду его лица, я во сне его не забуду… Немцу пришлось все-таки успокаивать Вали, хотя в его рассказ он до конца так и не поверил. Тогда, накануне – не поверил. А нынче, глядя на тела людей, пытавшихся уцепиться за шасси и за дверь самолета, поверил. Даже не то чтобы поверил, а вместил в новую «общую правду». Если у американцев поменялась логика действий, и там верх взяли не военные, а церэушники, тогда многое можно объяснить и признать правдой. Вернее, информацией, «подозрительной на правду»[22]. И это очень плохо, потому что Клагевитц знаком с методами ЦРУ очень хорошо. Будущее может оказаться вот таким, как силуэты, отстающие от серебристого болида цивилизации. Уже, по сути, силуэты мертвецов. Хотя они еще не долетели до ада земли. Подлое, предательское, кровавое будущее. Оно даст по подлости и крови фору двадцати годам бессмысленной крови и лжи о свободе, о демо – чем? – демократии, ха-ха. Эти годы еще покажутся эпохой мира и благоденствия будущим историкам… И Клагевитцу, человеку-крепости, как его прозвали местные, этому толстокожему исполину, этому опытнейшему и искушенному в интригах разведчику, стало не по себе.

Море афганцев, составляющих толпу, что жала на оцепление, раздвигалось перед огромным бородачом, идущим от бетонной стены. В глазах его была нездешняя зияющая пустота европейца, утратившего веру в целесообразность. Мужчины, возносящие к небу младенцев, завернутых в пестрое тряпье, чернявые быстроногие юнцы, снующие под ногами у взрослых, оборачивались и еще долго провожали взглядами спину человека. На поверхности моря какое-то время остался след, как от прошедшего судна, но, повинуясь закону своей природы, оно сомкнулось и взбурлило. Стоило Клагевитцу оставить толпу, как она решилась на приступ, и застучала по его затылку дробь эха автоматных очередей.

Черный Саат вышел из ворот тюрьмы в окружении троих телохранителей. Их придал ему и наказал беречь как самую важную ценность сам Савадж Ханани. Об этом Саату сразу же сообщил главный среди охранников. По его выговору Саат признал в нем уроженца Хоста. Саат ему ничего не ответил, а про себя подумал, не меняет ли он шило на мыло, и не выйдет ли мыло похуже шила… В тюрьме Саат обжился и даже нашел в стеснении свой интерес. А Савадж – о нем ходили разные разговоры, неясный он человек, опасный, амбициозный. И жадный до денег. До долларов. До американских дьяволов. Савадж был знаменит тем, что сумел поставить на поток подготовку и продажу живых управляемых бомб – создать так называемые «фабрики смертников». В понимании Саата это опасная ложь. Смертник настоящий, истинный, идейный смертник – это он. А те зомби, которые выходили из-под «конвейера» подручных Саваджа и в обмен на доллары передавались в руки различных группировок, а часто просто чиновников и богатеев в разных странах, – ничем не лучше гранат и тротила. Чиновники и богатеи использовали зомби для устранения конкурентов, и это особенно оскорбляло достоинство Черного Саата, едва ли не самого известного из террористов-смертников, живущих нынче на земле. Черный Саат – это уже изрядно постаревший человек, щеки и лоб, кожа на руках – в морщинах, и борода его, некогда пышная, черная как смола, посерела и обвисла, а глаза будто выцвели от недостатка света, как, напротив, на солнце выцветает яркая ткань. И взгляд – как тяжелая, из стаявшего льда, холодная вода. Но все-таки это был Черный Саат, и огонь в сердце не потух, а за тихим, с хромотцой, шагом наблюдатель, умеющий считывать суть человека, распознал бы в нем того, кто знает себе цену и место в мирке, откуда он вышел, и в мире, куда ему открылась дорога из кабульской тюряги. Голубиная почта работала в Пули-Чархи не хуже агентства TOLO, так что Саат имел представление о том, как мир за вратами узилища изменился за те пять лет, которые он провел в камерах этой тюрьмы, где оказался после того, как его каким-то чудом переправили из кельнской тюрьмы в Оссендорфе. Оссендорф – отвратительная старая тюрьма, но это тюрьма. Пули-Чархи – не тюрьма, а тюряга, зато – «своя». Осознав тогда, что с ним произошло чудо, Саат обнаружил и то, что соскучился по родине, хотя, считал он, у настоящего смертника, у Смертника с заглавной буквы, родины нет, его родина – Бог. Так говорил его старший великий брат, Одноглазый Джудда…

И вот снова чудо – он на свободе. Чудеса не случаются просто так. Они случаются для чего-то. Свобода – приманка. Так что же от него потребует Савадж?

Саат свою камеру в Пули-Чархи покинул в тот августовский день не один.

– Без Чеченца не уйду, – заявил он выходцу из Хоста и его людям (потом Саату стало известно, что других узников талибы тоже освободили, а, вернее, просто оставили ворота тюрьмы открытыми. Но уже после того, как были по спискам выпущены те, кого выбрал Савадж Ханани). Бойцы, услышав такое, переглянулись, старший, передав свой калаш подчиненному, пошел куда-то звонить и вернулся с согласием – пусть и Чеченец уходит… Саат оказался оглушен чистым воздухом, ударившим через ноздри в мозг. Новое ощущение, счастье! Шестидесятилетний мужчина, сделав три шага, ослаб в коленях, будто хмельной, и упал бы, если бы охранник не схватил его в охапку и не выправил. Выходец из Хоста с тревогой оглянулся на Чеченца – что это с твоим сокамерником? Не оставит ли эту землю в миг обретения счастливой свободы? А Чеченец, молодой человек, усмехнулся и покачал головой – дайте ему постоять, привыкнуть. Не спешите…

Это был высокий складный бородач. Он одет по-европейски и, несмотря на обстоятельства тюрьмы, даже с шиком. Джинсы, мягкие кожаные туфли, свободный чистый пиджак и модная, поразительно свежая майка Nike. Рыжая борода, длинные, до плеч, темные волосы. Охранник осмотрел Чеченца ревнивым глазом. На вид – студент какого-нибудь английского университета. Видели они здесь таких. Но к его совету прислушался. Остановились, дали Саату надышаться. Чеченец взял Саата под локоть и, чуть наклонившись, что-то шепнул на ухо. После этого Саат встрепенулся и продолжил путь. Идти недалеко, до кортежа из трех черных свеженьких внедорожников. К таким даже пыль кабульская не пристанет – такие они ослепительные.

Саата усадили в первый из джипов, а его спутника, снова после недолгого обсуждения, – во второй. Саат устроился на заднем сиденье, уперев затылок в кожу подголовника, и прикрыл веки. Нет, он не спал. Удар воздухом прошел, он с ним справился, и он рассуждал. Братья по вере, талибы, снова в Кабуле, а враги, захватчики, бегут со всех ног, так, что даже таких, как он, не успели вывезти или убить. Так что, победа? Только чья? И почему снова воздух пахнет обманом?

Рядом с Саатом кто-тот сел, но он не отворил веки.

– Отдыхайте, устат. Отдыхайте, уважаемый Саат. Мой старший брат передал вам вот эту мелочь, чтобы дорога к нему оказалась приятной для вас. Я оставлю коробочку рядом с вами на сиденье…

Когда Саат, сделав над собой усилие, раскрыл глаза, то увидел только спину человека. На сиденье он обнаружил черную салфетку, а на ней – персик, термос и флакон с голубой жидкостью. Нет, не с голубой… Саату потребовалось время, чтобы вспомнить слово, подходящее для такого цвета. Демон страсти к жизни схватил старого аскета за кадык. Что есть свобода? Возможность выбора? Ничуть. Выбор – это кабала. Свобода – в принятии его отсутствия.

Первый выбор Саата пал на флакон с жидкостью цвета «медного» озера в Пагмане. Купорос. Бирюза. Он раскупорил флакон и поднес к мохнатой ноздре. Зажмурился, как кот на солнышке. Амброзия. Прижал горлышко к шее и несколько раз наклонил пузырек. Затем повторил то же действие, но уже со штаниной, с рукавами. Амброзия… В полной мере насладившись ценнейшим подношением, Саат отвинтил крышку термоса, наполнил ее холодным, терпким, тягучим соком граната. Глоток – как вино. Вино памяти. Перед мысленным взглядом возник большой белый дом в Кандагаре. Там двадцать пять лет назад он увидел эмира талибов. Дом муллы Омара. Саат пришел в дом вместе со старшим братом, которому уже тогда бывшие моджахеды присвоили имя – Одноглазый Джудда. Они с эмиром были приблизительно одних лет и оба – зрячие наполовину. То была достойная половина – люди муллы Омара считали, что тот видит вдаль, вширь и, главное, ввысь. Люди истосковались по честности. А что есть честность, как ни зрение ввысь? Эмира тогда знали многие, а Одноглазого Джудду – немногие. И те немногие тоже были убеждены в том, что этот человек видит куда дальше их самих. Ведь только он один увидел возможность царства справедливости как завета Пророка на отдельно взятой земле Кандагара. Но мулла Омар прознал про то, что есть в его рядах Одноглазый Джудда, который звезду свободы разглядел над путем Смертника, а ворота в царство справедливости отворят его руки. Он принесет неверным переживание такого ужаса, который в крохотном сознании человека равен ужасу великой кары. Услышав про это, эмир соизволил, нет, захотел с ним побеседовать.

А Джудда пришел в Кандагар, к эмиру, чтобы разделить с ним свободу и разделить пути к ней. Разойтись. Он взял с собой к эмиру младшего брата, который вместе с ним отправится по избранному им пути к справедливости и свободе – пути мести и ужаса. Но Джудда был умен и уважителен к эмиру. Перед тем, как зайти в приемную к Мухаммаду Омару, он передал Саату флакон:

– Это благовоние. Духи из Франции. Любимое благовоние эмира. Отдай ему, когда зайдешь.

Саат обомлел. Как, неужели высшему духовному лицу талибов, их вдохновителю, победителю коммунистов, аскету – зачем ему духи? И как передать вот эту ерунду Великому Воину? Не оскорбится ли он таким подношением?

– Бери и отдай. Мне для него доставили из Парижа наши враги из Панджшера… – пуще прежнего удивил Саата Джудда. Ради духов поручкаться с панджшерцами Масуда?

Когда дошла очередь Саата подойти к руке эмира, и он, сдерживая колыхание недовольства внутри себя, все же протянул руку с крохотным, размером со спичечный коробок, подношением, он увидел над собой то, чего меньше всего мог ожидать – на суровом, исковерканном лице родилась благостная улыбка. Жестом эмир указал Саату приблизить к его губам ухо и шепнул:

– Молодец. Очень важно часто дарить хотя бы мелочи близким людям. Они будут знать, что мы помним о них и думаем с добром.

На этом аудиенция для Саата закончилась. Она оставила на его сердце рубец. Добро? Зачем оно? Зачем оно здесь, на земле, где множится и множится несправедливость? Чем больше добра, тем больше несправедливости. Добро – это навоз, на котором взрастает и множится несправедливость… Но рубец был как след горячего клинка, оставленный на ледяном… Что это? Что это было?

Саат отставил от себя термос, с силой откатил и персик. Тот угодил в дверь и упал под ноги. «Почему они позволили взять с собой Чеченца?» – вдруг пришло ему на ум. Тут в джип забрался грузный, потный водитель, наполнил салон запахом машинного масла – и поехали…

Христоф Клагевитц, которого афганцы за веселый нрав и щедрость прозвали Валимом, шел в город, взятый талибами. Мысль его возвращалась и возвращалась к увиденному, а оно, как нитка на веретено, наматывалось на острие событий, которые произошли в последние дни. Больше всего его озаботили слова его пуштуна Вали, произнесенные полушепотом перед прощанием. Тот слышал от родственника, который близок с уйгурами, что американский борт накануне улетел почти пустой, в него не брали ни афганцев, ни американских военных. Огромный борт – и пустой? Только один контейнер. Его грузили уйгуры, самые угрюмые и молчаливые служители из тех, кого можно найти в этой стране и за ее пределами. Они его привезли с юга, из Гильменда. «Героин? Три семерки?» – поинтересовался Клагевитц, не став снова раздражать помощника вопросом, насколько надежен его источник, чтобы не услышать про то, что пуштуны из его рода никогда не обманывают… «Героин возят в мешках или в ящиках с маркировкой. А это, устат Валим, небольшой контейнер». «Наверное, какое-то оружие секретное», – предположил немец, хотя сам подумал про другое. «Родственник сказал, это лазер. Им американцы хотели сбивать китайские спутники на Памире», – уточнил Вали. В его голосе прозвучали и снисходительность, и уважение. Все-таки его немец – умный немец. «Устат Вали, ты же меня не оставишь в Германии? Ты попросил, я лечу, ты не забудь про меня», – как обычно, перевернув с ног на голову сюжет с отлетом, замолвил за себя словечко пуштун, и Клагевитц пообещал, конечно. Хотя кто знает, как оно там, в Германии, сложится… В лазер он не поверил. В Гильменде, по его сведениям, находится тайное месторождение урана, которое американцы охраняют, как евнухи – султанский гарем. Также немецкому «логисту» сообщили, что двое пакистанских ученых-ядерщиков зачем-то улетели в Киев. Но куда поступает добытый в Гильменде опасный материал, Клагевитцу никак не удавалось узнать, оставаясь в роли аккуратного весельчака, который ведет дела только в Кабуле и в северных провинциях… К тому же это в высшей степени секретное задание не было получено им от непосредственного начальства. Это была просьба Эриха Кранца. Кранц руководит отделом, который занимается опасными веществами и затеями, которые могут привести к массовому уничтожению. Формально Клагевитц с ним не сотрудничал, однако те, кто долгие годы служат нелегальной разведке, часто пренебрегают формальностями… Тем более, когда непосредственное начальство полностью «под чарами» американцев, и не дай бог наступить им на мозоль, а Кранц, похоже, смотрит на вещи все-таки по-немецки… И про пакистанских ученых, которые появились в Киеве, а затем – в Харькове, Христофу стало известно как раз от связного Кранца… Было это уже в 2018 году. И в том же году его человек, инженер, съездил в Пакистан по делам мирным и вопросам сугубо технологическим. А вернулся – в настроении таинственном, странном. Клагевитц даже заподозрил его в излишнем увлечении гашишем. Инженер шепотом подтвердил о том, что МВР отправила двух крупных пакистанских ученых-ядерщиков на Украину, а переговоры об этом с СБУ вел сам Ахмад Джамшин. «Ого, откуда такие слухи, мой дорогой друг?» – поинтересовался Клагевитц, всматриваясь в зрачки инженера. Ответ же удивил его. Оказывается, об этом лично и при особенных обстоятельствах рассказал уполномоченный правительства Пакистана по использованию атомной энергии. Особенными обстоятельствами было совместное времяпровождение, когда случились и гашиш, и другие приятности. Были и украинские девочки, которых опять же, со слов уполномоченного, привезли сами эсбэушники в качестве подарка. Клагевитц знал – для пакистанских бонз белые молодые девицы в аренду – это очень дорогой подарок. «С чего такая откровенность?» – уточнил он у своего человека. «Так под кайфом был. А когда рассказал, то очень испугался. Кого? Джамшина». Инженер клялся, что ничего ему самому не пригрезилось, не в такой уж нирване они пребывали. Уполномоченный же собственноручно готовил список их лучших специалистов по ядерке двойного назначения.

Ахмад Джамшин – фигура, это не просто генерал МВР. Клагевитц тогда изложил эту информацию в шифровке начальству, хотя отметил, что агент был в измененном состоянии сознания. Это сообщение в Бонне просто оставили без ответа. Но вскоре после этого инженера отправили в Египет, где он погиб под колесами грузовика. После этого случая Клагевитц с двойным усердием занялся просьбой Кранца, связанной с гильмендским ураном. Но продвинуться здесь ему никак не удавалось. В конце 2000-х американцы взяли в Гильменде под свой контроль месторождение урана. Там начались работы. Как и говорил Вали, Гильменд, этот опиумный Клондайк, освоенный британцами, у них там была база, у них там – своя история отношений с местным населением, поэтому «рыжий Роджер» чужих туда не пускал. Но в случае с янки британцам пришлось подвинуться и даже отступить. Пентагон достал из кармана большой кулак. Охрана на прииске американская, водителей завозили из Сирии и Ирана, исключительно арабов, а материал, руду, вывозили самолетами с американской базы в Кандагаре. Рейсы шли в Пакистан. Немцев, французов, голландцев янки не подпускали на пушечный выстрел. Ни журналистов, ни сотрудников гуманитарных миссий. С 2018 года и вплоть до прихода к власти талибов ни одному из людей Клагевитца не удалось туда попасть. А что теперь? Ведь американцы и британцы из Гильменда ушли. Что же с месторождением? Клагевитцу хотелось бы знать это. Ему очень хотелось проверить свою догадку, что теперь его охраной заведуют гвардейцы Саваджа Ханани…

Объект, в узком кругу посвященных названный «Массудом», охранялся на нескольких периметрах. Осман был здесь только второй раз, и прежде, около месяца тому назад, его и его людей дальше «нулевой зоны» не пропустили. Тогда они приехали, как того потребовал их командир, на трех «тойотах». Одна для груза, две – для охраны. Машины были оставлены за оградой с колючей проволокой. Осман прошел за шлагбаум, возле которого стояли не люди, а какие-то безмолвные роботы, вооруженные до зубов. Сзади опытный глаз Османа различил две пулеметные позиции, а на спине он ощутил прицел снайпера. Неплохо… Из глубины территории объекта выполз автобус. Из него вышли несколько штатских – по виду арабы – и молча спустили тележку. На ней крепился ящик. Ящик как ящик. Груз передали Осману молча. Вот и все дела. Затем Осман и его кортеж безо всяких сложностей доехал до границы с Пакистаном, заехал за погранпост без проверки, там на автомобиле были сменены номера на местные, и путь продолжился до военного аэродрома под Кветтой. У ворот Османа и его водителя в первой машине сменили другие люди, такие же безмолвные, как в «Массуде», а он пересел в точно такую же «тойоту» с теми же номерами и на этом автомобиле-двойнике со своим сопровождением вернулся в лагерь боевиков-уйгуров, который располагался неподалеку. Вся операция, от «а» до «я», была отлично подготовлена. (Осман понятия не имел, кем, но это его совершенно не интересовало в отличие от вопроса, что же находилось в ящике. Но об этом спросить в лагере он не решился. Его заблаговременно предупредили: ни о чем не спрашивать.) Так было в прошлый раз. Но сейчас все с самого начала пошло не так. Уже при движении из Кветты, на афганской границе, машины Османа обстреляли какие-то бандиты, даже не талибы. Снаряд, выпущенный из гранатомета, счастливо отскочил от лобового стекла его машины, не разорвался, но автоматная очередь прошила австомобиль из кортежа, ранен в живот и в грудь был один из бойцов. Терять время на него Осман не имел права, пришлось ускорить его прощание с жизнью. В Гильменде, у «Массуда», тоже творилось что-то непонятное. У шлагбаума дежурили не безмолвные люди-роботы, а арабы, которые кричали друг на друга и суетились. Никакими силами Осман не мог их убедить поторопиться. Наконец, откуда-то появился очень злой американец, он с ходу выстрелил в воздух, этим заставив замолчать новых охранников. Затем он наставил автомат на Османа. Его уйгуры, в свою очередь, выскочили из машин со стволами наперевес, так что едва не случилась перестрелка. С большой задержкой все-таки Осману передали груз в ящике, но, вместо того, чтобы везти его прежним маршрутом, американец велел ехать не в Кветту, а прямиком в Кабул, в аэропорт. После долгого спора Осману пришлось подчиниться, потому что американец объяснил ему, что границу с Пакистаном могут в любой момент закрыть какие-то «чужие», а, кроме того, показал ему знак власти. Для успокоения Османа, который Кабул и его окрестности знал слабо, американец дал четырех сопровождающих на собственном автомобиле. «Они – твой пропуск. Нигде не останавливаться, стрелять по всему, что попытается вас остановить». Вот эти сопровождающие были, как и положено, по мнению Османа, молчаливы и вооружены не только автоматами. На турели был пулемет, на заднем сиденье – гранатомет современного русского образца. Таким можно и танк подбить. Кто были эти бойцы, для Османа так и осталось загадкой. Узбеки? Может быть. В Кветте ходили разговоры о том, что американцы в Узбекистане тренировали группу узбеков для специальных заданий. Но почему тогда они сами не отправят груз? К чему было тащить его людей из Пакистана? У американца Осман рискнул спросить про это, а также поинтересоваться, что же в ящике. Ну, раз арабы у шлагбаума болтливы, отчего и ему не спросить? К его удивлению, американец сменил гнев на милость и ответил. Для отправки у них на объекте не хватает людей, нельзя ослабить охрану. Можно вертолетом, но есть риск, что собьют «чужие». В стране бардак, армия снимается, палит кто попало и куда попало. А в ящике – лазерное оружие, которым будут сбивать китайские спутники. А со спутников китайские разведчики хотят выслеживать уйгуров и прослушивать их разговоры. Никакой тайны в этом нет… И Осман поверил. Над головной машиной был вывешен белый флаг «Талибана», и понеслись. Дважды их попытались остановить талибские же патрули, но увидав торчащий ствол гранатомета, передумывали. Однако ближе к Кабулу возникло другое препятствие – сплошная пробка на дорогах. Такое впечатление, что весь Афганистан на грузовиках, на легковушках, на телегах и на ослах устремился в столицу поглазеть, как оттуда бегут американцы. Или улететь вместе с ними на коврах-самолетах. Возможно, люди и сами про себя толком не знали, поглазеть или улететь… Еле-еле растолкав транспорт, Осман и его бойцы с огромным опозданием все же добрались до аэропорта, сняли флаг, заехали в зону, которую охраняли афганцы и американцы. «Узбеки» убедили охрану пропустить их. Пока они вели переговоры с афганцами из оцепления, один пуштун-спецназовец наклонился к окну машины и спросил у Османа, что за груз он сопровождает. Осман решил не выдумывать и сказал как есть: лазер. Пуштун покачал головой и отошел подальше… В зоне ящик перегрузили в небольшой американский военный автомобиль. Осману такие не встречались. Самолет-транспортник стоял «на парах», на полосе. Осман получил в руки деньги от американского же офицера. На этом его работа закончилась. Осталось выбраться из безумного города и пробиться через границу в лагерь или переждать в запасном лагере, под Кандагаром. Такое решение Осман мог принять сам. С «узбеками» их пути там же разошлись. По разумению Османа, им до́лжно было вернуться на объект. Кое-как уйгуры вытолкались из Кабула и взяли курс на Кандагар. Осман вздохнул свободнее, когда большой город остался далеко за спиной – чем дальше, тем дышалось свободнее. Но на полдороге к Газни Осман испытал беспокойство того свойства, которое никогда не возникает без причины, но причину которого ты узнаёшь позже. Если выживаешь. Осман был знаком с этим спутником войны и приказал остановиться и продолжить движение после того, как оружие будет взято наизготовку. Трасса была пуста, и тут Осман увидел автомобиль, который быстро приближался со стороны Кабула. Он не столько узнал, сколько угадал его издалека. Что-то забыли ему передать «узбеки?» Кортеж остался в ожидании на обочине, уйгуры сидели по машинам. Только сам Осман вышел и встал за раскаленным капотом, в мареве, вдыхая парящийся воздух. «Узбеки» на своем болиде сбавили ход, но не остановились, а проехали мимо и уже там развернулись со свистом и скрежетом тормозов. Осман разглядел корпус гранатомета и упал. Кто-то из его людей оказался начеку и успел дать очередь, но вооружение «узбеков» давало им несомненное превосходство. Две машины подпрыгнули и вспыхнули одновременно после попадания в них гранат, а пулеметчик с близкого расстояния уже превращал в решето машину Османа. Осман, однако, успел откатиться и пустить россыпь пуль в сторону «узбеков». Он бы сумел допрыгнуть до придорожных камней и попытаться скрыться в горах – поди его там возьми, уйгура при автомате! Но у «узбеков» в запасе имелся сильный аргумент – снайперский прицел. Пуля попала точно в колено…

Когда с людьми Османа было покончено, «узбеки» быстро переоделись в черное, взяли черное знамя и на его фоне засняли, как один из них отрезает Осману голову. Кровь брызнула на белый талибский флаг, брошенный на землю. К вечеру запись была выложена в сеть Всемирной паутины, полной сообщениями о немыслимой и полной победе талибов над американцами.

Швейцар в отеле – один из самых богатых людей мира. «Представь себе, сколько стоит билет в хороший театр, где актеры – звезды со всего света. А перед тобой этот театр – каждый божий день, и ты за это не платишь, а получаешь зарплату, – любил шутить еще отец Алистера Керри. – Но есть нюанс, – добавлял он, щупая широкими подушечками пальцев рыжий щетинистый ус. – Нужно научиться разбираться в людях, чтобы наслаждаться игрой звезд на сцене. Нужно читать газеты, чтобы знать либретто. И нужно уметь молчать. За молчание в нашем мире платят больше, чем за разговорчивость».

У Алистера Керри нынче выдался спокойный день. Швейцар роскошного отеля «Дорчестер», что возвышается в престижном лондонском Мейфэре, в течение нескольких дней наблюдал странные и бурные перемещения на сцене своего собственного, персонального театра, но вот в представлении наступил антракт.

Алистер поднес к кончику носа ладонь, собранную в лодочку, и понюхал плоские подушечки собственных пальцев, похожие на пальцы отца. С тех пор, как в лобби отеля запретили курить, у него выработалась эта привычка – пальцы до сих пор мило пахнут индийским табаком, крупным и душистым.

Немолодой мужчина снова глубоко вдохнул, неспешно огладил ладонью усы и, оставив мыслью отца, бросил взгляд на страницу утренней газеты «Дейли мейл». Смотрел он туда не просто так и не по привычке, а потому, что искал разгадку тому, что происходило на его собственных глазах в лобби «Дорчестера». Сейчас под высокими сводами потолка воцарилось привычное размеренное благообразие. Только трое задумчивых молодых людей в модных темных костюмах с портупеями под мышкой напоминают о свистопляске последних двух дней. А со слов горничной Дженнет, на каждом этаже – такие же манекены. Накануне и позавчера гостиницу заселяли шумные, суетливые люди, мужчины и женщины, белые и посмуглее, с чемоданами и с рюкзаками, в кроссовках и в дорогих штиблетах, – но в чем-то одинаковые, как одинаковы все часовые механизмы с ручным заводом. Они расселились на двух верхних этажах, а нынче, поутру, разом выехали. Хотя за номера заплачено до завтра. Вместо них вселились другие, их мало, зато секретарей и охранников – много. Одного из гостей Алистер раньше уже видел на фотографии в газете. Это был русский, и с ним была связана какая-то громкая история, но Алистер не может вспомнить, какая именно. Знаменитый русский заехал в Дорчестер, а в утреннем выпуске «Дейли мейл» ни слова не сказано о его визите в Лондон. Странно и увлекательно!

Алистеру не приходится пока жаловаться ни на память, ни на робость. Можно предложить Дженнет подойти к молодому человеку, тому, что выглядит поумнее, и наивно задать вопрос, на который хочется узнать ответ. Разное можно сделать, опытный швейцар – хитрее охранника. Но Алистеру так не интересно. Ему важно найти ответ именно в газете, в бульварной лондонской газете, на которую он привык полагаться, как на подругу, ветреную и потому самую надежную. Что может быть надежнее ветрености на длинных забегах по жизни…

Алистер Керри не ошибся. В одном из номеров «Дорчестера» собрались весомые, серьезные люди. Их трое. Охране каждого из них могли бы позавидовать президенты небольших европейских государств, а уж мерам безопасности эти трое придавали значение не меньшее, чем члены Большой Семерки. На встрече настоял Кальтенберг. Тот самый Дмитрий Кальтенберг, чье изображение в газетах не раз и не два встречалось Алистеру Керри. Речь в статьях могла идти и о покупке русским нуворишем комплекса домов в лондонском предместье, и о тяжбе, которую он вел во Франции против правительства лягушатников за какие-то рудники в Африке, и о его жене, которая отсудила у него кусочек мизинца – несколько сотен миллионов фунтов. Тот самый Кальтенберг, который некогда объявил войну злобному Кремлю. Если бы Алистер Керри доверял не только лондонским газетам, но и регулярно почитывал бы немецкую или бельгийскую прессу, попивая чай или даже виски, он бы узнал и гостей Кальтенберга, также прибывших в «Дорчестер» нынче поутру. По меньшей мере, одного из них. Казахского оппозиционера Кайрата Алоисова любит пресса в Европе. Она его привечает и за обещание погнать старых советских бюрократов из их президентских кресел по всему СНГ, и за нашумевшую историю его бегства из Италии, прямо из-под суда, и роскошных юристок, которыми он аранжирует свои выступления перед журналистами и встречи с деловыми партнерами. Впрочем, Алоисов, махонький смуглый и юркий человек с непомерными белыми, словно побеленными ушами, прошел в лобби отеля в окружении такой плотной группы крупных мужчин, что за их спинами швейцару его было не разглядеть. «Израильтяне. Мистаарвим», – оценил он спутников этого человека. Таких Керри здесь видел не раз, а начальник охраны отеля как-то сказал, что раньше в Европе ценились гвардейцы-швейцарцы, теперь же их место заняли израильтяне из «Мистаарвима». Керри не знал такого слова, но оно ему понравилось и запомнилось. Швейцарцев он недолюбливал.

Третьего – старого русского богатея Ивана Разина – Алистер лицезреть не мог, потому что тот заехал в гостиницу в ночное время, когда швейцар отдыхал в своем домике в Честере. К тому же лицо Разина обычному жителю Европы известно мало, и даже в России уже не всякий студент вышки вспомнит, как выглядит этот некогда могущественный хозяин заводов, домов, пароходов, стоявший за плечом тогдашнего Первого лица. Этот рослый, все еще дородный и редко выходящий из себя мужчина в молодости едва не стал актером и боксером. «В Америке такие, как я, становятся президентами, – все еще шутит он, – а в России – диссидентами». Поговаривали, что за Разиным водится одно странное свойство – он не оставляет тени и не отражается в зеркалах.

Пока Алистер Керри пребывал в своих мыслях, вызванных покоем, воцарившимся этим утром в его мире, один из номеров «Дорчестера» стал ареной встречи трех очень богатых и ценящих себя мужчин. Банковал Кальтенберг. Он стоял у круглого, гладко отполированного стола, расположившись спиной к окну, из которого можно было видеть верхушки деревьев Гайд-парка и колесо обозрения. (Это колесо задало головную боль службе безопасности олигарха, и поэтому окна, стены, даже потолок были обклеены тончайшей пленкой, микширующей колебания звука и света. Ей надлежало свести на нет возможность прослушки.) Хозяин встречи, шестидесятилетний человек с тяжелым двойным подбородком, с залысинами на высоких висках (залысины уже не удавалось скрыть стрижкой, оставившей от некогда пышных и красиво седеющих волос коротенький ежик), с крупным массивным носом и быстрыми, кажется, ни на ком не останавливающимися глазами, обратился к своим гостям с небольшой речью. В крепкой крупной ладони он сжимал хрустальный бокал с темным густым напитком. Нынче он выглядел уставшим и старше своих лет.

– Други мои, нас стали забывать враги и недооценивать партнеры. И это мне не нравится. Потому что в этом есть и наша вина.

Кальтенберг замолчал, взвесил бокал и сделал небольшой глоток. Его взгляд на один миг коснулся седых волос сидящего в углу, по левую от него руку, благообразного Разина и чуть дольше остановился на лице Алоисова. Они – Кальтенберг и Алоисов – знали не только друг о друге, но и друг друга достаточно давно для того, чтобы хозяин смог прочесть на яйцевидной недоброй маске лица крохотного казаха выражение легкой досады. А как же – казах настаивал на том, чтобы во встрече приняла участие его пассия, красивая ветроногая украинка Олеся, которая ушла к нему от весьма небедного тоже человека с Банковой[23], и от двоих детей, нажитых с тем шлемазелом. Таких, как Алоисов, в Казахстане называют понтярщиками. Но на понтярщика миллиардер Алоисов и не подумает обидеться. Наоборот, понтярщик ему льстит – зачем жить, если не понтоваться? Ну чем бы помешала Олеся! Она там, на Банковой, такого наслушалась, такое перевидала… И что? Что с того, что у Кальтенберга нет такой модельки с фасоном по левую руку, а Разину вообще пора думать о вечном? Старый мамонт не хочет, упрямится, а пора… Но Кальтенберг возомнил себя великим заговорщиком и конспиратором. Алоисову пришлось подчиниться, Олеся осталась в Париже, но скрыть обиду ему не удалось.

Алоисов ревновал к авторитету Кальтенберга среди европейцев и американцев, хотя считал себя умнее, решительнее и даже богаче, несмотря на чреду неудач и скандалов, которые в последнее время преследовали казаха. Но их, эти неудачи, он считал следствием своего комбинаторного таланта и жизненной активности, а Кальтенберга в своем кругу называл «удавом в кипе». Потому начало речи, это ненужное слово «други», задело его, он счел, что Кальтенберг таким образом намеренно его дразнит, дергает за ухо. Уши – его слабое место, еще в школе за них его дразнили слоником и даже слонопотамом. Уже тогда в нем проявилась страсть к обладанию «чужими» высокими красавицами.

– Да, наша вина, – продолжил человек с серым свинцовым подбородком, верный своей манере повторяться и не торопиться, – мы стали не интересны. Мы вроде как при делах, а лузеры. Можно подумать, что у нас стерлись зубы и подсохли мозги. Наши друзья уже открыто воюют с преступным режимом, а мы не можем организовать дееспособную «пятую колонну» в России. Пока вышло одно баловство и транжирство. И даже в несчастном Казахстане не можем.

Метя этими словами в Алоисова, он на этот раз спицей взгляда наградил Разина, но тот как будто спал с открытыми глазами. Впрочем, Кальтенберг знал манеру Разина притвориться дремлющим. Когда в ранние 90-е при Разине закатывали людей в асфальт, тот тоже прикрывал веки. Кальтенберг уверен, что Разин слушает его сегодня внимательней, чем слушал бы собственную бабушку. Хозяин встречи знал, что ищейки с Лубянки докопались до тех активов, о которых никто не должен был знать, кроме, конечно, ФБР.

– А я не собираюсь встречаться с вечностью, не куснув как следует нашего кремлевского друга за его неблагодарность лютую. Нет, куснуть – не то слово. Хочу откусить нос, ухо или… Он задумался и не стал договаривать, что же именно он вознамерился оттяпать.

Разин, не подымая век, улыбнулся. Ему нравилась особенность давнего знакомого никогда не произносить бранных слов. Сам он любил запустить в речь крепкое словцо, как пиранью в аквариум. Почему нет? Но не как Алоисов, этот – сыпет матом как маменькин сынок, попавший в дурное общество. Самоутверждается, черт нерусский. Все мечтает на чужой спине в Астану въехать, «папой» стать.

А Кальтенберг продолжил свою речь:

– Бить кремлевских нужно нестандартно. «Оранжевая схема» – отстой. После Киева этот коньяк выдохся, ребята, в России он не катит. Будем честными с самими собой, в Минске нам дали по зубам, и хорошо дали. Еще эта дура… Все идет к тому, что вот-вот на Украине начнется настоящая заруба, и пора нам подготовить свой сюрприз дяде Вове и его «вате». И хватит нам вкладывать свои деньги, пусть уже союзники как следует раскошелятся на окончательное решение… – он снова запнулся, – вопроса. Как, Кайрат, много твоим энпэошникам сейчас дают соросообразные?

Алоисов по-птичьи, немного набок, вскинул голову, крепящуюся на длинной тонкой шее, и издал негромкий, но отчетливо слышный горловой звук, клекот. Кальтенберг, гад, наступил на больную мозоль. Было время, когда казаху за все хорошее и против всего плохого стали платить соросообразные. Они оценили его кураж, ловкость, спорость и, конечно, приверженность демократии. Ах, какую шикарную сеть НПО на их деньги он создал от Европы до Азии! А как вам идея сделать ставку на Польшу! А как замечательные его польские гражданские форумы и диалоги сработали под «тюльпановую революцию» в Киргизии! Вот где ему довелось показать англичанам и американцам комбинационный талант в полный рост, а заодно получить акции золотоносных рудников и разные другие приятные, понтовые штучки. Но «удав в кипе» прав в том, что этими штучками сейчас можно тешить самолюбие, однако толку от них уже мало – Кайрат сразу вложил деньги в новые комбинации, только почему-то время вдруг разом изменилось, и теперь каждой мелкой писучей журналисточке, каждой косоглазой энпэошнице, каждому шпаненку-блогеру плати сам, и много!

– Что предлагается? – спросил Кайрат. Звук из его уст выскочил тонкий, пронзительный, так что от неожиданности даже Разин вздрогнул и очнулся.

– Я так полагаю, Дима предлагает сыграть с ним на одной руке. И с большими ставками, – произнес он, как будто насвистывая, как будто все ему – пустяк.

– Это и туркмену понятно, – резко бросил Алоисов, – но что конкретно?

Он тоже отпил из своего стакана, поморщился и украдкой, из-под густых, словно сурьмой выведенных черных бровей, странных на голой лобной части, бросил взгляд на соседа справа. Алоисов, будучи образованным технократом, не верил в байку об отсутствии у Разина тени, но нет-нет, а украдкой старался подглядеть за ним.

– Конкретно – жить вредно. Конкретно, повторю: у меня есть задумка. Есть у меня задумка, как сделать нашему супостату очень больно. Ваня Нахальный – это все фигня на постном масле. Мы можем сделать по-тихому очень, очень больно. Так больно, что нас снова зауважают здешние ребята, которым самим это без нас, оказывается, не под силу. Думали, хватит силенок, а вышел Трамп, – Кальтенберг расхохотался, одной ладонью придерживая тяжелую челюсть, будто без этого она отвалится.

– В чем суть? – не прерывая смеха хозяина, будто под нос, сам себя спросил Разин.

– Суть? В том, что куры яйца несут. Задачка простая. Есть народ, который состоит из народностей, есть страна, которая состоит из лоскутов, есть молодежь, которая сидит в соцсетях от моря до моря, и есть мы, умные, продвинутые, богатые. А еще есть технологии промывки мозгов, против которых русская апэшка бессильна. Кто из вас отгадает, что из этого следует, тому респект. На кону – один евро.

На две-три минуты воцарилось молчание, оба гостя задумались.

– Опять гнобить в интернете, как во время чемпионата мира? Скучно. Результат – отрицательный, – наконец так же под нос пробормотал Разин.

– Нет, другое. Будем расшивать большую страну на лоскутки? По национальному вопросу? Может, тогда начать с Казахстана? У меня на этот случай уже есть целая организация. Ты знаешь, «Злой казах». Я в нее неплохо вложился, – возразил Алоисов.

Кальтенберг ухмыльнулся и покачал головой. Да, не ошибся он, пригласив казаха. Что-что, а быстрый, нахальный ум при нем. Шустрый парень. Кальтенберг полез в мерзкий кармашек, покопался там и вынул монету.

– Держи, Кайрат. В точку пробил. Ты еще и новую схему отработаешь для твоих казахов, но это позже. Нам надо успеть к началу настоящей драки Запада с супостатом. Она вот-вот начнется. Нам нужно быстро развить систему, сеть военного времени, чтобы люди отказывались идти в армию, чтобы они шли на улицы, требуя свободы угнетенным народам, выхода всяких Бурятий и прочих Тмутараканей из состава преступной империи, чтобы они же блокировали железные дороги и военные аэродромы, и так далее и так далее. Чтобы они были и против ссоры элитки с Западом, и против того, что все продали тому же Западу. И все это одновременно. А потом и Казахстан. Кто там хочет отделиться от кого? Запад от Астаны? Адайцы от Верхнего жуза? Нет? В том-то и дело, что без разницы. Сделаем. И я знаю, как.

Алоисов приподнялся и взял монетку. Он не стал класть ее в карман или на стол, а поднес к глазам и вернул Кальтенберг: «Димаке, это фунт. А обещал евро. Обещал – дай».

Кальтенберг хмыкнул, поднял трубку местного телефона и попросил кого-то через минуту принести в номер один евро. Это было незамедлительно исполнено.

– Исчерпали?

– Конечно, – празднуя маленькую победу, согласился Кайрат.

– И что дальше? Что нам с этого? Даже если разорвем на лоскуты, что получим? – вступил Разин. В его голосе появилась едва различимая нотка раздражения. Он никогда бы в этом не признался, но его раздосадовало первенство Алоисова в борьбе за один евро. Действительно, Кайрат тут на два корпуса впереди него, он давно вкладывается в социальные сети, в малые протестные группы самой разной политической направленности – от упоротых националистов до самых либеральных ботаников. Сервера какие-то покупает, хостинги. Кайрат – парень современный. Только где же результат? Назарбаев в Казахстане уже ушел, а Кайрат так и болтается между Англией и Францией. Что ему обломится, если там адайцы оторвут Запад с нефтью от остальной простыни? Отдадут ему нефтевышки? Позовут править? Как бы не так.

Кальтенберг уселся в кресло, положил ногу на ногу и устремил взгляд на кончик штиблета.

– Обождите, друзья! Вы подумайте, обдумайте. Потом встретимся снова в другом хорошем месте и подпишем бумагу. Наш общий план. Все втроем. Всё втроем. Там будет всё-всё подробно, как делать, кому делать и за сколько делать. Бумагу мы заверим у белых людей – в Вашингтоне, в Лондоне и в Берлине. Они нам дадут гарантии, что после конца преступного режима мы будем формировать новую власть и комитет по приватизации. А уж тогда извольте, я вам расскажу свою задумку.

– А с чего вдруг серьезные люди с нами что-то подпишут, если они в нас больше не верят? Сам же говоришь, Димаке. И делиться им с нами зачем, если они знают, что у кремлевских и так всё беспонтово? Сами заберут, сами между собой поделят… Ай, не логично.

– Зато дорого, надежно и практично. Все вот-вот переменится. Одни здешние умники посчитали, что в Кремле все же прогнутся на Украине, а если не прогнутся и полезут на рожон, то им быстро надают по мордасам. Но всегда есть другие умники. Наш классик писал, что на всякого немца довольно простоты. Мы объясним другим умникам, что быстро не выйдет и быстро не нужно, а нужно так, чтобы как в болото затянуть – и уже до самого конца утопить, так, чтобы пузырей видно не стало. Только и тогда Русь-матушку мою, так ее, им не удержать. Даже кусочки ее. Велики кусочки. Нужны мы с Разиным, чтобы контролировать процессы их, так сказать, развития.

– А я?

– Ну и ты, кому же казахскими недрами управлять, как не тебе, – очертил границу Кайратовых претензий Кальтенберг, впрочем, и косточку бросил, – ну и от наших, русских щедрот, конечно, получишь. Ведь злой казах и злой русский – братья навек?

Кайрат не улыбнулся. «Черта с два казах друг еврею, а русскому – подавно», – про себя возразил Кальтенбергу. Он отпил снова и поморщился. Болотный вкус виски показался неприятен. Непропорционально огромный лоб покрылся волнами. «Шарпей», – подумалось Разину.

– Ты ведь уже с «белыми, белыми людьми» поговорил, так я понимаю? – вступил и он в беседу о разделе и, не дожидаясь ответа от Кальтенберга, констатировал: – Поговорил, поговорил. Лучше вот что прямо скажи, твои люди – они чьих будут? Или иначе… Ты на что нацелился? Не боишься, что тебя отодвинут, когда нынешних упрямцев уберут? Ты ведь тоже не паинька, а акула… А им паиньки нужны, как при…

Разин не договорил и снова будто уснул. Но Кальтенберг догадался, конечно, о ком и о чем речь. И он подобрался, губы напряглись, подбородок, как ледокол, выдвинулся вперед и приподнялся надо льдом неприятного вопроса.

– Раз так, то по порядку. Не меня, а нас. Никак они без нас сейчас, потому что война. При тех войны не было, а теперь она будет. А когда война, чужим ханам и князьям с русским людом муторно. Тут завод сожгут от злобы, там поле… А то и живот вспорют… Мы нужны. Это раз. Чтобы вместо нас всяких мурашей привести, нужно еще два поколения моргенштернов и бузовых. Ну, ты понял… Дальше – те, кого я назвал серьезными людьми, сами между собой – волки среди волков. Поясню. В 1946 году Вильсон продал Сталину суперсовременный авиационный двигатель. Благодаря этому двигателю в корейской войне советские самолеты били американских асов как мух. Вильсон что, это от любви к Сталину сделал? Нет. А зачем?

– Зачем?

– Затем, что между бритами и амисами никогда не было все гладко. Дальше идем. Во время Суэцкого кризиса американцы договорились с кремлевскими и опустили англичан на цене на нефть так, что Импайр кончился. И в Африке то же самое – Вашингтон и Лондон вроде вместе, а транснационалы тихонько идут к СССР и мочат саксополитиков. Вот и сейчас, я пятой точкой чувствую – на Украине уже одни с другими готовятся биться за порты, за аэропорты, за железные дороги, ох уж эта Евразия… Все посчитали, когда там в Кремле прогнутся. А когда наткнутся на путинский кулак, то побегут к нам, чтобы мы изнутри Рашку взломали. Они ведь до сих пор не поверили, что у Путина есть все эти ракеты, весь этот гиперзвук. Они белые люди, но в этом их ахиллесова пята. Следили, следили за расходами по данным Центробанка, как будто в России обязательно серьезные дела проводятся через ЦэБэ. И пропустили троечку в голову, белые, белые люди. Гиперзвук есть, «Калибр», «Кинжал», «Посейдон» – они есть. Это факт, и не такой уж для нас трагический. Обязательно белым людям предстоит откровение, что Путин опасен и может ударить по башке «Посейдоном». Вот тогда-то они обратятся к нам. Чтобы мы – изнутри подкосили. Они, конечно, спросят, почему в 2011-м не смогли, а сейчас – свалим? А мы ответим. Потому что сейчас война. Одно дело – детей на баррикады гнать, а другое – их от фронта уберегать. Но это – технология. А у нас она будет, если договоримся. И вот тут третье. На что я нацелился. Отвечу. Порты белые люди заберут. Постараются забрать месторождения. Заводы разрушат. Академию добьют. Но ЛЭПы, гидростанции, АЭС – нет. А, значит, не заберут крипту и не заберут зиму и холода. Криптой и водой мы их побьем. Но потом. Представляешь, сколько крипты можно намайнить на нашей воде и нашем уране?

Разин широко раскрыл веки. Это означало высшую степень интереса. Вспыхнул черный глаз и у Алоисова. Уши его зашевелились.

– Тогда надо Киргизию брать себе. Там вода, там качай крипту, сколько хочешь. Там ни один хрен не проверит, что куда, – сразу смекнул он. А ничего себе этот «еврей в кипе», не слабая идейка. В Киргизию лезут ротшильды, там с ними можно торговаться, там и договориться на дележе можно, а в России только долю им отдавать… Пока…

Мысль в извилистых мозгах маленького казаха заискрила, она понеслась быстрее молнии. Замаячили комбинации, бонусы, биткоины и снова, снова золотые прииски. И слитки, слитки. Золотые слитки ему нередко снятся. Пять лет назад в Брюсселе к нему привели роскошного колумбийца. Они были чем-то похожи друг на друга. Не зря казахские ученые нашли родственность генов казахов, японцев и ацтеков. Колумбиец, к которому бойкая Олеся сразу прилепила погоняло Ацтек, улыбнулся белозубой чарующей улыбкой и предложил Кайрату найти в Брюсселе еврея-археолога, ученого в очках и с печатями, чтобы на законных, так сказать, основаниях организовать экспедицию и вывезти «для исследований» несколько замечательных предметов. Ацтек положил на стол смартфон, обернутый в футляр со стразами (футляр был такой прочный, что, казалось, можно было бить по нему молотком), и показал фотографию. В яме, вырытой в мягкой земле, покоились золотые фигурки изумительного изящества. Фигурки были размером с ладонь взрослого человека и изображали они людей с лицами, подготовленными к вечности. У Алоисова вытекла с губ слюна, а он не заметил. Олеся стерла ее душистой салфеткой и поцеловала своего «малыша» в висок. «Какая прелесть. Давай, Кайратик, сделай мне хорошо. Ничего лучше в жизни не видела». Колумбиец понял, что оказался по адресу, и пояснил:

– Это клад, золото ацтеков. Я его нашел в горах. По нашему закону это принадлежит государству. Но если в Антверпене найти ловкого еврея, то мы вывезем. А то, что попало в Антверпен, уже обратно не вернется. Изучать можно сто лет. Ты проживешь сто лет? Я – нет. На наш век хватит.

Искуситель был проводником наркомафии, далеко не последним в ней человеком, и в вязаной шапочке, которую не снимал с крупной голой головы, с изнанки, был подшит крохотный знак принадлежности к какому-то колумбийскому клану.

– Мы же не станем их продавать? Да, мой слоненок? – обратилась к Алоисову его пассия. В своем воображении она уже владела крохотными золотыми ацтеками.

– Зачем тут я? Разве твои друзья не могут сами найти ученого? – уточнил свое Кайрат.

Колумбиец вновь одарил его ослепительным блеском зубов:

– Зачем им знать? Они не знают. А если узнают, то отрежут голову мне. А теперь и тебе. Разве нам надо остаться без голов?

Кайрат ничуть не смутился и не стушевался. Сколько раз ему уже обещали оторвать голову или что похуже… Они с колумбийцем были одной крови. И он ничуть не удивился, что тот именно ему показал маленьких золотых человечков, хотя привели гостя к нему на встречу совсем для другого – Алоисов искал «злых казахов», готовых и умеющих взрывать, стрелять, поджигать. У колумбийца имелись прекрасные рекомендации, чтобы стать «злым казахом» и подтянуть пару десятков своих товарищей.

С золотыми человечками не сложилось. Пока Кайрат искал «ученого», Ацтека схватили в Гамбурге за старые дела с кокаином и посадили за решетку. Но по ночам и маленькому казаху, и его высокой волоокой Олесе снились крохотные рукотворные золотые божки, ждущие их в земной яме среди зеленой травы. Эти сны объединяли. Общие сны – не высший ли признак любви?

– Я в теме, – наконец произнес Кайрат, добавил тонким голосом грубое слово и вскинул ладонь, едва не смахнув стакан с напитком.

– А я все-таки хотел бы знать, с какими белыми людьми мы в одной лодке, – больше для форса, для весомости поинтересовался Разин. К тому же энергичный жест Алоисова смутил его, в его грузной душе, которая, как самая глубь океана, душит в себе резкие звуки, ладонь казаха задела какой-то ген, то ли осторожности, то ли брезгливости… Но Дмитрий Кальтенберг уже знал, что Разин тоже созрел двигаться дальше вместе. Поэтому выкладывать на столик все козыри хозяину пока нет резона.

– Всему свое время. А наш маленький брат Кайрат прав – надо провести репетицию в Казахстане. Как, в декабре выведешь на улицы твоих «злых казахов?»

Алоисов насторожился. В декабре? Почему не весной? Зимой холодно на улице. Люди, которые устроили бучу в Семее[24], потом ему предъявили, что как следует померзли. Хотя и ОМОНу зимой не сладко. Но в тот раз деться было некуда, власть сама сделала подарок, пообещала земли китайцам, сам Бог велел «поднять улицу». А теперь что за повод? Или Диме что-то известно?

Кайрат быстрым коротким шагом пересек комнату туда и обратно.

– Почему в декабре?

– Белые люди сказали, что к новому году цены на мазут сильно подпрыгнут. Разве не повод? Повод. А кроме повода есть и признак. Так как у тебя со «злыми казахами?»

– У меня – хорошо. Но ты же понимаешь, Димаке, – это мой актив, так? Это один из моих активов, – поправился он.

– Дима, в самом деле, почему такая спешка? Объясни нам, грешным. Ну, побьют «злых казахов», нам какая от того польза и какой кому урок? И что за признак? Что за манера (он воздержался от слова «еврейская») говорить загадками, будто мы перед тобой – недоумки, – неожиданно резко поддержал Алоисова Разин. От его дремоты не осталось и следа, крупное лицо с мясистым орлиным носом приобрело хищное выражение. На Кальтенберга это, однако, не произвело ровным счетом никакого впечатления. Орлиным клювом его не удивить.

– Будет польза. И времени довольно. В космос можно сейчас улететь за такое время. Зато меньше времени для утечек! А про урок ты в самую точку попал. Будет и урок. Нечего с голой пяткой на шашку. На шашку надо с пулеметом…

Такой ответ казаха не удовлетворил, но в этот миг дверь тихо растворилась и в переговорную зашла поджарая женщина с лицом прокурорши. Это была секретарша Кальтенберга, латышка по имени Кайа. Все вроде бы знали, что она не спит с шефом и вообще не спит с мужчинами, а только при виде Кайи Разин почему-то оживлялся и глупел. Он подмигивал Диме нехорошо, мол, знаем, знаем, и произносил дурацкие слова: айа, ай-ай-ай. Ему Кальтенберг эту глупость и вольность прощал, а Кайа вообще не замечала.

– Дмитрий Иосифович, у вас через десять минут встреча с немкой и с ее писателем.

– С какой немкой? – Дима развернулся к женщине чеканным римским профилем. Ледокол подбородка спрятался, придвинулся к дальнему плечу. Мужчина сыграл на публику, пусть и камерную, но публику. Он не забывал графика своих встреч.

– С немецкой критикессой Урсулой Грюн и с ее бойфрендом. С писателем, – невозмутимо продекламировала Кайа.

– На кой леший тебе сейчас эти немцы? Это из тех, что два дня заседали за твои деньги? Они же должны были разъехаться к утру? Были бы хотя бы англичане… А, айа? Ай-ай-ай, айа.

Женщина посмотрела на Разина бесцветным глазом. Ее взгляд не оставил сомнений – он герой не ее романа.

– Не надо недооценивать немцев. В конечном итоге нам с ними жить, а не с британцами или американцами. Это география. И история. Они, кстати, это знают. А критики и писатели нам нужны. Потому что кто-то должен будет увековечить наши образы в героическом граните. Мы – мессия для Евразии. Хотя мое решение чисто техническое по большому счету. Новый век, новые сердца. И новые мозги. А кому нас увековечивать, как не немцам? Единственная нация сейчас, которая лепит не своих, а чужих героев.

Произнеся эти слова, Кальтенберг глянул на латышку, потом на часы, выпил свой портвейн глотком и предложил обоим собеседникам его дождаться.

– Кайа, будь любезна, распорядись организовать нашим друзьям закусить по-нашему. А то в этом городе не знают еды лучше рыбы в кляре.

– Да придет мессия! – проводил его Разин и поднял стакан над огромной головой. Его сладострастные губы скривились в усмешке, глаза не отрывались от шеи женщины – от крестика с изумрудами на серебряной широкой цепи, висящей на тонкой жилистой шее, но только Алоисову показалось, что и взгляд, и усмешка – это игра, а в слова про мессию русский вложил нечто такое, что тяжеловес вкладывает в один-единственный, решительный хук. Он стремительно приблизился к Разину и сомкнул с ним хрусталь, который тот так и держал над головой, катая тем временем думу думную.

У самой двери Кальтенберг задержался.

– Ах, да, про признак, – картинно обернувшись, с расстановкой произнес он. – Амисы из Кабула что, сбежали просто так? Дудки. Двадцать лет там, и вдруг – такая… такая неприятность? Увольте, друзья, этот спектакль – для наивняка, или, как говорят немцы, для проллов[25]. Военные ушли, чтобы освободить место своим разведчикам и диверсантам и злым местным ребятам, террористам. А когда приходят диверсанты? Они приходят, когда надо готовить поблизости большой бамс, в котором свои военные должны быть ни при чем, не замазаны, не вовлечены. А разведчики – они всегда игроки, они делают свои ставки. Кто-то – на киргизов, кто-то – на узбеков, кто-то – на таджиков. Где у кого какие ресурсы имеются. Или, как ты это обозначил, активы. Так что самое время показать твоих «злых казахов», Кайрат…

С этими словами «удав в кипе» покинул гостиничный номер, подготовленный для переговоров. При чем тут кипа? Никакой кипы на его макушке не было.

Игорю Валентиновичу Балашову было любопытно поглядеть на знаменитого миллиардера Кальтенберга. В течение двух суток он слушал «людей с прекрасными лицами» (так в те дни называли в России так называемых либералов, то есть тех, кто ни за что не желал слышать о ссоре России с Европой. С цивилизацией). Если звучали слова «конфликт, война, Крым» – их бросало в пот, кожа их покрывалась пятнами праведного гнева. Балашов честно признался себе – эти люди, их лица, его утомили, в них он раз за разом обнаруживал общий, скучный ему модуль, физиономический, стилистический и морфемный. Одни приставки и окончания, никаких корней. Особенный тип – либеральные женщины. Женщины были трех типов – толстые, губастые, некрасивые; очень худые, зато зубастые и тоже не красивые; еврейки, похожие на его бывшую, на Машу – большеглазые, умненькие, ловкие на слово, решительные. На первых и вторых глядеть было неприятно, а на третьих – он стеснялся, потому что его спутница бдила щупом ревнивого взгляда.

А спутницей Игоря была «почти жена»[26], известная в культурных кругах Берлина Урсула Грюн. «Почти жена» – это сильнее Фауста Гете – так теперь шутил сам Балашов, оказываясь в кругу «русских». Впрочем, с мая уже больше и не оказываясь. В этом кругу тон стали задавать украинские евреи. Они бойки, велеречивы, они преисполнились уверенности в своей исключительной роли и праве на правду. Языкастые, энергичные, глаза гневные, белки́ налитые, с кровью… Да, еще есть, еще подают голос петербуржцы – они либералы-либералы, но считают днепропетровцев и одесситов хуторянами да базарными остряками, а сами, стараясь обогнать их в ненависти к «Москве», то и дело цитируют Зощенко и Жванецкого. Эти все время кого-то цитируют. Урсула и ее немцы то и дело путают одних с другими и называют цветом русской интеллигенции. Разница в том, что первые на это обижаются и хамят, вторые готовы еще пуще возгордиться. Балашов среди них – белая ворона, но он – с Урсулой. Им его задевать было нельзя. Он среди них – жена секретаря ЦК КПСС… Хотя он только в одном с ними и согласен. Нельзя быть за войну. Нельзя. Поэтому сейчас нельзя быть за «Москву». Но русское общество закончилось для него в этом году, в мае. Урсула не спасла, он был изгнан из круга. А вышло так. Один писателишка из Днепропетровска по фамилии Кукис (в нулевые он перебивался статьями в русскоязычных газетах о том, как любят в Германии русскую культуру, а потом проник в фонд Белля и немедленно превратился в яростного критика всего русского) заговорил о победобесии. «Ни один уважающий себя ветеран войны не станет сейчас праздновать 9 Мая. День Победы превратился в день победобесия», – заявил он громогласно. Балашов не удержись и возрази, что, мол, не надо отнимать у людей право и на великий, и на семейный праздник. В каждой семье в России есть свой герой, а победобесие – опасное словечко, ну и так далее… Слово за слово, затравился спор, где Балашову биться пришлось в одиночку, Урсула его не поддержала. А Кукис, будучи членом правления известного немецкого фонда, приобрел почти такой же ореол «немецкости», как Игорь, за счет близости с госпожой Грюн. Ну, спор бы и спор, не первый и не последний, если бы Кукис не раздухарился до того, что ткнул Игоря пальцем в грудь, пустил пену изо рта и крикнул, будто теперь время других героев, их именами улицы называют. На Бандеру намекнул. Тут Балашов не сдержался и со всего духа пнул соперника коленкой в промежность. Само собой как-то вышло. Кто же знал, что у Кукиса слабый передок… До юристов дело не дошло и вообще никуда за пределы «русского круга» не вышло, потому как с новыми героями Кукис все-таки погорячился, рановато высунулся из форточки…[27] К тому же он первым коснулся балашовского тела. Формально он – агрессор… Но самого Балашова после этого в кругу его «русских знакомых» сторонились, а Урсула устроила ему тем вечером форменный скандал. Дошло до крика. Впрочем, когда она принялась его убеждать в том, что День Победы необходимо отменить, потому что Путину он служит только для того, чтобы восстановить ужасную советскую империю, Игорь пошел на применение запрещенного приема. Перейдя на тихий регистр, он поинтересовался, не решила ли фрау Грюн избавиться от немецкого чувства вины и произвести ревизию поражения Третьего рейха в отдельно взятой голове? Тут Урсула смешалась, сникла и даже расплакалась. А, успокоившись, извинилась: «Да, извини, я должна была помнить, что для русского это болезненно. Вы еще не прошли того, что прошли мы». Балашов, которому стало жаль эту женщину, пропустил тогда эти ее слова мимо ушей, лишь бы слезы утихли… Выпили итальянского вина на двоих и, слава богу, устаканились. Все-таки почти жена. Но все-таки мелькнула мысль: вот бы посмотреть на себя со стороны, а лучше – глазами жены бывшей. Маша Войтович его движение коленкой оценила бы и, наверное, простила бы ему неприятие «крымнаш», которое сочла чуть ли не предательством… И как он срезал Урсулу, тоже оценила бы…

Игорь в Германии развил привычку умеренно выпивать, и не только за обедом. Ее он унаследовал от Андрея Андреича Миронова. Боже, как давно это было! Миронов утверждал, что, благодаря такой привычке, он не утратил трезвого взгляда на самого себя, даже за годы пребывания в той Мангазее Златокипящей, коей с девяностых годов стала Москва. Германия не Россия, а Фрехен с Кельном – не Мангазея, но, глядя в зеркало по утрам, Балашов после развода не раз задавал себе вопрос, а могла бы его бывшая, его Маша Войтович, заинтересоваться вот таким персонажем? Игорь то приближал лицо к стеклу так, что кончик носа едва не касался влажной гладкой поверхности, то отстранялся, обозревая себя в дальнем плане. Измерял себя зрачком Маши. Измерение не радовало. Ему виделось в собственном лице проявление чего-то мелкого. Что-то случилось с губами – от старания произность немецкое «Ихь»[28] они истончились и растянулись, что ли? А нос будто удлинился, уменьшив глаза. Едкая на слово Маша обязательно объяснила бы физиономическую перемену тем, что писательский нос стал хуже справляться со своей прямой обязанностью – нюх на дураков и хамов притупился, а среди его знакомых все больше стало тех, кого аристократ Логинов назвал бы людишками. Да, среди оставшихся нынешних знакомых, приятелей Урсулы, так называемых «бионемцев», фигур по большому счету нет, хотя каждый мнит себя великой индивидуальностью. «Педерастов в твоем ферайне[29] больше, чем людей», – однажды пошутил он неудачно ночью, что стоило ему секса, который был заменен на порицание и даже отповедь. Впрочем, секс с этой энергичной женщиной его уже утомлял и воспринимался как принудительная повинность, так что порой при виде ее требовательного взгляда, ее темных глаз навыкате, ее губ, над которыми вблизи заметны редкие жесткие волосики, он затаивался, притворялся больным…

А стрижется Балашов теперь коротко. Милитари, так называет его прическу Урсула и касается ладонью макушки. Ладонь сильная, она тренирована на тяжелых снарядах, кожа шершавая. И он вздрагивает. Ему неуютно. Но тут он терпит, чтобы не обидеть. Зато Урсула не возражает, что он ездит в Кальк, к «русской» парикмахерше Рите из Днепропетровска, и та усаживает его на табурет посреди комнаты, усиливает громкость телевизора и запускает электрическую машинку для стрижки. Рита блюдет конспирацию, она пребывает в постоянном страхе, что соседи сообщат властям о ее неучтенном заработке, и тогда ее лишат «социала»[30]. Поэтому Балашову, когда он звонит ей с просьбой постричь его, предписано спрашивать, можно ли забрать или завезти книгу. Важно не перепутать. Если в прошлый раз паролем было «забрать», то в следующий надо сказать «завезти». Однажды он пошутил и спросил, здесь ли продается славянский шкаф, но чуть не лишился Ритиной благосклонности. Последнюю книжку Рита прочла в школе, но это не страшно, зато стрижка – 5 евро. Наташа из Риги стрижет за 10. Так что Урсула была за Риту, а не за Ригу, и Наташу Балашов рисовал лишь в своем воображении. Там она выходила стройной, миловидной блондинкой, обладательницей спокойных голубых глаз, длинных пальцев, аккуратно касающихся его волос… Волос поубавилось, и прическа милитари отчасти скрывала этот факт. Балашов объяснял это высоким содержанием кальция в кельнской и фрехенской воде. Рита с ним была согласна. Урсула категорически возражала. Лучшая, полезнейшая вода, не то что в Москве. «Ты пила в Москве воду», – как-то уточнил он. «Я слышала доклад Курашко» (Курашко был украинский прозаик, ставший популярным в Кельне после приглашения в тот же фонд Генриха Белля с докладом о крахе русской культуры. Балашов посещения доклада избежал и мог допустить, что Курашко добрался в нем и до московской воды). …Лоб Балашова тоже обнаружил выемки, тени под висками. Близились залысины? И бог бы с ними, если бы в лобных долях копошились замечательные сюжеты. Так нет. Томительное ощущение, что нечто грозное и огромное наплывает на все сущее, что айсберг-гигант вот-вот настигнет его льдину, – это ощущение не вмещалось в узенькую улицу под названием Готтесвег, путь Бога. На этой улице Урсула сняла квартиру. По Готтесвегу ходят те, с кем рядом проживает писатель, а им дела нет до его ощущений. Они уверены в завтрашнем дне, как уверены были их деды и прадеды в том, что им в тылу начисляются пенсии. Деды были убеждены в этом даже тогда, когда дед Балашова подходил к Зееловским высотам… Поэтому рядом с теми, кто сейчас ходит по Готтесвегу, Игорь видит себя трусом, паникером и, на круг, полным дураком. И нет рядом Миронова, нет рядом и Логинова. Нет тех, кто успокоил бы его, кто подтвердил бы, как раньше, что миру – конец безусловный, а Готтесвегу – в первую очередь, причем уже совсем не за горами этот конец. Миронов объяснил бы это изящно, шуткой и за стаканом виски. А Логинов прищурился бы и выдал одну из его фирменных лемм, строгих как математическая теория Эвариста Галуа. Логинову шла седина. А Миронов вообще был лыс, и это ничуть ему не мешало… Что уж тут залысины…

Наконец, глаза. Собственные глаза – это предмет особого беспокойства Балашова. Радужные начали тускнеть. Так было с отцом. Задолго до смерти отцу стало скучно жить. И синие глаза посерели, подмерзли, как в ноябре северное небо блекнет перед мелким дождем. Отец после развода с мамой уехал в Тосково и умер там. А Готтесвег – он подальше, чем Тосково. Вот Балашов и выцветает под ладошкой Урсулы Грюн, известной немецкой критикессы, литагента и активистки мирного гражданского общества… И он все чаще надевает очки с затемненными стеклами. Хамелеоны и милитари. Что, заскучал ты, парень?

И вдруг – дело. Урсула предложила поехать в Лондон на встречу с неравнодушными, с единоверцами, с людьми свободных взглядов. «Там – писатели, там журналисты с больших букв, так кинематографисты, а не киношники. Там – ученые, лучшие умы. Там – надежды России и Европы, потому что путь им предначертан общий, революционный, потому что нельзя позволить вашим новым кремлевским старцам нас разделить. И ты должен быть там. Ты же большой писатель»… Урсула умеет красиво говорить…

Но в отеле «Дочестер» Балашов увидел тех же – и воителей с Привоза, и петербуржцев, и прочий свет «другой России». Некоторые бывали у них с Урсулой на улице Готтесвег. Хотя появились и совсем другие «особи». А еще лучшие умы ждали появления Кальтенберга…

«Та же тусовка, тот же Кельн, только в Лондоне», – пожаловался было спутнице писатель после того, как они поднялись в номер после участия в первых прениях, залив их жар виски. Виски потребовалось не меньше стакана, слава богу, в этом деле Урсула легко составляла Игорю компанию, и он веселел или хотя бы приободрялся. «Ты скептик. И ведь еще не было Кальтенберга. Ты его услышишь и сразу увидишь себя участником исторического момента!» Урсула плюхнулась на двуспальную кровать, покрытую тканью, похожей на скатерть и пахнущей сыростью. Немка сделала обеими ладонями призывающий жест: иди, иди ко мне, дорогой, иди скорее, Гарри, до обеда еще полчаса. «Такое у нас в пяти звездах на пол не положат», – подумалось Балашову по поводу покрывала, но он промолчал. «И не называй ты меня Гарри, Нурсулло», – пробурчал под нос писатель и тоже прилег, но проворно перевернулся на бок, изобразив утомленность. А ведь впереди вторая часть первого дня заседаний. Надо быть в форме, раз оно такое значительное! Участники исторического момента!

Второй день «новой России» (так встречу в Мэйфере окрестила западная пресса) Балашов постарался провести в фойе конференц-зала, только утомился ничуть не меньше прежнего. Причина усталости таилась в том, что выступающих оказалось в фойе не меньше, чем на главной трибуне. Миллиардера Кальтенберга так и не было, и в фойе спорили и даже кричали матом, хотя обошлось без мордобоя. Надо ли убить Путина, или достаточно только передать его суду после краха Кремля? Сколько еще русские протянут под санкциями? Можно ли подавать руку Андрону Кончаловскому, и надо ли таких, как он, лишить всех международных премий? Вступит ли Кальтенберг в союз с русским фашистом Иваном Нахальным? Есть ли еврейский заговор? И дальше по списку…

– А вы, Балашов, как считаете? Давайте вас назначим председателем и создадим новый союз. Какой союз? Например, союз свободных литераторов против русского империализма. Или шире – творцов! Вы, я, Сокуров и Тома Сохрина. Годится? У вас ведь жена из фонда Эберта? Профинансируют? Как нет? Это почему? Обязательно, вы только не стесняйтесь.

Урсула этого не слышала, потому что по большей части была в зале и записывала за ораторами их тезисы. Ей предстояло составить отчет для немецкого фонда.

Когда вторая половина рабочего дня перевалила за половину, Балашов уже из фойе сбежал в зал, в публику. Перед побегом он хорошо нагрузился виски, на который организаторы не поскупились. И это, в глазах Балашова, оправдало страдания… В зале он устроился на галерке, вдали от Урсулы и за широкой спиной активиста из Литвы. Но и тут отсидеться не вышло. Вдруг ведущий, певец, известный в Житомире, но обосновавшийся в Праге, выкрикнул его имя: Бала-шо-о-оф! В зале обернулись, стали искать глазами боксера, которого зовет на ринг Майкл Баффер. Игорь вздрогнул и тоже принялся оглядываться, не сообразив, что зовут его. Взгляд его случайно встретился со взглядом Урсулы, и она-то снова поманила его ладонью: тебя, тебя, Гарри. «Ее рук дело», – догадался писатель и на слабых ногах поплелся к сцене. Что ему сказать новой России, которая жаждет биться с Россией? Отстаньте? От нее или хотя бы от меня? Глупо. Он собрался и все-таки сказал свое слово. Молвил. Ему похлопали. Кто-то нахально свистанул. Хлопали больше. Урсула его похвалила: «Молодец, Гарри». И сообщила радостное известие: завтра все «эти» разъедутся, а они – остаются еще на день. «У нас встреча на другом уровне». Ее крупный подбородок потянулся к потолку.

– Мы что, попали в компьютерную игру? – попробовал пошутить писатель.

– Тут все возможно. В первую очередь для тебя. Завтра сюда въезжают владельцы «русских акций». Я потом тебе назову их имена. Это те, с кем у нас решают вопросы.

– А эти, вчерашние и сегодняшние? Ты же сказала, что это – «цвет?» Или «свет?»

– Эти – цвет мыслящей и «новой». А завтрашние – они из старой России. Но решают с ними. Я уполномочена обсудить с ними совместные действия и передать в фонд их просьбы и рекомендации. А я им представлю тебя.

– Теневое правительство? Снова немцы свергают царя в России?

– Не ерничай. Завтра точно будет Кальтенберг.

Странным образом произнесение этого имени оживило Балашова, как брызнувшая на щеки искра льда. И вот он в номере, он умыл лицо и опять глядит в зеркало. Глядит и думает. Думает он о себе. Или про себя. И на ум ему приходит вопрос: а с кем он сравнивает раз за разом свое изображение? Он спускается ступень за ступенью в себя. Нет, не с тем собой, который простился с Машей, провожая ее и дочь обратно в Москву и утирая слезу в туалете аэропорта Кельна. И не с тем даже, который появился в Кельне в виде молодого прозаика из России. А с кем тогда? С кем? Не нашлось ответа.

Балашов и Урсула ожидали «держателей акций», сидя на старом кожаном диване, исполненном в викторианском стиле. Кальтенберг вошел и, не приглядываясь, направился к ним с протянутой ладонью. Рука полусогнута в локте под прямым углом. Балашову его пожатие показалось осторожным, не обязывающим. Слабое пожатие крепкой руки. Зато сухая, худая его помощница, походящая лицом на гриб-лисичку сжала балашовскую ладонь коротко и сильно.

– Рад вас видеть. У нас тридцать минут. Сразу к делу. После – вам принесут чай. Вы, кажется, поклонник виски? Я тоже, – быстро и четко по-немецки описал план встречи Кальтенберг, едва его пятая точка коснулась кресла, установленного напротив дивана, где были размещены гости. Урсула кивнула и собралась заговорить, однако Кальтенберг перехватил это намерение и продолжил речь. Слово «Зи» застряло в ее горле. Обойдя взглядом госпожу Грюн, он обратился к Балашову и по-русски:

– Вы вчера высказали два важных тезиса. А если быть точным, то две мысли. Я их понял так. Во-первых, искусство, творчество, литература в России расцветали и приносили пышные плоды тогда, когда государство слабело. Отсюда вы сделали вывод, что над русским интеллигентом всегда довлеет дамоклов меч выбора – либо самому плодоносить на обломках империи, либо презреть свою творческую личность. И, во-вторых, вы сказали, что нынешняя война – это война за умы, за цельность и за ответ на вопрос, зачем жить вместе на одной территории. И есть ли то, за что вместе умирать. То есть снова у русского интеллигента выбор – стать человеком мира или остаться человеком войны, – а у России нет другого пути кроме войны. Точнейший диагноз вы поставили – Россия всегда воюет. Потому что при мире русский тип растворяется европейским, он антропологически неустойчив. Я удивился, что вас не освистали. Но это оттого, что вас не поняли. Не один вы любите виски…

– Вы были в зале? – перебил Кальтенберга Балашов.

– Что вы, зачем мне? – рассмеялся тот наивности прозаика. – Мы уже в XXI веке. Или нет?

– Конечно… – не понял, но согласился Игорь.

– А теперь ответьте на один вопрос. Вы лично готовы принять деятельное участие в войне за умы. За мозги жителей империи? За то, кем жители России сочтут себя? Вы готовы возглавить спецназ интеллектуалов, если мы, я и… Ваша спутница, вас поддержим политически и материально? Единство России – это всего лишь вопрос принятия такого допущения в миллионах голов. А государства как не было, так и нет в материальной плоскости. Я отделяю государство в материи от метафизического пространства. Мысль я изложил понятно? Мой вопрос достаточно ясен?

– Я понял, хотя… Я не совсем так, не вполне об этом… Выбор в том, что либо-либо. Либо русский интеллигент останется, но только если Москва победит, либо он не останется, зато не будет войны, как не станет полов, мужчин как таковых, женщин как таковых, а останется свобода быть в неволе, но не знать об этом, не уметь уже думать про это. И останется искусство, которое свободно само в себе, как вера, но как раз без веры, потому что за него незачем гореть на кострах. И это – мир. Хотя тоже не навсегда. Еще миллиарды живых существ…

Балашов что-то еще хотел разъяснить в своей позиции, но тут осекся, увидав ужас в черных зрачках Урсулы Грюн. А Кальтенберг покачал головой и улыбнулся доброжелательно:

– Я и сказал – точен ваш диагноз. Но я вас верно понял, что вы – за мир и за миллионы живых? Иначе зачем вам здесь быть, при ваших уме и честности? Поэтому снова вопрос: готовы?

– Он готов, естественно. Натюрлих. Я помочь, и он готов, – поспешила вмешаться Урсула. Кальтенберг смерил Балашова взглядом, как смотрят на песочные часы перед тем, как их перевернуть. Сколько там еще соли или песка осталось? Завершив осмотр, он обернулся к госпоже Грюн.

– Мы рассчитываем на вашу помощь. Естественно. Натюрлих, – по-немецки ответил он женщине. – В борьбе с фейком под названием «империя» мы с вами создадим то, что я назвал «сетью отторжения». В этом деле нам потребуется интеллектуальный ресурс Европы. Фонды, институты, IT-группы. Кайа, передай мой планшет, пожалуйста.

Сильным рывком Кальтенберг оторвал массивное кресло от пола и придвинулся поближе к немке. Латышка-лисичка без промедления передала ему планшет, и вот уже Балашов наблюдал, как русский олигарх и отец новой русской демократии посвящает Урсулу в организацию «сетей отторжения» с участием немецких фондов, которые за годы дружбы с Москвой накопили большой опыт взаимодействия с «русским миром» и понимания «загадочной русской души», а за самые последние годы – и с ячейками «русской свободной мысли» в Польше, в Чехии, в Прибалтике. Схемы и планы были расчерчены для разговора с Урсулой заблаговременно. О Балашове Кальтенберг забыл. Но вот, резко вздернув руку и взглянув на часы, он захлопнул планшет, поднялся… и развернулся к писателю:

– А ведь вы – дока в Афганистане? Большую книгу издали. Как считаете, американцы просто так оттуда снялись в одночасье? Или они сочли, что пришел час басмачей и это более эффективный путь? Ваша личная точка зрения?

Не дожидаясь ответа от Балашова, он добавил:

– Как там ваши консультанты тех времен, ваши «афганцы» – встанут на Вашу сторону?

Балашов не вслушивался в рассказ о схемах и при обращении к нему вздрогнул:

– Не знаю.

– А что вы тогда знаете?

Игорь замкнулся. Он вдруг вспомнил, с кем он сверяет свое нынешнее лицо, когда глядит в зеркало. Он сверяется с тем Балашовым, который двадцать лет назад в Шереметьеве провожал молодую кельнскую журналистку Уту Гайст в Германию. С ним тогда был Логинов, и у Логинова с Утой наметился роман. А него, у Балашова, завязался узелок с Машей, лучшей подругой немки. Маша махала подруге рукой, та удалялась, удалялась, Машины темные блестящие волосы пахли ландышем, а сухие глаза Логинова прикрыли веки с длинными ресницами. Было по-русски грустно, русское не существует без прощаний и расставаний. И тут в это русское ворвался лысый полковник в отставке. Его лысина тоже поблескивала, но не пахла ландышем, а сам он пах коньяком, жизнью и убежденностью в собственной деятельной нужности – себе и Родине. Государству, в конце концов. Серые, холодные глаза Миронова. Как осеннее небо на Балтике перед затяжным дождем…

Не дождавшись от Игоря ничего путного, Кальтенберг покинул номер. Следом вышла его помощница. Истекли ровно полчаса. За окном номера звякнули городские ходики.

– Как тебе тетя с дядей? – приобняв за талию Кайу, поинтересовался «удав в кипе».

– Тетя – полезная немочка. Дядя – тугой, душный. На кой… тебе эта биомасса? – выматерила Балашова Кайа.

– Не так. Тетя – как раз биомасса. Таких много. А писателя еще поди возьми в карман за рубь за двадцать. Типический носитель… Я о нем узнавал. Возьмем писателя – возьмем и империю…

Кайа удержала руку мужчины на выемке чуть ниже талии и спросила строго:

– А если не возьмешь слизняка за рубль двадцать?

– Тогда раздавим, как слизняка.

Латышку такой ответ устроил, и она, коротко оглядевшись в коридоре, приподнялась на цыпочках и поцеловала Кальтенберга в самые губы. Он обнял ее уже крепко, так что она охнула, и проглотил ее, вобрал в себя большими хищными губами.

Разин встретил Кальтенберга упреком. Мол, хороши твои полчаса. Ты что, роман сочинял вместе с твоим писателем? Дмитрий сразу заметил, что литровый графин виски, который оставался на столе, пуст, а глаза старого банкира помолодели и блестят. Сейчас еще девочек попросит. Алоисов тоже был уже изрядно «подернувшийся», сидел в кресле, а ноги в крокодиловых туфлях положил на диванчик. Ноги маленькие, как у юноши… Бутылка, из которой Кальтенберг до ухода наливал себе портвейн, лежит на полу, возле Кайрата.

– Так я делом занимался. Писатель – это наша героическая стори в будущем. Все эти сети и телеграм-каналы – сиюминутны, а книги – вечны.

– Димаке, на кой хрен тебе эта история-мутория? Живем здесь и сейчас. Я тысячу лет жить не собираюсь. Скука-мука. Сейчас надо власть брать и сейчас пользоваться. Так – не так?

Он обернулся за поддержкой к Разину. Нарисованные на лбу высокие дуги бровей собрались у переносицы. Разин, однако, задумался и промолчал.

– Так, Кайрат, я понял, история – не для тебя. А я тебя туда и не приглашаю. Действуй сейчас. У меня есть программа, называется «сетью отторжения». Найди толкового доверенного человечка из твоих энпэошников в Европе и отправь к Кайе. Его посвятят в новую технологию, обкатаем на вашем новом «папе»[31]. Надо будет вложиться. Иван Иваныч, слышишь, надо вложиться. В декабре, Кайрат, твой выход. А после этого, по согласованию с украинцами и с нашими здешними друзьями, начнем и в России.

– На мне опыт поставить, а самим – в историю? – обиделся Алоисов и длинно выругался, типа, хрен вам, русским, а его казахи сами с усами…

– Ты кем возомнил себя, Кайратик? Тебе, чувак, генеральную репитицию доверяют и какую-то новую хрень предлагают первым опробовать, да еще не все самому оплачивать, а с общака! А ты кобенишься, дурачила? Хочешь остаться байком-майком в твоей Казахии, – скатертью, так сказать, а еще сто пудов под килем и якорь тебе в зад, – вдруг окрысился на Алоисова Разин.

– Ваке, ты за базаром следи! – встрепенулся было маленький человек с большими ушами и принял самый грозный вид, на который был способен. На Разина это не произвело ни малейшего впечатления – Кайратик напомнил ему мышь из советского мультика. Мышь, надувшую щеки на крупу. Кому, как не Разину, разбираться в людях, с которыми приходится тереть и перетирать.

– Забазар, Кайратик, это страна такая. Кто туда попал, оттуда не возвращается… – назидательно, даже не зло, напомнил он.

– Кайрат, ты бы не лез в пустую бутылку, оттуда не выползешь. Тебе дело предлагают сделать, потому что если его не сделать сейчас, мы завтра не то что в истории, мы в завтрашнем дне не окажемся. Можно подумать, тебя в Париже за… красивые брови держат. Или за твои миллиарды? Миллиарды они враз бы отобрали, если бы не ждали дела. Давай поработаем, как деловые, а не как блатные. Шли Кайе толкового человечка, а сейчас заровняем. Ставлю такой вискарь, который ты в жизни не пробовал, – предложил Кальтенберг. Он оставался спокоен.

– Такого нет. Спорим, знаю? – воспрял маленький мужчина. К нему вернулась его уверенность в своем величии. И он, конечно, был рад, что не пришлось отыгрывать понты до ссоры.

– Спорим. На один пенс. Только не шельмовать, я по глазам догадаюсь.

Хозяин вышел в прихожую и через минуты внес продолговатую синюю коробку. Поставил на стол.

Алоисов вслух, громко прочел: «Writers Tears». Слезы писателя?

– Давай пенс, Кайратик, – обрадовался Разин.

– Буду должен, – мрачно согласился Алоисов.

Оба русских олигарха обменялись понимающими взглядами и улыбнулись, но троллить казаха больше не стали. Вместе так вместе.

Логинов с сыном вышли из метро «Петровский парк» и двинулись к стадиону. Владимир помнил это место с юности. Здесь он начинал заниматься карате. В группе не было милиционеров. В глубоких стойках перемещались художники, инженеры и подпольные миллионеры. Одно слово – «Динамо»… Сюда же отец приводил его посмотреть на гения. «На Сашу», – ласково произносил отец, любитель хоккея, страстный болельщик команды «бело-голубых». «Кто болеет за „Динамо“ – тот простуженная дама». Кричалка тех лет. Советский пролетарский гуманизм. Дама… Тогда в мире людей, которых эскалатор выносил из-под земли к тяжелющим, свинцовым дверям метро, отец не чувствовал себя одиноким. «На Мальца» тянулись поглядеть даже те, кого одно подозрение в пристрастии к гэбэшникам и мильтонам их приятели из стана болельщиков «мясников»[32] презирали бы нещадно. Но гений советского хоккея, Саша Мальцев, примирял непримиримых. В те годы…

Володе Логинову вспомнился отец. Высокий, статный, седобородый. Гордец, до высокомерности. Брезгливый на хамство и на подлость. Прямой нос. Логинов – в него. Но вот загадка – отчего отец в массе пролетариев, мусоров, гэбэшников, тянущихся к стадиону, не выглядел белой вороной? А он, Володя Логинов, себя как раз такой вороной ощущает. Его сын Мирвайс, сын матери-афганки, в нынешней толпе болельщиков больше свой, чем он. Впрочем, теперь не «Динамо», а ВТБ-Арена, и толпа – не та, другая.

Логинов задумался, задержался в шаге, и его сзади без церемоний подтолкнули. Молодые люди, бороды на все лицо, так что не разберешь, с каких гор спустились эти москвичи, с Тянь-Шаня или с Большого Кавказского хребта. Володе Логинову все равно, с каких гор. За годы, проведенные в Германии и во Франции, он насмотрелся на бородачей больше, чем в Афганистане. Не ответив на толчок, он обернулся к сыну. Мирвайс безбород, но даже если вообразить его лицо обрамленным бородой, то он не станет похожим на вот эти молекулы толпы. Он не подтолкнет в спину седовласого человека.

– Отец, ты что? Идем? – спросил Мирвайс.

Сын не увлекался ни боксом, ни всеми немыслимыми новыми забавами без правил. Он тоже гордец, но гордец скрытый. Он целеустремлен. Он смышлен, он воспитан по-восточному. И Логинову хочется считать, что в нем есть восточная нежность от матери. На нынешний бойцовский турнир сын согласился пойти поглазеть из почтения к отцу. Билеты возникли из воздуха. Старый знакомый Раф Шарифулин устроил Володю в небольшой фонд. Там группа молодых айтишников приспособила компьютер для того, чтобы составлять аналитические записки о Центральной Азии по открытым источникам. К ним прилагались пара экспертов постарше, по старинке сохранивших связи с живыми источниками. Логинова как знатока Афганистана приобщили к этому делу, и оно пошло бодро, на зависть айтишникам. Справки фонда шли куда-то наверх, неким «партнерам». Так, по крайней мере, утверждал Сергей Сергеич, то есть Сергеич, руководитель фонда и приятель Рафа. Шла вторая зима, которую Логинов проводил в Москве, а он так и не разобрался, где это – наверху. Зато его оформили на ставку, что-то платили и совсем не требовали присутствия в офисе неподалеку от метро «Динамо», от Петровского парка. Офис был в новехоньком комплексе высоток (их подняли к футбольному чемпионату мира) и принадлежал какому-то русскому хоккеисту, заработавшему миллионы в Канаде. В высотке зверски пахло ацетоном, едкий дух оказался неистребимым, и Логинов, к своим годам обнаружив чувствительность к резким запахам, избегал ходить туда. Но отказать Сергеичу перед Новым годом он не смог и явился на корпоратив. Севрюга, икорка, коньяк да шампанское. Скромное обаяние аналитического фонда.

– Что, у нас нетрудовые доходы? – поинтересовался тогда он. Сам принес колбасу докторскую и бутылку водки. А еще торт «Прага» и пачку чаю.

– Открывайте, Володя, Вашу водку. Мы должны выпить нормально за мир нашим домам и за нормальных граждан. Не дай нам бог войны с Украиной, – предложил тост один из экспертов. Молодые его и не услышали, они хихикали между собой.

– Ты не прав. Бой неизбежен, и бить надо первыми, – возразил Сергеич, но, сердито зыркнув на айтишников из-под косматых бровей, махнул рукой и сменил тему: – А теперь – подарки. Потом тосты. Разыгрываем лоты.

Так еще в конце декабря Логинов получил два билета на вечер поединков ММА. Гладиаторские бои? Что же, не его это страсть, но он не отказался. Пусть сын поглядит. А он – на сына.

И вот он здесь, в массе людей, ожидающих римского зрелища. Да, вторая зима, а он так и не понимает Москвы. Больше того, он заподозрил, что и не поймет, а если поймет, то только через Мирвайса. Город отличается от Кельна, Марселя, Парижа. Он стал светлее, бодрее, ярче их. Свободнее. Но вольнее ли? Вольнее ли нынешние московские Патрики, эта молодежная Мангозея Златокипящая, чем Москва его молодости? К чему идет Москва? Куда? Стать Нью-Йорком или стать Шанхаем? Стать Третьим Римом, или, не став им, превратиться в Рим Нерона? Смешно… Смешно, что он этого уже не в состоянии понять, он для этого старомоден, что ли?

Странным образом Логинов памятью прикоснулся к Кабулу, и сердце на миг ощутило приятный эфирный холодок.

А Мирвайс – он не любит с отцом говорить о таком. Мирвайс – молчун. Нет, не так. Он отмалчивается. Ему вроде бы хорошо тут. Ему нравится ездить в институт и поправлять студентов из Африки и из Азии в падежах русских слов. Ему нравятся московские кафе и не нравятся, пока, слава богу, девицы с выпяченными губами. Он их прозвал селиконтерами. Ему понравился театр в Камергерском переулке и понравился сам Камергерский… И понравилось метро. Новая Большая кольцевая линия вызывает у него восторг – прохладные новые вагоны, высокие потолки чистых станций, мониторы, где путникам сообщают новости, рассказывают о выставках, задают задачки на сообразительность детям и взрослым, объясняют происхождение русских слов. По этой линии Мирвайс катается в институт, хотя быстрее оказаться у цели по «красной ветке». И у Мирвайса не возникает вопроса, к чему идет город… Или возникает, но за броней его лица отец не в силах более различать отттенки его мыслей и чувств? Вторая зима, и кожа сына забронзовела. Летом Москва больше похожа и на Париж, и на Кельн, и на Берлин, а зимой – нет, зимой у Москвы другое лицо. Горы снега, скользкота во дворах, бабушки и дедули почище циркачей балансируют на плитке, которую уже прозвали «мэрской» или «собянинской» по имени нового градоначальника. Голуби, тяжелыми рядами рассевшиеся на проводах-кабелях, которые тянутся от дома к дому низко, по высоте второго этажа, и провисают под комками птичьих тел. Голубей уже не пугают ни вороны, ни киргизы-дворники, ни клаксоны машин, чьи водители, что бараны на мосту, уперлись друг в друга лбами, а их болиды – бамперами, и спорят, кому подавать задний ход, чтобы разъехаться во дворе. И так каждый божий зимний день. Зима в Москве…

Логинов с сыном поселились в квартире отца. Хорошо, что он не продал старую двушку в хрущевке на Семеновской, даже когда с деньгами во Франции ему было туго. Окно той комнаты, в которой расположился он, выходит во двор. По ночам Логинов в самый холод распахивает коротко ставню, выпячивает грудь и глядит в небо. Его посещало видение: небо составлено из миллионов среброчешуйчатых рыб, оно колышется, губы рыб шевелятся, они что-то нашептывают ему, все разом и все разное. Оглохнуть можно от такого шепота безмолвных существ. Логинов захлопывает окно и выпивает стакан молока, ложится и старается уснуть. Рама еще старая, деревянная и закрывается со скрипом. Надо бы поменять на стеклопакеты, но что-то останавливает его. Когда-то ведь была юность, было детство. Когда-то он появился на свет. Зачем? Чтобы, помотавшись по Персиям, вернуться и понять, что ему не понять этого? Миллионы рыбьих губ, которые что-то шепчут в ночи… Нет. В бой.

Зал постепенно заполнялся людьми и раскалялся, как печь – углями, как речь – матом. До главного боя было еще далеко, а с трибун уже густо неслись ругательства и угрозы – дави, души, мочи…

– Удерживай гард, – орал по любому поводу русский парень, сидящий перед Логиновым, под ним. Затылок его похож на намасленный блин, хрящи на ушах не раз поломаны и проступают острыми углами сквозь кожу. Вот-вот прорвут ее, эту кожу.

– Аллах акбар, – подначивали парня откуда-то снизу. А он еще ожесточеннее отвечал:

– Гард тебе так-растак в печень, а не акбар!

Сами бои показались Владимиру случайными и однообразными. Зато сына зрелище как раз захватило.

– Отец, кто победит? – тронул Логинова за плечо сын.

– Точно не дружба, – с искренним сожалением констатировал отец.

– А они хорошо борются? Вон тот как бьет быстро? А почему второй не падает?

– Потому что бить не умеют и бьют не туда, – не сдержался старый боец.

Парень снизу обернулся:

– Папаша, не гунди. Ты еще про карате советских улиц спой песню. А ты, молодой, не слушай всякую херотату.

Голос у парня хриплый, ему бы полечить связки. Такие голоса у старых преподов физкультуры и у тренеров женских команд. Логинов отметил взгляд сына. В карих глазах – брезгливость, озабоченность и отсутствие испуга. Владимир поманил парня указательным пальцем.

– Молодой человек, а что такое гард? – громко и с расстановкой уточнил он. По лицу парня пробежала тень смущения, и, вдруг улыбнувшись, он признался, что понятия не имеет.

– Херотата какая-то.

С такими словами он сел на место и через минуту снова орал во всю глотку: «Гард держи, гард держи!»

Бойцы в восьмиграннике менялись, длинноногие девицы с табличками раундов – тоже. Мирвайс все ниже склонялся к собственным коленям и сам что-то выкрикивал по-русски, а то и на пушту. В его лице проснулся, проявился скуластый хищник. И это наблюдение порадовало отца. Ему вспомнился тот солнечный день, когда он сошелся в кулачном бою с Горцем. То был добрый бой не на жизнь, а на смерть, но победила жизнь.

И вот его женой стала женщина Горца, а на свет появился Мирвайс. Память сохранила жизнь женщины в лице сына. Она тоже умела превратиться в хищницу…

Логинова извлекли из колодца памяти крики в зале. Это были совсем другие возгласы. Что, уже начинался главный поединок вечера? Рановато… Или он так долго отсутствовал? Но нет, внизу, в восьмиграннике, продолжали лупасить и колошматить друг дружку мускулистые молотобойцы, призванные разогреть публику до кульминации. Почему же зрители уже повскакивали с мест, размахивая мобильниками или хлопая соседей по плечам? Наконец, в многоголосом гаме Логинов разобрал: «Путин, Путин!»

По давней привычке первой мыслью было то, что вот-вот вместо боевых гимнов прозвучит «Лебединое озеро». Но нет, смекнул он, странно, что по такому поводу возликует весь Дворец спорта. Пусть он на две трети во власти бородачей. Сомнение Логинова разрешил Мирвайс, который без промедления забрался в интернет.

– Отец, Россия признала Донецк и Луганск, – оповестил он Логинова.

Владимир полез за своим телефоном и обнаружил пропущенный только что звонок. Звонила Маша Войтович. Он перезвонил, но из-за немыслимого уже рева не смог расслышать ни слова. Он скинул звонок и сразу позабыл о Маше. Сердце забилось, оно желало вырваться из груди, как в юности, перед схваткой. И стало радостно, вольно на душе, как будто спала неясность, куда и к чему он вернулся. И даже – зачем жить… Да, это война, снова война. Большая война. И правда снова на его стороне, на нашей стороне, он в верный час оказался здесь, в Москве, на Родине.

– Сын, пойдем на улицу, в город. Хочется пройтись по Тверской. До Красной площади скатиться. Как, не замерзнешь?

– Отец, ты рад?

– Да, я рад, сын. Очень рад. Хотя это война.

– Только здесь или у нас? – озадачил Владимира Мирвайс. Что же он понимает под «у нас?» Не Францию же? Или Афганистан, которого толком не мог запомнить? И он не дал сыну ответа. Подумалось: а что если эта война станет продолжением той нескончаемой войны, про которую говорил и говорил Андрей Андреевич Миронов? Та, про которую написал Балашов? Продолжением пресловутой дуги кризиса, которая тянется из Афганистана. Украина – новый Афганистан для России? Радость при такой мысли померкла, но только на мгновение. Желание радоваться правде, просто правде, как она есть, голой этой прекрасной женщине – правде.

– Пойдем, сын. Хочу вдохнуть Москву и эту ночь. Моя Родина собирается.

Мирвайс взглянул на отца с удивлением. Редко от него услышишь пафосное слово.

– Что? – спросил Логинов.

– Отец, на Патриках все по-другому. Там признание в игнор поставят.

– Это что значит?

– Не заметят. Проигнорят.

– Ничего, заставим заметить. Да мы и не пойдем туда. Вперед!

Лицо сына во мгновение ока превратилось в маску, изображающую почтение. Так они ушли из зала, пошли к центру по Ленинградке. Мирвайс оказался прав, Тверская жила своей привычной жизнью, Камергерский дышал энергией иного, высшего порядка. Женщины возле театра подходили, подбегали с одним вопросом: нет ли лишнего на Богомолова, молодые люди покруче пили пива и виски в «Джонджоли» и в «Бостонах», в «Пушкине» и у Новикова, а кто попроще – водки в «Граблях». Уличные менестрели голосили Басту и «Би–2» неподалеку от памятника Пушкину. Но Логинову и это сегодня нравилось. Февральский ветер войны все переменит. Скоро запоют другие песни, скоро вспомнят строки: «Шли же племена, // Бедой России угрожая; // Не вся ль Европа тут была? // А чья звезда ее вела!.. // Но стали ж мы пятою твердой // И грудью приняли напор // Племен, послушных воле гордой, // И равен был неравный спор. // И что ж? Свой бедственный набег, // Кичась, они забыли ныне; // Забыли русский штык и снег, // Погребший славу их в пустыне»…

– Давай зайдем в «Башню», сын. Хочу выпить водки в торжественных условиях и на белой крахмальной скатерти.

Мирвайс кивнул. Белая скатерть ему никак не льстила, но он готов следовать за отцом и в таком его чудачестве. Выпив первую, холодную, честную, Владимир вспомнил о Маше и набрал ее номер.

Маше Войтович повезло. Готовясь к возвращению в Россию, она еще из Кельна сделала несколько звонков бывшим знакомым на ТВ. Те ее заверили: вернешься – без работы не останешься. Но чем увереннее звучали их обещания, тем сильнее ее охватывало сомнение. Цену словам коллег она не забыла, тележурналисты всего мира – народ ветреный, они живут одним днем. И… ошиблась. Не успела она обосноваться в Москве и устроить дочь в школу, как ей предложили место редактора на СТВ. Дойчланд сейчас в цене, вот так ей и сказали. «Красс», – одобрила предложение Катя. И вот 21 февраля Войтович-старшая впервые пригласила свою дочку в массовку на ток-шоу Смагина. «Политбарометр» – одно из самых популярных политических шоу в российском кабеле. Так сказать, рейтинговая потеха для молодежи. Мать не уследила, и семнадцатилетняя Катя вырядилась как на дискотеку в Кельне, так что пришлось смывать с ресниц и со щек краску – статисты не должны отвлекать внимание зрителя на себя. (Пубертат Катин затянулся, тут и развод родителей, и переезд, пусть ею желанный, и школа, встретившая ее не так, как в мечте ожидалось от русской школы, и идиоты-школьники, упорно зовущие ее тупой каланчой и недопереростком за то, что пришлось оказаться в классе не по ее годам. И многое, многое еще. Но Маша считала, что в отличие от своего бывшего, от Балашова, она сумеет управиться с дочерью.) Катя чуть ли не в слезы, но мать осталась непреклонной, а интерес превысил досаду и обиду. Так что пришлось отдаться в руки гримерши. И вот она в студии, а перед ней – известные люди, звезды, лица. Один Смагин чего стоит! Его портрет на каждом втором постере в городе. Это не какой-нибудь немецкий заморыш Готшальк[34], торжествовала уже Катя, недобрая, ох недобрая к немцам.

Пока она осматривалась в студии, ерзая на сиденье и пощелкивая фотокамерой в мобильнике, Маша из монтажной следила за крупными планами и еще раз выверяла сценарий.

– Алина перестаралась. Смагин сияет, как начищенный алтын.

Это звукооператор, хохмач и трезвенник Сережа Гурков. Он всегда найдет, что сказать «приятное» об участниках шоу, когда их напомаженные лица крупным планом предстают на мониторе. С Машей Гурков – в подружках.

– Смагин с отпуска такой, начищенный. Я лишнее не кладу, мой макияж дорого стоит, не то что твой яд, – возразила гримерша Алина. У нее с Сережей давно не заладилось.

– Мой яд на Сухаревке дороже кураре торгуют, – парировал Сережа. Одолеть такого в словесной дуэли немыслимо, он остер на язык, но беззлобен и не обидчив. Инертен, как аргон. Маша его с ходу раскусила, поэтому они – подружки.

– У Смагина дом на Кипре. Приглашал, я не поехала. Больно надо, – непонятно к чему объявила Алина и покосилась на Машу.

– Кого он только не звал. Надо было соглашаться, а то грохнем «Ярсом» по Европе – и привет фазенде.

Гурков носит квадратные очки с толстыми стеклами, и по глазам его трудно определить, то ли он смеется, то ли щурится. Алина же лицом как раз проста.

– Ты что, серьезно думаешь, ударим? Прямо атомной бомбой? Хотя да, а чем еще? У нас же больше ничего нет, кроме бомбы и «Лады Гранты»… Так куда бежать? Дочка умотала с мужем на Гоа, но чего там делать-то больше года-двух? Внук только на выездку пошел… Тут…

– Так ты не беспокойся, сейчас кавалерией не воюют, она только для парадов. Кстати, если немцы тебя в плен возьмут, будешь им морды пудрить. Та же работа, только морды другие. Правда, Маша?

– Брось, Сережа. Видишь, человеку тревожно.

– Ладно. Нас немцами не испугаешь. Я вот в девяностые косметикой торговал, а мой напарник философский окончил, – начал очередную байку Гурков, но Алина его перебила. Ее интересовала Маша.

– А тебе не тревожно? Ты дочь сюда привезла. Жила бы там, как у Христа за пазухой. Я бы ни за что…

Маша резко развернулась от мониторов:

– У Христа за пазухой креста нет. Да, привезла. Вернее, увезла. Я увезла дочь, чтобы она там под наш ракетно-бомбовый не попала, когда Берлин снова будем брать. А здесь чего мне бояться? «Ярсы» у нас, не у них, – с вызовом произнесла Войтович.

Алина пробормотала под нос, что у них вместо «Ярсов» «мерседесы».

– Ладно вам. Не будет никакой войны. У нас там бизнеса, у них тут газ. Смагин-то, главный защитник «Русского мира», к себе домой на Кипр ездит. Он что, воевать захочет? Как же. И у тебя, Машенька, бывший в Кельне. Ты же не хочешь ему по башке влепить «Ярсом?» Он же у тебя безобидный писатель? Или уже его не жалко, раз он бесполезный? Ай-ай-ай…

Маше вспомнился Балашов. Если бы он тоже сюда вернулся, то мог бы сидеть в кресле среди экспертов, тоже напудренный. Он был бы среди «либералов». Вон их сколько, не принявших «крымнаш»… Нет, пожалуй, здесь, без его безумной фрау Грюн, он начал бы стремительно «русеть», и не потому, что он приспособленец. Она так его хорошо знает… Он же пластичен, он податлив к правде, а правда отсюда одним боком видится, а оттуда – другим. Или нет? Или правда только тем видится одним боком, которые не умеют или не хотят ее распознать целиком, в объеме? Как бы то ни было, подумалось Войтович, сейчас она не скучает по Балашову. По тому Балашову, каким она его оставила. А по-прежнему, по давнему, по тому, с которым сошлась?

Тут замигала лампочка. До мотора – пять минут.

Сергей приобнял Машу за плечи:

– Не грузись, найдем тебе мужа с нормальной антиядерной головкой. Тьфу, головой… Готова?

Маша кивнула. В этот миг по внутренней связи в монтажной зазвучал глас шеф-редактора. Он известил, что шоу отменяется, пойдут срочные новости. Путин признал ДНР и ЛНР. Шеф-редактор в прошлом служил диктором на советском телевидении, и такие слова он произнес голосом Левитана. На душе стало торжественно и пусто…

Сергей включил микрофон и по громкой связи сообщил в студию: «Господа и дамы, все по домам, мы объявили войну всему цивилизованному миру. Шучу. Слушайте наши новости в бомбоубежище».

Не успел он отключиться, как Алина громко и грязно выругалась. Это вывело Машу из состояния грогги. То, о чем она мечтала, свершилось. Ее Родина стукнула, наконец, по столу. Хватит позволять уродам творить несправедливость! Стукнула Родина так, что, небось, у Шольцев с Макронами тарелки на столах подскочили. Но только теперь ей открылось и то, что было очевидностью для Балашова. Тарелками дело не ограничится. Теперь прольется большая кровь. Русских в Донецке жалко и в Одессе – тоже жалко. Несправедливость насилий над ними невозможно терпеть. Но теперь прольется очень много крови. Москву не зальет? Как вышло так, что она, женщина в годах, этого не до сих пор не осознавала? Не осознавала, что Москву могут бомбить. Это возможно? О чем они только что говорили? О «Ярсах?» Отчего сейчас собственные слова показались глупой бравадой?

Маша физически ощутила духоту и потребность побыть на улице, идти на улицу, в Москву, выйти с улицы Правды на Тверскую или по бульвару. Она набрала номер того мужчины, который сейчас смог бы ее успокоить. Но Логинов не ответил. Она позвонила Рафу Шарифулину, но и его не застала. Собралась тогда поговорить хотя бы с Васей Кошкиным, но раздумала. Пенсионер Кошкин бросил пить и даже выпивать, превратился в брюзгу-якобинца и стал зануден, как чеховский Беликов. Только вместо того, чтобы повторять, как Волга впадает в Каспийское море, он твердит о том, что пенсионная реформа – это преступление против человечности. И тут перезвонил Логинов. Маша было взбодрилась, но ничего не было слышно…

Тем временем в студии что-то произошло. У экспертов уже отцепляли микрофоны с лацканов пиджаков, а Смагин ускользнул в гримерку. В его трудовой жизни – это не первая отмена эфира. И даже слава богу, он безумно устал от одних и тех же лиц и слов. Лица – это и есть слова. И наоборот. Одно крепко пришито к другому, так устроен этот бизнес.

Но Смагин-то исчез, зато статисты на скамьях остались без присмотра. Они слов не жалели. Крик, ругань, вот-вот в ход пойдут ногти и кулачки. В центре волнений оказалась Катя.

– Войтович, смотри, твоя фестивалит. Может, нам ее на Матч-ТВ отправить? – окликнул Машу Гурков. Он продолжал взирать на происходящее в студии, и философская улыбка не сходила с губ.

– Отстань!

– Так ей сейчас там наваляют…

– Щас. Она немецкую школу прошла. Немецкая школа нынче – это «Алькатрас».

– А точно. Неметчина жжет. Твоя сейчас кому-то глаз выдавливает. Она не пропадет.

До Войтович дошло. Она бросила взгляд на монитор и устремилась в студию. А произошло вот что. Услышав сообщение шеф-редактора, кто-то из статистов в сердцах выкрикнул, что задолбали там, в «башнях», и теперь из-за «ваты» ни в Берлин, ни в белую армию…

Другой подхватил, что теперь учеба в Англии накроется медным тазом, мало нам санкций… Умат какой-то. «Он» уже из ума выжил. Суки, нас вообще не спрашивают ни о чем. А мы хотим новых «ватников» на шею брать? В игнор их. В эскейп.

Этот, второй, был прыщав, высок, костист. Он обладал всеми необходимыми чертами тонкого ценителя Моргенштерна. Слюна летела с его тонких губ соленой пеной. В массовке – а это были студенты бакалавриата ВШЭ, будущие экономисты и политологи – раздались голоса поддержки – у них тоже не спросили, а совок – это, пардон, сорри, без них. Прозвучало имя «берлинского пациента», кто-то вспомнил про «дворец»…[35]

Катя была посажена далеко от прыща, поэтому вместо того, чтобы кричать ему в самое ухо свои доводы, она стащила кроссовку с ноги и запустила в него изо всей силы. Попала, куда метилась, в ухо. Кроссовка была на толстой подошве, модная, увесистая, и пущена умелой рукой девочки, не один год отыгравшей в гандбол за юниорскую футбольную команду Фрехена. Прыщ свалился с сиденья, как кегля от точного шара. Массовка смолкла, как птицы перед ливнем. Катя сочла, что дело сделано, и удалилась, презрительно кинув через плечо: аршлохи драные. Вслед кто-то заикнулся про дуру деревенскую, но стоило ей приостановить ход и, зашипев по-кошачьи, выставить когти, как тишина воцарилась за спиной…

Катя успела гордо покинуть студию и выйти в коридор, но там она была схвачена за шкирку тигрицей-матерью. Маша молча вывела дочь в монтажную, где ее обрадовал Гурков. Знает ли она, кого снайперским броском туфли прибила Катя? Нет? «Твоя Буратина лучше бы попала в мудрого сверчка. Так нет, угораздило ее уложить племянника шеф-редактора! Но ты не переживай, у него есть еще один, на замену». Кате от такого известия стало весело, а Маше – не по себе. Не дай бог, еще дело заведут. Хороший заголовок: юная немка чуть не убила сына известного русского журналиста из-за политической неприязни. Выйдя на улицу, Войтович вознамерилась всерьез разобраться с Катей, устроить ей такую взбучку, чтобы та надолго запомнила. Тут как раз снова позвонил Логинов.

Так вышло, что с первой их, осенней встречи они больше не виделись. Дни пролетали как облачка, гонимые и несомые быстрыми ветрами. С возрастом время будто ускоряется, потому как мы сами и мыслим, и воспринимаем, и движемся медленнее… К тому же новое место жизни, обустройство, дела, дела… А если поглубже заглянуть в себя, то оба обнаружили бы страх от сближения друг с другом. Осторожность. Потому что они – люди. Сохранить дальнее тепло от тел – или спалить тела, соединив их в поздней страсти? Есть в близости людей заветная черта…[36] Но вот случилось в большом космосе такое, что оболочки их малых космосов, их клеток лопнули, прорвались под воздействием жернова огромной мельницы…

Мирвайс и Катя с любопытством разглядывали собственных родителей и старались не глядеть друг на дружку. Родители – зеркала, в которых можно видеть друг друга, не глядя друг на друга. Вчетвером они дошли от «Башни», куда Маша подъехала к Володе, через Васильевский спуск, через мост, до Пятницкой и там, уставшие от ветра в ушах, ввалились в «Джонджоли», упали в кресла и только там, в тепле, смогли «обнюхаться». Мирвайс услышал историю про девочку, метко бьющую тяжелыми предметами по либералам. Круто. А Катя, наконец, лицезрела молодого мавра, о котором упоминала мать. Ей было интересно сидеть напротив мавра из страны, о которой писал ее папа.

Что касается родителей, то в их настроениях по пути произошла перемена. На Красной площади им встретились компании людей с флагами и без флагов, но люди эти, по большей части трезвые – семьи, приятели, одиночки, – улыбались, смеялись, радовались. Кто-то пел советскую песню, кто-то приплясывал, кто-то предлагал другим шампанское, как в Новый год. Флаги в руках разные. Тут красный, пролетарский, там – триколор. Много новых, дэнээровских. А лица – какие-то они «не московские». И говор. Сибирь, Урал. Юг России. Да нет, была и Москва.

Логинов еще с пары рюмок, принятых в «Башне», подхмелел, да не опьянел, а на площали, как увидал лица и флаги, так качнуло его всерьез. Маша силилась вспомнить такого Логинова, и рядом с ним на ее горизонте посветлело. Значит, не одна останется она с Катиной туфлей, и не будет суда, если Россия – за туфлю в прыщавого либерала. Такую Россию бомбить не рискнут супостаты… Не то Логинов им так надает железным своим кулаком! Еще там, на площади, и Маша и Владимир обнаружили, что рады друг другу, а страха нет.

– Ну что, кашкалдаки, выпьем первую за победу? За нашу победу? – выпростав перед собой ноги, откинувшись в кресле, предложил Логинов.

– Первую ты, по-моему, уже махнул. И вторую тоже.

Катя хихикнула. Ей понравилось, как мать снова ловко обращается с необычным мужчиной. Необычным, потому что Кате этот дядя Володя и нравится, и не нравится, причем в одном лице. Нравится тем, что красив, хотя староват, нравится тем, что мужчина. Она, оказывается, запомнила характеристики отца (они с матерью нередко заводили разговоры о Логинове) – чистоплюй, аристократ, мраморный дог. У одноклассника в Мелатене[37] был мраморный дог Гюнтер. Красавец. Тупой, как его хозяин. Одноклассник – редкостный был урод. Она ему однажды такую оплеуху отвесила, что пришлось из той школы уйти. Ну и хрен с ним, с Мелатеном… Нет, этот Логинов – точно не тупой. Кате нравится, что мужчина был другом отца. Но по тем же признакам – и не нравится. Глупые взрослые пускай отнесут это к ревности, но ей-то понятно, что дело совсем в другом. Когда ее привел отец в дом к его нынешней Урсуле-Брунгильде, Кате было двенадцать лет. Брунгильда передала Балашову какую-то дурацкую книгу и принялась ее нахваливать, мол, русский автор прекрасно пишет, и всякое, и всякое там про чужого дядьку, тоже писателя. Катя бросилась на диван и – в рев. За папу охватила досада – как это так, кто-то пишет здорово, а не он? Дура Брунгильда принялась ее тогда развлекать, усадила за компьютер, за плейстейшен, а папе якобы шепнула, что девочка нервная, надо бы ее показать… «К психологу, типа, вы ее сводили? Нет? Советую доктора Шпака». Глупая женщина. Глупая, как Гюнтер. Как может с ней отец сейчас жить? Дядя Володя, конечно, хорош, но все равно в душе невольно шевелится то самое, которое не ревность. Мать, конечно, ловка с ним, но что это она нет-нет, а глянет на него, как бы сказать, беззащитно? Нет, сняв защиту… И Катя присматривалась и присматривалась к Логинову, делая вид, что его сын ей не более интересен, чем грузинская мазня в рамках, развешенная на стенах.

– Ладно, прости, – продолжила Маша, – ты хоть литр выпей. Это я так, на нерве. За победу не рано, а, Логинов? Это я так, чисто уточнить. Выпью с тобой, конечно, выпью. Уже только за тех людей у Кремля выпью.

– А я все-таки за победу. За нее еще ох как побороться придется, а то и умереть кое-кому. Лишь бы случилась.

– А может не случиться? Допускаешь и такое? – снова нахмурилась Маша.

– В сорок первом разве не допускали? Это в девятьсот четырнадцатом был подъем, и тоже с флагами. Поглядеть надо, кто как себя через год поведет, через два. Кто с флагом останется. Тот, который сейчас с шампанским, или наоборот?

– Погоди. Ты допускаешь, что война встанет в полный рост, вдолгую?

– Она уже – в полный рост, просто пока – не здесь. Это же торф, его невозможно потушить на глубине. Пожар неизбежен, лесу – гореть. Другое дело, кто как успел к пожару подготовиться. Этот вопрос открыт, вот за положительный ответ на него я и выпью.

Логинов опрокинул в себя тяжелую, пузатую, полную рюмку чачи. Маша заказала было «Киндзмараули» по старой памяти, но, поглядев на Логинова, передумала.

– Мне тоже налей, если так. Прямо в твою рюмку. Не побрезгую.

– В чаче все пятьдесят.

– Да хоть семьдесят. Лей.

– Мать, а надо тебе? Сожжешь себе это, типа, кишки, будешь снова мучиться ночью ауфштоссом[38], – проявила заботу Катя, но Логинов уже наливал. Маша выпила одним духом и даже не поморщилась. Закусывать не стала.

– Жесть. Мать, ты круто тринканула. Я тоже так хочу.

– Успеешь, Катерина, какие твои годы, – остудил девочку «дядя Володя». – Мать-то твоя, а по-нашему – мама – это школа Андрея Андреича Миронова.

– Того самого деда, что ли? – обидевшись на вмешательство, но и возгордившись тем, что с ней как с посвященной, отозвалась Катя. Миронов слыл в родительских байках чем-то вроде семейной легенды. Мирвайс, кажется, впервые наградил ее долгим, не убегающим взглядом. Он тоже много чего разного слышал от отца про того Миронова. И уж назвать его просто дедом – это, по меньшей мере, необычно.

– Да, того самого, который в Афганистане и проиграл, и победил, – странно пояснил Логинов и снова наполнил свою рюмку. Катя не поняла ничего из сказанного им, зато Маша согласно кивнула. Точно, того самого.

– Папа, как можно проиграть и победить? – Мирвайс тоже не раскусил ребуса и не пожелал с этим мириться.

Логинов медленно, смакуя, выпил густую чачу.

– Молодцы, грамотно охладили. Сын, я тебе объясню, но позже. А если запамятую – напомни. Это важно. Важно очень, потому что сейчас будет война такая, что не проиграть и победить, а только победить. Не его война. Это другая, и это наша война.

– Какая другая? – спросила Маша, перебив Мирвайса.

– Театр военных действий – вся дуга кризиса, и Синьдзян, и наша Азия, и Молдавия, и Украина, и Белоруссия. И сами мы – тоже дуга. Потому что разделены прежними войнами. Все, что было разделено, будет воевать. А что ты удивляешься? Американцы нас в семьдесят девятом затянули в петлю? Затянули. Так и теперь. Только не для нас Украина станет вторым Афганистаном…

– Но мы же там проиграли, мы же ушли оттуда! Тогда в чем логика? – теперь уже Маша перебила Логинова.

– Мы проиграли потому, что полагали, будто можем позволить себе проиграть. И потому, что лгали самим себе и не уважали себя. А Миронов не лгал. Ты же знаешь… Он оказался той частичкой системы, в которой сосредоточилось знание о правде. Это твой Балашов очень точно узрел в нем. А я – нет. Не правда, а знание о ней. Поэтому Миронов победил. А сейчас мы просто не можем полагать, что можем позволить себе проиграть и что можем позволить себе лгать и не уважать себя. Я надеюсь, на этот раз с этим справимся, власть справится, народ справится. Или ему нет места на олимпе.

– Кому?

– Народу. Нам.

– И ты спокойно об этом рассуждаешь? Рядом с сыном? Или ты его снова отправишь во Францию, в Германию или куда там еще? Где вы еще не жили?

Логинов перехватил недобрый короткий взгляд, который Мирвайс выпустил в Машу. И такой же – Катин, уже в сына. Логинов улыбнулся одними глазами.

– Забавно. Я спокойно говорю? Хотя да, пожалуй. С такой чачей нет нужды выпрыгивать из собственной посуды. Франции и Германии конец в любом случае, под нашими ракетами или без них. Если что, если мы здесь не заслужим места на олимпе народов, то Мирвайс уедет в Афганистан. Там война так давно, что ее будто бы и нет. Будет там профессором в талибском университете.

– Круть. Пруфы! Ты что, правда уедешь в Афганистан? – спросила Катя у Мирвайса, рискнув не отвести глаз от его странного, испытующего взгляда.

– Не планировал. Но если отец скажет – поеду, – блеснув огромным карим зрачком, не сразу ответил ей мавр.

– Красс. Я бы тоже поехала.

– Тебе к чему? Тебя там в таком шмотье каменьями побьют. У нас народ дикий.

– Меня? Чел, тэйк ит изи. Меня за что? Я не тормоз. Наклею бороду, накину худи, меня от пацана не отличишь. От вашего талиба.

Юноша такую чушь даже не удостоил комментария и развернулся к отцу и к Войтович. Маша с удивлением обнаружила, что Катя ничуть таким обращением не абьюзена. Уголком глаза она коснулась лица молодого человека. Чем-то он уже ей не понравился. В отличие от его отца.

После этого как-то о войне позабыли, между взрослыми пошли другие разговоры, воспоминания о курьезах. Серьезного, тяжелого, будто по взаимной негласной договоренности, стали избегать. Наконец, Маша с Логиновым-старшим условились встречаться семьями.

Разошлись за полночь. Долго прощались сначала на Пятницкой, под светом фар «роллс-ройсов», «мерседесов», БМВ и прочих «шведов», потом – у дома Войтовичей, куда мужчины-Логиновы проводили женщин. Катя отправилась спать в возбуждении. Вечер превзошел ее ожидания. Мирвайс, который в ресторане изображал взрослого и будто не замечал ее, на прощание поцеловал ее в щеку. Ну, не поцеловал и приложил щеку к щеке, типа, как сестру, но все равно. Знает она, как «они» не замечают… Хороший братик. Студент! А всего-то на год-два ее постарше будет. В Кельне смуглых мачо – как мух на навозе. А к ним липнут немочки-школьницы. Дуры, у мачо в мозгах ничего нет, кроме любви к самим себе, они хамы языкастые и рукастые. А мавр – он другой… Какой? С такими мыслями Катя уснула.

Зато Маше Войтович не спалось, она грезила наяву. Ей виделось странное. Будто она – писатель Балашов, только женщина. И пишет она, как он двадцать лет назад, книгу. И ей, то есть ему, предстоит описать, как в Кремле принимают тяжелое решение – двинуть ли через границу массы вооруженных людей и вступить ли в войну. Но самая первая фраза никак не выходит. Она не отражает колоссального груза того решения, которое нужно либо принять немедленно, либо от него отказаться. Проходит совет в Филях. «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона? И когда это началось?»[39] – словами Кутузова мог обратиться к генералам военачальник. Старая рана искорежила правый глаз, левый глаз слезится, седые патлы растрепаны. Растрепаны и мысли. Сдать Москву и сохранить войско или продолжить биться и потерять солдат, гренадеров, кирасиров, пушкарей, гусар? Генералы требуют биться с войском двунадесяти языков. Военачальник ужасается при одной мысли о том приказании, которое должен отдать… Но нет, ее военачальник, ее герой книги – не Кутузов, он другой. Другой, но ей никак не удается увидеть, какой он. И не выходит понять, как же Балашов сумел написать первую фразу из того приказа, по которому корпус генерала Павловского перевалил через границу с Афганистаном в далеком декабре 1979 года. А если бы другой была та фраза, то мировая история потекла бы по другому руслу? То есть от нее, то есть от него, писателя, зависят жизни и жизни жизней?

Кабул. Декабрь 1979 года

«Когда генерал-полковник Мамедов в сопровождении Ларионова, полковника Барсова и двух старших офицеров военной разведки отправился принимать десантный батальон, брошенный маршем из Баграма в Кабул, зрелище ему, немало повидавшему в жизни, представилось поистине жалкое. Вместо батальона, усиленного бронетехникой, до столицы доползла от силы рота – на шестидесяти километрах марша десантура потеряла больше половины бээмдешек!

Мамедов принялся было орать на командира батальона, будто не замечая его полковничьих погон. Тот, вытянувшись, полыхал щеками, как нашкодивший школьник перед директором, и время от времени тяжело посапывал. Лишь когда Мамедов пригрозил трибуналом и взял на верхней ноте передышку, комбат прохрипел:

– Солдат на себе броневик не дотащит! Не дотащит! – и сорвался в фальцет.

Оказалось, десантники получили для марша новую технику. Новье, только что со складов мобилизационного хранения. Начальство захотело как лучше, по-советски, но за время хранения резиновые прокладки ссохлись, и на марше из картеров двигателей вытекло масло. Машины гнали галопом, под тесный срок приказа, вот и загнали: погорели моторы, броня встала безутешно и мертво. Хоть кричи в голос, хоть рыдай навзрыд. А тут трибуналом в нос тычут.

Мамедов кричать больше не стал. Он отвел в сторону Барсова и задал ему прямой вопрос:

– Товарищ полковник, вы своими силами с этими раздолбаями сможете взять дворец?

– Какой дворец? – уточнил Барсов.

– Тадж-Бек, дворец Хафизуллы Амина. – Мамедов с сочувствием посмотрел на полковника, которому он сам всего лишь час назад передал приказ Центра: силами спецподразделений „Зенит“ и „Гром“[40] при поддержке приданного им усиленного батальона десантников провести спецоперацию по устранению от власти Х. Амина.

На согласование действий с десантниками Барсову отводилось два дня – убрать товарища А. надлежало четырнадцатого декабря. Здорово. При поддержке всей мощи усиленного батальона…

– Товарищ генерал, – тихо сказал Барсов, – я вам ответственно заявляю прямо сейчас – мы все там ляжем. И легли бы, даже если бы броня прибыла в боекомплекте. Здесь не батальон нужен, а дивизия, и не два дня, а две недели. Простите, но в спешке только кошки родятся, а я как специалист говорю – цинка много понадобится. Люди города толком не знают, по объектам не работали.

– Что ж вы тут делали все время? – спросил Мамедов. Спросил скорее порядка ради. Ответа дожидаться не стал. До этого он уже выяснил у Ларионова, что на обещанное Москвой мощное парчамистское подполье военным рассчитывать тоже не приходится.

Особо уже не раздумывая, Мамедов связался с министром обороны Установым и доложил о полной неготовности проводить операцию. Так прямо и сказал. Министр долго шамкал что-то на том конце провода, видно, сердился и угрожал, но генерал держался твердо, раз за разом повторяя, что и специалисты из Комитета смотрят на дело столь же мрачно.

Кремлевские жернова закрутились, поскрипывая, и смололи наконец плохую эту новость в муку времени. В Баграм, конечно, отправили на замену проверенную технику, батальон, и впрямь усиленный, перевели на подступы к дворцу, объяснив это Амину как первый шаг выполнения его просьбы о помощи, но у границы, в нескольких сборных пунктах, начали формироваться, конденсироваться из стальных капель мощные армейские группы. Вооружение этих групп, наличие там, помимо танковых, еще и ракетных и зенитных частей, сказало бы опытному наблюдателю – Москва отказалась от идеи микрохирургической спецоперации. Установ воспользовался сбоем машины, взял верх над оппонентами и теперь всей явной силой оружия намеревался объяснить врагам социализма, что Красная площадь может вздуться бицепсом не столь уж далеко от Индийского океана.

Новую дату операции опять не сообщили, но поручили „зенитовцам“ осуществлять разведку объектов. Естественно, ничем себя не обнаруживая. Предстояло готовить захват Генштаба, почты, телеграфа – всего, что учил захватывать великий В.И. Ленин. Но главное внимание следовало обратить на объект, названный „Дубом“, в чьем дупле находился охраняемый своей верной гвардией, своей личной охраной, а также ничего до поры не подозревающими сотрудниками советской „девятки“ председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан Хафизулла Амин.

…

Ларионов встречал прибывающие войска в Баграме. Первое, что его поразило, – это тяжелый гул Илов, насевших на маленький военный аэропорт, который стал похож на рассерженный улей.

Изрядно впечатлила представителя СВР и встреча с Бабраком. Кармаль мало изменился за то время, что его не видел Ларионов. Мало изменились и его привычки – в Баграм он прибыл в компании любимой женщины Анахты, с которой Бабрак и поселился в отдельном блиндаже. „Молодец, патент держит. Чего время терять!“ – смеялся прибывший тем же бортом коллега из Комитета. Но Ларионову отчего-то было не весело – нехорошо начинать замирение с мусульманами с любовницы. Жен имей сколько хочешь, на сколько кишки и кошелька хватит, а вот любовниц – нет. Грех большой.

Дурное предчувствие оправдалось совсем скоро, когда Кармаль на БМД, с десантной колонной, двинулся в Кабул. Сутолока была жуткая, офицеры после крушения самолетов двигались злые, насупленные, что грозовые тучи по небу, то и дело накатывали друг на друга клубами. Командир десантной дивизии, с которой пражский гость направлялся в свою столицу, матерясь, сетовал Ларионову, что до взлета, считай, не ведал, куда их двигают и зачем.

– Из Витебска бросили в район Балхаша! Думали – учения! – кричал генерал, дыша на представителя тяжелым чесноком. С Витебска у него духан держится, что ли? – А пакет вскрываю – мать твою, в Афганистан перебрасывают. На те, бабушка, Юрьев день! Я за карту – где он, этот Афганистан хренов? Куда ехать, чего ехать? Семьдесят шестые ждут, а мы, как тараканы под светом, бегаем…

Выход десантников в Кабул задерживался из-за Анахты Ратыбзат. Зад у нее оказался столь габаритный, что никакими усилиями его не удавалось пропихнуть в люк десантной машины. „Где они только армейские портки такого размера нашли“, – дивился Ларионов, глядя, как одетую в советскую военную форму любовницу несколько десантников стараются затолкать в БМД.

– Ну ты видишь, мать твою, что делается! Ехать надо, а эта – как пробка! – орал генерал, позабыв уже про все дипломатии. – Вы что, вашу мать, под трибунал хотите?! Пихайте ее, блин, так ее растак, прямо с ушами внутря!

– Застряла, товарищ комдив! Мертво стоит!

– Что? Что ты вякаешь там?! Обратно тяните. Или вам штопор подать, недоумки?!

– Да влезла плотно, ни туда, ни сюда, что хрен в щелке. Пропоносить бы ее, мож, тогда полегчает, – тоже не сдерживаясь, отвечал сержант, тянущий Анахту под мышки наверх. Его сочный голос заглушил крики самой виновницы задержки.

– Я те пропоношу! Я те здесь устрою желудочный курорт Минер-ральные В-воды! Дивизия на марше… Трибунал… – Комдив угрожающе побагровел, но в этот момент то ли кто-то снизу рванул с силой, то ли сама Анахта от волнения похудела, только тело ее вдруг провалилось в люк целиком, лишь ладони взметнулись вверх на прощанье, словно крылья птицы.

Генерал посмотрел обалдело на сержанта, потом на Ларионова:

– Все, тронулись… Ух… Блях… Цирк-шапито!

Десантники только выдвинулись из Баграма и сразу встали. Перед их колонной на Кабул катилась другая дивизия (как потом понял Ларионов, это была часть той самой, ставшей вскоре знаменитой, „дикой дивизии“, составленной из таджиков и узбеков). „Дикие“ впереди остановились, им в хвост уткнулись шедшие за ними части. Ларионов поспешил в голову колонны, раздвигая встревоженных солдат, крича, что он из советского посольства, и требуя старшего. На него махали руками, материли и показывали на все четыре стороны света.

По обе стороны дороги, до горизонта, до самого неба, как вздыбившееся волнами море, простирались зелено-голубые виноградники. Пахло жженой краской, впереди дымились перевернутые машины, лежали убитые солдаты. Их было много, человек восемь. Представителя СВР поразили лица живых, бродивших вокруг трупов, – по ним блуждали растерянные, виноватые улыбки, словно им неудобно было за тех, кто из шалости устроился прилечь на земле. Наконец перед Ларионовым возник офицер, назвавшийся старшим:

– Майор Ибрагимов.

– Что случилось, майор Ибрагимов? – как можно спокойнее спросил Ларионов.

– Из зеленой зоны стреляли.

– А вы что, спите? Вы что, в „Зарницу“ играете? Дай им в дышло!

– Нам приказ – не стрелять.

– А танки у тебя есть, Ибрагимов?

– Есть.

– Так что же ты, майор?! Разверни и дай! Твоих же людей крошат!

– Куда развернуть-то? – Майор часто-часто моргал и переминался с ноги на ногу. Видно было, что он и рад бы дать, да сомневается. – Вы штатские. А меня потом как развернут, как дадут! Приказ у меня – не стрелять!

Ларионов понял, что убеждать Ибрагимова бесполезно.

– Подцепи танком машины, оттащи в сторону. Ты здесь всю армию держишь, Ибрагимов.

Через полчаса колонна опять поползла длинной зеленой ящерицей, несущей в своем чешуйчатом чреве тысячи разных человеческих жизней, скрепленных с этого дня и уже надолго – как разные листы бумаги огромной стальной скрепкой – одной судьбой»[41].

Увы, у нас для вас нет другой истории. У нее для вас нет системы Станиславского в предложенных обстоятельствах. Нет у корпуса генерала Павловского никакого выбора. Есть только выбор из нескольких судеб у его солдат, у их жен. Но не у их матерей… С таких слов и начать? Ведь пока еще есть выбор у солдат и их генералов. Или уже нет?

Вот светлый кабинет с высоченными потолками и белыми-белыми стенами, с тяжелыми золочеными портьерами на окнах (вероятно, Кремль?) и огромный, белого же мрамора, стол. За столом – люди в дорогих костюмах. У людей нет лиц. Видны только спины. Во главе стола, белого, как горный снег, – человек. Он сидит, низко склонившись над столешницей. Его не увидеть за спинами тех, которые в костюмах. Но слышен его глухой, усталый голос. Он задает вопрос тем, которые в костюмах. Вопрос звучит тихо, но настойчиво. Воевать или уступить? Вот что он спрашивает. Он ждет от людей в костюмах соображений. Что они ответят? Маша-Балашов вслушивается в ночные звуки, ее ухо огромно, как ухо слона. Ее сердце – это сердце Большой Медведицы. Сердце хочет, чтобы люди без лиц посоветовали бы обождать, хотели бы объяснить начальникам армии двунадесяти языков, что лучше договориться. А ухо слышит уже, как лязгают клыки танковых гусениц… И ничего уже не поделать.

«Костюмы» молчат, словно воды в рот набрали. Хотя ртов нет, люди – без лиц.

– Что же вы молчите? Вы когда дрались в подворотне крайний раз?

– Там бить надо первым, – отечает кто-то из сидящих голосом Логинова. Логинов? Он тут зачем?

– Вот и славно. Вот и верно. Верно – от веры, – поощряет говорящего голосом Логинова хозяин кабинета, а костюмы все молчат. От того Маше-Балашову не по себе, и она волевым усилием хочет вмешаться, втиснуться в сон, чтобы побудить их возразить или согласиться, сама, впрочем, не определившись. От чрезмерного усилия она выпадает из дремоты. На дворе – глубоко за полночь. Она набирает Володин номер.

Логинов сидел в туалете, на белом унитазе. Унитаз высок и узок, особого фасона, дизайнерский, французский. Отцовский, старый, советский, давно на свалке истории. «Мой трон», – с почтением, но без мании величия, называет это изделие хозяин. В туалете, то бишь в сортире, Логинов читает книги. Телефон он оставляет за дверью, на кухне или в спальне. Никто не нарушит покой читающего аристократа, восседающего на троне. Было бы изделие пониже, у долгочитателя Логинова затекали бы длинные его ноги.

В ту ночь Володя читал Джонатана Свифта. Мирвайс досматривал здоровый сон у себя в комнате, и его даже пушкой не разбудить. Отец мог хоть в полный голос комментировать те наблюдения, которые уроженец Нотингемпшира, путешественник по имени Лемюэль Гулливер сделал в Лагадо, при посещении Великой Академии. «Первый ученый, которого я посетил, был тощий человек с закопченным лицом и руками, с длинными всклокоченными и местами опаленными волосами и бородой. Его платье, рубаха и кожа были такого же цвета. Восемь лет он разрабатывал проект извлечения из огурцов солнечных лучей, которые предполагал заключить в герметически закупоренные склянки, чтобы затем пользоваться ими для согревания воздуха в случае холодного и дождливого лета. Он выразил уверенность, что еще через восемь лет сможет поставлять солнечный свет для губернаторских садов по умеренной цене; но он жаловался, что запасы его невелики, и просил меня дать ему что-нибудь в поощрение его изобретательности, тем более что огурцы в то время года были очень дороги»[42]. Логинов вообразил себе нынешнего министра экономики Германии Хабека[43] в платье восемнадцатого века, с лицом, зеленым и пупырчатым, как луховицкий огурец. Нет, ничто не ново под луной, и нынешние правители Европы не возникли сами по себе из лунной пыли, они не были выращены всякими Соросами в пробирках. Нет, они уже были, поскольку были рождены сознанием Человека и запечатлены на бумаге рукой гения. То есть их гены были занесены в общечеловеческий ДНК еще бог знает как давно. Ничто не ново под луной, и без того, чтобы сознание гения родило ген истинного мира, его целокупный образ, будет и будет война. Так думал Логинов, в тронной нирване не обращая внимания на трель телефонного звонка, который доносился из спальни. Итак, Свифт описал нынешних прожектеров, которые, как стало видеться Логинову еще во время его пребывания в Европе, ведут мир к уничтожению. А академики-прожектеры у Свифта не просто ищут энергию солнца в огурцах, они гнобят того чиновника, который ведет хозяйство по-стариковски, они вынуждают его снести мельницу, которая исправно перемалывала зерно под воздействием речной воды, текущей сверху вниз, – так нет, прожектеры настояли на том, чтобы мельник поставил новую мельницу на склоне холма, а на вершине холма соорудил водохранилище, куда воду закачивают из реки насосами. Прожектеры уверены, что вода на вершине обладает большей энергией, нежели на равнине, потому что она впитает силы ветра и свежего воздуха. Значит, мельница сможет молоть вдвое быстрее… А когда такое предприятие провалилось, они мельника же обвинили в провале… Нынешние прожектеры – это Хабек. А мельник – это русский. Мельник заупрямился? Значит, его следует принудить. Так, что ли? Или мельник – это тот немец, который по старинке решил продолжать молоть зерно на русском газе? Прожектерам важнее важного сломить сопротивление того упрямого типа сознания, которое не дает их ересям окончательно завладеть сердцами масс, которые хотят счастливого мирного будущего для всех и за это будущее готовы карать и убивать. Не должно быть мельницы у большой реки. Река – это подобие быстрому времени. Без нее нет жизни, без нее нет озера – времени вечного. Мельница – это сознание мельника. Это путь и суть жизни возле реки…

Выйдя из «читальни», Логинов обнаружил пропущенный звонок от Маши. Но вместо того, чтобы перезвонить ей, он присел пару раз, чтобы размять колени, потом долго глядел в раскрытое окно и время от времени, равномерно, сплевывал вниз, в выбранный квадратик асфальта. Наплевавшись вдоволь, седовласый мужчина отошел от окна, к зеркалу, посмотрелся в него и снова взялся за телефон. Но вызвонил не Машу. На том конце провода прозучал голос, напомнивший и гудение шмеля, и запах горящей арчи.

– Здравствуй, старый бродяга.

– Здравствуй, старый воин.

– Благодарю тебя, что по-пустому не звонил, а звонишь сегодня. В ваш великий час ты звонишь мне. В наш час. Я рад, что вы, наконец, решились на истинную войну с вашими неверными. Во мне нет и малой капли сомнения, что ты на правильной стороне. Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не поддайтесь на хитрости англичан, не распадитесь на племена и на семьи.

Сердце Логинова возликовало. С этим человеком он не говорил много лет. И то, что его телефон сработал, то, что он вообще жив – это можно было воспринять как знак судьбы, знак, обещающий победу. Одоление жизнью-жизнью просто жизни. Жизни – смерти. Как это определил старый пуштун? Экстаз? Нет, эксас. Жизненность… В ту ночь даже несуеверному Логинову ко двору пришлось такое обещание. С Володей говорил полковник Керим Курой…

Утром Маша Войтович, открыв веки, увидела перед собой дочь. Та склонилась над ней и что-то разглядывала на ее лице.

– Что?

– У меня болит голова. Где у нас аспирин?

– Нигде. Выйди и купи. В кои веки я под утро заснула и по-человечески поспала. Ты, Катя, извергиня.

– Мам, а у тебя морщинка разгладилась. Юнге фрау.

– Именно. Потому что поспала. Еще бы часок, вот тогда я проснулась бы девушкой.

– Девственницей?

– Не хами с утра. Аспирина здесь нет. Поищи на кухне.

– Мам, а правда, этот Мирвайс – странный? Типа, наш, а не наш. Молчит, типа умный.

– Я тебе много раз говорила, убери паразиты. Нечего через слово «типа» вставлять. Буду штрафовать.

– Doch[44]. Щас. Дома вообще перейду на немецкий тогда. А если, типа, по делу?

– По какому делу? Парень как парень. Возле такого отца всякий поумнеет. И станет, как сказать-то? Тревожным. У отца способность находить на свою башку неприятности.

– Как у папы? Но я ведь не такая тревожная, как этот мавр?

– Отстань! Ты на мавра не похожа. Или ты на него запала? Еще не хватало, там такой дикий зверь затаился… Ты сначала школу дотяни хоть на четверочки! Меня хоть сейчас не вызывали? Ну, слава богу, и на том спасибо!

Когда Катя, не вполне довольная разговором и не получившая аспирина, ушла к себе, Маша вспомнила вчерашний вечер. Сначала – приятное. Про Логинова. Жаль, что он стал соней и его не поднять звонком среди ночи. А потом вспомнила про войну. Собралась, встала, умыла лицо холодной-холодной водой. Сна она не смогла припомнить, только осталось смутное чувство недодуманного, недорешенного и очень, очень важного. Это и есть чувство тревоги.

В апреле 2015 года в парижскую квартиру Лонгина-Логинова позвонили. Нарочный, молоденький молдаванин, принес большой конверт и попросил расписаться. Он уже стоял у двери, а не внизу, перед почтовым ящиком. Володя не любил, когда возле его жилища объявляются незнакомые люди. Прошлое никогда не исчезает насовсем. В его прошлом остался не один скелет в гробу.

– Откуда письмо? – спросил он у курьера по-французски.

– Не знаю. Там должно быть указано, – по-русски ответил тот. Логинов вгляделся в каракули, оставленные на бланке нерадивым французским служащим, но тщетно. Да и зрение с возрастом все-таки стало подводить, для мелкого почерка требовались очки. С сомнением, двумя пальцами, Логинов отнес увесистый конверт в кабинет и осторожно отрезал край.

Сев читать, Логинов провел в кабинете несколько часов. Пришлось вооружиться словарем. Чтение его увлекло и вовлекло в то свое прошлое, которое ему не было известно. В красной папке оказался отрывок из литературного текста на английском языке. Он, судя по всему, принадлежал руке некоего Родни. В синей – тоже на английском, бумаги были собраны мягкой скрепкой в брошюрку. Авторства указано не было, зато имелся заголовок «Неопубликованное эссе о природе жизни»… Заголовок был отпечатан таким же мелким шрифтом, как и остальной текст, из чего Логинов сделал вывод, что автор – не шизофреник и не страдает манией величия. Володя сперва взялся за красную папку. Интернет сообщил о Родни, что это ветеран американских коммандос, воевал в разных странах, а потом занялся литературным творчеством, написал мемуары, стал сценаристом. Уважаемый человек, входит в правление ассоциации ветеранов американской армии. Быстро расправившись с Родни, Логинов взялся за синюю папку. Сына, который заглянул к отцу в кабинет с просьбой проверить домашнее задание, он попросил его не отвлекать и был с ним излишне резок, за что потом извинился. «Очень важная почта, сын. Никак не мог оставить чтение». «От кого, папа? От того, кто знал маму?» – участливо спросил Мирвайс. Он никогда не таил, не держал обид на отца. Как можно? «Почти от того», – был ответ Логинова. Сын ничего больше не спросил. Он подошел и поцеловал руку Логинова. Тот погладил его по чернявой макушке, по жестким густым волосам. На самой последней странице текста в синей папке был указан электронный адрес безо всяких признаков личности его владельца. Но Логинов знал наверное – это тот, кто его вывез во Францию, кто спас его с сыном в память о собственной мистической связи с полковником Мироновым. Это – Керим, по прозвищу Курой, Черный. Это афганский полковник. Или уже генерал?

Радость охватила в тот день Володю Логинова, живущего под псевдонимом Лонгина. И тревога. Радость – от вести, что друг жив и есть. Тревога – от вопроса, зачем прошлому сейчас стучаться в его дверь? Логинов попрощался с тем славным прошлым, у него сын, а вокруг – какая-то жизнь. Париж, заботы о заработке, мысли о том, вступить ли в здешнюю партию или уехать в другую страну, женщины втихаря, украдкой от сына… Тоска, мирная тоска. Два события в году – это «русский Новый год» на двоих с сыном и 9 Мая, на улице, тоже с сыном. Там, где много русских, которые в мае кажутся своими… Почему же возник в этой жизни полковник Курой, да еще со странными посланиями? Что он хотел этим сказать? Тем, что в давней истории о смертниках Назари поставлен восклицательный знак и что это сам Керим поставил его? Но почему теперь? Потому ли, что афганцу просто захотелось поделиться секретом с другом? Или потому, что прошлое перестало быть опасным? Хотелось бы верить… Хотелось бы верить…

Вот что было в красной папочке.

Летом 2005 года я, будучи еще в чине майора, получил лично от полковника Г.Р. приказ осуществить операцию по типу «под чужим флагом» в Кандагаре. Г.Р. прибыл в Кандагар из Лэнгли, как и я. Дело было серьезное, оно касалось семьи самого Хамида Карзая. Меня нисколько не удивило, что задание поручили именно мне и моим «спартанцам», потому что к тому времени я пользовался репутацией одного из самых опытных и удачливых полевых офицеров среди тех парней, которые пожевали пыли и опалили усы в первой иракской кампании. Я хорошо владел пакистанской и афганской спецификой. Полковник Г.Р. еще с той кампании знал меня. Однажды, за кружкой пива, он признался мне, что начальство считает меня не штабным, недостаточно честолюбивым, и пользуется этим, не торопясь повышать в звании и раз за разом поручая самые сложные задания.

Мы тогда выдвинулись в сторону Мелькареза с базы в Кандагаре под видом обычных морпехов, которые проводили зачистки в провинции, а иногда, к недовольству англичан, заходили в Гильменд. С этими европейскими островитянами у нас в Гильменде бывало весело, их сасовцы пытались залезть с ногами на наш секретный объект, и тогда для острастки наши рейнджеры и морпехи отжимали их маковые поля. Доходило до стрельбы. Но это были не наши, «спартанские» дела. На базу мой отряд «S» из девяти отъявленных Рэмбо прибыл из Пакистана с соблюдением мер строжайшей секретности. Хотя, как потом выяснилось, откуда-то «протекло», и нас уже вела кабульская госбезопасность. Но об этом позже. Мы, «спартанцы», должны были выполнить особое задание в местах, где родился тогдашний президент Афганистана. Почти до самого Мелькареза мы проследовали в составе взвода морских пехотинцев, а там отделились от них. Морпехи, соединившись с румынами, двинулись в горы, наводить ужасы на местных террористов, а заодно отстрелять выданные на войну деньги! Я слышал разговоры парней, они были уверены, что война на самом деле давно бы закончилась, и, по-хорошему, пора бы по домам, но политики решили еще покрасоваться на фоне разбомбленных «убежищ террористов», к тому же они зачем-то доверили войну местному жулью, этим карзаям, фахимам, дустумам. А, значит, самое лучшее для парней из пехоты – побольше поотстреливать патронов по теням, и, не особо рискуя, заработать еще деньжат…

Мои головорезы, оставшись одни, совершили короткий бросок к схрону, где подкрепились, переоделись в форму афганских военных, и, дождавшись темноты, двинулись обратно, к Мелькарезу. Я был вместе с ними. Четко следуя боевому заданию, мы сначала навестили крохотный кишлак, где уже давно поселились мирные туркмены, бедные, как церковные крысы. Я выбрал это селение вовсе не от особой привязанности к туркменам, а по соображениям геодезическим. Кроме того, только туркмены умеют жить и выживать, обходясь не оружием, а службой и выдачей замуж девочек, на которых местные туркменки были особенно плодовиты. Так что заходить в кишлак можно было, не опасаясь, что какой-нибудь старик сдуру пальнет в спину из берданки. Благодаря навыку находить в темноте, в незнакомом окружении заданные объекты, быстро вышли к дому местного старосты, запустили очередь по окнам, подожгли жилище и скрылись из кишлака. Но мы не учли одного – наше ночное появление принялись сопровождать безумным лаем шелудивые собаки. Люди проснулись и увидели нас. И это было нам на руку. Весь кишлак в свете пламени наблюдал за тем, как наглое злодеяние совершают афганские нацармейцы. А мы бегом бросились вдоль дороги, которая вела к Мелькарезу. Теперь дело принимало серьезный оборот. Дом двоюродного брата президента Карзая охраняли волчары из старых моджахедов, а на подворье, как мне сообщил Г.Р. при подготовке операции, не было разве что самолета или танка. Хозяин дома жил на самом перекрестке путей торговли оружием, и грех родственнику президента не сделать из жилища таможню! У него можно было приобрести не только «Стингер» или «Иглу», но, при предварительном заказе, даже свежевыпеченный противотанковый «Корнет». Вот такого господина мне и моим парням предстояло побеспокоить той жаркой, душной ночью. Со слов Г.Р. (а полковник знал толк в том, что говорил), младший Карзай стал вести такие дела с китайцами и с парнями из МИ–6, что это озаботило моих патронов, и в Лэнгли решили его поставить на место. Нам была обозначена задача его самого не трогать, но изъять «Иглу», только что привезенную туда, и доставить ее в Кабул, под нос президенту, чтобы он не мог отвертеться и приструнил братца. Все должно было выглядеть так, как будто это он сам направил военных в Кандагар. А если бы он попытался юлить, то в ООН попали бы фотографии из туркменского села, где его коммандосы по ошибке штурманули дом старосты.

Планировку и распорядок жизни дома (по сути, не дома, а дворца), число охранников и расположение постов мои парни усвоили, как новобранец – армейский устав. Отряд я разделил на две неравные группы, которым надлежало атаковать объект через два запасных выхода. Бо́льшую я взял под собственную команду. Первая из активных стадий операции прошла как по маслу – внешняя охрана была снята бесшумно, так падает скот под рукой опытного мясника. Как на учениях. Проникнуть внутрь, зная пароли, коды и, главное, установившиеся здесь порядки и привычки охранников, также не сулило больших сложностей. И моя группа пошла. Но черт возьми, как только парни низким бегом двинулись к объекту, а я – за ними, мне что-то намертво сдавило шею и ноги. Меня кто-то опрокинул навзничь и поволок по камням от своих. И сразу над головой с треском разорвалось ночное небо. Я дернулся, попытался перехватить захват, но тут потерял сознание. Последнее, что я запомнил – это дом, освещенный вспышками. По моим «спартанцам» били в упор отовсюду. Как я потом узнал, мои парни оказались и тут молодцами – охранники, а потом и прибывшая на место полиция не нашли ни одного убитого, ни одного раненого из моих. Хотя убитых было двое, Айрон Лу и Абас Дауд. Дауд был бравый парень, мы с ним побывали не в одной командировке. Да и Лу – тот еще головорез. Обоих хлопнули выстрелами из СВД в затылок. Снайперские штучки. Охрана дома тут ни при чем, она успела доставить моим парням мелкие неприятности, прежде чем ее заглушили, усмирили световыми гранатами, так что отпалила она по теням, не по людям. Трое легко раненных. Плечо, нога. Мякоть. Но они сразу отступили, ушли в ночь, взяв тела «двухсотых», а меня не нашли. Только через неделю специальная поисковая группа обнаружила меня, избитого и обкуренного, без оружия, в комендатуре Мелькареза. Дисциплинарное расследование шло около года, наша бюрократия не могла взять в толк, как меня отпустили талибы, если взяли в плен. Я и сам толком этого не знаю. Мне как будто вырезали память. Поначалу меня сочли наркоманом, но анализы опровергли эту версию. Тогда меня назвали трусом, но показания моих парней и полковника Г.В. не позволили осудить меня. Меня многократно допрашивали, проверяли на полиграфе, выясняли, не выдал ли я никому того, чего, на самом деле, сам не мог знать. Убедились, что я действительно ничего не помню ни о плене, ни о секретах, которые у нас имеются в Гильменде. Тогда было решено сделать из меня героя. И убрать с «поля». Потому что начальство поняло – это лицо удачи отвернулось от меня. Мне дали полковника, определили в штаб планирования в Арабских Эмиратах, а через два года я сбрил усы и бороду и подал в отставку. В прессе после моего провала в Мелькарезе скупо написали, что в результате согласованных действий американского спецназа и афганских спецслужб была полностью уничтожена опаснейшая группа боевиков-карателей, которые, переодевшись в форму национальной армии, разгромили мирный кишлак и напали на дом родственника президента. А я до сих пор страдаю головными болями и хожу на терапию к «шприцам» в дурку, но, признаюсь честно, как перед Богом, – я не хочу, чтобы память тех дней вернулась ко мне.

Ты, читатель, наверное, задаешься вопросом, кто нас предал, как случилось, что нас уже ждала засада из таких же, как мы, крутых парней? Поверь, мне это уже не интересно. Полагаю, это наши «лучшие друзья» англичане. Они всегда знали все на день раньше нас, когда дело делалось в Пакистане, в Афганистане или в аравийских песках. Так что я уверен, что про наше прибытие на базу в Кандагар их шпионы пронюхали, пока мы еще были в пути, несмотря на все меры секретности, предпринятые нами. А то и как раз из-за этих мер…

А это – содержимое синей папки.

Майора Х.Р. искали в Кандагаре, в Забуле, в Гильменде и даже в пакистанском приграничье, а найти его можно было в Таджикистане.

Группа, отправленная мной за майором – все люди немолодые, – следовала за ним с того момента, как тот покинул базу в Кандагаре. Ни я, ни маршал Фахим, ни тем более президент Карзай не знали цели, с которой в нашей стране снова появился диверсант из Лэнгли. Меня это тогда не интересовало, мне нужен был он сам, для моей комбинации. Он словно самим Аллахом был послан мне в нужное время. Мне не требовалась его жизнь, мне требовалось то, что на Западе называют «битом информации», а у нас – ценой слова. Жизнь – это слово, осуществленное в одной из возможностей. Слово – это замысел. Да, именно майор Х.Р. был для меня идеальным посланником Замысла. По моим сведениям, он был одним из тех офицеров, которые по команде из Лэнгли осуществляли отлов «террористов», которых потом отправляли в узилища на Кубу, в Узбекистан и в Европу и после обработки там готовили как своих агентов для проведения операций под прикрытием. Когда мы майора пленили (это оказалось делом несложным, его коммандос действовали по схемам, которые они использовали и раньше, сочтя нас туземцами), то немедленно перебросили его в Бадахшан, а оттуда – в Таджикистан и спрятали там. Я отправился туда допросить его. Американца держали в подвале дома, на цепи. И, чтобы поднять оттуда, использовали ворот, как русские поднимают ведра из колодца.

У Х.Р. глаза были завязаны зеленым шарфом. Руки скручены за спиной. Но, несмотря на это, я натянул на лицо балаклаву. Майор выглядел неплохо, несмотря на ссадины, видимо, полученные при пленении. Всего два дня, как он покинул Кандагар. От него еще пахло одеколоном. Какой афганец пойдет на дело, надушившись! Пусть даже это смесь от насекомых. Странные ребята. Все продумывают, рассчитывают, рискуют жизнями, а от простого отказаться им и в голову не приходит.

Я начал допрос вежливо, по-английски. Я не хотел применять к нему наши жестокости. Лично мне и моему народу он не сделал ничего такого, чего бы не делали мои афганцы по отношению к своим собственным соплеменникам.

– Здравствуйте!

Американец остался безмолвен и неподвижен.

А я не торопился. Все верно. Он и должен молчать.

– Близится ваше освобождение. Соблюдем формальности, – продолжил я, – Расскажите, кто вы, с какой целью действовали, и мы начнем переговоры о вашем освобождении.

Он молчал. Я продолжил:

– Я хорошо знаю вас, майор. Молчание хорошо, когда в жизни есть цель. И мудрость, как к цели идти. Тогда слова не нужны. И потому я не прошу пока у вас подтверждения, что вы и есть офицер ЦРУ, выполнявший некое задание, назовем его заданием Икс. Я предлагаю вам ответить, какова ваша цель. Не задания Икс, а ваша?

Майору, конечно, хорошо были известны такие подходы к пленным. В спокойной, мягкой манере разговорить подопечного, а потом – за дело. Можно философствовать, можно делиться мыслями об искусстве, можно беседовать об автомобилях. Итог один. И он знал это. Но по-настоящему в плену он оказался впервые, и, даже зная, как будет, ему захотелось продлить момент мягкости, минуты философствования.

– Снимите повязку с глаз, – ответил наконец пленный. Он произнес эти слова на фарси.

– Все мы принуждены снять повязки с глаз. На этом или на том свете. В том и значение жизни. Но надо пройти путь. Освобождение. Я в самом начале нашего знакомства посмел предположить, что мы на этом пути. Что вы думаете об освобождении? О свободе? О неотвратимой свободе? – я продолжил речь по-английски.

– Где я?

– Не обещаю, что у друзей.

– Хорошо, – Родни перешел на родной язык, – я скажу, что думаю о свободе. Думаю, что свобода – это жизнь по собственному выбору.

– Значит, ваш выбор был сделан в пользу того, чтобы отнять у брата нашего президента его выбор? Или его жизнь?

Я высказал догадку, но оказался точен. Майор не ожидал, что философия столь скоро сопряжется с практикой.

– Брат вашего президента наркобарон и торговец смертью. Свобода выбора невозможна при власти наркобарона.

– Полно! Вас недостойна такая забывчивость: многие мудрецы находили свободу в свободе духа от тела, а средство – в красном вине и в каннабисе… Но не в этом суть. Вы же офицер разведки со стажем. Вы стольких наркобаронов привели к власти! Вы же сами им торговали «Стингеры», вы же гоняетесь в горах за исполнителями, а тузы вам самим нужны. Вам необходимы настоящие торговцы смертью. Торговцы словом «смерть». Идеей смерти. Ваши схемы без них не действуют. А значит, вы не можете нести свободу, будучи несвободными от них. Вы в итоге – носители свободы в гибели. Не гибельной свободы, а хуже того, свободы в гибели.

После этих моих слов мне показалось, что майор поверил – я с полной серьезностью веду с ним беседу. Он ответил мне:

– Да, случается, мы возводим на трон наркобарона. Это плохо. Очень скверно. Но он подконтролен нам. Придет час, и мы уберем его. Цель оправдывает средства, если она освещена идеалом. Образцом благополучного существования.

– Значит, вы часть той силы… Вам известен образец. Я говорю сейчас не о вас лично, а обо всех вас.

– Развяжите глаза. Затруднительно рассуждать вслепую точно.

– Боитесь пораниться острием мысли? Образец – это бог. А, как я уже продемонстрировал вам, в связи с Богом вы не свободны. Тем более, тогда выходит, что ваше командование ближе к Богу, чем вы. Но это противоречит демократической идее бога, равноудаленного от всех вас. И равнодоступного.

– Моя свобода в выборе. Человечество создано множиться, создавать многообразие, и создано именно ради свободы. Кто-то должен выполнять ту, кто-то иную миссию. Я выбрал свою. Кто-то вычищает авгиевы конюшни, кто-то вывозит мусор из городов.

Я задумался, дав тем самым майору возможность отпраздновать маленький успех.

– Скажите, зачем вам свободный выбор? На минуточку допустим, что нет земного зла, оно одолено. На что вам тогда свободный выбор?

Теперь уже американец задумался и задумался надолго. Я предполагаю, что ему вспомнился дом. Его дом где-нибудь далеко за городом, в степи. Ранняя пенсия. Молодая жена. Свое дело, приносящее радость свободы. Дети, самостоятельные в выборе. Перед ними весь мир. И ясность. Во всем.

Майор постарался найти слова, которые прояснят мне, незнакомцу, как важна ясность. Слова, способные объяснить, какая она, Америка. Слова, но не слово. Но ему, как и миллионам до него, пришлось испытать, как взлетаешь, коснувшись думой мечты, и как становишься уязвим, когда заговоришь о ней. Как уничтожительна может стать ясность. Я постарался убедить его, что чем сильнее в них ясность, тем сильнее мы будем противиться им.

Он не услышал меня. Непросто услышать слово за словами, когда сидишь с завязанными глазами перед врагом. Он упростил нашу беседу. «Кто же любит руку дарящую», – возразил мне он и напомнил о народах, которые благодарны им за свободу. Я поправил его: «Нет, за освобождение». Он попытался мне польстить. «Вы человек, по речи судя, ученый, и знаете о чехах, о поляках. А войну нам кто объявил? Фанатики. Смертники. А смертничество вне закона даже по канонам ислама. Они пришли оспорить наш образец, пришли из самого ада. И сами вы только убеждаете меня в нашей правоте». Я с ним не согласился.

– Миссионеры не нуждаются в убеждении со стороны. А ясность, о которой мечтаете вы, – это всего лишь избавление от страха. Страха смерти. Это парадокс – стремясь избавиться от страха смерти, вы создаете не жизнь. Вы меня понимаете?

– Я не боюсь смерти.

Тогда я решил надавить на него. Философская часть допроса зашла в тупик.

– Вы боитесь умереть без ясности. Есть Бог, он создал землю и человека из красной глины и наказал человеку блюсти царство практической ясности и свободы возможностей. И решил человек из красной глины, что устранению подлежит всякое, что создает неясности. Образец практической ясности – это ваш огромный остров. У вас есть миссия, есть интересы. Есть образец. Интересы должны быть обеспечены, иначе какая же ясность практическая? За защиту этих интересов готов рисковать жизнью отважный майор Р. С большим допущением его работу можно назвать выполнением миссии. Но символ этой миссии майор Р. являет собой сам: он сидит передо мной с повязкой на глазах, со скованными руками. Оттого что ни я, офицер афганской армии, ни Закон Божий не хотят окончиться в практической ясности!

– Лучше забивать камнями жен и морить сифилисом и туберкулезом тысячи детей? Варварский талибан – это ваша ясность? – майор совершил дерзкую разведку боем. Он не сдавался.

– А вас не удивляет, что среди талибов не было смертников? Вы называете их варварами, но они не трогали верующих, христиан и исправителей культа иудейского и не создавали армий смертников. В моей стране, разъеденной войной, даже они, темные варвары муллы Омара, не поощряли культ смерти. Но пришли сюда вы, жрецы культа жизни, культа практической ясности и пользы, и обещали жизнь, и призвали смерть… Теперь здесь развивается живопись смерти. Ваша ясность – ясность слона в посудной лавке Бога. Самое гибельное для империи, что могло случиться – уже случилось. Вы погибнете. Вас не спасет даже иудейский Бог.

Упоминание иудейского Бога задело майора за живое. С носа его упала тяжелая, полная соли капля пота, речь участилась.

– Раньше или позже цивилизация переломит ваши распри, вашу нищету, темноту. Раньше или позже трактор немецкой фирмы «Мерседес», или наш амкериканский «Ман» покончит с тобой и с твоим племенем. Народу твоему не нужна станет твоя и своя тайна. Защитишь ее от нас, так придут китайцы, индусы, и еще, и еще. Получишь цивилизацию и прогресс с китайским лицом и с трактором «мерседес»… Пуштунские недоросли потянутся в мельницы городов. А там как защищаться станешь? В смертники к Зие Хану Назари пойдешь? Ты глупец, а не философ.

Я улыбнулся. Я довел его до нужного состояния.

Едва он договорил последнее слово, едва успел назвать меня глупцом, как я ударил его ладонями по ушам. Ударил слегка, но пленник охнул и откинулся назад.

– Что вы делаете! – выкрикнул он. – Сволочь! Сволочь! Философ, варвар, дерьмо! Он едва не задохнулся от бессильного гнева.

А я согласился с ним. Да, мы варвары. Спрос с нас мал. Пророк сказал, что с бедняка и спрос не велик. Жертвы с него Аллах не берет, а за малое добро как праведнику воздает. А вы, с самого солнца к нам, на землю сухую ступив, бьете и бьете нас по ушам. Ради благой цели ты, майор, пришел в Кандагар? Нет, мы не верим вам. Мы того мнения, что вы движимы корыстью и ложью, но что хуже – дьяволом слепоты. И погибнет в искушении тот, который последует за вами!

Я еще раз и посильнее ударил его.

– Мы варвары, но вы – слепцы. Как ты, майор. И вы будете уничтожены, но не так, как были изведены коммунисты. Вы понесете иную кару за то, что привели сюда Смертника.

– Если будешь бить по ушам, я не услышу, – постарался совладать с новой ситуацией пленник. Он понял, что «раскачка» закончилась. Он ведь с самого начала понимал, что когда-то она закончится и наступит «это».

– Знаете, майор, чем хороши агенты, разведчики, офицеры спецподразделений? Их легче вербовать. Они скорее выдают секреты, чем обычные солдаты и партизаны. Как полагаете, почему?

Американец покачал головой из стороны в сторону. Он понимал, что вот-вот вновь последует хлопок по ушам, и это мешало найти ответ. И я не обманул его ожиданий.

– Разведчики не преувеличивают значения тайн! – сказал я и нанес третий удар.

– Нет ничего проще ломать разведчика. Он знает последствия отказа. Но, главное, он по натуре готов к игре! К игре за жизнь. Он – не смертник. Разведчик еще сам предложит ход, как выдать тайну и при этом стать героем. Я предлагаю тебе, майор, не философскую, а настоящую партию.

– Условия? – он поймал протянутую веточку надежды.

– Ты мне расскажешь о цели операции, назовешь имя и звание того, от кого получил приказ. А еще, ты мне скажешь все, что знаешь о местах нахождения Зии Хана Назари. И мне все равно, ищут ли его ваши разведчики или, наоборот, прячут от нас. Твои начальники играют в игры на моей земле, но отвечать за их ошибки и гамбиты приходится таким, как ты. Зия Хан Назари – зло. Ответь, и я отпущу тебя. У тебя впереди может быть обеспеченная жизнь. Прославишься мемуарами. Мемуары отставного генерала! Поверь мне, любителю чтения – эпизод жизни, где ты под пытками сообщил о том, что и так известно всему миру, придаст твоему повествованию достоверности, вызовет доверие и уважение. То, что видится сегодня одним, завтра окажется другим. Потому не по гордости нашей воздастся нам, а по скромности. Но может случиться иначе. Ты исчезнешь навсегда, а гибель твоих парней падет виной на память о тебе. Какая это будет несправедливость – а я знаю, что это несправедливость, или, поправлюсь, ложь – но в истории войны ты выйдешь одним из многочисленных злодеев и предателей. Мне проще простого сделать из тебя виновника. Мне достаточно просто пустить слух… Выбирай. Я не дам тебе времени на размышления. И знай, если ты решишь прикормить меня ложью, наш допрос сразу закончится. А я все равно узнаю свое. Но тогда ты никогда не напишешь мемуары. Донесения и мемуары напишут другие, и ты в них выйдешь куда презренней, чем ты есть и чем хочешь быть.

Майор принял мой последний довод. В том положении, в котором он пребывал, кабульским хитроплетам не представляло большого труда очернить его перед начальством и товарищами после провала операции.

– Вопрос! – поспешил он. – В чем мои гарантии?

– Твое государство так самоуверенно, оно так убеждено в правоте и так ценит силу, что позволяет себе проявлять гуманность к своим солдатам. Тебя не отравят, не зарежут, не взорвут в автомобиле. Если угодно будет Аллаху, ты на долгие годы останешься для меня живым свидетелем. Ведь ваш крестовый поход только начался, и ты еще мечтаешь поквитаться со мной. А суд над тобой и над вами впереди, за вершинами моей войны. Решайся! И сказал Аллах: выбери жизнь!

– Но я не знаю всего, о чем ты спрашиваешь! – вступил на ковер торговли со мной майор, но куда ему торговаться с афганцем… И он рассказал мне известную ему часть правды. Это была не его военная тайна, он никого не предал, я предложил ему хороший выход. Назари – это общий враг, а его логово – это слух, просто слух, это общее место, известное тем немногим офицерам разведки, которых Лэнгли отправляет мотаться по горам моей страны. Конечно, их, этих офицеров, информируют о том, кого из нужных людей им не следует задевать острым лезвием специальных операций. И как информировать этих нужных людей, когда и где им не следует оказываться… Нужных майор прозвал «неприкасаемыми». Назари был вторым в их списке. Первым был Усама. Рассказав мне об этом, он вспомнил о своем бывшем начальнике, Греге Юзовицки (фамилия Юзовицки автором выделена жирным курсивом), которого никто не бил, ослепленного, по ушам, но который изменил. Изменил не своим убеждениям, но свои убеждения. Что пленник имел в виду – в этом я до сих пор не разобрался. Не знаю и того, зачем он сказал не к месту, что решил, будто я – подручный англичан, и буду его пытать про секретный объект в Гильменде.

И тогда я отпустил его. Мне не требовалось от него ничего, кроме того, что я узнал. Не обязательно жевать кожу граната, вкусив от его зерен. Я поручил моему помощнику вернуть его в Кандагар. А вскоре после этого пуля, пущенная меткой рукой, смертельно ранила Великого продавца не жизни. Она пронзила грудь Зии Хана Назари[45]. Человек, который произвел выстрел, произнес слово «эксас». Оно на пушту означает «жизнь», которая выше, чем «жизнь», чем «хайат». Это – одоление «не жизни», это «жизненность».

Шел сентябрь 2015 года. К небольшому особнячку, который располагался под Алма-Атой, на пути к Чимбулаку подъехал белый «лексус». В этих местах, где живет алма-атинская элита – бывшие чиновники, бывшие медиамагнаты, бывшие нефтеменеджеры, то есть те, кто хорошо поработал, но не поехал за «двором» Папы и со свитой в Астану – в этих местах белый «лексус» – не редкость, как не редкость – белый лебедь тут же, на частных прудах. Белый «лексус» – машина второй жены, кахалки. Шутка. Из машины вышли две женщины. Головы их обернуты черными платками. Одежды – черные платья. Солнце еще палило. Летнее, горное солнце. И среди местных жен и любовниц мало кто надевал смолу на тело. Привратник не стал выходить за ворота. Через решетку он поинтересовался, что же нужно женщинам, не заплутали ли они. Привратник, немолодой узбек, в прошлом служил в Самаркандском спецназе, участвовал в подавлении восстания в Андижане, а потом уволился и уехал на заработки в Казахстан. Предложение приличного дохода за привычную работу – охранять, приглядывать, отгонять – его несказанно обрадовало, и он бдил, как цепной пес. Кто живет в особняке, чем он занят и какими делами был славен, его совершенно не волновало. Лишь бы платил. А уж афганец ли это из бывших моджахедов-наркоторговцев, или иранец, заработавший фруктами или нефтью, пусть Аллах ведает. «Все мы на земле гости, хоть американцы, хоть англичане, хоть русские. И только узбеки здесь навсегда», – так говаривал его покойный брат, пряча в бороду усмешку при последних словах. Брат считался в Самарканде умным человеком, и, если бы местный хоким, которому он служил, не попал в опалу, то сам мог бы стать большим господином.

«Нам нужен хозяин. Мы из его страны, из его земли. Мы – его родственницы, и нам нужна помощь», – объяснила свое появление одна из женщин. Она заговорила по-узбекски, и привратник по речи и даже по глазам, поблескивающим из-под платка, определил свою, узбечку. «Чужой узбек чужому узбеку не друг. А чужой узбечке – враг. Лучше волка впустить в свой дом, чем чужую узбечку», – так говорил покойный старший брат, умный человек.

– Уходите, женщины. Здесь не живут узбеки. Вы ошиблись. И хозяина здесь сейчас нет.

Так привратник исполнил инструкцию. Ему было наказано, что если кто-то подозрительный появится поблизости, не пропускать и объяснять, будто хозяева в отъезде. Второй привратник, охранник, находился в доме и следил за камерами, которые охватывали территорию двора и за оградой. Он никогда не выходил из дома наружу, таким было условие найма. О его пребывании в доме узбеку не рассказали, хотя он догадался об этом, видя, сколько в дом привозят еды и какой мусор выносит третий служащий, садовник, он же дворник, столяр, слесарь. Кто был этот третий по происхождению, узбек мог только подозревать, зато то, что он немой – в этом привратник был уверен. Имелся в доме и четвертый, водитель. Этот – то ли пуштун, то ли белудж, не был нем, но лучше бы был им. Вести с ним разговор – что пить сок из песка…

– Ты ошибся, уважаемый господин. Мы не узбечки. Мы сейчас уедем, но твой хозяин огорчится и изругает тебя, если узнает, как ты обошелся с его родственницами.

– Он изгонит тебя отсюда, – добавила вторая женщина на дари. Привратник едва понял ее.

– А ну, уходите. А то пинками отгоню, – пригрозил привратник, изрядно обозлившись на нахальных непослушниц.

– Не уйдем. Не посмеешь, соседи увидят. Трус, тупой узбек, – парировали наперебой женщины. Они его дразнили, но кровь уже ударила в виски, гнев схватил его за волосы и вышвырнул за ворота, в страсти наказать их. Он толкнул одну в плечо, и та упала. Он развернулся ко второй в намерении схватить за руку и оттащить к белой машине, но не смог. Сила холодная, как мгновенный всеохватывающий азот, парализовала его. Что произошло, осталось за пределами его сознания. Женщина же прислонила его к ограде и прошла внутрь. Вторая – за ней следом. Обе быстро в дом. В руках у них оказались автоматические пистолеты.

Полковник Курой (а так афганец, даже будучи уже генералом, называл сам себя, говоря иногда о себе в третьем лице, так он хранил память о спутнике по судьбе, русском полковнике Миронове, называвшем его полковником) поселился в особняке давно, с той поры, как распространил слух о собственной смерти. После точного выстрела, произведенного в Зию Хана Назари, он ушел в Иран, провел семь лет неподалеку от Мешхеда с документами местного торговца зерном. Уход туда был давно подготовлен им, а с иранской госбезопасностью у него имелись давние хорошие отношения, и сам генерал Сулеймани бывал в былые времена в его доме. Но однажды друзья-иранцы предупредили его, что его бывший начальник, маршал Фахим, не поверил в его гибель и вот-вот обнаружит его в Иране. У маршала свои влиятельные приятели в САВАКе. Друзья предложили помочь перебраться в Европу, но Курой предпочел замести свой след сами, совершив несколько заячьих петель, обосновался в Казахстане. Теперь это был добропорядочный иранский торговец Бабак Мавлави. И в тот осенний день, когда у его дома остановился большой белый автомобиль, перекрывший обзор ворот для соседей, Бабак Мавлави находился у себя и пребывал в поиске слова. Слово «жизнь» как таковое его не устраивало. Что есть жизнь? Можно считать жизнью способность продлить себя, удвоить клеточное подобие самому себе. А можно жизнью признать способность сохранить смысл, вложенный в существование клетки. Слово – само по себе тоже жизнь, если оно содержит замысел. Но каким должен быть замысел, чтобы Бог вложил в него осуществленность, то есть жизнь-жизнь? Что определяет решение Бога, вложить ли ее, осуществить ли или оставить в тени слова? Бабак Мавлави, седой, широкоплечий, крепкий старый мужчина, искал слово. У него не выходил из головы тот миг, когда палец прижал спусковой крючок английского «Бура», и пуля бесшумно понеслась в грудь существа, показавшегося вдали, на перевале. Пуля понесла в себе смерть тому, кто назвал себя Великим Воином Ислама. Но отобрала ли она жизнь у той сущности, которая составляла жизнь существа? Как убить так, чтобы оставлять жизнь, чтобы отделить ее от не жизни? Потому что все, что происходит вокруг, видится Бабаку Мавлави все более откровенной, неприкрытой битвой жизни и не жизни.

От поиска слова его отвлек зум тревожной кнопки. Кнопка всегда находилась при нем, даже ночью, и не в первый раз его охранники привели ее в действие. Поэтому хозяин особняка остался спокоен. Он взял в руку домашнюю рацию и спросил у охраны, все ли в порядке. «Чужие. Опасность», – донеслось оттуда, а вслед за такими словами прозвучали тихие звуки, похожие на чмоканье младенца, пригубившего соску. Бабак Мавлави улыбнулся. Белый ус встопорщился. Выстрелы, глушитель. Что ж, пришел час, слово вызвало осуществление. Он ждал этого. И он – готов.

Полковник Курой не стал прятаться и выжидать. Он вынул из ящика письменного стола два ножа, в каждую руку по тяжелому клинку из немецкой стали и решительно вышел из своего рабочего кабинета, расположенного на втором этаже. Но не стал спускаться по лестнице, а зашел в узкую дверь, ведущую на потайной балкончик, спрятанный от глаз соседей внешними стенами. По лестнице зазвучали быстрые легкие шаги. Спешили двое. Дети? Женщины? Он выбрал момент и, напружинившись, выскочил к ним. Правая рука сохранила ему верность. Бросок ножа, и лезвие прошило горло с такой силой, что тень в черном пригвоздило к стене, словно бабочку к бархату. Следующим движением Курой левой рукой полоснул другим ножом по руке второй гостьи, пришедшей за его жизнью. Она коротко вскрикнула, пистолет выпал, рука в локте подогнулась, как перебитая лапа у собаки. Перерезал сухожилие над локтем, сообразил он, но для верности прихватив женщину свободной пятерней за плечо, дернул на себя, зажал рот и резанул по второй ладони, отрубил ей палец. Теперь не выстрелит, не зарежет…

Допрос пленной, который после наскоро осуществленной перевязки с пристрастием провели сам Курой и выживший охранник-наблюдатель Фарах (привратник-узбек, которому шприцем было вколото какое-то вещество, не скоро вышел из столбняка, а охранник-водитель, вставший на пути женщин, был застрелен), привел полковника к убеждению, что не маршал Фахим направил за его головой подготовленных убийц. Это наследники покойника Назари мстят за его гибель. Кто они? Этого он не знал. Нынче в Афганистане, да и в странах бывшей Средней Азии столько развелось небольших групп, которыми руководят люди, называющие себя то последователями Усамы, то братьями Назари… А управляют ими, платят им и пакистанцы, и катарцы, и саудиты, и турки, и британцы, и, и, и… Если они нашли его здесь, под именем мирного иранца, то нет ему резона дальше прятаться. Поэтому, чтобы защитить себя, пора снова вернуться в их игру и знать о них столько, сколько они хотят знать о нем самом.

И вот, не прошло и нескольких месяцев, как в Бонне появился афганец, Керим Вазари. Кое-кто из тех, кто постарше, признал в нем человека, некогда близкого ко Льву Панджшера, а потом – к маршалу Фахиму. Где он был все эти годы, никто не знал. Ходил слух, что он побывал в Индии. Но для остальных он стал уважаемым писателем Керимом Вазари. Люди образованные, интеллигентные слышали о его книге «Опыты учений о жизни и смерти». Немцы из культурных объединений, оставшихся еще в бывшей столице, стали приглашать его на «ориентальные вечера» и выставки. А, самое главное, Вазари быстро занял достойное место в афганской диаспоре как человек, многое и многих знавший и не стремящийся кого-то обвинить, унизить, а, самое главное, который не жаден ни до славы, ни до власти. Обустроившись как следует в Бонне, он направил заказное письмо своему давнему знакомому, Логинову, предварительно выяснив, что тот по-прежнему живет в Париже, куда он его самолично много лет назад спрятал от глаз ищеек Хамида Карзая.

Логинов, ознакомившись с содержанием конверта, придя в радостное волнение, но испытав тревогу, сразу же ответил письмом на указанный там электронный адрес. И получил в ответ короткий мейл – с номером телефона-телеграма. Володя, сделав из такого ответа вывод, что Курой шифруется и шлет ему связь на какой-то крайний случай, номер-то «забил» в телефон, но из осторожности больше не написал и не позвонил. И так вышло, что первый звонок Логинов сделал уже из Москвы, в ту самую февральскую ночь, когда Кремль объявил о решимости биться с Западом за Украину… Что его побудило вспомнить об афганце? Может быть, неприятное воспоминание о том, как советские войска входили в Афганистан во имя исполнения своего долга? А потому уходили оттуда в страну, доживающую последние месяцы? Тогда долг был назван интернациональным… Да, Логинов, конечно, вспомнил о той войне Афганистане, но вспомнил иначе, этот очень зрелый, седой мужчина, походивший и по афганской земле, и по Европе. «То, что убыло тогда, должно и прибыть», – может быть, так он подумал или как-то иначе, а только не эта мысль побудила его обратиться к Кериму. Может быть, тогда, уже в глубокой ночи, его и Керима снова связали слова. Всего несколько слов. «Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не вздумайте поддаться на хитрости англичан и распасться на племена»…

Логинов задумался о том, что такое жизненность? Что есть жизнь-жизнь, чем она так отличается от просто жизни? Ему вспомнились собственные рассуждения об интеграле по траектории жизненного пути, равном значению функции жизни, рационального и иррационального в ней, вычисленной в особой точке этого пути. Вспомнилось и учение старого иудея Моисея Пустынника о Джинне моста, в котором собрана вся суть жизни человеческой. Жизнь, избавленная от нарядов вре́менного. Вспомнился сам Моисей, сухой, не жизненный, а будто бы вечный. Человек, равный своему Джинну моста, будто бы и не живет? Или совсем наоборот, только тогда он «жив-жив», жизненен, когда он подобен своему Джинну моста?

В тот день, тем вечером, когда календарную зиму сменила весна, воспоминание о Кериме, воспоминание о Моисее, воспоминание о чуждом ему, но необходимом и неповторимом Миронове, погибшем страшной смертью, слились с мыслью о себе, о человеке, который мыслил себе предназначение высокое и чувствовал в своей душе силы необъятные… Но пока он не познал, что есть «жизнь-жизнь», что есть жизненность. А, значит, его путешествие продолжается, есть еще новая земля, а то и новая планета впереди. Россия? Сын взрослый, сын прекрасен, отец справился с этой задачей, а сам еще не старик для того, чтобы снова попробовать познать, что же есть жизненность? А о том, о чем предупредил афганец, об опасности «распасться» – не думалось. Не помыслилась такая опасность Владимиру Логинову в тот день, в тот особенный вечер, когда календарную зиму сменила весна и когда память, этот вечно тлеющий уголек, обдуло новым ветром.

Черный Саат наслаждался жизнью в Кабуле. В его распоряжение Савадж Ханани предоставил целый флигель большого особняка, который еще хранил тепло очага прежнего хозяина. Хозяин бежал в Иран. При президенте Ашрафе Гани он занимал высокую должность в Министерстве торговли и удачно торговал, не брезговал «белым золотом», так что в доме у него всего было в достатке и сам дом в порядке. Просторные помещения, полы и ступени – из иранского мрамора, стекла и рамы – из Германии, люстры – из Италии. Да, хозяин скрылся в Иране, а повар остался, не убежал. Он и раньше был человеком талибов, их шпионом. Хотя и сам хозяин, уже бывший, еще будучи во власти, частенько встречался с талибами и заключал с ними сделки. Но, как из Кабула снялись американцы, он решил тоже сделать ноги. На всякий случай. Из Мешхеда он слал то мулле Якубу, то мулле Барадару послания, что готов послужить родному народу, если ему пообещают неприкосновенность и прежнее доходное место. Ему не отвечали. Поэтому однажды, да будет проклят тот день, он обратился к грозному Саваджу Ханани, и тот ответил, что, мол, пусть вернется, пойдет под суд, а потом, если ему сохранят жизнь за его службу вору Гани, то он сможет послужить – привратником в собственном доме. Не ограничившись таким ответом, Савадж поселил в особняке Черного Саата и его молодого приятеля, Чеченца. Дом обеспечили техникой так, как будто это офис Илона Маска – и самыми новыми компьютерами, и таким интернетом, которого в несчастном Афганистане после ухода натовцев днем с огнем не сыскать. Два генератора на всякий случай. Пользуйтесь, братья! Отдохните от лишений, а потом – за дело. За дело, Саат.

Савадж Ханани, обладатель черной чалмы и черной могучей бороды, доходящей едва ли не до лба, был лет на двадцать младше Саата, но приобрел, развил в себе манеры величия, достойные эмира. Впрочем, Саата, всякое и всяких в тюрьмах перевидавшего, вознесение Саваджа по отношению к нему не смущает. Когда-то он сам был обладателем вот такой же черной бородищи и почтение испытывал только к старшему брату Джудде, мир его праху. Другое дело, что Саата удивляет то подчеркнутое уважение, которое Ханани оказал и продолжает оказывать Чеченцу. Но удивление – не обида. Обиду взять в горсть, да рассеять как пыль по ветру. Получившему жизнь в дар, а не в подарок, негоже раздавать ее нищим…

У Черного Саата было много дней, очень много часов у него было, чтобы помыслить о собственных и чужих мыслях. А теперь он был рад делу, деятельности. Многих, многих врагов наплодило за прошедшие годы человеческое общество. Сложных врагов, гораздо сложнее, чем коммунисты-таракисты, которые когда-то ворвались в их цельный кишлачный мир. Потом врагами были советские солдатики и их же инженерики-коммунисты. А потом… Потом врагами стали те, кто создал общество соблазна. Дальше была темница, и вот сейчас выяснилось – за ее пределами все так усложнилось, что без Чеченца не разобраться. Миром будут править те, кто научится вправлять мозги так же ловко и быстро, как костоправ – суставы и позвонки. Те, кто получит в руки умение лепить из мозговой глины кувшины той формы, которую вообразит ради собственной потехи или надобности. Потому что власть над сознаним – это высшая земная власть. Выше только Аллах. Саат много думал об этом. Аллаху было угодно свести его с Чеченцем. Зачем? Не для того ли Аллах бросил его тело в тюрьму и отвратил его от свершения замысла, который тогда казался великим[46], чтобы сохранить для для иного замысла, великого вдвойне, втройне? Или настолько великого, что не найти ему меры в прошлых замыслах? У Чеченца в руках – новая, новейшая умная машина. Она гораздо мощнее, чем атомная бомба. Так он говорит, и Саат ему верит. Чеченец, несмотря на молодость, обладает даром убеждения. Он ничего не говорит всерьез, но в его словах есть признак, знак неслучайности. Через него проходит сила вещей. Сила – это главное. И Аллах именно с ним свел Саата. Не просто свел, а привел к нему через предательство Керима Пустынника, в котором даже Одноглазый Джудда некогда признал величие провидца. Саат возненавидел Пустынника, из-за отступничества которого ни он, ни люди из его группы, ни брат Джудда не покрыли себя славой, превосходящей славу Усамы. Он ненавидит Пустынника и теперь, по прошествии стольких лет. Но они, эти годы, не прошли для него даром. Он уже умеет разделить ненависть к исполнителю воли и к повелителю. Напротив, закон связи поводыря и ведомого состоит в том, что ведомый должен получить знак от поводыря, куда идти, от самого ненавистного. В ненависти познается истина, не в любви. Не ненависть слепа, а любовь, если искать знаки судьбы на небе, а не на земле. Чеченец – избранный. Иначе позволено бы ему было в камере работать с компьютером и изучать бумаги и книги, которые ему туда то и дело приносили надзиратели? Он помог Саату разобраться в том, что предназначение воина, будь то воин Аллаха и пророка его Мухаммада или Укр – это послужить новым властителям-костоправам, научиться их умению вправлять мозги и на своих гончарных кругах ваять человеков по своим чертежам, овладеть этими кругами и их же уничтожить собственным их оружием. А, уничтожив их, слепить свой мир из новых людей, сильных, энергичных богочеловеков. «Что неверного возвысит, то его и погубит» – так однажды сказал Чеченец, и Саата увлек смысл, таящийся в новой для него формуле. Чеченец не был чеченцем, как поначалу подумал Саат. Не был он и арабом. Не был он и истинным мусульманином, а нес в себе какое-то свое верование, которое показалось афганцу не только не чужеродным, но привлекло его. Чем? Поначалу тем, что он без страха использует слово «смерть». Он – поклонник культа смерти. Дальше – больше. Верой в сильного Героя, в Смертника, в оправданность Вечной войны. Убежденностью в победе силы над слабостью и над сомнениями, уверенностью в возможности создать, породить народ новых, современных, сильных героев, свободных от предрассудков жизненности и манков любви. Новый народ смертников. «В каждом украинце, еврее, чеченце, русском есть энергия саморазрушения. В одних больше, в других она – почти на дне. Мы первые, кто ее умеет использовать. В нас и в вас – больше всех. Вместе – это же ядерный реактор… Народа с такой современной энергией еще не было на земле», – эти слова, насыщенные пафосом, как кандагарский гранат – солнцем, понравились Саату, а к усмешке парня он привык, он ее перестал замечать. Привлекло и слово – «современный». Оно, ранее непонятное, неведомое Саату, после встречи с Чеченцем обрело выпуклость и привлекательность. Это значит, он, Саат – не залежалый товар, а зрелый да новый. Бывало, когда рыжебородый объяснял ему, что представляет собой компьютер и нейронные сети, или растолковывал устройство трехмерных принтеров, чтобы провести аналогию с тем, как он собирается «масштабировать» опытные образцы героев, «печатать» новый народ, Саат вспоминал о Мухаммаде Профессоре. Такой помощник ему бы не помешал с его инженерными познаниями и «немецким» влечением к технике. Да, в отсутствии Мухаммада Саат обнаружил в себе неведомую прежде эмоцию – он заскучал по старому товарищу. А ведь раньше его раздражали мечтания Профессора о том, как прекрасно и разумно со временем будет устроена афганская община благодаря точным немецким машинам-землеройкам, как с пользой для людей, для новых людей она будет устроена! Раньше Саата могли разгневать рассуждения о том, что для благополучия уже есть машины немецкие, осталось только встряхнуть человечество большим взрывом, и появится новый человек, способный захотеть их использовать не во вред, а ко всеобщему благу. Лживыми, заумными и пустыми мечтаниями считал надежды Профессора Саат во времена их пребывания в Кельне. Дурной была его логика, ведь как можно ждать блага от машин, сделанных руками и умом тех, кого ты уничтожишь огромным взрывом? К тому же нынешний Саат готов был признаться себе, что не только не понимал, но и ревновал Мухаммада, не желая его близости к старому Кериму Пустыннику… Ревновал, потому что Профессор Пустынника считал своим наставником и истинным командиром, а не его… Оказывается, и в этом обнаружилась рука Аллаха… А теперь, оглянувшись назад, Черный Саат с удивлением повторил слова Мухаммада про нового человека. Конечно, ведь ни Мухаммад, ни сам Саат двадцать лет назад не могли знать про будущую встречу с Чеченцем, не могли предугадать, какой работой занят рыжебородый, какое современное оружие он создает. Какого рода гончарный круг! Нет, не ремесленный круг, а станок по конструированию и массовому производству тех самых новых людей.

В баграмской камере, вдвоем с Чеченцем, Саату перестало быть скучно той скукой, которой скучают многолетние узники. Скучная это скука, когда жизнь есть, а как будто нет. Ночь без дня, или день без ночи. Знать бы, что нет ее вообще, в природе, ночи, или нет дня. Тогда не так скучно скучать… Зато там же, и из-за Чеченца, он заскучал по Мухаммаду, но не скучанием тоскующего, а прагматичным скучанием нуждающегося. Нет-нет, а бывший командир группы смертников вспоминал рассуждения своего подчиненного, в которые нет-нет, а влезали иностранные умные словечки – Erdaushubgerät… – немецкая землеройная машина, предмет мечтаний досточтенного Мухаммада, машина для прокладки тоннелей. Метро… Метро, как в Москве… Иногда Саат развлекал себя тем, что старался представить себе судьбу Мухаммада. Жив он, или как могучий Карат и как Одноглазый Джудда, уже отправился к гуриям? Мертв должен быть и предатель Керим Пустынник, сгнил где-нибудь от собственной немощи, как древний Верблюжий царь. А Мухаммад, может быть, еще жив. Саат давно не вел счет собственному возрасту, но был уверен, что за шесть десятков он перевалил. А Профессор его моложе, пусть не сильно. Их разделили еще в Германии, в кельнской тюрьме Оссендорф. Мухаммада оставили сидеть там, а Саата вытащили оттуда и принялись таскать из одной тюрьмы в другую – на самолете люфтваффе из Нервениха в Термез, потом – в Баграм и уже затем – в Пули-Чархи, в одиночку. Жестко держали. А он не горевал, не ломался. Он был готов к такому испытанию. Что одиночка тому, кто был готов к жуткой смерти! Но Саат, считая себя гораздо более крепким духом, не исключал того, что, если такое же испытание выпало Профессору, тот не выдержит и умрет. Или, наоборот, тощий инженер, как микроб, оказался способным выживать среди плесени? А если так, то сколько ему сидеть? Есть ли в нем желание выйти на свободу и продолжить прежнее дело по-новому, под его началом? Такая мысль была чем несбыточнее, тем крепче было желание снова командовать Мухаммадом и взять наконец верх над Керимом Пустынником…

Как бы то ни было, благодаря общению с Чеченцем Саат захотел оказаться на свободе и, еще будучи за решеткой, помыслил снова о величии, о славе – и вот еще один знак – последовало освобождение! Как ему было не взять с собой рыжебородого, в котором он уже помыслил того верблюда, на котором он преодолеет пустыню жизни, отделяющую его от славной смерти и вечной славы. Имелась, впрочем, у Саата и другая причина помыслить об освобождении и даже о возвышении…

По-настоящему удивил Саата тот день, когда из Пули-Чархи его поутру перевели в отдельный подвал в Баграме – его называли «следственным изолятором номер ноль», или «нулевой допросной». Это случилось года за два до освобождения. Саат тогда быстро догадался, что никакая это не допросная, а частная тюрьма для спецконтингента. Камера была камерой, но в ней не сыро, не так мерзко, как в Пули-Чархи. Можно сказать, номер на двоих. На двоих – потому что к нему на следующий же день подселили того самого Чеченца, а затем рыжебородому принесли компьютер и еще какую-то ерунду с проводами и рожками. Провода и рожки вызвали не только удивление, но и уважение у Саата. Вот он, прогресс, о котором когда-то любил рассуждать Мухаммад Профессор… Так началось путешествие Саата в мир новых технологий. Чеченец по прошествии трех суток, проведенных вместе, посвятил Саата в свою тайну. Он – с Украины, его старший брат воевал против русских в Чечне. Поэтому – Чеченец, такой позывной на войне с «орками». И эта война – вечная. А он в ней – самый главный герой, хотя и не стрелял ни разу.

Уже тогда Саат предположил, что сосед – подсадной, а, значит, у американцев на него, на Саата, имеются виды. Вот тогда у тертого террориста родилась надежда на освобождение. Он не ошибся. Через несколько месяцев их обоих вернули в Пули-Чархи, хоть и без компьютера, но снова в одну клетуху. А еще через месяц Кабул пал и Саата одним из первых вызволили бульдоги Саваджа Ханани. Они с Чеченцем оказались во дворце, каким Саату после тюрем, после раскаленной августом камеры показался флигель особняка бывшего чиновника. Он ходил и ходил босыми ногами по иностранному зернистому мрамору и не мог находиться. Ступни впитывали холод, как корни впитывают влагу. И тогда Саат впервые осознал свою особенность – он не помнит, что такое любовь, зато ничуть не утратил вкуса к тому, что зовется интересом. Аллах послал ему чьими-то руками Чеченца, а вместе с ним – ожидание нового замысла и великой миссии. Это счастье? Нет. Саат обрел привычку не путать радость со счастьем. Так что не счастье, но удивление. По поводу того, чьи же руки привели его к Саваджу, а Чеченца к нему, он не беспокоился. Ведь все в конечном счете в руках Аллаха, а послание его приходит от ненавистного, не от любящего.

У Чеченца имеется волшебный разноцветный кубик. Еще в тюрьме никто не отбирал у него игрушку. Кубик вертится, крутится во все стороны, похрустывают в его нутре шарниры. И в умелых молодых руках из картины смешения цветов, из хаоса вселенского (такие слова нашел бы предатель Керим) возникает, создается, собирается порядок – то стороны становятся одноцветными, то на них возникают узоры, кресты или полосы. Чеченец научил Саата собирать кубик почти так же быстро, как справляется с этим он сам, и едва ли не быстрее, чем сам Саат собирал когда-то автомат Калашникова в лагере подготовки Зии Хана Назари. Тренировки, постоянное мусоление пальцами вертлявой кубической игрушки погубило несколько экземпляров этого чуда пустой инженерной фантазии, и как только снашивались шарниры у одного, ему на замену у Чеченца появлялся другой, новенький. «То есть американцы даже не скрывают, что его сокамерник – их парень», – рассудил Саат. А Чеченец все улыбался, мол, постигай, постигай. Нет, конечно, не умение собирать кубик Рубика вызвало ту степень интереса к Чеченцу, которая в чем-то сродни привязанности…

Чеченец таскал при себе кубик не просто так. «Я с помощью вот этой штуки, – он тыкал в лептоп, – должен уметь в любом мозгу любые ненависти собирать и любые пристрастия. Как в кубике, по заданным профилям сознаний. Цвета надо знать, и конструкцию, рисунок. А дальше – вперед. Та же самая технология, что с кубиком. А вот как профили сознаний составлять, чтобы все время опережать врага, чтобы его разрушить изнутри, из мозга, из его веры в желание жить и жить народом – это сейчас задача номер один. Решим ее – мир наш. А тогда задача номер два – создать новый вечный народ. Это – мое оружие. А теперь – наше оружие. Ты теперь мой старший брат, Черный Саат. Извини, что моя борода – огонь, она не почернеет».

– Ты придумал это оружие? Или британцы? (Саат всех натовцев давно уже прозвал британцами.)

– Англичане давно все придумали. А я додумал. У нас на Украине мозги пошустрее. У нас и у вас. Вот ты – ты ведь не просто афганский араб. Ты из тех потомков пророка Мухаммада, которые из Аравии пришли на эту землю и принесли ислам. Значит, ты – особенный. Ты уже перешел грань смерти, как и я, как и мой народ.

Саату было приятно слышать про великую роль его предков. Он не слышал насмешки, скрытой в рыжих клочковатых волосах.

– Украинцы – разве не те же русские?

– Есть такая штука – этногенез. В точках кипения истории гибнут прежние народы и создаются, свариваются новые народы, более энергичные и готовые к героическому. Я – зерно нового народа, и ты – зерно нового народа. Русских не станет, не станет немцев. Зачем нам немцы? Айн-цвай-драй… А будем мы. Новые люди.

– У тебя есть дети? У меня нет и не будет сыновей. Я не стану зерном нового народа, – ради объективности констатировал Саат.

– Ты не вполне понял мою мысль. Что объяснимо – нам еще предстоит понять друг друга. Не семя рождает народ, а герой. И вот эта штука, которая соберет мозги по-геройски… У одних. И разрушит – у других. Очень скоро, брат. Стали бы нас кормить кандагарскими грантами, если бы не ждали моей атомной бомбы для мозгов.

Что еще требовалось Саату, чтобы убедиться – американцы и всякие прочие британцы не просто так свели их вдвоем. И тогда он спросил молодого человека прямо: зачем? Чеченец как раз елозил возле компьютера, выбивал чечетку на клавиатуре, которую он по-русски называл «клавой». Оторвав темно-зеленые глаза от экрана, он хмыкнул в бороду.

– Мочить неверных бомбами или химией – дело не такое сложное, верно? И войну до конца так не выиграть.

– Не в одной победе на земле моя цель, – возразил афганец и ощутил себя в роли своего старшего брата, Одноглазого Джудды. Тот умел произносить слова, которые сродни ступенькам из мрамора, ведущим к самым небесам, – вера и дух…

– Между землей и духом еще есть кое-что или кое-кто, – перебил Чеченец с присущей ему снисходительной усмешкой.

– Кто же?

– А мировое сознание. Есть такое.

Чеченцу было невдомек, как больно резанули эти слова по самому сердцу его собеседника. Черный Саат вспомнил облик того, к которому ревновал, того, которого ненавидел. Про мировое сознание мог зарядить фразу Керим Пустынник. Только называл старик всю эту мороку то ли Джинном моста, то ли еще как-то. До сих пор по ночам мерещилась Саату фигура высокого сухого человека, его узкое горбоносое лицо, его взгляд не на, а за тебя. Слышался голос, который вещал про Джинна моста… «Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути. А путь – это не ясность, не средняя линия, не единица. Если обрести такую зоркость, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна моста, на свои побуждения, на дела свои, то можно узреть подобие низшего высшему». Шайтан-старик, не оставляет его. Двадцать лет скоро будет, как из Кельна ушел от них с Профессором и нырнул в никуда Пустынник, – а как будто случилось это вчера. Нет, сегодня. Говорил ли он про мировое сознание?

– Я знаю. Был у нас один старик, он пел нам песню о том, что твое Мировое сознание – это Джинн моста.

Саат за время, проведенное с Чеченцем, успел отметить, что вызвать выражение удивления на его лице невозможно ничем. Заносчивый украинец информирован обо всем на свете. В единении с чудесным его компьютером он возомнил себя высшим существом, небожителем. И уж в том, что касается таких современных материй, как мировое сознание, он в Черном Саате точно не видел равного. Откуда боевику Назари знать о вещах, которым его самого обучали лучшие британские специалисты! И тут впервые глаза собеседника полезли на лоб. Что это за Джинн моста, про которого знает Саат?

– Джинн моста? Забавно. Не слышал. Зашпайхерил. Услышал я тебя, как сейчас говорят русские. Посерфлю в сети. Респект.

– Услышь. Посерфи, – в тон ему добавил афганец. Он считал, что высокомерие Чеченца ему безразлично, а тут – оказывается, испытал удовлетворение, как от прикосновения к холодному кувшину в зной. Чеченец заметил это и мгновенно овладел своим лицом.

– Значит, ты, брат, в курса́х про мировое сознание. Хорошо. Отлично. Вундербар. Так вот те, кто завоюет эту территорию, те и победят.

– Это как, завоюют? – Саат крупной бурой ладонью прижал бороду к груди.

– А вот так. Когда я, мы станем хозяйничать там, где исток мирового сознания, – а мы станем, – вот тогда мы сможем диктовать, кто за что воюет, что для кого победа, что для кого счастье. Кто герой, а кто – пыль подковерная.

– И вера?

Чеченец отвел глаза.

– И вера?

Чеченец прикрыл крышку лептопа и откинулся в кресле:

– Твоя вера – нет. Я – это и ты. Ты тоже окажешься у истока и тоже сможешь диктовать, устат. Я же говорил тебе: мы – зерна нового великого народа, который мы масштабируем по подобию Смертника.

– Многое, но не все понятно мне в твоих словах, Чеченец. Не обманываешь ли ты меня? Зачем британцам понадобился Саат? Зачем тебе Саат, если у тебя есть вот этот компьютер и кубик? Кубик ты ведь не ради забавы в камеру принес? Зачем нужно, чтобы твое оружие заработало на моей земле?

– Ты очень умен, устат. Вот вторая причина для того, чтобы мы объединились с тобой. Поэтому я уверен, что ты не остановишься на полпути в поиске ответа… Но не мне давать тебе сам ответ. А первая причина в том, что ты – герой. Ты – по ту сторону смерти. Ты – Черный Саат. Ключевое слово здесь – черный!

На последнем слове Чеченец артистически сделал ударение и сверкнул изумрудным глазом.

– Ты хочешь сказать, что во мне нет любви к людям и это потребовалось тебе и твоим британцам? Мы будем воссоздавать мой профиль?

– Все-таки ты очень умен. Почти так. Но погоди немного, зачем узнавать прежде того, как сможешь его понять? Да, мы будем разбирать на части нынешних человечков, будем разбирать сейчас русских, а затем, как из частей конструктора, пересобирать их заново, пересобирать в такие типы, чтобы от русского целого не осталось ничего. В русских не останется русского, целого, а они даже не заметят этого. Это несложная задача для моего талантливого друга (рыжебородый погладил компьютер). А когда мы с помощью тех, кого ты назвал анличанами, освободимся от русского, тогда соберем и на их территорию сознания и на их географии заселим новый народ, мужественный, юный духом, обладающий мистическим единством и умеющий использовать преобразующую энергию насилия[47] и воли к смерти. Нас с тобой. Это будет Велаят Хорасан, только не такой, каким его видят британцы, и уж точно не таким, каким они представили его шейхам. Это станет наш Велаят. Мы займем территорию его сознания. Ловишь мысль, брат? А уже оттуда мы разберемся с англичанами так же, как до этого – с русскими.

Тут Чеченец ткнул в компьютер энергично, с силой, так что тот подпрыгнул на столике.

– Для этой игры нельзя любить людей и человека. Любить можно только астрал… То есть Героя и окончательную Смерть. Только такой прототип не под силу одолеть англичанам.

Замысел стать одним из создателей нового народа, народа победителей, не опасающихся смерти, – такой замысел оставил на губах свежее и долгое послевкусие. Он кивнул. Да, ему понятна сама цепочка рассуждений. И зачем нужно совсем черное – ему понятно. В лагере подготовки смертников в Пешаваре, куда Одноглазый Джудда, мир его праху, возил их с Каратом незадолго до того, как отправить на большое дело в Германию, готовили живые бомбы. По технологии первым делом мастера вытравливали из человеческого материала любовь. К собакам, к женщинам, к тому, что звалось родным домом. К себе самому. К миру. К Богу? Вот этого Саат не рискнул бы утверждать. Тут он засомневался… К тому же он давно впитал в себя привычку всегда оставаться настороже. Возможно, те, кто свел его с Чеченцем, посчитали, что в Саате окончательно изведены все цвета света. Все, кроме черного. Или наоборот? Они поняли, что в нем осталась привязанность к старшему брату и что не предал забвению дружбу с Каратом! А что, если они к нему приставили, прилепили к нему рыжебородого, чтобы изучить и «пересобрать» именно его мозг и избавить от осадка привязанностей? Что, если Чеченец – эмиссар новых хозяев фабрик смертников, которые пересобирают черных саатов для своих тайных помыслов?

– А ради чего ты живешь, Чеченец? Победив русских, разрушив их же оружием британцев, соберем ли новый народ из одного черного? – поинтересовался он. Чеченец расхохотался неприятным, клокочущим смехом.

– Я-то – не черный. Я – рыжий. Я тебе так отвечу – без русских и с деньгами лично я себе построю счастливую жизнь, хоть в Саудовской Аравии, хоть в Британии, хоть в «халифате Германия». Но и я – инструмент. Я – зерно, и я же – селекционер. Конструктор. Инженер человеческих душ, как говорил русский фюрер. Меншенгайстесинжерёр[48].

– Ты будешь готовить миллион смертников? А мне ты предписал роль твоего проводника по их мозгам? – слукавил Саат. К его удивлению, Чеченец на такую хитрость купился. Он разговорился:

– Можно сказать и так, устат, только мировое сознание – это на пять ступеней выше, чем сборище готовых к смерти и не помнящих любви. Самое главное – это власть над сознанием. Мы с тобой с помощью машинного интеллекта будем собирать на заказ и за хорошие деньги деятельные массы по заданным признакам. За хорошие деньги, брат! Русский ученый Мичурин так собирал яблоки с желаемыми свойствами. Ты слышал о Мичурине? О селекционере?

Саат не слышал о Мичурине, но кое-чему он научился у Чеченца.

– Я посмотрю в интернете! – ответил афганец.

– Посмотри. Кубик – это не игрушка. Мы с тобой будем готовить кубики для русских и для китайцев. Ты прав, миллион. Миллионы. Миллионы и миллионы смертников, которые не знают, что они уже не живут, и убеждены в том, что у них имеются и цель, и свобода. С тех пор, как наука о людях открыла возможности воздействовать на их сознание, переключать их с действий по убеждениям на действия по веяниям, на программы, на мемы – нам дана возможность научаться умению пересобирать мозги… – Чеченец коротко задумался, – ну, к примеру, создавать смертника-экоактивиста. И даже экоконсерватора. Вот так нынешние европейцы – миллионы, не единицы – уже превращаются в наших бойцов. Когда в Брюсселе толпы громили офисы фирм и поджигали автомобили, кто там был в первых рядах? Это ведь была проверка моей программы! Там молодые бородачи под зелеными знаменами ислама объединились с зелеными, с защитниками атмосферы! Ты задал мне вопрос, почему моя умная машина, мой компьютер оказался здесь, на твоей земле? Да потому, что эта земля вне права, здесь все возможно, здесь – разъем энергетического поля. Отсюда пойдет новый народ, и никакие русские сюда больше не сунут свой нос, чтобы этому помешать. Мы здесь – в безопасности, брат.

Саат прикрыл тяжелые веки. Он вроде бы понял доводы, но не вполне в них поверил. Это самое неопределенное, когда понимаешь, а не веришь. Что за ерунда – смертник-экоактивист? Видел он в Германии экоактивистов. Сопляки и соплячки. Да, приковывали себя цепями к железнодорожному полотну. Да, дрались с полицией. Но при чем тут путь к гуриям? При чем тут новый народ, идея которого запала в сердце Черного Саата?

Недоверие Саата выразилось в волнении. Оно – как прибрежное подводное течение, никак не отражалось на поверхности, но вымывало из-под твердой почвы песчинки духа. Но так продолжалось недолго. Уже на следующий день после того разговора в их особняке появился человек. Он был одет как пакистанец, назвался Хамидом и говорил как пуштун. Но Саата не провести – по особой, холодной пленке, наложенной на радужные глаза, Саат безошибочно определил в нем британца. Человек был гостем, а держался хозяином. Он представился давним другом семьи Ханани. Он принес книги. Книги были разные, тонкие и пухлые, легкие и увесистые, но все – на английском. Гость передал их Чеченцу, а глазел при этом на Саата. Глаза серые, волчьи глаза. За чаем Саат поинтересовался, к чему книги, если Чеченец все-все вычитывает в своей адской машинке? Хамид передернул плечами – этих книг вон там, внутри адской машинки, нет и быть не может. Не должно их там быть. «Читайте, познавательно и секретно. Это курс математики, от арифметики до комплексных чисел». Саат меньше бы удивился, если бы посланец Ханани притащил в особняк макет атомной бомбы, план Пекина или схему всех русских газопроводов, чем книги по математике. Еще не хватало математику на исходе жизни учить. Так и сказал, не стал сдерживаться.

– Кто-то меня перепутал с моим товарищем. Наверное, это были немцы, да? В Кельне я был с Мухаммадом, которого мы называли Профессором. Это был ученый боевик, и ему математика, как говорится, по уму. Черти немцы, всех до сих пор хотят учить. Но ты ведь британец?

Чеченец вздрогнул. Тяжелый металлический чайник с изогнутым золоченым носом качнулся, жидкость расплылась по столешнице, исполненной из австрийского дуба.

– Допустим, я шотландец. Или валлиец. А у вас глаз верный, и это великолепно, это просто здорово, уважаемый Саат. Мы в вас не ошиблись. А вы – с немцами не ошиблись. Они действительно снова всех хотят учить как жить, но там, где они заново учились, мы давно преподаем. Так говорят русские, но они даже не учатся. А мы изучаем их шутки и речевые обороты. Мы изучаем их профили, а ваш молодой брат обучает машину конструировать их двойников. Вот о такой арифметике эти книги. Они написаны нашими специалистами, и написаны доступно, легко читаются. Ваш младший брат тебе уже рассказал о великом народе, который заменит Хорасан? Этот народ обретет особенную форму математического знания. Она будет названа твоим именем. Саатизм.

Саат устремил яростный взгляд в самую переносицу британца. Тот едва наморщил лоб, а про себя подумал, какая же у него замечательная профессия и род занятий, потому что мало кому из нормальных людей придет в голову использовать вот этого старого террориста. Смертника из прошлого, в качестве рабочего материала для будущего. Не это ли следует назвать поистине безотходным и экологичным производством. Он улыбнулся одними губами:

– Привыкайте, устат, к собственному величию. Я обладаю способностью зреть в будущее. Вас ждут важные должности и великое свершение. И нам нравится, что вы сохранили силу гнева.

– У меня было время его копить, – парировал Саат, но в планы Хамида не входило пикироваться с афганцем.

Когда шотландец покинул особняк бывшего чиновника бывшего правительства, Чеченец поинтересовался у Саата, ненавидит ли тот британцев какой-то особенной ненавистью, или примерно так же, как и немцев. И пояснил, что для него самого ненависть, как и боль, имеет цвета и даже оттенки. Зубная боль – синяя, боль, когда выкручивают сустав кисти, – красная, боль, когда под ноготь медленно загоняют иглу или спичку, – она фиолетовая. Ненависть к русским – она тоже фиолетовая…

Саат не стал отвечать, а вместо этого попросил:

– Чеченец, когда ты снова вступишь в разговор с этим Хамидом, узнай у него, куда немцы дели моего Профессора. Нам пригодится Профессор. А он точно знает, этот пройдоха Хамид. И просвети меня, о каком математическом знании он упомянул? Я не смогу без Мухаммада разобраться в самой простой арифметике…

– Спрошу. А мы, устат, давай разберем книги. За шикарную жизнь на небесах надо потрудиться тут, на земле. Ты пару лет отдохнул, а теперь – за настоящую работу. Новый народ обретет особенную форму верования. Она будет названа твоим именем. Саатизм. Как тебе?

Саат изо всех сил старался не показать вида, что его воодушевили слова о саатизме и о важных должностях. К тому же эти слова подтвердили его собственные ожидания. А еще он про себя возразил: что до этого в Пули-Чархи или в Оссендорфе был отдых? Но и согласился, что по большому счету на пути мученика, на пути избранника это был еще не труд. А надо трудиться. В Кельне, во время подготовки несостоявшегося взрыва, его подчиненные однажды упрекнули его в лени и в высокомерии. Тогда грозным окриком он поставил их на место, а теперь готов был согласиться с их правотой. Действительно, в то время он возвысился, он не ходил с ними копать немецкую землю, как Карат, класть цемент, как Мухаммад Профессор, он не помогал Кериму Пустыннику сторожить стройку на стадионе в Кельне. А что, если из-за его заносчивости Пустынник предал его и ушел, не выполнив наказа убить писателя Балашова? Но тогда она же, его заносчивость, сохранила его для нынешнего осуществления в героическом акте… Значит, у него есть основания считать себя особенным. Особенным. Поэтому британец с Чеченцем и избрали его прототипом. Как они это назвали – саатизм? Тогда все складывается в одну картину. Вот такая мысль овладела Черным Саатом, и он выбрал одну из книг. Самую тоненькую он взял в руку. Она была не толще школьной тетради, а печать – крупным шрифтом. Ничего общего с математикой ее содержание не имело, и Саата оно действительно увлекло. Брошюра называлась так: «Вечная война и сто Адамов». Обложка глянцевая, черная-черная, а буквы на ней ярко-желтые. Имени автора на обложке не было и вообще не было ничего другого. Уже внутри он обнаружил, что автор есть, зовется он Яго, и представляет этот Яго некое общество с ограниченной ответственностью «Глобаль Тор».

– Хороший выбор, – дал свой комментарий Чеченец, из чего Саат сделал целых три вывода – что книги шотландец Хамид принес не молодому, а именно ему, причем скорее всего толстый фолиант был взят для того, чтобы подопечный выбрал самую тоненькую альтернативу. Но это первое. А второе – что Чеченец утратил бдительность в общении с ним. А если не утратил, то понизил уровень чуткости. А из этого, по мнению Саата, следовал третий вывод – Ханани и его люди заранее просчитали, что Саат попросит за рыжебородого, когда его забирали из Пули-Чархи…

– Скажи мне, Чеченец, а меня с помощью вот этой математики и твоего кубика тоже можно пересобрать? Так ты это называешь… – афганец потряс брошюрой перед собой, создав волну в теплом воздухе. Волна донесла до Чеченца дуновение розового масла. – Меня тоже можно?

Саат произнес это, недобро улыбнувшись, оскалившись. «Ты еще не знаешь настоящего Черного Саата, мой юный мозготеррорист», – про себя сказал он.

– Тебя, устат, ни в коем случае. Ты – цельный, потому что Черный. Была бы хоть чуточка белого или серого – тогда да, – не став изображать снисходительную улыбку, отозвался Чеченец. Он был серьезен, и робости перед этим новым Саатом в нем не было, как не было робости ни перед каким-либо другим афганцем, ни перед шотландцем, ни перед немцем. Не они – высшая раса, арии будущего мира… Да, слова о зерне нового великого народа героев, который родится из пены нынешнего беспорядка, действительно отражают смысл и сверхзадачу их с Яго войны, но Черному Саату в этом замысле, в этой игре отведена роль, подобная роли донора семени при селекции. Роль прототипа, не более того. Высшую расу, ее подвижную, ни в едином сочленении не вязнущую безупречно механистичную силу, презревшую бога добра, – ее олицетворяют они – Яго, сам Чеченец, другие почитатели идеола под названием «Глобаль Тор».

В книге, подсунутой Хамидом, Саат прочел о том, что нация – это почва и кровь. А почва – это не земля, это астрал, тот самый «Глобаль Тор», который в пыль превращает память о ничтожных, но способен во времена великих перемен воскрешать героев – сверхчеловеков, которые перешагнули через смерть, мораль и могут уничтожить химеры, извести их до самого окончательного конца. И химеры перечислялись… Почти все они были понятны Саату. Одна особенно понятна. Химера советского рая, совка, справедливости без веры в Бога, устремленности в никуда. Химера открывающего космосы Юрия Гагарина и какого-то Николая Вавилова. Против той химеры Саат и Джудда, Мухаммад и Керим Пустынник вели бой и победили и извели ее. Другая химера – это химера «золотого тельца», «капиталистического рая свободного индивидуума». Зия Хан Назари повел войну с ним, чтобы «золотой телец» сбросил панцирь самуверенной глухоты и расслышал послание, которое шлет ему глашатай истины, Великий Воин Ислама. Пробки из ушей должна была выбить ударная волна от взрыва, который готовили Одноглазый Джудда и он, Черный Саат. У них не вышло, но они были не одни, свой удар по пробкам в ушах нанес Усама. Только разве его услышали? Разве сбросил свой золотой панцирь телец? Разве изведена химера? Нет. Химерой стала сама борьба с химерами силами ненависти и тротила. Нужен другой путь. Путь первого человека, Адама[49]. И поэтому семя нового великого народа, который сметет прежние народы, носящие в себе химеры, – это и есть новая миссия Черного Саата. Последнее умозаключение сделал уже сам Саат. Это ворота, ведущие к величию. Он может превзойти брата. Он может сбросить с себя путы беспокойства, накинутые на него стариком Пустынником. Пустынник подозревал в нем ничтожество? Что ж, Черный Саат еще покажет, кто поистине велик настолько, чтобы уместить в себя все будущее!

Мухаммад по прозвищу Профессор «отмотал» по тюрьмам гораздо меньше Черного Саата. После того, как их с подельником взяли во Фрехене, известие об аресте махровых террористов, скрывавшихся под видом благочинных еврейских беженцев, в начале 2006 года наделало такого шума среди бюргеров этого благополучного городка, граничащего с Кельном, что затмило возвращение футбольных «козлов»[50] в бундеслигу, Профессор провел на «предвариловке» в кельнской тюрьме «Оссендороф» немногим больше года. В камере его содержали, или держали, одного, при наличии двух коек, а когда водили в «централ» на допросы и на встречи с адвокатом, то переходы между корпусами перекрывались могучими стальными воротами, чтобы, не дай бог, «опасный пассажир» не смог обменяться словом или жестом с каким-нибудь тайным сообщником. А весь зэковский контингент «Оссендорфа» гордился тем, что в его стенах находится мегатеррорист. После суда Мухаммада перевели в Дитц, под Франкфурт. Дитц – это «строгач». Зато адвокат оказалась женщиной дорогой, но с нужными связями, а заплатили за ее труд люди, видимо, не бедные, к тому же наличными. Так что мегатеррористу дали четырнадцать лет как несудимому и не агрессивному, то есть скинули почти вдвое к положенному. К удивлению прокурора, в нем не выявили высокого уровня криминальной энергии и учли, что он – жертва советской агрессии. И вот как раз под выборы президента Ашрафа Гани Профессор оказался на родине, в аэропорту Мазари-Шарифа, а затем – в Кундузе. Он не исхудал и не полысел в тюрьме, он не приобрел тяжелых недугов – разве что изжогу, пародонтоз и боли в спине от нудного, многолетнего проведения ночей на сетчатой койке, провисающей под телом. А еще «белоглазие». Глаза поблекли, выцвели. Хотя зрение не пострадало.

За годы, проведенные в Дитце, Мухаммад так и не смог заново найти ответы на два вопроса: зачем ему жить и зачем умирать. Не то чтобы он засомневался в «их» с Черным Саатом деле. Нет. Бывает, человек идет, идет, его путь далек, и он движется к высокой точке, которую держат перед собой его напряженные зрачки. Но вот падает с неба туша тучи, пыль застилает глаза, и день сменяется ночью. Ты продолжаешь идти, потому что помнишь – цель где-то там. Но уже не видишь ориентира. Воля еще есть, и сила еще не вся ушла в песок сквозь стертые стопы. А ориентира нет… И вот, вернувшись в родные края, Мухаммад, как и многие «бывшие злодеи», занялся бизнесом. Он помогал сводить дебет с кредитом предприимчивым белуджам из Ирана. Эти торговали то дорогой древесиной, которую возили из Кунара в Пакистан, то принимались продавать сухофрукты в Узбекистан (трудное это дело – торговать с узбеками). А закончилось все, конечно же, опиумом. Закончилось лично для Мухаммада – в таком бизнесе он состоять не пожелал. В Дитце, после суда, его уже не ограждали от преступного сообщества, и он перевидал всяких наркош – и оптовика из Ирана, и мелких дельцов из Косова (эти держались одной крикливой кучкой, а тюремный люд звал их «ромами», в отличие от «синти» – те были по большей части ворами, чем кичились и изображали из себя падишахов). Были скуренные до мундштука марихуанщики и конченные героинщики – немцы, и такие же скуренные русские, но почему-то тоже немцы, только попавшие в Германию из стран, которые ласкали ухо Мухаммада близостью к родине – из Киргизстана, из Казахстана, из Таджикистана. Страны, страны… Лица таких немцев напоминали Мухаммаду горбатенькие, морщинистые лица советских солдатиков, пожегших носы и уши афганским солнцем. Так морщится под жаркими прямыми лучами шляпка гриба, оказавшегося без укрытия листвы. Профессор глядел в их глаза и видел одно и то же – тела пока ходят, живут, а души там уже нет. Ей – конец. И духа нет. Черная река. Подходить к Черной реке, оказавшись на воле, он не стал, хотя в тюрьме Мухаммад писал за наркош по-немецки жалобы и просьбы и не сторонился их. Вообще он прослыл среди уголовников грамотеем и полезным сидельцем, и ему легко было сидеть. Даже надсмотрщики обычно были с ним вежливы, им все одно, что террорист, что карманник, лишь бы не доставлял хлопот. Было бы ему легко, если бы не ежечасное сомнение в самом себе. А есть ли в нем душа, или сохранным остался только дух, оказавшийся сохранным в бутыли тела, запаянной сургучом? Бутыль с его Джинном моста. Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути, взятая вне случайностей поиска, вне метаний сомнения. А душа – это способность угадывать в себе цельное. Она – прибор для обнаружения подобия низшего и высшего. «И, допустим, выйдешь ты за тюремные раздвижные ворота, проскрипят за спиной тяжелые шарниры, и что? – спрашивал себя Мухаммад. – Ты один, без Черного Саата, остаешься еще инструментом для большого смертельного дела?» Немцы сочли, что нет…

Будучи высланным после отсидки в Афганистан, Мухаммад зажил. Отказавшись от карьеры торговца опиумом, он оказался в Кундузе, где устроился каменщиком, а заодно взялся помогать немцам же чертить планы школ и прочих строений и переводил с пушту и дари их инженерам. От темных дел он держался в стороне. Устроиться к немцам ему помогли какие-то правозащитники. Немцы пыхтели, пыхтели над его биографией, но инженер-переводчик им был нужен, и они плюнули на скверную графу. Мало ли тут террористов… Каждый второй. Что же, не работать теперь?

Но однажды знакомый переводчик-таджик, поработавший в немецком штабе, пришел к Мухаммаду и поделился секретом, что немцы не просто так согласились, а их об этом попросили американцы. Американец. Важный американец приехал к немцам из самого Кабула и сказал так: «Возьмите этого доброго дейханина на нормальную работу. Он перевоспитался. Что он тут мается в Кундузе без нормального дела? Не дай бог, возьмется за старое». А добрый дейханин Мухаммад не удивился. До него и прежде этого доходили странные истории, которые стали случаться вскоре после того, как армия пришельцев разгромила талибов, загнала остатки их отрядов в горы, а остальные повстанцы разбрелись по домам. Первым, кто поведал Профессору такую историю, был кровельщик Хасан, немолодой уже пуштун из Урузгана, постарше самого Мухаммада. С ним Профессор сошелся на том, что оба они приблизительно в одно время повоевали с русскими в Герате. Хасан был наслышан о делах Мухаммада и на войне с Советами, и после нее. Что-то слышал он и про тайные лагеря Назари, где новую славу к славе моджахеда прибавил Мухаммад. Чему тут удивляться? Афганистан – это огромный базар слухов, которым не всегда следует верить, но всегда стоит прислушаться. Хасан тоже был дядька не простой, и уже в нынешней войне он успел пострелять и за Хаматьяра, и за талибов, стал даже командиром отряда, который пободался с американцами как раз в Кундузе. А когда войску муллы Омара настала полная крышка, он, как и многие, отставил оружие, ушел домой и зажил как «мирняк». Это было как раз тогда, когда Мухаммада «приняли» в Германии. Хасан тоже занялся торговлей и в отличие от Мухаммада неплохо развернулся. У него – лавка в Кандагаре, у брата – в Кабуле. Всяким торговали. Жена, детки. Конфетки. Никто Хасана не трогал, не тревожил. Это называлось «демократизацией Афганистана», или «программой возвращения боевиков к мирной жизни». Кому как удобнее назвать… Но однажды к Хасану явились два солидных пакистанца. Гости не стали изображать из себя случайных покупателей, а сразу перешли к делу: вечером Хасану надлежало быть на квартире одного из них. Там можно спокойно побеседовать. Хасан, конечно, в отказ и даже пригрозил полицией. А те в ответ выложили две фотографических карточки, каждый по одной, оба – синхронными движениями правых рук от нагрудных карманов курток. А там – двое сыновей Хасана. И помолчали со значением… Хасан на квартиру сходил. В конце концов, не таких видал. А там ждали трое – к пакистанцам присоединился американец. Он говорил по-английски, жуя окончания, как жвачку, глядел на паков сверху вниз и вел себя по-хозяйски. Хасана он принял как самого дорогого гостя.

– Ты был хороший командир, а теперь ты – хороший предприниматель. Я тебе предлагаю объединить обе способности.

– Это как? Я снова за калашников не возьмусь. Хватит. У вас вот сколько войска, зачем вам мирный торговец Хасан? К тому же те мои бывшие братья, которые все еще в горах, меня казнят как предателя. Нет.

– Ты ошибся, Хасан. Ты ошибся, потому что не учел всех возможностей. И я помогу тебе. На первый раз. Ты соберешь тех самых братьев, человек двадцать – тридцать. А я дам вам денег. Хороших денег. Я дам денег и дам оружие. И не китайские калаши, а нормальный, наш товар, дорогое новье. У тебя в руках окажется состояние! А еще я дам тебе право нападать на нас, повоевать с нами. Немножко. Когда и как, так я буду говорить. Это – работа, Хасан, и она будет оплачена. Ты даже можешь со мной торговаться, вровень, ты и я. А я – считай, целый полковник.

– Зачем тебе это, целый полковник? – сдерзил тогда Хасан. Такого разворота он действительно не ожидал.

Американец расхохотался. Хасану-рассказчику особенно запомнились белые, крупные, выровненные как под линейку зубы, и черный язык. Почему-то черный. Паки хихикали. Их языки были обычные, красно-серые. Хасану тогда нестерпимо захотелось именно им обоим дать в зубы.

Отсмеявшись, американец снизошел до разъяснения:

– Послушай меня, афганец, я давно в этом гешефте. Однажды один русский политик поехал в Таджикистан, чтобы доложить своему президенту, отчего там появились бородачи и чего от них можно ожидать московской власти. Вот он вернулся из Душанбе в Кремль и рассказал про конфликт между старыми коммунистами и новыми радетелями за ислам. Так он сказал про исламистов, про таких бородачей, как ты, Хасан – ах, эти бедные наивные демократы… И в Москве успокоились. А наивные демократы после этого устроили пять лет такой резни, какую турки армянам не устраивали. Так что ты тоже наивный демократ, Хасан. И ты нам поможешь избежать ошибки, которую тогда совершили русские в Таджикистане… Тут, у вас, стало слишком тихо, так тихо, что даже такой демократ, как ты, Хасан, занялся мирным трудом. А мне не платят за тишину. Понял меня? Если да, кивни, а остальное – не твоего ума дело. И соглашайся, Хасан, все равно выбора у тебя нет.

Американец сменил тон, последние фразы он произнес нарочито грубо. Хасану было предложено через две недели прийти на базу в Кандагаре к вечеру, а до этого составить список тех «бывших братьев», которых он привлечет в свой новый талибский отряд. На базу его пропустят, а там – вперед, за работу…

Афганец согласился. А через день со всей семьей он уехал в Пакистан, к родственнику. Подумал, что спрятался. Страус, а не мужчина. Так и пошутил горько, рассказывая свою историю Мухаммаду: «Хасан – глупый страус». Пошутил и поднял левую ладонь. На ней не хватает двух пальцев, мизинца и безымянного. Вернее, на каждом было отрублено по фаланге. Два пальца – вместо двоих сыновей. «Паки нашли через две недели. Мне – только пальцы. А дяде – пулю в затылок». Паки посоветовали больше не расстраивать американцев и предложили новую дату для явки. Хасан на этот раз последовал совету и явился в срок. На базе в Кандагаре его ждали. Полковник нагло взял за запястье руку с беспалой ладонью, поднес к глазам. А когда Хаким вырвал руку и спрятал за спиной, американец изобразил сочувствие – мол, понимаю, демократ ты наивный, что каждому требуются время и волшебный пинок, чтобы осознать выгоды, которые предлагает судьба. «Хорошо, теперь с особенным желанием буду охотиться за пендосами за ваши доллары», – огрызнулся афганец. «Нет, не так, – поправил его американец. – Будешь охотиться на тех, на кого я укажу. Мой позывной – Босс. Это просто работа, и без обид, Хасан. Собирай отряд. Через две недели приведешь людей сюда, здесь их вооружим. А пока получи аванс, чтобы твои братья-бородачи тебя не за сказочника сочли, а за благодетеля».

И пошло. Вскоре отряд Хасана-Беспалого, получив от американцев на базе новенькие автоматические винтовки, прицелы и два гранатомета с комплектом, был во мраке ночи на грузовиках вывезен в дальний кишлак. Деньги полковник отдал Хасану в руки. Доллары были в мешке из-под муки. За год его люди подстрелили из засад трех чиновников. Двое были свои, кандагарские, а один ехал из самого Кабула. Раз пять отряд нападал на американские конвои и на британцев. Американцев атаковали на дорогах в Кандагаре, а британцев – в Гильменде. По американцам стреляли, так сказать, поверх голов, а британцев трепали не по-детски. И мины им подложили, и по броне из РПГ бахнули. Все, как Босс велел. Что-то в Гильменде американцы со своими братьями-британцами не поделили. Скорее всего опиум. Опиумом отряд Хасана тоже занимался от случая к случаю. Когда Босс давал задание, люди Беспалого сопровождали грузовики с товаром через Гильменд к иранской границе. То есть тоже работали. А через год полковник вдруг отпустил Хасана и его людей, причем сделал это не через паков или всякую другую челядь, а лично. Все, говорит, живи теперь как хочешь, наивный бородатый демократ, ты свободен. Денег у тебя – мешок, голова на плечах пока своя, не пропади. С нами не шали, а так – стреляй в кого хочешь, а нет – возвращайся в торговлю. И подал Хасану руку на прощание. Хасан с тем и ушел. Часть людей с ним разошлись по домам, а другие выбрали нового командира и решили дальше воевать. Зря. Поутру следующего дня американцы разнесли кишлак с воздуха, отутюжили с самолетов, не пожалели тяжелых бомб. Был кишлак – а осталась пустыня. Ни домов, ни людей. О ликвидации группировки упрямых, непримиримых талибов всему миру тогда сообщил «Голос Америки». А Хасан – живой и теперь у немцев на подряде, кровельщиком. Семья – тоже в Германии, не бедствует…

Мухаммада Профессора не удивили ни рассказ Хасана, ни его смерть, которая настигла кровельщика через месяц после того, как он поведал эту историю. Поел мяса и умер от заворота кишок. А желудок у Беспалого – луженый, чем только его не закаляли за годы кочевой партизанщины. А вот на тебе – отведал мяска Хасан и свернулся прямо у порога управы. Отдал концы.

Смерть эта оказала на Мухаммада определенное воздействие – он перестал искать смысл в происходящем вокруг, да и мысли о собственном пути отодвинулись на дальние рубежи его сознания. И на переднем рубеже оказалась… почка. Почка забастовала вдруг и именно на свободе. В маленьком вредном органе засвербило так, что сердце принялось скакать в груди, как шаловливый младенец. В больнице Мазари-Шарифа молодой, но важный доктор (он отучился в Германии) осмотрел больного и пришел к неутешительному выводу – лечить можно, только незачем. Узнав, что пациент бывал в Германии, врач посоветовал Мухаммаду отправиться… в Индию – там возьмутся поправить сердечко, а жить можно и с одной почкой. Дав такой совет, врач принялся делиться воспоминаниями о прекрасной долине Рейна, о больнице в Кобленце, где он стажировался… А Мухаммад, едва слушая рассказ болтливого юноши, поймал себя на том, что сам видит Кельн и Фрехен так, как будто смотрит в недавнее прошлое сквозь плохо наведенный бинокль, и оно предстает двоящимся и размытым. «А что, если собраться и поехать в Индию?» – подумалось ему, но в следующий миг он вспомнил – гостю с такой биографией не обрадуются индийские пограничники.

Из Мазари-Шарифа Мухаммад уехал в плохом состоянии и в скверном духе. Он решил про себя так: жить, пока хватит сил, жить и трудиться. А там – ляжет на пороге и сдохнет, раз никому больше не нужна его жизнь для обмена на настоящее дело, ради великого будущего…

Удивительным образом ему помог немец. В Кундуз на стройку, где работал Мухаммад, из Кабула приехал инспектор от немецкой гуманитарной организации. Это был известный в тех местах Христоф Клагевитц. Так уж вышло, что бородач из Гамбурга появился на строительном объекте как раз в тот час и в ту минуту, когда почечная колика скрутила Профессора и тот присел на ступень лестницы, еще не оснащенной перилами. Он сел, едва сдержав стон, а голову прислонил к балке строительных лесов. Сообразив, в чем дело, инспектор, недолго думая, усадил страдальца в свой могучий автомобиль и отвез в Кабул. Там Мухаммада снова осмотрели, но уже европейцы и… отправили к индусу, только не куда-то в Дели, а в самом Кабуле. Клагевитц лично доставил Мухаммада к знахарю. Тот никаких диагнозов не стал ставить, а дал чаю – два чайничка из какого-то зелья. Голова индуса была похожа на голову шимпанзе.

– Камушек сам растает, – пообещал он.

– А сердце? – поинтересовался Мухаммад. К своему удивлению, он обнаружил в себе росток надежды. Надежда была неясной, крохотной как клетка, но уже подобной огромному, как небо, организму.

– Сердце – это память, – ответил человек с черепом шимпанзе…

Немец на несколько дней устроил Мухаммада в доме, в котором останавливались афганцы-переводчики, но в первую же ночь произошло то, что предрек знахарь. Профессор поселился в сортире и только под утро выполз из него, измученный, опустошенный. Он улегся на кушетку, и тогда почка шепнула ему ласковым голосом надежды, что она свободна, что он свободен. Мухаммад уснул. Во сне к нему вернулась Германия, в четкой оптике, в красках. Вот липовая аллея вдоль главной улицы Фрехена. Улица носит название «Кольцо свободы». Когда-то она называлась «Проспектом Гитлера». Вот парк возле кельнского стадиона. Просторные изумрудные поляны возле аккуратных домиков, в которых когда-то размещались бельгийцы из оккупационных войск. Теннисные площадки за зелеными решетками. Все зеленое-зеленое. Такое зеленое, что по нему скучаешь, его даже любишь… И тут воскрес Черный Саат. Он бросил строгий взор из-под оплывшего, накатившего на веки могучего лба, сквозь черные кустистые брови. Но Саат недолго укорял Мухаммада за то, что тот ожил, как дерево после зимы. Его сдвинул, выступив из зелени, Керим Пустынник.

– Сердце – это память. Сердце – это память. Помни сердцем.

Волна возвышенного ужаса нахлынула на спящего и вынесла на утренний берег оздоровленным. И тут, словно учуяв пустоту как пищу, в его душу рванулись хищные птицы мыслей и сомнений. Для человека, исключившего случайности из формулы устройства мироздания, появление Клагевитца в роли джинна-освободителя от недуга, не могло быть воспринято иначе, чем знаком небес. Но как трактовать такой знак? Как разобраться без мудрейшего, без Пустынника? Знак ли это, что небеса все еще благосклонно смотрят на их дело – навести ужас на жителей безбожной Европы? Или все прошлое надо исчислить с обратным знаком и настало время добра в его жизни? Строить, а не взрывать?

К слову сказать, добрый немецкий джинн не успокоился. Клагевитц устроил Профессора на хорошее место, управляющим строительства дороги в Кундузе, так что афганцу больше не приходилось ломать спину на работе. Теперь под его пристальным взором спины ломали другие. Почечные мешки под глазами сошли, хотя радужные сохранили матовый налет грустной податливости судьбе. Радужные снова окрасились карим цветом. Худоба осталась, но он немного прибавил в весе и, главное, восстановилась главная жила – дух. Дух позволил продолговатым мышцам нарасти на нешироких профессорских костях, хотя мышечной тренировки стало мало – только ходи да гляди, чтобы не косо, не криво, по-афгански, а ровно, по-немецки… А еще у Мухаммада появилась задача, тоже по протекции доброго джинна – отбирать работников. «Странно. Добрые наивные немецкие джинны – вот так, с моей биографией, доверить отбор…» – подивился Профессор. Кстати, так его и звали люди на стройке и даже чиновники из управления – Профессор. Шел уже 2020 год. Мухаммад поселился в собственном доме, и однажды ему пришла на ум мысль, а не жениться ли? Она появилась так же неожиданно, как первое щебетание птички по весне, к Наврузу. Радость? Пробуждение? Разрешение жить? Стоило появиться такой мысли, как прямо в сердце больно влетела струна, отпущенная издалека чьим-то могучим пальцем. Однажды такое уже случилось с ним. Это произошло после того, как под советской бомбой погибли жена и все трое сыновей. Несколько месяцев, стоило услышать рядом слова «жена», «женщина», «сын», произнесенные кем-то всуе, как в сердце врезалась острая струна. А потом он перестал слышать такие слова, его ухо к ним оглохло, а разум отстранился от мыслей о новой семье. И вот снова стало больно и даже жутко. А еще теперь от слова «семья» сохранилась борозда на влажном гипсе сердца.

Клагевитц принес в дом Мухаммада пачку качественной меловой бумаги, линейку, точилку, карандаши, книги на немецком языке.

– Мы готовим проект в Бадахшане. Трасса в горах, городок для строителей, канатная дорога. Хочу тебе доверить ответственную работу. Почитай… Хорошо заработаешь – женишься на достойной женщине, родятся дети – мы их отправим в Германию учиться. Станут профессорами, как ты. Хотя я вижу, что ты хотел бы быть Академиком, познать, как и зачем устроено все вот это, – Клагевитц огромной рукой провел справа налево по воздуху, словно раздернул занавес…

– Да, – сразу со всем согласился афганец. Он поправил немца только в одном – не Академиком, а Мудрым среди мудрых, как… Имя Пустынника он произносить остерегся, хотя в общих чертах, как умел, описал того человека, а, вернее, ту сущность, с которой он то и дело соотносился уже столько лет, несмотря на запрет Черного Саата даже упоминать о Кериме-предателе. Видел бы его самого сейчас Черный Саат, подумалось Мухаммаду… Видел бы его вместе с немцем, на мирной строке и без высоких помыслов. Саат его бы тоже зачислил в предатели. Или сам Саат уже не тот после тюрем? Нет, Черного и доброму джинну не переделать. Хотя жив ли он? Где он?

А немец осмотрел дом, где разместилась управа и жил Мухаммад. Ремонт здания был едва закончен, стены пахли свежей краской, а потолки и полы – цементной пылью. Инспектор указательным пальцем провел по щелям, потыкал в стены. В целом он остался доволен работой, но по отношению к Мухаммаду вердикт вынес критический – чтобы жениться, покрепче бы тебе отстроиться, Профессор. Построим тебе хорошее жилище, этому – не чета. А перед уходом, напившись чаю, огладив могучую бороду трижды, Клагевитц обратился к Профессору с просьбой: «Будь так добр, возьми на работу двоих уйгуров-плотников». Мухаммаду надлежало забрать их в Джелалабаде и взять под свою опеку. Афганец с радостью согласился оказать такую услугу доброму джинну. Уйгуры приехали в Джелалабад из Пакистана, а туда попали из Германии. Одного звали Умаром, а второго – тоже Умаром. Оба были молоды, черноглазы – с огромными очами и широкими бровями, словно нарисованными пальцем, обмакнутым в сажу. Мухаммад их прозвал Умаром–1 и Умаром–2. Умар–1 был на пол-ладони повыше. Уйгуров в разных лагерях подготовки боевиков он за годы войн повидал много, и эти истовые мусульмане и воины завоевали его уважение умом и сообразительностью. Уйгурки, красавицы, становились отличными снайпершами, а мужчины хорошо справлялись со сложными инженерными задачами в горах и с минно-взрывным делом. Уж, наверное, в плотницком труде у них не будет изъянов…

Мухаммад стал ездить в Бадахшан. Он ездил и один, ездил и с Умарами. В Бадахшане немцев не было, а были французы. Профессору французы не нравились – высокомерные, как погонщики мулов (ну точно, европейские арабы, как их назвал Клагевитц), крикливые и скаредные. Но среди них был один немец-эльзасец. К нему и обращался афганец по рекомендации Клагевитца. С самим добрым джинном он почти не виделся. Немец напоминал о себе изредка, по телефону. Мухаммад скучал по нему странной скукой – как по городу, который приснился, в котором ты никогда не был… А с Умарами Профессор тоже скучал, только иначе – ни будущее, ни прошлое для них словно не существовали, это были люди, ставшие двумя валунами, кем-то огромным и могучим брошенными на дно Озера Временного. По-немецки они говорили плохо, хотя понимали сносно, только говорить – не о чем, кроме как о труде, который, оказывается, сделал из обезьяны человека, а вот из афганца – обезьяну (так пошутил один из французских инженеров, который походил на спецназовца с Корсики. За такую шутку можно было и нож воткнуть в печенку, но Мухаммад сделал вид, что не понял смысла сказанных слов, а себя поймал на том, что не обиделся ни за афганцев, ни за человека). На ладонях у Умара–1 Мухаммад однажды разглядел рубцы, характерные для людей, набиравших опыт работы с химикатами, но не стал расспрашивать, стал ли тот мастером изготовления СВУ. «При встрече поинтересуюсь у доброго джинна, кого он мне отправил в подручные», – решил он. Задать этот вопрос ему довелось в следующих обстоятельствах. Плыло лето. Стройка в Бадахшане толком не началась, а в Кундузе никак не заканчивалась. В Кундуз перестали завозить стройматериалы, потому что повстанцы-талибы завладели дорогами и вели себя там, как хотели. Если еще недавно они действовали как кошки, которые хозяйничают на своей земле по ночам, то теперь к ним на поклон ездили и немцы, и чиновники администрации, и даже сам губернатор. Время от времени с талибами договаривались, и тогда до стройки какие-то материалы доходили – поэтому рабочих не распускали и даже платили им какую-то зарплату. Видел Мухаммад и самих талибов. Все чаще и чаще они появлялись в городе на больших внедорожниках, с оружием и без. Они, не скрывая лиц, стали подъезжать к особняку губернатора, приезжали и в управление МВД. Но он не приближался к ним, хотя в груди расшевелилось такое желание. А немцы тогда еще изредка отправляли патрули по окрестностям, а по большей части сидели в городе, сидели по гарнизонам вблизи города, пили пиво и слушали «Бёзе онкельс»[51]. Но однажды они засуетились, эти крупные зеленые муравьи в муравейнике, как будто кто-то огромной незримой палкой принялся ворошить их хвойный храм. Обнаружив такое явление, Мухаммад принялся названивать Клагевитцу в поиске объяснений, а тот сбрасывал и сбрасывал звонки. Наконец, немец отозвался, но был резок и взял тон начальника – твоих уйгуров посели у себя в доме, а сам – пулей сюда, пока я здесь. Я – здесь, но мы снимаемся. Профессор метнулся в Кабул. Город гудел почище Кундуза. Столицу покидали американцы, а по улицам носились ватаги мальчишек. Они то и дело подпрыгивали, подскакивали на ходу. Мухаммад так и не смог разобраться, то ли их возбуждение от радости, то ли от страха. А, может быть, от простого детского счастья в предчувствии перемен? Ему самому захотелось испытать такое счастье, но ничего, кроме пыли на губах, в усах, в носу, не прибыло. Он бродил от здания к зданию вслед за шпаной, бродил, оставляя на высоких стенах свою длинную черную тень. Мысль его тоже бродила, кружилась вокруг одного и того же вопроса, как козел, привязанный к шесту. Зачем хозяева этого города создали из побежденных своих победителей, из гонимых – гонителей? Вот-вот придут талибы, Кабул уже бредит ими. Кабул – голова больного, охваченная жаром. Это хорошо? Он сам – рад? Мухаммад три десятилетия назад видел, как входили в города моджахеды. Знак мести был начертан на их знаменах. Застал он и то, как городами овладевали талибы. Тогда, при мулле Омаре, сверхидеей, сверхзадачей, яркой путеводной звездой на черном небе было начертано слово «справедливость». Для всех истинных афганцев, для пуштунов, справедливость дороже пресной воды, справедливость для всех правоверных. Людей иссушила жажда справедливости, и по горам бродили не люди, а их тени с автоматами и со «Стингерами». «Справедливость» начертал на своем знамени мулла Омар и повел за собой войско неистовых мулл. А за ним пришли Усама и Зия Хан Назари. Назари сказал, что зло не разнесено по всей земле, не роздано ее материкам в равных мерах. Зло – это гигантская спора, которая охватила всю подкорку земли и, подобно ей, подкорку человечьего мозга, но эта спора произрастает из одного семени, из праада. Там находится исчадие зла, материнское семя несправедливости. Его искоренить, извести нужно так, как сорняк изводят ужасным химикатом, выжигающим землю на столетия. Следствие несправедливости – вечная война, ни на минуту, ни на миг не прерывающаяся война. Устраним материнскую спору несправедливости, и тогда станет возможен мир. Мир – это то, когда ты строишь дом, и он не станет крепостью. Мир – это когда ты собрал умную машину, и она не станет машиной для создания еще больше несправедливости, убийства и войны. Так это понял Мухаммад. Но зло удастся извести только самоотрешенным, неразбавленным, самым черным злом – и умереть в этом акте. Взять все зло на себя – и уйти. Так учил Зая Хан Назари. Так это запомнил Мухаммад Профессор, который четверть века назад пошел за Великим Воином Ислама. Умные немецкие машины, которые на родной земле афганца поднимут справные дома, протянут электрические провода и трубы, по которым потечет чистая, живительная влага, и весь город, весь кишлак, все соседи смогут пользоваться благом справедливости, которую по силам установить только истово верующему аскету. Такому, как Талиб, как мулла Омар. И некому будет приходить на землю афганца, чтобы отобрать воду и разрушить дома, потому что материнское семя зла будет выжжено огнем жертвы, и после этого благоговейный ужас охватит всякого, кто помыслит о таком.

Но где семя зла? Поначалу и позже Назари учил, что самое зло там, где справедливость и «немецкие машины» для всех, вода для всех, солнце тоже для всех и для каждого обещают безбожники. Безбожники из безбожников. Значит, зло там, где Красные Советы? Но вот Красных Советов не стало в одночасье, и пять тысяч смертников Зии Хана Назари салютом из автоматов отметили этот праздник. А когда гром залпов стих и дым осел на теплые камни, Мухаммад задумался: а что, семя мертво? Когда Назари и Одноглазый Джудда отправили его вместе с Керимом Пустынником, с Черным Саатом и с могучим Каратом взрывать Германию, Мухаммад не испытал сомнений и даже обрадовался – значит, там настоящее материнское семя зла. Там, где производят умные машины, не освещая каплей святости, святости справедливости рук тех, кто пользуется плодами их работы. Червячок сомнения зашевелился в его груди позже, уже в Кельне. Сомнение занес в его душу Керим Пустынник, и оно зрело, зрело – и вот он снова в шаге от Талиба, а где она, вера в исключительную значимость справедливости? Керим Пустынник, покидая их келью в Кельне, дал понять, что познал иной способ избавить мир от вечной войны, чем страшный взрыв и страшная жертва. Но что это за способ, он не раскрыл младшему товарищу. И нет рядом Керима. И веры нет…

Мухаммад приехал к Клагевитцу, но того не застал. «Немец в городе, в городе. Немцы уходят, меня не берут. Попроси за меня, отец, у меня семья. Попроси, он уважает тебя», – услышал он от сотрудника офиса. Это был таджик средних лет, лицо его напомнило Мухаммаду печеный каштан – такие каштаны под Рождество продавали на площадях в Кельне, и лица торговцев тоже походили на сморенные каштаны. «Какой я тебе отец», – подумал Мухаммад, а в зеркало глядеть не стал. Не было в офисе зеркала. Таджику он посоветовал не ждать Клагевитца, а бежать поскорее в Таджикистан, под крыло Рахмона.

– А что, думаешь, Панджшер и Бадахшан отдадут? Там же золото! Талибам и Ахмадшах Панджшера не отдал.

– Так то Масуд… Где он, твой Масуд?

– Так и талибы уже не те. Муллы Омара тоже не видно.

Против такого довода Мухаммад не стал возражать. Действительно, среди нынешних талибов не видать было Талиба. Ходили слухи, что их командиры за доллары служили службу богатым арабам, туркам и, конечно, пакистанцам… Профессор вздохнул тяжело и отправился искать немца в город, который не был ему родным. Одна надежда – Клагевитц выше других бородачей на две-три головы, он – гора-человек, и видно его издалека. Одна надежда и одна мысль, засевшая в памяти: с чего это таджик решил, будто немец Мухаммада уважает и прислушается к его слову?

И вот афганец, выцветший от шатаний по улицам, оказался на площади. Место показалось ему знакомым. Не по этой ли площади тридцать лет назад били ракетами «земля – земля» черти Хакматьяра, когда «Мясник» осадил Кабул, занятый моджахедами Раббани и Масуда. Мухаммада тогда не было в столице, он воевал в Джелалабаде. Но он видел кадры хроники тех дней, снятой афганцем-оператором. Трупы, «кадавры тел» (так называют куски тел немцы), расколотые стволы чинар. Их пятнистые тела пронизаны осколками. Мухаммад назвал это место площадью Ужаса. Позже платаны спилили под корень, а пни сохранились, напоминая жителям о тех жутких днях. Пни – крупные как камни, ошлифованные гигантом-ювелиром. Таким гигантом, как Клагевитц. Мухаммаду бросилось в глаза, что на одном из пней проросла сквозь плоскую гладь зеленая веточка. Афганец загляделся на нее. Росточек был свеж, как юная трава, так свеж, что к нему не липнет дорожная пыль. Солнце палило в затылок, а листочки в его свете блестели изумрудными светлячками. «Жизнь, жизнь», – несколько раз устало пробормотал афганец, этот жилец земли, гриб человечьей споры.

И тут кто-то сильный сшиб его, сгреб в сторону.

– Гоу, гоу! – в уши прорвался сквозь собственное бормотание грозный окрик. Мухаммад ударился головой о пень и на миг уснул. Сон его был явью, только другой явью – как заглянуть в колодец, в котором еще колодец, а в этом – еще и еще. Сон был взглядом сквозь подзорную трубу, вставленную в самую глубь земного чрева, в самый ад. И оттуда, из каждого колодца, наверх, в небо, взирали мухаммады. Один – инженер, другой – моджахед, следующий, далекий – отец своих сыновей. А вон тот – смертник Зии Хана Назари. А этот – снова инженер, помощник немца. И еще есть Мухаммад, который спутник Керима Пустынника. Он отличается от всех других, он – серый, не совсем живой. Разглядев серого Мухаммада, спутника Пустынника, афганец очнулся. Одной рукой его трепал по щеке, а другой, щипком двух пальцев, сжимал уздечку над верхней губой Христоф Клагевитц. От острой боли Мухаммад вскрикнул и заморгал. Немец отпустил его.

– Живой. Счастливчик ты. Глюкскинд. На перекрестке эти уроды трех пацанов – в лепешку. Бездарные уроды. Бегут от собственной тени. Театр…

Немец выглядел искренне разгневанным.

– Ты снова спас меня?

– Нет. Я тебя уже лежащим нашел. Я возвращался в офис, а тут ты на солнышке отдыхаешь, и люди вокруг. Крики. Убили, убили. А ты снова живой. Любит тебя твой Бог. Значит, нужен ты еще ему. А то сплюснул бы тебя в лепешку американский броневик.

Оказалось, солдат на броне дважды крикнул афганцу, а уж притормаживать не стали. Неслись в аэропорт. Сейчас все несутся в аэропорт.

Мухаммад протер веки. Что за сила его спасла? И отчего он не удивлен? Мухаммад будто зрением ума назад, в прошлое, увидел и бронетранспортер, который несется на него, и инопланетянина, восседающего на броне. Инопланетянин – существо в огромном шлеме, существо с черным лицом. Мухаммад в тюрьме «Оссендорф» читал книгу про внеземных – они прилетали с далекой планеты, они управляли, они манипулировали людьми, они стравливали их для того, чтобы те нашли и раскопали в Египте какую-то штуку, которую инопланетяне потеряли восемь тысяч лет назад. Читая в слабом свете, возлежа на камерной кушетке, Мухаммад представлял себе внеземного. Вот таким он и был – в шлеме, с черным лицом.

– Тебе нужно прийти в себя. Я пробуду здесь еще два-три дня, но до того, как в Кабуле во вкус войдут талибы, я улечу со своими. Ты хочешь улететь с нашими? Со мной? Я не должен увозить тебя, но если ты согласен, то я нарушу…

Мухаммад покачал головой, не дослушав, что же нарушит его добрый джинн.

– Возьми лучше офисного таджика, он дрожит как лист, но еще рассчитывает, что талибы не овладеют Панджшером.

– А ты, оказывается, добрый дейханин…

Клагевитц рассмеялся. Мухаммад только теперь учуял запах алкоголя. Пиво.

– Пиво оставите?

– Ты интересуешься нашим пивом? Значит, ты жив. Нет, конечно, бундесвер все возьмет с собой. Оно подотчетное. А я тоже не оставлю, я свое допью до последней капли. А ты, раз так решил, то уезжай обратно к Умарам. И еще: держи имя и адрес моего знакомого. Через месяц приезжай сюда, в Кабул, найди его – он будет строить дома и дороги при всякой власти. Поможешь ему, и тебе талибы место помощника министра горного дела дадут. С твоими-то знаниями и опытами… Немец расхохотался, и его смех разнесся по площади, где толпа продолжала голосить, обсуждая смерть трех юношей, задавленных неподалеку.

Мухаммад снова не удивился, услышав про какого-то знакомого и про талибов. Нечто главное ему уже становилось ясно.

– Пошли в офис, – предложил немец и повел афганца под руку. Там он усадил Мухаммада в кресло, распахнул окна, так что в комнату ворвался жар, и наказал таджику с лицом каштана нести чаю с лавандой.

Напившись чаю, афганец отставил чашку, проведя ею по столешнице, расчерченной под шахматную доску, и уперся острыми локтями в наборный прохладный камень.

– Скажи мне, немец, что это такое, когда в тебе одном разные «ты» и служат то одному, то другому, то врагу, то врагу врага, а сами живут друг в друге без ссор, эти сто близнецов.

– Конечно. Это же классика немецкой науки – расщепление личности. У нас это сплошь да рядом, золотой хлеб для Фрейда с Юнгом. Это врачи такие были. И если бы мы здесь задержались у вас, то и у вас бы такие завелись, лет через десять.

– И как, лечат «таких?»

– Я лечусь пивом. А там – кто их знает…

– Странные у вас люди тогда.

– У нас люди странные, а у вас – вся страна расщеплена, как дерево после молнии. Может быть, лучше было бы для вас, если бы русские победили и устроили бы советскую власть плюс электрификацию всей страны. Ты умный, опытный, еще не конченый человек и не старик. Поэтому я предложил взять тебя, не конченого, в Германию. Хотя твой подельник, который послужил злодеям, очень нужен здесь моим начальникам, Мухаммад. Только я тебе этого не говорил.

Но афганец не услышал подсказки от немца. Ему помешало жгучее чувство, которого он давно не испытывал. Это была обида. В нем очнулся гордый пуштун, увидевший в добром огромном джинне европейца, который вздумал высокомерно судить о древней стране! Ведь не зря учил мудрец мудрецов Керим Пустынник, что не быть миру на земле, пока не отыщется единство человека с самим собой, пока не установится общность сущего временного с Джинном моста, с вечным вневременным в самом человеке, пока не сгорят в горниле его родного Афганистана немецкие да американские, русские да китайские ереси. До той поры не быть миру, а быть – аду. В том – величие их страны! В том – особенная роль их Стана в мироздании. Потому он и расщеплен, как древо жизни ударом Божьей молнии.

– Уезжай, немец. И запомни – вы с умными вашими машинами, с вашими врачами, фройдами и унгами, не возвыситесь над нами.

– Это почему? – изумился и показно насупился Клагевитц. Такого от Мухаммада он не ожидал.

– Как это объяснить? Я попробую. Мне помогут объяснить русские. В них осталась мудрость. Они знают про всемогущего джинна, чья смерть спрятана на кончике иглы, а игла та – в яйце, а яйцо – в гнезде коршунов. Гнездо – на самой вершине горы. А гора – у нас. Это о вас, герр Клагевитц. Гора – в Кандагаре. Или она – в Чатрале. Или в Бадахшане.

Недобрые слова нашел Мухаммад для своего доброго джинна, и не к месту, и не к часу. Произнес их Профессор и сразу же пожалел о сказанном. Немец, прежде благодушный и веселый, задумался, погрустнел и не возразил афганцу. Но задумался он не про иглу и коршуна. Думал молча, потому что с афганцем ему не хотелось делиться своими сомнениями. А сомнения охватили его и принялись глодать, как глодают бродячие псы кость с мясом, оставленную трактирщиком без присмотра. Еще вчера он видел замысел военных и политиков, своих и союзников. А сегодня перестал видеть. Зачем понадобилось американцам так нелепо кинуть президента Гани, он сообразил. Зачем американский полковник из военной миссии в Кабуле загодя поручил немцам опекать бывшего смертника-диверсанта Мухаммада Профессора с опытом, которому могли бы позавидовать бойцы «Бранденбурга–18», Клагевитц тоже догадался. А раз догадался, то и всю историю с уйгурами Умарами объяснять не надо. Где уйгуры, там Китай. Да, американцы готовятся всерьез осложнить жизнь китайцам, а заодно узбекам, таджикам и туркменам за то, что те слишком подружились с поднебесниками… Когда армия оставляет территорию разведке и таким парням-диверсантам, как этот черт-афганец, соседям хорошего ждать не приходится. Но чего он не может взять в толк – на кой дьявол это его Германии? У Германии и с узбеками, и с таджиками все ровно, там бизнес. Там хорошие позиции у фондов, один Конрад Аденауэр чего стоит. А институт Гете! Да и с китайцами немцу ссориться зачем? Так что дело в ином. Неужели союзники задумали по-взрослому поссорить Азию с китайцами? А что, если и с русскими? Но это глупо и опасно. Так считал Клагевитц. Глупо и очень опасно для Германии. Для его Германии. С русскими не следует ссориться всерьез. И ему непонятно, как мог немецкий посол в Кабуле на его прямо в лоб пущенный кулак вопроса пожать плечами и, как само собой разумеющееся, ответить: «А как иначе… Тут большая политика. Либо мы, либо они». Поднял указательный палец, умник, дипломат хренов! Начал песню про ценности петь. Про русских, которые – кость в горле. Он бы еще средний палец поднял! Придурок. Такому Клагевитц даже возражать не стал. Забыл про «сорок пятый?»

Возражать он не стал, но запомнил поднятый палец дипломата. Поэтому не стал он оспаривать мысль устата Мухаммада, горькую, как австрийский шнапс, исполненный на лаванде. Что, если в самом деле случится так, как гласит русская притча? Что, если здесь она, игла, на кончике которой жизнь немецкого джинна?

Гигант-бородач поднялся со стула, подошел к окну и закрыл его:

– Ух, духота как в зиндане. Да? Дойчланд – фюр иммер, устат Мухаммад. Оставайся. И не потеряй адрес.

– Я не забуду твою доброту, Христоф. И не потеряю адрес. Только и ты помни – я обязан тебе, но не твоему человеку.

Так они расстались. За таджика Мухаммад просить не стал. Он вернулся в Кундуз и не увидел, как талибы зашли в Кабул. Он не стал свидетелем того, как бородачи муллы Якуба и хананисты заняли особняки бывших чиновников и как они дали убраться американцам и немцам, и как на город обрушились облавы, стоило последнему борту унести в небо горе-завоевателей.

Профессор оказался в столице лишь через месяц, в середине сентября. В городе мало что поменялось, так что афганцу мерещилось, будто вот-вот из-за угла появится огромный бородач в смешных, женского размера, кроссовках. Но офис был пуст, талибы так и не заняли его. Таджика с лицом печеного каштана там тоже не было. Профессор встретился с человеком Клагевитца. Это был сотрудник из миссии ООН, немолодой киргиз из Бишкека. Он назвал себя ничего не говорящим именем «Бек». Это как Иван. Хотя нет, за время, проведенное в России, Мухаммад редко встречал Иванов… Все больше Искандеры, Владимиры, Павлы. Попили чаю, «обнюхались». Киргиз, хитрый, умный, плосконосый, Мухаммаду пришелся не по душе, он глядел прямо в глаза, не моргая, словно следователь. Но пообещал дать работу по специальности и ему, и его уйгурам. «Твою бригаду будут расширять», – сообщил человек. «Уйгурами?» – уточнил Профессор. «Поглядим», – последовал ответ. Афганца во время разговора не покидало подозрение, что киргиз из миссии ООН знает, кто такой на самом деле Мухаммад Профессор и что бригаду расширять будут теми еще специалистами… Впрочем, в этом не было бы ничего удивительного, если допустить, что Клагевитц оказался его добрым джинном не случайно. Вспомнилась фраза Клагевитца о подельнике Мухаммада, вспомнились слова таджика про уважение. В задумчивости Профессор вышел на воздух и двинулся по улице наугад. Ноги сами повели его к той самой площади, где его едва не превратил в кашу американский бронетранспортер. В небе уже начинали густеть сумерки. «Закат солнца здесь совсем не такой, как в Кельне. И не такой, как дома», – почему-то подумалось ему. Оглянувшись, он обнаружил себя возле спиленных чинар. Ему остро захотелось найти тот росточек, ту самую веточку и убедиться, что она за месяц окрепла. Сила – вот что главное. Сила и справедливость. Мухаммад обошел по часовой стрелке пеньки, а потом, не найдя веточку, двинулся против часовой. В тюрьме «Оссендорф» во время прогулок заключенные бродят против часовой, потому что там еще не приняли ту распущенность нравов среди мужчин, которая прижилась среди кельнцев на свободе. По часовой на прогулках положено ходить геям. Значит, не свобода – главное… А ростка не было. У каждого пня Профессор нагибался и шершавой ладонью старался нащупать ветку жизни, не доверяя зрению. Иногда он садился на корточки и водил обеими ладонями сразу. Наконец, рука наткнулась на неровность, на сучок. Это был обломок той самой ветки, вырвавшейся из чрева чужого пня. Осознав утрату, Мухаммад опустился наземь и заплакал. Плакать слезами его тело давно уже разучилось, и он загоревал внутри себя, без рыданий, без росы. Так он сидел и сидел, пока его не вырвал из забытья резкий трехкратный гудок клаксона. Большая черная машина стояла неподалеку. Мухаммад обернулся на звук. Затемненное стекло опустилось, и в проеме окна показалось лицо, которое афганец узнал бы даже во мраке ночи. Это был Черный Саат.

– Узнал меня, дервиш? – воскликнул бывший командир. Или не бывший?

– Что ты в земле потерял, Профессор? Иди сюда, сам Аллах послал мне тебя. Слухи дошли до меня, что ты в Кундузе. А ты вот тут, протираешь нашу землю, нашу печень человечества. Так ведь нашу страну назвал тот русский щелкопер, которого мне не дал придавить старый предатель Керим? Веришь мне, что увидеть тебя здесь – это самое лакомое лакомство, это халва для моего сердца, отвыкшего от сладости.

В устах того, кого Мухаммад помнил непримиримым и опаснейшим боевиком, слова о сладости, произнесенные веселым голосом, прозвучали странно. «Да, это чудо, это знак небес, конечно», – согласился Профессор, в чьей груди, однако, встреча с Саатом не уняла тоски от расставания с надеждой на силу росточка. Встреча – знак, что не сойти ему с пути войны и смерти? Он поднялся с земли, оказался в машине, а затем – и в Кабуле, в том особняке, где жили Саат с Чеченцем. Весь вечер, весь кабульский вечер, а там и черный до синевы ночной час были отданы рассказам – меньше о тюрьмах, больше – о том, что произошло с августа и еще произойдет. Говорил Саат, а Мухаммад слушал и слушал. Он был удивлен тем, сколь сильно изменился его командир, каким красноречивым и многословным стал старый террорист. В самом деле, Саат увлекся рассказом о новом могучем замысле, ради которого Аллах отменил их прежнее дело. Замысел, в который он хочет посвятить Мухаммада, потому что не найти равного ему по опыту и знаниям. «Мне нужен такой верный спутник на пути к гуриям. Втроем мы совершим то, о чем и Назари не мог помыслить», – подняв оба указательных пальца вверх, торжественно произнес Саат, взойдя на вершину собственной речи и оттуда, свысока, устремив на Мухаммада взгляд черных блестящих глаз. Он был уверен в согласии. А то зачем бы Аллах сохранил жизнь его ученому бойцу? И тут произошло неожиданное. Профессор подал слабый голос и сказал своему эмиру, что не пойдет за ним. «Прошлое оставим в прошлом. У каждого из нас свой путь». Властный Саат, которого родство с самим Одноглазым Джуддой вознесло на верхний этаж сетевого террористического муравейника, оказался к отказу не готов. Он был ошарашен и унижен перед Чеченцем, и это отразилось на лице, невольно принявшем детское и даже девчачье выражение. Его охватил гнев, на миг лишив дара речи. Крупные губы сложились в трубочку и приоткрылись, грозные брови собрались на лбу, нос побагровел. Придя в себя, Саат обвел языком губы, пересохшие от возмущения. «Неблагодарностью платит нечестивый. Нет другого пути у единожды присягнувшего. Есть одно стоящее дело, а твое место – здесь, подле меня», – высокопарно произнес он, исподволь поглядывая на то, какое впечатление эти слова произвели на Чеченца. Тот во время всего разговора с любопытством рассматривал Профессора и непрерывно вращал в обеих руках одновременно цветастые кубики.

– Подумай еще раз, и подумай хорошо, Мухаммад. Если я тебе решил доверить тайное дело, то не для того, чтобы тебя отпустить, не для того, чтобы опасаться твоего языка. Нужен ли язык Профессору, забывшему дружбу? Когда-то я допустил ошибку, не сделав этого с предателем Керимом, но теперь меня не смутит ничья седина, – слукавив, решил угрозой усилить впечатление Саат. Но Мухаммад остался непоколебим. Он не испытал дрожи перед младшим братом Одноглазого Джудды. Поднявшись в полный рост и выпростав правую руку в сторону ворот дома, он напомнил, что пришел сюда гостем. А если хозяин соскучился по крови, то он может отправиться в Сирию или в Палестину.

Услышав эти слова, рыжебородый Чеченец вдруг добавил: «На Украину».

– Что? Куда? – переспросил Черный Саат.

– Или на Украину. В Донецк. Возьми нож и поезжай туда резать неверных, – с усмешкой пояснил молодой человек. Он будто бы встал на сторону Мухаммада.

– Зачем?

Саат был сбит с толку. Чеченец получил от такого зрелища удовольствие. И он продлил себе это удовольствие:

– Наш гость – дальновидный воин. Он уже оценил ситуацию и понял, что наше с тобой дело – это именно наше дело. Не просто же так мы день за днем, месяц за месяцем изучаем книги, набираем мастерство. Наше дело так же относится к взрывному делу, как… как алгебра комплексных чисел относится к арифметике натурального ряда. Наш гость, устат Мухаммад, не просто так зовется профессором… Он, конечно, знает, что такое комплексное число и в чем его отличие от натурального.

Снова насладившись впечатлением, которое его похвала произвела на Саата, Чеченец решил, что довольно, и перешел к похвале Саату и себе:

– …Наше дело – это наше дело, потому что только тебе и мне по силам его совершить, только ты и я смогли подняться до высшей математики, до «кубика мозгов». Устат Мухаммад, хочешь попробовать пересобрать вот эту штуку? Задача поначалу простая – каждая сторона должна иметь один цвет.

Чеченец протянул на ладони кубик Профессору, но тот прикрыл веки, показав, что не желает брать в руки игрушку. Жест, как он сам увидел будто со стороны, был не его, а Керима Пустынника.

Рыжебородый усмехнулся:

– Вот видишь, устат Саат, мы – избранные. Мы – семена нового великого народа, грядущей могучей цивилизации. Так ведь? А наш гость – профессор в своем деле, но здесь он – даже не ученик, он даже не мюрид и уже не станет равным нам. Взрывы, ножи, кровь – это примитивное оружие. Это – отстой. Наша тема – взрывать мозги. Вот это – настоящий путь к победе. Но для того, чтобы быть в нашей теме, нужны новые мозги и новый словарь. С тобой произошло чудо, ты омолодился в узилище, – без ложной скромности, благодаря мне. А еще мы с тобой обладаем нужным химическим составом духа, в нем есть в достатке цинизм и энергия, азарт игрока, а в нашем госте еще много честности и утомленности. Он принял их у тех, с кем боролся, эти молекулы русского духа. Русский дух подлежит искоренению. Но я прошу тебя, устат, не гневайся на гостя. Уважаемый профессор – достойный воин ушедшего века. Вероятно, ему нужно время, чтобы оценить широту твоего предложения. Отпустим его насладиться сном в доме друзей. Каждому свое, как говорили когда-то настоящие немцы.

Как ни странно было это наблюдать Мухаммаду, Черный Саат прислушался к словам молодого товарища и даже остался ими так доволен, что кровь отошла от его носа, а брови откатились от переносицы.

Мухаммад переночевал на перинах в большом доме бывшего чиновника. «Бросить кости» тут наказал Саат, и Профессор не стал ему перечить в этом. Никогда его тело не знало ощущения невесомости, а тут познало его, утопая в перине. Странное ощущение – не вполне достойное смертника. Это было хорошо – ощутить себя не смертником. Но тут ему вспомнился Керим Пустынник. И стало не по себе, стало тревожно. Он открыл глаза – не войдет ли в его покои коварный Саат или рыжебородый черт с ножом… Как сказал рыжебородый? В их химии в достатке цинизма?

Поутру Чеченец вызвал водителя, и Мухаммада отвезли в Кундуз. Оба хозяина вышли проводить гостя, и на пороге между ними состоялось прощание, прежде чем кортеж, составленный из трех черных автомобилей, тронулся – Мухаммаду дали в сопровождение охрану. Черный Саат, как ни в чем не бывало, приобнял Профессора и, со всей лаской в голосе, на которую был способен, сказал, что старый товарищ ему необходим для великих дел, а строить дороги – удел тех, кто не прошел университета Зии Хана Назари…

По пути до Кундуза у Мухаммада была вечность, чтобы снова подумать о замысле Черного Саата и его нового молодого товарища. Этот Чеченец едва ли намного моложе того Мухаммада, который когда-то оказался с Черным Саатом среди боевиков Одноглазого Джудды… Но прохвост с кубиками, мельтешащими в руках, гораздо опаснее того, бывшего, молодого Мухаммада. Ласковый тон Черного Саата должен был внушить Мухаммаду нынешнему опасение, что, покинув дом хозяев, гость может оказаться жертвой острого ножа, пули, подрыва… Но отчего-то он не опасался бывшего командира. Зато рыжебородый поселил в нем и страх, и тревогу. Тревогу от неясного. К какому поколению он относится? Чьим семенем он себя возомнил, что поучает опытного Мухаммада и насмехается над самим Саатом? Кто вселил в него такую уверенность в себе? Кубик? Или та сила, которая называется гаджетом? Саат назвал его властелином компьютеров и машинного разума. Что может сделать с человеком сила, без которой уже не обойтись, но которая внуку позволяет возвыситься над дедом, сыну – над отцом? Что она может совершить с человеком, возомнившим себя ее властелином? Уйгуры Умары, мрачные, как скалы Чатрала, и те забывают про многое, погружаясь в экраны своих телефонов, и снисходительно глядят на Мухаммада, когда он просит их установить ему мессенджер, в очередной раз «слетевший» из-за его неловкости.

А что это за новое оружие, имея в руках которое Саат с Чеченцем грозятся вспять поворачивать армии и принуждать к капитуляции миллионы? «Я уже сейчас в тысячи раз богаче вас, достойный профессор смертников. И многих других. Я заработаю большие деньги и открою дело, открою банк, где буду торговать мемами, вирусами и средствами против них. Мы с Саатом станем самыми влиятельными людьми, влиятельнее Илона Маска», – кичливо заявил рыжебородый наглец. Мухаммад не знал, кто такой этот Маск, однако поостерегся переспрашивать у молодого человека. Наверное, кто-то из клана Ротшильдов, о которых очень давно рассказывал сам Зия Хан Назари… «Самое главное сейчас, на этом этапе – сломать русских. Для их мозгов мы здесь готовим специальную операцию на Украине. А вы посмотрите, как оно разрушит изнутри веру русских в себя, в то, что они вообще – есть. После этого мы разберем русских на составляющие и пересоберем заново, в нерусских, в антирусских, а белые наложат на все русское приговор всемирного суда». Это станет первым применением глобальваффе. Так и сказал по-немецки: глобальваффе. «Вы услышите об этом, уважаемый профессор. Вы услышите, сидя в стройконторе где-нибудь в Бадахшане или в Кундузе, услышите и пожалеете, что наша с устатом слава и наши деньги миновали вас, и это было ваше заблуждение»… Наглец. Но что значит, разбирать русских, пересобирать русских? «Пересобирать мозги» – так это назвал Чеченец, указывая на кубик. Какая самонадеянность! Мухаммад представил себе, как рыжебородый, усмехаясь, берет на одну ладонь его мозг, похожий на большой грецкий орех, освобожденный от скорлупы, а на другую – голову таджика, помощника Клагевитца, и меняет одно его, Мухаммада, полушарие на таджикское. Орех – на каштан. И его беспокойство сменилось ужасом. Ужасом перед Чеченцем, не перед Саатом. Но он справился с видением, усилием воли воскресив в памяти Пустынника. У старика Пустынника вокруг пояса всегда имелась при себе бечева с гайкой. Она была обернута вокруг его пояса, и он умел во мгновение ока раскрутить ее и точным движением уложить всякого, кто встал на пути. Мог бы – и Саата. Мог бы – и Чеченца. Но, что гораздо важнее имевшейся у Керима бечевки, было оружие его особенной веры в связанность великого и ничтожного. Никакие кубики Чеченца не властны были бы и не будут властны над его сознанием. Значит, против Чеченца оружие есть. А против Керима – нет, потому что никакими пересборками рыжебородому и Саату не добраться до Джинна моста… Или добраться? Снова в Мухаммаде вспыхнул страх сомнения. В рыжебородом нет ни капли почтения к возрасту и к опыту. Он убежден в силе своего кубика и, даже более того, – в своей непобедимости и неистребимости. Он опасен по-настоящему, а грозный Черный Саат выглядит учеником при нем… Что, если рыжебородый познал адскую науку, как добраться до Джинна моста и рассеять его на молекулы? Как цельное, неделимое разъять, изъяв из него формулу подобия великого ничтожному, космоса – атому?

Так думал Мухаммад, ставя и ставя себя на место Пустынника. Кортеж уже подъезжал к Кундузу, и он сумел успокоиться. А, успокоившись, стал припоминать, что именно Саат с Чеченцем успели рассказать об их оружии. Саат обмолвился об универсальном ключе к «пересборке народов», назвав его «ключом Справедливости». А Чеченец пояснил, что есть две силы, которые противоречат друг другу. Это Вера и Справедливость. Они задают шизофрению у всех неверных. У всех, кроме русских. Человек Запада всеми силами избавляется от Веры, чтобы повысить свою устойчивость к собственной хрупкости твердого тела, к неминуемому саморазрушению от столкновения Веры и Справедливости – он даже пытается создать «бесполое существо», чтобы уравниванием прав подменить Справедливость. Он хотел бы убрать потенциал «разнополовой агрессии». У русских мозги другие – это густой мед, он перетекает из одного состояния в другое, гнется, а не ломается. Его на Веру и Справедливость не расколоть. Зато ему нужна Правда. Она почти как Вера и Справедливость, на Правде его можно поймать, разобрать на молекулы и пересобрать. Китаец тоже не прост, как сейфовый наборный замок. Не было в его шифре идеи Справедливости, зато теперь туда протиснулась идея Благополучия. А за ней придет и Справедливость. Так что китайская тактика ждать трупа врага на берегу реки больше не прокатит, китаец скоро сам уже проплывет трупом…

Вспоминая разговор, Мухаммад размышлял не столько о его сути, сколько о природе воздействия Чеченца на своего бывшего командира. Не гипноз ли? Зря они, что ли, помянули Фрейда? В немецкой тюрьме он часто слышал про гипноз, с помощью которого гуманные доктора стараются перевоспитать воришек и наркош. И про еврея-хитроплета Фрейда, эту дьявольщину придумавшего, тоже слышал. Но то – воришки… Профессору было удивительно услышать из уст Черного Саата про «пересборку народов». Нет, в простаках Саат никогда не числился, но прежде за такое сам мог кого помоложе и в зубы ткнуть, типа, не умничай. А еще удивительнее было наблюдать за тем, как этот боевик надевает на себя чалму своего старшего брата Джудды и мнит себя стратегом, каким был тот. Выходит, на тщеславии его «подловил» рыжебородый! Вот кто у них бросает игральные кости.

Вспомнилось и то, что Чеченец рассказал про другое оружие, которое назвал мемами. Это оружие тактическое, пояснил он. Мемы конструируются под различные иммунные системы – можно под китайца из провинции Хайнань, можно под башкира из Баргузина, можно под русского из Великого Новгорода, а можно под русского из Новгорода Нижнего. Можно под француза из Гаскони. Главное – собрать такой мем, который преодолеет иммунный щит сознания, заберется туда и будет там работать на энергии духа, направлять ее на то, чтобы она не пропускала туда надежды на единение и прочие сигналы, которые тот, кого Чеченец назвал словом «оператором», сочтет лишними. Цели задает оператор, а мемы создает его, Чеченца, умная машина. Иммунные щиты разные. Есть на сильных, типа, свободных людей, на всяких интеллектуалов, умников, мнящих себя самостоятельными единицами – в таких запустить мем совсем не сложно. («Это у нас называется „поймать на Эго“, – пояснил Чеченец, а Мухаммад отметил про себя короткий взгляд, который рассказчик в тот миг бросил на Саата), – наш мем этих берет в легкую так же, как коронавирус первыми сгреб тех гордецов, кто считал, что умнее Бога, закаливался, бегал по утрам и ходил в тренажерный зал. А можем дать запрос машине на мем-вирус для других, для слабых, податливых к слухам, скромных. Можно – для женщин – торговок на туркменском базаре, а можно – на медсестер в больницах Москвы. Есть на узбекских солдатиков и на немецких полицейских, есть на трудовых мигрантов в России и на сирийских беженцев в Европе. И для вас, южан-афганцев, есть свой мем. Знаете, какой, устат Мухаммад? Я это назову „мем Малалай“[52]. Или „мем мести британцам“. Такой мем нам выдала машина. Фокус в том, что наша Система подстраивается под любую фишку со „Справедливостью“. Поэтому британский спецназ снова и снова совершает у гильмендского камня[53] ритуальные убийства старейшин и детей. Все это есть вот здесь», – и Чеченец указал на коробочку с рожками. Мухаммад тогда не сразу сообразил, что он имел в виду. «Все в книге, а книга есть у нас», – поправил его Саат. И пояснил, что может понятнее объяснить гостю суть мема, их тактического оружия. Он вспомнил про старых знакомых – Логинова, которого назвал тем самым гордецом, которого следует поймать «на эго», и Балашова – этот слабак, и к нему надо подобрать «мем добра». И то и другое станет делом несложным, похвастался Саат.

Вспоминая это, когда за окнами автомобиля побежали улицы Кундуза, Профессор увидел мысленным зрением Логинова, его отстраненное выражение лица, его прямой красивый нос и тонкие губы, серебро в густых волосах. Какой он сейчас? Жив ли? Что знает о нем Черный Саат? А Балашов где? Почему их имена прозвучали из черных уст? Балашов мог стать за эти годы известным писателем, и тогда Саат сумел многое о нем разузнать. Мухаммад слишком хорошо знал своего бывшего командира группы, чтобы воспринять упоминание имен двух русских как случайность или фигуру речи. Нет, Саат – эмир мести, он не забыл ни ненависти к ним, ни жажды перерезать худой кадык Кериму Пустыннику, сохранившему писателю жизнь, вопреки его приказу.

Уже в Кундузе Мухаммада еще в течение нескольких недель преследовал рой мыслей-мошек. Они не отставали ни днем, ни по ночам. Думалось, что от судьбы ему не уйти, в этом суть знаков встреч с Саатом и с немцем на одной и той же площади Ужаса. Пусть так, не уйти, но и тут видятся два пути. Там, куда позвал его Саат, – пустота, а не смерть. Они с рыжебородым задумали покуситься не на людей, а на Джиннов моста. А он, Мухаммад, двигаясь по следам Пустынника, сумел осознать, что смерть смерти рознь, а худшая из смертей – пустота. Теперь второй путь неслучайности. Это Клагевитц. Да, не требуется зваться Профессором, чтобы догадаться: его мирная стройка – манок, а на самом деле впереди возврат в прошлое. В прошлое боевика. Уже не отпустит его с этого пути киргиз Бек. И он сам, Мухаммад, сделал выбор. Немец предложил выход, а он не улетел, а остался. Но немец не просто предложил, он дал понять, что сам рискует, а, значит, афганец ему нужен здесь. В качестве боевика? Инструктора? Легенды для уйгуров и других молодых смертников? А что, если нет? Что, если ему нужен свой человек? Тогда путь Клагевитца ему понятнее, он не ведет к пустоте саатовой, даже если тоже предопределяет жертвенную гибель. А что, если таким путем Аллах ведет его обратно к жизни? Что, если ему предстоит «отработать эту судьбу», выжить и еще раз жениться? Начать с начала в конце?

Укоренению этой мысли косвенным образом способствовала другая. Зачем им понадобилось уничтожить Россию? Ведь коммунистов и там уже нет? Не есть ли их глобальваффе, эта механическая сила, большее зло, чем коммунизм? И почему надо помочь «белым» судить русских, хотя в Гильменде ужас продолжают творить британцы, и их жестокости – следуя рассказу того же рыжебородого – куда ужаснее тех, что делали русские? Так не для того ли спас его Аллах могучей рукой бородача (а в том, что именно немец спас его от американского болида, он больше не сомневался), чтобы он понадобился Клагевитцу для того, чтобы заполучить агента среди тех, кто задумал покуситься на Джиннов моста, на цельное в человеках, и установить про-ад на земле.

Под воздействием новых мыслей Профессор стать пользователем соцсетей, где всякие умники объясняли происходящее. Он, предварительно помолившись, даже вступил в несколько групп фейсбука, хотя, чем ближе к зиме, тем реже обращался туда. Зима сулила иные, бытовые заботы. Надо было готовиться к холодам и думать о хлебе насущном, потому что, несмотря на заверения киргиза Бека, новой стройки талибы не начали, деньги местный новый вельможа тратил на верные ему отряды, на своих боевиков и им отдал все должности по хозяйству. Так что о новом оружии афганец вспомнил тогда, когда до него через соцсети долетело известие о том, что русские начали войну с американцами на Украине… А вслед за этим произошло то, чего он ожидал меньше всего, а ждал, оказывается, больше всего. Ему написал человек, в слоге которого он угадал руку Керима Пустынника… Письмо это укрепило Мухаммада в уверенности, что на второй путь ему указала высшая сила и высший разум. Что, если ему предстоит взять все зло на себя и… жить?

У генерала Смоленса родилась внучка. Она появилась на свет божий 15 августа 2021 года, и аккурат 15 февраля 2022 года он отправился к дочери, в Хартфорд. Жена находилась там уже как два дня, помогала по хозяйству, чтобы как следует встретить родственников и друзей семьи. Три месяца – достойный возраст для внучки. Родственники съезжались со всей Америки, и им, конечно, хотелось поглядеть на их родича, выбившегося в генералы. Был в их большой протестантской простой семье известный врач, но он давно умер. Есть профессор-японист, но он молодой, его не будет на дне рождения, он так и сидит в своей Японии. То ли в Токио, то ли в Киото. Смоленс лет десять назад попробовал использовать «японца» для своего дела. Так-то он этих профессоров недолюбливал и даже остерегался, памятуя об истории его предшественника Грега Юзовицки с альтер эго Чаком Оксманом, но япошки стали активничать, проявлять чрезмерную самостоятельность в Афганистане и в Казахстане, так что пришла команда их осадить руками талибов, и он вспомнил о родственнике-страноведе. Смоленс тогда был еще заместителем руководителя «афганских хлопот» в одном из отделов Оперативного директората ЦРУ[54]. Он запросил сведения о молодом человеке, и из посольства в Токио ему пришла справка, что парень читает лекции о связи между русским писателем Чеховым и мировоззрением японца, связался с христианами-самураями и даже вступил в клуб поклонников русского генерала Путятина. То есть двинулся мозгами… К счастью, этого умалишенного не будет на торжестве. Чертовы самураи, охмурили неглупого американского парня… Сам же Смоленс обязан быть на торжестве. «Не дай бог тебя вызовут твои ястребы из администрации, я их задушу, а тебе перекушу кадык», – пообещала добрая его фея, прежде чем сесть за руль непатриотичного «мерседеса» и уехать в Хартфорд. Как тут ослушаться…

Обстоятельства были против Смоленса – вот-вот начнется горячая война с русскими за Украину, и в любую минуту от него могли потребовать свежий доклад по оперативным комбинациям, подготовленным его отделом «Д» в Оперативном директорате. А комбинаций имелось несколько. И все-таки он уехал. Он успел провести очень важную встречу – и в путь. В августе, в те жаркие дни, когда армия под палящим солнцем оставляла Афганистан, а его люди из тени, наоборот, заполняли пустоту, Смоленс посмеивался над армейскими генералами. Двадцать лет они считали себя властителями Азии, а он ждал, когда трон будет отдан разведке, отвечающей за тайные операции. Так должно быть и так всегда бывает, полагал Смоленс – по-настоящему миром управляет немногочисленный пул разведчиков. В подтверждение своего убеждения он получил чин генерала и повышение по службе. Тогда новоиспеченный начальник, несмотря на афганские обстоятельства (так бегство армии называли армейские коллеги), сумел навестить дочь и повидать крохотное существо, которым пополнилась семья. И он помнит миленькие ножки с перевязочками, теплые как свежевыпеченные булочки. Бейгелс… После этого Смоленс три месяца не был у дочки, а внучку лицезрел только на фотографиях. Поэтому понукания жены ему не требовалось, чтобы генеральскими могучими руками раздвинуть тучи дел мирового порядка и оставить Вашингтон ради Хартфорда. По пути, устроившись поудобнее на заднем сиденье просторного «крайслера», начальник отдела «Д», новой секретной группы в департаменте, представлял себе две большие приятности. Путь не близкий, больше трехсот миль. Вот он, дед, целует маленькую розовую попку, а крохотная ладошка в ответ хлопает его по животу (худеть пора, а некогда). Это первая приятность. Ей он щедро поделится с семьей. А второй приятностью не поделишься ни с кем. Ни с кем, кроме, пожалуй, его феи, его генеральши. Да, ему приятно, когда ему жмут генеральскую руку, заглядывают в глаза, осторожно касаются плеч штатского пиджака, где угадываются, проступают его звезды. Джон, дорогой, какой же ты стал! Мистер Смоленс, грейт! Великий! Как же ему хочется услышать такой эпитет. И бейсбольной битой заколотить его в ухо тому негоднику, который до сих пор портит его карму. Сдох же уже, чертов Юзовицки[55]… Заставить покойника Юзовицки выслушать вот это «грейт» – стало бы самой большой приятностью… Смоленсу вспомнились заботы последних дней перед поездкой. Это все были те дела, за которые Смоленсов назовут великой семьей Америки. А сам он оказался в кругу тех людей, которые сейчас вершат и еще долго будут вершить судьбы мира. Очень узкий круг… Он, генерал Смоленс, готовит целых три сверхсекретных проекта. Первый проект – это теракт в Германии. Взрыв. Взрыв должен стать очень опасным, а его следы уведут немцев в Россию, к русским националистам. Их там называют патриотами, и это очень удобно, грех не воспользоваться. В администрации считают, что без взрыва немцев не раскачать на ведущую роль в большой войне против русских в Европе. Надышались они русским газом, ожирели, обрюзгли боши. И три дня тому назад Смоленс несколько часов подряд в «зеркальном офисе» вел деловой и уже вполне конкретный разговор со своим приближенным, с человеком для таких дел. Его Смоленс называл коротко: Отто, имея в виду Скорцени. «Зеркальный офис» – это бункер, защищенный от прослушки, хоть чужой, хоть своей. Отто обрадовал: есть люди, есть план, есть подходящие цели. Грохнет так, что сам Адольф в земле очнется. Что Адольф, сам Сталин перевернется в кремлевской стенке. Кирпич раскрошится, так грохнет. Смоленс и Отто здорово посмеялись, а когда поднялись из-под земли в кабинет Смоленса, то начальник не пожалел подчиненному отменного шнапса из Шварцвальда. Об этом заранее позаботился его адъютант… Вкус свежей груши заиграл на языке при одном воспоминании, и пассажир «крайслера» облизнулся. У дочки можно рассчитывать в лучшем случае на скотч средней руки и на неплохой коньяк, который он же и везет.

Второй проект он с Отто не обсуждал и считал его более интересным. Для этого ему привезли другого человека, совсем специального человека. При соблюдении глубокой конспирации ему из Германии доставили офицера украинской разведки. В Германии он основал частное охранное предприятие особого типа. Резидент ЦРУ в Киеве охарактеризовал это предприятие так: «идеологическая ЧВК». На вопрос Смоленса, кто за ней стоит, кто создатель, резак ответил, что это сами украинцы, с его и с божьей помощью. И что парни стоящие, головорезы те еще, но с мозгами и с технологиями. Особенно их главный. Кличка – Яго. Фамилия – Яг. «Если все украинцы похожи на этого, то русским конец» – так охарактеризовал резак этого Яго и то же генералу Смоленсу при первом же взгляде на сорокалетнего крепыша с коротким чугунным подбородком. Он был одноглаз, а единственное око меняло цвет от черного до цвета темного нефрита. Набитые кулаки, рваный шрам от виска к незрячему, пустому глазу. «На ком он набивал: на мешке или на живом материале? Если второе, то тело после его набивки недолго прожило». Чем-то Яго поразил Смоленса. Чем? Необычным английским? Гость владел этим языком как родным, не чета латиносам и нью-йоркским неграм. Его английский был тверд и легок одновременно. Но имелась особенность, которой он ни в ком ранее не встречал. Смоленсу во время долгого разговора тет-а-тет пришло на ум, что в мощном теле украинца скрыты два механических устройства. Одно – это гениальная языковая машинка. Другое – напротив, сродни крохотному ядерному реактору, который по сосудам этого Яго гонит яростную черную кровь. Яростно-холодную. И Смоленсу стало не по себе, как будто в его среду доброго христианина проникло нечто сильное, древнее, хищное и ледяное. Так стало не по себе, будто в желудке кусок бифштекса превратился в неподатливую жилу и не желает быть переваренным. Впрочем, тогда Смоленс успокоил себя, что и с такими справится Америка и из таких выстроит свою фалангу. На Яго у Смоленса имеются виды. Он будет осуществлять план куда более мощный, дальновидный и коварный, чем тот, который готовит Отто. Как понесется мочилово между русскими и украинцами, как залезут Иваны в те земли, названия которых Смоленс пока не научился верно произносить даже после стакана виски (кха, кха – плюнуть, харкнуть легче, чем вынести эти славянские хрюканья), – как зайдут, так будет всему русскому миру такой подарок от Смоленса, что немцы вздохнут с облегчением и в ноги бросятся кланяться, потому что Смоленс снимет с них бремя вины. Если заслужат, конечно. А если заслужат, то и план Отто не придется пускать в ход. Это будет новый Нюрнберг, уже над Кремлем. (Смоленс, как и всякий истинный начальник, обрел умение мгновенно присваивать себе те планы, которые предложили ему другие и которые показались ему гениальными.)

«Крайслер» остановился на АЗС, не доехав четверти пути до Хартфорда. Водитель приспустил стекло. Смоленс сквозь пластик перегородки, что отделяет пассажира от шофера, присмотрелся к лицу заправщика. Тот нагнулся, слушая, сколько и что заливать в просторный бак прожорливого лимузина. Это был обычный чернокожий, ленивый, полногубый, нахальный. Это был человек, который может себе позволить плюнуть в салон белому водителю, если сочтет тон его просьбы заправить бак недостаточно уважительным к нему. Нос картошкой, как у Иванов, – так он их себе представлял. «Русский – белый негр», – такая фраза родилась в голове у генерала. Тут ему вспомнились слова Яго, сказанные три дня тому назад: «С русскими надо поступать так, как вы не сумели поступить окончательно с неграми. Негры теперь вам житья не дают. А от русских необходимо избавиться, иначе они не дадут нам жить». Смоленс не во всем был согласен с таким тезисом, негров в Америке он считал далеко не худшим злом. Что касается русских, то тут украинцу карты в руки, тут ему виднее.

Смоленс поинтересовался у Яго, как можно загнать в гетто того, у кого в одной руке ядерный чемодан, а в другой – гиперзвук. И получил ответ: «Это непросто, но возможно. Надо сделать так, чтобы мир согласился с вами и с нами провести над русскими Нюрнбергский процесс. Новый Нюрнберг». – «И что тогда? Они откажутся от гиперзвука?» – «Они самоликвидируются. Русский существует, пока существует миф о его душе и его правде. Он живет в грехе, но верит в то, что хотя бы на дне той самой души есть свет, есть неделимый центр, и там – правда, тоже неделимая и абсолютная». – «Какая правда? Они что, все поголовно безумцы?» – «Они русские. Не относительная, не релятивистская правда. Разрушь в русском эту веру, заставь покаяться в том, чего и не было, и именно в том, чего не было – и он вымрет мгновенно, он распадется. В этом отличие русского от немца». – «И как сделать этот Нюрнберг? В тот раз перед судом разбили немцев и взяли Берлин. Предлагаете взять Москву?» – «Сейчас это совершенно не обязательно. Вы не берете в расчет собственные достижения – информационные технологии. Русский должен совершить такое, чтобы весь мир содрогнулся, увидев содеянное по всем мировым каналам. Мы это называем механизмом единой правды. Весь мир без исключений. Это должна быть Сабра и Шатилла в квадрате, в кубе, в пятой степени. Ядерный взрыв в мирном городе, Хиросима в Харькове, в ответ на какую-то их военную неудачу. Нужен только толчок, событие, инициация в ад. А дальше – дело техники. Мы уже обладаем технологией, которая разрушит после этого „русскую душу“. А вы обеспечите новый Нюрнберг». Смоленс покачал головой. Он предполагал вести разговор о серии информационных провокаций в Донецке, чтобы подтолкнуть русские войска к маршу через Донецк на Киев и Харьков. Кремль, вопреки расчетам аналитиков ЦРУ, никак не решался начать войну, и нужно было вынудить его к этому. Это и был третий проект. Но план Яго был куда более дерзким. Украинец, видя, что его визави сомневается, подмигнул единственным глазом: «Уничтожить русского нужно окончательно, и сделать это можно только изнутри него самого. Поймите это, генерал. Поймите, наконец, что даже раздробив его страну и успокоившись на этом, вы добьетесь временного успеха. Только окончательное гетто». «Хорошо. Изложите подробности. Изложите пошагово, как следует действовать и во что это обойдется нам». И тогда Яго изложил свой план, который представлял собой иерархию провокаций с просчитанными ответными шагами, медийными эффектами и с невероятной, масштабной целью. Это была шахматная комбинация в стиле Фишера, это была авантюра, но авантюра не безумная и не дорогая, и ею украинец сумел увлечь Смоленса. Слушая, переспрашивая, уточняя, генерал похвалил про себя аналитиков в Лэнгли. Они сумели убедить туговатых парней из Вашингтона в том, что украинцы только кажутся «почти русскими», а на самом деле их не за дорого можно превратить в антирусских.

Водитель «крайслера» поднял стекло, заправщик остался за ним, и на сердце генерала стало спокойно. Легкое настроение в предчувствии встречи с родными его девочками овладело им, хотя уже на самом подъезде к Хартфорду к радости примешалось беспокойство. Оно поначалу было едва ощутимым, как крохотная заноза, вдруг попавшая в глаз. Проезжая, Смоленс обратил внимание на щит с рекламой, которая прежде ему не встречалась. На черно-красном фоне – изображение ядерного взрыва. Рыжий гриб вырвался из бутылки кока-колы. Заноза – ни на чем не основанное предчувствие, что крохотный ядерный реактор в груди украинца, будучи им, Смоленсом, выпущенный на свободу, превратится в гигантский ядерный гриб, который накроет их всех – жену, дочь, внучку. Ерунда! Смоленс отогнал от себя скверное видение, он напомнил себе, что верит в Бога, а в предчувствия не верит. Щит исчез из вида за изгибом трассы. Обозрев оставшийся простор неба и поля, Смоленс провел ладонью по лбу и обнаружил на руке пот. Смоленс опрокинулся на сиденье. Врачи потом спорили, что за приступ с ним случился. То ли давление прыгнуло из-за протуберанца на Солнце, то ли просто раскачало в пути, то ли это приступ Меньера из-за резкого оборота головой назад. О том, что он увидел перед приступом, Смоленс не сказал врачам, и сам едва мог и желал вспоминать – об обугленном тельце внучки, о ножках в перевязочках, оплавленных как у куклы, оказавшейся возле костра по недосмотру.

Когда «крайслер», ровно урча, поднялся на холм и замер возле белого, свежевыкрашенного крыльца, встретить главу семьи вышла пестрая радостная ватага. Светило солнышко, оно играло на лицах, бликами скользило по вымытым стеклам окон. Все в нетерпении ждали, пока генерал выберется из машины, и бросились в его объятия, соблюдая, впрочем, очередность. Жена обратила внимание на бледность его щек.

– Ты в порядке? – с укоризной спросила она.

– Мало спал. Устал.

– Возьми себя в руки. Тебя так ждали…

Фея крепко взяла Смоленса под локоть и повела в дом.

– Был Госстрах, а стал Госужас[56], – негромко бросил Топорков Сербову, когда оба оказались рядом возле дверей дома 2, что на Большой Лубянке. Майор Топорков вышел после совещания раньше и курил на улице. Дожидался ли он коллегу, или так вышло само собой, Сербов мог только догадываться.

Топорков имел внушительный вид. Широченные плечи, низкая посадка туловища, непропорционально крупный торс. Он казался ниже Сербова, хотя был на полголовы выше. Крупное, лошадиное лицо с огромной нижней челюстью, отсутствие шеи. Сербов помнил, что Топорков в прошлом был неплохим борцом-вольником. Сорок пятый размер ноги. Устойчивость. В советские времена тренеры охотно отбирали в секции вот таких, с перспективным размером ноги.

Аркадий Сербов остановился возле давнего знакомого. Тот слыл шутником, но в чем соль нынешней шутки, он не сразу сообразил, хотя сама-то хохма – с длинной бородой.

– Мы существуем в эпоху переосмысления. Когда старому придается новый смысл. Или, точнее сказать, значение. Значение ведь не предполагает назначения… – пустился в объяснение Топорков. У него ловко выходило говорить, не выпуская изо рта самокрутку. Он удерживал ее уголками губ. От этого лицо, даже когда он не курил, а по мышечной привычке, носило выражение кривой, недоброй ухмылки.

– Пойдем на Ногина, пельменей поедим! Майор приглашает подполковника. Ведь как сейчас я трактую – Госстрах – это было со страховкой, с гарантией. А сейчас – ужас, как работаем!

Теперь подполковник Сербов понял, на что намекает Топорков. Оба они вышли с совещания у начальства ФСБ недовольными и даже сердитыми. Собрали их по серьезному поводу – как обеспечить гладкое проведение ПЭМФ в условиях усиления диверсионных угроз и провокаций со стороны разных иноагентов. Государственная задача первостепенной важности! На уровне выборов. Майор Топорков, служащий по части «внутреннего КГБ», как он сам шутил, используя устаревший термин, исходил желчью и жаждал крови. Оказавшись вне стен Конторы, он дождался Сербова и после короткой прелюдии высказал то, что наслоилось на могучем сердце. Начальство стало ватным, всего боится, дует на холодное. В советские времена таким деятелям, как Кальтенберг, кто-нибудь случайно перешиб бы позвоночник. Разина застрелил бы в Берлине палестинский юноша, как гея и вселенского обормота. Ну а лучше всего было бы дать по голове какому-нибудь деятелю из фонда Эберта в том же Берлине, чтобы думали, что говорить, кого поддерживать, кому деньги давать и на что. Вы нам вредите – получите – распишитесь! Совсем немного решительности, и им неповадно будет лезть в наш монастырь, они в своем дерьме захлебнутся.

– Я так миркую, таким мразям спускать с рук, щеки подставлять – щек не останется. Ведь остались среди твоих бывших парней нормальные, умелые ребята! Это же не грохнуть Яндарбиева в Дохе. Просто отшлепать пару шкодников в назидание потомкам. Как думаешь, интеллектуал ты наш?

Аркадий сделал жест, который можно было принять и за согласие, и за возражение. Сербов слыл мастером на такие жесты. Он знал взгляды Топоркова, но не вполне их разделял. Возможно, поэтому он стал подполковником, а приятель ходит в майорах. Самое главное в их работе – не отрываться от реальности. Ни СССР, ни КГБ больше нет. Ни власть, ни, по большому счету, народ не хотят их возрождения в прежних формах. Запад – силен. Не столь силен, как казалось еще десять лет назад, но достаточно силен, чтобы за какое-нибудь чмо из фонда Эберта выкатить непропорциональный счет. И по нему придется платить. На самом деле с санкциями во время войны не стоит шутить, а уж с поставками оружия хохлам – тем более. Ему, неглупому парню Аркаше Сербову, уже год назад было ясно, как все серьезно и насколько жестокая схватка им всем предстоит… Смертельная схватка… И он нынче собрался было порадоваться за то, что не только ему, наконец, открылась эта истина, эта тайна за семью печатями, эта очевидная очевидность… Он обрадовался, что в Аптеке[57] некоторые тоже спустились на землю, поскольку, судя по нынешним лицам их с Топорковым начальников, им накануне тоже как следует поездили по ушам на самом, самом верху. На овощной лоток были похожи эти лица, у кого – помидором, у кого – морковкой, а у главного начальника – репкой. Но нет! Оказывается, главная цель – ПМЭФ! Не дать Западу сорвать демонстрацию нашей открытости миру, нашей привлекательности. Нашей неизолированности, экскьюз май рашн! Это репетиция перед выборами, намекнули начальники. Какие выборы, чуваки, где сейчас мы и где выборы? Мы там, где фронт, а фронт… Не дай бог в слух сказать, где. Один военкор так сформулировал: «Весна 2022-го – это ноябрь 1941-го»… Но! Это не значит, что следует кидаться в топорковщину. Профессионал – не шпана, которая разменяется на обиду. Нужно осознать опасность, просчитать условия наибольшей угрозы и способы справиться с ней. Весь мир, затаив дыхание, будет ждать, когда же рухнут эти русские под градом ударов Запада и как это крушение произойдет. И в момент наивысшей угрозы отразить удар с невозмутимым лицом – вот это капитал.

Сербов нынче докладывал по своему направлению. В Германии, в Берлине, те самые негодяи из фондов Эберта и иже с ним неделю назад собрали так называемых оппозиционеров всех мастей. Банковал Кальтенберг. Устроили игру в конспирацию, собирали вражин по всей Европе, проводили отбор, расселили по мелким отелям, по всему Берлину, а место сбора объявили им за день. Агенту Сербова, молодому эстонцу, с большим трудом в последний момент удалось проникнуть туда. «Все плохо», – с этого начал он свой устный отчет. Сербов не любил таких оборотов речи. Все плохо было в Хиросиме. А у нас пока все совсем еще не плохо хотя бы потому, что все совсем плохо в любой момент может еще стать. Всем. Как сказал «нольпервый», зачем нам мир, если в нем не будет России? И Сербов с «нольпервым» в этом согласен. Но не согласен с агентом. «Что именно плохо? Конкретно что? Повелся на обычную болтовню?» – подцепил он агента. Эстонец был хорош уже тем, что ко всему относился серьезно. «Плохо это, плохо. Когда они сделают то, что они обсуждали, вы не сможете с ними справляться. Это будет хуже, чем они сделали батьке». – «Что они такого сделают?» – «Они придумали систему». – «Какую еще систему?» – «Электронную». Плох был эстонец тем, что из него все приходилось тащить клещами. «И что?» Постепенно Сербову удалось узнать от агента, что среди оппозиционеров проявила себя группа айтишников, в руках которой, с их слов – оружие, которое позволяет вести подпольную работу в России, оставаясь практически неуязвимыми. Сейчас они начали раздавать ключи доступа к нему разным активистам и учат ими пользоваться. Активисты названы бригадирами, они формируют бригады внутри России по темам, которые они называют «формами протестной расшивки». Каждая из бригад обретает свой мем, по которому ее члены определяют «своих». Группой айтишников, мастерящих эту систему, руководит некий человек Кальтенберга, то ли по имени, то ли по прозвищу – Крамарь, а система названа горизонтальной ВПН и представлена как грозное оружие оппозиции, которое станет геймченджером и в войне на Украине, и в борьбе с режимом внутри России. Ничего более конкретного эстонец рассказать не смог, поскольку, как выяснилось, к обсуждению технических особенностей в рабочих группах он, не будучи айтишником, допущен не был. Слышно агента было отвратительно, для связи он выехал из Берлина куда-то в бранденбургские леса и звонил оттуда по телеграму. Связь то и дело прерывалась, но Сербов проявил настырность и пытал эстонца до тех пор, пока не составил себе хотя бы общее представление о произошедшем в Берлине «шабаше антирусских». Он сумел уложить в единую схему то, что услышал от агента, и то, что его подчиненные накопали в интернете о слете оппозиционеров. Получилось складно. Даже о вирусах, которые смущают умы, оказывается, много чего имелось в открытом доступе. И только один сюжет, вытянутый Сербовым из эстонца, остался повисшим в воздухе, ничем не подкрепленным. Когда Сербов зацепился за слова агента, что будет плохо, эстонец, пытаясь объяснить, что же именно будет плохо, сказал так: «Все должно кончиться русским Нюрнбергом». Первым желанием Сербова было отбросить эту ерунду и не идти в непонятное, как он любил говорить сыну, проверяя его задания по математике, но что-то побудило его и здесь насесть на эстонца. И тогда агент упомянул о некоем «необычном» тренере, которого другие участники сборища в Берлине называли Укром. Тот не выступал на общих панелях и не общался с участниками, а обучил чему-то группу избранных за закрытыми дверями. Это были молодые ребята, юристы, психологи и айтишники из регионов России, из Беларуси и из Казахстана, всего тридцать человек. Укр провел с ними четыре часа, и после этого его увезли на лимузине с затемненными стеклами, а его подопечные вышли «тяжелыми, как воду возили», и разбрелись поодиночке, как приморенные тараканы. Из обрывков их разговоров агент, среди слов, ему вообще не знакомых, запомнил упоминание какой-то методички, то ли про Адама, то ли про Адамов. Агенту удалось увидеть Укра только один раз, со спины, уходящим в сопровождении телохранителя, и не вышло сфотографировать камерой, встроенной в очки. Чему он учил? Этого эстонец не смог выяснить толком. «Что-то там с мозгами. Что-то там с сознанием. Так мне ска-азали. Больше ничч-его не сказа-али. Собира-ает мозги, пересобира-ает мозги. Жизнь на смерть», – только и смог объяснить бедный парень. Сам он был не айтишник и не журналист, а из экологов. «А при чем тут судить Россию?» – напомнил Сербов. «Эт-ти молодые будут судить Россию. Так мне сказа-али». «Судить русских?» – переспросил агента Сербов. «Не-ет. Сказа-али, Россию, не русских. Именно-о так», – обиженным тоном возразил эстонец. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не квакало. Пусть сперва победят, а потом судят», – так ответил Сербов своему человек, испытав помимо воли обиду или раздражение на него от недоумения – как это, судить страну-победителя? Такое недоумение – естественно, оно в генах заложено. Снова и снова осмысливая рассказ эстонца, он так и не сумел «пришить» его к какой-либо фактуре. Но и избавиться от беспокойства в связи с появлением среди кальтенбергов невыявленного Укра он тоже не смог. Как связаны Укр и суд на Россией? Аркадий ощущал наличие такой связи и особым, сербовским чутьем, которому доверял, – угрозу. Жена любит говорить про «рептильный ум», тот ум рептилии, который сохранился на дне сознания или подсознания – Фрейд его знает, в чем разница – и который просыпается, востребуется при приближении настоящей неосознанной опасности. «В тебе снова ожил рептильный ум», – могла сказать его супруга, когда он просил ее не возвращаться с вернисажа на «Заводе» через площадь Курского вокзала, а заказать такси к галерее. «Мы с девочками хотим пройтись. И мы не боимся твоих бомжей, если уже они есть в нашем богатом государстве». Дедушка у нее был очень большим советским партийным работником, а папа – экономист, доктор наук… Жена утверждает, что рептильный ум прячется и дремлет в мозжечке, как крокодил в глуби Амазонки. Да хоть в заднице, точнее, в спинном мозге копчика… Если бы не его рептильный мозг, однажды его красивую и шибко умную либералочку и ее подружек раздели бы, как миленьких, вокзальные бомжи. В переносном и, не дай бог, в прямом смысле. Хорошо, чуйка сработала, и он с полтренировки помчался ее встретить. Еле успел…

Подполковник долго раздумывал, докладывать ли начальству о новом опасном техническом инструменте, о ВПН, о каких-то формах расшивки, о мемах, призванных смутить русские мозги, или надежнее доложить, так сказать, в общем плане, как поступают его более осторожные коллеги. Коллеги после тех нагоняев, которые обрушились на разведку после неудач первого месяца в Харькове и под Киевом уже дуют на холодное. А еще недавно ходили гоголем… Все-таки Сербов решился и доложил. Опыт подсказывал ему, что в сообщении агента про «партизанский ВПН» прячется что-то действительно важное и новое. Англичане, американцы сейчас ловки на всякие опасные стартапы, а украинцы с их подвижными неусидчивыми мозгами – и подавно. Они более гибкие во всяких информационных гадостях, чем русские. Они – ртуть, а здесь, в Москве, нужно каждую запятую в ста кабинетах заверить, и в девяноста девяти из них никому ничего не нужно. Но, рассудил Аркадий, если есть один, где могут понять, заверить и поддержать, то стоит рискнуть.

В кабинете начальника Сербову повезло, его обитатель доклад Сербова выслушал вполуха. Он пребывал в своих мыслях и, видимо, оценив не суть, а гладкость речи подчиненного, санкционировал его выступление на совещании: «Складно говорите, подполковник. Не то, что некоторые. Давайте, Сербов, не подведите там»… И вот подполковник Сербов изложил на совещании свои соображения о том, как Кальтенберг и его люди готовят «горизонтальную сеть» врагов-подрывников по всей России, а также о том, как группа некоего Крамаря на грант фонда Эберта создала специальное средство конспиративной связи для так называемых бригад, которым надлежит составить огромную горизонтальную сеть, не имеющую видных лидеров. Лидеров всегда легче выявить и посадить или урезонить как-то иначе. А тут вместо них появились незаметные бригадиры. Принцип конспиративных ячеек. Сигналы по сети передаются через особую систему ВПН, наделенную свойством гибкости и изменчивости – она постоянно меняет коды, а эти коды разные для разных бригад. Коды раздаются бригадирам индивидуально, и они фактически получают в руки локальный мессенджер, воки-токи для контактов внутри бригад, так что общаться они смогут почти незаметно для Роскомнадзора. А теперь вопрос: зачем им общаться? В чем цель общения? Одни бригады будут воевать за деимпериализацию Бурятии и Дагестана, другие, «мирные дети» в Воронеже и в Новосибирске – за мир и против агрессии, третьи, «антифашисты» Новой Москвы и Петербурга – за свободу от «рашизма», четвертые – где-то на Кубани – за вольницу казацкую, как на Украине. Это и есть формы протестной расшивки. Но и те, и другие, и третьи, и четвертые, а также пятые и десятые будут в состоянии по всей России в один момент парализовать железнодорожное сообщение – конечно, по команде из некоего центра. А где центр? Группа Сербова сумела идентифицировать Крамаря и выявить его связи не только с Кальтенбергом, но с БНД и с канадской разведкой. Это дало подполковнику пусть шаткую, но все-таки почву под ногами – его высокопоставленные аудиторы услышали знакомые названия и привычные слова: БНД, выявлены связи… Про мемы и тем более про Укра с Нюрнбергом Сербов упоминать не стал. Лучше синичка в руке, чем пинок под зад… Начальники изображали строгий вид, но слушали и что-то записывали в единообразные блокноты единообразными ручками. Сербов тоже изображал строгий вид, он даже надел очки с простыми стеклами, которые держал для таких случаев. Очки отчасти скрывали цепкость широко расставленных глаз и скрадывали величину тонкого, хищного носа, который был повинен в том, что Сербова нет-нет, а принимали то за азербайджанца, то за еврея, хотя фамилия могла бы навести на мысль о происхождении его предка… Итак, очки, доклад, генералы. Генералы остались докладом довольны…

Топорков, выдержав паузу, выкурив сигарету, повторил предложение сходить в знаменитую пельменную. «Чего-то ты не договорил, Аркаша. А ведь ты очки пристраиваешь на лице по особым случаям. Некоторым окуляры – для придания вида недостающего ума, у тебя обычно наоборот. Признавайся, что утаил от наших фельдмаршалов?»

Сербов про себя чертыхнулся на прозорливого коллегу и согласился пройти с приятелем до пельменной. Топорков взял его могучей лапой под локоть, так что одно плечо задралось вверх, и они двинулись. «Пусть наружка сломает голову, кто из нас кого ведет», – пошутил крупный человек. По пути Сербову приходили в голову всякие глупости – как бы он освобождался от такого силового захвата, как бы ударом в шею справлялся с этой гориллой. А еще ему подумалось о гордости. Гордость – это вопрос идеологии. А идеология – это схема конструкции. Система, или, упрощая, государство, сейчас поставлено под тяжелейший пресс внешней нагрузки, и в ней заново измеряются напряжения, проверяются его сочленения на каверны и трещинки, на прочность – это где металл или камень, а где и на гибкость, а где и на способность пропускать воздух, то есть дышать. Пластик или дерево? Но вот тут нюансик вырисовывается между ним, Аркадием Сербовым, и Топорковым. Он – человек системы, часть ее конструкции, ее идеологии. Поэтому он не в бизнесе, хотя мог бы… Топорков – это тоже система. Да еще с какими маховиками система. Но их с Сербовым системы – разные. Внутри самой системы – разные системы. Это хорошо, когда в отряде люди разные. Хороший командир каждому найдет свое место, и плохой стрелок выйдет хорошим радистом. А когда сами идеологии разные? Грохнуть Кальтенберга? В глазах Сербова – это слабость конструкции, а не ее сила. И не дай бог – ее суть.

Ничего этого Сербов Топоркову, конечно, не сказал, совершая путь к пельменям. Топорков – офицер Конторы, дослужившийся до майора, а значит – существо чувствительное и обидчивое. К тому же имеется у него повод для ревности. Капитану Топоркову лет восемь назад светило повышение в должности по линии Пятой службы, но он тогда служил в командировке в Краснодаре, в местном Управлении, и допустил косячок по Украине. Так уж вышло, что Аркадию Сербову, тогда тоже по Украине работавшему в той же службе, довелось разрулить этот косячок для Конторы. Он тогда и не ведал, что тем самым задержал повышение знакомого по службе. Все по-честному, повода для претензии к нему у Топоркова не было, но среди сослуживцев часто так – вроде и нет претензий, а осадочек остался. Повышение-то отложили, задержали, и вот Сербов – с двумя звездами, а Топорков – с одной. Но бог с ним, переживем… Но вот Украина… Сербову все еще не давал покоя Укр.

Сербов помнил, что Топоркова после его неприятности с Украиной на время определили на передержку в группу, которая занималась информационной безопасностью во Второй службе, отдельно от ЦИБа, при ОРУ. У нас так – если что-то у кого-то не вышло, если кто облажался, то будь любезен в ссылку, побездельничай, позанимайся информационной безопасностью. Начальство считало, что тут хоть не навредит… Топорков в группе задержался и теперь возглавлял ее. В этом качестве он может оказаться полезен, счел Сербов. Да и Топорков, конечно, не просто так покуривал, дожидался коллегу. Так что Аркадий решил поделиться с коллегой своим «непонятным», тем, что не стал доносить до «фельдмаршалов». А потом послушать, что тот об этом скажет.

И вот коллеги расположились за столом, перед ними – тарелки с пельменями. Сметана, ржаной хлеб. Горчица в банке а-ля СССР. Ближе к лапам Топоркова – графин с водкой. Водка ледяная, стекло в поту. В другом графине – уксус. У Сербова – чай в мельхиоровом подстаканнике с большой, лебедем выгнутой ручкой. Сербов непреклонен, он в отказе выпить с коллегой по сотенке.

– Не пойдет. Вечером тренировка.

– И что? – Топорков сразу понял, что не уговорит Сербова, но проверял того на прочность, видимо, испытывая при этом свое удовольствие. – Твои соперники испугаются запаха простой русской водки? – сам майор в охотку налил себе из графина. В таком же графине ему принесли и уксус.

– Смотри, не перепутай, – посоветовал Аркадий. При виде графина с водкой у него началось слюноотделение. Но у него на такой случай имеется свой метод. После второй чеченской Сербов представляет себе отца, который в Отечественную был военным хирургом. Отец рассказал, как подписывал расстрельные грамоты на тех, кто в госпитале своровал хоть грамм спирта… В Гудермесе выпить хотелось непрерывно, и удержаться от того, чтобы не увести откуда-нибудь огненной воды, казалось, невозможно. И однажды отец в его мозжечке подсказал: Аркаша, руки прочь. Не тронь чужое. Трое друзей отправились утолять жажду в «село», а он, напуганный видением отца, остался. Этих троих нашли, только без голов. А он вот живой и с головой. Опять же рептильный мозг не подвел…

– Уж не перепутаю, – усмехнулся Топорков, – жидкости эти разных плотностей. При легком взбалтывании это выявляется. Это как либералы в нашей стране. Чуть взболтай – и вот он, потек на Запад…

Аркадий кивнул. Он проследил взглядом за тем, как вилка в руке Топоркова совершает путь к тарелке, а потом в большой рот и там задерживается, будто с грустью расставания провожает очередную пельмешку во вместительный желудок. Он мысленно сравнил себя с майором. Он не умеет есть вот так, с расстановочкой, ему на это не хватает времени, его как будто что-то еще ждет впереди. Дело? Подвиг? За Родину? Ой ли… Или вот кулаки. Топорковские – вдвое к его, сербовским. Как и плечи, хотя он узостью кости тоже не отличается. Итак, кулаки. Топорков ударом такого кулака свалит быка. Но если на голове быка будет каска, а, тем паче кевларовый шлем, сломает себе Топорков кисть – и конец войне. А вот этим кулаком – Сербов сжал и сразу разжал ладонь, сделав вид, как будто у него рука затекла, – он проникнет сквозь армейский бронежилет и сквозь шлем, не говоря уже о каске. Особенным ударом он вышибет прячущийся за ними ливер или мозги. Спасибо Асланычу, который учит такому удару и не выносит лени, зазнайства и запаха плохой водки. Чача – другое дело. Но тогда только настоящая чача, которую, если поджечь в чашке спичкой, то выделит чистый аромат винограда… Вот какая должна быть идеология.

– Ну, так что, колись, товарищ подполковник, зачем очки? – поинтересовался Топорков.

– Зачем Володька сбрил усы? Ладно, расколол, молодец. Медаль тебе, герр Топорков… – так начал Сербов и обозначил свой интерес к непонятному. Так и сказал: «Очки случились из респекта к непонятному. Ты вот что-нибудь слышал про то, как укры и немцы собрались монтировать нам новые мозги? Тут прилетела нам одна непоняточка». И Сербов испытующе глянул на Топоркова. Тот степенно отложил вилку, вытер рот треугольником белой салфетки. Выпил до дна и, не налив по новой, дал свой ответ. Вид он принял самый серьезный:

– В долю на орден берешь?

– А если на люлей?

– На люлей мы все в доле. А на орден – это тема. За мозги сейчас и награждают, и платят. Илью Ростовского помнишь? Ему генерала дали и какую-то бляху на грудь, потому что у нас в стране тоже должен быть свой енерал, который главный по тем тарелочкам, которые в шкафу[58]. Нашим «фельдмаршалам» без такого енерала никак НАТО не одолеть. Ментальные войны – это тебе не ядерный щит.

– А что, у натовцев такие генералы есть?

– Еще как есть. Иначе как бы они хохлов в укров заморочили?

– А у укров тоже есть?

– А хрен их знает… Теперь есть, наверное. Все лучшее – украм.

– Как думаешь, а что может значить такая хрень – с позиции вот таких ментальных генералов? Была в мозгах жизнь, а пересобрали в смерть?

Тут Топорков снова протер губы, но не только губы, а лоб и шею. Наполнил стопку. Не выпил.

– Хочешь, дам тебе один отличный совет? Бесплатно.

– Давай.

– Есть такое русское слово – херота. Грубое, жесткое слово. А ты измени его, смягчи, скругли. Вместо хероты говори «херотата». Та-та.

– К чему мне? Я вообще редко ругаюсь.

– Ты, Аркадий, целый подпол. Должен знать и понимать родную речь! Мягкое – это жизнь, твердое, грубое – это гибель.

Сербов бросил удивленный взгляд на товарища. Всякого он мог ждать от Топоркова, знал, что тот не прост, но не такой дефиниции. Тем временем собеседник, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Это я не сам придумал. К нам приводили одного умника, вот тот разбирался в мозгах, как мой брательник – в моторах. Одну лекцию он нам прочел-таки. Жаль, мало, мне зашло. Он четко там задвинул про русское начало, про благодать жизни, про сложностную правду, которая, как он это вывел? Которая есть жизнь, забегающая за смерть.

– Пафосно!

– Ничуть. Он как раз про хероту и херотату нам как пример привел. А спроси, пример чего?

– Чего?

– А того, как англичане изучают наше русское. Наше словообразование, нашу округлую шуточку, наш анекдот, наш расхлябанный в суставах матерок – все, что «заходит» в наши мозги. А знаешь, как изучают? Да на украинцах! Взяли хохлов как подопытных. Только мужик так сказал: немного просчитались, хохлы не мы, а почти как мы. И вот это почти – как херота и херотата. Как жизнь и смерть. Так и сказал. Прикинь, ничего так лекция для офицерского состава?

Взгляд Сербова помимо его воли метнулся к полной стопке топорковской. Это было мгновение, однако мерзавец заметил:

– Да выпей ты уже. Налью?

– А чача тут есть? Не паленка? Тогда выпью.

– Ну, ты капризная особа, товарищ подполковник. Спроси… Чем водка тебе не угадила? (Топорков сделал ударение на «а».)

– Тренер только чачу терпит. Слабость такая у него. Фишка. Как у твоего профессора – эта херотата.

Сербов поднялся и пошел узнавать про чачу. Вернулся с графинчиком малой емкости и с рюмкой. Топорков только собрался пошутить, как Сербов его упредил вопросом, с чего только одна лекция, если толковый?

– Начальники решили, что умный слишком. «Фельдмаршалу» слово одно не зашло. Видимо, было ему незнакомо.

– Ментальная война?

– Почти угадал. Консциентальная.

– Ладно, уел. А ты герой. Я бы такого слова не запомнил.

– Не прибедняйся, Сербов. Все знают, к кому у нас в Конторе с кроссвордами идти…

– А найти этого умного можно? Или уже тоже «вытек на Запад?»

– Я же тебя сразу спросил, в долю берешь?

– Беру.

– Тогда выпей, и я выпью. А то моя водка греется. Попробую найти, раз такая херотата.

– А имя у него имеется?

Топорков изобразил смущение. Имя точно было, но он его забыл. Хитрец.

После этого еще попили, вполне понявшие друг друга и поэтому оба довольные собой.

– Ты летом куда? – поинтересовался Сербов у Топоркова. Он собрал горсткой ладони крошки хлеба со стола в другую ладонь. У собеседника еще оставался последний пельмень, зато оба графина, и с уксусом, и с водкой, опустели.

– На дачу, куда еще? – не сразу, но неожиданно просто и даже нежно, как будто вспомнив о чем-то действительно дорогом, отозвался майор.

– А где у тебя?

– Под Кубинкой.

– Родительская? Или сам поднимал?

– Отцовская.

– Часто выбираешься?

Топорков тяжело выдохнул, до Сербова докаталась волна запахов – от пельменей до табака и спирта. Он поднялся.

– Я вот к теще на Истру никак доехать не могу. Жена требовала, чтобы хоть вчера смотались туда-обратно, но куда сейчас… Обиделась.

– На Истру? Круто живешь.

Сербов махнул рукой. Гори она синим пламенем, эта дача. Можно всю жизнь положить на то, чтобы хозяйство покойного партийного работника поддерживать в порядке. На самом деле, он и рад, что сейчас не до дачи… Сгустился вечер, а надо было еще успеть домой, поругаться с женой и смыться от нее на тренировку. Иначе у них дома сейчас не получается. Своя маленькая Украина.

Как Сербов и рассчитывал, Топорков больше не стал его удерживать возле себя. Попрощались. Аркадий, выйдя, скинул крошки на тротуар. Птицам. Эту привычку он перенял у тренера. У мастера.

По пути домой Аркадий снова и снова прокручивал воспоминание о совещании, а потом, выйдя из метро, сразу набрал номер Рудика Гаспаряна.

– Ты сегодня в зал поедешь, лодырь?

– Не знаю еще. Работы много. А лодыри в другой хате сидят. Что, мастер вернулся?

– Мастер всегда с нами. Забыл? Рудик, давай так, сегодня приезжай, побуцкаемся. Мастер после «заленточки», он будет в тонусе и захочет крови. И есть тема одна, перемолоть.

В лифте, поднимаясь на высокий этаж в свеженькой блочной высотке, что на юге Москвы, Сербов посмотрел на себя в зеркало. Лицо несвежее, под живыми, но усталыми глазами – мешки от недосыпания. На висках – седые нитки, прошившие черную шапку некогда густых волос. Залысин нет еще, но место для них уже определено тем скульптором, с которым не договориться даже за взятку. Нет, не это лицо выбирала когда-то красивая женщина из культурной семьи, назвавшая его мужем. Только и ее личико изменилось с годами…

Дома, как Аркадий и ожидал, жена с порога обнюхала его и была удивлена, что не уловила запаха водки. Она как будто осталась недовольна этим. Не за что зацепиться. И духами женскими не пахнет. Сербов был накормлен и напоен, и жена сама предложила ему налить, но когда услышала, что ему еще в зал, то милость немедленно сменилась на гнев. Аркадий как будто этого и ждал и при первых всполохах скандала выскользнул ужом, как учили старшие товарищи.

В зале на Таганке, что относится к учебному вузу, бойцы встречались у входа, а потом, по списку, проходили через вахту по документам. Многие предъявляли красные корочки, при виде которых оба вахтера, немолодые служилые люди с суровыми лицами, понимающе и уважительно кивали. Мастер всегда появлялся позже, когда «молодых» уже разогревали более опытные товарищи. Сербов задержался в раздевалке и предложил то же сделать Рудику. Капитана Гаспаряна Сербов считал одним из самых способных молодых сотрудников в Конторе. Он за ним внимательно наблюдал, потихоньку налаживал с ним дружбу и в зал к Асланычу привел его около года назад. По дружбе, но не только. Гаспарян служил в одном из офисов неподалеку от Лубянки, где занимались интернетом. Хакеры, рысканье по сетям, хитрые всякие штучки из виртуальной действительности.

– Послушай меня внимательно, Рудик.

– Рудик – одно сплошное ухо, как наш Гегард – ухо земли. Я весь внимание, Аркадий-джан.

– У меня тема проходит не вполне понятная. И вот о чем я тебя хочу попросить. Ты не удивляйся, я толком объяснить даже не могу пока. Но вот какое дело – порыскай в сетях, не встретится ли тебе упоминание о каком-то секретном украинце, который учит, как – только не смейся – менять нам мозги. Или иначе: такого украинца, который ездит в Германию и который какой-то особенный суд над Россией замышляет. Не сочти за бред, Рудик. Этот перец только что был в Берлине.

И Сербов передал молодому человеку записку с указанием дат и известных ему имен. Он на всякий случай собрался попросить Рудика найти ему того умного лектора, имя которого якобы позабыл Топорков, но тут затылком ощутил на себе взгляд. Он обернулся. У него за спиной стоял, улыбаясь, мастер. Асланыч…

– С возвращением, Асланыч! Как там? – обратился к мастеру Сербов.

– Все, как всегда. Полный бардак у нас, уровень подготовки – ноль, офицеры спецназа – вообще ничего не соображают, ни как связь безопасно устроить, ни как маскировать технику. Снайпера без дальномера жить не могут. Я им показал, что к чему, но это что, дело для меня, отставного старика? А спеси-то у нынешних майорчиков и полканов! Щеки – генеральские. Спасает то, что у тех – еще больший бардак.

– У укров? – уточнил Сербов.

– И у хохлов, и у итальяшек. Я на спор хотел сасовца притащить, но не повезло, англичане свою спецуру от ЛБС держат далеко, они хохлов натаскивают и поляков заодно. Наверное, на немцев, на будущее… На коньяк поспорил, что живого притащу. Но не нашел. Взамен поляка притащил. Искал похудее, а попался жирный, на мое еврейское счастье.

– Мастер, а как с коньяком? Проиграли? – спросил Рудик. Но Асланыч его ответом на столь глупый вопрос не удостоил. Мастер никогда не проигрывает…

– А ты, Аркадий, новой темой увлекся? Самое время заняться мозгами, а то этого добра не хватает. Катастрофа! Если что, дам я тебе одного знакомого, он у меня когда-то уроки брал. Он – специалист. Сербов сообразил, что мастер слышал их с Рудиком разговор.

– Конечно, Асланыч. Если вы сказали, что спец, то вопросов нет. А что, хороший боец?

– Хорошие бойцы, Аркадий, все на кладбище. А спец – хороший, крышу и тебе, и мне так снесет, что не починишь.

– Кулаком? – на всякий случай уточнил Сербов.

– Языком… Кулаком я сам кому хочешь снесу, ты же знаешь.

Асланыч произнес это, глянул на учеников с прищуром, пижонским жестом достал из пачки сигарету, поместил ее за ухо и неспешно, вразвалку, двинулся в зал. Все знали, что запрет на курение на Асланыча не действует даже и там. Рудик пошел за ним, невольно повторяя его походку. Сербов улыбнулся. Асланыч высок и длинноног, он пышноволос и сед, а Рудик плотен, коротконог, стрижен коротко, чем скрывает лысину на затылке…

Сербов вспомнил о жене. Верно, что он сейчас тут, а не с ней. Вспомнил о Топоркове. Верно, что у них с Топорковым разные идеологии. Вспомнил о начальстве. Верно, что Асланыч не служит никакому начальству. И верно, что он, Сербов, служит. Потому что он пока – не Асланыч. Но очень хотел стать таким, как Асланыч. В своем деле.

Сербов присел в раздевалке на скамейку и прикрыл веки. Его воображению предстал ученый, который способен словами снести крышу. Он высок, сухощав, обладает хриплым и в то же время громким профессорским голосом и строгим взглядом сквозь толстые очки, посаженные на кончик носа. «Ну, здравствуй, мое оружие», – поздоровался с видением подполковник. «Это кто, чье оружие?» – ехидно переспросило видение. Сербов вспомнил о мизансцене Буратино и Сверчка. «Не хами. Мозг выноси моей половине. А мне – не начинай даже». – «Дурак, твоя половина сама кому хочешь мозг вынесет. А первым – тебе. Ехал бы ты на Истру, на дачу». Сербов фыркнул недовольно, отмахнулся от видения (был бы деревянный башмак под рукой, он бы запустил им в Сверчка), и сухощавый старик исчез. А перед мысленным его взором возникла картина – пригорок, на нем домик из клееного бруса, плотный, как боровик. Дерево выкрашено светлой свежей краской, а все равно пахнет сосной. Крыша – елочкой, с высоким коньком, точно в цвет шляпке свежего боровичка. От террасы – спуск, а там речка. Вода синяя-синяя, как южное небо в безоблачный летний дневной час. За водой – снова холм, там сосны да березы, чуть наискось стволы. За холмом – озеро. Оно огромно, но его не видно. Его не видно, не слышно, но как будто видно, потому что там, где нет земли – время замирает. Там тишина и небо до самого космоса. А речка неширокая – в десять гребков, и небыстрая – кинь щепочку – шагом догонишь. До изгиба. На изгибе – валун. А за ним понеслась вода, как с горы. Куда? А жизнь – куда понеслась? И тут Сербов осознал, что у него и них у всех – огромная как озеро, не видная, но уже как будто видная, не слышная, но как будто слышная – война. Война – это когда можно потерять все, что ты любишь. Все, что есть ты. И по сравнению с войной жена, которая выносит мозг, и начальники, которые боятся незнакомого слова, и Топорков, якобы забывший имя спеца и ждущий «доли в ордене», – это щепочки на воде. Щепочки, подплывшие к излучине…

И Сербов вместо того, чтобы ринуться в зал в готовности схлестнуться с Рудиком, с любым другим и даже с самим Асланычем, снова оделся и, не попрощавшись с мастером, поспешил домой.

В феврале 2022 года Балашов вдрызг рассорился с Урсулой. Он и сам не вполне понял, как это произошло, как раскололась под его ногами льдина, на которой он плыл себе по Германии. А случилось следующее. Немка взялась перевести рассказик, который Игорь дописал еще летом. Автор не возражал. Напротив, похвала подруги и переводчицы ему в радость. «Ты красиво написал про небо. Емко. Так писал только Т…», – и она произнесла имя знаменитого немецкого литератора. Если бы Урсула вместо Т. назвала бы в одном ряду с ним Г. или М., Балашов везнесся бы и сам до небес, а так – то ли приятно, то ли водки выпить от досады… Как когда-то говорил Андрей Андреич, мы не пальцем деланные, нас не на помойке нашли… Хотя, что тут досадовать! Всякий ли русский писатель может похвастаться тем, что у него есть и свой переводчик, и агент, и литературный критик в Германии? Благодари судьбу и не куксись, не робщи, чудак!

Но Балашов оказался существом неблагодарным. Так оценила его Урсула, именно таким неприятным словом – Undankbar[59]. И это бы ничего, но она маханула шире – русские не умеют быть благодарными… А суть такая. Мелочь, по сути, а не суть. У Балашова вышел не рассказ даже, а притча. Героем сюжета была птичка по кличке Йозеф. Ее хозяин, старый нацист, умер, и внук, правильный парень с экологическим мышлением, выпустил птичку на волю. Она упорхнула в небо и от счастия свободы вдохнула в себя целую огромную тучу. И над Германией воцарилось солнце, не исчезающее изо дня в день. Воцарилось на радость хорошим людям. Они избавились от печек, и повсюду поставили солнечные батареи, и радовались, пока не утомились от слепящих лучей. Те, кто не ослеп, стали рыть норы в земле и прятаться в них. А птичка поднималась выше и вдыхала уже не тучу, а абсолютное. Не спасающее мир, а остающееся после мира. «Что действительно ощущается на небесах – это одиночество. В подсвеченном солнцем розовом океане облаков нет места человеку, но когда под этими бугристыми стоячими волнами распахивается окном качающаяся душа Земли, ты и тут не понимаешь, как, чем связаны с тобой эти буро-зеленые квадраты лесов и полей, эти мухоморные крапинки черепичных городов… Божественная инверсия во мгновение ока замыкает розовую бесконечность неба в земную сферу и тут же снова дает вынырнуть, разлететься в беспредельную трехмерную глубину тающего света, а затем собраться, сконденсироваться в капельке лимонного экстракта абсолютного пространства и времени. Экстракта, возможного лишь в отсутствии Человека, что примешивает ко всему сахарный песочек релятивизма! Это и есть Красота. Не гуманная, не спасающая мир, а остающаяся после мира!»

Урсула добросовестно перевела притчу. Балашовский текст лег на немецкий, как килька на черный хлеб. Абсолютное пространство, абсолютная красота – плоть от плоти немецкого духа. Абсолютное одиночество. Если одиночество, то абсолютное. Так сочла Урсула. Die Schöncheit[60]… Удел русского – относительность. А абсолютное, в нутро которого попала капля лимонного сока, – это путь из абсолютного в относительное. Долька лимона отсечена от тела острым ножиком из азиатской стали и вжата в каплю экстракта. Зато путь в относительное Урсулу не устроил. И она улучшила текст. Вместо капельки лимонного экстракта возникло essenzielle existenzielle Raum und Zeit…[61] Урсула сияла, она гордилась собой. Ах, как переменила! Дух иной придан чуть мягкотелому тексту. Stark und schön[62]. Вот теперь это – как у Т… Вот тут-то Игоря и заело. «Чушь, бред. Где у меня уксус экзистенции? Где у меня Zeit? Капля, лимонная сущность, выжатая из существа, из человека или из птички, поднявшейся на недосягаемую высоту небес». Тут уже на крепкой шее Урсулы проступили красные пятна, а по коже рук пробежала зыбь. «Русское нелепое слово „пространство“ уже содержит в себе не то „страну“, не то „странность“. Нашему читателю ни к чему какой-то лимон, зато essentielle Existenz – это достойно даже не Т., а самого Гегеля!» «Тогда уж Ницше», – съязвил Игорь. И пошло-поехало. Он ей – слово, она ему – два. Он ее обухом, она его – кувалдой. И вдруг Балашов как тучу выдохнул, которую некогда заглотнул. Он увидел Урсулу со стороны, чужим глазом. Взгляд остановился на крупной выступающей лодыжке, на кругляшке кости, потом сполз к ступне. Обутая в сандалию, с могучим большим пальцем, с надолбом ногтя ступня выглядела грозно и ужасно. Таким пальцем здорово давить крупных жуков, черных жуков. К изящному, к женственному, к капле лимона такая ступня не может иметь отношения, ее в тонкое вообще нельзя допустить! Господи, какой след эта германская женская ступня оставит в истории!

В тот день Балашов съехал с кельнской квартиры своей спутницы, что на улице, которая должна вести к Богу[63], и вернулся в собственное фрехенское арендованное жилье, которое, к счастью, по-прежнему оставалось за ним. Квартира встретила хозяина зябкими белыми, в цементных пупырышках, стенами, обнадежила бутылкой пива на подоконнике, куском сыра и двумя крупными яйцами в холодильнике, обрадовала дешевым немецким бренди в шкафу. Балашов долго, пристально изучил яйца, он перекладывал их из руки в руку, взвешивал, взвешивал, а затем, распахнув окно, зачем-то вышвырнул их одно за другим. На асфальте образовались цыплячьи брызги. Их вид Игоря успокоил. Хорошее название для рассказа – яйца на асфальте. Раскупорил бренди, понюхал содержимое, потом пробку – и вылил в раковину. Трезвым рухнул в старое кресло, которое когда-то, еще «при Маше», притащил со «шперы»[64]. Кресло хрустнуло, скрипнуло, приняв тело хозяина. Тот прикрыл веки. Располнел? Пружина, которая, оказывается, изо дня в день, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом по чуть-чуть сжималась в сердце, разом получила свободу и принялась распрямляться, побуждая распороть холст прежнего бытования, совершить подвиг и, грозя своим стремлением к несжатости, разорвать орган души. Игорь сидел с закрытыми глазами недолго. Страх вот так, от разрыва сердца взять и умереть, охватил его, и он поднялся, принялся бродить по комнате, наконец, взял с полки собственную книгу, пролистал… и выкинул ее в окно. Вон она, в мягком переплете, покоится на асфальте, неподалеку от несостоявшихся цыплят. Книга раскрыта. Ветерок бережно шевелит странички. Так старший брат поглаживает волосики на голове малышки-сестрички. А что, если и самому – вслед за книгой? Осуществить не самоубийство, нет, а самоликвидацию? Разделить ее судьбу, вернее, наоборот, дополнить, сложить со своей. Но на каком рассказе она останется раскрытой? На самом бездарном рассказе!

Балашов поместил на подоконник пиво и сам уселся в проеме окна. Ему вспомнилось, как дочь описала их с матерью встречу с Логиновым. Все они – в Москве. Даже Логинов, этот скептик и обособленец. Он с собственным сыном – там. Маша – там. Дочка – там. А он спорит с брунгильдами о том, нужна ли в природе относительность, есть ли в ней место капле лимонного экстракта, ругательное ли слово «родина»… Брунгильды водят его на привязи к кальтенбергам, как сучку на случку, а Логинов, вероятно, уже снова точит самурайский меч. Там фронт. А тут – болото. Игорь взял в руку, за узкое гладкое горлышко, бутылку. Ему захотелось и ее бросить вниз, будто это не бутылка, а граната. И в кого кинуть… «Получи, фашист, гранату от советского солдата!» Чушь, какая-то несусветная чушь. При чем тут эта считалочка из других, несуществующих времен? Из каких недр памяти она извлечена во имя экзистенциального спора с брунгильдами?

В дверь позвонили. Звук, настойчивый как дрель, заставил Балашова вздрогнуть и вернуть бутылку на то место, где обозначился темный кругляш. Игорь проследовал в коридор и отпер замок. На пороге – двое. Полиция. Молоденькая служащая с дутой верхней губой и строгий коротконогий турок. Тело – бугры мышц. Щеки оттянуты к плечам. Силач. Штангист или качок.

– Добрый день. Что у вас? Поступил сигнал, что вы нарушаете общественный порядок. Мы зайдем? – вежливо и даже ласково обратилась к Игорю губастая девица. Она местная, из Кельна. «Ишь дишь».

– Руки держи так, чтобы я видел, – изобразил сурового парня качок.

– Не надо заходить, – возразил Балашов. Он не испугался их. Когда пугает собственное сердце, не до полицейских. Ему действительно не до них. Он даже не задумался о причине их появления. Девушка взялась растолковать странному жильцу суть сигнала. Негоже бросать из окна продукты, за это можно получить штраф, а то и судебное дело на шею. Балашов кивал головой и не слушал ее. Качок тем временем присматривался к рукам, заглядывал в зрачки, приближая лицо к лицу. От него пахло сухим кельнским одеколоном. Не копеечная вещь… «Он торчок. Русский, торчок», – вынес свой вердикт турок и, не дождавшись, пока партнерша завершит благотворительную беседу, выставил плечо, оттеснил им Балашова и шагнул через порог. И тут с писателем что-то произошло. В его полое тело вселился Логинов. Прижав изо всех сил к груди ладонь качка, он поднырнул под руку, провернулся вокруг себя, резко присел и выпрямился. Откуда что взялось… Подбородком он нажал на кисть, а второй рукой – на локоть. Полицейский коротко вскрикнул, упал на колено, а там и вовсе завалился на бок, свернулся калачом возле порога. У его напарницы от изумления сдулась губа. Рука потянулась к бедру, в поиске табельного оружия. Она бы и нащупала, она бы и применила что-нибудь, однако вид сопротивленца побудил ее к иному, поскольку на лице Балашова отразилось изумление собственным успехом, ничуть не меньшее, чем у нее.

– Что ты сделал? – спросила она, отступив на шаг.

– Не знаю. Может, он сам?

Девушка почему-то хихикнула:

– Теперь как?

Балашов пожал плечами.

– Я трезвый и не обкурен. Мне просто плохо. Шлехт. А он ко мне прется в квартиру напролом, – по-русски пробормотал Игорь и добавил, что он того не приглашал.

Качок зашевелился и застонал. И тогда Игорь совершил другой поступок в духе Логинова или Миронова. Он сдвинул с порога турка и захлопнул дверь, оставив полицейских снаружи.

– Эй, быстро открывай! Аршлох![65] – зарычал качок.

– Приходи с ордером, брудер[66]. Тогда открою, – передразнил его Игорь. Он на нерве поймал кураж.

– Ты у меня узнаешь, кто кому брудер. Открывай!

– Не открою.

– Шайс ауслендер, тебе тут не жить! – грохотал турок, долбая чем-то по косяку. Видимо, кулаком.

– Я и не собираюсь! – само собой выскочило в пылу перепалки из гортани у Балашова.

Удары и ругань на том берегу стихли. Слышен стал женский быстрый говор. Видимо, напарница напомнила турку, что он не должен был рваться в квартиру без «горячего подозрения». И свидетелей сопротивления кроме нее, у турка нет.

Балашов уселся на пол возле двери. Сонм странных видений возник в его голове. А что, если правда взять и уехать? Вот он – в Москве, он – писатель, напротив памятника Пушкину. А что, если турок сейчас сделает так, что его счет здесь заблокируют? Вот он идет в турбюро купить билет в Москву, а денег нет? А? Как тогда? Вот он берет в долг – и снова в Москве, но он – бомж, снова у Пушкина. У кого берет? У Урсулы? Вот он с ней. Он – проситель. Жалкий проситель. И так дальше, дальше.

Снова стук в дверь. Не звонок. Полиция? Спецгруппа? С ордером? Кончено? Или нет? Стук не кулаком, стук слабый. Даже не ладонью стучат, а костяшкой пальца. Урсула? Игорь вспомнил огромный сустав и ноготь. Нет. Почтальон?

– Кто? – спросил Балашов, едва вполне искренне не повторив летучую фразу, что никого нет дома.

– Твой сосед. Открой, ментов нет. Keine Bullen, keine Hurren[67].

Балашов, открыв, увидел пожилого, некогда крепкого осанистого мужчину. Массивная голова седа, и крепится на толстой красной шее. Серые густые брови нависли над глазами. То тут, то там из них пробивается длинный жесткий черный волос. Широкая кость, трудовые ладони селянина. Кепка аккуратно приторочена к хлястику светлой куртки. Немец.

Сосед показывает рукой – рассмотрел? Пригласишь, пустишь, наконец? Игорь пожимает плечами: зачем?

– Это я вызвал полицию.

– Правильно. Она уже была. Мы решили вопрос, – как можно более ровным тоном объяснил Балашов.

– Конечно, правильно. Я всегда сообщаю.

– За всеми наблюдаешь?

– Да.

– Скучно жить?

Сосед выразил недоумение. То есть почему скучно? Нормально жить. Он наблюдает во имя избежания каких-либо недоразумений и несуразностей в их дворе. Порядок должен быть. Полицию он вызывает тогда, когда подозревает одну лишь возможность нарушения порядка. Um jegliche Missbrauchs möglichkeita uszuschliessen[68].

Получив такое искреннее объяснение, Балашов безропотно отступил. Он был рад именно такому гостю. Спасибо судьбе за такого соседа. Бог обожает парадоксы. Такой сосед, Ганс или Фритц, необходим Балашову, чтобы у него не осталось сомнения – слова, выскочившие из его гортани, должны осуществиться. Как-нибудь осуществиться.

Гость прошел в его покои, осмотрелся, покачал головой. Беспорядка цыганского, хаоса иудейского – нет, но и немецкого порядка здесь тоже нет. Нет порядка. Сосед уселся в кресло. Балашов, испугавшись, что гость так и останется у него, предупредил, что чая нет. И тут старый стукач удивил. Он извлек из кармана куртки, из-под кепки плоскую бутылку на триста граммов. Бросовый немецкий корн, даже не шнапс.

– Хельмут, – представился сосед, приподняв бутылку.

– Гарри, – вторил Балашов и предупредил, что к нему вот-вот может нагрянуть полиция.

Старик рассмеялся уверенно, громко, по-хозяйски. По-немецки. «Ты русский. Я здесь обо всех знаю». Хельмут знал про русскую женщину с угрюмой девочкой, которые жили здесь, а потом уехали, съехали. Хорошая женщина, аккуратная, и по-немецки она болтала почти как немка, не чета всяким канакенам[69]…

Игорь слушал внимательно. Да, хорошая женщина. А дочь – совсем она не угрюмая. Просто она отчего-то немцев невзлюбила.

Корн быстро испарился, и тогда Хельмут предложил пойти к нему. Он живет один, место есть. И копы у него ни за что не разыщут отважного Гарри.

– А как быть с порядком? Как с абсолютностью? – съехидничал Балашов.

– Сами виноваты. Они сами нарушили порядок. Я в бинокль наблюдал, как здоровяк первым тебя толкнул и шагнул в твою квартиру. А это нарушение. Пошли ко мне. Если что, я заявление напишу. Понабрали в полицию черт знает кого…

Хельмут пустился в рассуждение о засилии мигрантов и о том, как Кельн с Фрехеном превращаются в халифат. Он ворчал по дороге, ведя Гарри к себе домой. По пути они навестили ларек ассирийца Арама и закупились на балашовскую кредитку. Тут уже не корн, тут сам «Смирнов – фэфэ». Шиканули. Целый пакет закусок. Пакеты с водкой и с пивом тащил немец, а консервы – русский. Сперва они волоклись на плоскости двора, потом – по вертикали лестницы. Лифта в доме Хельмута нет.

– Иракцы нам не нужны. Но Арам – еще ничего. Я за ним наблюдаю. У него чисто.

– Он ассириец, – поправил Игорь.

– Сириец? Какая разница? Хотя… Русские хорошо сделали, когда американцам и туркам показали средний палец. Пора. С Крымом тоже все верно. Что, мало у турок портов на Черном море? Нет, все в этом мире происходит из-за морей.

– Арам – не сириец. Он ассириец. Это такой древний народ, типа армян и евреев. Их почти не осталось.

Хельмут хмыкнул. Игорь ожидал какой-то гадости о евреях, но они как раз добрались до двери. Игорь отметил номер, черный на белом, 99. Немец опустил пакет на кафель, отдышался. Кафель зеркальный, выдраен до пылинки, до пятнышка. Хельмут отдышался и, вместо того, чтобы достать ключ, поднял указательный палец.

– Евреи и армяне из-за чего получили такое могущество? Потому, что они – песчинки, они маленькие, они испытали страх вообще не быть. Мы, немцы, и вы, русские, такого страха не знаем. У нас был другой страх – не остаться. Но мы уже были великими, а вы – пока нет. Вот поэтому вы никак собраться не можете. Нам – уже конец, мы уже были. А вам какая-нибудь беда еще поможет собраться.

Игорь слушал, расположившись снизу, на ступеньках, облокотившись о перила. Мысли оратора ему не были интересны, ему хотелось выпить и закусить. А тут тоже мне, Гегель, мля! Каждый пенсионер в этой стране мнит себя лектором, если дело заходит о судьбах мира и почему-то особенно о России. Мало было бед у русских, чтобы уже тогда собраться… Наконец, он не сдержался:

– Хельмут, пойдем? За столом сподручнее разговаривать и мои гонорары проедать.

Немец задумался. Он посмотрел на часы и поучительно произнес фразу, что желудок определяет мысли у людей, не вполне развитых. Снова взглянул на часы, поднеся их ближе к лицу, как будто это могло изменить ход стрелок. Наконец, загремели засовы. Прежде, чем Игорь смог преодолеть путь от двери через коридор, ему пришлось выслушать о еврее Марксе, который презрел Бога и во главу угла поместил желудок, и о еврее Ленине, который перевернул Маркса с ног на голову. Или наоборот… Господи, все все знают, все обо всем рассуждают. Какая скука. Снова перед взором выплыла ступня Урсулы. После припадка куража накатила апатия. Проглоченная туча оказалась весомой, тяжелой.

Он оживился только тогда, когда услышал позвякивание стаканов и тарелок. Старик доставал их из комода и поодиночке протирал белым вафельным полотенцем.

– Рассказывай пока ты, – попросил Хельмут.

– О чем?

– Твою историю. Не молчи. Молчать я сам могу.

Балашов не стал возражать. Почему бы не выдумать собственную историю? Он взялся за рассказ. Старик уселся у окна за большим столом и слушал. Время от времени он брался за большой морской бинокль, который лежал на подоконнике, и направлял его на двор и на окна соседних домов…

Запой у соседа продолжался неделю. Так что начало вторжения русской армии на Украину Игорь проспал… Через неделю, поутру, у подъезда балашовского дома остановился полицейский «фольксваген», а на небольшом отдалении от него причалил «Туарег». Из народного автомобиля вышли двое в форме. Они постояли у палисадника, пока старший выкурил сигаретку. Затем этот старший позвонил в несколько квартир, а когда кто-то открыл парадное, оба зашли в подъезд. После этого из «Туарега» вылез штатский и направился туда же. Полицейские придержали для него дверь. Хельмут, старая да ранняя птица, за всем действом наблюдал в бинокль. Сквозь окна на этажах, в пролетах, он видел, как копы поднялись к Балашову, как принялись звонить и стучать в его дверь. Тогда старик, засидевшийся на своем наблюдательном стуле, крякнул, поднялся и пошел будить Балашова:

– Гарри, пора. К тебе пришли буллен, копы. Пора в тюрьму, Гарри.

Хельмут был трезв, будто не пил. Накануне он объяснил гостю, в чем заключается немецкая школа пития: «Мой инструктор в танковых войсках, Фритц, да будет ему в аду, как в бане, давал мне выпить из фляги шнапса со стакан, а после этого наливал еще стакан и ставил на башню танка. Настоящий пятидесятиградусный вюртенбергский шнапс. А я должен был так стартануть, так проехать, так развернуться и так затормозить, чтобы ни капли на броню. Вот это школа». Оказалось, что Хельмут после армии тридцать лет прослужил в кельнской автошколе инструктором. У Балашова учителем пития был Миронов, и тот, оказывается, ученика подготовил слабо, подвел – Игорь поутру не сумел бы донести полный стакан до рта. И просыпаться он категорически не желал. Какая тюрьма? Но Хельмут оставался неумолим. Он принес нашатырь.

– Тебе необходимо бежать.

Бежать? Безумный старик. Куда? На что жить? Где печататься? Лучше в тюрьму…

Но предприимчивый старик уже составил план. Он отправит Гарри в Польшу. Отправит на грузовике, с водилой, который когда-то получил права у Хельмута и умеет тормозить, не пролив ни капли.

– Он по́ляк, но парень что надо. К тому же наш, силезский. Там у него родственники.

Бывший танкист вермахта был настроен решительно. Раздухарился. Он настойчиво требовал от Игоря действия. «А что, если действительно в бега? Хоть что-то героическое в жизни. После гибели Миронова самое героическое – это расставание с Урсулой. Это ведь он сам, по своей воле, разорвал отношения. Да, в отличие от расставания с Машей тут он ушел сам. Потом пришло на ум, что пойти в тюрьму – тоже действие не ординарное. Мысль потекла в новое русло. Сколько ему дадут? Мало. Он ведь никого не убил и не ограбил. Не будет тюрьмы. Будет штраф. Будет условный срок. Нет ничего героического. Дебошир, не герой…»

26 февраля, ранним утром, когда Берлин еще погружен во тьму, Кальтенберг проснулся и сразу потянулся к телефону.

– Долго спишь, – не поздоровавшись, упрекнул он помощницу Кайу за то, что никак не отвечала на звонок. Та ответила резко, по-английски. Шеф чудит. Сам ее отправил в Киев, где она до глубокой ночи вела терки с наглыми бухими хохлами-пиарщиками. Хохлы торговались хуже узбеков. Они хохмили, предлагали интим, пугали, что обойдутся без денег Кальтенберга, что сами договорятся с Европой. Пашу называли жидом, ее – жидовкой. А один рябой обозвал Кайу русской подстилкой. Это было обидно. И вот благодарность от шефа. Куррати лолль[70]… Что еще сказать!

Кальтенберг не понял этого ругательства. Ему не до обид. Во сне ему явился гениальный план. Он явился целиком, как положено гениям.

– Кайа, обеспечь мне срочно сюда того писателя из Кельна.

– Малохольного? Который с мужеобразной немкой? Балашова?

– Точно, его. Хоть с немкой, хоть без немки. Мне без разницы, с кем он спит.

– Она сильный литературный агент.

– Тогда лучше с немкой.

Кайа сухо подтвердила, что поняла задачу, но дала почувствовать – приняла ее без восторга.

И завертелось вокруг Балашова, завихрилось. Телефон малохольного отзывался долгими гудками. Тогда Кайа связалась с немкой. Ее реакция оказалась неожиданной.

– Я приведу другого русского писателя.

– Что такое? – удивилась обычно сдержанная латышка. Сразу сообщать немке о том, что ее шефу понадобился именно этот русский, она не стала.

– Балашов – самовлюбленный слабак. Он оказался совком. Знаете такое слово? Я – знаю. Теперь точно знаю, что это значит. Он – не воин, он бесполезен. У меня есть другой…

– Но вы сами его нам отрекомендовали как человека толкового, талантливого и нашего, наших взглядов? Разве не так? Мы исходили из того, что у вас с ним доверительные отношения. И мы проверили, он был против аннексии Крыма. Разве это не так?

Урсула вышла из себя, встретив такое упорное сопротивление:

– Вы, Кайа, служите у русского? И отношения у вас с ним доверительные. И я вас не учу, кто из русских олигархов лучше подходит для вас. А я поддерживаю писателей, творческих людей из Восточной Европы. И знаю, кто есть кто.

Но на прибалтийку этот прямой выпад не произвел впечатления.

– Я вам не говорила, что отведу Балашова к другому олигарху. Вот и моему шефу нужен этот писатель. Даже если он уже не ваш… подопечный. Мне жаль, что так рано побеспокоила вас, Урсула. Доброго сна.

Но Урсула сумела ее удивить:

– Нам сейчас как никогда необходимы совместные действия, необходим успех, необходима победа над Путиным. Я приведу правильного писателя.

«Крепкая хватка», – оценила немку Кайа и согласилась. Почему нет? Пусть приведет и своего. Хоть целый Союз писателей. А они с шефом выберут нужного. Уж бог знает для чего. Ей вспомнился профессор Вольф, немец. Она у него слушала курс германистики в Тарту. Его формула – «Верность – это целесообразность».

Не добившись толку звонками Балашову, Кайа уселась на кровати, поджав под себя худые бледные ноги. Хохлы и над ее ногами вчера поржали, придурки. Мужланы! Чем ноги ее плохи? Она провела мизинцем по вене, от паха до колена, а потом ниже, до щиколотки. Стало щекотно. Она усмехнулась и повела пальчик обратно, по ноге, через икру по внутренней поверхности бедра, и выше, к пупку. Положила ладонь на живот. Какую там чакру советуют потереть индийские йоги? Нет, утро – время для арифметики. Рука двинулась через грудь к шее. Возле мочки уха – остановка. Подушечка указательного пальца, твердая, намозоленная миллионами касаний с тестатурой, ощупала легкий пушок на коже щеки. Снова щекочущее чувство, только иное – молодости, еще не прошедшей, еще не утраченной для удовольствий. «Нет, только Европа, и более – ничто. Только Запад, и нечего хоть чем-то делиться со вчерашними ночными потными жабами. Пусть они переколотят друг дружку вместе с русскими свиньями. До самого конца пусть переколотят».

Вот теперь Кайа была снова готова к делу. Она нашла в телефоне номер своего джокера. Вспомнила его крепкое, мраморное, прохладное тело и цепкие губы. Тело – дело.

– Том, привет! От красотки какого цвета кожи я тебя оторвала?

– И тебе не хворать. Ты мои предпочтения знаешь. Что-то срочное, как обычно?

– Ты далеко от Кельна?

– Я в Амстердаме.

– Отлично. Значит, ты меня не разоришь. Мне нужно срочно найти одного русского.

– Насколько срочно?

– Как обычно. Вчера. Ты же все знаешь.

– Просто найти?

– Нет, не просто.

– Даже так? Тогда разорю.

– Нет, и не так. Он должен по своему желанию немедленно приехать в Берлин, ко мне и к моему шефу.

– Вот как? Это тебе тоже не в три пфеннига обойдется, дорогая моя. Чем мне его прельстить, чтобы он захотел по желанию?

– Найди его и набери мне. Решим. Я вчера хохлов ушатала, так что под этого деятеля найдем масть. Он писатель, без больших амбиций. Немка его только что бросила. Тоже деталь. Жена с дочерью в Россию уехали. Адрес скину, где они жили. Так что вперед, Том, нас ждут великие свершения. Информации предостаточно. Слезай с азиатки, и в путь. Не ошиблась в твоих пристрастиях, раз ты в Амстердаме?

– То есть на накладных не экономлю. Отлично. Ты сейчас, кстати, в постели с твоим шефом?

– Не кстати. И не с ним. И не трать лишнего. Кошелек – его, а карман – мой.

– Договорились.

Том посерьезнел:

– С хохлами держи ухо востро. С ними еще нахлебаются наши демократии.

«Ты ума не растерял, мой дорогой джокер», – согласилась Кайа.

Вот после этого разговора и появились во Фрехене «фольксваген» и «Туарег». И когда Хельмут, растолкав, наконец, гостя и почти убедив его совершить поступок, вернулся на пост и поднес к глазам фернгласс[71], то увидел чью-то руку в окне соседа. Рука указывала на него, на Хельмута. Его наблюдательный пункт был обнаружен. В проеме балашовского окна возникла полицейская фуражка.

– Шайсе![72] Майерс, гессенский аршлох! Выследил нас, гнида, – выругался Хельмут, имея в виду какого-то своего недруга, живущего в доме Игоря. – Все, поздно. Они сейчас будут здесь.

– Скажешь им, что они первые меня толкнули?

– Ты иди домой, сдайся. Вещи собери, – ответил Хельмут. – И не впутывай меня в ваши русские дела.

Старик отвернулся и сосредоточился на бинокле, принялся крутить кольцо фокусировки. Балашов собрался с духом и вышел…

Хельмута ждала большая неожиданность, стоило ему снова припасть к фернглассу в ожидании яркого события – как в наручниках из подъезда выведут «их русского», как его усадят в полицейскую машину и увезут. Копы вышли, но они никуда не спешили и Балашова под локти не вели. Старший снова закурил, а потом они вдвоем уехали восвояси. Только через сорок минут появился Гарри. Он шел в компании статного штатского. Мирно беседуя, они уселись в черный, сверкающий чистотой «Туарег», и тоже укатили. Тогда Хельмут погрозил в окно кулаком тому самому гниде и стукачу Майерсу и поскрипел в гостиную, чтобы провести ревизию того добра, которое осталось от русского. Обнаружив две полные, нетронутые бутылки «Смирноффа», он излечился от своего разочарования.

А Балашова прекрасная машина на мягком ходу мчала в Берлин.

Том был удивлен той легкости, с которой Кайа убедила подопечного поехать в Берлин. Игорь же представил себя испытателем нового сюжета, и сердечко билось-билось… Все-таки два десятка теплых лет, проведенных без таких переживаний, которые философы столетней давности называли экзистенциальными… Без страха за жизнь. Да что жизнь! Передовая немецкая медицина избавила даже от боязни перед креслом дантиста. В такой теплой ванной даже расставание с Машей, с Катей произошло как бы само собой, в вате полудремы. Одно изменилось – пока жил с Машей, ходил к терапевтам. Как сошелся с Урсулой, пошли стоматологи, ортопеды и урологи…

Да, сердечко забилось, а мысль уцепилась за новый разворот сюжета, которой привиделся автору – уже не полиция, а контрразведка взяла его в оборот. Американцы? Почему нет? А если старые, мироновско-логиновские дела? Интрига… Но мысль оборвал Том. Он передал телефонную трубку, и Игорь узнал женский голос. Этот голос призвал в Берлин. Голос был ласковым и многообещающим. Он сообщил, этот женский вкрадчивый голос, что Кальтенберг собрался профинансировать книгу – о пути в будущее. «Удивлены? Вы еще не знаете Дмитрия… Он болеет за вашу страну. А какая страна без памяти об ее витязях? Поэтому он зовет именно вас, а не тех прихлебал, которые вокруг него сейчас вьются, как калька в Балтике. Он считает, что ему нужен честный автор». Оказывается, госпожа Грюн заботливому Кальтенбергу предложила некоего Кукиса, но Дмитрий разбирается, где икра черная, а где – баклажанная. Таким образом соблазнил Игоря женский голос. «Полу́чите от нас гран и очень интересные материалы. Во благо, так сказать. И о будущем, конечно». Известие, что будущему автору книги о новом пути России к Европе имеет претензии полиция какого-то захудалого Фрехена, побудило Кайу к смеху, похожему на сухой кашель. «Мы через фрехенскую полицию вас и обнаружили. У нее к вам претензий больше нет. После 24 февраля им не до этого». Слова о 24 февраля Балашов поначалу пропустил мимо ушей и уже в машине, от Тома, узнал про начало войны, про вторжение русских армий в земли сумские, черниговские, харьковские. Это известие выдрало его из грез о книге и собственной писательской судьбе. Его охватил страх. Так вот что имели в виду Кальтенберг и его помощница, предложив писать о будущем России! Россия начала войну с Западом, и Запад теперь соберет все силы в кулак, чтобы уложить Россию на обе лопатки, а то и чтобы хребет переломить. Так сказал Том. Он смеялся. Слыша то, чем Кайа соблазняла «пассажира», он пояснил со знанием дела: «У вашего Кальтенберга сейчас задача, чтобы дело ограничилось лопатками и не стоило хребта». Кто он, этот Том? Швейцарец? Англичанин? Европеец из рати двунадесяти языков? В воображении напуганного Балашова возник самолетик с желто-синим флажком на крыле. Вот он выстреливает немецкую ракету в Останкинскую телебашню. А там – Маша с Катей. Его прошиб кипятком пот.

Увидев указатель на Брауншвейг, Балашов обращается к Тому. Как, чем все закончится? Тот улыбается по-американски. Дурной вопрос, что за вопрос… «Все просто, как то, что Земля – круглая. Сначала неповоротливые русские с их советскими армиями сами залезут в ловушку и поколотят украинцев, а затем мышеловка захлопнется, и мы начнем бить русских как мух в сортире. Все закончится одним или другим. Либо сами русские возмутятся, перессорятся и превратятся в ничто, либо их переломят, перемелют, России опять же не станет, а на ее месте будет много Украин».

– Русская армия проиграет? – зачем-то уточняет Балашов, хотя и так все ясно, ответ яснее ясного.

– Она уже проиграла. Врачи знают, когда пациент еще ходит, но он уже труп. Вы не разбираетесь в военном деле, а у нас в штабах все просчитали. Война – это наука, которая состоит из арифметики, географии и экономики. И все.

– А политика?

– А уж в политике русские – школьники. Они только мечтают об университетах, где мы преподаем… Я вас не обидел? Но огорчил. Я вижу. Но вы же на правильной стороне истории, вы же с нами…

– Воды? – участливо предлагает Том. Он за рулем – бог. «Туарег» – колесница. Она катится в самую топку, и пламя уже лижет щеки. А издалека, с Родины, несутся стрелы русских ракет. Они свистят гвоздить Нёрвених[73]. Нёрвених – в десяти километрах от Фрехена. И, как ни странно, при этом видении страх прошел! Странно, удивительно, даже неправильно! Россия снова не права, она снова агрессор, не должно быть никаких ракет! Не должно, а уж тем более – из России сюда. Но отчего же страх стихает от допущения, от видения, как русская ракета подлетает к немецкому военному аэродрому? И он, Балашов, рядом с целью. Что это? Откуда это в нем?

– А как же ядерное оружие? Как же гиперзвук? – вдруг заедает Балашова.

Том хохочет. Он смеется сочно, раскатисто, всем телом, только что руль не отпускает… Здоровый человек. Чесночная головка, а не размазня какая-то.

– Среди властителей нет самоубийц. Лучше поделиться, чем всего лишиться. Хотя бывают исключения. Но русским Китай не даст применить ядерное оружие. В этой игре можно бить по ногам, делать подкаты в голень, но не следует стрелять в голову бегущему. Нет, наши штабы все рассчитали.

Том во мгновение ока становится серьезным и продолжает:

– Кроме того, русские сами так увлечены своей особенной русской душой, что не пойдут на это. Миф о душе им дороже всего. К тому же, если Путин пошлет ракету-другую по Харькову или Запорожью, так и черт с ними.

– А если штабы ошиблись? Если все-таки ударит сюда?

Том глянул на Балашова, как на не вполне разумное говорящее существо, как на индейца или папуаса. Удостаивать папуаса ответом он не стал. На этом беседа исчерпалась, вплоть до самого Берлина.

В столице Балашова встретил секретарь Кальтенберга. Сам олигарх с его помощницей срочно вылетели в Лондон. Писателя поселили в апартаменты, в старом доме, в Шарлоттенбурге, за сто метров от парка и замка, возле русского ресторана «Самовар». Но в «Самовар» Игорь не ходил. Весь Берлин стал жовто-блакитным. Украинский флаг размером с мантию Понтия Пилата – над музеем истории Германии. В каждой торговой лавчонке, на каждом втором государственном учреждении – флаги или флажки. Наклейки на дамских сумочках. На шапках. На стеклах автомобилей. На двери «Самовара» – тот же колор. Из магазина «Россия», который, по слухам, держат кавказцы, изгнали продавца. Дядя отказался снять российский триколор по требованию посетителей – семейной пары из Житомира.

– Не нравится – не ходи сюда, купи свой магазин, – имел наглость возразить продавец.

– Ты нам вот эту «Россию» отдашь. Здесь не будет ничего русского. Ничего, что воняет русским. Геть, – приблизительно такое пообещали житомирцы и оказались правы. После их жалобы триколор сняли, а мужчину выгнали с волчьим билетом.

К началу марта Балашов обнаружил, что не заходит в лавки, где глаз распознает «сине-желтое», будь то украинский флаг или цвета крупной немецкой страховой компании, или же просто дизайн. Он перестал говорить по телефону по-русски на людях. А когда сам на улице слышал, что кто-то говорит по-русски, то сторонился таких прохожих. И это в Шарлоттенбурге, который давно прозвали Шарлоттен-градом. Хуже того, ему в звуках русского языка то и дело мерещился суржик. Телевизора, радио Игорь стал избегать, как иные русские дети боятся страшных сказок Гоффмана. Он заранее знал, что услышит, стоит ему включить экран. Для этого он достаточно долго жил в Германии, пережил и пропагандистскую кампанию после поражения Грузии в 2008-м, и «допинговые расследования» здешних борцов с русскими спортсменами, и сумасшедший налет на чемпионат мира по футболу в России. Все это было отвратительно. И, если бы не «крымнаш», не оказался бы Игорь среди приятелей Урсулы. Впрочем, русских новостей он тоже не хотел слышать. И там ложь. А что еще может быть после «крымнаш?» Вероятно, там врут про успехи армии нового Суворова или Ермолова… С Машей во время телефонных разговоров они оба, по взаимному умолчанию, о войне не говорили. Балашову мерещилось, что ее могут выгнать с ТВ, стоит ей сказать лишнее слово. Изредка он читал тексты, которые публиковала «Наша газета», из которых знал, что в Москве за слово «война» сразу бросят за решетку, а Путин помешался рассудком и теперь вернется тридцать седьмой год. Маша, в свою очередь, приблизительно то же самое опасение испытывала по поводу Игоря и даже Кате наказала не провоцировать отца. Катя-то в Москве с неимоверной и необъяснимой для матери быстротой превращалась в злую русскую патриотку. А еще Войтович-старшей хотелось, всеми силами хотелось избежать столкновения с тем фактом, что Балашов превратился в эдакого близорукого псевдотолстовца, «идейно» не принявшего «крымнаш» за насилие (господи, тогда думалось ей, это же она сама, вывезя его в Германию, учинила с ним такую перемену! Как случилось, что человек, способный понимать и любить гэбэшника и воина империи Андрея Андреича Миронова и писать об его ордене, скукожился до муравья, слушающего то, что вещало «Эхо Москвы», и читающего «Новую?»). Нет, в толстовца – еще бы полбеды. Это еще было терпимо. Да, ссорились, спорили после майдана и Крыма, да, еще вместе тогда переживали за сожженных в Одессе[74]. Она помнила, как потрясла Балашова одесская беда и полное молчание о ней в Германии. Тогда Войтовичи еще могли быть Балашовыми. А потом становилось все хуже и хуже. Постепенно, постепенно они отплыли друг от друга, и теперь ее Балашочек – в стане врага, настоящего, алчущего крови и уже рванувшегося на ее сладковатый запах. Вот с таким фактом не хотела соотнестись Маша. С частью души, которая ноет как погибший, сгнивший, но неудаленный зуб. Не касайся его языком, не касайся…

7 марта (Игорь запомнил дату) объявился Кальтенберг. Он позвонил сам, не через секретаря и не через Кайу. Позвонил, проявил заботу, поинтересовался, как устроился в столице классик, обеспечен ли он техникой – монитор, клавиатура, принтер. Услышав, что все в порядке, назначил встречу. Он примет классика в ресторане австрийской кухни на Кудаме. Уточнил, ест ли классик мясо и как он относится к настоящему гуляшу. «Вот и славно, очень славно. Там лучший гуляш во всем Берлине. Не опаздывайте, у меня ровно полчаса». – «Я буду вовремя». – «Кстати, вы любите эту песню?» – «Какую эту?» – «Понимаешь, это странно, очень странно…» – «Любил». – «А я люблю. Очень. Было хорошее и в то время». И, как писали раньше, повесил трубку.

Балашов в положенный час был в ресторане. Кальтенберга там не оказалось.

– Вас ждут? – официантка в белой манишке и в черной юбке была приветлива и далека как Венера. У нее крупные немецкие икры, отметил Балашов и вспомнил Урсулу. Все это время в Берлине память избегала госпожи Грюн.

– Ждут. Или я жду. Человек опаздывает. Он не немец, – зачем-то добавил Игорь. Официантка кивнула с пониманием. Проводила к свободному столу:

– Подождите здесь, я принесу меню. Может быть, что-то сразу предложить?

– Дайте обстлера. Есть обстлер? Или «Вильямса». Есть?

Берлинская Венера удивилась. Конечно есть. Только определитесь.

– «Вильямса», – назначил он. Ему захотелось водки, но почему-то заказать стопку он постеснялся.

– Оливки? Так легче ждать.

– Часто здесь ждут?

– Всегда кто-то кого-то ждет. Даже когда никто не опаздывает.

Балашов всмотрелся в лицо, обнаружил в нем славянские черты. Широкие скулы, в чуть раскосом глазу – Азия.

– У вас здесь Ремарк не выпивал абсента?

– Проверяете? Да, я с востока, из Магдебурга. Кто такие три товарища, я читала. А вы – русский. Не смущайтесь, я сразу услышала по речи. Здесь еще не все помешались на Украине. Вы, главное, сами не потеряйтесь.

С этими словами, произнесенными по-русски – «сами нйе потьер-яйтесс», – берлинская Венера отплыла от столика и оставила посетителя в глубокой неопределенности. Где он-то сам?

Кальтенберг не появился. Телефон секретаря был выключен, а звонить Кайе и самому олигарху Игорь не стал из особого чувства, которое он сам гордостью не назвал бы. Проявилась «самость». Это как так вышло, что немка говорит по-русски, а он шифровался не один день? Так он сидел, сидел, уговорил полбутылки грушевки под крупные греческие маслины, за что выложил рыжую купюру, не стал брать сдачу и трезвым ушел. Обрадовался, что счет принесла другая официантка. Оказавшись в апартаментах, снятых ему олигархом, он улегся на диван, включил немецкий музыкальный канал с дрыгающимися голыми мулатками, негритянками, кореянками и белыми девицами и уснул злым и голодным.

Кайа позвонила поутру. Не извиняясь за вчерашнее, она предложила прийти в то же место, только на завтрак. И Балашов пошел. На Берлин за ночь налетела снежная туча, которая поутру разродилась сухим снегом. Для Кельна такой снег – редкость, тем паче – в марте. В Кельне в марте зацветает вишня. Балашов продрог, пока топал по Кудаму от станции метро. К тому же он опоздал.

– Теперь вас ждут, мосье, – встретила его берлинская Венера.

– А вы здесь ночуете? – парировал Игорь по-русски. Сейчас он обрадовался, увидев ее.

– Я ночую дома. Пока. А ждут мосье за столиком в углу. И охрана – за соседним. Идите уже, – по-немецки ответила женщина с азиатской бесконечностью во взгляде.

Игорь кивнул и пошел. Он уже видел, что на него из угла смотрят в несколько глаз.

– Я вам принесу грушевой с маслинами. От заведения.

Балашов улыбнулся. «Как в Москве», – подумалось ему.

Когда ему, усевшемуся за стол олигарха, поднесли стопочку на блюдечке, да с чашечкой маслин, в тело вернулась память души. Память души – та альпинистская веревка, на которой горние силы могут вытащить из ущелья путешественника, которого слепящий свет и высоты лишили зрения и сил. Только уцепись за нее. Или хотя бы не отцепляй скобы.

А когда Кальтенберг и Кайа ушли, Игорь задержался. Он что-то записал на салфетке, сложил, упрятал в карман. Выпил на ход ноги, как посоветовал олигарх.

– Еще придете, мосье? – глаз Венеры блеснул любопытством.

– Хотел бы.

– Приходите.

Он ушел, не произнеся того, что мог бы и чего хватило бы, чтобы продолжить эту связь. Не поздравил и с 8 Марта. Сдержал себя. Она проводила его взглядом, в котором в равных мерах присутствовали понимание и упрек.

Банально… То, что они с женщиной хотят одного и того же – банальности. И то, что он старается удержаться от бегства в «простое человеческое счастье» – тоже банально. Никто его дома не ждет с объятиями, никому он не обязан верностью, и он – мужчина, в конце концов. Он – русский… А то, что не банально, – то очень страшно. Новая мясорубка нового века страшит своей практичностью, своей просчитанностью, прагматикой, рядом с которой «простое человеческое счастье», минутное или на всю жизнь, – это воздушный шар, наполненный гелием. Чуть выпустил из пальцев – и нет его. Кто-то из мудрых сказал, что жизнь проясняется вблизи длинных полых тел…

Кальтенберг за завтраком прояснил Игорю диспозицию. Сделал он это в своей манере общения с подчиненными, четко, как приказ написал. Свое отсутствие накануне прокомментировал сжато. Были дела. Генпрокурор Украины открыл дело о военных преступлениях России. Послезавтра дело заведут и в Международном уголовном суде, там у олигарха свои человечки. Надо было поработать, тема перспективная. У украинской армии первые серьезные успехи, русские войска увязли, и скоро начнется их избиение. Наказание подростка розгами. Тут не Достоевский, а наоборот, сначала наказание, а потом – преступление. Что это означает по факту? А по факту это – технология. Преступление – это то, что назовут преступлением и когда преступник будет приведен в состояние признать преступление. Осталось создать событие. Логика ясна? Прослеживается? Хорошо. Технологии имеются у киевлян, и есть у меня. Тут – кто первый, кто лучше договорится с (единственный раз Кальтенберг запнулся, изобразив, будто оценивает, можно ли довериться Балашову)… с Западом. Основополагающий вопрос – это до какого основания будет вырублена и закатана под асфальт русско-советская имперская история. Поясню: киевлянам дай волю, и не останется ни России, ни нас. А мы сохраним Россию для нас. Сохраним ядро, пусть, конечно, с уступками. Ядро – плохое слово, испорченное. Корень, вот так. Так что политический вопрос сегодняшнего дня такой: кому поручат отвечать за депутинизацию. А, значит, какую героику оставит. Это я так считаю. На одних героях-либералах нам не выехать. Горбачева народ и в пятом поколении не простит. Вот здесь, в этой точке – надежда на вас. Мне нужен герой из КГБ, герой-афганец, герой русский. Который пошел за мной и спас корень России. Я снова просмотрел вашу книгу вчера, пока летел. Дайте рядом с таким, как я, вашего майора Куркова[75]. И какого-нибудь интеллигента, типа Лонгина, тоже изобразите неподалеку.

Возражение Балашова, что Лонгин не был в КГБ, а совсем наоборот, олигарх смел, как крошку со стола. Вчера не был, сегодня – оказалось, был. Это же литература! Как-нибудь так: «Все прояснилось, когда над Россией замаячил русский Нюрнбергский процесс». «Многие, даже из неглупых, до сих пор не поняли, как технологии изменили войну. Побежден тот, кого назовут побежденным. У кого подавят упрямство, волю называть себя победителем. Наказание до преступления. Технология. Но Ельцина надо нам сохранить, Игорь Валентинович. И русского в целом надо сохранить. Подумайте о денацификации, как ее провели американцы и англичане. Они не просто создали колонию, они уничтожили в Западной Германии архетип немца. Нам так не надо. Это я вам доверительно говорю. Поэтому нам необходим ваш Лонгин. А вам удавались такие задачи повышенной сложности. Действуйте».

Когда Кальтенберг закончил, Кайа с гордостью напомнила Игорю, что за плечами ее шефа – московская математическая школа.

После этого они вдвоем, олигарх и его помощница, умяли целую вазу фруктового салата из арбуза и каких-то плодов, Балашову не ведомых, и запили салат кофе с безлактозным молоком. Покончив и с этим, создатель будущей новой России и охранитель ее корня с широкого плеча заказал писателю двойную грушевой, предложил снова приехать в Берлин во второй половине марта на съезд серьезных людей, дал понять, что о материальной стороне творцу не придется беспокоиться, поднялся из-за стола и ушел. Кайа – за ним, но успела протянуть Игорю конверт. Хохолок на ее макушке взлетел, как гребешок у боевого петушка. Балашов взглянул на часы. Прошел ровно час. Ни минуту ни убавить, ни добавить…

После встречи в ресторане Кальтенберг и его люди вернулись в гостиницу, где расположились. Она была неподалеку. До следующей встречи оставалось время. Олигарх и его помощница устроились в его номере, в гостиной.

– Ты ему не слишком много рассказал? Он не прост и не надежен. И вообще он мне не нравится. Он – слабый. Снова мне он не нравится. Почему он с его бывшей ни слова о войне по телефону?

– Опасается. За нее и дочь. Дочь – это будущее. А будущее – это я. К тому же сама представь, какой серьезный писатель откажется от шанса при жизни быть назначенным новым Толстым, Достоевским, кем там еще, из раскрученных? Булгаковым. Тоже слава. У него удача, мы его сделаем властителем умов, он останется в истории, к тому же за бабки.

– Ты видишь в нем Толстого? Я – нет. Из него Чехов-то не вылепится.

– А ты читала Толстого? Или видела его?

– Кино смотрела.

– Ясно. Чехов мне ни к чему. И потом, ты учти смену эпох. Сейчас кого мы назовем Толстым, тот Толстым и будет. Я только что объяснял ему про технологию, а, оказывается, объяснять надо тебе…

– А ты считал, во что обойдется реклама? Это будет дорого, натянуть сову на глобус.

– Не придется ничего натягивать. Технология – это не реклама. Технология позволяет трактовать книгу вот этого Балашова так, что люди ахнут – вот же он, долгожданный новый Толстой. Потому что прочитать его книгу все равно нынче некому. Он сложный автор, а мне такой и нужен.

– Зачем? У него сомнительные связи, все эти его чекисты советские, его приятель – вообще темная лошадка, и с Афганистаном – мутная история. Вляпаемся в связь с террористом… Если все дело в технологии, то зачем нам именно он? Он даже со своей агентшей, этой потной Грюн, рассорился. Она предлагает Кукиса, чем он тебя не устроил?

– Ты не понимаешь, технология работает, когда ее субъект неуловим. Сознание обывателя – это лист бумаги. Если на нем нарисовать линию и сложить лист десять раз, получится многогранник. То есть Толстой. Поняла?

– Нет. Я матшколу не оканчивала.

– Ночью почитай учебник в интернете. Это отлично, что в биографии пятна. Отлично, что он – не какой-то там либерал, Венедиктов или Эгерт. И уж тем более не мелочь пузатая, кукис-мукис. Он же вообще украинский. На хрен нам такой бесполезный актив? Они прозрачны, как целлофановые пакеты. А тут – и КГБ, и террористы, и Германия, и Кавказ. Матрица! То, что мне надо. Кстати, этот Балашов не так слаб, ты совсем не знаешь русских. А пора бы. Этот тип хоть не уверен в своих силах, зато убежден в собственной миссии. Так что это настоящий русский материал. Сто́ящий.

Латышка покачала мальчишечьей головой. Она осталась при своем мнении, что напрасно Балашову было сказано про Нюрнберг. А в марте, на съезде, он узнает и про другое…

Кальтенберг подсел к ней, обхватил за плечо и с силой прижал к себе:

– Но ты же за ним наблюдаешь, слушаешь, щупаешь? Если он не пройдет тест на лояльность, то ему же хуже… Ну и расспроси у Грюн поподробнее, чем ей приглянулся этот Кукис.

В конверте Игорь обнаружил тысячу пятьсот пятьдесят евро и билет до Кельна в поезде ICE, в первом классе. Отбытие – послезавтра с утра… «Почему именно пятьсот пятьдесят? Почему не пятьсот и не шестьсот? Как исчислила меня Кальтенбергова арифметика?» – задавал себе вопрос Игорь, пока не вспомнилась ему старая шутка – «это чтобы ты спросил». Но остались вопросы и посложнее…

Зимой, после возвращения из Афганистана, Клагевитц мотался между родным Гамбургом, Бонном, Берлином и Мюнхеном. Жизнь проходила в поездах. Германия изменилась так, как меняется близкий человек, которого годами не видел. Из зрелого красивого бюргера этот субъект – Германия – превратился в старика, дряхлеющего от часа к часу. Это проявлялось в разном, но самое сильное переживание возвращенцу доставила железная дорога, тот самый Дойче Банн. Поезда раз за разом опаздывали на полчаса, на час, на часы. Электрички отменялись. Кондукторы изменились, тип вальяжного и добродушного усача исчез. Усы опустились, пожухли, мимика выдавала нервозность и подозрительность. Шафнеры опасливо озирались, двигаясь по перронам и в поездах, перемещались стайками, начали хамить. А пассажиры при подъезде к крупным городам сосредотачивались – как выяснил Клагевитц, они боялись «черных», то есть новых беженцев из Африки, они боялись бритоголовых, то есть правых радикалов, а едва ли не пуще этой напасти они боялись леваков, «автономов». Хулиганья развелось – как в Рио, ножи по карманам – у каждого первого, как когда-то – зажигалки. А ножи – не кастеты. Но Клагевитц, как и многие бюргеры, все же ездил поездами. Так все же легче, чем на автомобиле – все автобаны по чьей-то злой воле разом встали из-за ремонтов полотен. «Путин виноват», – пошутил Клагевитц однажды, говоря с коллегой. Тот даже не улыбнулся. «Летай самолетами „Люфтганзы“. Пока можно», – хмыкнул коллега по фамилии Людвиг и добавил, что Германия готовится к войне. «С чего ты взял?» – искренне удивился Христоф. Он столько войны видел в Афганистане, что исчерпал готовность видеть войну здесь, в Европе. Украина – куда ни шло, и этого хватит. Все-таки тяжело настоящему немцу принять то, что Германия снова может воевать с русскими. Не дай бог! Однако коллега был сух и неумолим в логике. «Иначе зачем ремонтировать все шоссе разом? Зачем готовить из них взлетные полосы?» Что касается «Люфтганзы», то это предложение Клагевитц, при всей его вере в Германию, воспринял как злую шутку. Каждый третий день – отмена рейсов, веерные забастовки – то диспетчеры, то секьюрити, то носильщики. Нет, увольте. С какой стороны ни погляди, а Германия изменилась и изменялась. И совсем не в лучшую сторону. Она превращалась в «фольксваген», только албанской и марокканской сборки.

Замечание коллеги о войне с русскими Клагевитц не оставил без внимания, это зерно легло во взрыхленную почву. Подозрение, которое у него возникло в Афганистане, в дни бегства союзников президента Гани, обрело направление и остроту, как стрела становится стрелой, когда на лучину насажен наконечник. Американцы начали новую большую игру, и его, Христофа, страна может стать легкой фигурой в их комбинации. А если это гамбит и Германия – жертва? Ведь американцы даже не предупредили Берлин о том, что так поспешно выведут войска с Гиндукуша. Это теперь Клагевитц знает наверное. И то, как это было, он видел своими глазами. Люди падали с взлетающих бортов. Да. А еще он знает, что борты шли почти пустыми и везли не вполне военные грузы. Опиум – это ведь груз не вполне военный… Опиум – это средство внебюджетного самообеспечения операций разведки. ЦРУ. Или не опиум, а все-таки лазер? Или даже не лазер, а как раз то, что интересует Эмиля Кранца, который руководит отделом, занятым ядерными, химическими, биологическими угрозами?

И вид нынешней Германии, и слова коллеги побудили Клагевитца заняться поиском ответа на тревожащий его вопрос: а что, если комбинация американцев не в том, чтобы создать трудности русским и китайцам в Азии и не дать им строить железные дороги к портам Индийского океана, через Каспий в Азербайджан, в Турцию, в Европу? Что, если Украина – это только затравка для того, чтобы избавиться и от русских, и от немцев? Оказалось, что на этот счет в прессе намолото немало теорий. Меньше – в статьях немецких авторов, которые либо политкорректны и лояльны к американцам, либо недостаточно конкретны (sachlich) для придирчивого к этому основному качеству (sachlichkeit) многоопытного сотрудника БНД. Больше – у англоязычных. Христоф разделил теории на две группы. Первые, то есть лояльные, представляли мейнстрим, а вторые, критические, – андеграунд, и них первые проставили тавро – «конспирологи». Линия водораздела была прочерчена более четко, чем линия государственной границы, и отдавала девяносто девять процентов территории идей мейнстриму. В англоязычной прессе свободы для «заговорщиков» было побольше, и Христоф наткнулся там на ссылку, которая вела к целому кусту русских авторов. Эти писали иначе. Для обычного бюргера их аргументы выглядели бы чрезмерными, излишне эмоциональными и уже оттого недостаточно обоснованными. Но Клагевитц прошел школу восточной логики в Афганистане. И он худо-бедно справился с русскими конспирологами. Выходило, что догадка Клагевитца давно заботит их, и они сумели выявить несколько закономерностей нынешнего исторического периода, а также предложить описания нескольких возможных комбинаций. Но игроками они называют не американцев, а других – для них русские приспособили специальное название – «глобалисты». Клагевитца неприятно удивило то, что один из авторов обозначил этих глобалистов в Германии как «зеленых фашистов». Он запомнил это определение. Но настоящим откровением для него стала статья про то, какие узы связывали бонзы германского нацизма с американскими и британскими банками и американскими концернами. Его, огромного толстокожего мамонта, поразил тот факт, что еще в 1940 году Генри Форд отказался собирать на своих заводах двигатели для английских боевых самолетов, зато его завод во Франции начал выпуск авиадвигателей и автомобилей для вермахта, поставлял Гитлеру «пятитонки» и легковые «форды» тогда, когда СССР силился отбить Сталинград. Рокфеллеры, Дюпоны, Морганы, Форд обеспечивали нацистскую верхушку каучуком, двигателями, ГСМ даже в ущерб поставкам армии США, уже вступившей в войну с Германией! Они участвовали в создании мощного «Стального треста» Тиссена и Ко. «Форды» были основным армейским транспортом вермахта, а «Опель», который контролировала семья Дюпонов, производил бронетехнику и почти половину силовых агрегатов для «Юнкерсов–88». Моторы для первого реактивного истребителя люфтваффе тоже произвели на заводе Дюпонов… Но гигантские коррупционные деньги, которые нацистские бонзы получали от своих германских монополий, они тайно переводили обратно в США, пользуясь своими личными контактами с тамошними банкирами, ничуть не брезгуя еврейским происхождением некоторых из них. В Магду Геббельс был влюблен племянник президента США Гувера, а знакомство это обеспечил бывший муж Магды, Квандт, который при Гитлере стал одним из вождей немецкой индустрии. А первым мужем Магды был эмигрант из России, сын раввина и видный сионист Хаим Арлозоров. Арлозоров вскоре после прихода Гитлера к власти стал посредником между Министерством экономики Германии, Сионистской федерацией Германии и еврейским Англо-палестинским банком. Он же стал и посредником при заключении соглашения «Хаавара». Впрочем, к этому моменту красавица Магда уже была не его женой и не женой Квандта, а супругой Геринга. Того самого Геринга. Геринга, под чьим контролем оказались гиганты германского военпрома АЕГ, «Сименс», «Фокке-Вульф», автор подозревал в связях с морганами и дюпонами. И так далее… В это трудно было поверить пятидесятилетнему немцу из Гамбурга, но Христоф имел навык и возможность проверить… Проверил… И запомнил предположение автора этой статьи, что нападение Гитлера на СССР было продиктовано коррупционно-финансовым расчетом нацистских бонз, которые справедливо сочли, что война на широком и глубоком фронте принесет их промышленным учреждениям гораздо большие заказы, чем война с Англией. А заказы – это коррупционные деньги, исчезновение которых война и спишет. Чего они не просчитали – это такого разгрома от СССР. Зато их партнеры в США, то самое теневое правительство тех лет, получили в свои руки колоссальные средства тех самых бонз. За время войны американцы отложили 150 миллиардов долларов, что по тем временам составляло немыслимую сумму. Немыслимую и необъяснимую без вливания денег бонз Рейха.

Да, Клагевитц теперь относился к той немногочисленной категории немцев, которых не надо убеждать в огромном влиянии большой тайной политики на судьбу конкретного бюргера, когда бюргер попадает во времена перемен. Но даже Клагевитц не сразу смог соотнестись с прочитанным. Однако он честно сверял цифры, ходил в архив и то и дело примеривал, прилаживал то, что узнавал, к тому, что видел и слышал в Афганистане. Особенно его внимание притягивали его разговоры с Мухаммадом Профессором. Этого необычного бывшего террориста он не просто завербовал, а, как он считал, сумел перехватить у американцев.

Что, если «глобалисты» сочли долгую тихую войну на Гиндукуше менее выгодной, нежели войну с русскими руками украинцев и немцев в Европе и таджиков и казахов в Азии? Клагевитц русским свободно не владел, осваивать сложные тексты мог со словарем, а потому обзавелся специальным переводчиком, который позволял работать с текстами с листа, а не с электронного носителя. (Зная, что он обязательно находится под контролем контрразведки, Клагевитц был аккуратен, со своих гаджетов «заговорщические тексты» через поисковики не искал, а то, что в интернет-кафе распечатывал или фотографировал, он по прочтении отправлял в шредер или стирал. Ни к чему, чтобы «контрики» зачислили его в тайные инакомыслящие за увлечение чуждыми теориями. Кроме того, не хотелось ловить на себе высокомерные взгляды коллег, в глазах которых увлечение «русской антилогикой» уже само по себе стало равносильным грехопадению.)

Поездки в поездах и их ожидание на вокзалах открыли перед Клагевитцем широкие возможности для чтения. В Бонн и в Мюнхен, а иногда реже в Берлин огромный человек мотается по делам государства. Государство – предмет его искренней заботы. Клагевитц начал службу в разведке после армии и университета, незадолго до первой командировки в Афганистан. Пока он работал в Азии, в Берлин его не приглашали, да и в «Пуллах» – тоже. Его непосредственное начальство осталось в Бонне. А теперь Клагевитц понадобился и «Пуллаху», и Берлину. Всем понадобился. Каждый штабной почему-то считает нужным произнести одну и ту же вульгарность, глупость – что после Кабула жизнь ему должна казаться раем, в то время как они, здешние, с жиру бесятся, sie klagen auf hohem Neveu[76]… Кто знает, будь он на их месте, может, и он бы так встречал сотрудников, долго пробывших в Азии или в Африке… Но он – на своем месте. После Кабула, после ущерба и хаоса вселенского оказаться в центре немецкого часового механизма, который выпал из такта – это переживание острое. Это как зимой в горах, вымокнув до нитки под снегом и на ветру, найти приют в доме – а там нет огня и очаг остыл…

Клагевитц часто мыслями возвращался в Афганистан. Странная история – в Бонне, возле памятника Бетховену, его сильно и впервые стукнуло в висок осознание того, что Европа стала в чем-то опаснее Афганистана. В огромном зале пивной «Сальватор» он встретился со своим «штабным», с начальником. Пить гамбуржцу баварское пиво в центре бывшей столицы, в Вестфалии само по себе странно, а еще более странно вести в таком месте разговор, который для чужих ушей не предназначен. И так парочка, гигант и кроха, привлекает внимание персонала. Официантки-немочки перемигиваются, кивают на бородача нестандартных габаритов. А «штабному» хоть бы что. «Ты не суетись, Клагевитц, – успокоил тот, используя „гамбургское ты“[77]. – Нас за океаном так на так слушают, нюхают, щупают. А других тут нет. Это наша точка, контрики тут не крутятся. И не отдыхают».

Боннский «штабной», крохотный, гладко выбритый, пришел говорить о новом деле Клагевитца. Оценкой той ситуации, которая складывается в Афганистане, он не интересовался. «В курсе. Отчеты читаю», – отрезал эту лирику он.

После беседы и литра «Пауланера» Клагевитц попрощался с ним, глотнул «короткого»[78], крепенького. Повторил. Перекинулся парой слов с кельнершей. Кельнерша рыжая, некрасивая, но с огромными губами и грудью. Уверенная в своей неотразимости. Клагевитцу пришла в голову смелая, неприличная фантазия. Женщина прочла ее в его глазах и подмигнула. Это решило исход дела. Христоф усилием воли отогнал видение и вышел на площадь, к памятнику Бетховена, уселся на парапет. Мартовское солнышко грело медному бунтарю левое ухо. Мальчики и девочки, бомжи, поляки-строители млели под лучами, которые светили сквозь мелкие частые облачка, застывшие на низком вестфальском небе. В Гамбурге другое небо… Сизые голуби оседлали обширную макушку и незыблемую длань музыканта. Под ней, на парапете, два студента спорили о Хантингтоне. Один из них пил пепси-колу из банки.

– Что, рокер древнего века, как тебе Хантингтон? Как мы тебе? – обратился к памятнику огромный человек. Голос глубокий, зычный. Руку он, повторяя истукана, вытянул перед собой, ладонью вниз. Пальцы удерживали чугунное ядро Земли… Никто не обернулся. Чудаков на Мюнстерплатц пруд пруди, никого не удивишь очередной эскападой.

– Хреново мы, – ответил себе самому за Бетховена Клагевитц.

Христоф получил от «штабного» задание, от которого у него в животе заскребли кошки. Клагевитц даже переспросил, уточнил, верно ли он понял начальство… Клагевитцу силами его людей в Кундузе и в Кабуле надлежит организовать поездку группы сотрудников БНД в Афганистан под прикрытием гуманитарной миссии THW[79]. Сам он отправится с ними, будет их сопровождать и обеспечивать миссию. Задача миссии – организовать тайные переговоры с хананистами об отправке большой группы их боевиков с опытом партизанских действий в городах. Куда? Сначала в Европу, а оттуда – на Украину. И, конечно, за деньги. «Нет, платить будут не нам украинцы, а мы – хананистам. Плодами победы над русскими в итоге воспользуемся мы, а не украинцы… Почему? У них некому будет пользоваться»…

– А что, уже пришло время? Русские берут Киев? – не сдержался и съязвил Христоф. «Штабной» даже не поморщился. Он заговорил об окончательной битве с русскими так торжественно, словно танки Гудериана уже вошли в Ясную Поляну. Христоф не стал возражать. И уточнять, кто производил моторы для «тигров» и «леопардов» и чем это обернулось, он остерегся, а вместо этого зашел иначе. А если не у хананистов? Опытные бойцы есть у панджшерцев, они есть у сторонников Дустума – и это только на севере. Их купить, их заполучить проще, чем выстроить бизнес с талибами, которые только входят во вкус власти. А тем более – с людьми Ханани. Эти такую цену заломят… Пусть американцы им платят. Пусть британцы платят… В конце концов, можно закупить боевиков у Хекматьяра, «Хизб-и-Ислами» давно продает саперов и горных стрелков азербайджанцам для действий против армян. Многие из них осели в Казахстане, и доставить их оттуда на Украину – не проблема, учитывая давнюю дружбу между Берлином и Астаной, БНД и «Берлау»[80]. Выслушав эти предложения, «штабной» сказал как отрезал – нет. Задача сформулирована четко. Нужны талибы. Та-ли-бы. Нужны бойцы Ханани. Точка. Но и тут Клагевитц нашел возможность для маневра:

– Вы, конечно, помните, что в афганском ИГИЛ есть хананисты, их там много, больше и больше. Вы же читали отчеты… Многие из них с беженцами попали в Европу, ведомство Бербок их пропускало, как родных, несмотря на мои предупреждения. Из Бонна мне тогда поступила просьба не лезть не в свои дела. И ведь как мудро это было решено, коллега! Я только сейчас осознаю это. Теперь незачем ездить далеко. За полгода я через своих людей в одной Германии наберу батальон головорезов с опытом партизанщины. Придумаем хоть одно дело, в котором мудрость Бербок можно будет обернуть к нашей пользе, а?.. Если, конечно, пользой мы считаем войну с русскими… – все-таки под конец не сдержался он. Брови на лбу «штабного» выстроились елочкой.

– Что не так, Клагевитц? Занимайтесь афганцами. А русскими занимаются те, кто на этом собаку съел. Это обычная работа. Мы будем брать под свой контроль наиболее дееспособную группу среди талибов. А остальное – не наше дело. Что тебя смущает, Клагевитц? Или ты не хочешь возвращаться в твой Кабул? Понимаю. Тогда напиши рапорт, что трусишь…

И после «трусишь» Клагевитц дал слабину, согласился: «Все так. Яволь». Вспоминая разговор, он корит себя за это. За то, что взял под козырек и не высказал всех своих сомнений. Но как их высказать? Как найти нужные слова, чтобы до малыша с гладкой челюстью дошла его забота о Германии? Разве «штабному» с его двоичной логикой будет понятен принцип бумеранга, о котором они говорили с Мухаммадом Профессором? А подозрение о гамбите, где Германией уже жертвуют? А философия русского мыслителя о мировоззренческом крахе Запада в Афганистане? Нет, бесполезно ему с пистолетом лезть на танк. И уж тем более бесполезно напоминать «штабному» о списке американских и английских магнатов, нажившихся на войне Гитлера со Сталиным… «Это история, ужасная история другой страны. Мы другие, нас интересует только современность, и прошлое к нам не имеет никакого касательства, потому что мы покаялись. Кстати, в отличие от русских», – приблизительно такой ответ ждет его. Христоф уже успел наслушаться здесь подобных ответов на незаданные вопросы. Господи, что ты сотворил с Германией! Это же была страна вполне умных людей… Отчего немцы – соседи, продавщицы в ларьках на Рипербане, кельнеры, сотрудники коммунальных служб, дикторы ТВ, аполитики, эксперты, сотрудники разведки – все разом отупели? Это явление повсеместное, как успел заметить Клагевитц, – оно проявляется и в Гамбурге, и в Берлине, и в Бонне. Немцы стали тугими на восприятие реальности. Реалий. И не то чтобы они «замечтались». Нет, они именно «застыли». В чем? Вот вопрос. «Это мы после пандемии такие», – в общем-то, согласился с наблюдением сосед, чей дом был напротив дома Клагевитца. Сосед – врач-педиатр, еще в молодых годах. Он тоже сказал: «Wir klagen auf hohem Neveu», когда почтальон на два дня задержал всей их улице почту. Но Христоф с ним не готов согласиться. Нет, сосед, нет. Ты не заметил пересечения обществом незримой границы. «Высокого уровня» уже нет, осталась иллюзия незыблемости фундамента общественного благополучия… У Клагевитца родилось подозрение, что нация застыла в ложной оценке своего окончательного благополучия. Конечно, у него сформировался особый взгляд на окружающее. К примеру, он мгновенно выделял афганцев в очередях, в массе людей, движущихся на улицах и на вокзалах. Даже помимо своей воли он наблюдал за ними. Его зрение, его мозг интересовались ими, сравнивали их с другими. С немцами, с арабами, со славянами. И Клагевитц раз за разом находил подтверждения выводу, что «его афганцы» подвижнее, восприимчивее, живее немцев. Даже умнее? Однажды он поймал себя на том, что если выбирать неизбежности, то он бы афганцев выбрал в качестве тех, кто обживет Европу «под себя». Не арабов, не славян, не турок. Но этим Христоф, конечно, не поделится ни с педиатром, ни со «штабным». Просто по той причине, что знает – они не поймут его.

Афганец Мухаммад, прозванный Профессором, в дни течения бесед между ними поведал о старшем своем товарище, об учителе и мудреце по имени Пустынник. Мухаммад многократно вспоминал об этом необычном человеке, который обладал даром видеть человека за и над его телом объединительную, суммарную его сущность. Со слов Мухаммада Клагевитц понял, что Пустынник тот был убежден в том, что спасти человечество от глухоты, от тугости слуха, от крушения может создание обстоятельств, при которых суммарные сущности, их Джинны моста, между собой договорятся на условии понимания правд друг друга. Исходя из такого убеждения, Пустынник принимал решения и действовал. Он был готов взорвать Германию, чтобы пробить пробки в ушах жителей всего Запада, а затем передумал и исчез. Его исчезновение привело Мухаммада в такую растерянность, что отвратило от совершения теракта. Готовясь к вербовке, готовясь к подходу к Профессору, штудируя его уголовное дело, Клагевитц никак не мог разобраться в том, отчего же именно так переменился «четвертый участник террористической организации?» И куда он исчез? Не дали ему ответа и рассказы самого Мухаммада, они только добавили неясностей. Оказывается, перемена случилась за одну ночь? Но вместе с вопросами с Мухаммадом прибыли и глубокие рассуждения. Чего стоит одно из них, что война – это последний способ восстановить связи между теми, кто далеко ушел от своей суммы, от интеграла по собственной жизни, от Джинна моста, и теми, кто задержался возле нее? Война – это экстренный способ восстановления той правды, которая суть полнообразная информация, суть видение осиных взаимосвязей сложного устройства действительности по принципу подобий. Ух. Над расшифровкой этой формулы Клагевитц корпел долго, как в прежние, студенческие годы он потел над трудами Гегеля. Аж борода стала тлеть, так он силился понять про Джинна моста и подобие. Не это ли имел в виду тот русский мыслитель, который предрек закат западному «сознанию единственности логики развития?» Особенно Христофа раззадорило то, что у Профессора и у Пустынника имелись русские знакомые, и они в этом разбирались, черти. Опять русские! Больше того, со слов Мухаммада выходило, что одному из русских удалось совершить «русский хадж» (так и сказал Профессор) – придумать нечто такое, после чего как раз Пустынник и передумал пробивать пробку в ушах людей Запада посредством взрыва… То есть он нашел иной способ обустройства «мира в правде». У русского имелись имя-фамилия, они значились в полицейских актах и в документах БНД, к которым Клагевитц получил доступ. Эти имя и фамилия – Игорь Балашов. Христофа в самой высокой степени заинтересовал Керим Пустынник, и он не мог пройти мимо Балашова, который до сих пор здесь, в Германии, под рукой…

В Гамбурге и в Берлине, а теперь у Бетховена в Бонне до Клагевитца стало медлительной и настойчивой клешней из афганского первобытного хаоса дотягиваться понимание, что немцы вокруг него и есть те, которые оторвались «от себя суммарного», то есть целого. А тут еще «штабной» с безумным заданием. Да, Клагевитц согласен с тем, что в его работе не приходится и не приходилось чураться контактов с самой грязной нечистью и даже с зомби, с убийцами женщин, детей, стариков, с идейными террористами – и не только для того, чтобы знать об их планах и предотвращать их. Это отмазка для журналистов и депутатов, а не для профессионалов. Работа бывает грязной, и он знал, на что соглашался, идя на службу. Он сам не раз использовал нечисть, когда это было необходимо для выполнения заданий. А задания случались разные. Его агенты устраивали неприятности китайцам, они стравливали катарцев с турками, они мешали французам везти контрабанду в Бадахшан, они участвовали в подготовке терактов против аятолл в Иране и шпионов КСИР. Люди, связанные с Клагевитцем, подготовили саботаж на транспорте для русского зерна, которое пошло афганцам через Узбекистан. Так что же изменилось сейчас? Что смущает его в замысле использовать опытных партизан, смертников, а, иначе говоря, террористов для защиты союзников-украинцев? Клагевитц силился, но не мог нащупать скелет ответа логического, выстроенного от «а» до «я». С ним еще не было такого, когда вроде бы все линии мысли собираются в один фокус и при этом никак не складываются в одну формулу. Мухаммад Профессор и Пустынник с их мегавзрывом для вышибания пробки в ушах оглохших плутократов на Западе. Германия, которая вянет на глазах. Американцы, которые, убегая из Кабула, отдают в руки Ханани тюрьму, набитую самыми опасными злодеями, как перезревший кандагарский гранат – черными зернами. Новое задание и слова «штабного» об окончательной победе над русскими. Статья об истинной причине прежней гибельной войны с русскими. Но имелось еще одно обстоятельство, которое особенно тревожило своей неопределенностью на фоне остального. Почему его начальство даже теперь не вспомнило сообщение его агента о приезде пакистанских ученых на Украину? Если четыре года назад на него можно было не обратить внимания и списать на туман в сознании агента, то теперь русские армии – на Украине и самое время вспомнить об этом. Клагевитц попытался аккуратно расшевелить руководителей бюро в Бонне, он рискнул дернуть за ус Берлин, но его раздраженно одернули – не тратьте времени на ерунду. И вот, чтобы не тратил зря времени, появился «штабной» с новым приказом. Не связаны ли гильмендский уран, пакистанские ядерщики в Киеве, опытные боевики Ханани, тоже для Киева, и надежда тугих, а, более честно и грубо, тупых и в тупости крайне опасных «штабных» добиться окончательной победы над Россией? Окончательное решение вопроса?

Думая об этом в самом центре бывшей столицы, Христофу пришло на ум, что задание здешнего начальства может обернуться ему на пользу. Он готов был побиться об заклад, что месторождение не заброшено, оно существует и что теперь охраняют его именно хананисты из Хоста, а не кандагарские или гильмендские талибы… Иначе гонец не принес бы ему, Христофу, от его странного бога именно это задание. Вступив в контакт с хананистами, он попробует поближе подобраться к месторождению…

Странный бог, которого не назвать и не спутать с ангелом-хранителем. В дни юности Христоф с родителями и с братом ездили каждое лето в семейный отпуск на остров Хуго. Там они ходили на яхте, по шхерам. Христоф бредил морем, мечтал стать, как дед, штурманом. Однажды старший брат вывел судно на большую воду. Они были вдвоем. Это было при ясном небе. Небо было бело-голубым, каким кажется первое молоко поутру, в раннем слабом свете. Полоска песка тоже виделась белой, сахарно-белой. Море стояло. Не море, а озеро, покоренное обручем суши. Это была идиллия. Но вдруг вдали протяжно ухнуло. По небу побежали рыжие блики, они множились вширь и ввысь, рокот катился валами, и вот уже с небес воду пронзали тысячи молний, их штыки втыкались с верхних ярусов в нижние и так рождали новые разряды. Целокупное молочное небо в одно мгновение распалось на слои. Христоф, очарованный, замер в прекрасном ужасе, но спохватился и рухнул на палубу, как учил отец. Пальцы вцепились в фал. Еще ничего не случилось, еще не налетел тот единственный могучий порыв ветра, еще не объединил небо и море первобытный ливень. Еще оставался слышен в ухе смех брата: трус Христи, Feikling Christi… То, как все уже есть в наличии, хотя еще ничего нет в материи, та неумолимость еще не свершившегося предвидения, то проявление антагонизма в кажущемся единым, та беда, которая уже созрела в иллюзии идиллии, – все это познал Клагевитц в тот день и на всю жизнь. Он – не трус. Но он – не туг на ухо… А большой волны так и не случилось, на судно бросались частые низкие волны. Шакалы. Они не причинили вреда яхте. Они раскачали ее. Брата сдул в воду единственный зверский порыв…

Сам по себе план позаимствовать для Киева боевиков, и пусть даже отъявленных террористов, против русских ничего необычного из себя не представляет. Его даже можно представить как технологию двойного назначения, включающую утилизацию «бармалеев». И террористы, если поглубже, повнимательнее посмотреть, – они разные. Есть обычные зомби, произведенные на «фабриках смертников» Ханани. А есть такие, как Мухаммад Профессор. Мухаммад – отменный манок для боевиков. А как же, это же старый волк из логова Зии Хана Назари, это один из его «интеллектуалов террора», и тюрьмы только добавили этому изделию прелести в глазах новых джихадистов. В исправление такого экземпляра тюрьмой не верят ни в «Пуллахе», ни в Кветте. Да он и не раскаивался, этот Профессор… Он пересмотрел свои взгляды. Он передумал. Это – совсем другое дело. Его побудил передумать его личный мудрец, загадочный Пустынник. В Пустыннике – метафизика. Нет, в нем – мистика. И метафизическая разгадка, какие же замыслы и противостояния идей на самом деле снова сшибают лбами людей на их собственных глазах… Что же он придумал, чтобы этого избежать? Этого Клагевитцу уже не узнать. Пустынника наверняка уже нет в живых. Значит, пришла в голову Клагевитцу гениальная мысль, значит, нужно стать им, вообразить его. Для работы с Мухаммадом нужно создать такой рычаг управления им… Но это невозможно, это – не в его силах. Как собаке представить себя кошкой? Тогда есть иной путь. О нем Клагевитц читал. Надо создать модель. Симулякр Пустынника. А для этого имеется Балашов! То, чего не хватает немцу-разведчику, есть у русского писателя… Это что-то называется внерассудочной интуицией… Балашов должен вольно или невольно помочь воссоздать Пустынника.

По словам Мухаммада, русский писатель сумел как-то повлиять на того Пустынника. А у самого Мухаммада с писателем понимания не случилось, и знакомство с ним никак не приблизило Мухаммада к просветлению. Это как раз хорошо, счёл Клагевитц. Управлять Мухаммадом должен он, а не Балашов… Одно в этой затее тревожило немца не опасностью, не сложностью осуществления, а неясностью – это ощущение, что сам Мухаммад стал нужен Клагевитцу, причем не только как агент. А как кто? На этот простой, казалось бы, вопрос у Христофа не находилось стройного ответа. Вместо ответа – долгая цепочка реплик. Поменялась Германия. Обещав действовать во благо других и менять «плохих» на «хороших», прививать демократию там, где распространено варварство, она деградирует. Государство, которому Христоф присягнул служить, само служит кому-то другому, кому он, Клагевитц, служить не желает. Бронетранспортер, негр в шлеме, надвинутом по самые брови, и развороченное тело мальчика-афганца. Августовская пыль Кабула на губах трупа – как мука. Бегство сильных. Бегство, которого не было. Спектакль, в сценарий которого клагевитцев сочли возможным не посвящать. И никого здесь, в Бонне, в Берлине, в том, что по привычке ещё называют Пуллахом, это не возмутило? Никто не заметил обмана? Но тогда в чем ошибался его афганец, его личный Мухаммад тогда, два десятка лет назад, когда согласился взорвать полушарие в мозгу клагевитцев, взорвать там отмершие клетки слуха, чтобы клагевитцы очнулись и увидели нити правды? Увидели и зашевелили оставшимися мозгами? А вот тут – та самая изюминка. Да, Пустынник, его гений, его бог, передумал разрывать немецкий мозг на части. Допустим, что так. Взял – и разом передумал. Как это произошло, Мухаммад до сих пор не разобрался, и, возможно, для него в этом не только таинство, но и та цель, которая удерживает его при жизни? Какую идею жизни унес с собой в небытие суфий, на что он заменил идею жизни через смерть? Какой иной способ спасти Человека от рака лжи и от человеков обнаружил он? И обнаружил ли? Или просто спасовал в последний, в решительный час? Ведь не стал мир справедливее и чутче к правде за эти годы! Может быть, эта история стала важна Клагевитцу? Не засасывает ли его самого, самоуверенного немца-управленца, огромный пустынный космос, незримо висящий за плечами у сидельца? Ему, Христофу Клагевитцу, тоже нужно знать ответ?

Рассказы Мухаммада о Пустыннике и, как бы сказали математики, по транзитивности, о русском писателе возымели на Клагевитца свое влияние. Так или иначе, а по возвращении в Германию он нашел книги Балашова, изданные на немецком языке. Его смутило зияющее несоответствие между тем ожиданием, которое возникло после рассказа афганца, и тем, что он встретил на страницах книг. Безвольные, тщедушные персонажи, которых героями-то назвать стыдно, пунктирные линии жизней, их пересечения лишены драм, вместо узлов – пустоты и недосказанности. Это и есть постмодерн? Клагевитц, человек начитанный, считал себя в литературе не простаком (он слушал курсы славистики и восточной литературы у известных профессоров). Он знал Достоевского, осилил целых два романа Толстого, но не вполне понимал Чехова, считал его переоцененным автором, каких много в Японии и Корее. А тому Балашову даже до Чехова – как до луны. У Чехова хотя бы кто-то стреляется, кто-то умирает, там есть то, что русские назвали реализмом… Тем больше немца заняла загадка – что же в этих террористах-афганцах Зии Хана Назари углядел тот Балашов, что он обнаружил в реальном Пустыннике и какой ключ к обнаруженному сумел найти, чтобы побудить отказаться матёрого Смертника от своего твердого намерения и от остального плана? Побудить к отказу не мифического, не литературного, а установленного члена террористической группы, жившего в Кельне по документам некоего Моисея Штока? Неужели та самая пресловутая русская душа сумела соотнестись с душой того, в ком души нет?

Другой бы немец бросил поиск, уткнувшись в русскую душу, которой, как его учили в университете, нет как специфического субъекта… Но Клагевитц копнул глубже. Ему нашли то, что Балашов печатал и недопечатывал в былые годы, скрипты давних интервью. Он обнаружил совсем другого писателя. Очень ему увиделась точной фраза о Германии: «В фундаменте бюргерхауса – лемма о собственной правоте». Эта фраза стала так понятна Христофу! Она послужила его ключом к «другому Балашову»…

«Смертник распознал угрозу человечеству, угрозу тому самому таинству, первооснову которой не может признать освободитель-бушевец. Он ведь не в силах признать, что душа – это тоже производительная сила!» Вот это была удача, это было fast sachlich[81], и должно было вести к формуле, к модели, которая самому Клагевитцу недоступна, непостижима, но именно ему необходима не только в силу профессионального интереса, но и оттого, что любой немец, сколько бы он ни прожил на Востоке, не может пережить состояния неопределенности. Ему необходима чужая модель понимания Востока. Как Балашову удалось вот так увидеть суть или смысл Смертника, что эта формула привела к нему двух настоящих, не пальцем деланных смертников – того самого Керима Пустынника и Мухаммада Профессора? (То, что эти двое действительно были на творческом вечере Балашова в Кельне, Клагевитц узнал из отчета тогдашнего агента контрразведки, некоего Шмидта…)

В упорстве Клагевитца обнаружился и личный резон, личное обстоятельство. Цинизм не избавляет от миссионерства, которого жаждет тот мистический герой, который скрыт в обличии коренного жителя этой земли. Что, если он сам, Христоф Клагевитц – тот человек, кто может уберечь мир от деградации, от полураспада, который он, Христоф-возвращенец, уже предразумевает? Конечно, не весь мир, но его мир? Его Германию? Его север Германии?

Немец выяснил про Балашова несколько важных обстоятельств, которые он занес в свой рукописный блокнот. Важно, что писатель не просто живет в Германии, а снова вовлечен в большую игру. Клагевитцу стало доподлинно известно, что Балашов включен в команду, КИК (так эту группу «команда иноагентов Кальтенберга» обозначили коллеги Клагевитца по службе, следуя традиции уравновешивать железнодорожные составы сложносоставных терминов (фуссбальнациональманшафтстрейнер) аббревиатурами – K-Frage – это вопрос о будущем канцлере, V–Leute – внедренные агенты спецслужбы, LV – левый защитник сборной по футболу, той самой бундестим, BT. Такие сокращения создаются в амтах и в редакциях ситуационно, но сроки их существования в разных средах определяются журналистами, иногда они могут укорениться в обиходе, иногда остаются в стенах одного учреждения. КИКу в учреждении, где служил Клагевитц, зимой и весной 2022 года придавалось первостепенное значение. У одного из немногих приятелей среди коллег из Бонна (того самого коллеги Людвига, который предложил летать «Люфтганзой») Клагевитц выяснил, что в свете войны с русскими КИК – не план, а стратегия. В ней есть пять элементов. Цель – жестко наказать Москву, принудить ее к капитуляции и к осознанию своей радикальной ошибки – нельзя становиться на пути западного прогресса. КИК должен оперировать протестными группами внутри России так, чтобы парализовать там логистику и работу госструктур, – это первый уровень. КИК должен побудить русские регионы к неприятию имперской политики Москвы, нынешней захватнической войны и организовать протесты, неповиновение, а при возможности свержение или хаос. Это два. КИК должен создать костяк русского гражданского общества и русского правительства за рубежом, чтобы потом, когда час придет, быть перенесенным из Берлина в Россию и поставленным там во власть. Это три. КИКу надлежит создать систему связей с русскими олигархами, чтобы опять же потом (для этого «потом» коллеги тоже создали сокращение – ZNP – Zeit nach Putin[82]) не тратить времени и сил на конкурентную борьбу с другими претендентами на русские и украинские ресурсы – со всякими узкоглазыми, с коровопоклонниками (и тут укоренилось свое обозначение – KВ – Кueanbieter[83]). Об американцах, канадцах и англичанах не говорилось, но они подразумевались. Это – четвертый столп стратегии. Пятый же пункт коллега только намеком обозначил, приложив указательный палец к уголку губ. Этот пункт особо секретен. Но Клагевитц с трех раз догадался. Это было подтверждено прикрытием век. КИК должен действовать, но приоритет в контроле над ним должен оставаться за Германией, и КИКу надлежит не позволить уж очень хамить украинцам, иногда давать им по рукам – не ваше, когда те, как ожидается, примутся бить себя в грудь, рвать губы на затылке и требовать своих кусков России, а то и всей России, плясать и кричать, что они и есть настоящая Россия, а потому все – их и им… Вот тут и подаст голос «законное правительство России» в лице КИК – власть – это мы, и боролись с режимом мы. КИК даст по загребущим рукам, которые протянет Киев, а из-за его спины поляки, британцы, лягушатники… Вот почему команда Кальтенберга – это не проект, а стратегия. Приятель Людвиг, высокий, тощий, долголицый ганноверец, посвещая Христофа в эти планы, имел самый важный и загадочный вид. Но вопрос о роли Балашова в этой стратегии и вообще в КИК разочаровал Людвига, он, мол, о серьезном, а тут какой-то писателишко. «Ничего особенного. Будет отвечать за культуру». Только Клагевитцу такого ответа мало. Воспользовавшись формальным поводом, что Балашов входил в круг знакомых афганских боевиков и занимался афганской темой, он под предлогом оперативной необходимости в рамках полученного нового задания включил русского писателя в свою разработку.

К началу марта Клагевитц уже знал многое о том, чем занят КИК, кто его курирует со стороны немецких политических фондов, а также какие государства участвуют в этом проекте. Однако на оппозиционную деятельность писателя эти сведения света не пролили. Интересным ему показалось свежее письмо, которое в контрразведку поступило от бывшей подруги писателя и его литературного агента – эта прекрасная женщина прислала кляузу, мол, после начала русской агрессии в ее знакомом Балашове стали заметны проявления великорусского шовинизма и даже опасное пренебрежение к европейской демократии и ее правовой системе. Донос оказался приобщен к личному делу, но не более того. Чего можно ожидать от обиженной любовницы в Германии, известно не только контрразведчикам… (Кстати, в личном деле самой фрау Грюн появилась отметка о развитой эмоциональной сфере. На птичьем языке немецких кадровиков это означало склонность к импульсивным оценкам и поступкам. Нехорошая запись.)

И вот в марте Клагевитц выяснил, что Балашову взяты билеты из Кельна в Берлин и обратно, на новую сходку КИКа, которую созывает Кальтенберг. Ставки там ожидаются высокие, кураторы КИКа настроены по-боевому. На Украине огонек разгорелся, теперь дело за Кальтенбергом. И Христоф сам отправился в Берлин. Но до этого он, уже не дожидаясь помощи от неведомого Балашова и сочтя, что достаточно впитал в себя его духа из прочитанного, замыслил писать письмо. Он написал Мухаммаду от имени… Пустынника: «Слепец, ведущий слепца, слеп вдвойне. А вдвоем прозреть вдвое труднее, чем поодиночке». И еще вот так: «Не следует ждать наставника созревшему для мудрости. Мудрость – это выбор в отношениях зла со свободой принятия добра». Общие слова без подписи новоявленному пользователю фейсбука должны были дать маячок догадки, что же за человек вернулся к нему из небытия… Слова про выбор он взял из текста того, «другого» Балашова… Когда переписывал их, переводил, то задумался – а его адресант, его Смертник, Мухаммад Профессор – неужели он сохранил способность выбирать в отношениях зла с добром?

Зима 2022 года стала испытанием для афганца, будь то простой дейханин, городской ремесленник или торговец розницей. Природа и раньше не баловала жителя этой горной страны, а тут, в первую же зиму, не откладывая на потом, она устроили жестокую проверку новой власти. Но ошиблась. Муллам, занявшим высокие кабинеты и вельможные кресла в городах, было не до нее. Стужа и голод, которые разом набросились и на север, и на юг, вдвоем стали хватать жителей за горло, те бросились к талибам за помощью и увидели, как начальники всё, что есть – теплые стены, муку, все еще поступающую через Термез от гуманитарных организаций, уголь, – все-все везут на свои склады, где раздают своим командирам. Пошел среди людей шепот, что власть-то не народная, не та вовсе власть, что была при справедливом мулле Омаре… Тех, кто с шепота переходил на голос, победители били палками, а особо упорствующих для острастки расстреливали и вешали. Тогда зашептались люди про другое – что в горах Бадахшана и ниже, в Кундузе, в Тахаре, в Балхе есть места, где голода и холода нет, их оттуда изгнали арабы и всякие другие дерзкие парни. Эти парни в черном собрали вокруг себя поистине народных мусульман. Они справедливы и богаты. Богаты, но справедливы. Они стоят за новое огромное государство, где воцарится истинное учение Пророка во всем его величии. Народ из тех, кто помоложе, потянулся в те края, к тем командирам, к которым шустрые парни в мечетях и на базарах зазывали как к воинам этого государства – Велаята Хорасан. Странное дело – этих ловкачей стражи порядка, служители ужасного Саваджа, не спешили хватать на базарах и в мечетях, их не тащили вешать и расстреливать… Небольшие группы боевиков-велаятовцев, которые появились лет восемь тому назад и казались отдельными лужицами после мелкого дождя, в одночасье, питаясь устремившимися к ним людскими ручьями, слились вместе и образовали систему глубоких озер. Из дальних стран через Пакистан к командирам «черных» текли деньги, шло и оружие, а с оружием и деньгами добыть себе пропитание и найти теплый кров – дело не сложное для умелого командира. Холод и голод им не помеха. Талибы в Кабуле и в Мазари-Шарифе, в Герате и в Бадахшане занервничали.

Зато Черный Саат в феврале был вполне доволен своим положением. Тщеславие служило тем прочным фундаментом, на котором этот мужчина выстроил здание своей личности. Тщеславие привело его в смертники Великого Воина Джихада, где положение его старшего брата Джудды обеспечило ему особое положение, возвысило над простыми носителями «пояса шахида». Он легко дал убедить себя в том, что станет исполнителем великой, исторической и даже надисторической миссии и осуществит такой теракт, который потрясет мир… Не случилось… Предатель, Керим Пустынник помешал осуществлению миссии.

Тюрьма ничуть не умерила его воли к славе, а все более тесное общение с Чеченцем придало этой воле иное направление – он увидел, что славы снова можно набрать полным ртом, как голодный Ходжа в чайхоне наберет плова. Ее можно набрать и не жертвуя собственной жизнью. Слава может стать наградой за упорное обучение и умственный труд. Для этого есть одно условие – ты должен стать избранником. Избранным. Но Саат был убежден, что он – избранник. Иначе как объяснить то, что он остался жив и именно к нему приставлен рыжебородый? Да, Саат поверил, что может стать семенем нового великого народа. Поверил не дедукцией, а индукцией; ведь если я – избранный, то для чего-то великого я должен стать семенем… Но тут имелся и подвох. При нынешнем положении дел слава первым делом достанется Чеченцу, его она коснется золотым крылом. Когда Одноглазый Джудда направил его в Германию со сверхсекретной миссией и во главе равных ему избранных смертников, он знал, что первенство останется за ним, в историю войдет он, а не Пустынник, не Профессор и, конечно, не его тельник Карат… Но теперь не с ним, а с Чеченцем общается заказчик их работы, теперь Чеченец задает тон и, конечно, лучше разбирается в деле – он же гений в дьявольских новых технологиях, этот рыжебородый. Он молод и нахален. Он убежден, что жизнь изменилась, она стремительно перестроилась от замшелого, патриархального, от главенства старшего над младшим. К верховенству молодости, дерзости и умения оставаться в завтрашнем дне над опытом, над мудростью аксакалов. Он обосновывает свою убежденность тем, что среда обитания изменяется с такой стремительностью и опыт вчерашнего – назавтра уже залежалый тухлый товар. Это мусор, он неприменим и даже вреден, как плесень. В такой среде обитания аксакалу не сделать и шага без обращения к сыну, хотя нет, сын у аксакала тоже аксакал, так что к внуку. К правнуку. Куда аксакалу без гаджета?

– А если внука нет? – пытался поначалу бороться с дерзким сокамерником Саат. Он злился, комкал в кулаке свою бороду. А тот ухмылялся: если нет, то держись меня, устат. Держись за моей спиной, я не споткнусь.

Саат запомнил и затаил на сердце зарубку. Жизнь научила его умению ждать и ждать, а это умение во многом равносильно вере. Без такого умения никакой навык быть вровень со средой обитания не принесет достойного плода. Поэтому, рассудил Саат, ему еще будет предоставлена возможность обойти Чеченца… Так он сказал себе в первые же дни на свободе – и дождался. В начале марта Саата пригласил сам Ханани. Могущественный Савадж прислал за ним аж четыре черных джипа, а когда они встретились, то принял как родственника. Ощутив на своих плечах ладони Саваджа, Саат вспомнил о Чеченце и тоже, как тот, ухмыльнулся в бороду. Да, он не ошибся. Начальник талибской службы безопасности предложил ему должность в Министерстве внутренних дел. Ни больше ни меньше, а руководить отделом информационной профилактики. «Мои в этой всей кибернетике ничего не смыслят, а русские давно предупреждали Наджибуллу, что без нее никуда. Коммунисты были безбожниками, но не дураками. Я слышал, у тебя молодой помощник – тоже не из дураков, а с твоим умом и опытом равного тебе скоро не найти в наших краях», – потрафил Саату Савадж. По его задумке, этот отдел станет общим у МВД и у Главного управления разведки, которое хананистам не подчиняется. Так что Саату, по сути, предложено не просто стать главным надзирающим компьютерным оком, но и своим человеком возле начальника ГУРа Абдула Басика, человека, опасного для Саваджа.

И Черный Саат принял предложение. Теперь уже Чеченец формально попал под его крыло! Имелась и другая выгода у Саата, и она была проще тщеславия. Это была «польза дела» и «польза от дела». Саата с Чеченцем и до того обеспечивали продуктами и прочим необходимым с базы талибского МВД, а тепло в особняке старательно поддерживали слуги. Так что голод и холод зимы их миновали. А все-таки с обретением должности Саату прибыло в пайке. Появилась охрана и шофер при черном джипе…

И вот Черный Саат на черной машине отправился к Мухаммаду в Кундуз. Да, ему захотелось первым делом предъявить себя в новом сановном качестве старому боевому товарищу, который двадцать лет назад засомневался в его величии. Хотя нашел Саат для поездки другое объяснение – теперь ему снова нужны свои люди, и пусть Мухаммад не стал идолопоклонником нового электронного божка, но все-таки не напрасно еще в давние годы моджахеды прозвали его Профессором. Саат снова решил уговорить Мухаммада бросить мирную стройку и перейти на службу к нему. И он вез ему подарок. Не подарок, впрочем, а наживку. Книжка не книжка, а умное – умному. Раз он звался Профессором. Не книжка – брошюра. Ее под профиль Мухаммада подготовил искусственный ум рыжебородого помощника Саата, его проводника в новые технологии. Учтена тяга Мухаммада к инженерному знанию и то его стремление к новому человечеству, к технологической справедливости, про которую не позабыл Черный Саат. В брошюре рассказано о новом исламе, который востребует новые энергии, новый социум, новую территорию и нового человека. Этот социум справедлив, потому что не зависит от нефти, которой у одних слишком много, а у других – мало, он высокотехнологичен, он – зеленый в двойном смысле (этот ловкий заход особенно понравился Саату, когда он пролистывал брошюру крепкими, но потерявшими былую подвижность пальцами), а территория будет простираться от Афганистана и прикаспийских земель до богатых водой земель Севера. Золотые поля Украины накормят всякого жителя новой земли. Но самое главное – новый человек. Он воин. Но он больше чем воин. Он человек рода и племени настолько, настолько он способен поглощать все лжи, манки, ереси человечества и возвращать человеку живую дикарскую кровь, кровь без белых шариков страха, и он – человек будущего настолько, насколько он способен понять и покорить технику и овладеть всякой технологией, которая только ни появится в общей копилке ума человеческого. Он – афганец, и он – украинец. Чего в брошюре не было, но о чем уже знал Черный Саат, так это о том, что новый виток веры уже получил свое название – саатизм…

Мухаммад тоже не голодал, но и не шиковал. К холодам ему, давнему страннику, было не привыкать, но все-таки старые кости чаще и чаще напоминали о себе, и от таких напоминаний ему не сбежать. Куда сбежать от собственного тела? Нехорошо стало ему зимой. Колени разнылись, им стали вторить зубы, заболел желудок, и сильно заболел. Мухаммад перестал выезжать на стройку в Бадахшан и вел конторские дела из офиса, а вместо него на объекты мотались Умары. Боль – это спутница жизни. Счастье без боли – это смерть. Но страдание – это выбор. Об этом предупреждал его Керим Пустынник. Мухаммад верил Кериму, но понял его слова только теперь, понял не одним телом, но и духом своим. Зимой 2022 года физическая боль стала причинять страдание, но не отняла у него счастья жить на свободе, то есть как бы после смерти. Однажды, как раз незадолго до приезда Саата, ему пришло в голову, а не есть ли его нынешнее существование уже жизнью после смерти, и он просто не заметил, что умер? Но нет, слова Клагевитца о возможности женитьбы все еще волновали его сердце, а, значит, он не умирал. Сто дорог еще перед ним. Труд инженера, женитьба и старость в страдании и в достатке. Или снова война… Да, война приближалась к нему, к его жилищу и к офису в Кундузе, она окружала его, как стая хищников окружает дичь, и он не мог не услышать ее запаха. Работники прибывали в офис его конторы издалека, это бывали уйгуры и не уйгуры, они не умели и не хотели строить, зато куда-то то и дело уходили с Умарами. А когда возвращались, от них пахло порохом… Сто дорог… Сто дорог афганца все ведут к войне? Молодой Мухаммад слышал такое от старших. И рад был взорвать мир, в котором этот закон неизбежен. Постаревший Мухаммад, Мухаммад-сиделец, отсиделец, Мухаммад-строитель устал от такого закона. И приблизился к тем машинам, о которых мечтал, к мирным машинам. Его приблизил к ним Клагевитц. Клагевитц… Он тоже пахнет порохом, огромный добрый джинн. Он тоже оказался джинном войны. Но из-за него Мухаммад-отсиделец стал свободнее. От Саата. И от самого себя, прежнего. Вернее, над ним создался другой Мухаммад. Этот настоящий Мухаммад не вполне ходит по земле, он чуть-чуть приподнялся над ней, впрочем, не возвышаясь. Мухаммад все чаще ощупывал себя изнутри, дивясь физическому присутствию нового духа. «Кто же есть человек? Зачем вообще человек?» – спрашивал дух. «Человек – это тот, который задает только один вопрос и дает на него сто ответов. Сто ответов – сто дорог, не одна дорога»… В общем, Мухаммад обнаружил в себе дух Керима Пустынника. Временами, закрывшись от Умаров и других работников в своем небольшом кабинете управляющего якобы для гимнастики, превозмогая боль, он закручивал и раскручивал на поясе веревку с гайкой, примерял на себя то оружие, которым виртуозно владел старый Керим. Зачем? Нет, ни с кем не вознамерился биться Профессор, но желал соотнестись с духом мудрого Керима. А духи воинов соотносятся через оружие… Осталась бы от Керима книга, это великое оружие мудрости, – Мухаммад колдовал бы над книгой. А когда суставы отказывались следовать воле своего хозяина и боль принуждала Мухаммада бросить бечевку с гайкой, он ложился на ковер, прикрывал веки и повторял слова, прочитанные им в послании, полученном еще в конце февраля в фейсбуке. «Не следует ждать наставника созревшему для мудрости». Он не сомневался, это было послание от Пустынника. Не раз Профессор искал в себе слова, чтобы ответить на это послание, но не находил тех, которые он счел бы действительно достойными. Впрочем, он пребывал в уверенности, что Пустыннику ни к чему его слова, если частичка духа его передалась вместе с посланием. Но что значит «свобода принятия добра?» Афганца стал волновать вопрос, что это и способен ли он ещё к принятию добра? Почему стало волновать именно это? Потому что старый боевик уже догадывался, как сложно и тяжело ему было бы выбрать свободу принять добро! Вся прежняя жизнь – она тогда не его? Как сказал когда-то Пустынник, когда народ Книги отказывается от Книги, Смертником станет и ищущий жизни, и ищущий любви, и ищущий Бога! Но разве народ Книги вернулся к Книге за эти годы?

Саат как раз застал Мухаммада в офисе стройконторы. Уйгуры, два Умара, одинаково мрачными взглядами проводили двух пожилых афганцев, когда те уселись в джип и уехали. Куда увез их начальника другой начальник, большой начальник? Не началось ли то самое, ради чего их привезли в Кундуз? Облик Черного Саата дал им надежду, что это время близится…

А Саат отвез Мухаммада в местное управление МВД. Стоял морозный солнечный день, воздух искрился, а по коридорам управления в снопах света перемещались столбы пыли. Среди столбов бродили неторопливые люди в чалмах, тоже на вид пыльные. Саат во френче европейского покроя, сшитом из дорогой материи, чалма тончайшего шелка, роскошная чистая борода – такой вельможа казался среди убогого окружения целым министром, а то и бери выше. Чиновники расступались перед ним. Отступая в тень, они завистливо косились на его костлявого спутника, которого легко было спутать с простолюдином.

Начальник полиции не пришел в восторг от появления гостя из Кабула, но, как говорится, посодействовал с уважением. Черному Саату и Мухаммаду выделили лучшее, теплое помещение, принесли чаю с иранской пахлавой, с гранатовым муссом и оставили беседовать. А Саат, пожелавший своим появлением и видом удивить Профессора, сам поймал себя на удивлении от того, кого он увидел перед собой. Ему показалось, что Мухаммад за какие-то несколько недель, прошедших с их прежней встречи, усох, подрос, удлинился в лице, а заглянув в его глаза, у гостя из Кабула возникло неприятное воспоминание. Отстраненной пристальностью Мухаммад стал походить на Керима Пустынника.

Да, Саата передернуло, но он справился с собой, сказав себе, что Мухаммад не может быть Керимом, он – существо из другого теста. Тому, кто родился ведомым, не стать поводырем. «Это мне мерещится, я не могу позабыть обиды, нанесенной мне нечестивым суфием Керимом…» – так он объяснил себе неприятную ассоциацию. И обнял старого товарища. Первым делом, оставшись вдвоем за чаем и сладостями, он, после пассажей о здоровье и «вообще о жизни», рассказал Мухаммаду о своем назначении. Ему понравилось, как известие подействовало на Профессора, как вздернулись серые брови.

– И ты принял предложение? Ты справишься? Это такое необычное и сложное, такое путаное дело, всякие компьютеры, телефоны… Хотя твой рыжебородый в этом мастер, так ведь? Но ты… Ты действительно сумел удивить меня… Может быть, ты поможешь мне и здесь, на стройке, наладить учет… Ведь воруют…

Как радостно было услышать такое Саату из сухих уст Профессора! Саат снисходительно объяснил, что как раз только он и справится с такой сложной задачей, которая никакому улему из Кветты или умельцу мастерить мины из Бадахшана не по силам. А он, Саат, несмотря на свои годы, обучился новому мастерству и теперь с помощью странного малого, о котором вспомнил Профессор – хвала его крепкой памяти, – с помощью рыжебородого парня построит настоящее дело прежде, чем люди Мухаммада в Кундузе проложат несчастную дорогу. Парень пока не набрал опыта, но Саату поручено руководить его талантливыми мозгами. А его ум и умения – это власть над мозгами компьютеров. Саат увлекся, хотя не потерял из вида цель – привлечь Мухаммада. И он на сей раз не стал спешить. Он расписывал и расписывал свои новые возможности, как шелка на прилавке перед покупателем раскладывает опытный торговец.

– Чеченец – очень способный парень, но он чрезмерно увлечен собой, своим умением обращаться с техникой. Как ты полагаешь, Профессор, какая судьба ждала бы минера, любящего себя за умение делать мины? Вот и ему требуется поводырь, который уведет его от себя самого. И у талибов будет самая лучшая система, лучше, чем у паков и даже чем у иранцев. Не станем даже оскорблять наш слух упоминанием обо всяких узбеках с таджиками.

Наконец, дождавшись паузы, Мухаммад уточнил, что же будет с другими великими делами? С какими? С теми, о которых ему в прошлый раз рассказали Саат и Чеченец. Как быть со словами о новом, абсолютном оружии, которому по силам будет справиться с целыми государствами и с народами, их населяющими? Об оружии, которое способно во мгновение ока лишить их самого смысла жить вместе, одним народом, держаться вместе на одной земле? О вредоносных вирусах, которые произведет это абсолютное оружие и которые изъедят ствол целого смысла и поселятся в том, что от него останется так, как жук-короед превращает живое дерево в жилище для своих личинок? «А как быть с самым великим замыслом – о новом народе, семена которого только предстоит бросить в землю? Разве эти семена нужны талибам на их земле? Разве обрадуются они, узнав про новый народ в чреве их матери-земли? Талибам нужны деньги, им нужны вода и тепло, им нужен порядок в собственных мозгах, а не оружие, которое изъедает мозг. Разве не так, многоуважаемый Саат?»

Мухаммад не заметил, как из вопрошающего превратился в диктующего. Его голос зазвучал непривычно, в нем – сила эмоции и твердость. Он будто спорил с гостем. А что же Саат? Саат снова разглядывает лицо собеседника, как следопыт – обнаруживший в тысячу раз хоженой им пещере неведомый знак на стене. Он рассуждает так: «Это хорошо, что он спорит. Лишь бы не упирался тупо и упрямо, как в прошлый раз. В споре у Мухаммада нет шансов против меня». И Саат направляет в центр сражения свои колесницы. От него Мухаммад узнает о том, что раньше или позже талибы и весь Афганистан станут частью большого справедливого государства. Этого государства должны будут опасаться его враги, а добрые соседи будут радеть за его дружбу. Путь к государству долог и сулит много крови, которая ляжет на придорожные камни. Однако среди талибов вызрела сила, которая поведет народ этим путем. Пока у народа мало соков, ему не хватает мощи, чтобы скрутить врагов и сдвинуть препятствия, скинуть камни на обочину. Поэтому вождям народа потребуется все умение, все искусство одолевать других, не тратя собственных сил, – умение стравливать, оказываться нужными то тем, то этим и терпеть, выжидать. «А что такое нужность нашего стана для других? Подумай, Мухаммад, и скажи мне… Мы же с тобой не простые дейхане, мы столько лет волей-неволей занимаемся политикой»…

Профессор морщит лоб и вступает в игру, замысленную Саатом. Он принимается перечислять свойства своей страны, в которой не был столько лет, а как будто не оставлял ее… Пересечение путей из Китая и Индии к арабам и европейцам? Огромные запасы ценных материалов, которые природа припрятала в горах то тут, то там, как белка зарывает орешки? Литий, алмазы, лазуриты в Бадахшане, медь в Логаре, уран в Гильменде… Да, он слышал про уран. Вода для Ирана и для узбеков с туркменами? Они долгие годы пользовались их, афганской водой… Что еще? Вера в собственную свободу? В готовность быть нанятым, но никогда – купленным?

А Саат качает головой, бороду берет в мохнатую пятерню и, чуть подержав, отпускает, отгибает от кулака большой палец. «А еще? Продолжай», – уже подбадривает старого товарища учительским тоном. Профессор озадачен. Что же еще? Учеными умами и прорывами ввысь, сквозь небеса, и в глубины морей не скоро еще прославят Афганистан его гении. Так что, снова запах пороха? Когда-то мулла Омар пообещал туркменскому Баши, что стоит лишь одному солдату завистников-соседей перейти границу туркменского ханства, как тьмы талибов придут к Баши на помощь и сметут армии и дворцы недругов. Так что же, снова нужны наемники? Но разве удивишь кого-то сегодня таким товаром? Вся Африка стоит в очереди на этот рынок. Смертники? Смертники Ханани? Так вот зачем приехал к нему Саат?

Мухаммад не произносит всего этого вслух, он вытаскивает из себя только итог цепочки соображений: смертники? Но Саат удивляет его и тут. Он хохочет в ответ. Он хохочет так, как всезнающие взрослые смеялись бы над наивностью ребенка. Профессору досадно. «Объясни, а не насмехайся. Не говори загадками будто китайский монах», – требует он. А Саат согласен больше не говорить загадками.

– Тогда послушай меня без предубеждения. И без всех этих заумных еврейских заворотов, которыми нас смущал нечестивый Керим.

Черные глаза Саата пыхают короткой яростью. Мухаммад отводит взгляд. И Саат посвящает Мухаммада в те мысли, которые он почерпнул из разговора с Саваджем, из общения с Чеченцем, а также вычитанные в книге британца, хотя сам уже представил их своими мыслями, искренне присвоил их себе. Услышал Мухаммад похвалу и своей проницательности. «Да, уран – это верно. Гильмендский уран скоро должен сыграть свою важную роль, потому что с его помощью и руками отважных украинцев, новых людей, новых смертников будет покончено с большим врагом на севере – с русскими. Новые смертники – вровень нам, но будут вооружены лучше, чем были вооружены мы. У нас с ними теперь есть глобальваффе, абсолютное оружие. Уран – это заряд для глобальваффе».

Тут Мухаммад перебивает рассказчика. Он напоминает слова Чеченца, что оружие это не предназначено для стрельбы, оно – иного типа, оно воздействует на умы и дробит смыслы и веру неверных. Не может же быть, чтобы такому глобальваффе требовалось столько энергии, что оно бы работало на расщепленном уране? Саат усмехается. Он не может справиться с собой, спрятать мину превосходства на лице. Он считает, что мощная борода сама скроет от собеседника обидную мину. Тогда Мухаммад возвращает Саата к обещанию расправиться с русскими. «Я уже не однажды это слышал. Мы с тобой это слышали». И снова в ответ ему – высокомерная усмешка. Мухаммаду невдомек, что Саату самому пока не ведомо, как же будет использован гильмендский фактор. Он только знает, что Чеченец буквально накануне задал этот фактор в свою адскую машину. Поэтому он повторяет на свой лад, собирает и обращает в ловкую речь те слова, которые успел поймать в свою сеть из разговора с сероглазым британцем, из бесед с рыжебородым украинцем и из вчерашнего ответа Чеченца на прямой вопрос, зачем понадобился уран… Молодой нахал наградил его тогда такой же высокомерной улыбкой, какую он теперь передал Профессору. И Саат произносит речь, предназначенную сразить Мухаммада. Он готовил эту речь, он собрал в ней свои помыслы.

– Уран и то оружие, которое приготовим мы – я и мои люди, – это мощь. Мы соединим две силы, одна из которых взорвет землю под ногами врага, а вторая – разорвет его мозг. Они положат конец русскому как идее. А русский без идеи – это не русский. Это тень русского. Нам с тобой, моему брату Джудде и Великому Воину Ислама не хватило времени, которое равно новому знанию. У нас не было знания об этих силах. Теперь оно будет в моих руках. Мне даны полномочия, брат мой Мухаммад. И когда рухнет русский, Азия достанется нам. Нужно будет много терпения, но она без русского останется пустой, как дупло, которое навсегда покинула страшная птица. Никакие американцы, немцы, англичане не удержат ее, напротив, они сами передадут ее нам, полагая нас по-прежнему слабыми, и падут жертвами этого заблуждения. Мы столкнем их с китайцами и с турками в Азии. Но до того времени мы многому научимся у них. Мы научимся многому, пока мы нужны и зачислены в слабые и зависимые. А чем мы им нужны? Мы, я имею в виду – это сейчас талибы. А назавтра мы – это сегодняшние враги талибов. Но мы – это те, которые нужны и кажутся слабыми и алчными. Зачем? Как ты думаешь, Мухаммад? Не знаешь? Вот! Я многое понял в политике, мой брат-профессор. Слушай и держись меня. Мы нужны нашей непризнанностью, нашей зыбучестью, мы нужны такими, кого не поймаешь в сети их законов. У нас семь разных рук, и на каждой – семь пальцев, и каждым они могут воспользоваться против своих врагов, самим не прикасаясь к дегтю и к грязи. Не скоро еще афганский инженерный гений запустит ракету к Солнцу. Да, я прочёл это сомнение на твоём лице. Зато у нас будет кое-что сильнее ракеты. Зато у нас вот-вот появится оружие сильнее лазерного луча. Теперь я знаю, как действует лазер и как он создает иллюзии предметов. А в нашем лазере вместо волшебного кристалла, направляющего лучи света, будет кристалл, который преломляет лучи информаций и создает свои кажущиеся миры, иллюзии. Видишь, я не потерял времени зря и многое познал и в твоих науках. Теперь твоя очередь познать мои… Наша страна – это самый большой базар слухов в мире, мы сорок лет в войне всех против всех. Запада с Востоком, Юга с Севером. И никто не спросит наших нынешних спонсоров за то, что они нашими руками с нашей земли направляют такой лазер в головы их врагов. Сейчас наши руки – это руки талибов, а они не признаны никем, и формально наши спонсоры с ними в войне. Это настоящая политика и настоящая игра, мой брат. И выйдем в ней победителями, когда вдруг явимся споносорам в виде их врагов, сильным новым народом, вооруженным глобальваффе и силой Смерти. Им уже не справиться с нами в отсутствие русских.

Мухаммаду в отличие от прошлого разговора нынешний рассказ уже не кажется туманным словословием. Нет, в нем уже видна структура и энергия, хотя технология по-прежнему скрыта от его понимания. Ему становится интересно, как же устроена механика, где используется уран? Но новому, верхнему Мухаммаду, тому Мухаммаду, который возник и чуть приподнялся над Мухаммадом-инженером и Мухаммадом-смертником, ещё более интересно, слушая Саата, угадать, чьим умом сейчас тот живет…

Слушая Черного Саата, Мухаммад ощущает, как по коже, по шее, по вене ползет, поднимается к чреву мысли червь сомнения. Мухаммад, слушая, вспоминает себя и размышляет о Клагевитце. О добром джинне. Вот Мухаммад, подобранный добрым джинном, воскрес в миру. Не воскрес, но воскресает. Он воскресает как дерево после безжалостно студеной зимы, он копит силы, чтобы пустить зелень из той веточки, которая сохранила способность, готовность жить, и оставляет без сока те ветки, где теплу уже не пробиться сквозь перемерзшие капилляры. И вот что с ним происходит: жизнь сейчас одолевает в нем веру. И это – страшно, потому что сложно. Жизнь – сложнее веры… Выбор жизни кажется проще выбора веры, но вмешалась эта опасная свобода выбора добра… В тюрьме и до тюрьмы, в долгой войне, в войне, которая кажется нескончаемой, он, Мухаммад, верил. Верил в смысл своей смерти. Рядом с Клагевитцем ему стало тепло, как возле натопленной голландской печи, и поначалу не возникло страха обжечься. Ослабла вера его в смысл смерти. И вот прошлое в образе Черного Саата призывает его вернуться к смыслу и к вере. Снова молитвы о разрушении веры и воли врага, о смерти и о Смертнике. Что, если это естественное окончание весны и возвращение зимы – долгой зимы ледяной веры и бесконечной смерти как готовности не жить и убивать во имя единства времени? Возврат на единожды избранный путь? Есть же такие края на земле, где вообще не случается лета… Клагевитц – вот препятствие, преграда к возвращению зимы. Клагевитц – надежда на позднюю весну и на запоздалое лето. Или это обман? А червь сомнения ползет и ползет дальше. Что, если Клагевитц – всего лишь другой путь обратно к зиме? Только более хитрый путь? Слепец, ведущий слепца, слеп вдвойне… У немца к Мухаммаду свой интерес, и хмурые, готовые к прыжку Умары с руками, обожженными опытами с СВУ, – ясное тому подтверждение. Как бы немец спокойно пил чай с ним, с человеком, который готовил убийство тысяч немцев, если бы у него не имелось своего особого интереса как раз к такому Мухаммаду? Можно было бы допустить, что Клагевитц из той породы не вполне немцев, а «европейцев», которые в Германии получили название «гутменш»[84] и радеют за низко падших, за заблудших. Радеют за афганцев с арабами больше, чем за «своих». Мухаммад много видел таких во Фрехене и в Кельне. Можно было бы допустить и такое, если бы не слова, сказанные добрым джинном при бегстве натовцев: «улетай, хотя ты мне нужен здесь»… Что, если Клагевитцу все-таки нужен именно террорист Профессор? Что, если немец сам не верит в способность Мухаммада и мухаммадов уверовать в весну и в росток на обрубке дерева? Скорее всего так и есть, не может он в такое верить.

Мухаммаду дурно от обилия вопросов. Ему тяжело, страдание суставов охватывает все тело. Он уходит в себя под звуки, доносящиеся от рассказчика. Наконец голос гостя из Кабула смолк, так что он сам вздрогнул от наступившей тишины. Посидев недолго в возникшей тишине, Саат взял Мухаммада за кисть и произнес совсем тихо: «Что скажешь теперь, устат? Пойдешь за мной? Ты мне нужен. И ты теперь – посвященный. Я знаю, что вокруг тебя крутятся мутные иностранцы, они, конечно, сулят тебе деньги и жизнь в Европе. Не удивляйся, я дружу с Саваджем, а у него везде свои глаза и уши… Знаю и то, что ты собираешь опасных людей вокруг себя, уйгуров и таджиков. Собрался к велаятовцам? Не надо. Со мной ты найдешь их гораздо быстрее. А куртка командира какого-нибудь отряда уже узка для твоих плеч, мой друг. Погляди на себя! Тебе ли снова бродить по горам! Что? Ты удивлен? Не собирался? Ты рассчитывал и дальше с ними строить дорогу? Ты все еще наивен, брат. Как же наивен… Ты наивен, как юноша. Твоих тружеников скоро заберут мои люди. Или люди черных велаятовцев. Или враги наши и враги велаятовцев. Твои немцы или американцы. Или кто-то еще. Как бы то ни было, они уйдут и другие уйдут. Они – материал. А ты – Профессор, и ты – мой брат. Кому, как не тебе, постигнуть мою науку! Сейчас не ошибись, не откажись пойти за мной».

– Ты снова говоришь загадками, – задумчиво выговорил Мухаммад, хотя уже не видел в сказанном большой загадки.

А Саат счёл сказанное лестью и рад был ответить:

– Я обрел многие умения, и выражаться загадками – не самая великая премудрость среди них, хотя твой суфий выдавал это умение за недостижимую мудрость. Благо, что его зловонный дух больше не витает между нами, желая снова отвести нас от цели.

– Но ведь твое чудо-оружие и должно разъять каждую цель, чтобы не было никакой цели… Так я тебя понял? – поддел гордеца Мухаммад.

– Я гляжу, брат мой, ты тоже обрел умения, прежде тебе не свойственные…

– Тюрьма – университет.

– Пусть так. Мне он знаком в полной мере.

– Да, но я не сдружился там с рыжебородыми украинцами, которые зовут себя Чеченцами и получают в камерах компьютеры и интернет. Видишь, у меня тоже есть уши…

На сей раз Мухаммаду удалось разгневать Саата. И без того темные его губы почернели, как чернеет туча перед бурей.

– Ты сказал, что ты о многом слышал? Так послушай же ещё! Тогда слушай меня, Саата Кунари, Чёрного Саата. Нам помогут украинцы. Они те же русские, только наоборот. Русский выбрал жизнь с ее культами и грехами, а, главное, с душой, в которой дырка, сквозь которую в нее проникла белая вселенная, то есть пустота. А белая вселенная засасывает в себя другие веры.

– Это Чеченец тебе так объяснил, многомудрый устат?

– Нет, это книга мне подсказала. Русский смущает других соблазном равенства Бога и малой человеческой души. А равенство – это доступность. Вселенная русского – доступна каждому. Якобы доступна. Это – ложь. Русские никогда не допустят рядом с собой нового изобретательного племени. В них самих иссякла энергия, и они душат других возле себя вот этим понятием – «душа».

– А при чем тут Чеченец? При чем тут мы? Мы с русскими в разводе, мы теперь от них далеко.

Мухаммад слушал, а сам присматривался к бороде своего ментора. Чем он ее красит, что она аж поблескивает на солнце?

– Ты пока не понимаешь… Но ничего. Я тебе все разъясню. Русские – далеко, а русское – близко. Но теперь между русским и нами – Украинец. Украинец отрицает жизнь русской души. Он предлагает смерть и Вечную войну. Смерть – это суть памяти о главном – о Герое. Душа и Герой – это вода и огонь. Нет, пустота и огонь. Души нет. Огонь никогда не затухает окончательно, он возрождается. Герой возродится. Поэтому памяти нет. Она не нужна. Есть только будущее. Мы разучились быть в будущем. А Украинец глядит только в будущее. Поверх Запада, поверх России, поверх Востока. Но Украинец не владеет умением быть Смертником в той мере, в которой им овладели мы. Поэтому вместе мы – герои. Мы – семена нового сильного народа, равного которому не было еще под небесами. А я буду отцом этого народа.

– Сможешь ли? Ты намерен произвести на свет сыновей? – искренне заинтересовался Мухаммад.

– Ты наивен, мой брат. Народы производит не мужское семя, а идея и вера.

– Нас будут учить вере неверные?

– Мы не отказываемся от своей веры, а вместе с Украинцем открываем ее для себя. Чеченец – не неверный, он – на пути… Мы с тобой на нашем пути многого еще не знали, иначе мир бы уже выглядел по-другому… Что, Профессор, удивил я тебя? Не тот перед тобой Саат, в котором ты видел младшего брата Джудды? Другой? Не просто так здешние начальники жались по стенам коридора, когда мы с тобой шествовали по нему…

«Другой», – соглашается в себе Мухаммад и склоняет голову в знак принятия этого. Он скрывает гримасу боли. «Другой, но и я тоже не прежний». Мухаммад хочет знать, куда и кто заберет его тружеников. И еще он думает о том, что не ради хвастовства высоким назначением и новой миссией приколесил сюда Черный Саат. Ехал он за ним, за Профессором. Зачем-то ему понадобился Профессор. И, после всего им рассказанного так просто не оставит Профессора в покое ни здесь, в Кундузе, ни в другом месте. Поэтому надо постараться схитрить, хотя Мухаммад прежде не знал в себе ловкости в таких играх. Но на этот раз он не станет торопиться с отказом.

Саат по-своему истолковал молчаливый поклон. Он отпраздновал свой успех, свою победу.

– Ну, на что тебе эти китайские мусульмане? Я тебе дам сотню всяких на выбор, хоть китайцев, хоть таджиков, хоть европейцев. К нам даже испанцы и французы едут, наши, мусульмане.

– А они умеют управлять большими машинами-землеройками? – задался неожиданным вопросом Мухаммад.

– Ты все о своем, Профессор! Они научатся управлять умными машинами Чеченца, вот будущее!

– А лечить почки они умеют?

– Ты нездоров? – Саат изображает сочувствие: – Тогда тем более, поезжай сейчас же в Кабул, мы найдем тебе лучшего лекаря.

– Хорошо. Это хорошо. Да, я нездоров, тюрьма не прошла даром для моего тела. Я приеду, но не сейчас. Я должен сдать дела. И уговорить моего великого знахаря-индуса поехать со мной.

– Савадж мигом уговорит его, не сомневайся. У него найдутся такие доводы, что индус не откажет. Ты нужен мне.

– Мой премудрый брат Саат, мой устат, дай мне время. Я не молод. Всего лишь время…

– Да, вижу, постарел. Заканчивай дела, а я договорюсь с Саваджем о зарплате для тебя, – снисходительно соглашается вельможа. То, как Мухаммад назвал его, польстило ему.

– И прими от меня подарок. Я надеюсь, что эта пища придется по вкусу твоему желудку ума, а твои веки не окаменеют при чтении этих нескольких страничек…

Мухаммад склоняет голову в согласии и принимает из рук гостя брошюру. «Бумага отменная, пахнет свежей водой. Во всем Афганистане сейчас такой бумаги не найти», – говорит себе он. Хочется ему поинтересоваться, а Саат тоже читает с очками, как он сам? Или возраст пока щадит его хрусталики?

Саат едет из Кундуза вполне довольный собой. Он уверен, что сумел сломить прежнее необъяснимое упрямство Профессора и вот-вот заполучит его снова под свою команду. А тогда он справится и с Керимом Пустынником, который, как вирус герпеса, сохранил свое существование в клетке-Мухаммаде. Ведь, несмотря на довольство собой, то неприятное, что он обнаружил в Мухаммаде, не оставило его. Послевкусие воспоминания о Кериме горчит на кончике мясистого языка…

А Мухаммад щурится, всматривается вдаль. Там Кундуз то пылью, то брызгами стаявшего снега провожает черный кортеж. Мухаммад озадачен. Да, он намерен продолжить стройку и свою весну продлить. Хоть ненадолго. Этого времени ему должно хватить, чтобы разобраться, какое варево варят Черный Саат и его повара. Или его повара – из самого Саата. Не случайно же так изменился его бывший командир. В тюрьме ли только дело, или как раз на Саате опробуют новое оружие те повара? Может быть, и ему посулили жен, детей, внуков? Украинских жен? Деток для народа новой веры? Мухаммаду приходит на ум, что если он разберется в этом, то чем это не товар для доброго джинна в образе немца-бородача? Товар, чтобы выторговать весну… А что, если не весну, а манок вёсны? Призрак? Не так страшно вернуться в вечную войну, как ошибиться в этом. Есть ли вообще у отдельно взятого Мухаммада выбор во взаимоотношениях зла со свободой принятия добра? Ведь если Керим Пустынник ошибся, то лучше искренне уйти служить к Саату, взять в жены украинок, оплодотворить их для его народа смертников и не замысливать самого себя вопросами. Жидкий мед засахаривается…

Балашов уезжал из Берлина в Кельн на поезде. Уезжал в тяжелом духе. На конференции, куда его вызвал Кальтенберг, он встретил Урсулу, и встреча вышла неприятная, даже скандальная. А Игорь терпеть не мог публичных сцен. Они стыкнулись на второй день нос к носу, под самый занавес мероприятия. У Игоря зародилось подозрение, что бывшая подруга подстроила встречу, выследила его и подсекла, как рыбак «свою» рыбину. Кайа заранее заверила Балашова, что Урсулы на тусовке не будет. Обманула лживая латышка? Или фрау Грюн прорвалась без приглашения? Эгаль[85]. По хрену. Да нет, не эгаль. Урсула, к тому же появилась не одна. Когда ее увидел Балашов, она держала под локоть писателя Кукиса. Еще мородобоя здесь не хватало… Кукис выглядел бодрячком, он был помоложе Балашова лет на пятнадцать. За тот месяц, что прошел с их прошлой встречи, Кукис успел прославиться дерзким романом «Убить русскую муху» и вошел в моду. Первой заметив Балашова, немка выступила вперед, выставила ногу так, как девочки декларируют стихи. Она обратилась картинно к Кукису на английском языке: так и так, кто-то в Берлине перепутал конференцию граждан, которые обладают позицией и яйцами, со съездом бесхребетных писателей, с культурным болотом. Кукис, услышав это, вскинул голову и боевито обозрел окрестности. Глаз его черен и кругл, как у вываренной креветки. Нет, как у бойцовского петуха, завидевшего индюка. Он вот-вот ринулся бы в бой, но бетон ноги его спутницы преграждал путь к врагу. Урсула пальцем, не таясь, указала на Балашова. Вот такие русские научились жить за чужой счет и на чужом таланте…

– Талант – не горб, под плащом не спрячешь, – невпопад, по-русски продекламировал Кукис. Он измерил Балашова с макушки до носка ботинка презрительным взглядом. Накануне он этой фразой покорил немецкую публику в кафе «Интеллект», где верховодила семья эмигрантов из Петербурга и захаживали немцы. Игорь стушевался и под взглядами тех, кто находился в кафе, свернул к лифтам.

– Бежит. Как «орки» из Харькова, – не то чтобы громко, но резко вдогонку кинул Кукис.

«За что мне и это?»

Балашов, сгорбив шею по-стариковски, побрел от настырной парочки. Он не дал в морду. Даже не обернулся. «Трус, слабак, старик, пустышка. Призрак Москвы», – возликовала Урсула. Вовремя она распознала, ху из ху. С победным видом женщина оглядела публику, дернула за руку и Кукиса направилась к выходу. На мероприятия закрытого типа она действительно не была приглашена, но теперь хотя бы блюдо, которое следует подавать холодным, она поднесла к нужному столу.

Если бы ей было вдомек, как Балашов далек от нее. Как существо от его тени. Стоило ему оказаться вне досягаемости ее взглядов и слов, как им овладело воспоминание из юности. Так туча тихо окутывает вершину горы. Мама отправила его с бабушкой на каникулы в Феодосию. Жили дикарями на мансарде, ехали надолго, на целый месяц, так что мама подыскала жилье побюджетней. Бабушка к тому времени ходила еле-еле, ее донимал тяжелейший артроз. Второй этаж для нее – Эверест. Он, шестиклассник, в той поездке осознал себя взрослым юношей. Он тащил от вокзала оба чемодана и торбу с запасами консервов из маминых заказов, он бегал в магазин за продуктами, таскался на пляж за вафельными трубочками с кремом (ими торговала тетя в белом, ее лоток стоял возле зенитной пушки, когда-то сбивавшей фашистские самолеты) и возвращался к бабушке, без нее не притронувшись к лакомству. Он таскал наверх воду и выносил мусор в тяжелющем, дурно пахнущем ведре. В общем, он заботился о бабушке как мог. Бабушка была женщиной из тех, которые способны пережить блокаду. Ей не ведомо слово «жалоба», когда произнесено слово «надо». Дочке – надо. Внуку – надо. Она поехала исполнить долг. Но в тот год и она уступила недугу и почти не спускалась вниз. Гораздо позже до Игоря дошел смысл той ее миссии – маму требовалось освободить от него летом, чтобы она смогла устроить личную жизнь. На ее горизонте появился хороший мужчина, и бабушка сама постановила – хватит жить разведенкой, поезжай в отпуск с Н.Н., он достойный и умный человек. А я прокачусь с Игоречком. Мама не смогла возразить. Бабушка умела быть строгой со всеми, кроме внука. Самой себе эта когда-то очень красивая сильная женщина не позволяла быть счастливой для себя. Зачем? Счастливой она пожила, когда был жив дед. А как его не стало, пришла пора служения. Как-то так. И на лице, на высоком округлом, ровном, без морщин, лбе появилось вязью выведенное слово «гордость». Гордость равна служению. Мама – она внешне – слепок с бабушки, а совсем другая, подвижная, избавленная от монументальности, и, как цветок к солнцу, она тянулась к свету простого человеческого счастья. Она не хотела мириться с Блоком, которого ей некогда подсовывал почитать отец.

И вот как раз об отце. Отец тем летом вдруг (уж как и почему, Игорю тогда было невдомек, да и потом он ни мать, ни отца не расспрашивал) на новенькой «Ладе» приехал в Феодосию. Он явился к ним, мансарда закипела розами, запахла коньяком и зефиром. Соседки глазели на «шестерку» цвета охры.

– А давайте я Игоря заберу в Москву отсюда. Когда он еще с юга на новой машине прокатится? В Рязань заедем, Тулу ему покажу. Россию узнает, Советский Союз. Будет, что в сочинении написать – «как я провел лето».

Папа умел красиво подать. Бабушка на его уговоры ответила так: если Игорек захочет, то пускай. А Игорек – что Игорек? «Мы же можем втроем поехать. Поедем втроем?» Вымолвив это, Игорек перехватил странный взгляд отца, обращенный к бабушке.

– Ты хочешь на машине? – уточнила бабушка. Лицо ее окаменело.

– Мальчик прокатится с ветерком на «Росинанте», – отец положил руку на его плечо. Бабушка отца не любила, она его терпела и до развода, и после него. После – несколько больше, чем до. А Игорь страдал, он жалел и маму, и бабушку, и отца. В себе он тогда видел примирителя, чутким сердцем понимая, что может себе это позволить, будучи всеми ими любим. Борьба за любовь – самая жестокая, изощренная борьба на этом свете…

– Езжайте. А я на поезде вернусь. Мне тяжело в машине, – приняла решение гордая женщина, сняв с внука тяготы выбора, за кого любить.

И Игорек поехал с отцом. Они забрали с собой его вещи и тяжелый баул с фруктами. Бабушке оставили один чемодан. «Ничего, кто-нибудь подсадит в поезд», – успокоила и тут Игорька бабушка. Он ведь переживал. Как сейчас памятью кожи помнит, что на сердце заскребли кошки, когда «Росинант» тронулся со двора, оставив бабушку в заднем стекле уменьшаться, убывать…

В Ростове-на-Дону, на Ворошиловском мосту, в лобовое каленое стекло попал камушек из-под колеса резвого кавказского москвичонка. Стекло развалилось, осколки посыпались в салон. Отцу оцарапало щеку, Игоря не задело. На тихом ходу отец довез Игоря до Воронежа, там передал его какой-то женщине, муж которой как раз ехал в Москву на дальнобое. Отец с женщиной о чем-то долго спорили и даже ругались, а затем Игоря отец поцеловал в лоб и передал ей. Это была высокая, стройная и очень красивая молодая армянка, и Игорь отвел глаза, когда она заглянула ему в лицо, близко прошуршав огромными ресницами. Армянка отвела за руку Игоря на какую-то базу, где ее муж, здоровенный русский дядька, внимательно осмотрел Игоря, как вазу, дважды развернув его в фас и в профиль – и забрал в путь. Это было по-настоящему здорово, это было по-взрослому. Это запомнилось. Водителя звали Аркадий Петрович. На стоянке в Калуге Игорю было разрешено называть его Петровичем. Там же ему дали глотнуть чешского пива «Пльзеньский праздрой» из роскошной зеленой бутылки с золоченой крышечкой. Этикетка тоже с золотой блесткой. Это был поцелуй другой жизни. Вообще жизни. Нет, это было ее рукопожатие. До Москвы Игорь доехал гораздо раньше, чем отец. У метро «Ждановская» Петрович выгрузил мальчика, дал пять копеек на метро. «Ну, мужчина, адрес от счастья не растряс? Не затеряешься в этом клоповнике?» – Петрович хлопнул ладонью по ладошке Игоря, так что едва не выскочил плечевой сустав. Тоже от счастья. В вагоне метро взрослые и дети косились на школьника, от которого зверски несло табаком. А знатоки улавливали молекулы пива…

Квартиру открыла бабушкина племянница. Племянница жила в Твери, и Игорь ее почти не знал. Игорь мгновенно вспотел. Окаменевшее лицо с высоким лбом всплыло в памяти. Оказалось, что бабушка слегла. Выходя из поезда, она упала и больше не поднялась. Вот такое воспоминание о том, как он купился на радость. На призрак счастья. Как принял предложение о предательстве, скрепленное бабушкиной гордыней и отцовским эгоизмом… Сей несбыточной мечты и на пол-жизни не хватило… Орки не хоронили своих мертвых.

Мог бы он развернуться, подскочить к Кукису и попытаться снова вмазать твари хорошего леща. Только его обидные слова, равно как оскорбления Урсулы лишь накапали на весы, куда до этого свалился другой груз. Не до них… Когда Кальтенберг накануне, в первый день, еще до начала заседаний, пригласил Игоря в свои покои, между ними состоялся по-настоящему серьезный уже разговор. Деловой состоялся разговор. Кальтенберг посвятил писателя в план конкретных действий. Он предложил Балашову условия сотрудничества. Кайа записывала в компьютер, вела стенограмму. Деньги писателю были предложены симпатичные. Хорошие деньги. А шаги – нешуточные. Разговор Кальтенберг предварил вопросом, тоже под протокол:

– Игорь Валентинович, вы твердо убеждены, что Россия незаконно аннексировала Крым, а сейчас осуществляет агрессию с целью захвата территорий Украины?

Игоря удивила официальность формулировки в устах человека, прекрасно владеющего обычным русским. Он насторожился. Латышка по-деловому склонилась над клавиатурой и споро стучала по ней. Олигарх же глядел ему прямо в лоб. Кожа ощутила холод пистолетного ствола, так он глядел. По большому счету Игорь был согласен. Вроде все так. Только очень по-немецки, по-судейски. Виновен не виновен. Или белое, или черное. А это – не совсем так. За плечами нынешней войны – сложная история, и в ней собрана вина всех стран. Это купаж, который отличается от немецкого шнапса. Он против «крымнаш», потому что это не очень справедливо, это спорно, но не в справедливости и праве дело, а в правде, однако правды нет и у украинцев, нет ее и у немцев. Дело в другом. Он ожидал того, что и случилось, что «крымнаш» используют противники Путина и неизбежна большая война. А большой войны допустить нельзя… Сердце болит от одной только мысли о том, что уже случилось и что еще случится. Так жаль… всего. И Россию – тоже жаль. А когда сейчас случилось то, что случилось, и в Берлине уверены в скором посрамлении России, ему ее еще жальче жаль! Поэтому он против. Сегодня – нипочему другому. Но ничего этого он не сказал. Вместо этого он промямлил, что в целых числах, в приближении натурального ряда, он с этим согласен. Тогда Кальтенберг, не отведя прицела со лба собеседника, задал второй вопрос: а с тем, что в России преступная диктатура, Балашов согласен? Или как? Тут уже Игорь мотанул головой. Он давно не живет в России, но там есть родственники, и ни о какой диктатуре они не рассказывают. Напротив, они все больше сетуют на вольницу и коррупцию. А диктатура начинается здесь, если принять всерьез вакханалию против всего русского. Так он и резанул. Вот тут Кальтенберг улыбнулся:

– Вы молодец. Не лицемер. Собственно таким и должен быть серьезный писатель. Я с вами солидарен, государства в переходные времена без твердости не удержать. Даже без жестокости, так я вам заявлю, – добавил Кальтенберг и хлопнул себя по коленке.

– В том-то и дело, что мы с вами это понимаем. Поэтому мы должны сохранить в России действенную власть. Значит, нам предстоит убедить Запад, что мы сможем быть хорошей властью.

И после такого введения Кальтенберг принял Балашова в «свои». Он встал и сам понес Игорю стакан с виски. И, подсев рядышком на диван, изложил свои виды на ближайшее будущее. Выходило так. Неудача русской армии под Чугуевым – это не случайность военной кампании, а начало истребления агрессора. Через несколько дней в Москву полетят телеграммы с плохими известиями о положении на фронтах. Но гораздо больнее окажется другая пилюля (тут Кальтенберг снова похлопал себя по колену, но не с силой, а ласково, поощрительно, как гладят затылок любимого пса) – будет раскрыто и показано всему миру страшное преступление русских военных. Это будет хлопушка, но хлопушка погромче «боинга»[87]. Все мировые СМИ забудут про все остальное и долго будут обсасывать только это. И тогда будет запущен серьезный механизм суда над режимом. По-взрослому будет такая машина запущена. Гильотина над шеей режима. А теперь внимание, Игорь Валентинович. Укры и поляки захотят, чтобы это был суд над Россией. Для немцев тоже есть такой соблазн. У них свой расчет – вину Германии и ее Нюрнберг им бы взять и заместить виной России и ее Нюрнбергом. Над ней Нюрнбергом. Логично и даже архилогично. А наша с вами одна из задач, Игорь Валентинович, – не позволить им этого – судить не им, а нам, и не Россию, а режим. Россия – это… (Кальтенберг запнулся) – это, типа, мы и есть. Вам доступна моя логика?

И не дожидаясь ответа, он продолжил. Он рассказал разное, называл фамилии и организации (Балашов их забыл в тот же миг, как услышал). Но когда Кальтенберг закончил с объяснением, Кайа дала Игорю на подпись бумагу. Бумага была о неразглашении. Балашов подписал, будучи погруженным в распутывание мысли, которая опутала мозг, – что же совершат русские такое ужасное? За что им положен Нюрнберг? Разбомбят атомную электростанцию? Разрушат плотину на Днепре? Но зачем? Если русские хотят занять территорию, то зачем? Если они хотят свергнуть нынешнюю власть в Киеве и отвратить Украину от Запада, то тем более зачем? Во что Игорь не верит, да и Кальтенберг, судя по всему, тоже не верит, так это в то, что в Москве правят злодеи, задумавшие Украину уничтожить. А, главное, если известен какой-то план русских, то почему он не объявит об этом заранее, не предупредит, не опубликует, не предотвратит?

Кальтенберг по-своему истолковал замысленность своего собеседника, его растерянный вид. Так и должен выглядеть обычный человек, которому было дано соприкоснуться с великим. Такой человек и должен выглядеть пришибленным. Тем более, если этот человек чувствителен к явлениям большого исторического размаха, если этот человек – писатель. Дмитрий Кальтенберг был немногим старше писателя и испытал к нему в тот день нечто вроде симпатии, которую готов выразить в опеке. Не деньгами, но советом.

– Игорь, сегодня отдохните. Подышите нашим столичным воздухом. Попишите, наконец. И обед с ужином не пропустите. Сегодня на конференции день проточный, он для общих разговоров, чтобы гости друг к дружке попритерлись… А мы к ним еще раз присмотримся. Вдруг тут кто-то лишний? Нам лишние не требуются на корабле современности. Завтра с самого утра – другое дело. Вот с утра – обязательно. Там уже не до воздуха. Завтра послушайте внимательно то, что скажет Лагода. Вот герой европейский. Тип. Присмотритесь. Знаете его? Нет? Кайа, позаботься, подведи Игоря Валентиновича к нашему германскому депутату Европарламента. Выходец, кстати, из России. Но не это основное. Основное – это то, что он не по-русски подвижен и системен. Не случайно ему европейцы поручили юридическую подготовку настоящего «русского Нюрнберга».

– Подведу, если это надо, – отозвалась латышка без энтузиазма. По ее мнению, Кальтенберг и так уделил писателю слишком много времени и, главное, выделил на это чрезмерное количество энергии.

– Вы сами выйдете к участникам для приветствия?

– Возможно… Дмитрию Кальтенбергу было не по душе, когда его помощница пыталась им управлять. У олигарха в отношениях со всеми без исключения людьми, его окружавшими и окружающими, имелись четкие «красные линии», за которые эти люди не должны переступать. Он себе так и представлял свою вселенную – всю состоящую из таких линий, а себя самого – существом, которое в первую очередь не позволит это делать. Любыми методами. «Красных линий» для него самого это существо, однако, не признает. Потому что это сверхсущество…

Балашов с радостью последовал совету берлинского опекуна и устроил расслабуху. Он пропустил весь первый день заседаний, но не обед. Впрочем, после обеда он вернулся в номер, выпил и ужин пропустил. В номере расслабуха закончилась сама собой, после того, как взгляд упал на программу семинаров завтрашнего дня, которую передала Кайа. Бумага напомнила о другом документе. Зачем он подписал его? Какого черта неразглашение, какого черта вот эти семинары, эта большая политика? Он писатель, а не Чемберлен, не Вилли Брандт и уж точно не Штирлиц. Почему бы Кальтенбергу с ним не побеседовать о литературе, о его книгах? Он же должен интересоваться литературой, если решил управлять судьбой русской! Какого черта тогда он подсовывает в литературные герои какого-то депутата? Только потому, что он – депутат и ловок в составлении европейских казусов? Вот от этих вопросов Игорь и спрятался от Кальтенберга с помощью минибара, в который чья-то заботливая рука поместила полулитровую бутылку виски «Таламордью».

Рано утром, несвежий, Игорь появился на заседании. И снова, снова этот Нюрнберг. Мероприятие вел Лагода. Невысокий, моложавый, едва начавший полнеть мужчина обладал благодушной улыбкой, не сходившей с гладко выбритого лица, мягким баритоном и способностью вести рассказ ровно, с расстановкой и при этом не нудно, а по-свойски, как будто давно знакомым людям дома, за ужином. Он одинаково легко говорил по-немецки и по-английски (как-никак выпускник колледжа Грюнберга-Стара), но к слушателям, которых собрал Кальтенберг, он обращался по-русски.

Внимания Балашова хватило на четыре хода, после этого он «поплыл». На что ему знать про деньги жен олигархов? Да, на четвертом ходе он отвлекся. Лагода – он кто? Русский? По оборотам речи – да. Немец? По расчленению мыслей на ходы – да. И все-таки он какой-то другой. Европеец? А что это за сущность – европеец? Многовалентное многополое существо, которое наделено высокомерием победителя, машинной логикой, благообразной внешностью-интерфейсом, целеустремленностью следователя прокуратуры, политическим нюхом фокстерьера, и еще, и еще, и еще. И ничего по сути. По человеческой сути. А тогда это персонаж, но не герой. Лагода – член сборной Европы на чемпионате мира по политическим шахматам, вот кто он. Какое будущее видится этому вполне еще молодому карьерному человеку? Только свое личное? Или не только? Вот он на третьем ходе объяснил, что Россия – настоящий антагонист, а не просто противник. Антагонист для европейца. Он не стал скрывать этого, не стесняется объяснить, что дело не в пагубной зависимости от русского газа и даже не в вечной русской мечте о величии и об империи – с этим дымом без огня справиться несложно, имея хорошие армии и деньги. Дело в ином – в принципиально другом образе жить, неизлечимо коррумпированном, нерациональном и крайне вредном, как ковид. Это способ мыслить, если его можно вообще отнести к категории «мышления». Это способ видеть. Русские, вернее, русское – и в этом даже не их вина, – не могут принять качества того нового мира, мира нового человека, мира глобального единства, мира справедливого менеджмента. Им не понять цивилизации новой технологической энергетики, новой трансгуманной медицины. Так он сказал, так его услышал Балашов. Все это – новая медицина, новая энергетика, цивилизация конца истории, новый человек, способный в ней существовать и осуществляться – для Лагоды – такая же естественная пища, как для его физиологии – перепелиное яичко и кофе из кенийского зерна к завтраку. Аккуратный Лагода напомнил писателю партийного наставника на комсомольском собрании в те горбачевские перестроечные годы, когда непросто было разобрать, верит ли сам вождь тем лозунгам о глобальном мышлении, в которых убеждает других. Новая технологическая энергетика… Трансгуманная медицина… Космос для человечества, свободное развитие свободных личностей под руководством вождей пролетариата… Но партийному бульдогу не пришло бы на ум публично лишить места в будущем какой-либо народ, пусть даже американский или английский. Чем-то это попахивает. Фашизмом? Нацизмом? «Зеленый» нацист? Кем предстанет Лагода в новой книге Балашова? В образе еврокомсомольца из партийной школы-инкубатора Грюнберга-Стара? Странно, если заказчик видит Лагоду в гораздо более серьезной роли… Балашов задумался о том, кем, собственно, хочет увидеть себя Кальтенберг глазами Балашова. Скорее всего, кем-то великим. Вряд ли олигарх отдает себе отчет в том, что и сам автор не властен над образом и не автор управляет героем, а герой – им. В этом отличие героя от персонажа, книги от анекдота. Надо своевременно поговорить об этом с заказчиком, чтобы тот не испытывал по отношению к писателю и его главному герою завышенных ожиданий… Балашов записал это в блокнот, который выдали ему как участнику конференции. А Лагода вел свое повествование с полчаса и столько же отвечал на вопросы. После этого объявили перерыв. И сразу, как из-под земли, возникла Кайа. Она цепко прихватила Игоря под локоть и подвела к докладчику.

– Вот герр Балашов, он писатель, – по-английски представила Игоря его конвоирша.

– Здорово, здорово. Как дела? – Лагода по-европейски доброжелательно встретил нового человека. В зрачках – блеск. Взгляд – и на всего тебя, и вдаль. Скан. Не рентген, как у Миронова, не медосмотр, как у Кальтенберга.

– Дела, наверное, в порядке, – по-немецки ответил Игорь.

– Герр Балашов напишет бестселлер о новом Нюрнберге. Он автор серьезных книг.

– О, отлично! Слышал, слышал. Балаше́в… А как с издательством? Уже есть договор? – в зрачках алмазной крошкой вращающегося сверла сверкнул интерес.

– Есть, – заверила Кайа.

– В Германии? Какое? На английский нужен перевод. Я могу поспособствовать, – уже не к Игорю, а к Кайе обратился Лагода.

– Издательство – это Кальтенберг. Все, что надо, будет, дорогой Сергей…

– Да? Тогда, конечно, отлично, – рассмеялся депутат. – Отлично, отлично.

Взгляд Лагоды вернулся к Игорю:

– Всяческая помощь с нашей стороны. Помощь и содействие. Впереди у нас очень много интересного. Жить у нас интересно, не так ли? Хорошо, что вы давно уехали из России, как и я.

– Стали европейцем? Все-таки что это?

– Вот вы это как раз опишете. Как я понял, вам это под силу. Европеец только сейчас формируется. Нами.

Балашов, которого поощрили, подался на живое слово. Конечно, ведь такое время, когда весь мир может стать совсем иным, а может погибнуть. Век Смертника…

Стоило из его уст прозвучать слову «смертник», как Лагода переменился в лице. Быстрым жестом он освободил верхнюю пуговицу на рубашке. Голос затвердел, как цемент.

– Вы не опасаетесь русских агентов? Петровых с Бошировыми? Вам дали охрану?

«Да я не верю в Петрова и Боширова», – хотел высказать свое мнение Игорь, но тут его перебила латышка.

– Пока никто не в курсе про бестселлер. Но про охрану мы обязательно подумаем.

– Сделайте. Это хороший ход. И еще. В три часа здесь в закрытом формате будет серьезный человек с Украины. Павел знает, о ком я. Герру Балаше́ву его полезно послушать. Это как раз по его тематике. Обеспечьте присутствие, я думаю, это поможет делу. Там слушатели – яйцеголовая молодежь, интернетчики. Они уже даже не европейцы, они следующие, их гражданство – фейсбукогуглоамазон. Они всего не поймут и не возьмут, о чем украинец расскажет. Это для герра Балаше́ва.

– По какой тематике? – уточнила Кайа.

– Смертника. (Аккуратный человек почему-то понизил тон, голосу вернулась прежняя глубина и доверительность.)

– Вы уверены? – перешла на английский латышка.

– Вы сомневаетесь? Ваш человек, вам решать. Но раз вы познакомили его со мной… – тоже по-английски и быстро, каким-то третьим голосом перемолвился с ней Лагода.

Кайа что-то прикинула в уме:

– Вы правы. Конечно.

Тогда Лагода передал Балашову свою визитку, достал телефон и отправил СМС.

– Я предупредил, герра Балаше́ва пропустят.

Игорь решил поучаствовать в этом междусобойчике и поинтересовался темой семинара. Кайа пояснила: ему повезло, ему обеспечен доступ к особому семинару о новых методах по развитию сознания.

– Психолог?

Лагода вполне искренне развеселился, обнаружив в смехе длинные, выдающиеся резцы.

– Психолог, психолог, только особого свойства психолог. В Вашем духе. Достоевский отдыхает, – по-русски описал лектора Лагода. «Вот и волчий оскал глобализма», – о своем, наметил фразу писатель в Балашове. Он заложил визитку в задний карман брюк. Депутат проследил взглядом путь карточки с его титулами.

– Удачи. Филь глюк[88], – завершил он журфикс с писателем и тот увидел его спину. Кайа пошла за Лагодой, рядом с ним. Они продолжили беседовать. А он – на обед, а оттуда – семинар к тому, у кого отдыхает Достоевский.

Только на вокзале, в ожидании поезда в Кельн, перед Игорем открылась вся глубина той пропасти, в которую он заглянул, придя на семинар «психолога». Бездна. Урсула с ее Кукисом – крохотная, мышиная нора в сравнении с бездной. Без-дна… Позд-но. Пост-дно? Поезд. Поезд – не избавление.

В вагон первого класса Балашов зашел первым. До отправления поезда – двадцать минут. Игорь откинул кресло, а на глаза положил рукав демисезонного пальто. Если собрать вместе все, что произошло, выходит так. Он подписался под тем, что станет автором книги о том, как будут разламывать через колено хребет России. А заодно и под тем, что он признаёт Россию агрессором, а себя – человеком из команды злейшего врага власти в России. Вот и о выделении его телу хранителей уже речь. И это не все. Он теперь ни больше ни меньше, а лицо, посвященное в план заговора. Он – заговорщик! Да, это пока только крошки со стола, но кому потом это докажешь? Петрову с Бошировым? Идиот! Слабак. Ну отчего жизнь устроена так, что стоило подумать о возвращении в Москву, и появились вот эти… спасители? Отчего, и своими руками! «Хорошо, а если зайти с другой стороны?» – попытался успокоить себя Балашов. Сам он, для большой литературы – это сюжет? Есть потенция на персонажа, на героя? Писатель, эмигрант, тихий человек, уставший от войн и столкновений, как раз и становится из-за своей тихости и усталости глашатаем беды и ее соавтором. И в огромном циклопическом глазе истории он заслонит Кальтенберга. Память воскресила Пустынника. Бесконечно полое тело. Двадцать лет – это путь от Смертника смертников, от Белого Смертника, от того Смертника, чей интеграл – Джинн моста, к Черному Смертнику, у которого нет интеграла, а есть бездна. Пустынник – герой романа в той особой точке истории, вокруг которых брался интеграл. Смерть как единственный способ продолжения одухотворенной жизни. А теперь возник «Психолог», возле которого Достоевский отдыхает со своей комнаткой с пауками. Не он ли тот герой, к которому Игоря подвели Урсула и Кальтенберг, как некогда к Пустыннику привели Маша, Логинов, Миронов? А Кальтенберг? Все-таки персонаж? Мастер интриги? У него белые, в веснушках, ладошки. В нетерпении от пришествия собственного величия он хлопает ими по коленкам по-детски. Нет, тут не история, тут интрига. В шекспировском сюжете интрижка может погубить страну. В пушкинском – нет.

Так попытался писатель в Балашове оправдать произошедшее его путем к новому сюжету, к новому герою, а только хитрая эта сущность – творческая сущность облегчения Игорю, ему самому, целиком, никак не принесла. Совесть выше свободы творца? Круг за кругом он возвращал творческую мысль к исходной точке. К себе.

– А ты сам, Игорек, чем не герой? Двадцать лет назад лично к тебе явился Смертник в форме старого еврея, оказавшегося афганцем, и едва не забрал к гуриям. Потом допросы, расспросы, минутный интерес журналистов. А Смертник исчез. Он исчер, а вместе с ним – длиннополое тело тоже исчезло. Шар земной оказался плоскостью Европы, карета судьбы – тыквой, Машу сменила Урсула, героя – миролюбец Балашов. Балаше́в. Еврорусский. Так его однажды, незадолго до своего возвращения в Москву, предопределила Маша. «Еще чуток, еще чуточка, и ты окончательно превратишься в еврорусского», – бросила в него дротик нового слова она, и отчего-то стало больно. Это было короткое время, когда они расстались и уже перестали собачиться по любому поводу. Тем больнее уколол дротик. Пусть слово новое, а понятное. И очень больно. Потому что он знал и знает – неправда, он никогда не станет еврорусским. Однако именно вот такого еврорусского Балаше́ва захотел заиметь в нем Кальтенберг. Еврорусского направил к новому Смертнику аккуратный и точный бильярдист-европеец Лагода. И вот семинар. Бездна…

…Игорь на десять минут опоздал на семинар. Виновата была Катя. Дочка дозвонилась ему из Москвы в перерыве после обеда, когда он как раз собирался к «психологу». А Кате приспичило поделиться с отцом девочкиными новостями и некоей неприятностью, мелочью в сравнении с глыбой, которая навалилась на него самого. Он едва вслушивался в жалобы дочки на маму, которая в Москве изменилась к ней и требует от нее невозможного, раздражается то и дело, все время на «подрыве». А уж на рассказ Кати о каких-то девочках, о том, что кто-то ее не пригласил на день рождения на Патрики, кто-то ей не позвонил – на этот рассказ Игорь вообще не обратил внимания. Он то и дело глядел на циферблат, а когда увидел, что рискует пропустить «психолога», то совершил глупость. Он перебил Катю и выговорил ей, что заботиться следует о важном, о мире, который трещит по швам. Пусть об этом поведает своим подружкам с Патриков, пусть их просветит, чтобы очнулись – война вокруг! И вообще, какие Патрики? Есть Патриаршие пруды, есть Мастер, есть Маргарита. Хватит детского бабства. Мама права… Катя в долгу не осталась: «Что, рудаки, сговорились? Типа ты Мастера изображаешь, а она – Маргариту? А мне жить права нет. Я про войну больше вашего знаю, вот меня за это не позвали, аршлохи. Пока ты отсиживаешься, мирный типа, шрайбер. Задолбали, эгоманы. Шайсе». И бросила трубку, что Игорь, положа руку на сердце, принял с облегчением и побежал на семинар. Конечно, с облегчением – оказывается, дочь знает о Мастере! Вообще здорово!

Крепкий молодой охранник, ознакомившись с аусвайсом, забрал телефон в ячейку и пропустил за массивную дверь. «Из дуба, что ли?» – подумалось Балашову. В помещении собрались около двух десятков семинаристов. Преобладали мальчики, молодые люди. Они сидели в свободных позах, как на лекции в нынешних колледжах. Планшетов и мобильных, впрочем, не было ни в руках, ни на коленях. Не было ни парт, ни столов, только стулья. Лектор тоже восседал в офисном кресле, возле двери, спиной к вошедшему, лицом к слушателям. К Игорю он обернулся. Он был необычно широк в плечах, в кости. Ровная черная борода выведена черной тушью. Узкие усы, выбритые над губами. Странный, светло-зеленый, фосфорного цвета, глаз. Второй глаз не живой. Жуткий шрам. Балашов споткнулся о порожек и едва не упал.

– Ко мне не опаздывают. Заблудился? Сядь вон туда и слушай. Для тебя повторять не стану, – резко, даже грубо повелел по-английски «психолог», указав на свободный стул в углу. И, провернувшись в кресле, продолжил. Он говорил не быстро, твердо, языком владел в совершенстве. А Балашов, как проштрафившийся школьник, изобразив прилежание, принялся вникать в смыслы слов, но выходило поначалу на троечку. Смыслы эти как раз ускользали от него, как стальные шары, намазанные маслом. Однако голос «психолога» обладал особенностью – была в нем металлическая нота, словно человек говорит не здесь и сейчас, а издали, сквозь жестяную трубу. Гипнотизер? Непобедимое, титановое, механическое. Сильное. Организованное. Структурированная бездна… Такая особенность заставила Балашова вслушиваться в слова. Он прилипал к ним, как муха к липкой ленте, хотя не находил между ними связей, созвучных ему. От этого стало не по себе. И страшно, и завлекло, возвращало в те сферы, которые когда-то объединили его со Смертником.

«Психолог» вещал о Хартлэнде и о Маккиндере. А Балашову слышалось слово «гибель». «Психолог» – о том, что его организация учит майнить свою крипту для тайных операций, а Игорю слышалось – «смерть, смерть».

Лектор говорил об украинцах, как восточноевропейских талибах, у которых великая миссия – в ходе нового всполоха «вечной войны» расколоть Россию с помощью Запада… Украинство – это новая кровь для Европы, в чьих жилах затухает энергия действия. Конец истории – это приговор Абендланду. Украинство – это начало истории. Но! Запад – это «цифра». Это система, это вещественный интеллект в военном деле, а украинство вытащит военное дело в качестве тягача для новой Европы. И против этого Запада мануально-аналоговое военное мышление русских и их союзников бессильно, оно обречено. Стадо слонов обречено против взвода роботов-танков. Неандертальцы против терминатора. Заразность, опасность и уязвимость русского духа в том заключена, что русский все еще верит в цельность существования, в неделимое, непрерывное, в невычисляемое, в эвристическое. Цифра, количество – для русского – абстракции. Русский характер сформирован огромностью территории и ресурсов, и сборной солянкой кровей. Огромность не есть неисчислимость, но русский не приемлет дефиниций, его сознание слабо развито, и в этом его ахиллесова пята. Русский все еще ищет цельножизненного прасмысла, он фетишист заразы в склянке темного стекла, под этикеткой «душа». Души нет, цельного нет. Запомните это. Кто с этим не соотнесется, тот не выживет. Его отторгнет «цифра», и он будет уничтожен молотом новой истории. Души нет, а есть атомарный дух. Это бесконечно делимый дух, это живость, это бесконечная энергия деления. Это постоянная подвижность в противовес русской дикарской косности и самоуверенному закостеневанию старой Европы. Мы, «Глобаль Тор» – организация, движение и идеология, – это будущее Запада. Мы нашей технологией и нашей энергией и Запад, его финансовая, военная, медийная, юридическая системность, измельчим Россию, как лист бумаги в шредере. Мы лишим ее вредоносной сущности. Мы создали для этого технологии. Она простая, как кубик Рубика, и эффективная, как реакция полураспада. Осталось произвести обогащенный уран. Но у нас все это есть. Уран хранится в мозгах. И мы проведем над русской душой новый Нюрнбергский процесс – мы его называем ЭнЭнПэ, Нью Нюрнберг Процесс. После этого будет осуществлена терапия вины, и там будет создана новая государственность, подобная модульной Европе. И новый русский человек. Он будет создан из вас и вами. Вы – положительный генный материал для него. Вы присланы ко мне, чтобы стать участниками этой работы и этой битвы. Для этого вам предстоит овладеть технологиями дробления любых сущностей, нашим специальным оружием. Это вундерваффе, глобальваффе. Для этого ничего не нужно, кроме цифры, защиты от фетиша души и Всемирной сети. Никаких цельностей, только движение. Никакой непрерывности, только скачки. Мы – это дух движения. Вечная война и всеевропейская Украина – это новая Византия трех морей! Слава Украине!..

«Смерть. Движение – смерть», – слышится Балашову. По рукам – мурашки. Игорь усилием воли встряхнулся, скидывая покрывало гипноза, и оглядел яйцеголовых. Кто-то прикрыл веки, как в дреме, кто-то качал головой в такт интонации рассказчика. Тут лектор замолчал, а слушатели так и раскачивались.

«Психолог» размял бычью шею, прижав голову то к одному, то к другому плечу, и встал. Поднялся и Балашов.

– Стоп, стоп, еще не конец занятия. Сели! Задание-блиц. Быстро сообразите, что можно сделать, чтобы уничтожить дух русни, не роняя атомную бомбу на Кремль. Просыпайтесь, просыпайтесь, бандерлоги! Пять секунд… Фюнф зекунден. Ну, кто? Вон ты, твое предложение? Что? Революция? Ты, прыщавенький, будешь Троцким? Уточню вопрос: что надо сделать, чтобы извести русский дух? Ты хочешь? Попробуй. А? Не слышу. Снести все памятники Пушкину? Теплее, мои сладенькие… Что вы могли бы сделать с Пушкиным? Подорвать? Повторяетесь. Нельзя повторяться, парни. Как, не слышу? Громче! Зачем трогать Пушкина? Что, он не виноват? А кто вообще виноват, а? Бес разве виноват, что он бес? А лед виноват, что он ледяной, а не теплый? Разве он знает, что он холодный? Разве он холодный? Нет, это тебе холодно, когда он у тебя за шкирмой. Нет вины, нет холода, нет зла. И тебя здесь уже нет, мой русачок, если у тебя в башке есть место Пушкину…

С этими словами лектор схватил одного из слушателей за шиворот, подтащил к двери и выкинул наружу. Балашову показалось, что для него разыгрывается мистерия, что все это – понарошку или во сне. Но Яго не унимался, он вел свой спектакль:

– Еще десять секунд, мои каштанчики. Ну? Ты? А, вот это ближе – это уже горячо. Разъять на мемы его тексты? А, позаменять? Типа «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, когда девицы голый зад в воображеньи мне явился?» Годится для села, мой зайчик. Теперь точно конец африканцу… Только это уже есть. Нет, зря вам деньги платят. Еще? Слышу, слышу, мозги заскрипели. Пока не пнешь, не полетите. Вот, сладкий ты мой, умничка. Привести душнилу к состоянию черного квадрата! Так пробуйте, мать вашу, упражняйтесь и шлите решения. Гамайте, гамайте! У вас же в руках грозное средство, у вас есть властители умов – интернет и искусственный интеллект. Задайте им задачку, мои сладенькие. А, вот как? Вот это хорошо! Конкурс на замену крылатых строк строками, которые сочинит ИИ? За деньги? Доллары? Уже сочинил? Добре, мои ласковые. Премии – это неплохо. За премию даже Ясир Арафат с евреями мирился. Стоять… Что ты сказала, зеленоглазая моя? Подключить систему Крамаря? Молчи. Я тебя услышал, я тебя запомнил, красава. Вот теперь закончим на сегодня. Мои парни свяжутся с вами. С каждым свяжутся. Зарубите себе на ваших нежных носиках, мои каштанчики, – украинство есть подвижность, это предприимчивость, это успех, это победа. Сгнокайте, губастенькие мои, самое большое русское вранье – это что время непрерывно. Время – это миг, это импульс, это шанс. Его нужно поймать и на нем мчаться, не думая, в рай или в ад. Времени нет, есть герой. И выбор. Вы должны быть с победителями. Не будьте с лузерами – не станете лузерами, трюфелечки вы мои…

«Психолог» завершил свою сессию в стиле сейлс-менеджера по продаже посуды или постельного белья и собрался выйти, но задержал на Балашове странный фосфорицирующий глаз.

– А ты что? Ты же тоже за Пушкина, так? Ты же не из этих…

Балашову хотелось возразить, напомнить, что Маяковский уже предлагал сбросить Пушкина с парохода современности, только сам застрелился. Но он промолчал. Не по себе ему стало, ох как не по себе.

– А, так у тебя возражение? Валяй, мой русачок. У меня минута. На тебя.

Человек незаметно, мгновенно, переместился во времени и оказался перед Игорем, едва не наступив на носки ботинок.

– Почему «Глобаль Тор?» – спросил Игорь, хотя совершенно не собирался ничего спрашивать.

– Ты сказал, что движение – это смерть. Ты казачок засланный, так твою растак. Нет, ты – засланный пушкинист, – тихо и ясно произнес он на чистом русском, без примеси мягкой украинской шипячести.

– Я это сказал? Это ты сказал, – прошептал и Балашов. При приближении к нему этого инородного тела некий счетчик Гейгера, счетчик атомов опасности незаметной и явной, защелкал и зашкалил. В солнечном сплетении Игорь ощутил зуд – либо бить, либо бежать. Бить – это бить в сталь. В сейфовую дверь, за которой нет ничего. Бездна. А бежать – это плестись на вялых коленках от катка, оснащенного двигателем «Леопарда». И видится крест на холодном металле.

– Да, это я подумал, а сказал ты, пушкинист ты наш, русачок ты тепленький. Мои парни тебе звонить не будут. Тебе позвонит Яго. Жди и помни. Яго – это я. А «Глобаль Тор» – потому что «Глобаль». У вас все должно быть планетарное, а мы будем нигде и везде, во всем. Даже у тебя в мозгу, в сознании. Вместо твоего сердца. И Пушкин скоро послужит нам. Да, да, дывысь. Еще как послужит… Он в умелых руках – бомба в мозгу у таких, как ты. Все, к чему ты привязан, делает тебя зависимым, пушкинист. Искусственный интеллект уже нашел сто способов взорвать такую бомбу. Жди. Как там ваш дипломат писал – молчи, скрывайся и жди взрыва… Жди, мой каштанчик.

Балашов не отрывал взгляда от шрама, пересекающего глаз. Пуля? Тогда у катка не должно быть мозга. Но мозг есть. Что тогда?

Яго поднес к здоровому зрачку оба указательных пальца и выкинул их в Балашова, коснулся ими ключиц. Игорь понял жест – «я слежу за тобой». Он хорошо запомнил тот жест. Он всего человека так запомнил, как немногих помнит. Так он помнит Пустынника. Дыхание помнит, помнит кожей лица, клетками эпителия, которые давно должно было смыть время. А они помнят, как их касаются молекулы Смерти. Это не запах. Это – как в детстве, когда губами прикоснешься к лезвию бабушкиного стального ножа. Нож наточенный, опасный, запретный…

Оказавшись в коридоре, получив свой телефон, Игорь в холле уселся в кресло и в волнении позвонил Кайе. Попросил о срочной встрече с ее шефом. Невозможно. Занят. День – по минутам. Тогда – с ней? С чего такая срочность, герр Балашов? Игорь постарался объяснить, что на семинаре говорились такие слова, которые с замыслом Кальтенберга никак вместе не вяжутся. Но ведь этого «психолога» должен был утвердить именно Кальтенберг? Но латышка перебила Балашова – по телефону только бесполезные идиоты обсуждают такие дела. Так он же как раз просит о встрече! Нет времени. Успокойтесь и делайте свою работу. Пишите. Кайа сбросила звонок и больше не подходила. Игорь вскочил с мыслью немедленно отправиться на поиски Кальтенберга и тут-то натолкнулся на Урсулу… Произошла та самая сцена. Но что ему ее Кукис после Яго! Поэтому и свернул, поэтому оставил без ответа. Не до них. Снова выбор на пути, который обозначен Кальтенбергом. Хотя, быть или не быть, разве это выбор? Быть или не быть душе, вот выбор? Писать или не писать, брать на себя ответственность сотворения образа или нет? Вот выбор между разными видами предательства и одновременно разными формами личного героизма. Как это у него вышло – движение – это смерть, но за ним будущее. А жизнь – это косность, за ней будущего нет.

Поезд готовился к отправлению в Кельн. В вагоне запустили прокачку теплого воздуха, и стало жарко, как в сауне. Но Балашов не стал скидывать со лба, с носа плотный рукав. Тем временем в кресло поблизости уселся кто-то тяжелый и влажный, как туча. Балашов очнулся от прикосновения увесистого предмета к шее. Скинул рукав с лица. Над собой он обнаружил огромную шерстяную массу. Он вздрогнул. Масса сгинула. Масса оказалась бородой. Открылось лицо. Гигантский палец отчалил от балашовского уха.

– Мой дорогой, с вами все в порядке? Аллес ин орднунг?

Игорь вздохнул. У него все в порядке? Разве?

– Вы лицо накрыли и бормотали под пальто. Вдруг у вас жар? По-русски, апропо, бормотали. Времена сейчас не лучшие, все подозревают в русских шпионов.

Балашов сосредоточился. Что он мог наговорить?

– Вы говорите по-русски? Вы украинец?

– Не беспокойтесь. Я не говорю, я только понимаю. Чуть-чуть. Я могу отличить русский от украинского или польского. В Афганистане кого только не было.

Услышав про Афганистан, Игорь ожил и вступил в разговор с соседом. Ему для этого пришлось отодвинуться, вжаться в стекло, так тот был велик телом. Небольшим поворотом головы сосед легко сумел бы бородой стереть пыль с носа собеседника. Добродушный, разговорчивый немец. Рядом с ним Игорю стало спокойнее и легче. Тут и поезд тронулся.

В ночь Абдусалам, его младшие братья Абдувалид и Дододжон, а с ними семеро молодых узбеков покинули кишлак, спустились по тропе до дороги, которая уже лет эдак двести как протоптана тысячами босых пяток, сандалий, кроссовок, берцев. Эта дорога соединяет Кундуз с Тулуканом. В кишлаке зимовку провел большой отряд, которым командовали то один араб, то другой. Абдусалам не успевал запоминать их имена. Но поскольку отряд был разбит ими на группы – на десятки и на специальные команды немного покрупнее, а над своими людьми Абдусалам был поставлен главным, – он в заучивании имен арабских командиров большой пользы и не усматривал. Десятки жили порознь и редко сводились на общие занятия в горный лагерь, повыше. Оттуда, при ясной морозной погоде, можно разглядеть небо над Пакистаном и небо над Таджикистаном. Разные это небеса.

– Почему небо такое разное тут и там? – как-то спросил Абдусалама их младший, Додо.

И старший брат объяснил родному человеку, что есть свет и свет, что свет свету рознь, потому что небо не прозрачно, его частички по-разному рассеивают солнечные лучи. А земля по-разному отдает тепло и нагревает воздух в разных краях. Та земля, которую любит Бог, – над ней небо светлее…

Про небо и Бога он, конечно, от себя дополнил ту науку, которой обучился в дальнем краю. Он слыл ученым человеком, этот парень из Маргелана. Он был студентом в Санкт-Петербурге и окончил там бакалавриат, тогда как его любимый Додо и в школе толком не отучился.

Абдусаламу нынешней зимой довелось задумываться над тем, что такое любовь. Что это? Не вообще любовь, а его любовь? Кого, что он любит? Что чувствует? Дело в том, что уже долгие месяцы он, умный и красивый молодой мужчина, не испытывал к живым людям ничего, кроме ненависти или безразличия. Он чтит отца и чтит деда, но дед давно умер в бедности. А отец, таджик, погиб в боях с неверными. Отец был близок к самому Джуме Наманганскому и вместе с ним пал под американской ракетой где-то неподалеку от Кундуза, много лет тому назад. Додо тогда не было и года, а Абдувалид едва освоил прямохождение. Абдусаламу после этого еще долго не было известно о героической жизни и смерти отца, но нечто подобное он подозревал и вообразил себе целую легенду, а потому мать он с юности невзлюбил и презирал за то, что она, узбечка, снова вышла замуж, а потом и вовсе уехала куда-то в Саудовскую Аравию, оставив младших сыновей на сестру, в Фергане. А его, старшего, к дяде в Ташкент. Да, он ненавидит мать уже за одну только крупную родинку на щеке – отметину шельмовства и предательства. Дядю Абдусалам тоже не любил. Тот отправил его в промозглый Петербург к своему приятелю. Петербург скоро стал парню из Ферганской долины ненавистен. «Выучись на инженера, будешь человеком, не то что твой отец. Русские хорошо учат и не позволят бездельничать вашему брату. Бездельничать хотят они сами», – напутствовал его дядя, тоже узбек. За такие слова об отце Абдусалам охотно перерезал бы дяде горло. Этого не потребовалось. Прошло немного времени, как дядя сам по себе оказался под колесами автобуса.

В России у Абдусалама случилась любовь. Девушка была с Кавказа, и он уверовал в то, что строгие нравы семей горцев сродни их устоям верности. Да, он любил тогда, он в этом уверен. Он стал писать ей стихи, увидев, как своей девушке шлет вирши русский соученик. И стихи Абдусалама на узбекском языке оценили знатоки слова в узбекской общине. Узбеки приняли его как родного, приятель дяди был там не последний человек. А Абдусалам дарил кавказке цветы и бросался на каждого, кто прикасался к ней дерзким взглядом. Да, он любил, в этом нет сомнения, и чрево его едва не выжег огонь изнутри, когда она однажды не явилась в институт и не ответила на его звонки. Он вообразил себе, что если она заболела или попала под машину, то он будет лечить ее самозабвенно или сам бросится в плавучий свинец Невы. Едва не бросился, узнав, что она не больна и не погибла под колесами машины, а просто – с другим, с тем, который богаче родом… Поэтому теперь Абдусалам не берет кавказцев в свой отряд. Только свои из Узбекистана. Таджики, киргизы. Реже – узбеки. Любит ли он Узбекистан? Нет, не любит. Ни Ферганы, ни Маргелана. Из-за чего? Если бы он в Петербурге не встретил человека, который рассказал правду об отце и не отправил его после этого в Стамбул, если бы он не вытащил в Стамбул младших, те так бы и жевали пыль, горбатились на хлопковых полях, травились химией, в то время как баи посылали своих мальчиков и девочек учиться в Лондоны… Лондоны он тоже не любит… Братья? Их он, конечно, любит. Но как? Какая это любовь? Каково ее качество? Любовь к братьям – это связь. Но почему родимые пятна размером с человечий глаз, пятна, одинаковые у них у всех, на щеках братьев радуют его зримым подтвержденим их и только их родовой связи, тогда как этот след материнского рода, это воспоминание о женщине, его кормившей грудью, вызывает дурноту, тошноту, будто он вспомнил о следе Джаханнама, ада? Так что же, связь с братьями – это вся любовь? Это любовь? Он не убежден в этом. В Петербурге его учили, что все сущее должно быть, может быть проверено доказательством или хотя бы сверено с фактом. Даже вера. А любовь? Абдусаламу хотелось бы доказать себе, что в нем еще наличествует любовь, которая отличается от «просто связи» и которая в чем-то более истинная, чем связь. Но что может послужить доказательством? Абдусалам пришел к убеждению, что это – смерть. Смерть праведника и путь в рай, в аль-Джанну[89]. К такому умозаключению молодой инженер пришел уже в Пакистане, куда из Стамбула он уехал, и не один, а с обоими братьями. В этом деле ему оказал помощь знаменитый узбекский поэт Салех, в доме у которого в Измире Абдусалам сумел побывать под предлогом поэтическим. Салех похвалил его за радение и прочел такие строки:

Тогда Абдусалам собрался с духом и задал тот вопрос, ради которого на самом деле проделал путь к Салеху. Как проверить себя, есть ли любовь и та ли есть любовь, которой ждет Аллах? Салех, до этого обосновавшийся в кресле, пересел к столику, куда усадил гостя. Он, высокий, красивый еще старик, сам устроился напротив молодого человека, положил перед ним белый лист и написал так, чтобы тому не потребовалось для чтения переворачивать бумагу:

– Отправляйся с братьями в Кветту, к моим друзьям. Ты там найдешь ответ. Не здесь, – посоветовал поэт, за которым ходила и другая слава – в его доме нередко появлялись политики из Анкары и из Кветты, из Дохи и из Эр-Рияда, а бывали и суровые бородачи, которые вовсе не желали бы попасть под взгляды полицейских видеокамер…

Перед тем как покинуть Измир, ночью Абдусалам сочинил стих о смерти как доказательстве любви. И с того часа стихов не писал. В Кветте он по протекции Салеха был представлен какому-то важному человеку из Исламабада. Тот приехал с инспекционной поездкой в три лагеря подготовки боевиков, обустроенные неподалеку от границы с Афганистаном под видом лагерей для беженцев. Инспектор не стал утруждать себя обходом бойцов, выстраивать их в шеренги, а поручил своим помощникам отобрать самых лучших, самых способных и их привести в его шатер. Абдусалам оказался первым среди способных. Чиновник сразу направился к нему, остановился в нескольких сантиметрах, так что молодому человеку поначалу подумалось, будто тот вздумал пройти сквозь него… Но нет, человек только ладонью прикоснулся к его груди и замер. «Слепой?» – предположил Абдусалам, хотя его изучали зрячие, умные, внимательные глаза.

– Ты пишешь стихи. Может так случиться, что из тебя здесь готовят хорошего воина, а в тебе будет потерян великий поэт? Наш поэт?

На это Абдусалам дал ответ без робости. Только хорошему воину в наши дни Аллах подарит слово, которое прославит его на века. Уста поэта – это уста Аллаха.

Человеку, задавшему вопрос, пришелся по душе такой ход. Его черные, с редкими прожилками седины, усы встопорщились, и он провел тыльной стороной ладони по подбородку, выбритому до гладкости, свойственной тем, кому во всяком деле дорога идеальная точность.

– Ты не испытываешь страха перед смертью? А перед пленом?

– Плен – это проверка себя. Верующий не может быть неверным и предать себя. А смерть – это доказательство, есть ли любовь… – привел Абдусалам то рассуждение, которое вывел из собственных радений.

Тогда усач-инспектор поинтересовался, владеет ли молодой человек искусством шахматной игры. Это было неожиданно. Но и тут Абдусалам оказался на высоте, ведь в Петербурге у соучеников такое умение было в чести, а он и тут стал между ними лучшим, вплоть до того, что с ним перестали садиться за доску знакомые, зато декан факультета попросил сыграть за институтскую команду на турнире. Абдусалам отказал декану. Он уже замыслил отъезд из города сырости и безнравственности.

– Пойдем сыграем с тобой одну партию, – пригласил Абдусалама пакистанец. И они уселись в просторной палатке друг напротив друга перед доской. На ней возвышались красивые тяжелые фигуры из слоновой кости. «Везли издалека», – отметил выходец из Маргелана. Инспектор угадал его взгляд.

– Я вожу их с собой. Когда-то я играл ими партию с великим воином и победил его. И обрел поддержку руки Аллаха. Сам стал фигурой в другой, огромной партии.

– Мне бы не хотелось рисковать победой над вами… Но и проиграть вам – стало бы тоже моей ошибкой… – состорожничал молодой человек.

Пакистанец развеселился:

– Ты пробуй выиграть. Пробуй. Не раздумывай над ходами, не сиди часами, как старик на горшке, – у меня есть время на игру, но нет вечности. Пробуй выиграть, я хочу проверить твою силу. И я сделаю первый ход…

Он передвинул белого коня, и они повели борьбу. Абдусалам, несмотря на молодость, вел партии зрело и холодно. Соперники не получали удовольствия от противостояния, в котором не было игры, а их порывы, их решительные комбинации вымораживались, чахли, будто Абдусалам распространял флюиды сухой прозрачной пыли. Но на усача эти флюиды не подействовали. Его белые фигуры сковали черных. Сухая пыль встретилась с гранитом и осела на его поверхности. И тогда Абдусалама охватила страсть ненависти. Он совершил несколько тяжелых ошибок и стремительно проиграл.

– Хочешь отыграться? – поинтересовался усач, заглянув в глаза опустившему голову пораженцу.

– Не хочу, – твердо и зло ответил Абдусалам.

– Вот и молодец. Сегодня у тебя не выйдет отыграться. Зато платой за твою честность станет правда о твоем отце… И пакистанец поведал Абдусаламу историю его отца, приближенного самого Намангани.

– В тебе течет кровь благородного и умного воина. Но слава его имени сейчас известна немногим. Я беру тебя под свою опеку и буду наблюдать за твоими подвигами, и ты превзойдешь отца, ты поделишься с ним новой славой.

– А братья?

– Ты не удивился? Ты знал об отце? Откуда?

– Я не знал, но я выдумал себе именно такого отца. Невидимого не сглазишь. Он защищен от порчи. Он был вашим человеком? Агентом, если до сих пор слава его хранилась в тайне?

– Ты проницателен и наделен не фантазией, а интуицией. Это ценно. Я доволен.

– И все-таки, что с братьями?

– У твоих братьев собственные судьбы. Веди их, пока можешь. Веди их так, как поведешь других.

Этим встреча завершилась, усач подал едва заметный знак кончиками пальцев, и его люди собрали шахматы, увели Абдусалама. Уже в лагере один туркмен постарше подошел к молодому человеку с вопросом, откуда тот знает инспектора, не родственники ли они. А когда туркмен услышал, что Абдусалам так и не знает, кто такой пакистанец, то немало изумился и просветил его. Инспектор – это очень важный человек в пакистанской разведке. «Когда-то он служил в Ашхабаде, в посольстве, а сейчас поднялся выше небес».

– А откуда ты это знаешь? – уточнил Абдусалам, и туркмен рассказал, что он сам – сын бывшего туркменского чиновника, который двадцать лет назад был большим начальником в МИДе, и такие, как этот Джамшин, ходили к нему на поклон, чтобы получить благоволение министра Мередова. Потом отец попал в опалу и умер в тюрьме Оводан-Депе, но сына он успел отправить на учебу в Стамбул… Ну а из Стамбула путь до Кветты недалек…

Этот рассказ произвел на Абдусалама большее впечатление, чем история про отца. Он поверил в свою звезду, в исключительную свою судьбу. И верно. После партии с самим генералом Джамшином его поставили командиром группы, которую готовили к выполнению дерзких специальных заданий. На первое из таких заданий Абдусалам и повел своих братьев и еще семерых молодых узбеков. Задание настоящее, не учебное, без инструкторов-арабов, без чеченцев, без пакистанцев. Абдусалам, Абдувалид и Дододжон ночью спустились из лагеря к дороге, соединившей Кундуз с Тулуканом. За плечами у них – калашниковы, в рюкзаках – гранаты. У Додо – шумовые, у Валида – штурмовые. Добравшись до дороги перед рассветом, люди Абдусалама организовали засаду по всем правилам диверсионной науки, и, если бы мимо них проехал патруль талибов на трофейном «хаммере», и ему не проскочить бы мимо боевиков. Но патруля не было, по ночам талиб в этих местах сонный, как сурикан. Зимний здесь талиб.

Было зябко, но Абдусалам вывел группу пораньше, чтобы самому, без надсмотрщиков, проверить людей на стойкость.

– В Петербурге студенту хуже бывало. Там повсюду вода, речки и ветер с моря. Там зимой зубы покрываются инеем, стынет их душа. А как остынет их душа, идут они на мост и кидаются в реку, – подбодрил он братьев. Те слушали его, как обычно, и качали головами – вот как оно, в Петербурге. Ходят русские на мост и кидаются вниз. У Додо, однако, возникает сомнение:

– А они об лед бьются? Вода замерзает в мороз.

Но у Абдусалама имеется ответ:

– Нет. Там такая грязная вода, что не замерзает. Попробуй заморозить мазут или деготь.

Додо с Валидом соглашаются. Чего можно ждать от воды в реке, которую сравнили с помойкой.

Абдусалам шутит, но он сосредоточен. Талиб зимний, но всякое может случиться… Однако ему везет, первым под лучами робкого, едва проснувшегося солнца появился на дороге не броневик, но и не бесполезная легковушка, а фургон без охраны. То, что подходит лучше всего. Водитель и его спутник-торговец не оказали сопротивления, и им подарена была легкая смерть – уколом ножа в сердце, со спины, незаметно. Боевики оседлали автомобиль и на нем докатили до окрестностей Кундуза. Там они спешились, машину отогнали с трассы, а сами, отрыв схрон и оставив в нем оружие, тремя группами направились в город, чтобы перед делом «протоптать» маршруты и отметить посты. После этого, не рискуя трапезой в чайхонах, они вернулись к лежке, которую подготовили неподалеку от схрона. Каждой из троек командовал один из братьев. Младшему старший на ухо шепнул, напомнил быть осторожным, но твердым, слышать советы, но слушать себя.

– Я помню. Первое дело – слушать тебя. Если тебя нет рядом – то Валида. А если его нет – то себя, – успокоил его Додо.

– Нет. Это было вчера. А сейчас первое дело – будь осторожен.

Проводив взглядом тень брата, он испытал радость, потому что сумел создать, вызвать, обнаружить в себе подтверждение любви к брату. Забота – она ведь любовь? Но и тут он засомневался. Или нет? Или забота – как раз подмена любви?

Когда все собрались на лежке, благополучно миновав дневные посты талибов, Абдусалам изложил план дальнейших действий. Солнце развеселилось и било в макушки прямой наводкой, но командир не обращал на него внимания. Сначала он разъяснял пути и последовательности движений на словах, потом – на карте. Он повторил это для каждой из групп трижды, требуя и требуя вопросов. Только закончив с этим, он посмотрел на солнце, не моргнув, и велел взять полчаса на отдых, а после – забрать оружие, проверить его, замаскировать под одеждой и – быть готовыми к выходу. Еще час. «До темноты, в сумерках, мы аккуратно зайдем на цели. Отработаем – и сразу сюда. Собрались – идем за машиной и – на базу. Главное – успеть выйти из города и встать на трассу, пока нурзаи не выставили оцепления. „Мирных“ не жалеем, но зря не стреляем. Помним – тысяча мирных и сотня нурзаев не стоят одного из нас. В материальном выражении и в высшем смысле». Абдусалам не рассчитывал на то, что слова о высшем смысле достигнут сознания его бойцов. Зато он знал, что они укрепят в них веру в своего молодого, но уже столь мудрого, выдающегося командира.

Когда боевое задание было усвоено и люди устроились на короткий отдых, Абдусалам сжег карту, развеял пепел и подсел к Додо.

– Помни, братишка, твоя задача – только напугать. Но это задача тех, у кого свои задачи. А наша с тобой задача – это дойти до больших задач. Своих задач. Ты понял меня?

Не ожидая ответа от младшего, старший потрепал его по щеке ладонью. Ощутил гладкость влажной кожи. Этот эфир на руке – любовь? Она?

– Мы должны дойти до настоящих задач. Поэтому лучше убей, а не пугай, если станет жарко, а не горячо. Если не найдешь другого выхода. Там не новобранцы, там опытные воины. А один из них – старый герой.

– Да, я тебя понял, брат. Но если он герой, то как его напугаешь вот этой шумовой игрушкой? И зачем его пугать, если он – герой?

– Раз ты понял меня, то больше не задавай вопросов, а готовься. Русские, если не понимают, зачем то, что все равно предстоит, пьют водку или кланяются своему Богу. И тоже пьют. От них дурно пахнет – по́том и дьяволом.

– А потом они кидаются об лед? – решил пошутить Додо. Но старший брат сохранил строгую и даже суровую мину на смуглом лице.

– От них дурно пахнет, но это лучше, это правильнее, чем быть теми гордецами, которые уверены, что им по силам познать весь замысел. Лучше, чем быть англичанами. Додо, я понял, что замысел – это много-много замыслов, которые помещены одни в другие, и так хитро, что самый огромный замысел продет в ушко самого крохотного замысла. Нет ничего ничтожного, но есть твой уже и не твой еще. Вот это я понял – и хочу, чтобы ты пока взял это в свой походный рюкзак.

Зная, что Додо не следует за его мыслью, но запомнит ее, он снова обратился к небу. Пора? Пора. Пора идти за оружием. Сам он автомата не взял. Его оружие – «Глок». Когда люди отправились к схрону и он остался один, то ощутил сильное беспокойство. Не сумев выявить его причину, он велением воли и силой навыка затушил его, сев на колени, закрыв глаза и несколько раз глубоко вдохнув.

В Кундуз снова зашли порознь. У южного рынка встретились, но только обменялись взглядами и, повинуясь молчаливой команде, снова разошлись своими путями. Группа Абдувалида атакует полицейское управление издалека и сразу растворяется. Это – отвлекающая атака. Сразу вслед за этим Додо и его бойцы нападают на офис строительной конторы, пугают тех, кого напугать трудно, но такова задача – и тоже исчезают. А Абдусалам идет на главную цель. Это хостел, где расселились китайские гости. Добро пожаловать, господа буддисты-коммунисты. Добро пожаловать в Афганистан. Будут вам и медь, и литий…

Абдувалид грамотно расставил своих стрелков, так что очереди из АК–12К вдребезги разнесли стекла в управлении сразу с двух сторон. Следом ко входу полетела граната – Абдувалид был лучшим метателем во всем лагере благодаря верности глаза, а также силе и рычагу непомерно длинных рук (за руки до колен, могучие плечи и широкий, низкий, не как у братьев, лоб его в Стамбуле сверстники дразнили орангутангом, но только из-за угла или совсем издалека, чтобы не настиг камнем). Постовой у ворот кинулся наземь, едва заслышав щелчок передернутого затвора, и осколками его не задело. Талибам, находившимся в здании, потребовались три минуты, чтобы из окон открыть беспорядочную пальбу, а из районов к ним стала собираться подмога. К этому времени группа Абдувалида уже уходила от места атаки, сбросив с рук оружие. Боевики двигались без поспешности, а на их плечи и на ложе низины ложились сумерки, теснящие солнце из города в горы. А в другой части города Додо тоже без осложнений исполнил свою миссию. Без осложнений, но не по плану. Очередь в окно конторы, в потолок – и две хлопушки внутрь. Не беда, что одна из гранат оказалась боевой, но наказал же старший брат: главное – это своя задача. Задача – судьба. Так Додо домыслил за Абдусалама… Напугать напугали. А кто уж там как испугался, до икоты или до смерти – на то воля Аллаха. Не проверил Додо арсенал своих бойцов, так в следующий раз проверит. На то и нужен опыт.

А Абдусалам провел свою операцию, как по нотам. Охрана хостела сама подставилась. Узнав по рации о тревоге в городе, охранники-узбеки высыпали на улицу и принялись кричать друг на друга, препираться, где кому встать на посту. Тут их и положили перекрестным огнем таджики Абдусалама. Труднее было справиться с китайцем, который оказался не бизнесменом, а профессиональным телохранителем и при оружии. Он защищал своих подопечных умело и до последнего, но что один его ствол против гранат и автоматов… А когда он отдал дух в луже парной крови, греющей холодный кафель, Абдусалам из «Глока» перестрелял китайцев в их комнате. Их было трое. Убив их всех, он достал нож и быстро, ловко, отрезал голову одному из них… После этого он увел своих людей в пустоту. Все силы талибов были брошены к управлению МВД, и путь для Абдусалама был открыт.

Только на месте сбора Абдусалама встретила беда. Додо не пришел. Его тело принесли его бойцы. Тело было без ступни и без головы. Братья узнали, что Додо, благополучно покинув Кундуз, повел своих к лежке, чуть отклонившись от маршрута, и тут ему попалась под ногу старая противопехотная мина. Ему оторвало ступню и отбросило в сторону, и его бы спасли, если бы не еще одна, немыслимая беда, которая не могла быть случайностью, – он головой упал на другую слепую мину – блиндгенгер. Эти две сестры прятались в камнях и ждали Додо лет пятнадцать, а то и двадцать. Бойцы рискнули, слазили за телом. Они даже ступню нашли и притащили вместе с рваной кроссовкой. А голову не нашли.

Абдусалам и Абдувалид обнялись над телом их младшего. Валид потащил на себе мешок. Он шел, то и дело цепляясь пятками за землю. Шел и плакал. А Абдусалам не плакал. Ему стало горестно, но не только – а будто полегчало, будто он только что передал ответственность за Додо другому. За любовь к Додо. «Додо уже в раю, он окончил земной путь как шахид, как воин», – повторил про себя много раз старший брат, но и после этой мантры не сдержал сомнение, спросил себя, отчего ему тогда так горестно. «Значит ли это, что любишь и не веришь? Что тебе горестно из-за несправедливости? Почему же не в бою, а на дурных слепых минах? Что Аллах дает тебе этим понять? Именно тебе, Абдусалам? Голова за голову? За что ты, Бог, осерчал на меня? Или это ты послал мне знак избранности и своего внимания ко мне?»

Про то, что люди Додо перепутали гранаты, Абдусалам не узнал, ребята от него это утаили. Да и до того ли ему… У брошенной машины они предали тело Додо земле и продолжили движение на базу. Так зашло солнце того дня.

Через день после акции Абдусалама навестили арабы, которые курировали весь лагерь. Они похвалили его, вознесли осанну брату и произнесли речь о мести и о подвиге. А еще они ему прямо в руки передали холщовый мешок. Абдусалам вздрогнул и шагнул назад. «Голова?» – пронеслась мысль. Нет, в мешке были деньги. Доллары. Столько долларов, сколько в своей жизни не видел наяву уроженец Маргелана. «Это тебе и твоим людям. Пусть знают, как ценится их верность, сколько стоит их умение». Когда арабы ушли, Абдусалам углубился в раздумье. Наконец, он собрал свой отряд и раздал деньги. Прямо из мешка, разделяя поровну. Одну равную часть он сложил на ковре: «Это для Додо». Глаза его людей заблестели при виде пачек с купюрами. Даже у Абдувалида. А ему, старшему сыну презренной предательницы и славного героя, все равно… Не этого ему надобно.

В апреле Абдусаламу было велено снова собраться в дорогу. «Куда?» – «В большой город». Арабы отправили его одного, без брата и других его людей, в Тулукан. На машине его туда доставили незнакомые, хорошо вооруженные воины. Из Тулукана, уже с другими молчаливыми охранниками на джипе повезли в Кабул. Эти мужчины были увешаны оружием, как герои американских дешевых боевиков, почище предыдущих. Они нисколько не опасались ни талибских патрулей, ни бандитов-грабителей. На их головах раскачивались крупные, как гнезда, черные чалмы, одеты они были в темные френчи. Абдусалам решил, что это люди важные и служат важному. Или Саваджу, или самому эмиру, рассудил он, но задавать им вопрос остерегся.

В Кабуле Абдусалам провел один день. Его доставили в дом, где, как ему показалось, собралась странная компания. Его встретил человек, которого маргеланец вспомнил, он его видел среди тех, кто следил за шахматной партией с генералом Джамшином. Пакистанец? Про себя он так и назвал его, Пакистанцем. Его учили для простоты в незнакомом обществе каждому присвоить подходящее имя… Другой, немолодой крепкий, осанистый мужчина, обладатель роскошной, шелковистой черной, крашеной бороды, по всему бывший моджахед и командир, исполнил обязанности хозяина. Абдусалам не поверил его улыбке, зато поверил тяжелому взгляду черных глаз. Этот – Моджахед. Третий, молодой, немногим старше самого Абдусалама, не вызвал доверия. Но удивил. По виду это был кавказец, чеченец. Бородка рыжая, глаза светлые. Однако опыт, приобретенный еще в студенческие годы, проведенные в России, подсказал: нет, рыжий тут не свой, не араб и тюрок, не пуштун и не монгол. Он – славянин, из новых. Он – украинец. Украинец.

– Ты ведь вспомнил меня? – спросил Пакистанец. Глаза у него холодные и серые, как лед на Неве. Редкие глаза для уроженца Востока…

Маргеланец кивнул. Ему было не по себе от того, что его возят, как арестанта или как слепца. Как простого наемника, как вещь, и это после всего, что он и его люди совершили. Ему не понравилось, что Абдувалид остался в Кундузе. В сердце таким способом постучалась любовь. То была другая любовь, любовь-тоска по тому, к кому привык, кто долго находился рядом с ним и любил его. Любил? Любил ли? Да.

– Не сердись, юноша, – посоветовал Пакистанец, ощупав взглядом рельеф лица Абдусалама. Кожа на лице от прикосновения такого взгляда зачесалась.

– Не сердись. Когда ты рассердился, ты проиграл хорошую позицию.

– Я понял свою ошибку, – склонил голову Абдусалам, но не сдержался, зло зыркнул из-под бровей.

Тогда Пакистанец обратился к чернобородому и представил гостя как самого способного из всего помета некоего Абу Керима Панджшери (кто этот Панджшери, Абдусалам понятия не имел). Упомянул учебу в Петербурге и в Стамбуле, а также практику в Пакистане.

Чернобородый выслушал, оценивая молодого человека как товар. А рыжий спросил по-русски:

– В компьютерах шаришь? В сетях? У русских отучился? В шахматы играешь? Как там у русских – Е2–Е4?

Абдусалам даже оборачиваться к Украинцу не стал и ответом его не удостоил. Не по душе ему рыжий. Тогда Пакистанец поправил ворот на рубашке рыжебородого и произнес слова, которые отпечатались в памяти Абдусалама:

– Теперь ты будешь носить имя Абу Салам Кундузи. Тебе открылись врата к дороге, о которой ты мечтал. Вот (Пакистанец указал на Моджахеда) великий воин, один из тех, кто был близок к самому Зие Хану Назари. Его славное имя – Черный Саат. Он будет заботиться о твоей судьбе и поможет стать великим воином.

– А Абу Ичкери, или, проще, Чеченец (он обернулся к рыжебородому), – это инженер будущего. Его оружие – компьютер, – добавил Пакистанец.

– Абу Ичкери? Он же не чеченец, а белорус или украинец, – не сдержался Абдусалам.

Пакистанец улыбнулся улыбкой человека, которому удался фокус, сюрприз. Вот какой смышленый его таджик из Маргелана, вот какой остроглазый. Он не пропадет в России…

– Теперь иди, Кундузи, мои люди повезут тебя дальше. Твой путь предопределен, и по нему тебя уже ведут. А дороги – это твой выбор.

– Мы с братом идем одними дорогами, – набрался дерзости Абдусалам. Он выдержал расплавленный свинец взгляда чернобородого, брызнувший ему в висок.

– Тебе будет дана возможность собрать верных и лучших людей. Если твой брат – один из лучших, возьми его с собой. И не торопи будущего, не буди бодрствующего…

В джипе Абдусалам вспоминал слово за словом весь разговор. Он был воодушевлен, но и сосредоточен. Его везли долго и доставили обратно в лагерь под Кветтой. Ни по пути, ни на границе с Пакистаном их машину ни разу не остановили с проверкой.

В ночь на 4 апреля Игорь впал в беспокойное и бессонное состояние. Хотя после возвращения из Берлина он сносно справлялся со сном, крепче обычного. Сну не мешал тот груз размышлений, переживаний и непринятых решений, который оставался в наследство от последнего вояжа в Берлин. Ни одно решение так и не принято. Но когда забот слишком много, организм порой врубает систему решительной защиты – запой, апатию, депрессию. А если повезет, то просто сон. Игорю повезло… И тем острее он ощутил на себе обрушение защиты в ту ночь. Под утро он был разбит и никчемен, как после неудержимой пьянки не по годам. Промаявшись в кровати до позднего часа безо всякой надежды уснуть, Игорь выполз из кровати, хлебнул из-под крана воды, пахнущей мелом, распахнул окно и высунул туда макушку. Он обхватил голову руками и замер в таком положении. Во дворе как раз расцвела вишня, и тонкий аромат ее цветения на миг взбодрил его, распрямил его шею. Игорь сплюнул вниз, поднял глаза… и увидел в доме напротив Хельмута. Тот рассматривал его в подзорную трубу. Игорь махнул рукой соседу, а тот отставил оптику и показал в ответ средний палец. И это не все, мерзавец не поленился распахнуть окно, и до Игоря донесся его скрипучий голос: «Шайсе руссен. Мёрдер»[91]. Выкрикнув такие слова, старик захлопнул окно и задернул штору. Хрустнула старая деревянная рама. Игорь отскочил от окна, словно его в нос ужалил шершень. Ужасное подозрение… Случилось то самое? Балашов бросился к телевизору. Да, случилось. N-TV, Euronews, N24, Welt, ZDF, WDR – все программы, на которые он лихорадочно переключал прибор, показывали и рассказывали одно и то же. Исключение составил только музыкальный канал MTV. Там по-прежнему извивались в туземных танцах голые девицы в огромных кепках и бритые мулаты в шляпах и платках.

Дорога. Улица населенного пункта. Бордюры, выкрашенные в белое и в желтое. Трупы гражданских, валяющиеся повсюду – на обочине, посреди дороги, возле домов. Дома крепкие. Холодно. На трупах ватники, шапки, теплая обувь. Их снимают фоторепортеры. Лица местных жителей. Они поражены, растеряны увиденным, пережитым. Они пережили такое, чего не могли себе представить. Как американцы, впервые узнавшие про холокост в нацистских концлагерях. Убитых на улице лежит много, они словно разбросаны огромной рукой сеятеля смерти, как камушки с ладони… Их убили русские солдаты. Русские солдаты их расстреливали прямо на улице, когда убегали из городка от украинской армии, которая перешла в наступление и села им на пятки. На плечи. Русские бежали в страхе и мстили местным жителям. Местные жители ждали прихода украинских освободителей. Ждали своих. За это их, несчастных, убивали русские солдаты. Звери. Варвары. Нацисты. Преступники. Их необходимо судить. Их начальников судить международным трибуналом, который неизбежен и беспощаден к нелюдям. Путина и Шойгу судить. Судить. Судить. Женщины, дети, старики – жертвы русских военных. Их преступление бесспорно и ужасно…

Так звучит заявление канцлера Шольца. Он требует… Шольц требует… Бесспорно. Судить. Варвары. Городок – Буча, под Киевом. Киев, Буча. Бутч. Бутч – мясник… Это по-английски, по-американски.

Балашов уселся на пол, затем лег. Тело лишилось скелета, превратилось в студень. Взгляд – в потолок. По потолку побежали светлячки. Игорь осознал, что с ним происходит такое, чего еще не происходило. Если бы он был собакой, овчаркой или боксером, то описать это можно было бы так – оставаясь собакой, в ее животном теле и при ее возможностях и невозможностях, это существо испытало вырастание своего понимания до понимания Хозяина, Человека – когда вот-вот понимание выразится не в рыке, а в слове, как у Него. Вырастание тягучее, болезненное своей неосуществимостью – это как садиться на шпагат, тянуться, когда вроде бы вот-вот и получится растянуться в полный угол, обрести свободу нового изменения и избавиться от боли, от треска рвущихся связок – но сесть не удастся, связки коротки, как ни тянись… Но если не удастся вырасти до сознания Хозяина, то тогда – пропасть. Тогда рычать, тогда рвать зубами, грызть. Или уснуть… Да, ужасное случилось. Ужасное подтвердило правоту Балашова в его неприятии «крымнаш». Но вот этого ужасного не могло случиться. Все существо под названием Балашов, его мужское, его писательское, его – как «психолог» обозначил – планетарное, его детское, его взрослое, весь его Джинн моста – все его существо поднялось над ним в знании – такого ужасного не могло быть. Именно такого. Русские солдаты – вот так? Ни за что.

Такое однажды происходило с ним. Это случилось на Ладоге, у Миронова и рядом с Мироновым. Тогда сломался прежний век и раскрылся, как лилия, век новый, век Смертника. Тогда собака-Балашов пусть на час заговорил языком Хозяина. Хозяином был Век Смертника. Время, собравшееся в балашовский Джинн моста. Теперь случилось похожее, но еще более значительное. Потому что нынешнее еще глубже к той сущности, которая этого Джинна моста, его всего, соединяет с другой, еще более вечной сущностью, но не с Богом и не со Вселенной, а с такой сущностью, которая где-то между ним и ими. И собака-Балашов, боксер-Балашов не имеет возможности, не обладает языком, чтобы выразить эту сущность. Лилия века Смертника раскрылась еще на шаг. Зато ему отчетливо ясно, чем он отличается от писателя Кукиса и от олигарха Кальтенберга. У них радость, когда этой сущности плохо. А ему – больно, очень больно. И, оказывается, он в нее верит!

Да, русские солдаты – ни за что. Русские, такие как он, и совсем другие русские не могли. Один злодей – да. Банда – да. Толпа, ведомая Пугачевым – да. Но не русский солдат из мести. А если это так, то он, Балашов, больше не может быть вообще. Он не должен и не сможет быть тем, кем был. Ни писателем, ни русским. Тогда ему не писать никогда, стать трансгендером, негром, кем угодно. Спрятаться в пустыне.

В черепе происходило бурление крови, которая давила на глазные яблоки. Шумело в ушах. Все тело ощутило смятение. Как выяснить: да или нет? От ответа зависит все. Как для собаки все – это знать, что Хозяин есть. Рядом или нет, но он есть.

Просидев всего несколько минут в страшной, в жуткой эйфории боли, Игорь сумел совладать с собой. Есть телефон. Кому позвонить, у кого узнать правду? Пожалуй, никогда у него возникало такой потребности в правде. Даже когда в молодости душу рвала ревность и жажда узнать, верна ли ему возлюбленная… Романтика и ревность. Это другое. Он подумал о Маше… и отверг первое побуждение, представив себе за миг весь между ними разговор. Маша обвинит его в чем-нибудь. «Правду, Балашов? Правда в том, что ты ее недостоин. В том, что не твое дело – политика, и нечего туда лезть, чтобы не стать частью лжи»… Что-нибудь такое она скажет ему. А его слов про то, что он тоже не вполне верит, она не услышит. «Ты остался с ними – значит веришь им». Тут уже он сам не сдержится. Он огрызнется, что нельзя было захватывать Крым и ворошить муравейник с черными муравьями, в котором правды вообще не найти. И пойдет снова между ними пустая заруба… К тому же откуда ей знать правду? Скорее всего, им там вообще ничего не показали и замолчали всю Бучу. Всю беду.

Балашов вспомнил зверское старческое лицо в окне напротив. Теперь вот такие хельмуты станут Игорю плевать на сюртук. И нечего ему им ответить… Пока нечего. Пустыня. Пустыня…

Логинов? Тоже нет. Никто Игорю такого не сообщал, не говорил, не писал и даже не намекал, но отчего-то ему стало мерещиться, что между Машей и Логиновым – то самое. Отношения не только дружеские. Маша, возможно, оттого и нервная ходит, резкая с Катей. А с ним по телефону – и подавно. Обижена в душе за то, что «уступил» ее приятелю, и злится на бывшего, чтобы не злиться на себя. Или он так полагает, чтобы убедить себя, будто Маша на самом деле любит еще его? Его, их, она, они – клубок бесконечный. Не до любовей сегодня. И все равно Логинов изменился. Он теперь – отец при сыне, и он – в России. Он – убежденный «крымнаш», и другого слышать не желает. Он стал еще высокомернее, познав и Азию, и Европу. У Игоря нет такого опыта и знания, которое он может предъявить бывшему товарищу в качестве своей новой визитки. Взгляд творца? Ты сам-то в это веришь, Игорь Валентинович Балашов образца две тысячи двадцать второго года? Воображаемый Логинов Игорю на вопрос о Буче ответит так: «Веришь не веришь? Ромашка? Поезжай сам, расспроси на месте, погляди. Я бы так и поступил, если бы был прежним Логиновым. А мне проверка не требуется». Так это себе представил Балашов. Действительно, Логинов, прежний Логинов, скорее всего так бы и поступил.

А MTV продолжал жить своей жизнью. Некто, то ли мужчина, то ли девица, пело прекрасным контртенором о счастье и свободе. Это некто обладало стройным телом и тонким, красивым лицом. Бархат ресниц, крупные губы, прямой узкий нос. Черты были бы женскими, если бы не одно «но» – борода и усы. Балашов переключил программу. Опять Буча. Трупы. Солдат в шлеме, обернутом георгиевской лентой, целится в окно, откуда кто-то снимает улицу на телефон. Крупный план. Балашов отмечает – шлем чистый, лента свежая, как у «Наших» на «Бессмертном полку» в Москве. А вокруг Буча, весенняя грязь. Другой канал. Снова Буча. Женщина-корреспондент работает на стендапе. Ее крупное лицо серо, щеки в пыли. На макушке – каска. Женщина загробным голосом передает зрителю подробности злодеяния. Она называет число убитых, перечисляет их имена. Ее голос Балашову знаком. Он приближается к экрану, всматривается. Это же Ута Гайст! Подруга Маши, бывшая жена Логинова! Узнаваема, хотя черты укрупнились. Двадцать лет! Вроде бы после развода с Логиновым она перебралась из Кельна в Мюнхен, к отцу, и с ними всеми общаться не хочет. Обижена. Считает, что столько для Логинова делала, а он бросил все коню под хвост ради блажи и гордыни – типичный русский… «Ну а раз так, то и нам нечего с ней дружбу водить», – решила Маша, а Игорь спорить не стал, хотя об Уте сохранил добрую память.

Увидеть именно Гайст, случайно нажать именно на эту кнопку – это судьба, ее путевод. Игорь принялся искать контакты Уты в телефоне, а, не найдя там, стал искать в старой записной книжке. И нашел. Вот мобильный, вот редакционный. Наверняка устарели. А вот адрес лички. А вдруг? И Игорь взялся за письмо. Он печатал, стирал, снова печатал и снова стирал, будто дело шло не о мейле, а о завещании или новелле. И так несколько часов подряд. Двадцать лет – стена, былая дружба – ров, наполненный обидой, что русское оказалось не таким, каким она его себе выдумала. А теперь еще – Буча. И все-таки, скрепя сердце, он изложил, что остался в Германии, что разошелся с Машей, что издается на немецком. Неприятно все это было писать, как будто подлизываясь, как будто давая понять, что он свой и как бы не русский. Но написал, лишь бы вызвать Уту на ответ, на контакт и тогда спросить у нее, что там на самом деле случилось в Буче. Игорь запомнил Уту честной немкой. Отправив мейл, он, голодный, растрепанный, после этого ежеминутно заглядывал в почту, ожидая увидеть письмо от нее. Но вместо него в списке высветилось входящее от Урсулы Грин. Это было целое послание. Он ознакомился. Чтение отобрало последние силы. Урсулу не удовлетворила та пощечина, та оплеуха, которую она прилюдно дала Балашову в Берлине. Теперь его бывшая подруга записала его в пособники убийц Бучи. «Вы писатель. Вы могли и обязаны были произнести твердое „нет“ преступному режиму. Германия вам дала такую возможность, вы могли здесь свободно писать, свободно излагать мысли. Вас стали читать. Я ратовала за вас. Но вы не сделали всего, что могли бы. Вы смолчали, когда Россия вероломно напала на Украину. Ваши трусливые рассуждения в курилке – не в счет. Но теперь, после ужасного преступления, за молчание мы осудим вас, герр Балашов. Мы, общественное объединение Kulturkreis Köln – Schriftsteller[92] – незамедлительно направляем обращение бургомистру – всех русских членов культурных учреждений и объединений, которые не осудили Россию публично – исключить».

А солнце ушло за дома, и стало зябко. Организм требовал покормить его. Игорь оделся потеплее, поднял воротник пальто, чего прежде не делал, натянул кепку так, что козырек уперся в нос. Темные очки. По пути в киоск он споткнулся, едва не упал – пришлось чуть приподнять забрало. Урсула с соседом сделали свое дело, хотелось проскочить невидимкой через двор, чтобы никто его не узнал, никто не окликнул: эй, русский! В пустыню. Исчезнуть, раствориться… Хотя под пальто пряталось и другое. Это сжатый кулак в кармане. Не дай бог, какой-нибудь Хельмут покажет ему средний палец, и тогда всю свою слабость он вложит в кулак, а кулак – в зубы, во вражью пасть. Во вражью?

– Вы нездоровы, герр писатель? – обратился к нему лавочник Арам. В его словах Игорь уже искал упрек, презрение, неприязнь, но кроме участия, ничего не обнаружил.

– Да, мне нехорошо. Мой желудок плохо переваривает новости. Сегодняшние новости. – Игорь снял очки.

– Вот я и не читаю новости. Все врут. Здесь все врут, и все врут. Амисы так много наобещали курдам в Сирии, а все продали Эрдогану. Миром правят не деньги, а очень большие деньги.

С этими словами ассириец протянул Игорю пакет с мясом, завернутым в булку, и картошку во фритюре.

– Дай мне еще пива, Арам. Бутылки три. И… спасибо тебе.

– Кельша?

– Нет. Дай покрепче.

– Верно. Кельш – ослиная моча. Не понимаю я здешних… (Хуля кельш, торговец перешел на шепот) – доппельбок возьмете? Держите. И не вешайте носа. Ваши еще надерут всем задницы. С Путиным шутки плохи… А всем здешним любителям кельша теперь придется учиться разбирать, кто из вас русский, а кто – украинец.

Нельзя сказать, что Балашова в тот вечер мог успокоить такой прогноз, но путь домой он одолел без очков на носу и кепки на бровях… А дома его ждал ответ от Уты Гайст…

В марте 2022 года Ута вышла замуж. Точнее, она оформила брак. Десять лет прожив в партнерстве с известным кинорежиссером, она вступила с ним в семейный союз. Ни он, ни она к этому не стремились, дети у них были не общими – у него две девочки, у нее – мальчик, приобретенный после разлада с Логиновым от красивого эстонца, игравшего первую скрипку в Таллинской консерватории. Дети дружили между собой и на свадьбу смотрели исключительно как на очередное «парти», вечеринку. Брака не было бы, если бы не отец Уты, добравшийся до девяноста лет и надумавший себе, что этого ему довольно.

– Хочу умереть, увидев тебя в браке, по-божески.

– Это мое дело, отец, это моя личная сфера, – возразила Ута. Как и до этого часто бывало, возразила и послушалась.

После свадьбы «молодые» провели неделю в Сардинии вместе и без забот, а по возвращении в Мюнхен разъехались. Муж отправился снимать детектив в Гамбург, а затем в Данию, а Уте начальство предложило лететь в Варшаву, чтобы оттуда на поезде добраться до Киева. Сообщил ей об этом лично интендант. Он пригласил Уту к себе днем в среду, незадолго до записи ее вечернего ток-шоу.

– Это мне свадебный подарок? – шутливым тоном поинтересовалась фрау Гайст у начальника всех начальников, хотя и не шутила. Из Киева летели тревожные вести. Русских остановили и даже отодвинули под Чугуевым, и они озлились. От корреспондентов в Киеве и в Харькове и от своих людей в «берлинских коридорах» журналистам мюнхенского холдинга стало известно, что поначалу русские глупо маршировали вперед, избегая массированных ударов по личному составу украинских военных и нацгвардейцев – исключение они делали разве что ради радикалов из «Азова» и «Айдара». Показательной была история с Бруно Калем[93]. Тот оказался в Киеве в день начала русской агрессии, но, странное дело, русские не стали ему закрывать небо, а даже подсобили немцам с его эвакуацией. В противном случае он мог бы отпраздновать Пасху на Лубянке, сообщил знающий человек со связями в БНД… Но вот до русских, как всегда, с оттяжкой, наконец дошло, что Украина не встретит их с цветами. Их там будут бить, и что бить их будут скопом и насмерть. Избиения уже начались, и русские обозлились. Стало прилетать тяжелым калибром по Киеву. Впрочем, железные дороги и вокзалы русская авиация не трогает. Пока… «Сколько продлится такое „пока?“ Вы уверены, господин интендант, что еще несколько дней русское благодушие в отношении поездов продлится?» Даже ей, не военной журналистке, ясно, что такое поведение русских наивно с учетом того, с какой убежденностью все НАТО готово броситься на помощь Украине… Нет, Ута Гайст не боится. Но хотелось бы понимать, с какой стати ее, ведущую рейтингового вечернего шоу, хотят срочно направить в Киев. Просто так ведущих таких шоу в загранкомандировки не шлют. Для этого есть репортеры, стрингеры, корреспонденты, наконец. Хотя заманчиво. Поэтому сами ведущие, когда заскучают, частенько просят отправить их куда-нибудь, чтобы потом лично блеснуть на собственном подиуме.

Начальство прекрасно поняло недоумение Уты Гайст. Успокоило:

– Поедешь на три дня. Максимум – на четыре. С тобой – полторы съемочные. Кого хочешь бери из операторов. Петера? Хорошо, пусть будет Петер. Но ты знаешь его особенность… Безопасность? Безопасность гарантируют «они», – тут интендант привычно кивнул в ту сторону, где он предполагал Америку. – Вернешься – и сразу выстрелишь материалом на шоу. Горячий пирожок будет. Хит продаж.

Ута решила не спорить. Пусть так. Дети уже не малыши. А деньги – в кассу. И на войне побывает, а звездочка – в биографию. Соглашаясь, она не забыла и о Логинове. Вот бы он увидел ее там, в Киеве, под русскими бомбами! Нет, пожалуй, бомб не надо, но «как бы под ними»… Такое зрелище сбило бы с него всю его спесь афганскую, все червленое золото с его шлема! С его короны. Месть, или, как они, русские, сейчас это называют, ответочка…

Шоу Уты выходит по средам, ближе к ночи. Отработав после беседы у интенданта, она утром в четверг, 30 марта, едва пригубив сон, отправилась в аэропорт. Там встретилась с двумя операторами и со знакомым продюсером одной из новостных программ (интендант, значит, обманул ее только наполовину, да и на что ей второй редактор? Только если этого убьют…), и чартером вся группа была доставлена в Рамштайн. А оттуда на транспортнике – в Польшу, на военный аэродром. К позднему вечеру четверга команда оказалась во Львове. Там ребята отменно поужинали и попили пива. Ута от них не отстала. Львовское плотное пиво получило высокую оценку. Оператор Петер, бывалый малый – там и Сербия, и Сирия в багаже, – затеял с остальными глупейший спор: «Если мы со всем НАТО влезли в Югославию и откусили там Косово, которое такое же наше, как Берег Слоновой Кости – французский, то с какой стати обижаться на Путина, который взялся за кусок, который считает русским?» Примерно так изложил свою логику Петер и сделал это весьма громко. И никакие доводы коллег о геноциде Милошевича и даже о демократии его не взяли, он только повышал и повышал ставки на все возражения, уже и в Сирии у него игиловцев побили именно русские, и с химоружием в Думе – полная лажа, и русские ни при чем… Коллеги принялись шикать на него, тише, тише, а Ута отвлеклась – знает она Петера, наутро он и не вспомнит… Выпил холодненького и устроил тут Совбез ООН… Ута отвлеклась, зато местной братии речи Петера не пришлись по душе, хотя поначалу звуки немецкой речи вызывали приветливые оклики. Зато когда кто-то из них перевел другим, о чем спор, Петера собрались изгнать из рая. А заодно и остальных. Ута осознала опасность первой и вступила в переговоры, заговорила по-русски, а это только усугубило их положение. Командировка на войну грозила окончиться во Львове банальным избиением. Снова она вспомнила о Логинове, о его прозвище, его железных кулаках и длинных ногах-молотилках…

– Тут, курва мать, не говорят по-кацапски. Либо шарашь по-нашему, либо – на круг. Так? – уже блатовал их вожак, сухой, сальный, вислоусый, зубатый. Клыки поблескивали в желтом свете.

– Мы с телевидения. Мы стоим за вас, – попыталась спасти положение Ута, но вожака уже не возбуждало немецкое союзничество, сами с усами, – его возбудила Ута и ее «мальчики».

– Это мы сейчас встанем за тобой. В очередь…

Петер, уже, казалось, припаянный пивом к стулу, вскочил и из-за плеча крупной, высокой своей начальницы ткнул кулаком в самый клык. Ута краем глаза заметила редактора, который забирается под стол. Как вышло, что ее ладонь бывшей гандболистки влетела в ухо вожаку? Отцовская кость? Осознав, что произошло, Ута прикрыла веки и спрятала за ладонями лицо, локтями стараясь защитить и живот, как учили на курсе самообороны. Но что-то изменилось, ударов не было и не было, и она открыла глаза. Между ней и кликой стояли два широкоплечих парня с шеями, выбритыми под затылки. Они возникли из воздуха, вмиг, они ничего не совершили, а клика сникла. Вот тогда Ута Гайст поверила интенданту, что безопасность ее группы гарантируют «они»…

К вечеру пятницы Уту и ее людей доставили в Киев и заселили в гостиницу. Петер – откуда только силы берутся – отправился пить пиво (периметр отеля был оцеплен охраной, и далеко его не пустили, слава богу), а Уту, которая мечтала поспать, посетил сотрудник дипмиссии. Он попросил подготовить ее съемочную группу к завтрашнему выезду в город, который только что освободили от русских. Спрашивать у этого усталого господина, зачем на репортерский выезд срывать целую телеведущую, Ута сочла делом бессмысленным.

– Мы хотя бы первые и единственные? – все-таки уточнила она.

Человек из дипмиссии с удивлением посмотрел на нее. Он как будто вспомнил, что пришел к журналистке, и спохватился:

– Эксклюзив? Да, да, натюрлих, всем будет эксклюзив.

Стоп, кому всем? Если эксклюзив?

– А все уже здесь. CNN, ARD, BBC, кого позабыл? Конечно, «Нью-Йорк таймс», «Гардиан». Конечно. Конечно, эксклюзив.

– Назовите город, – уже жестко, как она умела показать свое недовольство и свою позицию, потребовала фрау Гайст.

По лицу сотрудника миссии пробежала зыбь:

– Я уточню и сообщу вам.

– Сегодня, пожалуйста. В любое время.

– Мы сделаем все возможное для вас. Поймите и нас, фрау Гайст, куда ехать, решает… – усталый человек запнулся, – решает украинская сторона. Тут война, и военные решают, что и где.

На такой довод журналистке возразить было нечего. Тогда она спустилась в лобби, осмотрелась. Опытный глаз быстро обнаружил двух коллег, британцев или американцев. Эти ведут себя иначе в Европе, нежели континентальные журналисты. Свободнее, нахальнее. Так, как европейские журналисты в Москве… Ута оправила прическу, уронила локон на лоб, глянула на себя в зеркальце и пересекла лобби, втянув живот, чуть выставив все еще высокую грудь, приподняв подбородок. Чувствительный прибор, имеющийся у женщин в темени, подтвердил – ее заметили. Заняв столик неподалеку, Ута заказала сразу двойной виски. Шотландский. Не прошло и десяти минут, как журналисты оказались за ее столом. Один из них признал в ней публичное лицо, впрочем, уверенно назвав голландкой, и начал клеиться с похвал и комплиментов. Это оказался австралиец. Он, уже «теплый», то и дело хлопал ее по плечу. То, что она немка, а не голландка, его ничуть не смутило. Ничего, она готова потерпеть панибратство этого аборигена. И Ута терпела, потому что уже была убеждена – эти парни знают, куда их всех завтра повезут…

Второй, англичанин, рыжий и конопатый, относился к породе тех, которые сколько в себя ни вольют спирта, не опьянеют и не потеряют головы. Присмотревшись к Уте, он догадался о ее плане и призвал приятеля вернуться за их стол, а лучше – разойтись по покоям. Но он опоздал. Благодушный детина, отпустив пару сомнительных шуток об украинках в Австралии, схватил ладонь немки, сильно сжал и горячо шепнул в самое ухо: «Гарри устал с дороги, а завтра увидимся с тобой в Буче и потом продолжим знакомство».

– Может, сразу в Москве? – скрыла за шуткой радость от удачи Ута. Тот взгляд, которым рыжий обрезал язык своему товарищу, послужил лучшим подтверждением этому.

– Отменная мысль… Отменная девочка… Устал…

Абориген был лет на десять младше Уты, но она – не в обиде. Вернувшись в номер, она изучила, что смогла найти о Буче. Русские заняли этот город 5 марта, а 30 марта, в среду, оставили его, когда отводили войска от Киева. Шли переговоры в Стамбуле[94], и Ута помнила, что свои люди в канцелярии Шольца шептались о том, что там, в канцелярии, не исключают подписания мира. Собственно, Ута изначально предположила, что ее командировка вызвана как раз этим – ожиданием подписания мира. Но тогда ей как раз не нужно было покидать Киева… А 31 марта, пока Ута добиралась до Польши, украинский градоначальник Бучи выступил по местному телевидению и объявил о счастливом освобождении городка от агрессора. В пятницу, 1 апреля, в Бучу вошли части ВСУ. Городок окончательно освобожден, об этом тоже радостно сообщили украинские паблики и подтвердил британский Институт изучения войны и мира. Депутаты Рады празднуют успех, один из них – уже в Буче. Уте попалась на глаза фотография его довольной физиономии. Ее заинтересовал этот кадр – депутат Рады – чернокожий. Этого депутата по имени Жан она занесла в кондуит своей памяти как пока единственное событие, достойное того, чтобы быть отыгранным в ее шоу, – вот он, депутат Жан, и какие еще могут быть разговоры об украинском нацизме! Подготовившись таким образом, Ута легла в кровать. Она прокрутила в памяти общение с саксами. Хорошо, что обошлось без секса, хотя парни – не хуже других, особенно второй, англичанин. Вспомнила, как налились свинцом его глаза, как локтем поджал печень своему товарищу, когда тот развязал язык. Как вспыхнули рыжими пятнами его щеки от ее усмешки… ничего парень, крепкий. Ей вспомнился и отец, строгий человек. Его слова: «Свадьба – не партнерство. Женишься – поймешь». Вот она, похоже, и поняла, иначе случилась бы постельная сцена. Вспомнила про мужа. Интересно, он тоже так думает? Что свадьба – не партнерство? Хорошо бы… Ута постаралась воскресить в памяти мужа целиком, его фигуру, черты лица, посадку головы чуть назад, за что его прозвали еще в институте Сверхзазнайкой. Но вместо мужа в ее воображение лезли то эстонец, то Логинов. Эстонец ей не мешал. А Логинова она гнала, и чем больше, тем упорнее он лез в душу. Тогда она вспомнила про желтую обезьяну, о которой нельзя думать (отец дал ей, еще девочке, совет – как появится желтая обезьяна, не гони ее, а усади на белого верблюда и отпусти, пусть идет по белому песку пустыни вдаль). Ута призвала верблюда и сразу уснула…

Завтрак фрау Гайст проспала. Сказалась привычка к корреспондентской работе. Ее разбудил стук в дверь. Накинув куцый гостиничный халатик, босиком она, еще не придя в себя, оказалась у двери. На пороге стоял вчерашний сотрудник дипмиссии. Не глядя Уте в лицо, подняв глаза над ее макушкой, он сообщил, что выезд через два часа, прямо из отеля.

– Вы меня обманули. Обещали ведь сказать, куда поедем, – ехидно напомнила Ута, за что-то мстя этому усталому человекочиновнику. Он пожал плечами, не опустив глаз.

– Все едут в Бучу? – решила его все-таки добить журналистка.

– Да. Мы только что об этом узнали, – бесстрастно ответил тот. Соврал, конечно.

Два часа. Времени, чтобы собраться и собрать своих людей – более чем достаточно. Тут главное – не переторопиться, чтобы не сидеть на аппаратуре первыми из пула. Над такими «пионерами» посмеиваются. Это как у солдат. Опытный воин никогда первым не закончит привал и не выскочит из окопа…

Но Уту ждала неприятная неожиданность. Петер за ночь умудрился сломать себе указательный палец и поставить огромную шишку на лоб. Редактор потешался над ним и попытался сфотографировать на память, за что получил по уху. А Уте – не до смеха. Мало того, что палец размером с морковь – помеха в работе, так еще и шлем с наклейкой Presse никак не надевается на тупую башку, озаглавленную шишкой. «Тебя уволят, дружище», – тихо и жестко пообещала Ута, зная, что Петера уволить трудно, и он слышал такую фразу десятки раз. «Без проблем. Закладывай, майне либе фрау… Только сначала ответь мне, ты сама-то поняла, что мы тут потеряли?» Ута вздрогнула. Вопрос Петера – это вздувшийся, огромный палец, нажавший с силой на тревожный, больной зуб… Но, вместо того, чтобы уточнить, какая забота у Петера на уме, Ута оборвала разговор. Она терпеть не могла, когда технический персонал изображает из себя журналистов и экспертов. Каждому – свое…

А выезд задерживался и задерживался. Уже с десяток съемочных групп при полной амуниции собрались в лобби. Кто-то, не выдержав ожидания, разговелся пивом. Дважды приносили сухой паек. Распорядитель, юркий украинец, обещал и обещал на ужасном английском, что вот-вот. Он представился сотрудником пресс-службы Зеленского. После его слов некоторые коллеги принялись собираться к выходу, хватались за баулы в надежде первыми оказаться в автобусе и занять места поудобнее. Ута оставалась сидеть монументом, подавая пример своим. Она пребывала в уверенности, что никто никуда не сдвинется в эту чертову Бучу, пока в лобби не спустятся Гарри и его приятель. Дождь не прольется, пока шаман не произнесет заклинание. Эти двое будут знать наверняка, когда пробьет час дождя. А Петер – тот уже никуда не торопился.

Чутье не подвело Уту. Эти двое спустились сытые, гладкие, словно не пили. Англичанин сделал вид, что немку не узнал, а австралиец изобразил формальный приветственный знак и прошагал мимо к своему оператору под насмешливым взглядом Петера. Вскоре появился другой украинец, дородный, немолодой и отлично владеющий английским. И тогда тронулись, на трех автобусах в сопровождении конвоя. Человек из дипмиссии ехал с Утой в одной машине. Ута снова злилась, не вполне понимая, на что. На интенданта? На Петера? На себя? На англичан? Нечто во всем этом было неправильное, но она устала распутывать во мраке, что не так.

Путь оказался недолгим, автобусы остановились возле аккуратного пятиэтажного дома. Похожие дома она знала по Кельну, видела и в Мюнхене. Белые, желтые, розовые, светло-зеленые. Этот был выкрашен в бежевый «путц»[95]. Выгрузившись из автобуса, Ута заметила знакомых из ARD. Они вышли из другой машины. Вслед за ними появились корреспонденты RTL и N-TV. «Может быть, мирные переговоры из Стамбула поутру перенесли сюда?» – мелькнула странная, дурная мысль. Мыслить мешал вой собаки, выедающий из черепа мозг. К тому же времени на дурь и шутки не дали, всех повели к перекрестку, группу за группой. Ута кивнула аэрдэшникам и пропустила их вперед, но втиснулась перед «коммерческими»[96]. Петер тут был ее союзником и помощником, ее оруженосцем. Он был упрям и расторопен, невзирая на травмы. Шлем на его голове выглядел смешно – чтобы он не давил на шишку, изобретательный немец подложил под самый затылок банку холодного пива. Впрочем, это выяснилось потом. А пока у Уты при виде такого Санчо Пансы появилась на лице непроизвольная улыбка.

Так они завернули за угол. И замерли. По всей улице, насколько хватало взгляда, лежали мертвые. Возле одного из мертвецов сидела крупная черная собака. Это она выла волчицей. «Уберите собаку. Прогоните ее», – по-английски кричал корреспондент турецкого TNT. Он уже изготовился к стендапу. Его не слушали. «Сам отгоняй», – тихо огрызнулся украинский офицер из сопровождения. Наконец, появился другой военный и, ни слова не говоря, выстрелил в воздух. Собака не шелохнулась. Тогда он выстрелил в нее. Убил. Стало очень тихо. Улыбка все оставалась у Уты на губах, когда она, отступив в сторону, к низенькому бордюру и опершись о деревянный забор, споткнулась обо что-то мягкое. Это была нога человека. Забор подался, и Ута упала на землю, больно ударилась, подвернула руку. Ушиблась бы сильнее, если бы не Петер. Оператор оказался рядом и успел ее подхватить, чуть удержать за шею. Первое, что она увидела, открыв глаза, – это голова трупа, прикрытая зимней шапкой. Из-под шапки торчало ухо, а в нем – черная дыра. Ута зарыдала, но вместо плача вышел хохот. На нее странно смотрели чужие военкоры, а Петер отодвинул ботинком ногу трупа, погладил Уту по шлему и прикрыл ее собой от их взглядов. Достав привычным жестом фляжку, он быстро сунул ее в рот Уте, как соску. «Все хорошо. Все в порядке. Мы работаем. Работаем. Вставай. Los»[97]. После этих слов Ута взяла себя в руки. Приняла команду. Съемки вели с двух камер. Редактор, тоже с усилием выйдя из шока, был отправлен выяснить, что здесь произошло. Сама Гайст вспомнила старые навыки. Она определила место, где писать стендап под свое шоу. Сомнение, зачем она здесь, ее покинуло. Операторы других групп сновали тут и там. «Аль Джазира» уже работала на стендапе в прямой эфир, «коммерция» из Германии готовилась к прямой трансляции. Но ей некуда спешить, у нее – еще полнедели времени. Главное – разобраться в причинах и в последствиях. Она взглядом нашла сотрудника миссии, и тот, почувствовав это своим локатором, пошел ей навстречу. По пути он обошел труп женщины в огромных мужских валенках. Поговорили. Дипломат объяснил, что здесь произошло. Русские, покидая город, покарали «мирняк» за лояльность Зеленскому. Вот и все. Четыре десятка казненных несчастных украинцев. Военное преступление, которому не может быть прощения.

– А есть уверенность, что это русские? ВСУ здесь уже двое суток, – вдруг задала вопрос Гайст.

– Есть уверенность, фрау Гайст. Есть абсолютная уверенность. Есть экспертизы, есть свидетели, – без секунды раздумья и сомнения заверил дипломат.

– С ними можно пообщаться?

– С ними уже общаются ваши коллеги-репортеры. Сюда уже едут наши министры. Вопрос об этом преступлении скоро будет поднят в ООН.

– Но зачем это русским?

– Мы полагаем, что их военные хотят сорвать переговоры в Стамбуле. Русские генералы не желают мира, хотя русский бизнес жаждет отмены санкций. У них в России внутренняя война. А это – ее эксцесс. Подумайте об этом.

Стоило сотруднику отойти, как к Уте подскочил репортер ее канала. Странно, что она его тут не заметила прежде, и странно, что ее об его присутствии даже не предупредило начальство. Только ей уже не до странностей. Не здороваясь, репортер попросил Уту дать в прямой эфир комментарий. Она возразила, мол, не ее это работа. Он напомнил о крайних обстоятельствах и о том, что имеется негласное корпоративное правило своим не отказывать. Уту охватила тягучая, тяжелая усталость. Она указала коллеге на выбранное ею место. Это был тот самый рухнувший забор, и окликнула Петера: «Буду говорить там». «Там же труп. Отойдем…» – посоветовал репортер, но Ута так зыркнула на него, что он бочком, обойдя тело, пристроился с микрофоном перед телеведущей. Так появилось то интервью, зрителем которого с опозданием на двое суток оказался Балашов.

В отель Ута и ее люди вернулись сами полутрупами, хотя работа длилась не больше часа. Еще бы, повидать такое! Редактору Ута поручила кровь из носа добиться того, чтобы назавтра их отправили домой. Хоть на военном самолете. Хоть на подводной лодке. А сама согласилась с Петером, что пора напиться в зюзю. К известию, что назавтра ожидаются не только министры, но и сам Зеленский, Гайст отнеслась с безразличием, а на предложение второго оператора задержаться послала его далеко по-русски, так что халдеи в отеле подскочили и забегали, как заводные игрушки. Оператор, ничуть не обидевшись, отошел и присел в уголке.

– Я поднимусь в номер, приму душ, и напьемся. Жди.

– Чем будем набираться? – уточнил Петер.

– Лучше спроси, чем буду отмываться. Все будем пить. Кровь будем пить. Из русских. Здесь в меню имеется подходящий коктейль.

– Видел уже. «Кровь московьита».

– Кровь москалья. Это значит – русского, – уточнила Ута.

– Один хрен. (Тут Петер перешел на шепот.) Поэтому я ни одному слову здешних украинцев не поверю. И в то, что мы увидели – тоже. Что бы мне ни пели в ухо. Я-то знаю, как такие штуки делаются. У меня глаз точный – мертвяков привезли, сто процентов сами разложили. И совсем недавно, перед нами. Свежая постановочка. Лажа полная. Не Голливуд, а студия DEFA…

– Тебе одной шишки мало, чудила! – резко оборвала его журналистка. – Заткнись и готовь пьянку.

– Я заткнусь, фрауляйн Гайст. Только мы немцы, нам от себя не спрятаться, у нас – чувство вины. Нас нагоняет Иоганн Вольфганг Гете.

– При чем тут Гете?

– Ненавижу нашего великого чистоплюя. Гомункулус, выдуманная реальность за душу дьяволу. Так вот она перед нами, выдуманная реальность. Сегодня весь мир получил ее из наших рук. И ты это понимаешь, иначе давно бы заткнула мне пасть, как обычно поступаешь, когда тебе надоедает фусфольк[98].

– Застрелись!

Ута нетерпеливо хлопнула ладонью по колену и поплелась в номер. Там она скинула с себя все, встала под струю воды. Потекла только холодная, но ей было все равно. Она так стояла и стояла упрямо, пока вконец не закоченела. «А пусть. Умру. Пусть». Растерлась полотенцем и рухнула голая на кровать. Завернулась в пыльное покрывало. По привычке, еще стуча зубами, она взяла мобильный телефон и открыла почту. Рабочую, личную. Писем от мужа не было. Что-то побудило ее проверить старый свой адрес. Там ее и ждало письмо Балашова. Она заставила себя прочесть его до конца. Ей снова вспомнился отец. «Пусть они перебьют друг друга, украинцы и русские. Нам только лучше. Лишь бы нам остаться в стороне», – так он соотнесся с сообщениями о начале боев на Донбассе. Еще тогда, семь лет назад. Ей и тогда, и позже претила такая его позиция. Она даже поспорила, она даже сердилась на отца. А он остался холоден и тверд. Как обычно. «Разве с твоим русским это я ошибся?» – напомнил ей старик.

Ута написала Игорю ответ, написала с ходу. Да, своими глазами. Да, есть свидетели. Русские – звери, и звери хитрые, коварные, мстительные… Не удержалась и добавила: «И твоему приятелю это передай». Хотела закончить совсем уже жестко, чтобы больше ей не писал, но передумала. Отправила и сбежала вниз. Там уже собралась вся группа. Шеф-редактор принес известие, что отъезд – завтра. «Хорошо. Стоило крови?» – «Не стоило». Тогда и напились по-немецки, без тостов, пивом со шнапсом. Петер разливал. Официанты с опаской наблюдали за их компанией. К их радости, напившись, наконец, немцы разошлись по номерам.

В воскресенье независимыми мировыми СМИ завладела Буча. Съемочные группы прибывали в Киев, чтобы, как это называется, «осветить» приезд крупных политических деятелей. Освещать… А Ута и ее люди возвращались в Германию. Они пребывали в анабиозе, молчали, мечтали об аспирине. Это их сплачивало. Но в чартере из Варшавы в Мюнхен, пустом как ночной вагон берлинского метро, к Уте подсел все тот же неугомонный Петер.

– Ну что? Расскажи что-нибудь веселое. Или отвали. Слушать ничего не хочу о делах, – угадав его намерение, упредила его Ута.

– Хорошо. Давай пошутим. На уроке географии учительница спрашивает, далеко ли Африка. Встает Ганс: «Совсем рядом». «Почему?» – спрашивает учительница. «А потому, что негр к моему папе на работу приезжает на велосипеде».

Ута помимо воли улыбнулась. «А ты еще и расист. Точно уволят», – тихо и без злобы бросила Ута. А он, так же тихо: «Еще тогда одна шутка. Помнишь ту черную дворнягу на улице, которая выла возле хозяина?» – «Ту, которую турок отгонял?» – «Конечно, ты ее не можешь не помнить». – «И что с ней?» – «А то с ней. Русские ушли три дня назад, а трупы теплые, еще ногу-руку можно передвинуть. Так не бывает». – «При чем здесь собака?» – «При том. Она на весь город выла. А на записи накануне какой-то негр в той же самой Буче на улице стоит с украинским воякой. Я по-украински не понимаю, о чем они там говорят, но вой собаки я еще расслышать могу. Так вот, воя на записи нет». – «Где ты нашел эту запись? Есть только фотография». – «Искать надо уметь. Обращайся, если что». – «Отстань. Это конспирология. После пандемии вы все мозгами поехали. Уйди от меня, отстань», – вспылила Гайст. «Яволь, мадмуазель». Оператор отсел, напевая карнавальную кельнскую песню «Die Karawane zieht weiter, der Sultan hat Durst»[99].

Первое, что Ута прочла в ленте, когда чартер приземлился в Мюнхене – это комментарий видного политтехнолога Наллеса, который с неоспоримой убедительностью доказал: после Бучи никаких переговоров с Путиным быть не может. Наллес был из фонда Маршалла. Этот знает, что говорит…

Игорю ответ Уты Гайст причинил боль. Очень стало больно. Он даже не ожидал. Урсула только прибила его, как пыльной подушкой по уху, а тут как спицу всадили в позвоночник, в грудной сектор. Чем дальше отрываешься от прошлого, тем острее оно врезается, когда нагоняет. Не столько слова, впечатанные Утой, сколько сухость выбранных ею формул, их крупная соль. Она ведь не могла забыть их дружбы? Не могла забыть, какой он? Ни ее бывший муж Логинов, ни ее бывшая подруга Маша ни за что не способны на зверство. Они первые не поймут и не простят Бучу, если убедятся, что все так. Но так быть не может… Хотя Ута утверждает, что есть свидетели против русских солдат. Удрученным Балашов улегся в кровать. Улегся одетым, заснул сразу. Ему приснился сон. Голая Ута, красивая, молодая, лежит на постели. Высокая крепкая грудь, длинные жилистые ноги. Голубые глаза, раскинутые пшеничные волосы. Руки за головой… Постель – в середке просторной комнаты без окон. Сумерки, слабый свет. Вокруг постели на велосипеде ездит и ездит по кругу негритенок. Он что-то поет, что-то знакомое. Джизус? Тело девушки прекрасно, оно исполнено из мрамора. Оно мертво? Очень красиво. До щемления сердца красивое, прекрасное тело…

Боль пронзила ухо и вытащила Игоря из сна, как щипцы дантиста зуб из лона. Звонит телефон. Это Кайа. Как не хочется с ней говорить… Она чужая. Он знает, зачем она звонит. Настойчивая.

Со второго захода он ответил. Она сразу перешла к делу:

– Завтра вам надо выступить. Открытое письмо. Но от русских. От русского. Об этом попросил Дмитрий. Нет, общего хора не будет. Они отдельно, вы – отдельно. Вы – исключительно от своего имени. И вот еще что – напишите, что вы – не верите до конца. Так считает Дмитрий.

– Значит, не все ясно? Еще не ясно, так ведь? Но зачем тогда мне вообще писать? – мигом очнулся Балашов.

Латышка рассердилась и перешла на ты:

– Что ты как… ботаник! Все там ясно. А ты просто подумай, зачем. Есть хор, есть солдаты. А есть, кто ноты переворачивает. Ты перевари, а я с утра снова наберу. И не разочаруй нас. Не разочаруй Диму.

И Кайа закончила разговор. Игорь был рад этому. Вместо того, чтобы последовать ее совету, он прикрыл веки и усилием воображения восстановил видение девушки с мраморным телом. Все ему удалось, кроме одного – сколько ни силился, а вместо молодого лица прежней Уты Гайст возникало лицо Урсулы. Господи, только не это! Тогда он сосредоточился на негритенке, кружащем на велике. И там обнаружилась подмена. К своему ужасу, Балашов в мальчике узнал Миронова. Ледяные колючие глаза. Крепкая круглая голова. Седые усы. Пусть кожа черная – тут не ошибиться. И кружит он по-мироновски, без суеты, со смаком даже, он не спеша готовится к трапезе женским телом. Но он же погиб, он же сгинул двадцать лет назад вместе со Смертником! Чушь. Миронов не мог погибнуть. Миронов не мог и Смертник не мог. Поэтому Ута – из мрамора. Вечность. Где-то рядом должен быть и Смертник. Но где, где он? В комнате больше нет никого. И вот сумрак, сосредоточенный в углах, по левую руку рассеивается, и там проявляется силуэт. Силуэт что-то показывает Игорю, но Игорь не понимает его, ему важно одно – узнать, кто это. Такое старание стоит ему огромной, нечеловеческой затраты силы, как ползти по размокшей хлипкой глине вверх, до вершины холма. И все-таки есть прозрение. Видна борода, видны черты лица. Это Зевс, каким он изображен в детской книжке о мифах Древней Греции. Но это и немец, его попутчик. Зевс-попутчик произносит слова. Немецкие слова. И Балашов, наконец, понимает – на его глазах происходит похищение Европы. Ута – она и есть Европа. Только при чем тут Миронов, зачем он притворился негром? Его же выдают усы!

Игорь проснулся. Видение исчезло. Осталась пустота. Буча, Ута, Миронов, который все-таки погиб, хотя так необходим Балашову теперь…

Игорь принялся листать записную книжку, томимый надеждой найти имя того или той, кому он может позвонить или написать в этот поздний час. В России на час больше? Или на два? Забыл… Глаз выцепил телефон Насти, давней секретарши Миронова, его юной тогда помощницы. Он вспомнил Настю – невысокая, округлая, глаза зеленые с поволокой. Вспомнилось, как она внесла икру и водочку в холодных лафитничках, когда Игорь пришел впервые в гости к Миронову. Теплые губы, теплые взрослые, женские руки… Сколько ей сейчас? Сорок пять? Замужем? Кажется, они расстались с Андреичем из-за того, что его не устроил жених. «Недостоин тебя, туп и малообразован», был его вердикт, а она ослушалась.

Игорь набрал ее номер по вотсап. Ему ответила женщина, назвала его по имени-отчеству так, как будто двадцати лет не было, а она весь вечер ждала именно его звонка. От неожиданности он не нашелся, чем объяснить свое появление. Привет, и только… «Привет. Извини, что поздно…» А Настя оказалась на высоте. «Об Андрее Андреиче вспомнили? Я тоже скучаю. Иногда, когда виски пью… – Она говорила ровно, за него и за себя. – Про себя. Была замужем, потом в разводе. Теперь снова. Дочка. Без Миронова жизнь не та. Да что жизнь, в мире не то… Сами видите… А вы все в Германии про… проживаете? Как думаете, мы теперь с вами будем воевать? Я вот так думаю… Муж у меня такой, ему не до этого. Нет, не то что он ботаник, но все же айтишник. Он молодой. Чуть в Ларс не рванул, я его за хвост удержала, мне еще грузин вокруг не хватало. Так ведь? У меня мать, у нас дача в Ейске… Я думаю, с немцами будет стычка. А мы этим летом в Италию собирались. Как думаете, теперь Европа ёк, накрылась для нас на ноль? Ну и ладно, у нас дача в Ейске. После сегодняшнего хундерт про, накрылась Европа. Вы-то как, туда-сюда или уже насовсем там приклеились? А вот правда, что русских в Германии гнобят, как раньше евреев? Я думаю, врут. У нас чего только не наврут в телевизоре…» Так Настя говорила и говорила. Игорь не вслушивался, зато ее мягкие «о», округлые «а» и «у» его успокоили.

«А Вы книжки все пишете?» – продолжила Настя. Действительно, миллионы людей живут, и им дела нет до того, пишет он или нет. Ничего не меняется в их быте и бытии. А если он напишет то, чего от него хочет Кальтенберг, то изменится? Мир подобреет? Или коготок честности удлинится еще на дюйм?

– Нет, я больше не пишу, – соврал он и сразу испугался, что Настя примется его пытать, почему так. Но она избавила его и от этого.

– Ясное дело. На чужой земле что напишешь… Вы же были такой, типа, тонкий. А мне жаль, вы бы что-нибудь такое написали, чтобы обо мне лет через сто вспомнили. Андрей Андреич говорил, что вы на такое способный…

– Зачем тебе через сто лет? – поинтересовался Игорь.

– Не знаю. Типа, память.

Когда они закончили беседовать, Настин голос еще какое-то время звучал в ушах. То, как она произнесла: «Вы на такое способный…» Действительно, он мог бы о таком персонаже набросать рассказик, про уютную женщину, которая не пустила, типа, мужа через Верхний Ларс. Женская судьба, так сказать. Еще одна. А будет ли война с Германией? С мягкими «а» и «о», с шикарным «у». У-спокоила. Ужас. Уу-жас!

Снова Игорь взялся за записную кожаную книжку, но, вспомнив что-то, отложил ее и схватил телефон. В телефоне он нашел номер немца, тесного его попутчика, случайного собеседника из странного, страшного сна.

– С вами все в порядке? – спросил тогда, в поезде, бородач, когда обнаружил в Балашове способность к общению.

– В порядке. Задумался, – отодвинувшись от массивного тела, отозвался Игорь. Сосед был деликатен в своих движениях, но даже легкий поворот в кресле отражался на границах тела Балашова.

– Вы биржевой маклер или вы поэт?

– Почему?

– Так задумываются маклеры, когда биржа рухнула. Или поэты, когда ловят вдохновение.

– Вы правы. Возможно.

– Прав в чем? Вы поэт? Вы ближе к поэтам. Да и биржа пока в порядке. С этими украинскими делами с биржей все еще впереди…

Сосед выдержал паузу и сообщил, что он едет в Гамбург и не намерен досаждать Игорю своими разговорами всю дорогу.

– Вы ведь в Кельн?

Узнать это не требовало труда, в поездах над креслами высвечиваются пункты назначения пассажира…

– Я не поэт и не маклер. Я – писатель. Был.

– Вы должны были быть хорошим писателем.

– Почему? – заинтересовался Игорь.

– Мы же в первом классе…

– Хороший писатель и издаваемый писатель – это разные судьбы, – втянулся в беседу Балашов.

– Да. У первых – это длинные полые тела. У других – даже не знаю, как они выглядят. Шары?

Эти слова изумили Игоря.

– Откуда вы знаете о длинных полых телах?

– Кто-то в Кабуле мне рассказал. Кто-то из суфиев. Там каждый третий – теперь суфий. Как тюрьмы пооткрывали.

– Точно, вы же сказали, что бывали в Афганистане. Простите, я сегодня немного не в себе. Давно вы там были?

– Я недавно вернулся. После известных обстоятельств. Я строитель, мы там строили много лет. Кто пожил на Востоке, тот несколько иначе смотрит на мир. Верно? Вы ведь именно русский, так? О вас сейчас с добром вспоминают в Афганистане…

– Вы считаете? В самом деле?

– Поверьте педантичному гамбуржцу – это так. Мы даже подсчитали, кто, что и за сколько лет построил. Вы далеко обошли нас всех, вместе взятых. Я имею в виду, для афганцев строили.

– Но это вы посчитали. А афганцы сами? Мы и воевали не так, как вы. Жестоко воевали.

– В точку. За это мои строители вас теперь уважают. Вчерашняя кровь – нынешняя гордость. Шрамы украшают мужчин, а шрамы истории, шрамы битв украшают народы.

– Хоть кто-то уважает еще русских…

– Вы сейчас об этом размышляли?

Балашов замолчал. Тогда бородач голосом гипнотизера произнес фразу, которая отпечаталась в памяти его соседа:

– Не переживайте, будет время, когда и здесь вспомнят о русских с уважением, как сейчас мои строители. Просто сейчас не век суфиев.

Игорь тяжело вздохнул. «Посмертно, так сказать? Когда на княжества распадется?»

– Я надеюсь, это случится до того, как вы снова возьмете Берлин…

Да, бородач улыбался так же добродушно. Но его глаза что-то серьезное сообщали Балашову.

– А вы этого не боитесь? Вы нас не боитесь? – спросил Игорь.

– Я боюсь тех, кто решил, что может управлять всем. Афганцами, вами, нами. Вы не находите?

Когда-то Игорь сам высказывал похожие мысли. Только много воды утекло с той поры. Порастерялся… Он хотел процитировать Галича[100], но споткнулся о перевод и вместо этого возразил: далеко не все русские жаждут брать Берлин…

То была не беседа, а нечто иное. Откровение? Только не тогда, в марте, по пути из Берлина, а теперь, апрельским вечером, на него накатило осознание этого. Однако звонить немцу он не стал, а отправил СМС. Извинившись за навязчивость, он дал понять, что хотел бы посоветоваться по одному мировоззренческому вопросу и счел возможным обратиться, потому что при первой случайной встрече вел себя не очень вежливо. Но Восток и Запад – эта тематика его очень волнует.

А поутру бородач ему перезвонил. Предложил встретиться в Бонне в четверг – как раз он по своему делу окажется в бывшей столице. Балашов согласился. Поговорив коротко с немцем, он обошел квартиру, повключав свет во всех комнатах. Проходя по гостиной, где они с Урсулой сиживали на диване, ведя беседы о Шпенглере и о Гройсе, о Ерофееве и о Сорокине, ощупав, будто впервые здесь, предметы и стены подушечками пальцев, оглядывая корешки чужих и собственных книг с немецкими буквами, он силился обнаружить что-то, что содержит часть его самого, нынешнего Балашова. Ни-че-го! И принял твердое решение до встречи с Клагевитцем не писать никаких обличительных писем. Логика тут молчала, отбиться от Кальтенберга ее оружием он не смог бы и поэтому придумал маленькую ложь – когда позвонит сердитая латышка (а она позвонит, сомнений нет), он сошлется на дикую зубную боль, от которой нету ни спасу, ни мыслей, ни слов на бумаге. Не станет же ему Кальтенберг из Берлина выписывать своего зубодера! А в Кельне ближайший терми́н[101] – только на пятницу… Вот такая теперь в Германии медицина!

Стоило Игорь придумать такой ход, как зуб заныл наяву.

Балашов оттягивал тот момент, когда ему все-таки придется поговорить с Машей, хотя понимал, что этот разговор неизбежен, как встреча с зубным врачом. Звонок Войтович последовал накануне его поездки в Бонн, к Клагевитцу.

– Здравствуй, Балашов. Ты еще помнишь, что у тебя есть дочь?

Это Машина обычная манера вот так налетать. Он ее хорошо запомнил и называл «бабскостью». Как же его при жизни раздражала «бабскость!». При жизни с ней… А теперь чуть коробит, но не более того.

– Не забыл, конечно. Во-первых, здравствуй. Что у вас, здоровы? О политике не спрашиваю.

– А ты спрашивай. Войтовичи тебе расскажут. Они тебе еще и политинформацию проведут, твоя дочь – первой. Она уже мне мозг выносит. Она теперь у меня стала шибко деятельной. Соловьев в юбке. Хотя вру, не в юбке. Ходит, как пацан.

– Что-то произошло, или это твои обычные жалобы турка?

– А я тебе зачем звоню? От скуки? Нет, Игоречек, от скуки я Логинову позвоню или Паше Кеглеру.

– Вот как? Паша еще на плаву? Надо же… – без интереса, по инерции парировал Балашов.

– Еще как на плаву. А твоя дочь отличилась. На политическом поприще.

– Она цела? Ее не посадили? – озаботился Игорь.

– Не посадили. Пока. Но если так дальше пойдет, то прямо не знаю. Вот уж точно не твои гены…

Снова это «бабство» обиженной женщины. Но ведь он ее ничем не обидел, просто не оправдал ожиданий от себя, ею же выдуманного… Зачем так-то? Ладно, проедем, проскочим. Что все-таки с дочерью?

– Рассказывай.

Оказалось, причина коренится в том, что волнует самого Балашова. Шел урок информатики. Учительница посетовала, что скоро они (то есть «мы») останутся вообще без пэ-о, программного обеспечения, без хорошего интернета, без вотсапа и без ютуба и вообще без всего. «Один голый Пушкин». Так и сказала.

– Вот теперь пора валить, – трагическим голосом произнес их классный шут гороховый.

– Опоздали, – совершенно серьезно ответила учительница информатики. – После Бучи поздно. Теперь мы все в одной лодке, и вы, и ваши распрекрасные родители. А лодке – экзит.

– Теперь нас лишат мороженого, – притворно заныл комик, но его оборвали. Кто-то вспомнил, что у его родителей есть латышская виза. Кто-то – про кипрскую. Выпустят? Впустят? Кто-то слышал от брата, что после Бучи русских детей в Европе стали бить и гнать со двора поганой метлой. Экзит.

– А я согласна с ними. После Бучи я бы детей русских солдат в нашу школу не принимала. Я еще с директором переговорю.

Тут кто-то с первой парты, кто-то из девочек, накапал, что в параллельном есть один, у него отец – генерал, как раз где-то там, на СВО. Вот его бы выставить на мороз… Такой душнила. «А в лумумбарии украинский флаг вывесили», – поддержал сосед по парте. И тогда настал звездный час для Кати. Она подала голос и напомнила, что в Германии кичатся тем, что опираются на факты. На нее стали шикать, но ей к этому уже не привыкать. «А факт сейчас один (тут Катя вышла из-за парты, подошла к ябеде, схватила ее при всем честном народе за ухо и уложила лицом об стол) – вот факт, так будет с вами, с вашими братиками и папашами, если…»

Что «если», было уже не важно. Все все поняли. Ей объявили глубокую абструкцию, по информатике грозит неуд, и со школой, скорее всего, придется расстаться. Хорошо, что учителя не захотели раздувать скандал. Испужались… Вдруг власть диктатуры проснется! Но, как понял Игорь, не это беспокит Машу в первую очередь. Катя совершенно отбилась от рук, вот в чем головная боль. Катя, оказывается, попала под влияние какого-то гуру, стала читать какие-то закрытые чаты, учиться вообще не хочет, не считает нужным во время войны… с либералами. Грозится уйти наемницей, в… Маша не договорила, но Балашов, конечно, догадался, не иначе, в «повара»[102]. Господи! Вот это качели. Нет, не качели, а чертово колесо. Этого не хватало. Это он виноват, что Маша ее там упустила?

– Этого нельзя допустить! Что ты думаешь делать? Как до этого дошло? – даже рассердился Игорь. – Чем я могу помочь? Я же и есть тот самый либерал, да? Это ты имеешь в виду, на это намекаешь? Что я виноват и враг номер один для вас?

Маша помощи от бывшего не ждала. Еще досаднее…

– Я Пашу Кеглера подключила, он поможет. А тебе я просто сообщаю. Все же отец. А про врага это ты сам сказал, у меня и в мыслях не было. Какой ты враг… Так, доктор Живаго…

Маша повторила то, что однажды, незадолго до развода, уже высказала Игорю, что он изменился, что прежде его «затуманенность» восполнялась полнотой чувства жизни рядом со смыслом, потому что через него у них двоих, вместе, была связь с высоким. Но связь исчезла, остался какой-то брак… Нет, не враг, а просто брак. Хотя теперь и этого нет.

Досадно… Досадно то, что в ее словах есть большая доля правды. Маша знает, как вывести его из себя. И вот он повелся на досаду, он наговорил и того, чего и не думал, от «крымнаш-крымненаш», вплоть до Бучи, будто он поверил. Сказал и про Уту пару «теплых» слов. Раз ты в меня – из лука, я в тебя – из арбалета. С Утой попал в больное, в хрящ. Почувствовал, как хрустнуло в женском мозгу от такого попадания. Не дав раненой Маше запустить ответную стрелу, он бросил, что ни в какие «поварята» дуреху не возьмут, и, как говорили раньше, положил трубку. «Что там у них творится в России? Что за гуру, что за секта? Там всегда трудные времена, и всегда много всяких магов, юродивых, жуликов и сумасшедших… А здесь? Здесь уже все сошли с ума, здесь требуют войны с Россией до полной победы. Все помешались после чертовой Бучи. Безумная девка на батуте вместо того, чтобы попытаться примирить. Так, глядишь, дело дойдет до того, что немецкие танки снова покатят по Донбассу в сторону Курска». Безумие форменное. Да, Балашов был против «крымнаш» и вяло возражал Урсуле, когда та ужасалась коварству и наглости Петрова и Боширова. Но теперь произошла Буча, и он не верит. Какого черта он наговорил Маше глупостей… В его доверии к тому, что пишут немецкие газеты и рассказывает «Эхо Москвы», образовалась огромная воронка, и эта воронка ширится от часа к часу. Буча плюс Урсула. И плюс Ута Гайст… Что-то в нем очнулось и восстало вдруг. Задело сравнение с Живаго? Вдруг захотелось кричать немцам в лицо, что нечего им лезть в наши дела. Что получат они снова по шаловливым рукам. По жирным губам. Соленой пеной – по губам… Потом Игорь задумался о Кате. Ей-то как он объяснит, что уже не совсем он «либерал», что даже засомневался, что «крымненаш», и вообще, что он ее папа, ее отец, и говорить лучше с ним, а не со всякими прохиндеями. Но как создать мост к Кате в ее нынешнем состоянии? Балашову пришло в голову, что если он сумеет привести аргументы о лжи Бучи, если сумеет что-то сам здесь сдвинуть, то вот он и будет, мост… Тогда и вернуться можно не на пустырь… И возникла надежда на то, что сдвинуться и найти мост поможет разговор, предстоящий ему со странным бородачом из поезда.

Маша далеко не все рассказала Игорю. В понедельник, 4 апреля, как раз закончились короткие весенние каникулы. На этот раз старшеклассники вместо впечатлений об австрийских Альпах и о пляжах Дубая принесли в прекрасную «блатную» школу… Бучу. В этой школе, как и во многих других школах, не принято было говорить о неприятном. О войне на Украине – ни в коем случае, табу. Дети-то несчастные и так перегружены, им еще ЕГЭ сдавать, в институты поступать… Сплошной стресс. Нечего перегружать их ранимую психику. Им еще жить в счастливом огромном мире. Такая логика. Но брешь в этой оборонной логике пробила жизнь. Она капала и капала из разговоров родителей и старших братьев. События последних двух месяцев взбудоражили их и напугали не на шутку. Не ждали они от власти такого… Они, опытные матросы, старпомы и мичманы системы девяностых-нулевых, увидали себя на палубе «Титаника». Их корабль стремительно пошел ко дну, а тут еще слухи о мобилизации. Детей – воевать? Убийцы! Бандиты! Какая к дьяволу родина, из какого пещерного века это слово, ваще? Матросы были против, осознав, что спасательных кругов на всех не хватит. Тогда уж лучше успеть вывести корабль на мель, на рифы, но только не утонуть в пучине. Быть добру! О какой необходимости ведут речь пропагандисты, если мы сами напали! Либо бежать, либо сопро…

Так что учительницу информатики, которая нарушила школьную конвенцию, родители поняли. Да, немного перебрала с исключением детей военных. Но ведь тот, из параллельного, действительно матерый двоешник и задира, он «ватник», хоть и генеральский. А тут выскакивает эта чумная, этот переросток, эта дура, чья мать – тоже дура, иначе не уехала бы из Германии. Немка топит за орков – кранж тотал…

Если родители учительницу поняли, то ученики – поддержали. И решили немку проучить. Пусть сама уйдет из школы, без исключения. Чтобы другим неповадно было. И проучили. С первого раза не очень вышло. Немка, сучка, резкая, так ответила, что два чела от нее ливанули. Кусалась еще, дракула… Только челы раз решили, то смейкают во что бы то ни стало. Со второго подхода лучше зашло. Забайтили так, что она сама на челов поперла. Ну и окучили, как надо. Побольше челов подсобрали и окучили. Отоварили. Так в совке ботали. И предупредили, что если полезет с ябедой, то еще втрое получит. Огребет. Умели совки формулировать некультурные штучки.

Родители челов поддержали. Если мать Дракулы попрется к директору, то про нее, на ее зомбоящик, такие посты придут, что к «Останкино» ее на выстрел не подпустят. Сила слова за нами! Быть добру… А дочкой надо заниматься, ее надо воспитывать на правильных принципах. Пусть ходит на правильные спектакли в школу-театр номер 686. Или переведется в какой-нибудь питомник для этих… для кадетов. К оркам поближе. Хотя жаль девочку, все-таки начинала в нормальной европейской стране…

Всего этого Маша Войтович бывшему мужу не стала рассказывать. Еще в марте, до каникул, она тайком подсмотрела, в какие «телеги» Катя постоянно заходит. Одна «телега» ее напугала сильно – это была группа националиста Сучкова, который топит за безжалостную монархию. Маше во всем этом новом русском многобразии не хотелось копаться, к тому же она опытная – спасибо прежним урокам Андрея Андреича Миронова, – подозревала, что Сучков или какой-нибудь на него похожий Клочков, Качков, Иванов, Сидоров, Романов, – может оказаться «проектом» кого-то из политтехнологов «аптеки», чтобы кого-то от чего-то оттягивать или, наоборот, притягивать и канализировать… Машу эти игры не интересовали, ее тревожила Катя, и она охотно забралась бы поглубже в ее телефон, чтобы проверить другие ее группы, но та стала крайне подозрительна и ловка в конспирации. Будто ее этому учит кто-то. Кто это? Однажды в пылу домашнего спора между матерью и дочерью Катя в гневе проговорилась, что у нее есть настоящие друзья и есть учитель и плевать ей на школу и на тамошних доходяг и предателей. Но кто этот учитель, Маша разведать не умела. Не детектива же нанимать… А тем временем ее рассказы о школе стали сухими и жесткими, как сводки с фронта, который прорван врагом. На сумке появилась липучка со слоганом «Американец, вот скажи мне, в чем сила…», выведенный на фоне ядерного гриба. Потом липучка пропала, зато на руке, на костяшках кулака Маша разглядела характерные ссадины, сбитости от удара. На следующий день место прежней липучки заняла другая – «Смерть освободит от позора». Маша испугалась по-настоящему, ночью не спала ни секунды. Разбудила дочь, призвала к ответу. Чья смерть? Кого освободит? Катя даже не удивилась. Ночью так ночью. Не спать так не спать. Их к этому готовят… А кого освободит? Предателей. Предатели засели в кабинетах, и от них на всех руских падает черная тень позора. Предатели склонны к переговорам с врагом, к уступкам, к продаже России, ее недр и ее солдат, ее армии в розницу и оптом. А смерть – это свобода от позора… Befreiung vom Schande[103]. Вот как. Катя говорила так, будто ответила урок, который в кои-то веки выучила, подготовила наконец.

– Это в школе вам рассказали? – глупость спросила Маша.

– Бледзин[104]. Школа – полный кренч, там одни предатели и дети предателей. Я ее взорву.

– А что взамен?

– Новый порядок. Русский порядок. Военный порядок.

Тут Маша не сдержалась, нервы-то на пределе, за пределом…

– Это твой придурок Сучков такое пишет? – сдала она саму себя. – Учила бы историю, военное положение уже было, военный порядок был. Куда же вы все лезете, что же вы снова все в Наполеоны глядите! Ваш Сучков, этот несуществующей императорской гвардии полковник, он хоть раз в жизни чем-нибудь покрупнее полка пробовал руководить? Заводом? Институтом? Министерством?

После таких слов в Катю вселился бес. Ловко заговоривший бес. Кем только не оказались мать с отцом в сравнении с теми, кто спасет страну! Об отце-либерале вообще речи нет, шандэ[105] и есть шандэ. Телевизор – отстой, там все предатели. Не предателей выкинули за борт. Дума – сборище бизнесменов. Одни покупают мандаты, другие их продают. Органы – там бизнес еще покруче. А на самом верху готовят договорняк. Зачем отправили овцу на переговоры с волками? Волки с овцой мир заключат? Нет, подставить горло, подписать капитуляцию. Но есть другая Россия… Только ни Маше Войтович, ни Игорю Балашову с этой Россией не по пути. И вообще, она скоро сменит фамилию. «На Сучкову?» – уже и Машу понесло… В общем, случился глобальный кренч. Так закончились короткие весенние каникулы. И наутро, в понедельник 4 апреля, Катя, скрепя сердце, отправилась отбывать номер в школу. Там и произошла стычка на уроке информатики.

Маша узнала о ней, получив в школьный чат письмо от завуча. Ее вызвали на неприятный разговор. А потом – драка, еще одна, Катю сильно побили, в клочья разодрали сумку, пригрозили. Второй раз усердствовали и парни, и девицы. Хороши! Не так Войтовичи представляли себе встречу с родиной. Школа притихла, желая спустить скандал на тормозах. Предложили Маше забрать дочку по-тихому, от греха подальше. Маша позвонила Балашову, хотя понимала, что помочь ей из Германии он не сможет, дочь он не разгипнотизирует. И она пожаловалась Логинову. «Да, это и есть испытание. Его надо выстоять и Кате, и тебе, и мне, и всему народу. Так что пусть бьется с недругами», – не успокоил Машу этот ее собеседник. Тоже мне, философ. А как быть со смертью и позором? Впрочем, про нехорошие группы в «телеге» Войтович не упомянула. Мать не стала дискредитировать дочь в глазах «дяди Володи».

– Смерть? Ну да, смерти нам не надо, – резюмировал Логинов и прислал на подмогу Кате сына.

– Он сводит твою в кафе. Там провентилирует, что к чему, поговорит по-взрослому. Нам ее броню не пробить, а он сможет. Он у меня умный и трезвый. Ну и мимо школы могут пройтись, пугнет недругов.

Маша возразила было, мол, у нее ссадины, у нее губа подбита и нога болит. Но у Логинова уже появился план:

– Ничего, доковыляют. Мой доведет. А там коктейль возьмет, мороженое ей возьмет. При чем тут губа? Не это главное.

– Да моя не поедет никуда. Заперлась в комнате, никого видеть не желает. Только…

И тут она поведала про гуру и про чат Сучкова.

Маша говорила, глядя на себя в зеркало. Вот ее лицо. Еще вполне пригодное к жизни, еще не старое. Но морщинка… Возле губы появилась за ночь морщинка. Ладонью, на которую она нанесла крем, она попыталась разгладить складку – может быть, на подушке залежала щеку? Но нет. Так будет. Надо и с этим жить.

А Логинов тем временем настаивал на своем. С молодым красивым иностранцем – неужто откажет себе в наслаждении подразнить обидчиков? Мирвайс Катиных гонителей выстроит, а если надо, то по шее кое-кому может там дать, и дать по-умному. Не заявят, но запомнят.

И Маша под воздействием спокойного, скрипучего мужского голоса согласилась.

Катя тоже согласилась, когда за ней приехал Мирвайс. Она, изумив мать, даже не капризничала, не ломалась, а, как пацан, которого приятели зовут погонять в футбол, презрев боль от травм и досады, споро собралась и спустилась к нему. Но с самого начала вояжа у молодых не задалось. В кафе, выбранное Мирвайсом напротив Катиной школы, они отправились на такси, с шиком. Мирвайс был хорош, он был преисполнен долгом исполнить поручение отца наилучшим образом и ловко вошел в роль. В машине работало радио, тенор пел рок на киргизском. Водила в такт кивал крупной квадратной головой, то и дело пригибался к рулю, будто над ним летали пули, и подпевал: «а-яй, аяй, баш-баш, а-яй». Как-то так. Катя предложила поменять канал. Водитель остался недоволен, слово за слово, он предложил: не нравится, аяй – выходи. Мервайс молчал, молчал, а тут что-то произнес по-турецки. После этого водитель радио выключил и продолжил путь молча. Но осадочек остался.

– Он из Оша, – пояснил Мирвайс, как будто это могло Кате что-то объяснить.

– Он из того же зоопарка, что эти, только из другой клетки выпустили, – Катя указала на школу.

– Не надо так к людям с Востока, – назидательно, как старший, произнес Мирвайс.

«Тоже душнила», – разочаровалась Катя, хотя не сказала ничего вслух.

Школа располагается за металлической решеткой, через дорогу от кафе. На воротках – кодовый замок. Между дорогой и зданием – спортивная площадка с тартановым футбольным полем. Тартан свеженький, ворота новенькие. Небольшие трибуны безупречно беленькие. Все для детей! За трибунами – высокие пышные ели, дающие тень.

– Они на тебя вон там напали? – спросил Мирвайс.

– Откуда ты знаешь? – Катя глянула на молодого человека с любопытством.

– Поставил себя на их место.

– И что? Будет пистолет, я их перестреляю. Не подойдут.

На Мирвайса ее слова не произвели никакого впечатления. Оливковое лицо, это непроницаемое оливковое лицо и глаза – маслины…

В кафе Добролюб-офф – полно молодежи, и к двоим новым посетителям долго не подходила обслуга. А когда подошла, то с ходу предупредила, что им предстоит набраться терпения, коктейлей ждать не меньше получаса, а еды – и того дольше. «Что так?» – поинтересовался Мирвайс. «У офисных – обед. А вон у тех, у элитариев, – официантка кивнула в сторону школы, – конец уроков. У нас – аврал». Она без стеснения провела по лицу Мирвайса несколько линий черными холодными глазами, как острым ногтем. Смуглый лоб девушки охватывала радужная ленточка. Такая же радужная тесемка висела на запястье. Красиво… Но Мирвайс бровью не повел.

– Эта из той же Уши, – срезала «радужную» Катя, когда та отошла от их стола.

– Ош. Это большой город на юге Киргизии. А эта девушка – азербайджанка из Москвы. Учится где-то поблизости и подрабатывает тут. Тысяч сто пятьдесят в месяц поднимает. Рядом финансовая академия, рядом офисы планктона, и твоя школа. Я все заранее в нете пробил.

– Твой отец тоже такой?

– Какой именно?

– Рассудительный.

– Папа – самый умный человек в мире. А какой я – погляжу. Выбирай, что поесть-попить. К нам уже идет наш Ош.

Когда «радужная» подошла узнать, что же выбрали молодой человек-олива и его битый гадкий утенок, Катя спросила ее, азербайджанка она или не азербайджанка.

Девушка вспыхнула, не удостоив Катю ответом.

– Это моя сестра. Она недавно в столице, – вперил взгляд официантке в лоб, в ленточку, Мирвайс.

– Таких гостей столицы лучше води в «Грабли». Быть добру, – посоветовала девица. Она чуть приподнялась на цыпочках, чтобы взгляд человека-оливы встретился с ее взглядом.

Катя знала цену слогана «быть добру». Когда ее били во второй раз, то приговаривали: «Быть добру, бить – добру». И Катя зарядила по-немецки:

– Gute muss sein, sagst du? Kvatsch. Unsinn. Sieg muss sein, dann kommt das Gute[106].

– Что это она? – насторожилась черноглазая.

– Моя сестра из Германии. Она сказала, что в «Граблях» уже ела, а теперь ей хочется поглядеть, как едят и как обслуживают там, где новые русские из молодых. Ее папа – миллиардер. А она с лошади вчера упала…

Да, Мирвайс оказался неплохим притворщиком. Черноглазая приняла его розыгрыш за чистую монету. Тон ее изменился.

– Ей тогда лучше в «Эрвин» или на Патрики, – посоветовала она.

– На Патриках она уже поела. Сказала, что у нее такое собаки не едят. Протухло все на Патриках.

– На Патриках? – девица от восхищения едва не уселась на стол увесистым задом.

– От-стой, – подыграла Катя. – И пиплы – отстой. Звездят, а хавают.

– Так что посоветуй нам реально кайфовое из вашей карты, – зашел на посадку Мирвайс, и все могло бы сложиться по его плану, если бы не стечение обстоятельств. За соседним столом отдыхала компания. Оттуда то и дело поглядывали на Катю и перешептывались. А когда «радужная» принялась советовать по меню, надвинувшись на Мирвайса грудью, один из парней-соседей подошел к ним:

– Лейла, тебя развели как куклу. Она по-немецки знаешь, что проквакала? Добро, типа, чухня, главное – победа.

Официантка не сразу сообразила, к чему ведет ее знакомец, зато Мирвайс догадался, что скучно не будет, а будет весело – в компании явно не школьники. За спиной знатока немецкого языка возникли его товарищи. А тот продолжил разоблачение:

– Я знаю лягушку. Она из этой школы, но чужачка. Ей черную метку вынесли в классе, что оставило неизгладимый след на лице. И здесь ей не место. Она – не наша. Мы – за мир.

Лейла отскочила от Мирвайса, как ужаленная:

– Мы вас не обслуживаем. Освободите. Наше заведение… Здесь не обслуживают таких… Тех, кто за войну, – затараторила официантка. Катя растерянно огляделась. Все посетители устремили взгляды на нее. Даже музыка стихла. Но Мирвайс сохранил хладнокровие:

– Брудер, я тоже за мир. Присядь, и я тебе расскажу, кто тут кому Бодхидхарма. Ты же сам Добролюб и есть? А твой рудак через стриту мучается, так? Ок? Барахалла?

Заводила поперхнулся и действительно присел на стул.

– Вот ар ю токинг эбаут? Что там про мир?

Мирвайс коротко задумался. Но не о том, что ответить. Уже если не ошибся, просчитав заводилу, то и тут не ошибется. Задумался он о том, смолчит ли его дура-спутница. Наконец, решился:

– Брудер, ты про гетерархию слыхал?

– Типа того. А к чему?

– Я сторонник гетерархии. Это высшая демократия, и только за ней – настоящий мир. Мир – это не отсутствие войны, а состояние разрешенности и высокой осознанности проблем. Я понятно выразился в высоком обществе?

– Ну и что?

– А то. Гетерархия – наука. «Быть добру» и «победа» – это формы разных иерархий и времен. Если их не сочесть, то мира не будет. Это я тебе, брудер, как афганский афганец говорю, от сердца.

Парень усмехнулся.

– Да, складно. Складно врешь, Бодхидхарма. Но есть нюанс.

– Не прокатит. Ноу гоу.

– Варум?

– Буча, брудер. Мы здесь – за мир, и мы не хотим войны. Мы не хотим быть русскими, которые учинили Бучу. Нам стыдно.

– А где пруфы, брудер? Не так быстро на кочках. Да, я афганец. Когда у нас в Кундузе немцы разбомбили толпу мирняка у бензовоза, следствие шло много месяцев. А когда американцы целевым ударом расфигачили свадебный кортеж в Кандагаре, следствия даже не было. Это они потом, через несколько лет, сами признали. А вы уже приговорили себя же, сидя за тысячу камэ, и учите меня, афганца, где добро и какая на вид и вкус правда. Да ее у вас даже в меню нет! Так что я себя выгнать отсюда не дам ни по-хорошему, ни по-плохому. Или ты здесь готов сдохнуть за твой мир? Готов, брудер?

В благообразном лице ничего не поменялось, рука не полезла в карман, якобы за кинжалом, и все же все окружающие ощутили перемену в Мирвайсе – в нем напружинился зверь.

– Ладно, ладно, – попятился заводила вместе со стулом, – мы с Афганистаном не воюем, а Германию ваще любим. Берлин – мать городов русских. Лейла, дай ты им поесть, а сестре потом все-таки объясни, как тут жить, если жить с людьми.

И тут произошло то, чего опасался Мирвайс.

– Россия – вперед. Мы победим! – с вызовом выкрикнула Катя.

Заводила посмотрел на нее с сочувствием:

– Мы с тобой так старались, Бодхидхарма, так старались. Но ты же сам видишь, швестерхен не в адеквате. Кушать она не хочет, она абьюзер, народ уже агрится. Как ты эту науку назвал? Гетерархия? Вот пусть погрызет гранит… А сейчас – гуд бай. Лучше подобру.

Мирвайс понимал, что второй раз «развести на Бодхидхарму» парней ему не удастся. Надо отступить. Нет, он не боится их. Но если дуре-девчонке снова достанется, то как он будет выглядеть перед отцом?

Мирвайс поднялся из-за стола и твердо сказал Кате: «Уходим». Та притихла и послушалась. Кто-то приготовился свистнуть, кто-то отпустить злую шуточку, но заводила резко взмахнул рукой, как ножом обрезал – уходят, и пусть.

– Пусть лучше сменит школу. Куда-нибудь в Кузьминки, а по уму – в Ростов или в Краснодар. Без обиды, там таких побольше, – посоветовал он Мирвайсу.

Мирвайс и Катя очутились на улице. Небо пахло дождем или мокрым снегом. Тяжелая сырая туча легла на наконечник белого здания, которое вдалеке возвышается над кварталом.

– Не хочу домой, – по-детски стала канючить Катя.

– Пока дождя нет, пройдемся. Я тебе объясню кое-что.

– Не надо. Вы меня все равно не переубедите.

– Да мне плевать. Из-за тебя я голодный. Есть тут где поесть? «Грабли» есть? Пока тебя в Ростов не отправили, пользуйся.

Катя шутку не оценила и приготовилась дать отпор и тут увидела на той стороне улицы знакомые силуэты. Она подхватила спутника под локоть и предложила:

– Пойдем, пойдем, типа гуляем. Пошли по той стороне…

Мирвайс сразу разгадал этот маневр:

– Стойку взяла? Твои рядом?

– Не мои. Враги.

– Ну ясно. Расслабься, а то спугнешь. И не беги через дорогу, под колеса еще успеешь попасть. И вот что, я с тобой иду, но ты меня во всем слушаешь. Договор? Слово? Абгемахт?

– Слово. Абгемахт. Идем уже, там зеленый.

– Запомни, слово дала. Перейдем не здесь. Слушай меня.

Враги, идучи из школы к воротам, тоже заметили Катю, принялись тыкать в нее пальцами, приплясывать, смеяться. Так вышло, что компания выкатилась из ворот как раз тогда, когда Мирвайс с Катей перебежали дорогу напротив них. Столкнулись, как говорится, лицом к лицу. Челы оценили стать и возраст кавалера и обошли бы его молча стороной, но неприязнь к однокласснице перевесила здравый смысл страха. Челы пропустили Мирвайса, а когда оказались у него за спиной, языки не сдержались. «Эй, переростка, хромай на Донбасс, там тебя ждут орки», и всякое такое понеслось в адрес Кати. Тогда Мирвайс одним прыжком подскочил к ним, схватил за шею, под жабры, одного и надавил. «Еще раз рыпнетесь против сестры, я тебе лично член отрежу, и сжевать заставлю. Если кто-то из вас, из ваших братьев, из родителей. Так рудакам передайте. Один раз. А решите права покачать, европеоиды драные, так сюда весь Ош и Джелал-Абад придут. Резать станут вас вчерную, и ни прокурор, ни полиция не помогут». Прошипев угрозу, он брезгливо сбросил пальцы с шеи и был таков. Теперь он сам взял Катю под локоть и подтолкнул, привел в движение. Но она успела показать средний палец всей шобле. Те не проронили ни звука и не решились на ответный жест. Одна из девочек заплакала. Пострадавший же отвернулся, стыдливо сжав коленки, словно мальчуган, описавшийся на утреннике.

– Теперь ты будешь есть мороженое мелкими глотками и слушать, а я буду есть мясо большими кусками и говорить, – приказал Мирвайс. Они уселись в кафе возле стадиона «Динамо». Хозяйка, пожилая грузинка, Мирвайсу улыбнулась. Он тут нередко бывал и запомнился безупречной вежливостью. Но нынче он мрачен, и добрая женщина решила окружить его заботой и вниманием. Ему же хотелось поскорее поесть, промыть мозги дуре-спутнице, причем без лишних ушей, и сбросить ее с рук, отвезти к «тете Маше». А потом с чувством выполненного долга перед отцом ехать по своим делам. Сокурсники зовут на трек с роликами, и там будет одна узбечка, которая ему интересна. А тут грузинская самаритянка не дает поговорить, пихает хинкали в рот. И приходится улыбаться, благодарить…

Катя сочла, что после сокрушительной победы над одноклассниками она простит новоявленному брудеру его соглашательство с добролюбами и мнестыдниками. Она готова была его выслушать. Заслужил. К тому же наглый подкуп в форме мороженого… Но то, что она услышала, когда Мирвайс сумел отбиться от забот хозяйки, ее взбесило.

– Футболом в Германии увлекалась, моя несдержанная сестра? «Шальке», такой клуб знаком?

– Слышала. А что?

– Сейчас он газпромовский, как здесь «Зенит». А когда-то он слыл рабочим, шахтерским. Его любил простой рабочий люд.

– К чему ты, брудер?

– Потерпи хоть чуть-чуть, не помешает по жизни. Игроков любили. Еще в те времена, когда там жили шахтеры.

– В Средние века?

– Ты слышала о Средних веках? Молодец. Может, ты еще и о Бодхидхарме слышала?

– Тоже из «Шальке?»

– Понятно. Я о полвека назад говорю. Там был игрок, забыл фамилию, но что-то вроде Беккенбауэра для местных. Кумир. Любимец. Он, когда закончил играть, то возле стадиона купил пивную. И все фанаты стали ходить к нему. Это ясно. А вскоре через дорогу какой-то злыдень открыл пивную для фанатов злейшего врага – «Боруссии» из Дортмунда. Этих ты точно знаешь, желто-черные.

– Знаю, знаю, о чем толк?

– В ту пивную валили те, кто приезжал на стадион и болел против «Шальке». Короче, схватила суть? Обе пивные всегда были полны народа. В одной – одни, в другой – другие. А потом выяснилось, что вторая пивная тоже его.

– Кого?

– Ты что… (Мирвайс еле сдержался) … Того, игрока, кумира.

– Вот сволочь. Аршлох.

– Вот и нет. Он – победитель. А мой рассказ не о нем, а о тебе.

У Кати редко лицо выражало ту степень недоумения, на которую оказалось способным теперь. Недоумение казалось девочке тем состоянием, глупее которого трудно что-то придумать человеку, который сам понимает, как жить, а другим не указывает, куда идти.

– О тебе!

Мирвайс с арифметической сухостью разложил перед Катей ее собственную ситуацию как типическую, обычную и даже универсальную. Есть тот, у кого есть ресурсы, денежные и информационные. Он – звезда. Он покупает две команды на одной и той же территории. Он делает все, чтобы они ненавидели все вокруг и чтобы «свои» носили только синее. Или желтое. «Эти твои мнестыдники из школы – синие. А твои радикалы, которые „за правду“, – желтые. Или наоборот»…

Катя бросила слушать. Какого черта! Откуда он знает про радикалов? Что он вообще знает про ее товарищей, про ее учителя! А сил возражать, выяснять не стало. Слабость овладела ей разом. Так норовистый щенок, набегавшись, мгновенно теряет силы и засыпает. Один вопрос – кто здесь тебе рад, Катя? – еще трепыхался в ее голове. В школе осталось выдержать совсем чуть-чуть. Что дальше? Поражение? Принуждение к покаянию? Лучше смерть. Смерть – замена счастию. Такой слоган она прочитала в чате. А этот оливковый умник взял на себя роль ее учителя? Пидо-гога? А ведь ему все равно. Победят ли синие, победят ли желтые. Он – типа, над боем. Запустить бы в него башмаком, как в студии у матери… Или мороженым. Тоже мне, пломбир он ей купил…

– Я домой, – собравшись с силенками, вклинилась в науку жить Катя. Мирвайс как раз излагал свои знания о том, каким образом лондонский банк MSBS связан со спонсорами того самого Сучкова. А это – самый глобалистский банк Британии, который учавствует в получении огромных прибылей от войны на Украине. Мирвайсу только показалось, что дура-спутница ему внемлет и что-то начала втыкать. Ее слова о доме вызвали приступ белого, холодного гнева.

– Доедать будешь? – выговорил он сквозь зубы.

– Не буду. Я сама доеду.

– Едем. Я увез, я должен вернуть. Я обещал тете Маше, не тебе.

Катя опустила голову. Мирвайс воспринял это как знак согласия. Он пошел платить к стойке, за которой стояла грузинка и глядела на него. Взгляд ее был печален и полон сочувствия.

– Эта девочка плохо ест, – сказала хозяйка Мирвайсу, выразив этим все свое отношение к Кате.

– А ее мать плохо спит, – понял ее и по-взрослому согласился он. Когда он обернулся, то Кати не увидел. Он бросился к туалету, пять минут потратил на ожидание и на оклики девочки. Рискнул заглянуть – пусто. Позвонил – номер заблокирован. Побежал к метро – не застал. Звонить отцу и Маше не стал. Его, не склонного к потению, сухого, как саксаул, афганца, прошиб пот. Змейкой струйка скатилась от шеи по позвоночнику и выползла через брючину.

Пассажиры в метро могли в тот день видеть красивого молодого человека, который мечется по перронам, по переходам и кого-то ищет. Отчаявшись найти Катю в подземке и осознав бессмысленность беготни в метро, он принял другое решение – ждать ее у подъезда ее дома. Выскочив из метро, он попал под тяжелый холодный дождь. Стиснув зубы, наперекор ветру, он выбежал из-под козырька. Во дворе спрятаться было негде, безнадежная стройка поглотила детскую площадку. Мирвайс стоял. Он ни разу не взглянул на часы. Решил, что будет стоять, пока не дождется. Либо в дом, либо из дома. Либо позор. В одном он уговаривал себя – что его ноги быстрее и они исправили его заминку.

Негодница явилась через полчаса. Она переждала явление природы в магазине. Мирвайс высказал ей все, что о ней думает, показав знание богатого народного русского языка. Затем взял ее под локоть и отвел в квартиру. Сдал Маше на руки, как бандероль. Получите – распишитесь… У Войтович был посетитель. Его лицо Мирвайсу показалось знакомым. Публичное лицо. «Куда ты, такой мокрый, обсохни, попей чаю», – конечно, предложила хозяйка. «Послушай взрослого человека, а то простудишься, пропустишь лекции про гетерологию», – с издевкой в голосе поддакнула Катя, прежде чем скрыться в своей комнате. Мирвайс отказался: «Я на такси. Благодарю. В нем согреюсь». Уехал. Когда дверь за ним захлопнулась, Катя высунула нос из своего укрытия, прислушалась и вскоре пришла на кухню, где беседовали Маша и Кеглер. Паша восседал на табурете.

– Так это был сын Логинова? Надо же, вот кульбит какой! И как, поела с ним мороженое? – обратился он к Кате так, словно с ней знаком с детства и посвящен в ее жизнь.

Катя недобро глянула на мать. Сдала, значит, ее старому лысому челу. Она догадалась, что старый чел – тот самый мамин приятель, который пристроил ее в «хорошую школу». Спасибо ему, данке шон. Теперь они обсуждают, в какую другую школу ее бы перевести. До экзамена – рукой подать. И куда потом, с такими знаниями, с таким характером? И тут Кеглер перебил плохую карту.

– Что, Катя, этот такой же душнила, как отец? – бодрым мячиком подскочил он к Кате и усадил рядом. Оказывается, не такой старый и не такой лысый. Маша возмутилась несправедливости по отношению к Логинову, встала на его защиту. В Катиных глазах это теперь пошло только в прибыль Кеглеру.

– Точно, душнила. Стьюпид долбаный.

– Катя, прекрати немедленно. По губам получишь! – прикрикнула Маша.

– Правду не задушишь, – огрызнулась дочь и добавила, что с такими стьюпидами никакой войны не выиграть, никакой контры в стране не извести. Соглашатель. От соглашателя один шаг к предателю… Так их учитель говорит.

Маша в отчаянии развела руками перед Кеглером: «Ну, ты слышал это?» Но Паша неожиданно поддержал Катю. Верно ребенок мыслит. Устами младенца, так сказать. Предателей полно, все вокруг кишит предателями. Банкиры у власти. Договорняк висит в воздухе. Там (он поднял палец вверх) мало кто готов биться, там хотят сдаться поскорее и снова в Парижи и в Лондоны. Но войско развернется. Есть люди, есть граждане. Свободой Рим возрос, а рабством погублен… Нет, Александр Сергеич, нет, гражданством Рим возрос, а трусостью сгублен…

Хозяйка дома с изумлением наблюдала создание нового альянса на ее глазах. Ее это раздражало, но все-таки возникла надежда, что при посредничестве Кеглера ей удастся оседлать Катю. Уж как-нибудь с Пашей она управится.

День завершился тем, что Кеглер пригласил Войтовичей в гости, вместе и по отдельности. Катя согласилась. После ухода Кеглера Маша и позвонила Балашову. Она бы поговорила с мамой, поговорила бы с бабушкой, но их нет. А он есть. Не ради того позвонила, чтобы он успокоил, нет. Позвонила, чтобы обнаружить себя, обнаружить в себе собственную суть, собственную натянутую женскую струну. Она бы и Логинову позвонила, если бы была с ним, была столько лет, сколько провела с Игорем. И, странное дело, оставив за собой бесполезный, нервный разговор с ним, она встрепенулась, как тронутая натянутая струна.

Боннский аэропорт в начале апреля – не лучшее место для встреч, где предполагается поговорить о деле. Главное хобби немца, бюргера – это поездки по миру. Порт – мост к исполнению желания, а весна – прекрасная пора для полета на юга. Или на восток. Ах, эти немецкие перелетные птицы…

Клагевитц ждал Балашова в дорогом кафе. Он занял столик возле белого рояля. Запыхавшийся писатель пробился к нему сквозь толпу пассажиров. Особенно ему мешали двигаться чемоданы, которые катятся на тебя со всех сторон и норовят отдавить ногу. Клагевитц, откинувшись в кресле, пил пиво. Длинная свиная сосиска украшала натюрморт на его столе. Ее дополняли вензель горчицы и пухлая булка. Игорь сглотнул слюну.

– Не выспались?

– Да, всю ночь писал рассказ.

– Завидую. Мне это не дано. Чтобы писать рассказы, нужно иметь талант воображения и дар слова.

– Это есть рассказы хорошие. А чтобы просто писать, достаточно бессонницы и неспокойной совести.

– Ни первое, ни второе мне неведомо, – засмеялся немец, – Возьмите себе поесть, у меня есть время.

– У меня тоже есть время, но мучит зуб, – почему-то обозлился на вальяжного немца Игорь.

– Вы поешьте, сосиска мягкая. Запейте пивом, и зуб заснет, – успокоил его Клагевитц. Игорь послушался совета, и натюрморт зеркально удвоился. «Постмодерн», – подумалось Балашову. Вспомнились философ Гройс и Урсула Грин. Грингройс.

– Прекрасная симметрия, – восхитился и немец, – вам нравится симметрия как принцип организации материи?

Это было приглашение к серьезному разговору. Игорь его принял:

– У нас неполная симметрия. У нас разновеликие наблюдатели. Мы с вами в лучшем случае подобны, а не конгруэнтны.

Клагевитц только и ждал ответа в таком духе.

– Законы красоты и гармонии как раз предполагали неполную симметрию. Рост сложности по законам простоты. Это теория архитектуры. Но появилась масса умников, которые это отвергают. Типа Гройса…

Игорь вздрогнул. Ему на миг представился собственный мозг, который находится на обозрении немца, потому что черепная коробка вскрыта. И мысли, его мысли – за ними немец наблюдает, как за рыбами в аквариуме… Клагевитц тем временем продолжил:

– Простоту они подменили упрощением. Вот в чем смерть культуры и нашей цивилизации – в подмене простоты упрощением. Упрощение любви, упрощение свободы, упрощение долгожительства… Вы согласны со мной?

– Я допускаю…

– Конечно! – перебил Игоря немец и расхохотался заразительно. – Конечно, это же ваша собственная мысль!

Балашов смеха не подхватил. Лоб съежился от напряжения памяти, пораженной бессонной ночью, ковидом, водкой с пивом и массой других жизненных обстоятельств. Но все-таки в памяти имелись следы, оставленные на ее извилистом дне рассуждениями о симметрии, о подобии… Когда-то они с Логиновым много спорили обо всяком таком, «мировоззренческом». Афганистан, мировая печень, Смертник… А теперь – война с Украиной, не с Афганистаном…

– А в Афганистане вас знают. Кстати, философию там воспринимают уважительно. Вы в курсе? Или эта глава уже в прошлом?

Взгляд Клагевитца, направленный в глаза Балашову, стал серьезен и даже суров. Игорь моргнул, отвел глаза. Какого дьявола немец своей пятерней ткнул его в тот пласт себя самого, где почвы души хранят «большое творческое», то высокое, которое Логинов обозначил когда-то интегралом по контуру значимого периода жизни. А афганец-иудей по имени Моисей – Джинном моста. Джинн моста – это понятнее, чем интеграл. А любовь – она тоже там, где творческое? Как сказал бородач, умеющий вскрывать череп и читать мысли? Любовь – это упрощение любви? Или не так он сказал? Вот Маша Войтович, молодая, точеная, требовательная. Действительно, простая в ее женской сложности. Не Урсула, усложненная в ее, по сути, упрощенной простоте… Вспомнилась фраза из советской книги – поэтессы не склонны к юмору, скорее они снисходительны[107]. А Урсула – даже не поэтесса. Но это же был твой выбор, Игорь Валентинович! Твой путь в упрощение… Но откуда немцу знать про Джинна моста? Куда он лезет! Туда же, куда они лезли в Афганистане? В душу? Хотели поменять душу, а оказались в собственной печени? Вот и получили… Но этот-то как раз говорил, что понимает… Или нет? Ерунда, так не распутаю, а только запутаюсь. Про любовь – позже. Про Афганистан – потом. Сейчас – главное. Раз бородач такой проницательный.

– Что вы думаете про Бучу? Это мы, то есть русские, или подстава, ловушка? – ринулся он на главную цель.

Немец нисколько не удивился вопросу. Он как будто предполагал именно такую реакцию, именно от такого человека. И не торопился ответить.

– Я вас понимаю. Я вас понимаю без упрощения…

– Это возможно?

– Прошлое осталось в прошлом, а в будущее нет ключа, если перешагнуть настоящее. – Бородач глотнул пива и уделил внимание сосиске, после чего та сократилась на треть, а булка – наполовину. Как следует пережевав, он, наконец, предложил свой ответ:

– Историю с польским радио помните? Очень поучительная история. Для Зеленского Буча – подарок судьбы. Для Путина – нокдаун. Ну а как там все случилось на самом деле, знают только герр готт и отдельные лица, к кругу которых мы с вами, по счастью, не относимся. Впрочем, еще существует писательское провидение. А о том, что вы им обладали, я как раз попытался напомнить в самом начале нашей беседы. Я не зря произнес слово «Афганистан». Один ваш знакомый оттуда мне рассказал о вашем даре… И в этом ответ на ваш вопрос. Правда факта нынче отсутствует, есть только правда провидения. Вы вспомните двух афганцев, которых ваше провидение о Смертнике отвратило от их замысла. Вы тогда писали роман и на радио рассказали о нем и о группе смертников. А еще – о чем-то несуществующем, выдуманном вами, но таком важном, что они, услышав и поняв, переменились… Потом вы еще читали отрывки романа перед культурным обществом Кельна, вас там заклеймили, но эти двое были там, они услышали и передумали… Вспомни, Балашов, – по гамбургскому «тыкнул» Клагевитц. И Балашов вспомнил. Понял ли, к чему ведет немец? Нет. Но уловил.

– То есть вы предлагаете мне вернуться в состояние «провидения?» Видения правды без знания факта? Но как? Сами вы что думаете о Буче? Это мы или не мы?

Клагевитц одним махом челюстей прикончил сосиску, одним глотком осушил кружку, а половинку булки завернул в салфетку и положил в карман.

– Вы знаете, что такое «халвес хан»?[108]

– Нет.

– Как же вы жили в Кельне и не знали? Было очень голодно после войны… Я тогда не жил, я еще не родился, но мне кое-что расказывал дед. И я не хотел бы вернуться в то время. Я не хочу, чтобы мы с вами сошлись на поле боя. А некоторые хотят именно этого. И вот я думаю: а зачем русским делать то, что о них говорят? Возвращается ваше время, герр Балашов. Я думаю, Смертник снова в пути…

– Но говорят, что русские генералы так сорвали мирные переговоры!

– Я пойду, пора. Спишемся, мне нравится с вами общаться, Игорь…

– Вы же сказали, что время есть? – удивился Игорь. Он ощутил потребность в разговоре с этим человеком, а разговор-то даже не начался… Что за намеки про афганцев? Что он вообще имел в виду? Но бородач поднялся, осторожно похлопав Игоря по плечу:

– Назовите мне этих генералов поименно… Говорят и то, что у вас диктатура. Тогда их место – лицом к стенке? Они самоубийцы, идти против диктатора? И это всего лишь логика, даже не провидение.

Клагевитц ушел на посадку. Игорь остался доедать сосиску, допивать пиво и додумывать, додумывать. Припоминать. Миронов. Логинов. Маша. Афганцы Фрехена. Неужели судьба свела немца с ними? С фрехенскими смертниками? Или немец сам – их посланник и появился на его пути совсем не случайно? Неужели он знаком с тем стариком, который пришел за его жизнью, но оставил жить? Что немец имел в виду, сказав, что те афганцы переменились и отказались от своего плана из-за него? Ерунда. Не может быть.

Игорь бросил сосиску недоеденной, пиво – недопитым. Он бросился к зоне контроля. На его удачу, пассажиры выстроились в долгую очередь, их осматривали тщательно, люди заступали в большую круговую рамку с рентгеном, широко расставляли ноги и поднимали руки над головой. Разглядеть в очереди гиганта-бородача не составило труда. Балашов собрался с духом и окликнул Клагевитца. Тот обернулся, глянул на часы… и вышел из шеренги к стойке.

– Вспомнили?

– Вы знакомы с теми?.. Они живы? Они не в тюрьме? Зачем вам я?

Клагевитц под удивленные взгляды через ограждение протянул руку и положил ее на плечо Игорю:

– Я лечу к ним. Вот так. Я вернусь и отвечу на ваши вопросы. Хотя, если вы были внимательны, то уже ответил. Надеюсь, мы скоро увидимся. Думаю, мы нужны друг другу. А вы подумайте про польское радио, пожалуйста. Эти консервы[109] вечны.

Немец бережно потряс Игоря за плечо, словно будя, и вернулся в очередь. Балашов проводил его взглядом, подождал, пока могучая фигура исчезнет за матовой перегородкой, но и тогда не сразу отправился домой. Он вышел на площадку возле парковки, откуда смотрел и смотрел на взлетающие самолетики. И, уж бог ведает, из каких подкожных ключей просочилась в его сердце радость бытия. Это ожил писательский хищный зверь, алчный на образ. Странная, чудна́я мысль посетила его – чем-то встреча с Клагевитцем вызвала отзвук другой связи, близкой связи с человеком-загадкой и человеком-орденом. Встречи с полковником Мироновым. Может быть, все-таки не зря он дожил до встречи с бородачом в Германии?

Случай ли, нет ли, а тем же вечером объявилась Ута Гайст. Этому предшествовала неприятность, которая произошла с ней в Мюнхене. Ута вернулась из Киева домой и немедленно занялась подготовкой своего шоу. Все уже было на мази, синхроны нарезаны, гости приглашены, подводки оформлены, расписан сценарий. Но Ута была на нерве. Она приняла решение упомянуть про то, что увиденное ею лично в Буче оставило некоторые вопросы. Проштудировав список гостей, которых собрали продюсеры, она не обнаружила никого, кто бы сам озвучил сомнение в виновности русских. И тогда она придумала, как половчее это сделать самой. Весь риск такого шага ей, как оказалось, был тогда непонятен, но то, что она вступит на минное поле, опытная телеведущая, конечно, заподозрила. А за два часа до записи до нее дошло известие, что уволен ее Петер. Услышав это, Ута заковыляла к шефам. Колено ныло, падение в Буче не прошло даром. И ныло в животе. Шефы – их оказалось двое – ожидали ее прихода, они встретили ее улыбками и сладкими заверениями, как они ее ценят и какая она молодец. Ее вопрос о Петере их ничуть не смутил.

– Так жаль, так жаль! Очень жаль. Такой опытный, отменный профессионал. Очень жаль, что такой у него конфликтный характер. Мы уверены, что он найдет достойную работу.

Но когда Ута коснулась правовой стороны дела, лица шефов одеревенели, а голоса обрели металлическую ноту, слова зазвучали как гильзы отстрелянных пуль, выплюнутые из затвора. «Мы консультировались с юристом. Нет, пьянство ни при чем. У нас есть Auftrag[110]. У Петера – служебное несоответствие. Нет. Да. Может подать в суд. Тебе, Ута, не рекомендуем включаться в это дело, это не твоя компетенция».

Но Ута не сдавалась, и у одного из шефов сдали нервы:

– Буча – это политическая тема, это Aufmacher[111] мирового значения. В трактовке не должно быть на малейшего – ни малейшего! – сомнения. Малейшее сомнение должно быть исключено даже при обсуждении в команде, не говоря уже об эфире. За сомнение спросят со всех нас. А Петер не лоялен. Не вполне лоялен. Мы – система, а не ферайн по интересам. Мы вступили в такой период, когда наши принципы приходится защищать силой.

Услышав такое и увидев лица, глаза, губы начальников, Ута бросила свою затею заступничества за Петера перед редакционными шефами. Она пойдет выше. Но, если она сегодня, на шоу, позволит себе вольность, которую замыслила, то потеряет бонусы, которые до этого набрала у самого́ интенданта. А к интенданту она назавтра твердо вознамерилась пробиться и все же побиться за Петера. С удачным вечерним шоу, с высокими квотами, с кадрами Петера Ута Гайст вырастет на десять, на двадцать сантиметров, она перерастет ведущих с ARD, и тогда поглядим, господа шефы… С хитом – Бучей и со съемкой Петера – влет будут побиты все прежние квоты. Как говаривал Логинов, поглядим, кто кому Вася… Это может помочь в борьбе за оператора. А если она поплывет против потока ради чести мундира? Если все-таки выразит тень того сомнения, которое увезла в себе из Бучи? Петеру это не поможет. Это логика. Но есть другая логика, ей бы следовал тот же Логинов. Что если Петеру важнее работы как раз мундир? Или то, о чем так любят напоминать русские – чистая совесть, reines Gewissen? Если ему нужнее узнать, что он не один в поле воин? Что его не предала Ута Гайст? Что, если без этого знания он сопьется, как спивались русские правдолюбцы? Дилемма…

Ей предстоит принять решение, а времени остаются минуты. Вернее, час. Час до шоу. Она попила кофе, привычно наорала на стажеров, покапризничала на макияже и, пока ей пудрили щеки, веки, загорелый лоб, приняла решение. Ей пришло на ум, что Логинов, чистоплюй Логинов, не выбирал бы… И что? И где он, этот Логинов? Нет, она не станет сбивать отлаженную до нее систему…

Все вышло, как она и рассчитала, эта немка, эта высокая, статная, дородная женщина. Она была на коне и не допустила вольностей. И в четверг поутру, направляясь к интенданту, она знала себе цену. Интендант, начальник всей радиостанции, спустился с высоты своего роста, пожал ей руку и даже пригубил щеку, преодолев страх всех нынешних интендантов Европы – страх обвинения в домогательствах. Он произносил комплименты, говорил о рейтингах, кликах, квотах… Но стоило Уте упомянуть имя Петера, лицо начальника покрылось тефлоном. Особенная чиновничья улыбка. Взгляд – как передняя рука боксера, призванная держать соперника на дистанции. Гайст все поняла. Он предупрежден, и он вооружен. Что, парабеллум? Я вам покажу парабеллум! И неожиданно для самой себя Ута Гайст сообщила интенданту, что уходит. И не поверила, когда хозяин кабинета без уговоров принял ее уход. Без единого вопроса…

Вышла она от интенданта как после колоноскопии, проведенной после частичной анестезии. В редакции они никому ничего не сказала, просто собрала вещи. Теперь ей предстояло взять бюллетень и постараться получить направление на реабилитацию. Куда-нибудь в Мурнау или в Бад-Пермонт. Собравшись, она набрала номер Петера, но оператор был вне доступа. Ясное дело. Запой. Тогда – сама. Ута скачала себе на РС те митшнитты из записи в Буче, которые она подготовила для несостоявшейся «вольности». Спустилась в гараж, выехала оттуда на парковку неподалеку от офиса, с видом на сад и большую детскую площадку. Приложила висок к боковому стеклу и так просидела минут двадцать. Когда гнев, боль, досада, суетность перемешались между собой и перестали бродить и бурлить в ней, она позвонила Балашову по телеграму. Услышав протяжные гудки, успела подумать про то, что такое предательство и что есть честность. Честность – это просто, это способ отделять себя от толпы. Предательство – это сложно. Предательство честного – это ошибка, сбой в иерархии ценностей, это честность слепца. Мелькнула мысль, что если не подойдет Балашов к телефону – то и хорошо. Но он подошел. Тогда она, обойдясь без приветствия, призналась, что обманула его, когда не рассказала о том, что повидала в Буче. Не рассказала про ногу трупа. Про собаку. Про чернокожего депутата, который радостно глядел с фотографии, сделанной в городке, уже освобожденном украинцами.

– Выслушай меня внимательно, Балашов. Я тебе отправляю митшнитты со съемок. Они – только для тебя. Пообещай мне, что никому их не передашь.

– Зачем? Я не блогер и не журналист. Это ведь твой хлеб, Ута?

– Помолчи, не перебивай. Я попросила выслушать меня. Сделай хотя бы это. Обещай, или я ничего не стану отправлять. И обещай, что не сделаешь исключения для Логинова. Произнеси это слово: «обещаю»… Да? Я помню, что ты был честным, в моем понимании честности. А я тоже хочу остаться честной, но не хочу прослыть предателем. Мы с вами вступили в войну, Балашов. Мне это сегодня открытым текстом объяснили и на лоб печать поставили. Мой человек уже погиб в этой войне. А у тебя будет доказательство того, что я тебе сейчас не соврала. У тебя лично. Именно потому что ты не журналист и ты не обязан участвовать в войне, ты напишешь рассказ, где будет правда. Когда-нибудь ты напишешь такой рассказ, который что-то изменит. Сегодня правда, сказанная журналистом, уже ничего не изменит. Может быть, изменит рассказ, по твоей же теории подобия, Балашов. Так ты понял меня? Ты понял, что и зачем я тебе сейчас пришлю?

Не услышав сперва вразумительного ответа, фрау Гайст подумала: вот момент, когда ты еще можешь сбросить звонок. И сама возразила себе, что ее собеседник мог просто не воспринять ее непростых слов на немецком языке. И она, собравшись с духом, повторила свои доводы. И тогда Игорь отозвался. Да, он воспринял. И обещает. Он обещает, потому что правда о Буче стала невероятно важной лично для него, для его собственной жизни. Он еще что-то стал говорить о своей жизни, о выборе, но Уте это было совершенно безразлично. Она отправила ему записи, одну за другой. Убедившись, что они достигли адресата, она прервала Игоря: «Lebewohl, Balaschov»[112]. О своем прощании с журналистикой она ему говорить не стала.

Разговор с Утой, ее рассказ вызвали у Игоря душевное смятение особого свойства. Это как одновременно и весна, и осень. Душа – она и есть та палитра, на которой художник время от времени смешивает вёсны и осени, зимы и лета, краски жизненности и тени отмирания… Весеннее оживление охватило все Игорево существо. Безо всякой логической – как в детском конструкторе, где шипы одних деталей подогнаны под выемки других, – совместимости ему многое вокруг него стало ясно. А ясность – это и свежесть прояснения, и предчувствие «многие печали». Ясно – это вот что. То, что вокруг – это небо. Солнце затмила туча лжи. Жизнь отмирает, вернее, отмирает то, чему и кому нужен фотосинтез, свет нужен. А он, Балашов, такое существо, которому необходим свет. Пора бежать. Вот что ясно. И свежо, что ясно, радостно, как по весне сердце само собой радуется обновлению. Ута показала ему, что свет еще есть. Есть свет. Но не здесь. А поэтому с равной ясностью черствой черной корки после стакана самогона проскребла горло боль того, что он, Балашов Игорь Валентинович, очень далек от света. А обет, данный Уте Гайст, – это непосильная ответственность стать снова мудрым и проницательным. Осень…

Или иначе. Ясность весенняя освобождает от Германии. А ясность осенняя освобождает его от обязательства, подписанного у Кальтенберга. От тогдашнего заблуждения. От тяжкой ошибки. Признание ошибки не перечеркивает его прежнего опыта, его неприятия нынешнего русского «крымнаш», русского отступничества от мира, его недоверия к русской власти. Но все это – теперь прошлое, а настоящее – это ясность факта собственной близости ко злу, ко злу абсолютному. Близости, едва не превратившейся в причастность. Черная ложь Бучи. Черный вкус беспросветной и повсеместной смерти – лжесмерти. Яго, Яго… Страшное одноглазое абсолютное зло. Ластик, который в душах стирает границу между существованием и его отсутствием. К абсолютному злу его, Балашова Игоря Валентиновича, русского писателя и человека, задумал приобщить Кальтенберг. Ясность осенняя – конкретна. У Кальтенберга в руках бумага, на которой подпись. Подпись о принадлежности к абсолютному злу. Компромат. Все, как в чужих книгах и фильмах о глупости, коварстве, слабости и предательстве.

Игорю было не с кем посоветоваться. Несколько раз он порывался позвонить именно Логинову, зная, конечно, что обета не нарушит. Но не звонил. Как представит себе, что услышит холодное, металлическое: «А зачем подписывал?», так откладывал телефон в сторонку. Хотя и для того, чтобы позвонить и чтобы отложить, имелась другая причина. То самое подозрение, а, вернее, предположение, что Логинов с Машей там, в Москве, теперь вместе. Подозрение, что они спят вместе, он бы как раз принял в спокойном духе, или, по крайней мере, так ему казалось, что принял бы… Больнее, занозистей предположение – что Маша с Володей связаны, так сказать, экзистенциально, что связаны они друг с другом тоньше и глубже, чем с ним самим. То есть сюжетом судьбы связаны, и сюжет неминуемо должен был их свести, а их с Машей брак – это только препятствие для героев, как и положено в сюжетах. Так и не позвонил он Логинову…

Хорошо бы позвонить Кате. С ней не получится посоветоваться. Вот и не надо. Просто голос услышать… Однако Балашов и Кате не стал звонить. Представил себе, как услышит: «Папа, ты остался со своими немцами? Так и не грузи…»

Игорь Балашов стал перебирать в памяти разных знакомых, к которым мог бы обратиться с просьбой пожить в Москве. Боба Кречинский? Снова «Черный орал?» Или что он сейчас пишет? Нет. Дело же не в квартире, где перебиться пару дней или месяцев. Дело в том, что надо сложить пасьянс из узнанного им и вернуться «в себя». В такого себя, который объединит Балашовых прежнего, творческого, и нынешнего, помудревшего. Объединит в Балашова, снова способного к провидению. Узнано много, есть предчувствие, но он – как в школе, на контрольной по математике. Вроде бы рядом уже путь к решению, а ключа, решающего хода в доказательстве, никак не находится. И в тетрадь соседа не заглянуть за подсказкой. Жизнь оттуда не списать… Вася Кошкин? Раф? Это старики. Может быть, позвонить Рафу, и он поможет собрать пасьянс, как раньше это делал Миронов, пользуясь законами действия «мистических антимарксистских сил», одному ему ведомыми, погружая все окружающее в мироновщину, превращая все окружающее в «мироновщину»? Раф… Нет, Раф холоден. И ему время ордена вернуть не по средствам. Кошкин? Он теплее Рафа, но дальше от мироновщины. К тому же для него теперь Балашов – враг. Хуже – не враг, а предатель. Рафу все равно, он мыслит функционалами, как раньше учил Миронов. А Кошкина не переделать под чистый функционал, он зубами дотянется до того, в ком учует врага и предателя. По крайней мере, такими их запомнил прежний Балашов.

Ах, как было бы здорово, если бы Миронов под бутылочку недорогого «Джеймсона» произвел бы «свертку» и свел бы воедино все символы, новые и вновь прорвавшиеся из прошлого – собака, воющая в Буче, смертник-афганец, сидящий рядышком на детской площадке, где играет крохотная Катя, богатырь-бородач, требующий подвига провидения, мерцающий глаз абсолютного Яго, грозящего черной дырой душе… Всей, всеобщей душе. Но нет Андреича, Миронова нет, и нет наследников его умения создавать мир, который действует по его законам… И охранить свой мир. А заодно и душу, всеобщую русскую душу. Вспомнив Миронова, Игорь снова натолкнулся на Клагевитца. Почему? Андреич с его мироновщиной был хранителем духа ордена под названием «Вымпел». А что, если и Клагевитц – чей-то хранитель, за ним – тоже орден немецкого духа, которому не хватает места или нет пристанища в Германии? Не зря же он столь огромен! И он ищет себе место все в том же мистическом Афганистане? Никаких разумных объяснений такому виде́нию Балашов, конечно, найти не мог, кроме того, что немец огромен.

Игоря от поиска точки опоры оторвал звонок. Если ты не находишь решения, решение находит тебя. О пакте с Кальтенбергом напомнила Кайа. Игорь долго не брал трубку, хотя отдавал себе отчет в том, что разговора не избежать и холодный каток Кальтенберга до него все равно доберется. Собравшись с духом, Балашов принял вызов.

– Долго спите, герр Балашов. Как ваши дела? Ждем Вашего обещанного письма. Нам пора действовать. Вам пора действовать.

Балашов промолчал, язык никак не поворачивался объявить женщине, что он не оправдает их ожиданий. Кайа ему в этом поспособствовала. Она терпеть не могла мужчин, которые не мычат, не телятся.

– Молчите? Решили нас кинуть?

– Да, – облегченно вздохнул Балашов. Этим он не удивил собеседницу.

– Вы в курсе, что случалось с кидалами? Не следует так неосмотрительно поступать с людьми нашего круга. Хотя я допускала, что вы, герр Балашов, – слабая ставка, ошибочная ставка. Вы – не путинист, нет, конечно. Но вы излишне чувствительны. Вы русский в худшем качестве. Ваше решение окончательное? Ответьте, но подумайте о последствиях еще раз. Хотя нет, думать можно было раньше. Так как, вы нас кинули? Ответ, пожалуйста.

И тут Игоря прорвало. Он сам бросился в атаку, ненавидя в эту минуту свою собеседницу:

– Это вы меня кинули. Вы нагло меня обманули. Но это не все. Вы чуть не заставили меня стать соучастником лжи. Не просто лжи. Вы превращаете ложь в правду, как Мидас – дерьмо в золото. Ложь, становящаяся правдой, – это и есть медленная смерть. Поймите, любой живой организм, который за чистую правду принимает абсолютную ложь, как яд вместо воды – умрет, он обречен, он отравлен, потому что правда, ее молекулы – это информация, это питание в обмене клеток. То есть ты с твоим боссом, шефом или паном – вы попытались меня сделать убийцей. А я – не убийца, я не лжец. Я – русский писатель, я… А твой Дима – лавочник в политике. Я…

Латышка, выслушивая тираду Балашова, проявила терпение, скривив в недобром знаке тонкие губы. Верхние передние зубы слегка прикусили нижнюю губу. Но пассажа про лавочника и про русского писателя она не выдержала. С немецкого она перешла на русский:

– Молчи, баран. Был бы ты, баран, Львом Николаичем Балашовым, мы бы из тебя и слепили русского писателя. А теперь тебя ни одно издательство на порог не пустит. Здесь не пустят и там не пустят, если приличные. Дмитрий тебе все это вразумительно растолковал, потратил время, потратил деньги. Деньги вернешь. А об остальном еще узнаешь, баран. Стьюпидмен.

Латышка на этом оборвала разговор. А через минуту перезвонила снова. Уже ровно, без оскорблений, без явного выражения неприязни она попросила помнить о неразглашении и посоветовала позабыть про то, что он увидел и услышал в Лондоне и в Берлине. И только под занавес она не сдержалась: «Лучше оставайся кидалой, но не дай бог тебе стать шпионом. Хотя бы это ты можешь пообещать и выполнить, русский писатель?»

Игорь никогда не славился умением играть в словесный блиц. Когда, бывало, Маша донимала его неожиданными наскоками (ты почему позавчера на вечере у НН на меня вдруг зло посмотрел, когда я заговорила о… Ты мне сейчас, глядя в глаза ответь…), он старался сбежать, закрыться в ванной, на балконе, исчезнуть в пивную или в парк, чтобы дать время собственной возмущенной крови откатиться от висков и хотя бы вспомнить, что же вообще было у НН. Вот и теперь злая сила надавила на виски изнутри при слове «шпион». И Игорь, не в силах быстро найти полновесный ответ, сам сбросил звонок.

Распрощавшись таким образом с помощницей Кальтенберга, Балашов первым делом взялся считать свои деньги. Хорошо, он вернет деньги за поездку в Берлин. Предположим, вернет. А за Лондон – обойдутся. Далее, на оплату кельнской фатеры ему из отложенных средств хватит примерно на полгода. Это если здесь не жить, не пить, не есть. Откладывал Игорь в жирные годы с гонораров. Съехать с фатеры он сможет через три месяца, если сейчас предупредит хозяйку. Мебель можно бросить, вещи бросить придется. Главное неизвестное – это не Кельн, это Москва. Предположим, вот он в Москве, явился, такой репатриант. Вот он в Шереметьеве, вот он во Внукове. А дальше? Снимет отель на несколько дней. А потом – квартиру. Или выселить жильца из собственной квартиры? Но что потом? Напроситься на постой к Маше с Катей? Или, правда, к Кеглеру за долю малую? Или к Кречинскому? Вот будет Кеглеру радость реванша… Да, пожить то у одного, то у другого, а перебиваться съемными деньгами можно и найти работу. Только кому нужен будет беглец от Кальтенберга? Только тем, кто его и использует, как предполагал сам Кальтенберг, только наоборот… Рассказывать в ток-шоу, какие ужасные времена и нравы наступили в Германии? Этого багажа хватит на месяц-два. А ведь Москва дороже Кельна… Можно заняться переводами, как здесь. Скоро, если так пойдет, немецкий потребуется на фронте, чтобы переводить признания немецких «языков». Может быть, правда, на фронт? Какая ерунда, какая голимая романтика! Его самого еще запишут в «языки» за связь с Кальтенбергом. Да что Кальтенберг! За Яго…

Свои рассуждения Игорь сопровождал циферками и словами, которые выписывал на листе бумаги. Наконец, он подвел под записью черту. Похоже, выживет. Не бог весть, но как-нибудь. Отложил лист и стал искать билет в Москву. Вот когда впору было схватиться за голову! Вот когда до него лично дошло, как изменился мир вокруг, как он подорожал и увеличился в масштабе. Время полета из Кельна теперь исчисляется в пересадках – Стамбул, Анталия, Белград, Дубай… Цена за билет – в его квартплатах. С багажом и побыстрее – три. Помедленнее, с долгим ожиданием в Стамбуле – две. Игорь пригорюнился. Выглянул в окно. Было уже темно. На асфальтовой проплешине двора, под фонарем, молодые люди громко обсуждали какую-то Кристину. Увидев его голову, они переглянулись и ушли. Стало совсем тихо. В окне соседа Хельмута не горел свет. И слава богу. Игорь вернулся к столу и, махнув рукой на расчеты, была не была, твердо решил вернуться в Россию в середине апреля.

Христоф Клагевитц не забыл и не забывал про Балашова за всеми делами, которыми ему пришлось заняться в Кундузе. Напротив, он то и дело мысленно обращался к писателю. Виноваты в этом были его афганские партнеры, которые удивляли немца все больше и больше. В первый же вечер, добравшись до города, устроившись со своими спутниками из GTZ на небольшой вилле, Христоф поспешил на встречу с киргизом из ооновской миссии. Киргиз примчался из Кабула. В тихой чайхоне между ними состоялся разговор, не предназначенный для чужих ушей. Едальню эту еще со времен Карзая содержал родственник местного наркоторговца и агент БНД, а также, как полагал немец, всех мыслимых и немыслимых разведок. Ему трудно было поверить, что парень, пересидевший и Карзая, и Гани, и приход талибов в этом пропахшем бараньем жиром духане, был верен только друзьям из так называемого «Пуллаха». Тем паче, что его двоюродного дядю-наркоторговца несколько раз арестовывали англичане, и вот дядя снова здесь, в администрации провинции отвечает за дороги. Хлебная должность… Итак, Клагевитц сознательно пошел на встречу здесь, у этого парня, исходя из того, что факт беседы в любом случае вскоре окажется известен коллегам из конкурирующих «фирм». А киргиз нервничал. Это проявилось в том, что чай он отхлебывал большими глотками и то и дело, после каждого глотка, озирался через плечо.

– Замерз? – подцепил его немец и предложил, не тратя времени, приступить к деловому разговору. Киргиз зло зыркнул на чайханщика, который сразу исчез за занавеской, и, отставив пиалу, заговорил о деле. А дело – в деньгах. Задача, которую перед ним поставил немец, по сути не сложна, только плати. Спутники немца хотят предложить кабульскому правительству проект дороги в Бадахшане? Отлично. Есть человек в Кундузе, который близок к самому эмиру, и он готов организовать для немцев подход к нему в Кандагаре. Но можно избежать дороги в Кандагар, потому что сам этот человек охотно предоставит немцам свои услуги в Кабуле и организует им встречу хоть с муллой Якубом, хоть с муллой Барадаром[113].

Киргиз замолчал, но после отрицательного жеста собеседника продолжил:

– Согласие эмира обойдется гораздо дороже.

– На сколько? Например, с Саваджем?

– Очень дороже.

Клагевитц попытался выпытать цифру, но ничего не добился. Тогда он спросил, когда будет организована встреча с талибским эмиром, с Хайбатуллой. Киргиз в ответ напомнил, как на днях эмир отказал в приеме даже катарскому принцу. Круглое потное лицо приняло выражение великой важности. О Савадже он будто позабыл.

– Когда? – Клагевитц добавил стали в голос. Сталь была лишней – киргиз замешкался, и немцу стало ясно, что никакой договоренности с человеком в Кундузе о деле пока у него нет, а есть базар. Киргиз ждет, когда ему лично за посредничество немцам он предложит деньги. Сумму или процент. Базар. Русский писатель считает, что предназначение Смертника – не допустить базара в храм и предохранить вечную жизнь души от выпаривания правами и свободами. Так понял Клагевитц этого идеалиста, почитав его тексты… Если бы знал писатель, с каким заданием сам Клагевитц прибыл в Кундуз! Да что писатель! Если бы сам Клагевитц еще год назад представлял бы себе, что его отправят выпрашивать и покупать смертников у талибов! У Саваджа! А если бы знал, то что, уволился бы? Ушел бы в монастырь? Нет. Вера в сохранность храма Божьего пошатнулась в Христофе после трагедии на море, после гибели брата. Зачем Бог вот таким образом забрал брата? Но, оказавшись в Афганистане и ежеминутно наблюдая за собой, он именно здесь обратил внимание на парадокс веры – веря, нельзя желать верить, а поколебавши веру, желаешь ее обрести… Отец ему привил убеждение с ранней юности, что вера – это цельность, прочность дома, который обладает прочным, непоколебимым фундаментом, а этажи и лестницы, которые дом делают домом, – это быт, мораль и промысел. Фундамент дал трещину. Здесь же, где все поставлено с ног на голову, с фундамента на крышу, никакого фундамента и нет, нет никакой морали, но все во что-то важное даже не верят, а убеждены, до упертости убеждены. Парадоксы – чем больше они разобщены, тем сильнее они объединены. Разобщены «бытом», а объединены – он до сих пор не понимает, чем. А идеалист Балашов, казалось бы, как раз понимает. Великая всемирная роль русской литературы… Так когда-то на семинаре описал значение Толстого и Достоевского профессор славистики в Кельнском университете.

У смертника граница предательства прочерчена не там, где раскинулся нескончаемый базар быта, а выше, на следующем этаже, там, где наметился рыночек духа. И тогда логично прийти к выводу, что и эмир, эта продажная тварь, которая будет брать деньги от тех, кого называет злейшими врагами, – он на самом деле не предает себя. Хуже того, он и выступает защитником храма от предателей, потому что для этого храма они все – в равной мере враги и безбожники. И сам эмир, и Савадж, у которого Клагевитц должен купить боевиков, смертников, и вот этот продажный Бек, и начальники Клагевитца в Бонне и Берлин-Митте[114]. Киргиз, видя, что немец слушает его вполуха и испугавшись, что его собеседник откажется от его услуг, зачастил, перемежая английские слова с киргизскими, – стал рассказывать о страхах эмира Хайбатуллы, о том, что тот боится всех, а больше всего – своих соратников из Кабула, тех, кто составил правительство, коему до́лжно подчиняться его духовной власти. Он говорил до тех пор, пока Клагевитц не прервал его замечанием, из которого следовало, что он и сам неплохо осведомлен о раскладах сил в талибской верхушке.

– Хайбатулла – он ведь из рода Нурзаев, не так ли? И не с его ли двоюродным братом ты задумал обделать наши дела?

Киргиз поперхнулся. Немецкий бакшиш, уже занесенный было в личный бюджет, на глазах уплывает в руки Нурзаев!

– Эмир в Кандагаре очень недоверчив. Особенно в том, что касается Бадахшана, где силу имеют люди Якуба и люди Саваджа. Без серьезной мазы твои спутники к нему и на пушечный выстрел не подойдут. К тому же вокруг эмира сейчас суетятся китайцы. У них деньги… Мы из ООН еще можем к нему найти подход, потому что зерно, гуманитарка идут от нас, но даже нам непросто. Непросто… Хотя дорога в Бадахшане – это дело важное, тут и китайцы возражать не станут. И мулле Якубы мы можем предложить такой добрый, хороший проект.

– Ты же только что сказал, что зайти через твоего человека к эмиру не сложно?

Киргиз изобразил обиду, поднес ладонь к самым векам.

– Как же не сложно? Очень сложно. Но возможно, если спутники из Германии не будут скаредными тугодумами и их не обскачут французы… Хотя эти шустры, но жадны до страсти, они привыкли все брать за копейку.

Клагевитц снова улыбнулся. Суть – это то, что остается неизменяемым в изменчивом. Слова меняются, суть – в том, что останется после утряски и просеивания слов сквозь сито опыта и логики.

– А как поживают мои строители, Бек? Как моя маленькая дорога? Это же теперь ваш, ооновский проект?

Киргиз насупился. При чем тут маленькая строительная контора? Что, Клагевитц вздумал провести аудит? За строителями он не задаром попросил присмотреть Бека. И киргиз иногда приезжал, помогал материалами и людьми, которых ему присылал подрядчик из Пакистана. Теперь проверяет?

Бек рассказал Клагевитцу, что бригада дельного старика Мухаммада Пустынника уже насчитывает полсотни мастеров. Это афганцы, это узбеки, есть даже один испанец из Марокко, а костяк по-прежнему составляют уйгуры. Но строят очень медленно. Трудно строить. То одного не хватает, то другого. Одни заботы. Вот если их перебросить на ту новую большую стройку, о которой немцы решили договориться хоть с эмиром, хоть с Кандагаром, хоть с Кабулом, то под этот проект можно и с малым ускориться, предложил ловкий киргиз. Никаких проблем, кроме…

– Кроме денег? – рассмеялся Клагевитц так громко, что даже на вечно постной физиономии чайханщика, высунувшегося из-за занавески, мелькнуло подобие улыбки.

– Деньги… Все вам деньги мерещатся, – покачал головой киргиз. Нет, китайцы – проблема. Эти – везде. Они крутятся возле муллы Якуба, они – возле начальника штаба армии Фертада, они – возле Саваджа, они уже возле эмира. И возле миссии ООН – тоже. Они – везде, как термиты, обнаружившие пустой муравейник. Они обещают деньги за каждого выданного им уйгура. А если нельзя выдать, то за высланного с севера куда-нибудь на юг, в Кандагар или в Урузган. Китайские агенты под видом коммерсантов и инженеров расползаются по провинциям, по горам, они забираются в такие дыры, где и американцы в их лучшие дни не бывали. Они рыщут в поисках лития, золота, меди, но на самом деле они вынюхивают запах уйгурского следа. Поэтому для переброски бригады Мухаммада нет препятствий, но будут нужны… деньги.

Клагевитц знал от самого Мухаммада, что киргиз почти вдвое завысил число строителей. Бог с ним. Наверняка решил нажиться на мертвых душах. В конце концов деньги – вопрос решаемый. Все это – позже. Важно, чтобы киргиз поверил, будто цель приезда Клагевитца при организации встречи с эмиром – большая стройка в Бадахшане. Перевод людей Мухаммада в Бадахшан? Возможно, и это. Тогда эмир утратит бдительность и не станет мешать его плану закупить боевиков у Ханани, а не у него. У них же – конкуренция!

– А к кому из авторитетных людей в Бадахшане было бы уместно обратиться за помощью? Кому поручить размещение строителей? Мне нужны такие люди, чтобы и строить дали, и повстанцы не помешали. Даже когда мы получим разрешение у эмира.

Киргиз обрадовался, что аудита не будет, и, даже напротив, идея перевода строительной конторы в Бадахшан понравилась немцу, и на этом можно будет еще поднять денег. А уж сообразить, что имеет в виду немец, задав вопрос о помехах, ему не составило труда. Дело в том, что при талибах, по прошествии восьми месяцев владения Кабулом, в Бадахшане возникла территория кажущихся парадоксов. Военный министр мулла Якуб отрядил заправлять делами в этой высокогорной провинции своего заместителя, бадахшанского таджика Фертада. Он повсюду на севере расставил своих людей. Но принадлежность к высшему военному руководству движения не помешала ему вести дела с таджиками из панджшерской вооруженной оппозиции, которые обосновались по ту сторону границы, в Таджикистане, под крылом тамошней спецслужбы, и устраивала талибам мелкие пакости в Панджшере и в Бадахшане. Что, с точки зрения афганской истории, парадоксом признать трудно – обычная это история. Парадоксом это было бы, если воспринимать разрывы в науке линейной логики как парадоксы, а не в качестве особенностей риманова пространства Афганистана. Да, тогда тот факт, что люди Фертада уже с осени стали насыщать высокогорные районы боевиками «Велаята»[115], хотя велаятовцы назвали себя злейшими врагами власти, продавшей истинный ислам, и повели войну с эмиром, с Фертадом, с его войском – такой факт тоже можно было бы счесть парадоксом, если бы дело происходило в Германии или во Франции, а не здесь… А уж то обстоятельство, что сам эмир боится Фертада и через пакистанских друзей старается установить свои связи с теми же велаятовцами – какой это парадокс! Это логика гражданской войны.

Такую картину, конечно, представлял себе и Клагевитц, который, впрочем, обладал достаточным опытом, чтобы даже не пытаться разъяснить суть таких непарадоксов своим начальникам в Бонне и в Берлине. Им надо понимать одно – обеспечить взаимодействие внутри разветвленной террористической паутины, которой владеют несколько пауков, – это задача, когда пауки то и дело борются друг с другом за добычу. Решение такой задачи действительно стоит денег. Тут он готов согласиться с Беком.

Киргиз вытер платком лоб, щеки, шею. Он тоже человек опытный и увидел – деньги на дело у немца есть.

– Совет тебе всякий базарный торговец даст, совету цена – как обещанию узбека. А устроить дело – вот для чего друзья. Друг не тот, который поит, а тот, который похмеляет. Согласны, Христоф?

– Конечно. Тебе виднее, Бек-ака.

Вот теперь можно было приступить к торгу. По прошествии двух часов Клагевитц покинул чайхону, унеся с собой обещание киргиза договориться о согласии кандагарского эмира выслушать нижайшую просьбу немцев, а также имена нескольких бадахшанских командиров, близких к Фертаду, но имеющих контакт с эмиром… А киргиз получил обещание хорошего куша и пачку свежих долларов. На расходы.

На прощание огромный человек положил киргизу руку на загривок и задал вопрос:

– Эмир боится. Я его понимаю. А ты не боишься? Нет, не меня, я не такой страшный. А бородачей, велаятовцев? Если они пойдут на Кабул, то быть тебе без головы. Эти ооновцев не пощадят, они грозятся обезглавить всех продажных неверных на их землях. А ты дорогу от их стойбищ сюда помогаешь устроить?

«Это не я, это ты, немец. А я что, я на учебу для внуков зарабатываю. Раньше или позже они поселятся в твоем доме, немец. Откуда ты? Из Гамбурга? Хороший город для учебы и для жизни. И твоя внучка, немец, станет под его домбру на Риппербане плясать», – про себя ответил киргиз, но смолчал. Однако Клагевитца ему не обмануть, немец ладонью распознал жар злобы, который выделился сквозь кожу его давнего агента. Это хорошо, что злоба. Значит, киргиз поверил в то, что цели Клагевитца ограничиваются созданием боевых исламистских групп на самом севере, которые будут подконтрольны немцам. Незачем и ему знать о том, что в Берлин-Митте видимо, задумали начать готовиться к диверсионной войне против русских. Они там сошли с ума, но в безумии есть логика. Они хотят черпать материал из бездонного рудника боевиков, который создан на талибской территории. Территория, считай, бесхозная, это не какой-нибудь Пакистан, с которым у немцев есть дипломатии, она с лета сочтена неподотчетной ни американцам, ни англичанам, ни немцам, ни французам. Клагевитц, лишь только услышав в Бонне от «штабного» слова о том, что Украина станет для русских вторым Афганистаном, сразу сообразил, что Афганистан – отнюдь не для красного словца… И вот он здесь, с коллегами из спецотдела, чтобы они договорились о покупке диверсантов для отправки на Украину. Он здесь, но мыслью возвращается и возвращается к Балашову и его давней книге, где один из героев предрекает времена, когда Афганистан придет в Европу… А что, если русские уже знали будущее и идут в него осознанно? А если так, то впереди – ни больше и ни меньше, а война с русскими и в конечном счете снова гибель для Германии. Не этого ли возжелали американцы?

На следующий день, поутру, Клагевитц добрался до того командира талибов, который до бегства бундесвера «воевал» с немцами возле немецкой базы в Мазари-Шарифе. Военные с ним старались дружить, дарили подарки. Однажды они поднесли ему на свадьбу сына дорогущий подарок – пистолет «Хеклер унд Кох» с серебряной рукоятью, в серебряном футляре. Это была цена спокойных месяцев. А теперь немцев на башнях нет, а командир Мустафа – мирный торговец, отец большого благополучного семейства и радушный хозяин. Он с улыбкой на лице встретил Христофа и его спутников из GTZ у ворот дома. Один из спутников еще недавно служил офицером здесь, в Мармуле. Тогда он был артиллеристом…

С Мустафой Клагевитцу проще, чем с Беком. Стол, объятия, разговор по уму. Нашлось у Мустафы для гостей и немецкое пиво в банках, еще с «тех» лет, и кое-что покрепче да посвежее.

– Зачем сложно, когда можно просто? – поинтересовался хозяин, тертый в делах с иностранцами. – Я скажу Бафе[116], он один из тех немногих, кто в любой час может прийти к эмиру. Тогда поедете в Кандагар. Бафа предоставит вам сопровождение. У меня племянник хочет учиться где-нибудь в старой Европе, не в Польше и не в Румынии, а в нормальной стране. Как вы думаете?

– А у Бафы?

Мустафа смеется искренне. У Бафы племянники уже устроены. Но он бы хотел помощи в деле политическом. Ну почему уважаемые люди из Европы приезжают сюда с просьбами и их принимают как друзей, а сами воротят нос от нас, если мы хотим объяснить свои планы политикам в Европе? Разве это честно? Помогите организовать какое-нибудь мероприятие в Германии, в прекрасной стране старой Европы, дайте там выступить другу Бафы, он расскажет о том, как эмир будет бороться с выращиванием опия и с терроризмом. Всем от этого станет легче жить. Ведь легко жить с надеждой на лучшее! Турки и немцы – вот наши друзья в Европе. Другим мы тут не доверяем…

Мустафа успел за столом, во время обеда, изложить свой взгляд на историю и на политику: Ататюрк, Сталин и Гитлер – вот были великие люди, которые открыли в народах веру в себя и энергию побеждать. Пуштуны еще ждут прихода своего Ататюрка или Сталина. А вот Гитлеру не повезло. Его подвели советчики, они внушили ему мысль напасть на Россию. Ему надо было искоренить англичан и их евреев, а он напал на Сталина. А против русских силы нет.

– А как же вы их победили? – спросил «артиллерист».

– Они сами отвергли Сталина и свою победу, вот и проиграли. Это же ясно… Но они еще победят.

– Это почему? Мы их вот-вот вообще вынудим капитулировать. Они скоро окончательно рассыпятся, не будет такой страны на карте, – продолжил настаивать «артиллерист». То, что «покрепче», на него подействовало.

Хозяин не счел нужным ему отвечать и только бросил на Клагевитца понимающий взгляд – мол, как тебе непросто с твоими наивными немцами…

– Ты покажи им тот «Хеклер». Удиви, – предложил Христоф.

– Можно.

– Как сын, на чьей свадьбе мы тогда погуляли? Абдулла, так?

– Сын погиб.

– Извини.

– Сейчас принесу тот подарок. Я его у себя под замком держу, а то внучок, сын Абдуллы, очень резвый. В отца. Подождите.

Мустафа принес футляр, начищенный до блеска. Достал пистолет, тоже сияющий, как вымытое зеркало. Показал гравировку с первой буквой его имени.

– Нас тут уже мало чем можно удивить. Вы сказали, уважаемый, о победе над русскими, а сами бежали от нас. Но нас бегством не обмануть, мы понимаем, что вы постараетесь кинуть нас на ваших врагов, потому что сами боитесь с ними подраться. Так ведь? Иначе откуда у меня вот этот пистолет? Мне его подарили ваши военные, против которых я воевал… Теперь вы сцепились с русскими, и мы здесь ждем выгодных предложений. Я ведь дождался, верно?

Спутники Клагевитца, до этого внимательно, с опаской рассматривавшие пистолет в руке афганца, оглянулись на Христофа и изобразили улыбки. А когда он раскатисто захохотал, они натужно засмеялись вслед за ним.

На прощание Мустафа дал «артиллеристу» совет: не пить перед поездкой к эмиру ни капли и не рассчитывать на победу над русскими.

– Путин не Горбачев и не Ельцин, русские за него. А вас, немцев, наших друзей, губят американцы и англичане. Мне будет жаль, если вы исчезнете с карты мира. Опыт встречи со злом должен быть равен опыту принятия добра…

Клагевитц услышал эти слова, и от созвучия их собственной мысли в одной доле, и скрытости их смысла от него – в другой доле – ему стало не по себе. Странное, ранее неведомое ему состояние, когда одновременно и ясно, и неясно. И хорошо, и плохо. Опыт принятия добра… Что это? Опять, опять он вспомнил Балашова. Ни одна война не стоит любви, хотя войны в конечном итоге ведутся из-за нее.

От Мустафы Христоф вернулся в Кундуз, где «сбросил» своих подопечных в отеле (пусть отдохнут), а сам направился к Мухаммаду Профессору. Афганец его встретил с перебинтованной рукой и ссадинами через лоб. Оказалось, что неделю назад на строителей напали бандиты. Они кинули в окно гранаты и пустили очередь по окнам. (Они и китайцев перестреляли в городе, об этом уже каждая собака лаяла в Кундузе.) Один из Умаров оказался поблизости и успел повалить Мухаммада на пол и прикрыть собой, а себя накрыть столом. Сам уйгур в госпитале. Быстрый, ловкий парень. А Мухаммаду хватило перевязки на скорую руку.

– Кто это был? – в оперативке, полученной Клагевитцем от коллег, сообщалось только о китайцах и об отделении полиции, а киргиз тоже не предупредил его о происшествии. Вот такие тут друзья…

Мухаммад прикрыл веки. Откуда ему знать? Сейчас все, что бы ни произошло, берут на себя велаятовцы.

– Как ты полагаешь, это связано с тобой?

Афганец покачал головой. Нет. Целью могли стать его уйгуры. Говорят, что китайцы создали свой собственный «китайский» ДАИШ, чтобы его руками открыть охоту на уйгуров. А для отвода глаз постреляли собственных мелких коммерсантов. Возможно такое?

Теперь уже Клагевитц кивнул. Да, наконец-то он снова здесь, на территории откровенных интриг и лжи, древней как Восток. Здесь все востоки сошлись вместе. Лжи сошлись в одну ложь.

– Как ты считаешь, Мухаммад, куда у вас тут все идет? Что говорят, сумеют муллы объединить Кабул с Кандагаром?

Мухаммад снова сомкнул веки. Откуда ему это знать? Хотя и ему понятно, как трудно их объединить, когда здесь интригуют американцы и англичане, французы и немцы, пакистанцы, иранцы, китайцы и индусы, катарцы и саудиты, а теперь еще и украинцы. Как объединиться талибам, если каждый вельможа – слуга пяти господ? Мухаммад рассказал, как на днях в Кундуз приехал турецкий бизнесмен, тоже строитель. Он приехал из Кандагара, а людей на работу вербовал от Герата до Мазари-Шарифа. И все сплошь молодых, только молодых. Турок пообещал обучать делу, потому что строить намерен много – по большей части малые ГЭС. И платить пообещал богато, чуть ли не тысячу долларов за месяц. Из Мухаммадовой конторы несколько ребят перебежали к турку. И там им сразу в уши начали турецкую песню лить – про тюркскский общий дом от Крыма и Актау до Ашхабада и Меймене.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Одного из сбежавших мой Умар за шкирку вернул. Взял языка.

– Тот Умар, который тебя прикрыл?

– Его брат-двойник.

– Может так быть, что гранаты за это прилетели?

– Раньше турки так не работали. У них мягкая сила. Они на нее не жалеют денег.

Клагевитц согласился, в очередной раз про себя отметив здравость и степенность рассуждений афганца. А еще он обратил внимание на перемену, произошедшую в лице Мухаммада. Перемену лица с их предыдущей встречи. Лицо Мухаммада «дозрело», так бы Христоф определил наблюдаемое качество. До чего? До чего-то такого, наличие чего его подмывало спросить этого Профессора, как бы он понял слова о равенстве опытов принятия добра и зла? Как это понял бы Смертник, чье лицо «дозрело» до лица Пустынника, воображенного им самим, Христофом Клагевитцем, взявшим себе в помощники русского писателя? Конечно, Клагевитц ни на миг не забывал, кто перед ним. И он был уверен, что Мухаммад тоже отдает себе отчет в том, на какую гуманитарную организацию на самом деле работает немец. Но сообразил ли он, кто такие Умары и зачем они собраны под крышу стройконторы? Понимает ли, что руками и устами Клагевитца холоднокровный бог войны снова влечет его в свой чертог? В топку? Какого черта именно теперь лицо «дозрело?» Не от полученного ли им послания «от суфия» в сети фейсбук?

– Как раненый, надолго лечение? Как уйгуры, работают справно? Как европейцы? Обучились взрывному делу? Как другие? – по-немецки спросил Клагевитц.

Мухаммад утвердительно кивнул разом на все вопросы. У него тоже было о чем спросить приезжего патрона. Далеко ли продвинулись немецкие инженеры в науке создания умных самостоятельных машин, которые умеют служить людям? А вот еще: до Кундуза долетел слух, что немцы научились из водорода творить нефть и газ, так что хватит крохотных, размером с чемодан, генераторов, чтобы напитать силой электричества целые города. Правда? А еще говорят, что немцам в этом деле палки в колеса вставляют американцы. Хотя говорят и иначе – что черпать энергию из водорода придумали русские, потому что у них воды очень много, а американцы рассорили русских с немцами, чтобы вместе немецкие машины и русский новый вечный двигатель не устроили новое вечное солнце, согреющее и накормящее бедных… Это так? Нет? А как немец, верит ли в старую сказку про солнце для бедных и помнит ли, что наука отрицает возможность вечного двигателя? Никакие русские изобретатели и никакие немецкие инженеры не сделают бедных сытыми, а богатых – зрячими, пока в сердцах людей глухота к благодати. Для того и создан вечный Афганистан, чтобы исцелить глухоту. А Умар скоро поправится. Не в первый раз ему зализывать раны. И не вчера он, Мухаммад, раскусил Умаров – никакие они не строители. Строители здесь – ни к чему, пока в сердцах – глухота. И опять же не случай, а знак, что от гранаты Мухаммада закрыл уйгур, посланный к нему Клагевитцем. Добрый джинн…

– А верно рассказывают, что в Германии немцы сами больше не трудятся на заводах, а работают там Умары, а то и не Умары, а во сто раз хуже, ленивые да косорукие?

– Кто рассказывает такое?

– На базаре. В Кундузе теперь у каждого второго родственник в Германии.

– Разве в Кундузе на базаре могут обмануть? Наверное, эти родственники и работают вместо немцев? Нет?

Мухаммад усмехнулся. Обиделся немец за немцев. Это хорошо. Обида – признак жизненности.

– Все так и есть, Профессор… Не врут у вас на базаре. Все так и есть. Самых усердных я к тебе отправил. Все для вас. И то правда, что у нас большие трудности, найти усердного молодого немца в цех или на войну – непросто. У нас теперь либо маклеры с менеджерами, либо юристы с экономистами…

– Тогда как же вы сможете производить новые умные машины для света? Вы же пообещали свет?

– Ты в этом краю встречал тех, кто принес свет, а не только пообещал его?

– Да, верно. Но у тебя вид человека, который устал от того, что пришел делать.

Клагевитц промолчал.

– Я не спрашиваю, зачем ты здесь, – решил по-своему помочь ему Мухаммад. – И если тебе нужны мои строители, то я не буду спрашивать тебя, зачем. Но куда ведешь меня ты?

Клагевитц поднялся и подошел к окну, наполовину забитому фанерой. Кундуз лежит в ложбине меж невысоких гор, похожих на гребни волн гигантского моря, остановленного волшебной рукой дирижера. И стоит лишь дирижеру взмахнуть ею, как колыхание могучих валов земли поглотит домики. Бородач скользнул взглядом по линиям вершин. Как же он сам мал… Обернувшись к афганцу, он поделился с ним тем, что случай свел его в Германии с писателем, имя которого – Балашов. Мухаммад вздрогнул, как от неожиданного укола в мочку уха.

– Как зовут его? Балашов? Ты сказал, свел случай? Нет, тут не может быть никаких случайностей. Ты – избранный. Я – избранный.

Клагевитц рассмеялся широко, не таясь. Конечно, это не случай. Это – работа. И выбор. «А свой выбор я еще не сделал, дорогой мой послесмертник Мухаммад. Каким этот выбор будет, зависит и от тебя»…

– Мне нужны твои строители и нужен ты. Скоро будет большая стройка и здесь, и в Бадахшане. Но, возможно, и на юге, в Гильменде. Когда на новом месте все будет готово, тебе подскажет Бек, куда и как ехать. А пока подготовь людей к дороге и приведи в порядок все документы по здешнему проекту. Нам за него еще отчитываться.

– Как отчитаться за недоделанное? Люди в Кундузе ждут нашу дорогу. Хотя они еще больше ждали бы дров и зерна, которые можно было бы прислать сюда на те деньги, в которые обходится наша стройка. А твой Бек – вор…

– Не ворчи, мой друг. Пускай новая власть обеспечивает жителей зерном и дровами. Это ее дело. А я что-нибудь придумаю, чтобы тебе упростить возню с бумагами, а мне – возню с аудиторами. Про Бека знаю. Других у нас нет. У вас нет. На каждого из работников составь заново справку. Меня интересуют те, кто уже побывал в Гильменде, в Урузгане и в Кандагаре. Побеседуй с ними поподробнее.

– Придумаешь? Что-то вроде гранаты? Другие строители на моем месте уже снялись бы отсюда, и все убежали бы к турку… Мне предложили прекрасное теплое место за компьютером, в Кабуле, под крылом самого Саваджа Ханани…

Клагевитц насторожился. Это его удача? Или кто-то решил забрать от него Мухаммада? Американцы? Англичане? Нет уж, дудки.

– Кто предложил?

Мухаммад позволил себе слукавить: «Один молодой украинский инженер». Но немец «взял фас». Кто это покусился на его Профессора? И постепенно он выудил у Мухаммада все про приезд в Кундуз старого знакомого, Черного Саата, про какое-то глобальваффе, которым англичане или американцы целятся в мозги русских. На них работает нахальный, но очень способный и умелый компьютерщик-украинец по прозвищу Чеченец. Как понял суть Мухаммад, англичане или американцы ставят очередной опыт, а афганцы – подопытные, из них создают семена какого-то нового народа, где смешивают их с украинцами так, как селекционеры создают новые сорта фруктов, лучше приспособленные к климату и ко вкусам покупателей. А для нового сорта персиков потребуется жизненное пространство. Это пространство – Азия и Россия. Саату дали начальственное кресло у самого Саваджа. Теперь он зовет к себе Мухаммада. А еще, раз уж Клагевитц упомянул Гильменд, то оружие, глобальваффе работает на гильмендском уране…

Клагевитц, если бы такая беседа состоялась месяц назад, счел бы услышанное бредом или базарной байкой сродни тем, которые время от времени возникают из воздуха об инопланетянах, спустившихся на Землю. Но не теперь. Что-то изменилось. В афганце. В нем самом. В ткани мироздания. В коварствах войн… Степень принятия добра должна быть равна степени принятия зла? Клагевитц принял решение. Он шагнул от окна к Мухаммаду и обнял его и осторожно, и крепко. Тот откликнулся встречным объятием. Когда расцепились, Христоф сказал:

– Иди к Саату. Эта граната была тебе знаком. И мне ты там будешь очень нужен. Строить смогут и другие.

На мрачном лице Профессора возникла улыбка:

– А когда ты мне найдешь невесту? Ты мне пообещал. Пока я в подходящих годах.

Клагевитц не ожидал такого напоминания. Да и не обещал он. Он говорил про дом… Вот пойдешь к Саваджу, будет дом. Насчет невесты Христоф не уверен…

Его молчание Мухаммад расценил как признание забывчивости.

– Ты не помнишь? А я коплю деньги. У меня есть деньги на невесту из хорошей семьи. Не обмани меня… Я помню твою доброту.

Клагевитц вспомнил, как предложил афганцу улететь в Европу. И как афганец отказался. Что ж теперь? Разве в его силах дать жизнь? Он может только пообещать… Он сам не женат, у него нет детей, так почему же он должен искать невесту бывшему Смертнику?

Вернувшись от афганца в особняк, Клагевитц не стал заходить к спутникам-немцам. Он закрылся в своей комнате, уселся напротив зеркала и глядел, глядел себе самому в глаза. Однажды небо забрало любовь, небу для этого хватило одного мига. А что это? Любовь как ответственность за себя самого, только – как это прозвучало в рассказе Мухаммада – за своего Джинна моста? За такого себя, единого и продленного, возле которого даже время приостанавливается.

В смотрящем на себя мужчине возникла непреодолимая потребность что-то изменить в себе. Христоф сорвался из особняка, нашел брадобрея, уже закончившего свой рабочий день. Брадобрей-туркмен оказался упрям и наотрез отказался брить немца. Тогда Христоф уговорил его продать бритву с мылом и со щеткой, ножницы, это ему обошлось в целое состояние, к тому же брадобрей всучил ему еще и золоченый гребень. К ночи с бородой было покончено. А поутру один из сотрудников GTZ едва не застрелил Клагевитца, обнаружив в его комнате огромного чужака и не признав в нем коллегу. К счастью, недоразумение выяснилось.

Вскоре Клагевитц отбыл из Кундуза в направлении Германии. Свою миссию он выполнил – сотрудники GTZ побывали и у Бафы в Мазари-Шарифе, где предварительно договорились о поездке в Кандагар ближе к лету, и по протекции того же Мансура встретились с младшим братом Саваджа. Тот сразу понял, о чем речь, и пообещал решить деликатный вопрос со старшим. Коллеги Клагевитца уехали весьма довольные, хотя одного из них смутила та перемена, которую он заметил в «их человеке на севере». И эта сбритая борода, которая прежде в Кабуле, в Мазари-Шарифе, в Кундузе служила и пропуском, и маскировкой… Странно. Коллега Клагевитца в отчете о командировке сделал примечание, в котором отметил перемену, произошедшую в облике и в поведении Христофа после того, как он покинул отель в Кундузе и ушел в неизвестном направлении…

И Мухаммад, оставшись наедине с собой после разговора с Клагевитцем, приблизился к зеркалу. Зеркало в офисе конторы осталось с давних времен. Оно было обрамлено рамой из индийского палисандра. Ложе исполнено из гладкой серебряной фольги таким образом, что в отражении всякий в него смотрящий обретал черты значительные и не суетные – фокус крылся в усилении теней. Зеркало не пострадало при атаке, только сбилось немного набок, как волосы на проборе сбиваются от ветра. Мухаммад осмотрел себя и в фас, и в полупрофиль. Он примерял на себя роль жениха? Нет. Он нашел в себе черты сходства с Керимом Пустынником. Внешнее сходство? Да, наверное. Отчасти. Худоба? Сухая сила, как в стебле тростника? А есть она? Бесконечность взгляда? Нет. Связь с целым, которое отказалось от времени как от зависимости? Испугавшись, что сходство вот-вот исчезнет, Мухаммад отшагнул в тень…

В Бонне, куда Клагевитца доставил борт из Термеза, родина раскрыла перед ним свою новую мрачную сторону. Профсоюз железнодорожников объявил жесткую забастовку после того, как цены резко взлетели по сравнению с зарплатами сотрудников, а статистика хулиганских актов в поездах показала, что Германия приближается к Гарлему. Кондукторы и машинисты потребовали от хозяев улучшения условий труда и отказались от компромиссов. Составы встали по всей стране. От путейщиков решили не отставать авиаторы. Замер аэропорт Кельн-Бонн. После доклада у начальства встал вопрос, как добраться до дома. Штатное расписание не предусматривало его перевозки военным бортом в Гамбург… Каршеринг? Автобус? «Сказочники. Мерхенэрцелер», – усмехается бывший бородач, продляя бронь гостиничного номера. Усмешку у оптимиста вызывает взгляд поутру на карту автобанов. Там – сплошной вишневый цвет в жилах Германии. А Бонн – сердечко. Что остается делать? Доложиться начальству – один день. Затем пересидеть в Бонне, дождаться, пока пойдут поезда, полетят самолеты. Попить пива в одиночку или с коллегами. Можно знакомиться с той категорией людей, которых ужасный хозяин Кремля назвал женщинами с низкой социальной ответственностью… Клагевитц выбрал пиво. В этом деле у него нашелся напарник, тот самый Людвиг, приятель из отдела, где еще сохранились специалисты по бывшему СССР. У Людвига в глазах Клагевитца имелся один деловой недостаток – он предпочитал «Пауланеру» «Варштайнер», и поэтому они ходили по пиву не в «Сальватор», а в «Боннскую республику». Когда-то «Боннская республика» представляла собой популярнейшее кафе, где столовались правительственные чиновники. Столики там заказывали загодя даже на обед, не говоря уже об ужинах. Прослушка там тоже велась на высоком уровне… Но после переезда правительства в Берлин «республика» стремительно стала чахнуть. Портреты прежних аденауэров, шмидтов, геншеров, кинкелей печально глядели на студентиков и преподавателей местного университета, которые сменили за столиками боссов Большой игры. Несколько оживили кассу «Боннской республики» журналисты «РГ», как раз перебравшейся из Кельна в Бонн. Прослушка, вероятно, осталась. По крайней мере, так предполагал Христоф. И поэтому оказался удивлен откровенности своего собеседника.

На третий день вынужденного пивопития собеседник понес крамолу. Начал он с личного… Его старшего брата ударили ножом в школе во время урока. Брат – учитель математики. Он рассказывал восьмиклассникам про числа и их последовательности. Брат – прогрессист, подвижник, из давних еще, убежденных «зеленых». Когда-то он протестовал против «Першингов»… Он мог бы учить в гимназии, а пошел в хауптшуле[117], чтобы нести свет просвещения детям беженцев из темных уголков земли. А через них – в их утлые жилища. Свет знаний и гуманности, свет свободы… Только свобода и демократия – это иммунные вещества от ужаса фашизма. Великая Франкфуртская школа… И вот брат рассказал школьникам о великом немце, о Гауссе, которому принадлежит начало науки наук о последовательностях, коими описывается все, что есть сущего в материальном мире истории, где имеются «до» и «после»… Он никак не ожидал того, что ученик из Марокко вступит с ним в спор. «Вранье, все числа придумали арабы, а европейцы украли их знания, а теперь выдают краденое за свое… Гаусс – фуфло», – так выступил молодец, который чудом умещался за партой. Борода у этого восьмиклассника черная, волос жесткий.

Учитель остался спокоен и добр, он поинтересовался, кто же юноше рассказал такую ерунду.

– Старший брат.

– Приведи его. Я после уроков дам вам книгу по истории математики, где понятным языком описано, как все было на самом деле.

Юноша в ответ вылез из-за парты, подошел к учителю и всадил ему в печень аргумент длиной с ладонь. Брату повезло, в кармане оказался мобильный, так что ножик соскользнул вбок, и дело обошлось месяцем больнички. Коллега Людвиг изложил эту часть рассказа о брате ровно, даже бесстрастно. И вдруг взорвался. Сволочи, мрази, до чего страну довели! Оказалось, что переростка полиция вскоре отпустила после вмешательства какого-то «зеленого» депутата. А у юноши приводов больше, чем зубов. Там и наркота, и насилие, и то самое… «Готовый бородач, твой кадр. Но отпустили, ничего. Я стал выяснять – так вот, таких восьмиклассников только в Бонне – полк. В Пфальце – дивизия. И двоих из трех задержанных выпускают. Объясни мне, к чему это? Нас что, одновременно к гражданской войне и к войне с Россией ведут?» Клагевитц насторожился. Проверяет его коллега? Или, наоборот, предлагает серьезный разговор? На проверочку он бы позвал Христофа туда, где не предполагается прослушки, где можно предложить поговорить по душам.

– Не знаю, – вполне искренне ответил Клагевитц и попытался перевести разговор в другое русло. Он выразил сочувствие Людвигу по поводу родственника, а потом заговорил о русских. Это ведь поле знаний его визави… Как у них дело обстоит с проектом правительства в изгнании? Средненько? Даже после Бучи? Кстати, кто готовил картинку Бучи, сами украинцы или им помогли?

Христоф добился своего. Людвиг одним глотком допил пиво и предложил прогуляться по набережной. Что ж, погода приглашала к пешим ходам, Рейн уже готовился принять воды с гор Айфеля, приподняться над собой и подтопить низкий берег. В переулке, ведущем к набережной, коллеги задержались.

– У вас там, в Азии, тоже многим рулим не мы, как у нас? – вопросом на вопрос ответил коллега Людвиг.

– Мы еще мало пива вместе выпили, но за откровенность спасибо, – состорожничал Клагевитц.

– Вся фирма только и говорит про твою бороду, Клагевитц. У нас мало времени на откровенности, его почти не осталось.

– У кого это – у нас?

– У тех, кто считает нужным отступить назад. Немного вернуться назад.

– И все-таки? Насколько немного? На девяносто лет – многовато, верно? – уточнил Христоф. Он знал, что при вербовке приходится рисковать. Это было похоже на его вербовку, и коллега Людвиг шел на риск.

– Это зависит от категорий. Вы на Востоке привыкли к долгим делам. А здесь, вернее, в Берлине, вспомнили, что такое «лебенсраум»[118], «восточный фронт» и даже «блицкриг». Так что про девяносто лет – не шути, Клагевитц, все очень серьезно. И очень глупо. Точнее, глупо, а не серьезно. Глупость правит. И чужие мозги. Нас (он надавил на это местоимение) такой расклад не впечатляет. Мы в войне с русскими победителями не станем, а в гражданской войне вообще нас «канаки» изживут. Будут здесь обустраиваться вместе с украми. Слышал о таких? Теперь тут таких много и станет больше. А что, возникнет очередное племя на этой земле… Канукры…

Клагевитц хотел огладить бороду, но рука встретила пустоту. Мухаммад. Мухаммад упомянул о новом племени, о семенах, о жизненном пространстве, когда рассказывал о каком-то оружии. Людвиг заметил жест.

– Что, не в молоко мой выстрел?

– Что ты думаешь о русских? – снова увел от себя разговор Христоф, сам припоминая, не мог ли где-то проговориться, выдать собственные мысли о войне с русскими? Нет, только если во сне. Может быть, коллега Людвиг – рейхсбюргер? Христоф слышал о таких заговорщиках, которых выявляют в полиции, в армии, в разведке и очень боятся в Берлине…

– Думаю, что русские в той войне не позволили нас извести как… (Людвиг искал подходящее слово, чтобы не произнести «нация») … как немцев. Любить их не обязательно, но забыть это – это забыть себя. Как ты на это смотришь? Говорят, афганцы русских почему-то добрыми словами сейчас вспоминают? Так?

Клагевитц кивнул:

– Ты откровенен со мной. Если бы не такая откровенность, я бы решил, что это подстава. Или все-таки подстава?

Христоф рассмеялся нехорошим смехом и подступил к коллеге совсем близко. Тот не отступил.

– Клагевитц, времени нет на подходцы. Хочешь – уходи, слейся. Хочешь – кинь начальникам докладную. Хотя лично тебе это мало что обещает. Меня отправят в архив, а тебя – к казахам с киргизами, следить, чтобы не нарушали американские санкции. А когда ты вернешься оттуда, то этой страны уже не будет. Но ты мало чем рискуешь, у тебя ведь еще нет детей. А у меня – двое. Два немца.

– А она еще есть? – твердо и жестко, пусть совсем тихо, спросил Клагевитц, склонившись над коллегой Людвигом.

– Она еще может быть. Стать. Если мы не потеряем веру в собственные силы и в собственные мозги. И в Бога.

– В каких единицах выражается вера? Силы – это армия и экономика. Это математика. Это количество танков, ракет и солдат. Это цена и объемы газа и нефти, это зарплаты и запасы лития с медью. Это расчет, через сколько лет «бионемцев» станет ничтожно мало в сравнении с инородцами. Это соотношения и крепость валют. А вера? Как посчитать меру принятия добра и принятия зла?

Вот тогда коллега Людвиг отодвинулся от Клагевитца и тогда Христоф услышал неожиданные слова:

– Твой учитель Юнге кое-что понимал в такой валюте, как вера. Я тоже у него учился. А еще у него училась журналистка Ута Гайст. Она чуть помоложе нас с тобой. Она была замужем за неким специалистом по Востоку, за журналистом Логиновым. Это имя тебе должно быть известно. Он жил в Кельне, он работал на «РГ» и каким-то боком участвовал в операции русских по поиску террористов Назари, которые заехали к нам. Он отметился в Афганистане как скандальный журналист, а потом исчез. И он же водил дружбу с писателем Балашовым, который писал про Афганистан и которым ты интересовался. Балашов, как тебе известно, теперь водится с русскими заговорщиками и с «украми». А Логинов вернулся в Москву, это точно. Его там видели. А Ута Гайст только что побывала в Буче.

– И что? Ты хочешь сказать, что вера – это принятие гипотезы о всеобщей связи явлений?

– Можно и так сказать. Насколько нам известно, сразу после Бучи Гайст уволилась. И созванивалась с Балашовым. Значит, есть еще вера в правду. А правда и есть вера. Нас ведут на убой, это правда. Мы еще можем этому помешать. Это вера.

– Не вера, а мера.

– Пусть так. Услышь меня. Мы не какие-нибудь дубари-рейхсбюргеры. Мы – умные верующие ребята. Мы хотим сидеть за столом, а не при столе. Мы не станем рушить систему. Мы будем стараться ей помешать совершить необратимое. Мы не Штауффенберги, мы – Розенберги[119], и нам не претит такое сравнение с евреями.

– Так может быть, это практическое осуществление русского тезиса о том, что логика нашего мировоззренческого основания конечна, и оканчивается сейчас, когда наша вселенная, наша цивилизация попыталась выйти за свои пределы и навязать другим путь собственного смыслополагания? (Христоф не преминул съехидничать, вспомнил про аподиктический силлогизм из статьи немецкого профессора.) И нечего тогда трепыхаться?

Коллега Людвиг задумался, прежде чем возразить:

– Все-таки школа Юнге – это отменная школа. Но я тоже ее прошел и укажу тебе на совпадение наших логик. Мы и намерены вернуть нас в собственные границы до катастрофы?

– Но при чем тут русские? – слукавил Клагевитц.

– Русские не способны к распространию собственной логики смыслополаганий, если использовать твой словарь, однако их несомненная ценность для нас в другом – они как холодильник в жару, они воспринимают и сохраняют чужие логики как свои собственные. Они многовалентны, и, благодаря этому, они – не хищники. Русские – еще не цивилизация, а круг, или, как тебе ближе, стан очагов других цивилизаций. Наша гибель наступит тогда, когда они станут «собой». Тогда нам негде будет брать «себя», чтобы вернуть «себя» и избежать катастрофы. Поэтому мы не состоим в секте идолопоклонников, которые поклоняются «русскому». Мы – за Германию. Я понятно определил категории?

– Да, вполне понятно мне, как жителю Востока. Только она какая-то не немецкая, а русская, эта мысль. Вот эта русская вселенскость здесь, этот их Достоевский… Разве нет?

– Школа Юнге – хорошая школа, но тогда уже дифференцируем до конца. Мысль моя – как раз немецкая, потому что она – именно чистая мысль. И Достоевский тут ни при чем. Достоевский – он наш герой, он как раз немец. В том-то и дело. Но это – сложно.

– Ничего, разберусь. Объясни. Это же твоя обязательная программа, а для меня – факультатив.

– Как скажешь. По-русски видит Пушкин. Читал такого? Нет? Конечно, у нас если о русском, то Достоевский… А он пишет как раз по-немецки, он измышляет мысли о том, как мыслит русский, разделенный на части. Он мыслит моделями, а не разными сторонами цельного… Про проклятый русский вопрос о счастье вселенском и слезе невинного мальчика весь мир знает, а это формула. От формы. «…нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит» (А. Пушкин. Борис Годунов) – это содержание. Sinneszusammenhalt[120]. От слова «удерживать целое». А это – Пушкин.

Поскольку от таких слов лоб Клагевитца замыслился, коллега из «русского отдела» пояснил:

– Достоевский – это как Хафиз, переведенный Пургшталем и окисленный Гете. Ловишь суть?

– Да, суть поймал – мы склонны видеть в русском немецкое, переведенное на русский. А русского устроит Хафиз как Хафиз и Гете как Гете. Но зачем вам я, который Пушкина не читал и в этом русском так же мало понимает, как пуштун в свинине? Мое поле деятельности очень далеко и от литературных дискуссий, и от Украины, – опять состорожничал Христоф, хотя сообразил, куда клонит Людвиг – к Балашову с Логиновым. Или его все-таки прощупывает через коллегу собственная безопасность, прознавшая про встречу с Балашовым? Хотя, скорее всего, действительно Людвиг представляет неких «их», и «им» что-то известно, или они чего-то ожидают, и «им» нужны выходы на русских, нужны каналы, по которым можно будет передать нечто такое важное, что сможет отвратить катастрофу. Но каналы не прямые. Им нужны такие каналы, которые не будут русскими восприняты как игра и провокация. Но коллега Людвиг дал куда более простой ответ:

– Ты хорошо знаешь людей Востока, у тебя есть агентура среди исламистов. Раньше или позже без них не обойдутся. К тому же тебя не за что держать, ты бездетный, бессемейный. И даже от любимого пива готов отказаться ради прихоти малознакомого человека… Подумай, но недолго. Мы можем втянуться в войну с русскими со дня на день. Я не могу сообщить тебе большего, но некоторые наши союзники все делают для того, чтобы мы вышли в ней крайними. О том, как этого желают в Киеве, я даже не говорю.

Лоб Клагевитца замыслился. Уклониться легче легкого. Но не это ли – трусость? Не он ли обязался служить Германии, и не он ли сам обнаружил скрытую угрозу? Он по сути, по самой сути уже дозрел до того, чтобы согласиться со многим из того, что высказал коллега Людвиг. И огромный востоковед в штатском принял решение:

– Я подумаю. И я услышал тебя и вас. Вы можете ко мне обратиться. Но и ты сделай мне одно одолжение. Узнай побольше, что там сейчас с писателем Балашовым, как у него с Кальтенбергом…

Клагевитцу пришло на ум, что при определенных условиях и вне зависимости от того, провокатор Людвиг или нет, он без ущерба для себя мог бы использовать писателя не только в своих, так сказать, служебно-личных целях, как «понимателя Смертника», но и для прокладки в отношениях с «ними», в качестве своего канала связи с русскими… Писателей в России часто слушают более внимательно, нежели политиков. А подтолкнуть одинокого Балашова, Балашова-Пустынника, которому, похоже, Германия опостылела, к возвращению домой большого труда не составит…

Теперь уже коллега Людвиг, коротко всмотревшись в лицо Клагевитца, согласился.

Только на четвертый день забастовщики на железной дороге возобновили работу. Но Клагевитц и тогда не сразу сорвался в Гамбург. Он еще раз встретился с коллегой Людвигом. Встреча прошла в японском садике, неподалеку от комплекса музеев. Мостик привел двоих мужчин на безлюдный крохотный островок. Прозрачная вода журчала, играла на камушках, пьянила коралловым духом сакура. Крупные красные рыбины нет-нет, а поднимались к самой поверхности, чтобы послушать, о чем разговор. Они шевелили губами, советуя быть потише.

Пива в тот день не пили, а после недолгой встречи разошлись каждый по своим делам. Попрощались так: сперва коснулись друг друга сжатыми кулаками, держась на расстоянии двух вытянутых рук, как было предписано коллегам во время недавнего карантина, а затем – сблизившись, сцепив ладони и сомкнув локти, как бы назло некоему предписанию, по-заговорщически…

Клагевитц вернулся в гостиницу, откуда позвонил Балашову. Тот признался, что твердо наметил отъезд. «Тогда надо срочно повидаться», – сказал Христоф тоном, не предполагающим возможности отказа. После этого он отправился на вокзал, первым протиснулся в вагон электрички, немилосердно сдвинув локтями клику шумных темнокожих нахалов, уселся в кресло и поехал в Кельн. Там он вышел не на центральном вокзале, а раньше, в Дойце. В Дойце он назначил писателю встречу в лавке, торгующей азиатскими декоративными изделиями. Шестеро юношей тоже вышли из вагона и проследовали за ним. Клагевитцу вспомнился рассказ об учителе, ослепленном гением Гаусса. Не дойдя до подземного перехода, где стена у входа исписана граффити «Антифа», а в тоннеле днем темно, как в кабульском притоне, немец резко развернулся и направился навстречу клике. Оказавшись в пяти метрах от парней, он на пушту и на немецком предложил им идти с миром своей дорогой. В подтверждение собственного доброго намерения он извлек из огромного кармана телескопическую дубинку и с резким щелчком раскрыл ее на полную длину, а затем свистанул ею разок по воздуху. Такое действие произвело впечатление, но немец все-таки постоял пару минут, наблюдая, как клика удаляется. Когда те исчезли из вида, он продолжил путь твердым шагом человека, убежденного в своей правоте. В азиатском магазине он появился минута в минуту. Балашов уже был там. Магазин был похож на музей. За осмотром необычных изделий мебели и интерьера, размещенных в многочисленных небольших отсеках, отделенных друг от друга ширмами из бамбука и из бумаги, в окружении красных и золотых листьев, драконов и змей, гости провели больше двух часов. Время от времени они подходили к продавщице-малазийке и просили рассказать о том или другом предмете. Наконец, оба покинули магазин, оставив о себе приятное впечатление, хотя и не купив ничего.

Выйдя наружу, на свежий воздух, который еще доносил от дверей острый запах сандала Востока, Клагевитц спросил у своего спутника, верит ли он по-прежнему в торжество добра над злом, и в то, что не зря пришел в сей мир? Игорь, который и так выглядел крохой рядом с немцем, скомкался совсем. Он вопрошающе заглянул в небо:

– А я разве так верил?

Христоф ободряюще потрепал его по плечу и напомнил, как двадцать лет назад, здесь же, в Кельне, неподалеку от этого места, писатель выступал перед публикой и утверждал, что его любовь не может оказаться счастливой, зато когда-нибудь добро одолеет зло.

– Не помню, чтобы я верил в победу добра. Не помню… Но откуда? Да, вы тогда, в Бонне, в порту, намекнули, что знаете обо мне от тех иудеев, нет, от тех афганцев, от смертников… Неужели они запомнили это?

– Послушайте, господин Балашов, там был и мой другой знакомый. У него отличная память на лирику. Но это не важно. Я надеюсь, в России к вам вернется эта вера, господин Балашов. Мы же с вами должны спасти мир…

С этими словами Клагевитц мощной рукой прихватил Балашова за локоть, побудил к движению, довел так до остановки, дождался, когда трамвай увезет его в сторону левого берега, а сам вернулся на вокзал в Дойце. В ожидании поезда большой немец выдул три бутылки пива, поболтал с киоскером-турком. «Ну что, когда будет ядерная война? Ударят русские, если их зажмут в красном углу?» Турок задавал вопросы и сам на них отвечал, не очень-то обращая внимания на доводы немца. «Вы сначала загони́те Путина в угол. На карту надо глядеть, прежде чем лезть на Восток. В школе надо учить географию, чтобы потом не краснеть за всяких Бербок. У нас в Турции такую Бербок дальше уборщицы или базарной торговки не допустили бы. У меня сын учится в Анкаре. А старшая дочь – в Шанхае». Турок не забыл и про русский газ, и про цены на жилье в Кельне, и про то, что скоро вслед за железной дорогой встанет «фольксваген». Он изложил свои воззрения на деградацию Германии с самым радостным видом, как будто от ее благополучия напрямую не зависел его собственный кошелек. А Клагевитц не оспаривал его суждений, даже порой поддакивал. А сам говорил себе – все одно к одному. Одно к одному.

Через день после встречи у азиатов Игорь обнаружил в своей почте приглашение. Его звали на писательскую конференцию в Белград. Это не стало для него неожиданностью. Следуя совету Клагевитца, писатель разместил у себя на фейсбуке сообщение о своем участии. Взяв билет из Берлина на Белград и обратно, он принялся за сборы и в срок, по прошествии недели, ранним утром вызвал такси и – на вокзал. С собой у него был увесистый чемодан и рюкзак. В Берлине Балашов остановился на сутки, где навестил известного русского остеопата Токарева. Тот долго колдовал над писательским позвоночником, а денег отчего-то не взял. Вернее, взял оплату книгой. Наконец, Балашов вернулся в дешевый отель на Кайзердамме, где и провел вечер. У Кальтенберга и у Кайи он не объявился. Не позвонил, но написал в фейсбуке – «Возвращаюсь в писатели. Пригласили в Белград».

– Не нравится мне Балашов, мы с ним ошиблись. Не наш он человек. А что, если с ним свяжутся русские, или он сам оттуда махнет в Россию? – снова принялась капать на мозги шефу строгая сухая и бдительная прибалтийка после того, как прочла балашовский пост. Кальтенберг остался ей признателен хотя бы за «мы ошиблись». Он осознал, что ошибка – его. Это он польстился на манок величия в веках. Не на ту лошадку он сделал ставку, Балашов сильно подвел его. Но это не повод снять его с пробега. После Бучи процесс, как говорится, пошел и без него. Шестеренки завертелись, и никакому Балашову их не остановить и даже не задержать. Переговоры в Стамбуле сорваны. Русское протестное сообщество возмущено, Россия расколота, как давно не была, и последний русофил на Западе, наконец, осознал необходимость проведения нового Нюрнберга, теперь над Кремлем… Другое обеспокоило Кальтенберга. То, чем он не стал делиться с Кайей. Человек в Берлине, который с Кальтенбергом проводит консультации от лица германского МИДа, на последней встрече сам упомянул фамилию Балашова. Он намекнул, что у немецкой разведки снова обнаружился собственный интерес к писателю. Павел спросил, зачем разведчикам прозаик. В ответ человек пожал плечами: «Я думал, вы мне это объясните». Нет, Кальтенберг не мог этого объяснить. Но когда Кайа предложила последить за отщепенцем в Сербии и, если что, помешать его вылету в Россию – это не обойдется дорого, и сделать не сложно, – он отказался. Умный предусмотрительный бизнесмен решил, что дебит от этого может быть меньший, чем кредит от вреда, который ненароком можно нанести немецкой разведке.

Другое дело – Яго. Тот после конференции заимел огромный зуб, целый бивень на Балашова. И со временем обратился к Кальтенбергу с вопросом, контролирует ли олигарх своего писаку. «Отвечаешь? Смотри. В нем русский дух, как чеснок. Не вытравить». И тогда Дмитрий умыл руки. Нет, Балашов не его игрок. Его ему подкинули немцы. Так что если писатель мешает Яго и его организации, – это его головня, и ему карты в руки… А когда стало известно о поездке в Сербию, он сам связался с Яго и дал эту наводочку. Для очистки совести, впрочем, он напомнил про немцев… Хотя знал, что, пусть логово Яго здесь, в Берлине, но его могущественные друзья находятся далеко отсюда, и на немцев им, в общем-то, плевать. В этом Кальтенберг оказался прав. Яго немедленно направил своих хлопцев в Белграде «простежувати» за Балашовым и, если что, не дать мерзотнику улизнуть. Сердитые хлопцы взяли след, но… Балашова в Белграде не обнаружили…

В ночь Игорь выехал из Берлина в сторону Польши и уже к обеду оказался на русской земле, на КПП «Мелехово», а там и в Калининграде. Подивился ценам в аэропорту Храброво, скрепя сердце, взял билет и к следующей ночи уже был в Москве. До того мига как машина S7 не набрала ход, он не вполне принадлежал себе, а как зомби выполнял инструкции, полученные от Клагевитца. Но стоило колесам шасси оторваться от взлетной полосы, как действие гипноза исчерпалось. И тогда все прошедшие недели поплыли перед его мысленным взглядом, и не чредой последовательных событий, а разом, одним явлением целой жизни. Когда-то Логинов описал сущность человека интегралом, взятым по контуру жизненного пути вокруг его особой точки. Полет длился около двух часов, машина облетала запретные земли Европы. В иллюминатор хорошо видно полосы ночи, разделяющей свои наряды на черный и фиолетовый. Под ночью угадывалось море гладкой воды. За водой никогда не скучно наблюдать. За собой в особой точке жизненного пути – тоже?

Во Внукове Балашов дождался чемодана, поначалу перепутав его и едва не унеся с собой чужой багаж, а когда вышел из зоны контроля, то уселся на чемодан в некоторой растерянности. Оказалось, что он так и не решил, куда ему ехать и что делать. После разговора с Клагевитцем, состоявшегося в окружении львов, драконов и змей, он ни разу не озаботился этим и ни разу не испугался, что останется на улице. Одна забота тогда захватила, пленила его – как благополучно выбраться из Германии и донести до Родины тот куст соображений, которым нагрузил его немец. Нагрузил или доверил? Со слов немца вышло, что Балашову грозит беда, которую ему готовят русские заговорщики за отступничество от дела Кальтенберга. Но спаситель узнал об этом от добрых друзей из соответствующих служб и поспешил на помощь. Он специально ради этого вернулся из Афганистана. Однако спасение – не безвозмездное. Балашову надлежит вникнуть, осознать то, что происходит, и быть готовым нечто предотвратить. Это не шиза, это судьба и это миссия. Миссия – для избранных… Игорь вспоминал тот разговор в Дойце. Слово за словом. И лицо, изменившееся, безбородое, оставшееся беззащитным лицо немца, его белокожий подбородок. Честные глаза, в которых – забота и сочувствие. Да, именно безбородое – беззащитное. Игорь поверил. Он не считал себя наивным и неопытным, он прошел школу мироновщины, но то, что ему рассказал Клагевитц, не входило в противоречие, а напротив, дополнило то, что он видел и слышал в Берлине. Больше того, метафизически так и должно было случиться – приход в их мир Смертника в новом качестве востребует новой «мироновщины» и его, Балашова, участия. А угроза жизни оправдала бы его возвращение и сняла бы с него клеймо неудачника, не сумевшего даже заговорщикам Кальтенберга оказаться нужным. Угроза жизни метафизически подтверждает его миссию. Это Клагевитц еще про записи Уты Гайст не знает!

Игоря из нирваны на российскую, московскую землю вернул полицейский. Молодой человек поинтересовался, чего дожидается пассажир, прибывший в столицу, но не спешащий туда. На страже порядка был ладный мундир, сам он – вежлив, трезв и уверен в себе. В руке – рация. Услышав, что пассажир вернулся на родину, где давно не был, полицейский попросил паспорт и без нажима уточнил, знает ли репатриант, где нынче бросит кости? «Конечно», – легко соврал Игорь и неожиданно назвал имя известного журналиста и старого приятеля Паши Кеглера. Молодой человек улыбнулся, взял под козырек: «Добро пожаловать в Россию. Поезжайте к Кеглеру. А такси возьмите по Яндексу, выйдет бюджетней». «Что такое взять по „Яндексу“?» – смутился Игорь. Полицейский вздохнул и повел гостя столицы в ларек «Мегафона». Обретя там связь, Балашов действительно набрал номер Кеглера. Тот бодрствовал.

– Отменно! Приезжай, я как раз один, – отозвался Паша так, словно гость к нему ехал не из Германии, а из Мытищ или Балашихи.

Желтый «фольксваген» повез Игоря в недра большого города. По пути пассажир искал признаки войны, воюющего народа – и не находил. Улицы, дома, звуки, доносящиеся до салона машины, когда она замирала на светофорах, песни из радиоприемника, яркий, транжирный свет фонарей – все это было мирным, щедрым, даже чрезмерным… и незнакомым. Москва, которую он себе рисовал карандашом памяти, с каждой минутой пути отставала и отставала от нынешней, настоящей. Так лодка, колышащаяся возле берега, отстает от корабля, ушедшего из порта в большое плаванье.

Яго пребывает в здоровом возбуждении, то есть в возбуждении того рода, которое прибавляет уверенности, а не отнимает силы. Спортивное возбуждение. Арийское… После Бучи дело пошло. Покатилось под гору. Формула принципа, которого придерживается Яго, проста. Это, как говорят немцы, фаустрегель. Если дело идет, оно должно бежать, если бежит – то лететь, если летит – то ему надо придать качество гиперзвука…

Тем паче украинца взбесило исчезновение Балашова. Другой его принцип – не пренебрегать мелочами и не оставлять без мести любое сопротивление. А Балашов – не мелочь, и это Яго стало ясно, как только они встретились взглядами, глаз в глаза. «Кальтенберг или устал, или схитрил и играет в одну игру с осторожными, трусливыми немцами. Но с „Димоном“ (так Яго прозвал Кальтенберга) расчет наступит позже, когда наступит час для „второй стадии“ операции. А с Балашовым можно не церемониться и не откладывать месть в долгий ящик. Он – фигурка не политическая, а метафизичеки вредная, русской гнилью прогнившая на корню, как старый зуб мудрости. Зуб мудрости мешает и требует удаления». Яго продекламировал такой текст перед зеркалом, верный еще одному принципу, который стал привычкой, въелся в нутро, – проговаривать собственные перлы как бы для публики, для большой публики – зала или стадиона, – отпечатывать их на лбах тысяч слушателей и зрителей. Губы приучены артикулировать ударные слоги и окончания фраз, как положено истинному оратору. В подвале особняка без вывески, где разбит один из офисов «Глобаль Тор» – полумрак, освещение скромное, но это по душе Яго. Его необычное лицо в таком свете приобретает сатанинскую значительность, превращая невидящий глаз во всевидящее око.

Узнав, что Балашов не появился в Белграде, Яго сразу сообразил, в чем дело. Раскинув мозгами, он поручил своему помощнику Карлу узнать на польской и на эстонской границах, не появлялся ли там этот субъект. Когда украинец убедился в том, что Балашов ускользнул в Россию, в Калининград, то не пожалел времени и сам, лично, перелопатил все, что он сумел разыскать о Балашове, и снова в который раз нашел повод похвалить себя за проницательность. «Я не ошибся. Охранитель Пушкина являет собой свидетельство того, что немецкая разведка, с Кальтенбергом или без него, ведет дела с русской разведкой, и плевать ей на войну. Скорее всего с ГРУ… Каким-то образом это связано с Афганистаном и со Смертником. Вот она, метафизика, в действии – охранитель Пушкина, сладенький наш русачок, по уши влез в мою войну». Яго убежден, что его необычайная проницательность, его многократно проверенная способность выявлять суть врага задолго до того, как она успеет проявиться, – это проявление его связи с оккультными силами… А вот еще одно подтверждение – среди всего массива сведений о Балашове, которые он затребовал, одно оказалось особенно «дальнобойным». Оно пришло от молодого компьютерного монстра, которого хитрые друзья Яго из штаба Смоленса определили в Кабул, в самый центр информационного Вавилона, и, следуя стратегии Яго, объединили со Смертником. Согласно сообщению из Кабула, напарник компьютерного монстра, известный боевик Зии Хана Назари, лично знает Балашова, он встречался с этим мерзотником в Кельне… Балашова этот замечательный мужчина винит в том, что ничтожный комарик сумел смутить дух достойного воина и помешать осуществлению великого замысла. Так он достоин быть сваренным в смоле, этот каштанчик Балашов… В сообщении Чеченца Яго также видит подтверждение собственной гениальности – человек, обладающий даром провидения, вычеркивает случайности из объяснений сущего… Главное – следить за сущностями. Если «комарику Балашову» оказалось по силам высосать крови у Смертника, то кто он, как не посланец той самой сущности, которая будет противиться его, Яго, замыслу?

И тогда вступает в силу еще один принцип Яго. Он заключен в названии «Глобаль Тор» – для украинства нет границ на земле. А, значит, никакой веры в добро и в добрые намерения. Вера – исключительно в собственную силу, в силу без границ. Одна из множества рук силы – сила мести. Яго представляет себе такую картину: Балашов гибнет под памятником Пушкину, который установлен в центре Москвы. На макушке Пушкина – голубь, Яго помнит птицу, ему приходило в голову, когда он бывал в Москве, что голубь – тоже изваян, что он забронзовел. Балашов стоит перед Пушкиным, шеепреклоненный, и тут столп накреняется и рушится. Лучше всего, символичнее – как бы сам собой, без взрыва или троса, который стянет его с пьедестала… Яго глухо смеется, глядя на тусклое отражение в зеркале. Он смеется не над Балашовым. И не над Пушкиным, чья курчавая голова увенчана голубем. Смеется он… над Смоленсом. Самоуверенный американец считает, что он в украинском деле – великий кормчий и может лепить новый мир руками Яго. Нет. У Яго имеется принцип, что друзья раньше или позже станут врагами. В раю героев тесно. И постепенно, незаметно, сами Смоленсы окажутся охваченными сетью, имя которой – вселенская, глобальная Украина. Простой пример – Смоленс считает, что компьютерный монстр, рыжебородый Чеченец – это его детище и он – его патрон, его босс. Также он думает о самом Яго и даже о «Глобаль Тор». Через нее он рассчитывает вести комбинации против своих врагов и против конкурентов. Как бы не так! На самом деле теперь это Яго на доллары Смоленса опутывает мир своей сетью, а Смоленсы расширяют ее, не допуская, что опутывают и сами себя. Это Яго подловил американского чиновника от разведки на ревности к англичанам и убедил в плане создания нового человека в бесхозном Афганистане. Это Яго убедил в замысле вооружить нового человека универсальным оружием Смертника. Это Яго подсунул Смоленсу Чеченца. Хорошо, не он один, а они с Хамидом. Хамид хорош на долгие пакости русачкам. Сла-аденький британчик. Серогла-азенький. Но придет час и для похорон сероглазенького британчика… А пока за всеми комбинациями надо не забыть про «комарика»…

Странная история. Балашов уже неделю, уже две бродит по Москве, а не повидался ни с Машей, ни с Логиновым. Он бродит, как хмельной или, точнее, как переболевший тяжким недугом, еще слабый и растерянный. Он не узнал города. Метро – не то. Метро – это память, заключенная в понятную микросхему с названиями узлов. Сине-красно-зеленый – это «Площадь революции». Фиолетово-оранжевый – это «Площадь Ногина». Или «Кузнецкий Мост?» Нет, этот узел – фиолетово-красный. А что такое станция «Балтийская?» Что за дуга цвета бирюзы? «Парк Победы» с загогулиной, с расщеплением простоты? С расщеплением памяти? «Деловой центр?» Что-то от лондонской подземки… А какое метро может быть в «Лианозово?» Там у бабушки была дача, где летом мимо Игоря ходили задумчивые высоколобые мужчины. Они гладили его по затылку, играли с женами в бадминтон, а их дочки колесили меж сосен на великах и показывали ему язык. Запах свежей земли после дождя…

Бродя по Москве, Игорь ищет в ней признаки войны. Запах ее пота, если не крови. Но нет, вагоны метро по утрам и вечерам наполняет запах другого пота – это едут по утрам трудяги из Средней Азии, едут на стройки и на кухни едален, чайхан и японских ресторанов, а вечерами – в свои муравейники. Балашов услышал и запомнил слово «человейник», увидел, что это такое. Это состав метро, поставленный на попа. А войны нет, и это возбуждает организм мозга, неспокойный, пришедший в состояние пульсирования. Уже захотелось встретить возле метро молодого человека без ноги, со злыми глазами, чьи белки налиты кровью, и показывающего средний палец студентикам в брючках по щиколотку, пролетающим мимо него. Да пусть уж просто солдатик с шевроном «V» на плече… Никого. Наконец, возле «Водного стадиона» он обнаружил человека в тельняшке и телогрейке, без обеих ног. Тот просил милостыню у входа в метро.

– Что, Изюм? Харьков? – спросил Игорь.

– Пшел отсюда, чудила, пока костыля не огреб. Переезда в Железнодорожном не хочешь?

Игорь ушел, услышав вдогонку слово, которое показалось ему похожим на «Гудермес»… Ему впервые тогда подумалось, а где здесь его Катя сумела найти патриотов? Выдумала их? Или Сучковы – это фантазия Маши? Где те, которые оттяпали Крым и рукоплескали приросту Донбассом? Что, если войны нет, а он купился на телевизионную картинку, которую ему показали в Германии? А, главное, кому здесь можно рассказать о том, что он узнал, что выяснил про Бучу? Этим студентикам в штиблетах на босу ногу? Еще снег не стаял, а они уже по летней моде, и им все нипочем. Какая Буча, дед? Или соседу в вагоне? Он и по-русски может не понять. Станция «Автозаводская», улица Велозаводская. Маленький Самарканд? Или Маргелан? Или Джелал-Абад… Опять же в вагоне метро (он отправился на Чистые пруды, чтобы оттуда прокатиться днем, засветло, на трамвае по знаменитому маршруту, соотнестись хоть так с городом своей памяти) ему померещилось слово «Буча». Мужичок в рыжем дутике с крупной надписью Kemp David разговаривал с женщиной, с женой. Игорь придвинулся к мужичку со спины поближе, грудью примял дутик, вслушался с жадностью вампира, учуявшего живую теплую кровь. Но, сколько ни напрягал он слух, никак ему не удавалось разобрать, о чем они говорят, где тут Буча – речь у обоих беглая, блеклая, серая. Мышиная речь. Он попытался через мужнино плечо прочесть по губам женщины. Косенькое лицо, мелкая нижняя губа. Что там прочтешь… Но глаза – опасные, живые, зеленые, как у кошки. Она злилась на мужчину, а тот кивал затылком, что дятел. Мешал Игорю слушать. Вдруг он подал плечом назад, в грудь Игорю. Развернулся. «Че те, батан? Че трешься как к тете?» – тихо и очень зло выговорил сквозь щель между передними зубами. В такую щель могла бы проскочить мышь…

– Вы говорили про Бучу? Мне не послышалось? – отодвинувшись на полшага, ткнувшись спиной в чей-то локоть, спросил Игорь.

– Че? Какая Буча, на хрен?

– Ну Буча, под Киевом. Буча.

Пассажиры стали оборачиваться, вслушиваться.

– Ты че, паря, хохол? – вздернулся мужик. Тут зеленоглазая прихватила его за ворот куртки и дернула так, что ворот оказался на локте. Развернула мужичка фасом к себе. Ядро она в юности толкала, что ли?

– Коль, схлынь. Вишь, не в себе. Какой он хохол… Наш. Может, умер кто. Отлынь. Своих тараканов мало?

– Много. Твоих, – огрызнулся Коля, оправил куртку, от Игоря отстал. А тут и станция подоспела. Какая – без разницы. Игорь вышел, люди расступились, дав коридор. На трамвай он не сел, а пошел пешком. Ноги сами привели его на Тверскую, к опекушинскому памятнику. Балашов подошел к нему со спины, проследовал мимо. Глаза сами собой прочли слова надписи: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, // И назовет меня всяк сущий в ней язык…»

И вдруг дурнота подступила к горлу, Балашова едва не вырвало. Он зажал рот ладонью и побрел, шатаясь, дальше. Побрел и бродил до самого вечера, и так до дома Кеглера добрался на своих двоих. Ноги отваливались. Паша селился на «Автозаводской». Той ночью Игорю приснилась собака. Это была собака с черным длинным носом, как мироновская овчарка на Ладоге. Собака бежала по московской улице мимо пятиэтажек. Она забегала во дворы. Один из дворов был похож на тот, где прошло Игорево детство. Доминошники лупят по корявому столу, приподнимая луженые зады с дощатых скамей, прибитых к бревнам. В брючинах – занозы, доски грубые, неотесанные. Не Германия. Собака лает на мужиков. Бежит дальше, мимо мусорки, мимо детской площадки. Поднимает лапу у качелей, а затем – у песочницы. От мусорки за версту несет рыбой-треской. Собака чихает. И так – от двора ко двору, тек и тек сон, как вода из забытого крана. И вот навстречу собаке идет человек. Бродяга. На нем куртка-дутик. Дутик вызывающего оранжевого цвета. В человеке спящий угадывает самого себя. Собаке не по духу встречный. Она лает на него, бросается. А он что-то спрашивает у нее, только не слыхать. Цапнуть его собаке – страшновато, она пропускает его и бешено лает вслед. Он уходит, но не во дворы, а прямо, куда-то за близкий горизонт, и она, потеряв его из виду, бежит по своим делам. Вот и все…

На следующий день, днем, к Игорю приехала Катя… Да, встретился он только с Катей, и неловко прошло их свидание. Да, поначалу обнялись как родные, как и следует. Да, радость прилила к сердцу в первые минуты и тепло охватило орган души. А затем – охлаждение. К чему выстриженный висок? А? Зачем выбелила волосы и наклепала на шею орла? Спасибо, что не тюряжная татуировка, а переводная. Не тюремная, а моряцкая? И на том спасибо. Отцовский взгляд измерил высоту парняцких ботинок а-ля милитари. Не оценил. Что? Русская идея? Снова?

Встретился с Катей Игорь у Паши Кеглера, где с самого прилета обосновался, где осел, как соль на дне стакана. Говорили в гостиной, а хозяин, то есть сам Кеглер, ушел на кухню и хлопотал о чае, чтобы подсластить балашовскую соль. Катя-то к нему и прежде приезжала уже. Бывала. Любит она на табуреточке присесть и похрустеть вафельками, как маленькая. Восторг – русские вафельки! Русский сахар! На вкус другой этот сахар, белее и слаще… Боже, майн готт, русский зефир! Круть! А печенье «Юбилейное»! Красс! А еще забраться на топчан и ножками в тапках поболтать. Тапки огромные, мужские… А еще – поделиться своими мыслями. Видно Кеглеру, что ни деда, ни бабушки не случилось в ее жизни. А у него – случилось, ему повезло. Зато после туркменского узилища, побоев и зимних ночевок в холодной своих детей Паше завести не суждено. Вот он и окружает опекой чужую девочку. Тут и вафельки, и варенье – откуда что берется в мужицком хозяйстве? Но главное – послушать и поддержать. А что? Девочка ищет себя и идет в правильном направлении. Она несет свой воинственный образ по улицам Москвы, и что? Идет война, нужна победа, нужен разгром врага и там, и здесь. А здесь, а на Москве кое-кто курит бамбук. Русская идея этому «кому-то» не мила… Так считает сам Кеглер. Это здорово, что в Германии как в морозилке сохранился в девочке вот такой наш, молодой боевой дух. А то, что она этот дух и образ предъявляет Маше и ее приятелю Логинову, этому гусю лапчатому, а они ее отвергают, не понимают, – это говорит только об одном – они сами еще не мобилизовались в должной мере. С Маши, конечно, какой спрос. Хотя была и в ней искра когда-то. И вот тут еще и отец семейства сваливается, как ком снега на голову. Сидел бы себе в Кельне со своими релокантами! Здесь знают, с кем водил дружбу этот возвращенец. Как там с Кальтенбергом? Видели фотки с форумов…

Действительно, Паша приютил Балашова и ничем не проявил недовольства, не показал стесненности. Собственно, не испытал он ни недовольства, ни стеснения, напротив, ему польстило, что возвращенец на покаяние (так он воспринял решение Игоря) пришел к нему, в его храм. За одним исключением – его раздосадовало вторжение в их с Катей отношения. С какой стати он «лечит» ее за «шнитт»[121], за «чеботы»? А ему чем русская идея не угодила? Ему бы помолчать в тряпку! Девочка – огонь! Правильная. Так беседовал сам с собой хозяин «храма имени московского холостяка», вслушиваясь в разговоры, которые доносились из гостиной, и сдерживая себя, чтобы не вмешаться на стороне Кати.

Закончилась встреча скандалом. Катя убежала, переполненная гневом, разочаровавшаяся в родительской черствости, в косности и даже в мещанстве! Паше было известно, что Катин духовный наставник по имени Герман учит видеть в мещанстве и в олигархии корни фашизма и космополитизма. Собственно дядя Паша с этим согласен.

Когда дверь захлопнулась, так что тарелки подскочили на столе со звоном, Павел уселся напротив Балашова, придвинув стул поближе, лоб в лоб:

– Ну что ты устроил, Валентиныч! Девочка себя ищет, а ты ее – как рыбу тротилом… Она Родину учуяла, надежду нашла и себя в ней. Вот такая сейчас родина. Вон сейчас наверняка в свое прибежище от вас с Машкой устремилась. Куда? Да наверняка в «Колесо». Там молоденькие патриотки пользуют легкие коктейльчики. Безобидное место. Есть и другая тут, типа, антиродина, она под бочком, рядом. Она рвется туда, эта антиродина, откуда даже ты сбежал. Ты сам найди хоть какую-то, а там посмотрим. Катя посмотрит. А так вы с матерью ее до «Белого орла» дотолкаете. Смотри… Что, вид безумный? Ты еще спасибо Господу Богу скажи, что попа без пирсинга и без всяких там разных афрканских страстей.

Игорь сам уже готов был согласиться с Павлом. Он посмотрел на него, как побитая собака. Одно не вмещалось в его сознание – как случилось, что Паша Кеглер, тот терпила и пустой человек, превратился в мудрого, в понимающего учителя, который теперь поучает его и прав, прав, прав ведь… Зря стал он цепляться за внешний вид. И про ее настрой – при первой встрече – зря. Как-нибудь позже, аккуратнее, тщательнее. Хотя поговорить надо, надо поговорить, откуда в ней такой радикальный милитаризм, откуда она берет установку, что все в Москве – мещане, предатели, откуда это слово – «договорняк?» Он не узнал свою девочку, хотя в Кельне она не была паинькой. Балашов испытал горечь о того, что не служит для дочери авторитом, и не предъявил ничего, что смогло бы навести мостик к ее душе. А душа есть. Точно есть душа.

– Паша, коньяк дай!

– Хочешь водку?

– Можно.

– Нужно. Но смотри, не запей. Ты какой-то скукоженный, смятенный… А помнишь, как ты меня в слабаки, в «чинарики» записывал?

– Не забыл? Давно это было.

– Давно. Я такой и был тогда. А теперь видишь как? И ты еще поднимешься, – решил поддержать Балашова Павел. Была и задняя мысль – хотелось «предъявить себя» гостю. А то живет и будто не заметил, у какого уважаемого теперь человека он обосновался. И дочь его не случайно сюда ходит. За «русским зефиром». И он вызвал желаемый вопрос:

– А что теперь, Паша? Ты теперь признан. Ты помудрел. Ты в тренде, ты за войну до победного конца, я слышал твой комментарий. На Берлин пойдем, Лондон волной утопим… Кате нравится, я понимаю. А я кажусь крошкой, пылинкой на столе. Смел ладошкой, сдул – и нет меня. Я не уничижаюсь, я не понимаю… То есть понимаю, что не вмещаю. Я столько узнал и такое, о чем рассказать не могу, а написать должен. И тоже не могу. Не вмещается в меня все-все. И так разрывает, а тут еще Катя дыру пробила.

– Снова жалеешь себя?

– Ты прав. Хотя не о себе. Просто не вмещается… Такое происходит… Ты не понимаешь. Взятием Рейхстага не победить, вот что! Хотя и Рейхстаг поди возьми, там сейчас такая сила, а вы от Харькова отошли, от Киева отошли. Тех, кто вас ждал, там теперь на капусту крошат…

– Конечно! При нынешних министрах и генералах отошли. Они же бизнесмены, а не государевы служители. Так что я не в тренде, как ты выразился, а на самой передовой. За это уважают. А Катя – ей здесь по-честному. Понимаешь такое слово? Вы с Войтович молодцы, ребенка в понятиях вырастили, нормальной девочкой. Вот она к правде и тянется. Вот и ты, Валентиныч, не крошка. Ты из времени выпал, ты как золотой, который в снег из кошелька выпал. Снег стает – найдешься, – Павел решил снова утешить на свой лад Игоря.

И Балашов испытал благодарность к Кеглеру. Благодарность, но и зависть. И он снова не возразил. К тому же Игорю показалось, что Павел – тот единственный человек, который мог бы его выслушать и попытаться понять. Не его понять, а то, что в нем, что он через границы провез в своем хранилище мозга. И, конечно, все-таки признать за ним хоть крохотный, но героизм – героизм отказа от предложения Кальтенберга. Так что не мещанин он и не трус и уж тем более не предатель. Но Кате ведь этого не объяснить, она о Кальтенберге могла и не слышать… Ожидать, чтобы Катя ли, Кеглер ли, Маша ли угадали другое героическое в его нынешней фигуре, чтобы они признали, что снова его вынесло на гребень девятого вала истории, он не мог. Мог только помечтать…

– Ты думаешь? Найдусь не найдусь… Не в том дело, пойми.

– А в чем? – по инерции спросил Павел, хотя в тот час совершенно не собирался вникать во внутренний мир Балашова. Близился вечер, привычно хотелось куда-нибудь в бар, на Пятницкую или на Ленинградку, где встретишь брата-обозревателя, а лучше сестру-журналистку… Но за утрату бдительности Кеглеру пришлось заплатить – Балашов взялся рассказывать историю, которая гнетет его. О Лондоне, о Берлине, о побеге, в котором было нечто героическое. Две недели он не решался «грузить» хозяина, понимая, что не всякий захочет набивать свой карман чужими камнями. Может быть, оттого он и бродил по городу в одиночестве – чтобы избежать соблазна поделиться… и не найти отклика. Да бог с ним, с откликом, просто слушателя… Он боялся не найти понимания у Логинова. Боялся, что тот посмотрит на него сверху вниз, с высоты своих мытарств, и срежет двумя словами: «Запоздал ты с возвращением, моя рота уже без тебя бьется в окружении». Боялся Маши, ее взгляда с прищуром, ее оценки – что, мой бывший, карабкаешься в лигу настоящих мужчин? И вот с ним говорит и слушает его чужой знакомый. Не Маша, не Логинов.

Игорь изложил события последних месяцев, стараясь оградить слушателя от собственных переживаний, с ними связанных. Поэтому вышло нудно, но долго. Игорь не заметил, как, раскрываясь перед Пашей, наступает на старые грабли. Паша слушал, и чем дальше, тем внимательнее. В его душе, потертой годами и тюрьмой, зато позолоченной поздней славой, жил-таки чуткий журналист. Журналист Кеглер с первых слов поймал фарт. Это же не всякий разведчик выведает то, что досталось везунчику-страдальцу, писателю-одиночке… Или он – разведчик? Но разве сливал бы он тогда Паше такие тайны? Или как раз нужно ему вот так слить? И тоже удача. Пашина удача. Кто ж сольет лучше Паши! Вот почему малохольный приземлился тут и носа к своим не кажет… Не такой уж он малохольный! И у Паши Кеглера тоже не вспыхнула в памяти красная тревожная лампа, не просвистела от виска к виску сигнальная ракета – и он вслед за Балашовым пошел прямиком на грабли, будто позабыв в новом приступе азарта, как однажды, двадцать лет тому назад, рассказ Балашова, будучи обнародованным в форме сенсационного интервью, едва не привел к гибели самого журналиста. А уж сколько неприятностей принес…

Через два дня на радио «Говорит Москва» Павел Иосифович Кеглер, матерый журналистище Паша Кеглер, поведал широкой публике о том, что выведал у надежного источника на условии анонимности. Кеглеру дали целый эфирный час (с разбивкой новостей и рекламы, конечно), и он рассказал о кознях кальтенбергов, которые готовят против России свой Нюрнберг, чтобы перечеркнуть тот Нюрнберг, прежний… Паша обозначил этот план анти-Нюрнбергом. И, ясное дело, о Буче. Все то, что никак не вмещалось в организм сознания Игоря Балашова, в изложении Паши Кеглера вышло просто, ясно, прямолинейно, как радиальная линия на давней схеме московского метро – «Автозаводская» – «Речной вокзал». Или как там было? Буча как пролог, как стартовая площадка для Антинюрнберга. Немецкий проект. Конечно, немецкий. Это же проект реванша. Мы же не забыли слова канцлера Германии Шольца о том, что теперь немцы могут забыть о своей вечной вине. Теперь русские понесут этот немыслимый груз! Слова были сказаны[122] сразу после начала специальной военной операции. Это же Шольц выступил перед бундестагом с речью, в которой объявил о смене эпох и дал добро на специальный военный бюджет в сто миллиардов евро… Ведущая, симпатичная и бойкая девушка, долго кивала головой, выражая согласие. Лишь на одном порожке Паша едва не споткнулся. Что это за оружие против русской идеи, которое якобы создается кальтенбергами и их кураторами? Никаким оккультистам не по силам расколоть щит веры русского человека. Русской идеи… – возразила девушка. Уперлась, мол, да, был искус либерализма, но он ведь проходит, пелена спала… Многие пытались и новым оружием, и старым, так что кладбища от Севастополя до Парижа и Веймара именами желающих пестрят. Немецкими, французскими, английскими. Ерунда, не станут кураторы тратить на какое-то ментальное оружие свои деньги… Паша и сам был не уверен в этой части балашовского рассказа. Что за украинец-циклоп, который всем рулит из Берлина? Он и не собирался упоминать об этом, излагая свое расследование (так ведущая обозначила жанр кеглеровского выступления), но будто какой-то черт толкнул его в спину или потянул за язык. Не черт, а девушка. «А роль украинских нацистов в этом просматривается, – так, без энтузиазма даже, а, скорее для порядка, поинтересовалась она, – Германия ведь отрицает суть нацистского режима на Украине». Вот тут Пашу едва не занесло с прямого маршрута на обочину. Тут он принялся нарезать винегрет из оккультистов-нациков, айтишников, смертников-афганцев… Хорошо, ведущая вовремя его «сбросила» на рекламу, а после новостей вернула в Германию. Ей хотелось побольше про реванш и про Шольца. И вид у Олафа – как у старого нациста. Каску бы на него эсэсовскую – подойдет. Под занавес ведущая, впрочем, сама вспомнила про укронацистов, мол, у них и у их хозяев мечта – извести русский дух. Но благодаря расследованию Павла Кеглера и работе многих других людей на журналистском ли фронте, или на фронте Донбасса, нет у них иного пути, кроме как на кладбище.

Был в жизни Паши Кеглера период, когда у него в квартире обитала кошка. Балашовы уехали в Германию, мама умерла, стало так одиноко, как на луне. Ночами вспоминались месяцы, проведенные в состоянии тыквы, которую ногами пинают, перекатывают из угла в угол вольера, куда запиханы шакалы, гиены, лисы. Они тоже боятся пинков людей, обутых в тяжелые ботинки. Но им любопытно, как гоняют тыкву… А кошка Мява появилась в квартире сама собой, как из воздуха. Он пришел – она сидит. Видимо, незаметно проникла, когда он выходил. Она предстала маленькой умной женщиной… и прожила у него двадцать лет. Да, это была очень умная и по большому счету верная долгожительница. Она привязала к себе Кеглера, и, кто знает, не из-за ее ли ревнивого взгляда в его жилище не задержалась женщина, жена… Под конец жизни Мява болела, однажды ей пришлось делать переливание крови, которое обошлось Паше в сумму, близкую к цене автомобиля. После присоединения Крыма к России, после защиты Севастополя от украинцев Паша вечерами осел дома, на диване, у телевизора. Он брал на колени Мяву и, гладя по шерстке, «объяснял политику». Это возымело на кошку странное действие – она стала уходить в ванную комнату, в уборную, там она забиралась на раковину, лапкой била по крантику холодной воды, пускала воду и бесконечно долго глядела на холодную струю с философской задумчивостью. А когда Паша из экономии стал заворачивать крантик потуже, Мява помутилась рассудком. Она злилась, начала больно кусаться и чахнуть. Однажды она прокусила Паше насквозь ладонь. Он отвез старушку к ветеринару, и тот вынес жестокий вердикт – опухоль в мозгу, гуманнее усыпить. Паша вернул Мяву домой. Он руководствовался мыслью о том, что если бы в туркменском вольере, в Оводон-Депе, его-тыкву предъявили вот такому лепиле, тот бы тоже дал совет «гуманнее усыпить»… Кеглер в горестном состоянии духа сел на кухне, наполнил стакан, только даже водка не выручила. Страх одиночества – верный спутник любви к живому, если это любовь не к себе. И вдруг до него донеслись непривычные звуки. Это были приглушенные звуки ударов. Как будто деревянными молоточками, обернутыми в тряпье, стучали по кости. Паша пошел на звук и застал такую картину: Мява отчаянно лупила лапой себе по морде. Первая мысль – да, окончательное помутнение рассудка. Уже было вмешался, но тут, на его глазах, из крохотной пасти выскочил зуб. Клык. Кошка вышибла его лапой, предварительно расшатав тычками. После этого кошка поправилась и достойно прожила еще шесть лет. Паша больше не заворачивал крантики, а она не кусалась.

К чему эта история? Бог ведает. Выйдя из огромного здания Дома радио на Пятницкой, Паша заглянул в Гроссбир, что в Большом Овчинниковском, заказал эля и… выдохнул. Дело сделано. Он был уверен, что вскоре, уже назавтра, ему примутся звонить журналисты разных изданий, просить интервью. Тревоги не было. Сомнений – тоже. Разве что едва-едва дала о себе знать досада на себя за минуту бормотания про ментальное оружие… А еще почему-то ему вспомнилась Мява. Ее клык, лежащий у него на ладони, возник перед глазами. Через полчаса ему позвонили с RT, еще через час – с «Первого канала». Он согласился, про себя решив, что уж там в блудняк с циклопами не даст себя затянуть.

Володя Логинов с Машей Войтович не жил и в любовную связь не вступил. Любовная связь… Что это? Еще недавно воспитанные люди использовали такое словосочетание. Нынче оно снесено на свалку. Не спит с Машей Вова, вот так. А видеться стали часто. По кафе да ресторанам не шляются, а сиживают у Маши на фатере. То на кухне, то в большой комнате. Большая комната – так еще говорят редкие москвичи. В Москве такие комнаты снова стали называть гостиными. Кати дома не застать, на рестораны никаких зарплат не хватит, а у Логинова в его берлоге – Мирвайс. Парень завел себе подругу из своей «Лумумбы» (так Логинов по старинке и с насмешкой называл РУДН), красивую узбечку из Ташкента. Не в общежитии же им время проводить… А у Логинова не легла к узбечке душа, только не мешать же сыну своей кислой миной на лице, а над лицом он не властен.

А Маша ждет приходов Логинова. Ей нравится, что у него снова «горит глаз». Ей это по душе. Глаз мужчины вспыхнул, когда он занялся в фонде своим делом.

В фонд Логинова еще зимой пристроил Раф Шарифулин. Шариф стал почетным пенсионером и заместителем председателя Союза ветеранов «Вымпела». Слово его среди «старых волков» ценилось. В фонде до прихода Логинова жили себе тихо, дышали ровно. Проводили конференции. К примеру, так: «Русский язык в Центральной Азии. Успехи и перспективы». Или так: «Роль и перспективы мирного атома в энергетике Центральной Азии». Обязательно перспективы и непременнно – в Центральной Азии. Спонсоры на большее денег не давали, да и незачем. Сотрудникам хватало, хватало и на офис возле метро «Аэропорт», и на то, чтобы устроить достойный фуршет для какого-нибудь нужного гостя из Бишкека или Астаны, обрадовать его бутылочкой хорошего виски. С каких пор так полюбили виски русские, казахи и киргизы? Спокойная работа для заслуженных бывших сотрудников… Логинова взяли под новый проект в качестве специалиста по Афганистану. Его дело составлять отчеты, где в форме, доступной для понимания неких ему не известных партнеров, требовалось описывать события в этой стране, которые так или иначе могут оказаться важными для российской политики и бизнеса. Именно так ставилась задача. Шариф намекнул Володе, что под его проект что-то подкинули фонду Титычи, а за это председателем правления фонда пришлось избрать их «мальчика». Мальчик Женя (Логинов с ходу окрестил его Женьком) был лет пятидесяти от роду, обременен тремя малолетками и недавно, как только в Старом Свете началась кампания по изгнанию российских дипломатов, был отозван из загранкомандировки в одной тихой европейской стране, где он «под прикрытием» лет пять просидел в диппредставительстве, перекладывая бумаги. В дела фонда Женек не вмешивался по причине их полного непонимания, зато и здесь ходил с какими-то бумагами туда-сюда. Вид при этом он имел самый начальственный. Его долговязость часть сотрудников постепенно научилась признавать за высокий рост, а одутловатость и отсутствие запоминающихся, крупных черт на челе – за неприступность и привычку к незаметности. Знамо дело – под прикрытием! На самом деле у Женька имелась единственная сущностная задача – с каждой из аналитических записок Логинова после того, как ее отредактирует руководитель экспертного совета фонда Сергей Сергеич, Женьку надлежало нестись рысью к партнерам из некоей «структуры» и передавать ее из рук в руки определенному человеку. Сергей Сергеич, а в миру – Сергеич – давний товарищ Рафа, сам в прошлом служилый спецназовец, после Чечни ушел на гражданку и успел обтереться в управлениях и в министерствах. Фонд – его детище, его вольные хлеба. Женька он презирает, но терпит, потому что таким спонсорам, как Титычи, отказывать не следует. Было чревато, а теперь – тем паче. Так что Сергеич смолчал даже тогда, когда Женек занял отдельную комнату для приемов, поставил там себе кресло и стал запирать на ключ. Логинов Женька не презирает. Он его не замечает. А тот Володю побаивается и обходит, как непонятное явление природы.

И вот в марте Володя принес Сергеичу идею. Аналитика, записки, проект – это важно (если кто-то их действительно читает). Афганистан – это тема. А гонять Женька – это высшая справедливость. Подобное – подобному. Но есть дела, достойные момента истины. А истина – в войне. А война, если поглядеть на москвичей и особенно на петербуржцев – она если и выигрывается на поле боя, то проигрывается в сознании. Поражение нынче – это когда определенный круг счел, что война не может быть выиграна. А счесть так вынуждает не объективная реальность, данная нам в ощущениях, а деструктивные, вредоносные вирусы, которые в сознание запускаются. А из этого следует что? Из этого следует, что фонд может стать пионером в создании антидотов. Для этого нужно создать лабораторию изучения вредоносных вирусов, которые видоизменяют сознание. И, как всегда, никто, кроме нас, Сергеич!

Ветеран почесал у себя за ухом. Про ментальные войны он слышал разговоры, какой-то деятель даже под эту шнягу протиснулся в генералы. Но вот так, у себя? В фонде?

– Так, объясняй, что это такое. Герпес знаю, грипп знаю. А вот этого всего – не знаю.

– То-то и оно. Их же изучают в лабораториях! А теперь поясняю на пальцах. Зашел в «Пятерочку». Там бабка у кассы. У нее пачка сметаны зацепилась за бортик, упала и продырявилась. Что ты думаешь, Сергеич, кого она винит? Кассиршу? Нет. Путин виноват! А за ней студентик. Он что, ей помог пачку собрать-поднять? Черта с два. Он глядит на бабку, как баран, и подтверждает: в этой стране все вот так. Это и есть вирусы, Сергеич.

– Это просто глупость, Володя. Глупость, и больше ничего.

– Ошибаешься. Вот тебе другой пример. Пушкинский музей привозит выставку в Прагу, а местная интеллигенция отказывается идти на нее. В чем дело? А интеллигенты тебе на голубом глазу объясняют, что эту выставку на самом деле привезли Петров и Боширов. Те самые. Вот у тебя глаза на лоб, и понятно, звучит как абсурд, но это же нереальная реальность! Это и есть вирус, а не результат обычной пропаганды. «Петровибоширов» – мем вируса, его боевая головка, его шип. А изучить разные вирусы, их шипы, то, кто на какие податлив, у кого к каким – иммунитет – это и есть оборона России. Кстати, еще вариант того же вируса, построенного на том же «шипе», меме, но уже не звучащий столь же абсурдно: среднестатистический житель Германии на вопрос, кто виноват в срыве «Северного потока–2», уверенно ответит: это были русские агенты. «Петровибоширов». При этом мем «Петровибоширов» его создатели оснащают эмоциональной и «моральной» заряженностью, то есть вирус не просто блокирует периферию взгляда, но вызывает сильную негативную эмоциональную реакцию. Вирус – паразит, он питается энергией инфицированного. А вера в победу – это созидательная энергия. Вот в чем реальная военная суть этого оружия «против ума». И тогда следующий вопрос: а что такое «победа в войне за умы?» Простая формула: это если в Марселе или в Лионе студенты на вопрос, кто победил Гитлера, ответят, что это был де Голль, или Наполеон, или Саркози. Это – тактическая победа Франции в «войне за умы», причем победа и над Россией, и над США с Британией. Что в случае с Францией – победительницей Гитлера – наиболее абсурдный.

– Это точно!

– А если такой же ответ дадут студенты в Орле и в Великом Новгороде? Вот это – тактическая победа всего нового НАТО в «войне за умы». А почему тактическая? Что тогда победа стратегическая? Стратегической победой в «войне за умы» стала бы массовая ситуация, когда российский солдат на реальном поле боя, где-то под Изюмом и в Горловке, думал бы о величии Наполеона и Франции, которые победили самого Гитлера – так как же с такой мощью воевать, да и зачем, если они такие великие и цивилизованные, и если они победят, то «будем пить баварское пиво и французское вино?» «Война за умы» – это не виртуальная война и не действия в интернете, это в итоге война на реальном поле боя. А вирусы – оружие этой войны. И вирусы у наших противников имеются, они их уже на 3D-принтере печатают.

Сергеич с удивлением оглядел Логинова и… согласился. Он подумал, что получить под такую затею деньги для фонда – задача трудная, но не пустая, если принять во внимание то, как скептически настроена молодежь и как трудно ее воспитывать при запрете на официальную идеологию… Нынче для таких проектов хорошее время – молодежь не готова к СВО. А еще он вспомнил о собственном племяннике, студенте вышки. Он, оказывается, как раз такой баран из примера, который привел ему Логинов. Получил в зимнюю сессию незачет и дома заявил, что это Собянин виноват, ему, мол, шум стройки во дворе мешал. А стройка – это Собянин… Племянника бы перенести в восьмидесятые, да в общежитие. Да еще на подработку по ночам, перед сессией, чтобы на родительских харчах не сидел…

Да, Сергеич согласился попытаться пробить проект. Протянув крепкую руку, он спросил все же, как это Володя дошел до мыслей о вирусах?

– Ты же восточник, каратист-журналист?

– Долго жил среди европейцев.

Так ответил, отговорился Логинов, хотя мог бы уточнить, что и Мирвайс сыграл в этом немалую роль. Сын изменился, и произошло это за какие-то недели. Он не стал дерзким, его оболочка осталась прежней, но под оболочкой, в нутре, произошло то, что отец назвал «окукливанием». Поначалу, заметив это, Логинов не придал значения – может быть, внутри так рождается бабочка любви к женщине, то есть из юноши, бережливого на эмоции, – мужчина, расчетливый в чувствах? Но нет, не то. Вторым диагнозом было предположение, что все-таки Россия оказалась не его родиной, скучает сын то ли по Франции, то ли по Афганистану… Скучает и скрывает от отца, чтобы не огорчить. Да, Мирвайс бережет отца. И все-таки – не то. Логинов обратил внимание, что сын и его девушка словно затыкают уши, когда заходит речь о войне. Однажды девушка проговорилась: ей стыдно, что вокруг есть люди, которые за войну. Логинов не сдержался, спросил, что же она тогда учится здесь, а не в Киеве. Мирвайс вступился за нее, сказал, что в их окружении таких нет, их изгоняют, а всем их студентам – стыдно. «За меня тоже стыдно?» На это Мирвайс не ответил, зато ответила девушка. Бойкая она на язык. «Вы не здесь жили, вы в романтизме, вам за Петрова и Боширова не отвечать». Вот как, еще и к ответу кого-то собралась призвать? Он не нашелся, что сказать, зато, заглянув в себя, задумался, отчего у него возникла уверенность, что сейчас не пробить ему Мирвайса логикой истории, резонами политики, ужасами бандеровщины? Что бы ни предъявил сыну, не услышит, только запрячется еще глубже от него. Раньше отцу Мирвайса не надо было ничем «пробивать» сына, к нему существовала широкая открытая дорога, вымощенная уважением. А теперь (он именно это осознал и почувствовал) – теперь что ни скажи, а упрешься в глухоту. В сознании Мирвайса кто-то установил щит. Логинов воспринял эту незадачу как задачу. Он взялся шерстить интернет, почитал западных авторов, вспомнил фразу девушки про Петрова и Боширова, и вдруг осенила его эврика, что щит – это воздействие вирусов, а, значит, их можно классифицировать и изучить, как изучают свои вирусы и одолевают их медики. И, главное, можно понять, на какие типы личностей какие вирусы легко садятся и как повышать иммунитет. Ему ведь казалось, что уж у кого-кого иммунитет к пропаганде стопроцентный, так это у Мирвайса… Дурное влияние узбекской красавицы? На всех студентов группы? Курса? Потока? Нет, это вирус, поразивший сообщество, в котором оказался сын. Так что проект, который Логинов предложил Сергеичу, – он не только общественный. Он – личный. Но этого он Сергеичу говорить не стал. Как и то, что он пока понятия не имеет, как браться за решение им же обозначенной задачи…

В тот вечер Володя приехал к Маше с букетом. Три чайных алых розы.

– С чего бы? – поинтересовалась маленькая прелестница, приняв цветы на пороге. Укололась, не подала вида и пригласила гостя в дом.

– Я, похоже, или, как тут теперь выражаются, по ходу, придумал себе дело на сто лет. Хочу изучить феномен Балашова. Как, заинтриговал? – подмигнул Маше Логинов. Оказавшись в гостиной, он уселся в новенькое кресло, а Маша – напротив, на высокую барную табуретку. (Маша по приезде в Москву выкинула из квартиры все древнее, пыльное. Что – на улицу, а что – на балкон. Из последних финансовых силенок, еще не устроившись на ТВ, она обставилась по-итальянски. Вернее, мебель была белорусская, а дизайн – итальянский. Катя тогда с ней поскандалила, ей как раз советское, русское подавай.)

– Излагай.

– Ну да, крокодил, играй! Помнишь, откуда?

– Помню. Не мудруй, излагай, Логинов.

– Представь себе ситуацию: Великий Новгород, рабочий день, касса в магазине «Пятерочка». Бабушка оплачивает покупку по льготе, но тут у нее выпадает бутылка с кефиром и разливается. Бабушка поднимает крик. Мне эту картинку таксист нарисовал. Парень сам из Великого. Москву терпеть не может. А мы тогда с Мирвайсом только вернулись сюда, только осматривались. Разговорились с ним. И вот он спрашивает: как вы думаете (это он мне), кого она назовет, бабулька эта криворукая? У вас три попытки, чтобы угадать. Я предположил: кассирша виновата, она отвлекла. Но ошибся. Со второй попытки я сказал, что лента транспортера на кассе слишком узкая или короткая. Тоже не то. Но, прикинув, какие они, новгородцы, и что до сих пор во всех бедах там винят Москву и русских царей, а на их памятнике у Святой Софии нет Ивана Четвертого, с третьей попытки я все-таки угадал: Путин виноват!

Он подтвердил: «Точно, это сейчас поветрие такое – кефир разлился или дороги в городе как после бомбежки – Путин виноват. Нет, я не фанат Путина. Но когда в городе прошлой зимой снег вообще не убирали, потому что мэр подряд забыл с уборщиками заключить – это что, тоже Путин?» Я поинтересовался, с чего он это понимает, а другие подхватили поветрие, как ветряную оспу. Он даже не задумался, ответил, что в интернете не серфит, а верить ерунде его в армии отучили… Где служил? На Северном флоте…

– А что твой Мирвайс? Я с Катей прямо мучаюсь сейчас. Может, правда, вирусы… И, кстати, при чем тут Балашов? – уточнила Маша. Слова Логинова сразу нашли в ней созвучие.

– Погоди. Сперва о вирусе. Вирус толкает к готовому ясному ответу и к болезни абсолютной убежденности в непогрешимости, в верности мема. Ответ выражен в короткой емкой формуле. В меме. В данном случае эта формула определяет конкретного виновника – президент и главнокомандующий, самый влиятельный человек в мире, виноват в том, что из руки у бабушки в Новгороде выпала бутылка кефира. И попробуй кассирша возразить, воззвать к логике или попросить объяснить, в чем же тут вина Путина. В лучшем случае женщина на кассе услышит в ответ, что она мало в чем понимает, слишком наивна и верит власти. В худшем узнает, что она путинистка, сталинистка, либерастка и иже с ними. Или вот так. Ты помнишь Фиму, балашовского друга из художников? Да, я с ним попытался побыть в контакте после возвращения… Нашел его. Не уехал, тут живет. Или жил, до начала войны, по крайней мере. Вроде порядочный, думающий мужчина. И возраст не студенческий. Балашовский возраст. Должен разбираться в том, где два, а где – дважды два. Завели с ним разговор о правде в СМИ. В российских и в европейских. Ты знаешь, я похлебал щей в Европе, поработал в крупном немецком СМИ, и моя профессия – это анализировать информацию. И он это знал. Ну, по крайней мере, что-то обо мне такое знал. И, казалось бы, зачем ему спорить со мной, есть ли цензура и откровенная антироссийская ложь в западных медиа, так же как мне непросто было бы дискутировать с ним о Рабичеве или Малевиче. Но вот странность: вместо того, чтобы спросить у меня, как там устроено дело, Фима этот отрезает: «Там не может быть меньше правды, чем у нас, потому что я наше ТВ не смотрю, ведь у нас все – вранье, на нашем ТВ вообще не может быть правды». Как же так? Либо не смотреть, либо смотреть и ловить на вранье! Но он возражает: «Мне дочь это говорит, она работает на ТВ». Кем? Рекламу снимает. Но не важно, она рассказала, что у них на канале долго не показывали пожара в «Зимней вишне», хотя «Эхо Москвы» уже об этом рассказало. И после этого он ТВ не смотрит… Я опять возражаю: хорошо известно, что в тот день был по федеральному каналу прямой репортаж с пожара, с указанием числа жертв. «Нет, они цифры занизили в десять раз». Откуда известно? В сетях написано. А когда я пытаюсь рассказать о цифрах в соцсетях, о том, как делаются такие цифры, если перед интернет-СМИ «заказчик» поставил конкретную цель, он мне со всей интеллигентской прямотой признается: «Ты знаешь, – говорит он мне, – у меня сложилась определенная картина мира, и мне в ней удобно жить. Если мне выбирать между фактом и этой картиной, я выбираю картину. Ты меня не совращай». Вот и все. Мы поняли друг друга и больше не спорим. И больше не беседуем. А если ему про Бучу сейчас сказать, что вранье голимое, а не Буча, он еще и кинется на тебя, с колонковой кистью наперевес кинется. Так что Фима – молодец. Подарил мне пример. Пример великолепный в своей первозданной чистоте. Пример выбора в пользу вируса, жить с которым ему стало уютней. К слову: Балашов, кажется, сказал как-то, что каждый порядочный человек должен время от времени болеть и получать в болезни удовольствие, чтобы полежать в постели и пообщаться со своей совестью. Может быть, болезнь вирусом сознания тоже для чего-то необходима порядочному человеку? То есть у порядочного человека имеется склонность хватать вирусы лжи, потому что для чего-то это природе необходимо? Вот это мне пришло в голову, и фонд этим займется. Ну, по крайней мере, попытается заняться.

Маша слушала Владимира и улыбалась. Фиму она не помнила, и его «завирусованность» ее не заинтересовала. Зато она испытала радость и даже гордость за Логинова. Мужчина снова нашел себя. Наверное, далеко не в юном возрасте взяться за совсем новое дело, счесть его нужным, необходимым – это не всякому дано. Взгляд ее скользил по его пышным волосам, невольно отмечая прибавление седины. Это красиво – пышная седина. Надолго еще? Про Балашова – что же имел в виду Володя – она второй раз уточнять не стала.

С того вечера Маша стала интересоваться Володиным делом. Точнее, интересоваться, как оно продвигается. А оно никак не продвигалось. Поначалу Сергей Сергеич проявил к замыслу искренний мужской интерес. То есть принялся пробивать проект. «Надо пробить. Гибридная война, так ее. И все такое. Возражать – против ветра плевать. Не заметить – стоять на ветру под чужими плевками». Он попытался пройтись по давним знакомым, которые обосновались где-то близко к Титычам. Однажды в офис приехал Раф. Оказалось, Сергеич сам ему живописал проект Логинова, и живописал в превосходных тонах. Это было так непривычно для Сергеича, что Рафу самому стало интересно. Старый воин в последние годы углубился в эзотерику, и ему пришло в голову, что мемы – это сгустки отрицательной энергии духа, которые порождают раковые клетки, растущие и множащиеся намного быстрее других клеток за счет такой энергии. Так что Раф поддержал Логинова, когда тот изложил суть в присутствии нескольких знакомых, которых собрал Сергеич. Знакомые тоже выслушали Володю с самыми серьезными минами на лицах. Они кивали, что-то записывали, а под занавес пообещали вскоре объявиться с деньгами на проект. «Заказчики будут. Тему необходимо срочно продвинуть, пока другие свежий след не затоптали. А то верно, во всем Путин виноват», – подвел итог один из гостей, «вхожий к НН», по словам Сергеича. Логинов не знал, кто такой НН, но понял, что это ответственный сотрудник «аптеки». Володя остался в уверенности, что скоро работа и начнется. Однако Раф его пыл охладил. «Ни хрена не отслюнявят», – вынес он вердикт после заседания, когда они вдвоем вышли «перекурить». «Почему? Кто их тогда за язык тянул?» Раф только усмехнулся. Но Володя проявил настойчивость. Тогда Раф, трижды оглянувшись по старой привычке, пояснил:

– Здесь без серьезной встряски вот-вот будет новый застой. Все поделено между небольшой группой лиц. Это так называемая стабильность. Может быть, война встряхнет. Но Женек-то ваш как ходил гоголем, так и ходит. Вот тебе маркер.

– А что Женек? Пусть ходит. Лишь бы бумаги носил.

– Наивный ты, хотя уже вон какой седой. Ты бы ведомость с его зарплатой видел… Вам с Сергеичем крохи достаются. И так везде. Ну, хорошо, не везде, но повсеместно. Это принцип. Поэтому денег тебе не дадут. Ты дело предлагаешь, оно требует вложений и результатов. А, значит, им мало что достанется. Зачем тогда им это? Предложи ты конференцию об этих мемах, а еще лучше – школу антимемов, эдак на годик, или какую-нибудь другую долгую говорильню – тогда да, там есть на чем поднять долларий, не рискуя.

– Но мы же тогда действительно проиграем… Они же должны это осознавать? Инстинкт самосохранения должен присутствовать?

– Не факт. Не факт, что проиграем. Не забывай про русские чудеса. Но и не факт, что присутствует. А ты пробуй пробивай. Сергеич боец серьезный и кого-то из служителей, а не служащих, дай бог, откопает в системе.

– Что, снова все вот так?

– А бывало иначе? Это вопрос не морали, а нормы. И не только здесь. Ты-то что удивляешься? Уж тебе ли не знать… Да, у нас это проявляется откровеннее. Самый лучший государственник – тот, который как раз знает норму и ее не переступает. Это как умеющий выпить и алкоголик. Разница. Кстати, раньше у нас считалось, что мы – самые безмерно пьющие. А это – полная неправда. Тоже, видишь ли, твой вирус… Это только к нам, к буддистам со стажем, вирусы не пристают. Не к чему, поверхность наша гладкая, как тефлон.

Логинов тогда согласился с Рафом, хоть и нехотя. Да, немец ворует честно, он наймет юриста и прикроет воровство лазейкой в законе или еще чем-нибудь хитро названным. Француз, своровав, изобразит из себя графа или барона, чье дерьмо – на вес золота. У такого и воровство – не воровство, и грабеж – не грабеж, а графская охота. Не то русский. Вроде жил себе обычный мужичок, в меру честный, в меру – пионер-комсомолец. А как займет кабинет – его будто подменили. Нет, не его подменили, а меру… Меру в его мозгосознании… А мера – это что? Это и есть совесть? Совесть, замененная на иллюзию воли. Нет свободы. Да, Логинов готов согласиться с Рафом. Война идет, и уж она-то должна смести Женьков. Хорошо бы, и Титычей… А кто останется? Кто придет? То самое чудо с фронта? Да хоть так… Завелся Володя, или, как нынче говорят, «закусился». И стал искать союзы в своем деле на стороне, не полагаясь на одни лишь связи Сергеича. Но сам ничего не нашел.

Зато в апреле ему несказанно повезло! Позвонил Раф, предложил срочно включить подкаст одного московского радио. «Похоже, профессор Громада – тот, кто тебе нужен», – посоветовал Шариф. И верно, Логинов услышал человека, слова которого настолько привлекли его внимание, что в собственной голове родилась замысловатая комбинация. И ему потребовалось соучастие Маши. И он снова явился к ней прямо из фонда с букетом. Три чайных розы. Две былых, одна – желтая. Поцеловал в щечку. Рассказал о новой затее деле. Вот откуда желтая роза…

– А ты можешь у вас на канале протащить передачу под какой-нибудь формат? Я тебе дам имя, а ты придумай, куда человека встроить, как пригласить. А чтобы пригласить, ты ему позвонишь, уговоришь и назначишь предварительную встречу. Телефон ваши продюсеры разыщут, – предложил гость с порога.

– Мне это зачем?

Маша встретила визитера с бокалом вина в руке. Настроение у нее в тот вечер было хуже некуда. Тошнотворное было настроение. Как вода в Темзе. Катя совсем от рук отбилась, а тут еще от Кеглера пришла эсэмэска. Из нее следовало, что Балашов вроде как вернулся и столуется у него. «Првтк. Твой у мне остановился вернулся не совсем спит на диване. Це ю». Как может вот такое отправлять грамотной женщине человек, который называется известным журналистом? Видимо, пьют оба там по-черному. Идиоты. И на фронте, если судить по сообщениям «Двух майоров» и «Старше Эды» – командиры либо идиоты, либо пьют. Плохо. Тоска. Отступление и вранье. А Катя все это утраивает на дрожжах завышенных ожиданий от Родины… От горшка два вершка, а уже Смерша требует. Дура мелкая. Ну как тут самой не выпить «Фангории?» Вполне патриотическое вино. Три бутылки на пробу в прошлый свой визит принес как раз Логинов. Не скупой. А был экономным, если аккуратно сформулировать. Уте это нравилось. А Маше нет. Теперь избавляется от «немецкого наследства»… Как Рахметов – от уязвимостей тела. От стимулов. К чему-то значимому готовится мужчина с благородной сединой?

– Это нужно мне, это необходимо стране для победы. Осталось убедить в этом же наше государство. Поэтому ты мне должна помочь. Объяснил?

– Ни больше ни меньше? Ты что, где-то раскопал Жукова или Суворова?

– Жукова и Суворова известно где откапывать. Но нет, увы, не их. А если кого-то надо найти, то Королева Сергея Павловича, генерального конструктора всех времен и народов. Если поможешь в таком деле, то тебе – слава, а мне – профит. А мне очень нужно с ним познакомиться. И мне нужно, чтобы наш первый разговор сложился так, как нужно. Не на улице и по делу. Был бы я при микрофоне и при должности, я бы сам справился. Но ты справишься лучше.

– Точно, что лучше… Ты уже на «РГ» так потрудился, что потом от чертей по Азии несколько лет бегал. А что, если ты агент БНД? И ищешь через меня подходец к Королеву Сергею Павловичу? А что, классическая схема. Осталось только нам еще стать любовниками, и кино готово. Кино и немцы. Как тебе такой сюжет?

Маша отпила вина кокетливым вычурным жестом. Только тут Логинов заметил, что прелестница в хмелю.

– У тебя что-то произошло?

Лицо женщины вмиг посерело, маска кокетки спала.

– Случилось, но не произошло. Случилось, Логинов, что я родилась, потом родила, и вот теперь все случается и случается. Катя моя от меня в отрыв уходит, вот что происходит. Что-то с ней творится непонятное. Прыщи на коже и дурь в башке несусветная, как будто ее кто-то заколдовал. А тут еще Балашов вернулся. А носа не кажет, скрывается от нас. Или ты в курсе? Я, по крайней мере, от Кеглера узнала. Игорек мой бывший у него поселился. Я от этого хорошего не жду. Сковырнет еще какой-нибудь нарыв в Катьке… Или во мне.

– Налей и мне. Давай напьемся, Войтович.

Ни про Балашова Володя не стал ничего говорить, ни делиться своим, про узбечку и Мирвайса. Остерегся поранить и пораниться. Не зря же она – про нарыв.

А Маша оказалась согласной:

– Напьемся. Только тогда так: по-деловому напьемся. Ради сделки. Я тебе твоего генерального, но и ты мне…

– Что с меня возьмешь, то отдам.

– Не отдашь, а дашь в обмен, баш на баш. Не боишься?

– Тебя?

– Себя.

– Не боюсь, а опасаюсь. Говори.

– Добро. Как сейчас молодежь желает: быть добру. Это, типа, они против войны. Ладно, говорю. Помоги сделать что-то с Катей. Выясни, кто ее гипнотизирует. Ну, пусть твой рассудительный сын что-то придумает…

– И это все? Всего лишь?

– Обещай, что подумаешь и попробуешь? И еще мелочь – женись на мне. Вот это действительно «всего лишь». Шутка. Не бледней, Логинов, это шутка. Я же не женщина, я облако. Ветром вернуло из Лорелеи. Как на мне можно жениться…

«Нашла чем испугать. Я и так женюсь на тебе, без условий и контрибуций. Договорились», – собрался произнести Логинов, но вышло у него другое. Короткое «наливай». Тут и Маша его сбила:

– И еще. Сам Балашову позвони, будь человеком. Или Кеглеру. Вы же дружили…

Володя кивнул. Она пояснила:

– Бывший друг – это другое. Я-то кто? Бывшая женушка.

– Ясно, – теперь уже Логинов перерезал пуповину ее объяснения с самой собой. – Суммирую. А потом или налей, или пойду… У тебя три желания. За одну мою просьбу. Но я обещаю – о Кате подумаю. Всерьез, как ты хочешь. Игорь? Ладно, свяжусь. Но ты мне пообещай моего человека.

Маша отставила бокал на полочку. Приподняла ладонь, предлагая Логинову приложить к ней свою. Но он ограничился словесным подтверждением:

– Абгемахт.

– Гут.

– Так что, ухожу?

Маша расхохоталась нервно:

– Иди уже сюда, странник. Налей сам и мне. Ты же мужчина в доме! Давай, вечер будет долгим… Рассказывай, зачем тебе Королев понадобился, и не части, я глупое и рассеянное облако в печали. Рассказывай, рассказывай, глаз-то горел, я это сразу заметила.

Логинов смекнул, каких слов от него ждет Маша, мол, не из-за Королева пыхал его глаз. Смекнул, но не произнес. «Чертов дог английский. Аристократ-одиночка», – усмехнулась про себя Маша Войтович и поплыла в гостиную. Он зашагал за ней следом.

После того вечера у самой Маши «глаз зажегся». Она с жаром и с умом взялась убеждать коллег на канале, что им без такого гостя, как профессор Громада, не жить. И убедила. Хотя сама это имя услышала впервые от Логинова.

– Черт с тобой, Войтович, зови. Но платить не будем, так ему и передай, – сдался шеф-редактор программы «Антикод», которая пышным цветом расцвела на канале после начала СВО…

…Через неделю Маша быстрым шагом вошла в «Кофекайфию» на Белой площади. Ее глаза ощупали посетителей в поисках огромного пожилого мужчины, который ей назначил встречу. Она была вооружена блокнотом и ручкой, дабы записать вопросы и основные тезисы к будущей беседе. Ей предоставили два часа под запись, чтобы потом нарезать из них двадцать эфирных минут. Но Громада сам предложил встретиться заранее, в сетевой «Кофекайфии», познакомиться и «притереться понятиями». Маша терпеть не могла пафосную «Кофекайфию» за дороговизну и за контингент, за офисных мальчиков в модных коротеньких брючках, с сережками в нежных ушках и переводными картинками на голых щиколотках, за «сучек с сумочками» – девиц с рыбьими парафиновыми губами или дамочек постарше, чиновничьих жен да любовниц. Кто еще захочет отдать за средненький завтрак и средненькое обслуживание пачку рублей, которая потолще ее суточной зарплаты на канале? Пуще всего бесило Машу то, что в марте, в апреле мальчики исчезли, съехали в Грузии, Казахстаны, Турции, зато «сучек с сумочками» прибавилось, так что свободного места не найти… Но возражать против предложения Громады Маша не стала. Логинова она о встрече известила, но попросила подъехать не сразу, а минут через тридцать после того, как она сама поработает. Велико же было ее удивление увидеть в кафе Логинова. Тот сидел за столиком как ни в чем не бывало, и не один. Его визави – постарше Володи, похож на иностранца. Сухой, подтянутый, «отдельный». Сразу видно, вещь в себе. Немец, что ли? Маша решила, что Логинов назначил встречу кому-то из своих знакомых, чтобы скоротать неподалеку те самые полчаса. Но где же Громада? Опаздывает «Королев?» Раньше говорили, профессора не опаздывают, профессора задерживаются… Сама она опоздала на пять минут. Это такая тактика журналистская – самой не ждать.

А тут она стоит на проходе как дура старая под взглядами официанток – не взгляды, а оценивающий прибор – и ждет непонятно чего. Машу взяла злость. Этот втянул ее неизвестно во что, а сам сидит, чаи гоняет с немчурой… Она набрала номер Громады. «Да, жду вас. Я, девушка, никогда не опаздываю. Я очень дорожу временем. Своим и не своим. Время – это валюта, оно в золоте не исчисляется, как и жизнь». Маша взвилась: «Тогда не стоит тратить время и на поучения. Лучше помашите мне рукой, я у входа, на сквозняке». А когда она узрела человека, поднявшего руку над головой, то она едва не потеряла дар речи от гнева. Это был сосед Логинова! Логинов – гад. Обошел ее. И Громада хорош, какого дьявола он оказался не таким, каким она его себе вообразила, не громадным и размашистым русским профессором? Как ей в аккуратном немце распознать Громаду?

Логинов встретил Машу беззаботной улыбкой и пододвинул стул:

– Извини, я освободился пораньше. Так что Андрон Владленович не потратил ни грамма своего бесценного валютного ресурса.

На столе уже возвышался бокал с чем-то вкусным и красивым. Он оказался перед Машей. Громада приподнялся с места и протянул Маше руку. Уверенный жест, рука не потная, сухая. Маша терпеть не могла потных рукопожатий и потных поцелуев. А эта рука – ничего, без жеманства и без мужичества. Такими должны быть книги. Когда-то так начал писать Балашов… «Я говорю с Владимиром о том, что надо поработать над тесной связью между постмодернизмом и украинством. Вы согласны?» – не дав Маше сделать и глотка, безо всякого разгона включил шестую передачу человек, похожий на немца. Отодвинув тяжелый бокал, Маша взялась за ручку. Взглядом она уперлась в глаза рассказчика. Благо, не растеряла навык записывать вслепую. А глаза – карие, живые, смелые. Это глаза не профессора, а боксера. Профессор тем временем продолжил:

– Смотрите, вот это – Хлебников, который Велимир. Послушайте:

Это 1914 год. Начало глубокого перелома в русской жизни и, что для нас особенно важно, в словесной культуре. Слом смыслов, раскрошение слов-концептов и подмена их звуками от слов, якобы они и есть смыслы, если из них составить строй. Но вот какая незадача, друзья мои, а для нас – задача. Как говорится, хотел удивить, а сам удивился… В 1836 году вышла книга «Сказания русского народа». А там вот что:

Маше стало интересно. Любовь не бывает из интереса, зато влюбленность – сплошной интерес. Ей не хотелось перебивать рассказчика вопросом, но журналистская наука требовала – нельзя давать собеседнику управлять интервью. И чем тебе интереснее, чем сильнее ты влюбляешься в собеседника, тем более нельзя.

– Андрон Владленович, а в вас есть немецкое? Кровь, я имею в виду, – вставила цезуру Маша и бросила дерзкий взгляд на Логинова. Знала, конечно, что теперь сама разозлит его прикладной журналистикой. И разозлила, потому что Громада сбился, смешался. И вдруг, как солнце из космоса сквозь облака, брызнула улыбка, глаз потеплел апрельским теплом.

– Вы меня простите великодушно, попейте! А то я на вас набросился немилосердно. Хлебников есть, а хлеба нет. Вам и поесть надо…

Теперь уже Маша смутилась:

– Это вы извините. Поесть успею. Мой хлеб – это вы. Что с тем набором звуков?

– Точно ждет голод? Вернее, здоровый аппетит?

Маша метнула молнию взгляда в Логинова, и тот осекся, не стал советовать поесть. «Все-таки умен. Умен ты у меня», – отметила про себя и бросила сердиться.

– Ждет.

Тогда Громада продолжил, разгадал загадку. «Это из „Песен ведьм на Лысой горе“. Вот она где, вся эта ересь. Украинство – хуторской сатанизм, умноженный на зуд нового звукослова. Признака слова, а не его сути. Там, где у русского вера – смысл – целокупность, там у антирусского – зуд звукослова. Как ни ужасно это прозвучит по отношению к постмодерну, но это так – где он, там фашизм. Где фашизм – там сатанизм. Это так и в наш сегодняшний военный день. Вы согласны? Вы обнаруживаете связь?» – профессор обратился за поддержкой к Логинову. «Как они стремительно спелись»…

– Обнаруживаю. «Анти» – это тень. Тень не может избавиться от сущности, от хозяина. Я в Чечне встречал пленных западенцев, – начал было свою линию мысли Логинов, но в планы Маши не входило интервью с ним. Она его решительно перебила:

– Связь прощупывается, как пульс у умирающего. Мне бы яснее… Корень слова «объяснение». Верно, что украинский язык должен тогда быть живее русского, изобретательне и подвижнее? Логику обнаруживаете?

Громада обернулся к ней:

– Ага, есть. Болото живее пахотного поля. Брага живее воды.

– Вот. Принято. Но при записи поясните для наших зрителей?

– Конечно. Я в 2013 году в Мюнхене, на конференции, встретил группу молодых активистов с Украины. Из Львова, из Днепропетровска, из Житомира, энпэошники и журналисты. Выступали за свободное развитие национальных языков. Я хорошо понимаю и украинский, и суржик, но когда их слушал, как они общаются между собой, то едва не оглох от напряжения – знакомых слов почти не было, хотя все слова звучали вроде бы как дальние родственники знакомых слов. Пятиюродные братья с сестрами. Я их стал расспрашивать, и вышло точно как у Булгакова, только в кубической степени. Из «кота» появился даже не «кит», а бог знает кто такой. Бурлит болото в глубине. Так понятнее?

– Не думаю. Но все-таки давайте ближе к теме. Тема же – фейкотворчество? Так что это такое – сотворение лжи? Это тоже бурный процесс, присущий хуторской браге?

Профессор наградил Машу взглядом, в котором соединились удивление, уважение и радость. Да и Логинов одобрительно мотанул седой гривой. И беседа пошла, Машина ручка забегала по бумаге. Логинов тоже взялся что-то записывать. А когда профессор заговорил об английских и американских научных центрах, где в лабораториях специально изучили тип «украинца» как подопытного – его словообразование, его хохмачество с целью отточить технологии разъятия русского, Логинов вклинился со своей задумкой. «Вот и нам надо, уже давно, уже вчера нам необходимо создать лабораторию. План у меня есть, и вон там (он ткнул пальцем в небо) в курсе, там решают вопрос».

Громада, ни на секунду не задумавшись, предложил вывод:

– То есть это я вам понадобился, а Марию вы, так сказать, инструментализировали. Мягко стелите, а жестко спать?

Голос холодный, взгляд стал колючим. А Логинов признался:

– Каюсь, так и было. Я послушал ваше выступление по радио, понял, что нам нужно действовать совместно, и поделился с Машей. А потом и сам решил инструментализироваться, – слегка соврал Володя, но Громада поправил его:

– Легитимно и даже изобретательно. Но нам проще будет общаться и двигаться вместе к победе, если мы будем друг с другом правдивы! Как застелешься, так и выспешься.

– А мы будем? Друг с другом? – перехватил слово Логинов.

– Должны. То, что вы предлагаете, сделать необходимо. Это раз… Но… Вон там, – и Громада тоже ткнул в потолок, – тоже все сложно. Точнее, там просто устроено, но сложно с точки зрения субъектности. Там несколько субъектностей. И каждая ревниво относится к начинаниям других, если эти начинания затрагивают серые зоны между выделенными им территориями. А консциентальная война – это очень серая зона. Вы меня понимаете?

– Да, – подтвердила Маша.

– Нет, – покачал головой Логинов.

– Хорошо. Начну выстраивать правдивость в наших отношениях с себя. На меня совсем недавно вышел человек «оттуда». Если ваше «оттуда», Владимир, и это «оттуда» – это одно и то же «оттуда», то будем считать, что повезло…

Профессор привстал на стуле, желая что-то важное сообщить, но его перебила официантка. Она восприняла жест пальца как призыв, подошла к столу и скучным голосом приступила к допросу, что же выбрали, наконец, посетители. Поговорить можно и на улице… Девушка привлекла Машино внимание. Это была высокая брюнетка, с низкой косой челкой на лоб, с выбритым почти до темени затылком. Черная одежда подчеркивала чертеж фигуры. Черные символы татуировки – змеи – опутывали тело от загривка до кистей рук.

– Что-то не так со мной? – наконец, с вызовом спросила Машу официантка, заметив ее прицепистый взгляд.

– Есть что. У тебя на шее нехороший символ. Плохой символ. И мне не по себе. А тебе – нет? – соврала Маша.

Девушка сделала вид, что не услышала этих слов. Скривив щипаную бровь, она повторила вопрос о заказе. Логинов упредил Машу и попросил себе тыквенного супа, салат с авокадо и еще что-то на горячее, тоже не из «бюджетных блюд». Когда она повторила заказ, он ни с того ни с сего предложил ей:

– Вы могли бы работать фотокорреспонденткой.

– С чего так? – удивилась девица. Захлопали длинные черные ресницы, обремененные тяжелой тушью.

– Высокий рост и длинные спорые руки позволяют фотографировать над головами коллег и толпы. К тому же вам пойдет камера.

– У вас хороший глаз. Я и стану военкором, чтобы здесь не стать отравительницей.

– Вот эти стиляги достали? – обвел взглядом зал Володя.

– Трушно.

– Понимаем. И на том спасибо, что нас пожалели.

– Вы из правильных. Тоже где-то бывали. Фотокорреспондентом…

И вернувшись к Маше, она повторила вопрос о заказе.

– Интересная девушка. Она вам кого-то напомнила? – поинтересовался у Маши Громада, когда девушка-змея солдатской походкой отошла от стола. На ней были тяжелые черные ботинки.

– Нет, просто ревную к молодым красивым нахалкам. У нее правильные черты лица, – снова слукавила Войтович. Громада тихо улыбнулся, и они продолжили встречу. А Логинов отметил улыбку. «В человеческом материале он точен, как фармацевт», – сказал он себе и после этого принял решение, что Громада действительно тот, кто ему нужен.

По прошествии двух дней Громада сидел перед Машей Войтович в одной из останкинских студий. Оба собеседника были на высоте и прекрасно чувствовали друг друга. Профессор формулировал сложные смыслы, использовал понятийный словарь, который вряд ли понятен «простому российскому управдому» – а именно так определил целевую аудиторию передачи шеф-редактор. Но почему-то, когда запись закончилась и оператор театрально произнес «снято», и он сам, и звукорежиссер, не сговариваясь, подскочили к Громаде пожать ему руку и принялись делиться своими историями и мыслями о сущем. Бедный профессор слушал, то и дело бросая отчаянные взгляды на Машу. Но та не спешила приходить к нему на помощь. Она изучала человека, который так оказался нужен Логинову. Надолго хватит терпения против натиска ее зануд? Наконец, Громада, боднув головой воздух жестом быка, жаждущего избавиться от пикадоров, рванулся на волю. Остановившись возле тяжелой стальной двери, он обернулся и громко сказал, что нужно перестраивать все телевидение под задачи развития, потому что будущей России необходим новый зритель, новый чиновник, новый студент, а из нынешнего менагера должен быть сконструирован новый генеральный конструктор. Должен быть воссоздан Советский Союз, но такой, которого никогда не было. Совсем новый Союз. На том и закончили. У Маши мелькнуло подозрение, а не ошибся ли Логинов? Не безумец ли его умнейший «Королев», не из тех ли он фанатиков, которые во всем сущем видят заговор, а будущему дают шанс только при условии, если все будут следовать только их рецептам? Таких она уже успела повидать немало после возвращения. По всем ТВ-каналам таких – пруд пруди. Хорошенькое дело, вот так взять и перестроить все телевидение… Эдак он и ее без работы оставит!

Тем не менее еще два дня Маша мучила редакторов, которым выпала доля резать по живому Громадины смыслы. С каждым из смыслов Войтович расставалась с болью в желудке. Ну как бесстрастно вырезать пассаж про новую медийную реальность, в которой любое событие более не является событием, поскольку оно может быть представлено в любом желаемом разрезе – вид сверху, вид сбоку, изометрия, о нем имеется избыточная информация, а собственно событием, следуя за Громадой, становится то, какой вид изображения ты для него изберешь? Ведь в самом деле, это так! А дальше – еще круче. То есть событие сегодня – это ты сам. Ты из передатчика информации становишься ее субъектом. А объект информации – это способ ее восприятия и ее ограничения нашим сознанием. То есть новая медийная реальность – это реальность соотнесения с новым словарем понятий, первое из которых – это сложная правда о событии. А фейк – это не ложная весть. Фейк – это не то, что призвано нас обмануть, а то, что создано для воздействия на наши способы восприятия «сложной правды». На разрушение связей исторических и антропологических… Или вот такое ушло в «обрезки» – о границе между хаосом византийским, который суть есть необходимость и ответственность создать новые ряды и нелинейные порядки оструктуривания хаоса и придать силу умному космосу, и хаосом инфернальным, адским, хаосом бездны, превознесения физиологизма, сексуальности, скотства и прочего уподобления внедуховному. О том, что, следовательно, суть фейка – перестроить «высокое сознание», сознание высоких уровней, завихрить, рассорить с самим собой, включить в бесконечную последовательность противоречий с самим собой. Громада упомянул «Азов» как пример того культивированного сатанизма.

Маше жаль было избавляться от таких ходов. И она сидела в монтажной, досаждала редакторам, не давала воли их скальпелям, потому как знала – они не хирурги, они – патологоанатомы. Но как быть с рассуждением, которое уж точно не для ушей «простых управдомов», а ей оно по сердцу? Ей созвучны слова о том, что с детьми, со школьниками, необходимо обсуждать, учиться обсуждать сложные смыслы, заложенные в понятиях «хаос», «бесовщина», «жить во имя», «служение», «радость», «сложность бытия», «народность», «черти», «бесы», «ереси», «вирусы». А сейчас, когда снова гроза (Громада в который раз избежал термина СВО, но и словом «война» не стал злоупотреблять) – вдесятеро необходимо. И Маша оставила эти слова, потому что голову ее не покидала забота о Кате. С кем она связалась? Дочь с вызовом утверждает, что она теперь – с настоящими патриотами (типа, не с такими «виши-ваши», как мать). А что, если там как раз черти? Маша вспомнила обещание, которое взяла у Логинова. Этот не должен забыть о своем слове.

К плановой дате Машин сюжет был готов к тому, чтобы быть выставленным в часовую утреннюю передачу, и автор оповестила об этом событии Громаду и, конечно, Логинова. Сама в студию не поехала, а залежалась в кровати. Включила телевизор – а сюжета нет…

Тща себя надеждой на то, что сюжет перенесли (такое нередко случается), Маша позвонила новому шеф-редактору.

– На когда перенесли? Мог бы предупредить, чтобы я парней с монтажом не гнала, – с ходу вдарила она.

– Не перенесли, а сняли, – огорошил ее шеф.

– Причина?

– Я могу тебе десять причин назвать. Все, кроме истинной. Тебе понятно? Проснись и соображай, Войтович.

– И все-таки, Смагин?

– Зауми много у твоего профессора. Не для нашей публики. У нас массовый зритель. Устраивает? А вообще-то я тебя предупреждал, Войтович, – у нас есть список экспертов, проверенных людей, и не надо отсебятины… Фейк – это то, что в «аптеке» назначили фейком. Теперь услышала? Тогда осознавай. Тебе повезло, оргвыводов не сделано, только сюжет сняли.

Маша выматерилась и швырнула трубку с такой силой, что та подскочила на матрасе, как испуганная лягушка. Пора искать место на другом канале. Или идти в революционерки, рушить старые медиа по завету Громады. Но тогда чем она мудрее дочери? Маша набрала Логинова. А тот ее выбесил еще жестче мерзавца Смагина. Он даже для приличия не стал изображать, будто огорчен из-за передачи. Конечно, он-то свое получил, она ему каштан сама из костра вытащила, дура. Голыми руками. «Ты мне выплатишь гонорар. Неполученную мной прибыль. Понял? За неделю непосильного труда. А если я пошлю их к чертям – то и зарплату будешь платить». И снова бросила трубку. А что, если это Логинов постарался, чтобы Громада остался его непубличным достоянием и не «вышел в тираж», подумалось ей. Паранойя? Какая разница! Одно слово, блудняк. Из шняги вышел блудняк…

Профессору Маша не рискнула сообщить о провале голосом и отправила СМС. Громада перезвонил: «Не переживайте, Мария. Я чего-то подобного ожидал. Система всегда оказывает противодействие той энергии, которая больше всего будет способствовать ее качественному изменению. Значит, мы на верном пути, и вы еще с этой темой окажетесь на коне… Да, уверен. Хотя убежден, что быть на коне или на пьедестале – не предел Ваших устремлений и не граница Ваших возможностей». Высказавшись так, он, не прощаясь, завершил разговор… После этого Машино настроение выровнялось, она отвлеклась и даже развлекла себя гаданием, женат ли он, и, если да, то сколько раз. И какие, интересно представить, у него были женщины? Умные, конечно. Ум – это точность знания границ собственных возможностей. Мудрость – это способность преодолеть границы собственного ума.

Маше не дано было узнать истинную причину провала с передачей. Впрочем, Смагину – тоже. Откуда им знать, что один из отцов-основателей канала (его и называли за глаза «О-О»), сам из бывших, так сказать, чекистов, ходит в баню у «Савеловской» и пьет там настойку на морошке вместе с майором Топорковым. Они, можно сказать, приятельствуют, и оба служили под одним общим Титычем. Были времена… И так между ними повелось, что Топорков нет-нет, а расскажет под парок о веяниях в «конторе», а «О-О» – про то, какие настроения на канале, какие ветры веют, какие ручейки журчат меж журналистской братией. Пустячки, сплетни. Бывает и что посерьезнее, ко взаимной пользе. Предположим, не понравился какой-нибудь эксперт А.А. тому из Титычей, который над Топорковым в «конторе», потому что напрасно А.А. заикнулся о том, что «контора» за Ростовом тормозит грузовики с волонтерской гуманитаркой, которые идут на Донбасс, и О.О., послушав побанного своего собеседника, для острастки на пару недель отодвинет А.А. от эфира. Не тридцать седьмой и не восьмидесятый, а так, для профилактики… А уж по новому проекту, по «Антикоду» от баньки сплошная польза – через Топоркова много таких смачных хохляцких фейков проходит по долгу службы, что, с точки зрения «О-О», только ладошки подставляй. Топорков делится – канал «подсвечивает». Почему нет? И прекрасно осведомлен «О-О» про то, что после каждой их встречи действующий майор пишел докладную… А его редактора проверят, подработают, так что все честь по чести, журналистика не внакладе…

Маше не повезло: «О-О» побывал в бане за день до выхода передачи. Выйдя из парилочки, он уселся в кресло, поставил возле себя кружечку с «Жигулевским» – светлым, фильтрованным, рязанского разлива. Он сдул пену, причмокнул и… отставил в сторонку, а взялся за рюмочку. Рюмочка запотела, холодненькая. Ждала его как кокетка-любовница. «О-О» глотнул водочки, заел селедочкой каспийского залома. Кусочек жирненькой – колечко крымского лучка. Еще кусочек – еще колечко. Тает во рту…

– Хорошо тебе? Чем удивишь на этой неделе? – глядя на приятеля, спросил Топорков. Он восседал поблизости, пил пиво под лещика. «О-О» переложил голову налево, оглядел крупное тело майора, его шрам, и, согласившись в душе, что хорошо, от широты душевной рассказал про Громаду. «Готовим мощную передачу, сильно исключительный удар по мозгам. Мои сказали, заход не на пролетариат, а на интеллигента. Атомная бомба в мозг». «О-О» прикрыл глаза в благостном ожидании, как его сейчас примутся расспрашивать, что да как. А рассказать он любитель и мастер.

Топорков сразу вспомнил разговор с Аркашей Сербовым. Тот интересовался профессором в связи с какой-то непонятной темкой. Темнил тогда Сербов, и Топорков ему фамилию Громады решил не выдавать. Значит, не подвела чуйка, не напрасно Топорков насторожился. И вот, в бане услышав про Громаду, он решил, что и теперь не стоит способствовать Сербову найти профессора. Ведь в их сложном деле нужна последовательность в действиях.

– Знаю я этого Громаду. К нам приводили его на проработку, чтобы лишнего не болтал. А то ментальная война тоже имеет свои секреты, – как бы небрежно, невзначай пробросил он сквозь пивную пену.

– Он что, секретник? Мои не предупредили. Наши кадровки обычно строги с этим. Кое-кому тогда голову поотрываю из своих сотрудников.

– Нет, какой он секретник… Болтун, говорящая голова. Профессор. Но тема такая… чувствительная. Сам догадываешься, у кого она сейчас на контроле. Это ж такие бабки кинуты на мозгоправную войну. Тревожная тема, минное поле.

Топорков больше ничего не сказал, не посоветовал. «О-О» сам вспомнил принцип, что лучше перебдеть, чем… Никому он голов сносить не стал, а просто велел снять сюжет, многозначительно добавив, что на то имеются «обстоятельства непреодолимой силы».

По отношению к Логинову Маша оказалась и права, и несправедлива одновременно. Противоречие между правдой и справедливостью существует только в линейной логике, в плоскости, а не в пространстве. Да, услышав, что Громады не случится в эфире, Володя только руки потер. Телевизор – пустое дело и падение энтропии. Это энергия, рассеянная в пространстве. Как известно, рассеять энергию – понизить уровень порядка. И подобия низшего высшему. По логиновскому плану следовало привести Громаду к Сергеичу, подавить ветерана залпом из сдвоенного интеллекта, чтобы тому придать ускорение в деле одоления инертности, тупости, косности, ограниченности его, Сергеича, денежных «партнеров». (То есть годы скитаний не излечили Логинова от прежнего идеализма. Даже Маша уже успела осознать ту истину, что залп из сдвоенного интеллекта не удвоит, а уполовинит энергию созидания у любого патриотичного ветерана, который успел послужить государственным чиновником…) Разве мог бы Володя допустить, что паутинная связь сыграет свою роль и слово майора Топоркова расшевелит чутких насекомых московской тусовки. Паутинная связь объединила майоров и их жен да любовниц с журналистами, партийцев с певицами и светскими львицами, и далее и далее… Не в народ объединила, но в народец… Разве мог тогда угадать Логинов, что вскоре Сергеичу шепнут о нем самом, капнут яду в его служилую ушную раковину. Логинов не мастер предугадывать и интриговать. Ну как Логинову узреть, что женушка Аркадия Сербова после снятия передачи в «своем кругу» людей культуры поймает пыльцу слуха о мощном мыслителе Андроне Громаде, которого «чморит» власть и на ТВ ему путь обрезали «бенкендорфы». Пыльцу она принесла домой поздним вечером. Сербов уже засыпал и переспросил просто так: а чем так знаменит мощный старик Громада? Всезнающая женушка знала ответ – старик занимается сознанием, его освобождением от вирусов авторитарности и имперскости. Про авторитарность и имперскость она, конечно, добавила от себя, но ничтоже сумняшеся, поскольку видела себя в своем праве. Про Громаду ей жена оператора с ТВ в красках все поведала.

Сербов вскочил бы с кровати. Не глядя на часы, он позвонил бы Рудику Гаспаряну. «Помнишь просьбу про профессора? Тогда посмотри на Громаду. Все, что есть и чего нет». После этого Аркадий разбудил звонком Топоркова и, не скрыв ехидства в голосе, назвал только фамилию. Он? Топорков про себя трижды чертыхнулся, его тренированный мозг принялся вычерчивать те коварные схемы, через которые его вот так подставили. Первое подозрение пало на «О-О». Все-таки просчитался Топорков, обошел его Сербов. «Нет, не тот», – раздраженно ответил бы он Аркадию, хотя и знал, что Сербова так просто со следа не сбить… Да, так могло бы случиться в нашем голографическом мире подобий и мыслящих тростников, вложенных друг в друга. Но так не случилось, а было иначе.

Да, Логинов действительно собрался привести Громаду в офис к Сергеичу. Но при всей увлеченности замыслом он не позабыл ни о Кате, ни о Балашове. Вернувшись из кафе, Володя первым делом подумал о Войтович-младшей. Задумался. Не можешь отговорить от пути – поменяй карту местности… Ему вспомнилась девушка в черном, со змеями. А почему бы нет? Поутру он позвонил своему давнему знакомому, Петровичу. С Петровичем, еще в конце восьмидесятых, он занимался карате. Тогда Петрович был недалек от «Памяти»[123]. Потом, если верить интернету, за спиной Петровича война в Приднестровье, участие в одном из отрядов Терехова в дни московского путча 1993-го, затем долгая жизнь в Тобольске, в опале, так сказать. В Сибири – бизнес, и только бизнес. А после мюнхенской речи[124] и короткой победной войны в Осетии – возвращение в Москву, в политику. С деньгами на партию «Правое право». Логинову не друг, но уже и не противник.

– Петрович, это Володя Логинов на проводе. Зал на улице Фрунзе. Фирменный лоу-кик мастера Коваля. Да, сто лет, сто лет. Но, слава богу, номера телефонов мы меняем реже, чем имена жен, подруг и даже чем председателей центрального банка…

Так, шутками-прибаутками перекинув мостик через годы, обменялись молекулами запаха, по которым оба, старые кусаные псы, восстановили память о взаимном доверии. С доверием – дело стало совсем не простое. Володя-то в восьмидесятые считался «интеллигентом-демократом», а в двухтысячные вообще за границей исчез… Чужачок? Но теперь новое время и новая, главная молекула: Родина в опасности или нет? Крым наш? А Москва? Тоже? Тогда нормально, тогда – свои. Тогда можно вспомнить мастера Коваля и бойцов тех лет. Память объединяет тогда, когда объединяет будущее.

Так, пройдя у Петровича тест «свой-чужой», Логинов перешел к делу:

– У тебя есть знакомые среди наших очень правых парней? Мне бы кто-то из «Цареграда» или «Анны». Знакомая с дочерью из Германии вернулась. Дочь – школьница, здесь на почве любви к незнакомой Родине в «почву» и погрузилась. Боюсь, как бы почва не стала болотом. Переходный возраст плюс СВО и полное неприятие патриотизма среди одноклассников и учителей.

– Есть такая тема. Был бы пацан, я бы помог в православную школу перевестись. Мы курируем, там духа космополитов нет… Ни «ком», ни «космо»… А так, да, тема политическая. Мы в партии обсуждаем, можно ли было начинать войну, находясь на таком болоте. Сначала надо было либо осушить почву, либо бревнами завалить, как Петр Романов, строя Петербург…

– Уже переводили. Не решение. Она уже вся в черном ходит, и мыслишки те еще. Дома не бывает, матери хамит, в школах двойки, драки. И все бы ничего, только мать ее уверяет: Родины в ней еще нет, есть идеал, есть «анти-Германия». Еще шаг-два, еще пара умелых манипуляций с ней, и все перевернется наоборот, бомбу в руки – и все по новой в истории «царской России». Вера Засулич нам нужна сейчас? Вам нужна?

– Не знаю.

– Уверен, что нет. Это война в тылу у самого себя. Единственный способ осушить болото – это очень не быстрая Эс-Вэ-О. Она вообще пока не про Украину, не про Севастополь и не про Донецк. Она – про Москву с Питером. Она – про болото. Как ты без нее высушишь?

– Умно. Вот видно, что сам ты познал круги ада, пожил на Западе. Опасаешься, что девочку ведут?

– Да, хочу разобраться. Не ксендзы ли ее охмуряют. Но, Петрович, тут я разберусь, а пока мне бы ее стажеркой пристроить куда-то типа «Анны». Фотокором бы? С нормальными людьми свести, с работягами, а не с болтунами, делом занять, пока она – пластилин, а не глина.

– Мудёр ты. Был таким и остался. Молодец. Длинный был, а хитрющий в спарринге. Почти как я.

– Почти? Забыл мой лоу-кик по икре?

– А ты мою подсечку с подшагом? Ладно, дело прошлое. Сейчас до кровати бы вечером доползти… По девочке твоей… Я теперь не при делах. В «Анне» мой приятель умер. С «Цареградом» – вообще никак. Но знаешь, что? Асланыча помнишь? Сходи-ка ты к нему на тренировку, с ним перетри. К нему кто только не ходит. И эти и те. Могу ему позвонить, он тебя в список внесет на проходной. Сходи, сходи, заодно там тебе молодые напомнят, кто сейчас самый хитрый. Лоу-кик у него по игре! Забудь! Укус комара твой кик по мерке нынешних. Это убийцы…

– Может, ты подъедешь? Повозимся по-стариковски.

– Нет, сам давай. Я уже давно больше по пиву. Политика – это встречи, встречи, встречи за столом. К тому же в Приднестровье мне осколочек кусочек пятки отхватил.

– Прости, не знал.

– Откуда? Об этом в «Вестях» не сообщали.

– Ясно дело. Звони твоему Асланычу.

Следующим вечером, то бишь вечером того дня, когда передача с Громадой не попала в эфир, Логинов ждал у калитки, которая вела к особняку на Верхней Радищевской улице. Он подъехал туда заблаговременно, по хорошей апрельской погоде прошелся от метро, мимо театра «На Таганке», где, если судить по афишам, до сих пор питались памятью Высоцкого, перекусил в вегетарианском «Джаганнате». Там он не только заморил червячка, но изучил особый биологический вид молодого человека, там обитающего. Это не тот офисный планктон, который до войны облюбовал «Кофекайфии», а потом оттуда исчез, переместился в другие ареалы. Здешний обитатель, похоже, и не думал бежать из России через Верхние Ларсы по той причине, что пребывал в особенном облаке, сквозь которое войны не было ни видно, ни слышно. Логинов вслушался в звуки, ими произносимые, – речью он эти звуки назвать бы не решился, хотя они отдаленно напоминали слова иностранной, англоязычной речи – вслушался с мыслью, понял бы создания этого вида его Мирвайс? Скорее всего, их бы он понял, и это настораживает отца… Поев, Логинов двинулся дальше по улице, плавно стекающей к Яузе. Дума о сыне его не оставила. Что у того на уме? Мирвайс смышлен, уважителен, прилежен, честолюбив. И – захлопнут, как сейф. Ключ от замка – не у отца. У узбечки? Или не так? Ключ у самого Мирвайса, но весь сейф – не прикручен к русской крепостной стене ни одним шурупом, и его целиком утаскивает в руках чуждая (да, не чужая, а чуждая, вот что заботит) сущность. Улица Верхняя Радищевская, улица горбоносой и плосколобой Москвы, текучее слово «Яуза» – это дом Логинова. Но где дом Мирвайса? Где очаг? Нигде? Поэтому он так подчеркнуто послушен и уважителен? Завтра он обьявит о женитьбе и отчалит куда-нибудь в Самарканд, в Стамбул или в Лондон. Да, в Лондон. Там у узбечки обосновался кто-то из братьев. Логинов знает, что у него нет ответа на тот вопрос, который сын никогда не задавал или пока так и не задал ему: «Отец, почему мы именно здесь?» Что ответить? Сам Логинов может честно сказать себе, почему он вернулся? Да, он может по полочкам разложить члены многочленного ответа. Пожалуй, нижнюю полочку он отводит ненавистной парижской подземке. Раз за разом она воскрешала воспоминание о московском метро. Воспоминание едкое, как дым от горки осенних листьев, горящих вблизи от тебя. Нет, это как сельпо после Елисеевского. Еще полочка – ненавистный лживый телевизор. Ложь подается с такими приправами, она вращается на шесте с такой скоростью, что начинает кружиться голова, ехать крыша, сам теряешь почву под ногами, и тошнит от беспомощности и желания самому отказаться от веры в само наличие правды. Третий ярус – это парижане. Элита… Лживые скупердяи, решившие про себя, что они – пуп земли. Шавки, назвавшие себя патрицианскими догами и торгующие на вес собственным дерьмом… А четвертый ярус – решающий. Уже после 2008-го стало ему, русскому, тяжко, а вскоре – невыносимо. Что-то произошло с памятью тамошней стаи, парижской, французской. Что-то разом, коллективное случилось в сознании, и вспомнилась ненависть к русскому, унизившему их наполеоновское величие. Вспомнились стае русские гусары в Париже, и из каждой подворотни стало Володе слышно шипение и рычание в спину. Школьный учитель Мирвайса по истории, усатый француз, выпускник чего-то там «солидного», парижского, лично Логинову сказал так: «Величие забывается долго, но уязвленное величие – никогда». Это когда отец пришел разбираться, за что сыну, отличнику, влепили «двойку» за ответ про Наполеоновские войны. Возможно, это только ему, Логинову, слышно стало шипение и рычание, это только его спина все время была напряжена в ожидании, когда и зубами вцепятся, а слух – избирателен? Это дела не меняет. Это же его спина, его жизнь… Нет, увольте, Логинов знает, от чего уехал. И знает, куда вернулся и зачем… Однако, Мирвайс… Это тоже его, Логинова, жизнь, и это пятая полка, антресоль. Это геи, заполнившие хорошие колледжи, и Африка, проглотившая улицы и школы для простых. Жить сыну, как в желудке у Циклопа? Или как в Риме времен распада и падения нравов? Сын хочет учиться. В школе он щелкал задачки по математике, как семечки. Он знает себе цену. И он воспитан, он благороден. Он чистоплотен, наконец! Куда было отправить Мирвайса учиться? Отец решил – в Россию. В Москву. При всех ее изъянах там еще осталось место чистоплотности и благородству. Там снова есть угрозы, там не кончилась история, там ломаются копья, а, значит, есть ради чего и чему учиться и – становиться. Неужели он тут ошибся? Он, прагматик Логинов, идеализировал, вернее, в отдалении создал свою Москву? Нет, вот же она, эта Москва, горбоносая и плосколобая, вот слово – Яуза… И вот здесь-то проляжет трещина между ним и сыном. Такова объективка, господин Логинов. Даже безошибочный выбор все равно приведет к собственному отрицанию. А может быть, и прежде приведет, нежели выбор ошибочный. Чем не новая лемма Логинова о движениях в искривленных пространствах?

У ограды собирались люди. Это были мужчины, кто совсем молодой, а кто постарше. Кто с портфелем, а кто – со спортивной сумой. Кто – русские, а кто – не русские. Кавказ, Бурятия. Или Тува? Киргизия? Крепкие шеи, короткие стрижки, собранные взгляды, сомкнутые губы. Люди здоровались друг с другом особенным образом, касаясь друг друга наискось плечами. Они поглядывали на Логинова, он держался стороной. Наконец, один оторвался от группы:

– Вы к Асланычу?

Логинов кивнул. «Да, от Петровича».

– Андрей.

– Володя.

– Асланыч задержится. Без него начнем разминочку.

– Я посмотреть и поговорить. С ним. Я без формы.

– Ничего. Мы тоже не в мундирах. Сидеть – скучать. Повозимся потихоньку. По тебе видно, что не первоход. Так, Володя? Идем?

– Идем, Андрей.

Логинов давно подметил закономерность, согласно которой события не происходят последовательно и равномерно, а собираются в струи или в бензольные кольца, в цепочки, они ищут друг друга выемками и шипами, чтобы пришвартоваться друг к дружке. И, зайдя вслед за Андреем в зал, вдохнув родной воздух потных боксерских лап и матов, его сердечко екнуло – что-то будет, что-то с ним случится. Пол холодом куснул голые ступни. В зале не топили.

– Да, экономим. Экономим. Асланыч – бессребреник. Старается для своих. А все, что собираем – шлем «туда», пока государство… просыпается. Андрей зашел первым, и как он догадался про ступни, бог ведает. Сам он был обут в легкие кроссовки. «Как в Афгане», – подумалось Володе. Сам он испытал волнение и радость. Жаль, конечно, что джинсы тесные.

– Погреемся в деле. Давайте потихоньку с захватами поработаем, в стоечке. Только совсем легонечко, нежно. А там Асланыч подойдет.

Когда в зале появился тот человек, в котором Володя безошибочно признал мастера, с него самого уже сошел третий пот, майка была разорвана, джинсы, от пота же, мокры до бедер.

Да, Логинов краем глаза признал Асланыча. Кто еще появится в зале с сигареткой под усами? Ус над губой рыжий, прокуренный насквозь. Но и мастер первым делом бросил из-под прищура взгляд на незнакомца, чей рост и осанка обещали интересные минуты. Заметив, что новичок его выделил, Асланыч издалека дал совет: «Локоть помягче выводите наверх и подсядьте на противоходе. Вот! Вот!»

– Асланыч, не подсказывай. Этот Владимир и так не подарок, – рассмеялся Андрей натужно и выпустил Логинова из захвата.

– Видно, что не ботаник. От Петровича?

Логинов поклонился Андрею и направился к мастеру, на ходу поправляя штаны и майку. В этот миг в двери возник еще один опаздавший, немолодой кавказец. Он был одет в красный тренировочный костюм с надписью «СССР». На ногах – борцовки, тоже красные. Крестик на груди. «Крестики оставляем в тренерской, а надеваем в церкви. Или на кладбище», – Володе вспомнилась прибаутка мастера Коваля, еще из девяностых.

– Асланыч, здравствуй! Я к тебе с благодарностью!

– За что такая радость? Кому-то мой пробивной ударчик понравился? Или вас, интеллектуалов, кинули в зеленку, и пригодился ножевой бой? – пыхнул сигареткой Асланыч.

– За мозгоправа. За Громаду. Раньше хотел проставиться, но…

– Но… Ты же приходишь раз в год. Что, гоняют вас в хвост и в гриву? И правильно. Объегорили вас хохлы. Ладно, не журуйся, все как всегда, не хуже, чем в Чечне.

– К тебе чаще ходить – себе дороже. У меня только-только ляжка оттаяла.

Тут Логинов вмешался в разговор:

– Да, я от Петровича. Он посоветовал с вами переговорить. А услышал, о чем вы – уж простите, – с Громадой я позавчера позавтракал. Будем с ним работать, – последнее бросил он невзначай, с расчетом на модника в алых борцовках.

– Пойдем переговорим. Андрей, минут пять еще без меня загрузи ребят. А ты, Аркадий, погрейся, а потом как раз с Владимиром повозитесь.

Первое, что сделал Аркадий Сербов, оказавшись в машине, – позвонил Рудику Гаспаряну. Справку на некоего Владимира Лонгина – срочно. Только после этого он полез в бардачок, за аптечкой, достал оттуда мазь арники и аккуратно, временами охая, стал ее втирать в кисти, в фаланги пальцев, во впадину за ухом, в основание носа. А, добравшись до квартиры и не застав жены, Сербов испытал пусть не радость, но облегчение. Пользуясь одиночеством, он налил себе портвейна в небольшой медный чайник и сквозь длинный носик высосал его целиком, усевшись на диване и запрокинув голову на высокую подушку. Насосавшись теплого напитка, он так и уснул, как будто выпил вечности.

А для Логинова приключения того дня залом Асланыча не исчерпались. Мирвайса дома не было, и Володя, еще в коридоре скинув липкие одежды, проследовал в душ выверенным шагом. Он загадал, что должен так точно рассчитать ход, чтобы кончиком большого пальца ноги коснуться порога ванной комнаты. После того, как ему это удалось, он посетил кухню и выставил у душа в ряд три бутылки пива со свернутыми горлышками.

– Стоять смирно! – приказал он им.

Под струями прохладной воды мужчина провел вечность. Ту самую, от который выпил Сербов в другом районе Москвы. Логинову, замершему с сомкнутыми веками под водой, вспомнилось разное. Улыбка Асланыча, с которой он выламывается из любого захвата, круша атакующего. Андрей, его манера мягко произность слова и наносить незримый удар в плечо. Удар – как стальное ядро, точно пущенное бессердечной Царь-пушкой. После встречи ядра не плечо, а голова гудит, как Царь-колокол, по которому стукнул молотом сам Тор. Вспомнился плененный федералами-морпехами в Чечне украинец из УНА – УНСО. Вялый, мятый, жирный. Он плакал. Он путал русский с мовой и уверял, что он только медбрат. На его ноже обнаружили кровь двух бойцов, их до этого нашли в долине с распоротыми животами и отрезанными членами. Собаки нашли члены выше, в лощине. На лбах русских парней была вырезана свастика. Свастика. Вспомнилась фраза генерала УПА, фамилию которого он не смог воскресить. В автобиографической книге генерал обмолвился, что во время погрома во Львове оуновцы резали поляков не от ненависти к ним, а потому, что немцы в то время стали назначать поляков на доходные места, тогда как эти места должны были остаться за украинцами…

Морпехи на глазах у Логинова отрезали «медбрату» голову.

После душа и после пива, обсохнув, Володя устроился в кресле и включил радио. А перед ним снова строй бутылок. Все виски, проживающие в его шкафу, выровнялись по его команде. Зло порождает зло? Или зло одолевается силой? Или зло одолевается силой, которая неизбежно породит зло? И так – вечный Афганистан, вечный Афганистан, пока не исчерпается энергия человеческая…

Петрович не ошибся. К Асланычу когда-то приходили потренироваться и из «Цареграда», и из «Белого Орла», и много еще откуда. Выслушав Володю, мастер пообещал, что кое с кем переговорит уже назавтра, а после этого, с его рекомендацией, Володе останется уговорить только дочку Ротшильда…

Логинов пил виски и представлял себе разговор с Катей (Катя явилась ему в образе черной официантки со змеями), когда до его уха долетела знакомая фамилия. Радио… «Наш сегодняшний гость Павел Иосифович Кеглер знаменит своими журналистскими расследованиями. Сегодня он с нами поделится свежими эксклюзивными сведениями, которые он получил от надежных источников в Европе. След событий сегодняшних тянется через двадцать последних лет»…

Логинов вскочил, больно стукнулся коленом о стол, чертыхнулся, принялся бродить кругами по ковру, потом взад-вперед от батареи к столу и обратно. Дежавю. Неужели снова Кеглер, снова интервью, снова Балашов? Сколько лет тому назад интервью Паши Кеглера[125], его якобы расследование после убийства Панджшерского Льва стало той песчинкой, которая сорвала лавину с горы? Ровно двадцать лет…

Батарея пыхала жаром. Отопительный сезон в Москве продолжается до мая. Так заведено из года в год. 1 мая централизованно отключат отопление. Это хорошо. А еще лучше было бы 1 мая пустить по трубам вместо горячей воды пиво. Чушь. Какая чушь лезет в голову. Нет, чушь – это дежавю с Кеглером. Что мог вообще узнать этот балабол, сидя в Москве?

Прошло немало времени, прежде чем Логинов успокоил дух. Передача уже закончилась. Тогда он снова устроился в кресле и, на этот раз сосредоточившись, прослушал передачу снова, уже в радиоархиве. Да, он не ошибся спьяну. Это дежавю. Паша Кеглер в равных долях бодрым и тревожным голосом, широкими мазками набрасывает картину. Его стиль, его манера и его потолок – связей он вычленять не умеет, зато чуйка на трупный запах у него наличествует. На собственный трупный запах? Вот мазок берлинский. Там Кальтенберг над златом чахнет… Да, там Кальтенберг на деньги всяких аденауэров и эбертов собирает релокантов на семинары, хакатоны, конференции и их руками готовит волны саботажей и диверсий. Он – сторонник противления злу насилием. Его компьютерное войско обладает спецназом, у которого на вооружении не только технические средства конспиративных интернет-коммуникаций между разными ячейками «партизан» в России, но и способ гипнотизировать людей через эти средства. То есть, переформулировал для себя Логинов, тут и тебе фейк в самом его высшем, громадинском понимании, и рации для его передачи. В одном флаконе… Это показалось Логинову интересным, в этом он увидел признак неслучайности. Их-то с Громадой план – встречный, они-то как раз этому собрались противостоять! Но что за средство? В словах Кеглера про это не прозвучало ничего конкретного. Кроме одного указания – что ни Кальтенберг, ни эберты с аденауэрами – не исходные очаги угрозы. Очаг – это некая украинская организация, культивирующая смерть. Возможно, в ней нет людей и там заправляет искусственный интеллект. Это не сообщество, не разведывательный центр, не диверсионная ячейка, не партия заговорщиков – это цех. Механический цех. Он абсолютен, как Белый Тигр.

Дальше – другой мазок. Это Буча. Буче надлежит послужить триггером… Тоже мне, открытие фотоэффекта, кривится Логинов от рассуждения Кеглера. Всякому понятно, что такой мощнейший всемирный фейк – это 22 июня 1941 года в идеологической войне. Это новый уровень агрессии, который был подготовлен Зеппельтами[126] с их допингами, потом Скрипалями с их «Новичком», потом «отравлением» Нахального. Логинов помнит, как обрадовались французы, когда русских силачей, фигуристов, фехтовальщиков, хоккеистов изгнали с позором со стадионов. Это же радость, это же вам, русским, еще за 1815 год! Такое было «спортивное» начало «измельчения русского». Но Буча – не в этом ряду. Допинг принимают люди. Плохие люди, низкие люди, но люди. Своих врагов травят полонием и «Новичком» люди. Коварные люди, средневековые люди, но люди. Но Бучу сотворили нелюди. Не люди, а русские. «Орки? Вот что должен усвоить француз, немец и самый последний китаец. Это и так ясно. Так что нового углядел Паша Кеглер? Что он имеет в виду? Или Буча как-то связана с Кальтенбергом и его информационным спецназом? С его техническим средством?»

Логинов взял с полки блокнот и стал рисовать на листе прямоугольники и круги, соединять их стрелками. На носу его появились очки, лоб перерезала глубокая вертикальная складка, а роту бутылок он решительно сдвинул в сторону. Они обиженно звякнули.

Третий мазок… Он особенный, хотя Кеглер об этом наверняка не подозревает. В том состоит его вселенская функция и суть дежавю – не ведая самому, давать знать тем, кто поймет… Или это не функция, а миссия? Функция превращается в миссию, когда подходит к особой точке, туда, где жизнь превращается в судьбу, а выбор – в предопределение. Та ли это точка – Буча? Поглядим. Что еще сказал Кеглер? Он сказал, что источники утверждают: в большом плане подрыва России изнутри определенная роль отведена смертникам Зии Хана Назари. Тем самым ужасным террористам, чей след он, Павел Кеглер, обнаружил два десятилетия назад, во время командировки в Афганистан и в Среднюю Азию. (Нет чтобы правду резануть – не было командировки в Среднюю Азию, а было прямое попадание в туркменскую тюрьму.) Логинов хорошо помнит ту поездку. Ходжа-Бахуитдин[127], ожидание интервью с Масудом. Арабы за стенкой из папиросной бумаги. Стихи Маяковского… Паша Кеглер, молоденький и самоуверенный, был ему тогда придан в качестве кинооператора.

На листе возникла пирамида из различных геометрических фигур. В самом низу – знак бесконечности, лента Мебиуса. Символ того, что в жизни есть только одна сторона. Логинов, конечно, догадался, кто стал «источником» для Кеглера. Это Балашов. Здесь дедукция сходится с индукцией.

Вдруг Логинов встрепенулся, прыжком от кресла подскочил к стенке и влепил по ней кулаком. Хорошо, стенка капитальная… Встряхнувшись таким образом, окатив мозг холодной, злой болью, он, уже ровно дыша, позвонил Кеглеру.

А Паша Кеглер в тот полуночный час гулял в «Эрвине». Сам он по таким ресторанам не ходил, кошельком не вышел. А тут радость случилась, позвала его Турищева: «Извини, Павлик, что поздно. Но проза России спать не должна. Если на ходу – подъезжай в „Эрвин“. Хорошая компания, познакомлю кое с кем. Мы ведь переходили на ты? Не ошиблась?» А если и ошиблась, он ее что, поправит? Скажет: нет, извините, ко мне только «Павел Иосифович?» Хотя Паша форсу навел, мол, у него только что убойное интервью вышло на «ГэМо», надо с редакторами перетереть и так далее… Но, конечно, поехал.

Выйдя из такси и идя вдоль стоянки, Кеглер заинтересовался марками припаркованных лимузинов. У одного красавца он даже замер. Матовый корпус не отражал бликов света, доносящегося от ресторанов. Что за зверь? Эмблема не знакома. Паша оглядел свои ботинки и брюки. Вздохнул было, но вспомнил, что нынче он – герой дня, и пошел дальше. Ничего, придет время, и он на такой «тачиле» сюда подъедет. А пока пусть поят его хорошим виски Турищевы. Она упомянула карасей в сметане? Он не откажется. Дворник Касым так и говорит: «Хороший любим, плохой – нет». Денег с собой Паша взял немного, две пятихатки выложил из бумажника на комод уже в коридоре. Чтобы не рисковать…

Пока его вели к столику, он глазел по сторонам. Зал походил на палубу «Титаника». Воротилы с Кавказа, постарше да помоложе, слуги слуг народа, деловые мальчики, а с ними, и с теми и с другими – девочки, тоже помоложе и постарше. Блеск изумрудов и сапфиров. Высоченные каблуки, длинные вырезы на коротких юбках. Соревнование декольте… Паша успел трижды облизнуться.

А Турищева оживленно беседовала в компании двух мужчин и женщины. Лица женщины и одного из мужчин Паше знакомы. Один – какой-то депутат, а другая – точно, она – бывшая жена олигарха Разина. Кристина или Кристаллина. Как-то так. Разин сбежал, он теперь во врагах. А, перед тем как сбежать, он с «как-то так» развелся. Или она с ним. Ее после этого таскали на всякие скользкие ток-шоу. Паша их так-то не смотрит, а если смотрит, то изредка, исключительно для ознакомления с «их нравами». Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя… Хотя в «Эрвине» – можно. Караси в сметане…

Усаживаясь за стол, в кресло, пожимая руки под представление Турищевой, желание выпить и вкусно пожрать десятикратно усилилось. Но все-таки, зачем он понадобился здесь Турищевой? Отсутствие ответа посасывало под ложечкой.

И со вторым знакомым лицом Кеглер не ошибся. Этот, и верно, был из слуг народа. Еще недавно он в партии деловаров пошел по восходящей. Дети с женой – в Италии, он с любовницей – здесь. Пишет стихи и рассказы. Вот и книга в кожаном переплете. Не Пушкин, но зато «Эксмо». «Эксмо» – это тираж. Портрет на титуле. Автор – красив, задумчив, загадочен. Он печален. Кеглер понадобился в связи с литературой? Вряд ли.

В «Эрвине» – музыка. Счастливая музыка чужих счастливых лет. «У моей девочки есть одна маленькая штучка». Это Ремарк, прошлый век. Да бог с тобой, Паша, какой Ремарк, если бы… Это Бендер. Не военная музыка. И не антивоенная. Просто она – из другого мира просочилась сквозь карасей в сметане. И девочки с декольте – тоже из другого мира. А депутат – нет. Он отсюда. Он переживает. Было ведь все так хорошо! А как в одночасье стало? Санкции душат. И задушат. Было красиво, а будет – печально.

А Кристина? (Все-таки не Кристаллина, и то слава Аллаху.) Она пришла с племянником. Племянник? Возможно. Кирилл. Он собирается идти в журналистику. В военкоры? (Это Паша, неловкий бегемот, поинтересовался.) На него зыркнули с укором. Какая еще война? Что ты, милый, война для свинопасов… Но Паша не фраер, он даже еще наддал пару, приврал о себе для пущей важности: «Я-то сам с новым расследованием разберусь и если не подстрелят, то за ленточку поеду. Ждут там»… Тут уж эпатировал так эпатировал. Смутил, то бишь, общество этой «заленточкой». Чего там ждать? Спасли караси. Их как раз и доставили к столу. Действительно, какая «заленточка?» Нет такого блюда. Есть ананасы в абсенте. С этим Паша спорить не стал. Свою пайку он тут заслужил.

После доброй порции тяжелого виски, бурого как мазут (депутат с улыбкой капнул в хрустальный стакан три кусочка льда из бадейки и пояснил Паше, что этот сорт виски знатоки иначе не пьют), в голове героя журналистского фронта мелькнуло предположение; а что, если он здесь ради Кристины? Всмотрелся в ее лицо, мельком – на руки. Хорошая пластика, почти не заметная. Может сойти за сорокалетнюю… Губы надуты парафином аккуратно. Но руки… Кожа выдает. Морщинки на запястьях… Зато бедро в разрезе гладкое, ай-ай-ай… А колье на высокой мраморной груди? Красота. Племянник или не племянник, бог его знает, но он не в счет, он уплывет в какую-нибудь мирную журналистику, в Бразилию или в ту же Англию, а Паша-то здесь, Паша-то – фигура! И тут вспомнились собственные ботинки, рядом с матовой стальной пантерой. Оказалось – его, племянника! Вот сука!

От сложной мысли Кеглера отвлек звонок Логинова. Паша изобразил важный вид и вышел за гардину, в гардероб. До него донеслись отдельные слова, общего смысла которых ему собрать воедино не удалось и не хотелось, – «встретиться», «переговорить» (какое опасное слово, как и все, что для ленивого несет приставка «пере»), «Балашов», «срочно», вот главное. И Паша не въехал, но обрадовался. «Давай, брат, сто лет как, а раз срочно, то подъезжай. Нет, сейчас, в „Эрвин“. Завтра бог ведает, как сложится, я за ленту собрался… Приезжай, а то запью».

Последний аргумент возымел свое действие, и Логинов, мысленно костеря Кеглера, потер ушибленное колено, оделся и взял такси. Мимо лимузинов он проследовал, не удостоив их и плевка, а в «Эрвин» зашел «с пинка», так что охранник отошел в сторону, а метрдотель от неожиданности поприветствовал его как давнего иностранного гостя.

– Где тут Кеглер столуется? – спросил гость. И мэтр, не переспросив и даже не удивившись, отвел Логинова к столу. А его там уже ждали…

Да, Паша вернулся из гардероба довольным и загадочным. Не успев присесть, он сообщил Турищевой, что едет к нему сюда особенный такой человечек, исторический и штучный, из бывших коллег по афганским подвигам. Надо ему с Кеглером срочное дело обтереть. Если не к месту, то, конечно, они вдвоем отойдут в соседний шалман, к туркам, хотя такого персонажа не каждый день встретишь. Считайте, иностранец… Сын – от афганки, бывшая жена – немка, сам – то ли немец, то ли француз. «Кстати, ты его должна помнить, он приятельствовал с твоим протеже Балашовым. Да, с тем самым».

Конечно, Турищева вспомнила, ее глаз вспыхнул.

– Протеже… Неблагодарный он. Теперь в Германии печатают, а был ведь никем. Если бы я его тогда не вытащила на кавказскую тему, никто бы о нем не услышал. А потом, помнится, связался с телевизионщицей, и забыл, кому обязан. Говорят, он теперь с немкой. Эта звезда – из кураториума Франкфуртской ярмарки, а его бывшая вернулась из Германии несолоно хлебавши. А еще ходит слух, что он – с Кальтенбергом.

Сидящие за столом зашевелились. Интрига! Германия, телевиденье, развод, звезда… Да еще Кальтенберг! Со своими интрига, не из загардинной жизни. Тут дело едва не испортил сам Кеглер.

– Так Балашов вернулся. Он поссорился с Кальтенбергом и бежал сюда. Он у меня столуется. Разговор сейчас о нем будет, я так думаю…

У депутата и у Турищевой скривились лица, будто они одновременно прожевали дольки свежего лимона. Паша собрался и сообразил, что негоже вот так громко упоминать о собственной связи с человеком, который недавно дружил и рассорился с Кальтенбергом. Тут с обеих сторон – минус. Шепотом – другое дело… Снова в темя клюнул вопрос, зачем она позвала сюда его, журналиста сугубо патриотического. Компания та еще, типичная «эрвиновская», «полуболотная»[128] – так бы он сказал… Выручила Пашу, сама того не ведая, Кристина:

– А я, когда с моим Разиным рассталась, тоже могла бы столоваться у бедных родственников в Самаре. Спасибо твоему Розику (она обернулась к депутату), отсудил мне мое счастье холостяцкое в Хамовниках. Адвокат – от бога. Нет, от дьявола!

Кристина расхохоталась, депутат с племянником заулыбались. Завязалась привычная им пикировка. Юристы, собственность, «аптека»… Тут и возник Логинов. Здрасьте…

Странное дело – то, что из уст Кеглера для друзей Турищевой звучало неуместным бегемотством, а сам он вызвал снисходительное отношение, в фигуре Логинова сошлось в образ, который не вызвал ни отторжения, ни брезгливости, хотя у него только что на лбу не было написано то самое не принятое здесь «спасибо деду за Победу» и буква «V» над переносицей. Хотя почему странное? Он же – инопланетянин, ему позволены странности. Сын – афганец, надо же… К тому же Турищева запомнила это необычное графское лицо, эти седые локоны и вспомнила его. Кошачьи глаза ее замаслились, спинка выгнулась. Друзья ее особым «тусовочным чутьем» это уловили. Кристина поправила ладошкой грудь и принялась разглядывать Логинова чуть ли не в монокль, как в театре.

– Я год назад отдыхала в Баден-Бадене, так там в термах полно французиков. Мужички – вполне себе, но тетки – мрак! А вы как их находите? Ваш товарищ выдал ваш секретик…

– Да, товарищ любит выдавать секреты. Хотя мы с ним больше по афганцам. А сейчас Баден-Бадену не позавидую, скоро он заживет по-украински. Мужики там будут – мрак, а девушки – смерть европейским женам. Как-то так. Губастые, как в этом вашем аквариуме, – дерзит Логинов прямо Кристине в глаза. Будто знает, что «эти», за столом, на него не будут в обиде… И верно, они смеются.

А Паша не заревновал. Напротив, и он ощутил уверенность в себе. Это ведь он привел инопланетянина, и это к нему пришел персонаж из зазеркалья.

– «Эрвин» – аквариум? Как вы о нас… Нет, осенью тут не будет накакого аквариума. К осени будет запущен новый вирус, круче «короны», и тут и там введут такой карантин, какой не снился. Мертвый час по больнице. И так война закончится. Потому что договорняк уже готов, в башнях уже согласны, что проиграли…

Это депутат, он точно проинформирован, у него в кремлевских башнях свои приятели, и в той и в другой.

– Как же проиграли, мон шер, мы всегда выигрываем. Мы же победители, это единственная идеология, – возражает Турищева, и так, что не разберешь, то ли всерьез, то ли ерничает…

Депутат берется за привычное дело – полемизировать. Хотя ни Логинов, ни другие ему поначалу не возражают. Не успели.

– Хохлы – уроды, спору нет. Мой дед воевал с бандеровцами. Он мне такое рассказывал, что кровь в жилах стыла. А потом в лагере с ними же сидел… Зря Никитка их выпустил… А уж как хохлы бизнес ведут, мама, не горюй. Они не долю берут, а все целиком. Так еще при Юле было. Им на всех положить с прибором. Я там миллиард потерял…

Депутат оглянулся по сторонам… и продолжил. Он рассказал, как его партнеры из Газпрома, или из «Итеры» (какая разница) поставили в Днепропетровске целый завод, влили контейнеры «зеленых», а местные хохлы забрали себе его весь. Тогда партнеры сели в самолет, полетели в стольный град Киев, к Юле. А Юля – молодец, она согласная. Непорядок, сказала, решим, сказала. «Даю взвод „Беркута“, а хотите – роту». Взяли роту, поехали в Днепропетровск. Постучались в заводские ворота, беркута за спиной. Кулаком постучались, не мизинцем. Ворота открылись. А там – охрана. «Правый сектор». Ухмыляются. Беркута и извиняться не стали, прыгнули в автобусы и обратно, в стольный град. А правосеки с партнерами провели воспитательную беседу. На первый раз по-доброму на чистом русском объяснили, что такое бизнес по-хохляцки: «И не ходите вы сюда, москали, здесь вам не рады ни разу. Все, что на этой земле, – наше. А земля наша – широка. Она – до самой Сибири, дайте срок».

Да, такая история. А вывод? С Европой-то зачем было ссориться? С деловыми людьми? Пусть бы они сами с хохлами помучались, а потом бы к нам вернулись. Зачем было на хохлов первыми нападать, да еще неготовыми? Мы же их, деловых, этим подставили как последние урки! Надо было как-то похитрее, чтобы хохлы на нас напали, чтобы они какую-нибудь Бучу устроили – как мне дед рассказывал, – а уж тогда бы ответить. Ума нам, как обычно, не хватало и не хватило, европейской стратегичности вдолгую, вот что. Теперь ни Запада, ни Китая. Всех разозлили, как ос в гнезде. Теперь на нас ярлык – агрессивная война, нарушители международного права. И не отлепить. Виски будете? Обязательно со льдом. Эй, любезный, еще «Александра». Два двойных…

А Логинов ему тогда – свою логику. От виски не отказываясь. Напротив, еще поправил депутата: не два, а три. Кеглера забывать не надо. И – свое, про ловушку победителей. Его слушают внимательно, так что не Паша, а депутат слегка начинает ревновать.

– Еще в 1939 году американцы в Конгрессе решили так: если Германия нападет на СССР, то Америка придет на помощь Сталину. А если СССР на Германию – то Гитлеру. Это история известная тем, кто вообще хоть что-то знает. А чего не знают – это что они еще один пункт приняли – если СССР сделает провокацию, после которой Германия нападет на СССР, то Америка тоже врубится за Гитлера! То есть они уже тогда понимали, что агрессия, акт агрессии – гораздо сложнее организован. Это дефиниция тоньше, чем нападение с нарушением суверенной границы. В 1940 году уже Рузвельт исходил из такой доктрины. А мы, и особенно молодые сейчас, оказались в ловушке собственной доктрины. Я это назвал леммой «ловушки великой победы».

– Это что за зверь? – заглатывает крючок Кристина. Она все дальше отодвигается от племянника, все ближе к Логинову. А Турищева – та уже сообразила, по прищуру видно. Любит она умных мужчин. Почти в той же мере, в которой не терпит возле себя умных женщин. Лучше – талантливых, нежели умных.

– Следите за руками. Мы выросли с формулой о великой победе советского народа над вероломно напавшим на нас врагом – нацистской Германией. Вы, полагаю, тоже… (Логинов глянул на Турищеву). Вероломно – значит, неожиданно, без объявления войны. Именно вероломство и агрессия нападения на нас обусловила всю трудность и все величие победы – нашего основного скрепа общества. Наша победа имеет особое значение потому, что агрессор перешел наши границы без предупреждения, он напал на нас. Кто защищается, тот прав… И поэтому мы о финской войне предпочитаем не вспоминать, хотя мы в ней победили. Только история устроена так, что она любит расставлять ловушки на собственных идеалах. Сегодня молодые оказались в ловушке – та парадигма священной справедливой войны, войны за правое дело против вероломного врага сработала против нас самих. То, что столько лет служило единению, превратилось в препятствие. А почему? Потому что наша наука об общественном сознании отстала от времени. Если бы вовремя сообразили то, до чего еще в 1939-м догадались американцы, если бы позавчера, лет двадцать назад, каждому школьнику вложили бы в мозги ту истину, что в нашем сложном мире агрессия в форме провокации осуществляется не провокацией на земле, не «польским радио», а майданом, «украиной мозга», и вообще агрессивным вмешательством в сознание, а если такую провокацию не пресечь, то есть если не осуществить ответную – услышьте меня – ответную акцию, предположим, денацификации, то геноцид русского народа осуществится как реальная практика. Мне это подтвердил лично гений русской нынешней мысли Андрон Громада. Хуже того, осуществится укробрендинг, то есть выведение породы людей-нелюдей, которые физиологически не могут мириться с фактом существования москалей и которые готовы мучить наших раненых, отрезать им члены, сжигать волосы на причинном месте у наших женщин, носящих под сердцем младенцев, а уже рожденным младенцам разбивать черепа о камни домов. Я знаю, о чем говорю. Видел в Чечне… Так что срочно надо отчаливать от формул, которые нам навязали те, кто им сам не следует, и менять определение агрессивной войны. Тогда не пришлось бы заискивать перед молодежью, прятать в задний карман слово «война». А уж разозлили там китайцы, огорчились ли юаровцы – это их дело, если мы с нашими детьми будем едины в главном.

– Красивая лемма, – похлопала в ладошки Турищева, так что снова не понять, есть ли в жесте насмешка, или нет. Паша тоже захлопал от души, не обратив внимания на недовольные взгляды и возгласы, которыми его хлопками наградили посетители, сидящие за соседним столом.

– Может быть, лемма правильная, но практической пользы в ней – ноль. Мы же не сделали того, что вы предлагаете. Не догадались до того, до чего додумались американцы. Нет ведь? Значит, мы – лохи и наше место – в третьем ряду галерки. И нечего рваться в партер. Так что вы только подтвердили мое утверждение, мой дорогой француз, хотя я не стал называть его леммой. И где аплодисменты сейчас? А? (Это он, не глядя, в сторону Паши Кеглера.) А ты согласна? – красивое лицо говорящего обратилось в сторону Турищевой.

Логинов отметил, что депутат-то, видно, в прошлом был забиякой, носик ему не раз подрихтовали. Не простые они, слуги народа, депутатами не рождаются, а становятся…

Турищева задвигала ладонями, изобразив аплодисменты, но так, словно между ними была воздушная подушка. Зато Паша снова погнал волны по залу.

– Эй, уважаемый, давай скромнее! – громко предложили с соседнего стола. Там заседали два азербайджанца. Белые рубахи расстегнуты на три пуговицы, мохнатые груди, золотые часы. Братья? С ними – две девицы-блондиночки. Сестрички?

Паша замер. Нет, он не испугался. Он вспомнил туркменскую тюрьму. Там сидел вот такой бакинец. Предприниматель. Не успел отдать свой бизнес главному туркмену, несчастный. Как же его там мытарили… Никаких бандеровцев не надо. Били…

Логинов же откинулся в кресле, вытянул ноги и скрестил руки – мол, не его сражение. Глядел он прямой наводкой на племянника Кристины. Даром, что ли, он молод, накачан, к тому же не пьет и нем как рыба? Пусть поработает кулаками… Но поднялся не он, а депутат, его при этом слегка качнуло. Он подошел к соседям. Голосом, привычным к произнесению речей, он продекламировал стихи, смысла которых Паша не уловил, но ему померещились слова «дурная кровь не пахнет славой». Кеглеру подумалось, что такие слова следует запомнить, чтобы при подходящем случае использовать.

Братья привстали, уперлись в тяжелую столешницу, напружинили мышцы рук. Возле них во мгновение ока вырос метрдотель. Он что-то шепнул на ухо одному, другому, и оба присели со словами: «Читайте стихи, уважаемый»…

– Широка страна моя родная, где так вольно дышит русский человек, – и депутат ударил себя рукой в грудь.

– Читайте, мы уважаем.

Одна из девиц остановила метрдотеля, что-то спросила у него и после этого оправила юбочку.

– А можно с вами сфоткаться? Я блогер Нафталина. Ну пожа-а-л-ста.

– Нет, фоткаться с тобой не буду, а ты снимай, денег не возьму.

– Вернись, мон шер, – призвала депутата Турищева. – Подари молодым людям твою книгу. Им будет интересно. Она же об Италии. Я помню, Боба Кричевский шутил, что итальянцы – это те же грузины, только на «фиатах».

Она, видимо, приняла соседей за грузин. А какая разница…

– А ты (это Нафталине) с Павлом Кеглером сфоткайся. Это ж удача! Это ж знаменитый журналист, патриот и военкор, а по совместительству друг-благодетель нашего вернувшегося либерального классика Балашова. Тут уже женщина не скрыла ехидства. Девушка смешалась. Интереса к Кеглеру она не проявила, видно, слово «патриот» ей было незнакомо.

Логинов воспользовался заминкой:

– Доброй всем ночи, а я откланяюсь. Я забираю Кеглера. Я его доставлю до дома.

Но не тут-то было. Депутат расстроился. Не ограничившись рукопожатием, он обнял Логинова и не спешил разжать объятия: «Если что, обращайся. Я на майские в Италию, а потом недели две здесь поболтаюсь. А то посидел бы, еще по вискарику». Когда тело Логинова освободилось, до его плеча дотронулась Кристина: «Я провожу вернисажи. Мой портал – „У Кристины в Хамовниках“. Приходите. Приходите с сыном. Я люблю умных мальчиков». Затем и ее племянник изо всех сил сжал ладонь Логинову, но обжегся и еле выдернул руку из клещей. Одна Турищева и не приблизилась.

– Странное дело. Вы здесь без году неделя, а сойдете за графа Орлова среди свиты. Это в вас свойство чисто европейское?

Она произнесла это так, что снова не понять, то ли тут искать подвох, то ли похвалу…

Логинов не нашелся, что ответить, и только пожал плечами.

«Чуси, майн шатц», – так, по-немецки, попрощалась она с мужчиной, который мог бы уделить ей больше внимания. И все-таки, уже в спину ему, она добавила: «Передайте вашему неблагодарному Балашову, что мог бы объявиться». Володя обернулся к ней:

– Я его пока не видел. Он тут инкогнито. Ищет себя, как и прежде. В этом, наверное, его ценность.

– Все это знаю. Я же сотрудница биржи писательских ценностей, – бросила женщина мстительно и принялась прощаться с Кеглером нарочито ласково, как с родным. Даже поцеловала в ухо.

– Слушай, Володя, а я не понял ни фига, за каким чертом меня сюда Турищева вытащила, – в такси-комфорт, полулежа на заднем сиденье, уперев затылок в плечо провожатого, стал рассуждать Паша. У Логинова имелся ответ:

– Все просто, как теорема Пифагора. Турищева – чиновница. Видишь ли, на бирже духовных ценностей. Я ее помню. Она тобой подстраховалась. Что, если мы победим? Что, если новые приятели Кати этот «Титаник» на риф толкнут и спасательных кругов не оставят, с собой в Италии заберут? Или в Лефортово? А она – с тобой была в мутной компании. Ты у нас кто? Патриот. Военкор, да? Ну, или без пяти шагов. Когда там ты за ленточку?

И, не оставив времени на ответ, Володя выпрямил Пашу, подтолкнув голову плечом. Он потребовал, чтобы Кеглер ему подробно изложил то, что из себя теперь представляет Игорь Валентинович Балашов, а также что он пьет по ночам, чем дышит. Потому что именно этой ночью ему предстоит знакомиться со старым боевым другом. Когда Володя обернулся, не услышав ответа, то обнаружил, что Паша спит как младенец.

Машина встала у тротуара. Водитель обернулся и спросил:

– Вы военкоры?

И, не дожидаясь ответа, поделился своим:

– Вот вы мне скажите, чего мы с ними цацкаемся? После Бучи этих сук надо глушить, как рыбу в озере, плевать на рыбнадзор. Динамитом ее. Или что, про «Сармат» и «Посейдон» – сказка? Как это у Лермонтова: «Иль русский богатырь, покойный на постеле не в силах завинтить свой бородинский штык?» Ну, куда еще-то!

Логинов не стал поправлять таксиста[129]. По сути мужик этот ростовский или воронежский прав, какая разница, измаильский штык или бородинский. И он сейчас даже больше прав, сведя Суворова с Кутузовым.

– А что, до Бучи не до́лжно было глушить? – уточнил он.

– Э, нет уж. Тогда одно, теперь другое, теперь без байды. Теперь – не замириться. Если ваши башни договорняк удумают, мужик о вилах вспомнит. Ловушка «Бучи», так вот. Обратной дороги нет. Вы этому своему, военкору, так и передайте, как пробудится. А так согласны?

– Попробуй не согласись. Верно? У тебя под сиденьем, небось, и вилы припасены…

– А то.

С тем на доброй ноте расстались.

Субботний день у Кальтенберга не задался с утра. На завтрак ему подали несвежий фруктовый салат. Кальтенберг едва себя сдержал, чтобы не заставить официанта съесть ложку-две этого «замечательного» произведения местного кулинарного гения. Сволочи! Куда катится Берлин, куда катится Германия, куда вообще все катится? Ум, смелость и деньги больше не обеспечивают качества бытия. Бытие определяется сознанием, а в сознание вбит поганый ржавый гвоздь…

О сознании и бытии после завтрака состоялся (если можно так сформулировать, потому что они не стояли, а сидели друг напротив друга в глубоких и не самых удобных креслах, в специальной комнате с оконным затемнением и звукозащитой) – состоялся разговор с украинским визави. Будь на то его воля, Кальтенберг уже отказался бы от такого визави. Но западные партнеры дали ему понять – с Яго и его идеями Кальтенбергу предстоит дружить и к нему прислушиваться. «У вас есть общие крупные задачи, а мелкие противоречия между вами мы уладим, когда эти задачи будут решены». И он сдерживался, хотя кто он и кто в сравнении с ним этот Яго, этот Никто? Что он, Илон Маск? Безос? А ведет себя так, словно Маск у него на побегушках… И вот субботним утром чаша терпения олигарха перелилась через край. «И через край перелилась восторга творческого чаша, // Что все уж не мое, а наше…» (А. Блок). Хорошие русские стихи еще хранятся в клетках его выдающегося мозга, только где уж тут восторг… «И вновь порывы юных лет, // И взрывы сил, и крайность мнений, // Но счастья не было и нет. // Хоть в этом больше нет сомнений!»

– Вы недостаточно последовательны, – с ходу кинул предъяву Яго.

– В каком действии? – уточнил Кальтенберг. Они были вдвоем, даже помощницу, Кайу, ему пришлось оставить «за бортом». Яго мог и умел «надавить физикой», но Кальтенберг прошел такую «школу девяностых», что оставаться один на один с мощным настырным украинцем он не боялся. Тем более Яго появился в отеле без охраны в отличие от Кальтенберга.

– В заглавном действии по уничтожению вражины. Як цэ будэ по-английськи? Зе мейн дайрекшн?

– То есть? Давай по-русски.

– Зараз. Дерьмо вопрос, как у вас говорят. В направлении войны за сознание путинского войска, русского войска, тобой будет проиграно, если ты не пойдешь до конца.

– Это куда – до конца? Обозначь конец.

– Русского – вообще нет. Русское – это протухшее, ложное украинское.

Кальтенбергу захотелось ударить своего собеседника и ментора. И он бы не сдержал желания так, как сдержался за завтраком. Он бы ударил, несмотря на превосходство Яго в молодости и в силе, несмотря на его страшный пустой глаз, в глубинах которого мерцает черная плазма. Да, он бы ударил, даже плюнув на партнеров-патронов. Мордобой они простят и помирят, если им требуется дружба. И не такое прощают… Но не ударил. Почему?

Не хватило. Не ударил, ощутив, осознав, охватив умом и чем-то более обширным, чем ум, что он влез в действие, в котором он по роли слабее вот этого механизма уничтожения. Механизма уничтожения того ростка, который все-таки существует – от сущности, существа, жизненности – существует в сознании самого Кальтенберга. Да, он не ударил, но попробовал противостоять. Только вышло еще хуже.

– Это оторванный от реальности тезис. Он только мобилизует его (то есть Путина) народец, его людей. Это уже не фейк, это сообщение, что их вообще нет. Они не поведутся на это, не поверят, а я потеряю доверие.

– Они вообще ни во что не должны верить. Это первейшая задача, этап, ступень – назови, как хочешь. Реальности нет, запомни это, Дима, даже заруби… Есть пустоты, есть прокачанные скилы. Все. Больше ничего. А в пустоту будет вдута нереальность. Там она становится реальностью. Суть и значение не определяют бытия человеческого сознания. Есть русский Пушкин? Это только кажется. Вчера был, а завтра не будет его. Мои люди и искусственный интеллект уже нашли сто способов стереть из сознания русских Пушкина, как кляксу ластиком. Скоро мы на этом деле проверим эффективность твоих боевиков информационного фронта, твоих крамарей… Пока ты изучал биржи, я изучал тех, кто изучает именно его, человеческое сознание, Дима. Оно существует в самом себе, шар в шаре, а шары – в бездне. Это что? А это шары ада, мой маленький великанчик. А кто их создает? А тот, кто останется владеть миром. Но это метафизика и мистика, это сложно. А если проще, то удалось ведь убедить твоих русских, будто хеллоуин – это их исконный праздник? А? Удалось? Велесова ночь, духи предков, встреча нечисти с человеком – это наша Лысая гора. Русское – это украинское, переведенное на кельтский язык. Фейк? Или реально? Ты даже подобрал хорошее словечко – реалистично. Это другое. И ни во что тыквенные головы не верят уже. Они только играют в то, что во что-то способны еще верить. А следующая ступень – это что? Это собрать другой народ. Я выдумаю его. Это просто, мой дорогой каштанчик. Это намного проще, чем тебе может показаться. И это неизбежно и необходимо. Арии. Русские – это украинцы. Укроарии. Украинцы сейчас возрождаются из пепла. Европа скоро будет наша. И Азия тоже. Да, да. Никуда она от нас не спрячется, мышечка от кошечки… Русские укроарии в Барнауле. А? Это не какие-нибудь порченые москали и не украинцы, порченные москалями…

– Мне это ни к чему, – как можно тверже произнес Кальтенберг.

– Я понимаю, тебе бы хотелось всю Россию для себя, весь народ-труженик. А себя – вместо Него. Только больно жирно, Дима. Так не получится, мой хороший. А почему? А потому, что ты пока не видишь всей перспективы.

– А ты видишь? Те, кто тебя обустроил здесь, в Берлине, всегда действуют по своей программе. Не по моей и не по твоей… Отсюда следует, что я имею шанс видеть более широкую перспективу уже потому, что опираюсь на реальность, а не только лишь на реализуемость и на игру. Русский народ, мой молодой друг, – это реальность. А твоих украницев нет.

Кальтенберг на миг размещения таких слов в собственной вселенной испытал восторг победителя, но зловещий смех Яго тем сильнее поверг его в уныние. И вкус тухлого фрукта на языке.

– Ха, тебя самого пора пэрэформыроваты. Ты безнадежно отстаешь от новых технологий. Ты – «фольксваген». Или «мерседес». Они скоро рухнут в прошлое. Рух – и нету их. А те, о ком ты вспомнил, которые, типа, меня в Берлине поселили – они здесь тоже и скоро установят новый порядок. Им потребуется кто? Новый человек. Человек-конструктор. Я им потребуюсь, а не ты. Я его предоставлю. Я – с ними. Как наши парубки говорят, наша фирма займеться сучаснымы тэхнологиямы. А русским в новом порядке не оставят места, Дима. Я не оставлю. В аду места мало, как в черной бане.

Прервав гортанное клокотание, Яго резко пододвинул свинцовое кресло к Кальтенбергу. Тот вздрогнул – эти тяжеленные изделия специально приспособлены для того, чтобы собеседники оставались на расстоянии друг от друга и не брызгали друг дружке слюной в лицо.

– Вот ты тормозишь, герр Кальтенберг, а твой Балашов уже гадит. Твой писачок уже в Москве. Он тебя просчитал и обо мне кое-что понял, гадюка страшная. Сука интеллигентская. Это твой косячок, Дима. А что, не твой? Смотри, если ты не заровняешь, то что? То подпишешься под тем, с чего мы начали. Начали и кончили. Ты непоследователен. А непоследовательность – путь к поражению, мой побежунчик.

Кальтенберг, помимо раздражения, не смог скрыть недоумения – да, с Балашовым он не все просчитал, но чем тля писательская может нагадить?

Яго безошибочно прочел с лица незнание собеседником новой ситуации.

– Дима, мой дружочек, уволь ты на хрен всю службу информации. А сам послушай интервью дяденьки Кеглера. Шо, не слыхал? Ой, много потерял. И еще потеряешь. Вот ты барин, Паша, расселся тут, на Берлине, ленивенький ты мой. Сначала иди и послушай, а потом я снова приду. О чем говорить, если тебя даже собственная инфослужба так позорно кинула! Но ты же мой дружок, я тебе сейчас приподнесу подарок. Нет, шучу. Я тебе дам бонус, Кальтенберг. А ты делай, делай верный выбор. Будь последователен, Дима.

– Бонус за что? Зачем мне этот Кеглер?

Яго залез в нагрудный карман черного френча и передал Кальтенбергу флешку и исчез.

Оставшись один, Кальтенберг вызвал Кайу. От поцелуя отстранился. Первым делом он ознакомился с содержанием флешки на отдельном ноутбуке. И остался в недоумении, что же такого важного там увидел украинец. Видео – из азербайджанского тик-тока. Пьяный мужик по-русски декламирует стихотворение. Рожа знакомая, да. Кажется, депутат русской Думы. Вокруг него – женщины. Одну тоже Кальтенберг видел где-то. Чья-то дешевка. Обнимается еще с каким-то фраером. Ну и что? Только после того, как Кайа разыскала интервью как раз того самого фраера, который и оказался Кеглером, мастером журналистского расследования, после того, как они вдвоем дважды, а то и трижды прослушали то, что этот мастер наговорил за последние дни, и после того, как на флешке Кайа обнаружила недавнюю фотографию Кеглера с презентации его книги, где он целует другую женщину, а также пояснение, что там вместе с мастером на фото – бывшая жена Игоря Валентиновича Балашова, – только после этого Кальтенберг сообразил, что за бонус он получил от Яго. И тогда он заорал на свою худенькую латышку. Какого дьявола он такое узнает не от своих людей? Почему кухня отеля-люкс позволила себе нарезать в салат тухлятину, от которой живот воротит, – это не его дело. Но когда его команда ставит его раком перед… его партнерами – это его дело. Его дело, и он не даст его загробить… Он орал и орал, пока не исчерпал сил, рухнул в кресло, испугался, что его накроет немилосердное давление. А деловой день только начался.

Все это время женщина с лицом грибка лисички, срезанного острым ножичком, выжидала, не отводя глаз, не моргая, не моргая. Когда гром стих, а громовержец сник, она встала над Кальтенбергом и ледяным тоном напомнила, как все началось. А началось все с того, что он ее не послушал и связался с Балашовым. А теперь пусть сотрет сопли с манжета и займется тем самым делом, о котором он с таким пафосом только что кричал на весь Берлин. И партнеры – правы, а он – не прав.

– Спелись? Ты засланный казачок, – упрекнул он латышку, но скандалить не стал.

– Пойди возьми тонометр и таблетки от давления. А то не будет никакого дела… И дай на распознавание видео. Морды там знакомые.

К предобеденному часу Кайа знала ответ и про бывшую благоверную банкира Разина, и про депутата, и про Турищеву, и про Кеглера, которого эта Турищева назвала звездой журналистики, и про Балашова – его в кадре нет, зато есть о нем упоминание.

Кайа вошла в номер к Кальтенбергу с докладом и застала шефа в плохом, нерабочем виде. Хотя тот старался изобразить присутствие духа и оставаться тем сильным мужчиной, который способен иронизировать над собой, оказавшись в неловкой ситуации. А положение действительно неловкое – последний час он провел в обнимку с унитазом.

– Все-таки немецкая кухня меня отравила. Надо будет следующую революцию устраивать из Италии.

– Я вызываю лекаря, – заявила латышка.

– Лучше принеси мне иммодиум. Есть в этой стране иммодиум?

– Только врач. Что, если тебя отравили Петров с Бошировым?

Кальтенберг слабо усмехнулся. В русских отравителей он не верил. Сказать по правде, больше он поверил бы в украинских…

– Не шути с этим. У тебя сегодня встреча с помощником Каля[131] и с помощницей секретаря канцелярии. А если отменяем, то так и объясним: подозреваем отравление. Опасаемся русского следа. Тебе необходим врач.

Кальтенберг хотел возразить, что Кайа совершенно не понимает немцев. Они уже устали от отравителей и не захотят нового-старого скандала с русскими на своей земле, даже если все Реппке Германии дружно раструбят об отравлении главного врага русской империи в Берлине. Он бы объяснил ей, что не имеет ни желания, ни права как ответственный политик и революционер повторять сюжет наркоши, авантюриста, фашиста и агента охранки. Он бы возразил… но его снова срочно призвал унитаз.

– Быстро принеси иммодиум, и никому больше ни слова.

– Что со встречами? – не сочтя нужным скрыть дозу ехидства, произнесла вдогонку Кайа, зная, что ответить ей сильный мучина не успеет. В отравление она тоже не верила, но это совершенно не важно, история была бы неплохой.

После уборной Кальтенбергу полегчало. Он прилег на диване, ноги поместив на высокий подголовник. Взял листы, на которых были отпечатаны фотографии тех, кто оказался на азербайджанском видео, и их биографии. Конечно, вот депутат Н. Они не так давно встречались в Лондоне. Тогда он был с бородой. «Изменился. Интересно, если бы Н. увидел сейчас Дмитрия Кальтенберга, узнал бы? Наверняка. Кальтенберг – фигура медийная», – подумал про себя. А это Кристина, звезда. Куда же без тебя, светская львица из Саратова… Павел вспомнил о маме. Она умерла три года назад, через год после того, как он ее поселил в особняке под Люцерном. Пока была жива, он старался хотя бы раз в неделю ее навещать. В особняке пахло тем же, как в их квартире на Московском проспекте, в годы его комсомольской юности – чеснок, сельдерей, разваренный картофель. Борщ? Борщ он терпеть не мог с той поры. Борщ обожал его старший братец. Братец остался в России, от младшего отрекся и копается в своей физике-математике, мотается между Томском и Новосибирском. Как он там? У него артрит. Дима ему через знакомых шлет инкогнито дорогое немецкое лекарство. Брат – он упрямец. Еще в восьмидесятые, при «пятнистом», Дима предложил складное, толковое дело – приватизировать лабораторию, людям с мозгами дать вдоволь «комсомольских денег» и сделать нормальный бизнес. Биржу. Тот отказался. Сказал, биржа в космос не полетит. Поссорились. Упертый дурак. Где теперь его космос? Но как забыть братову ладонь, на которой он целиком сидел махоньким? Дмитрий помнит себя младенцем. Он помнит всего себя. Ученые уверяют, что это – признак гениальности. Или чистой души. Душа – не чиста, это он про себя знает и не будет лицемерить сам с собой. Это потому, что выбор сделан в пользу гениальности. Гений и злодейство очень даже совместны, Александр Сергеич… Ведь надо же как-то пройти опасные года!

Воспоминание о брате вывело Кальтенберга на размышление о Яго. Виноват в этом образ множественных шаров. Планеты, космос… Кальтенберг видит, что такой множественный механизм, как Яго, может и даже должен его самого раньше или позже отравить. Вселенная Кальтенберга по самой сути противоположна его множественности, во вселенной Кальтенберга есть душа. Да, его личная душа не чиста, но она есть. Брат учил его когда-то, что в русской геометрии прямые пересекаются в доступной бесконечности, в завернутом крае информационного поля. А бесконечность доступна, поскольку бесконечная прямая идентична окружности, если представить себе простую инверсию. Заворот. Есть центр окружности с бесконечной массой, и он идентичен бесконечной прямой с бесконечно малыми массами точек. Центр – это он, Дмитрий Кальтенберг. А бесконечная прямая – это Россия. Так он решил. Так он представляет себе русскую геометрию. Брат с этим не согласился, но он – внутри прямой, инверсированной в окружность, которая замыкает края информационного поля. Брат – внутри. А Яго – он и внутри, и снаружи. Он – смерть. Русского – нет. Вообще нет его и никогда не было. Холодно. Так холодно, будто промерзли позвонки грудного отдела. Яго – смерть. Бесконечная последовательность дроблений на металлические части. А бессмертие возможно благодаря подобию. Эти слова Кальтенберг вычитал у треклятого Балашова, когда готовился призвать писателя в свои ряды в качестве летописца своего восхождения. Теперь Яго требует наказания для Балашова-перебежчика, требует не кары, а мести. Он требует последовательного действия. Но зачем? Не затем ли, что Балашов – это противоягие? Подобие невозможно уничтожить делением и сложением отдельных раздробленных костей. И Яго, это всевидящее адское око, узрел свою уязвимость, своего врага в безвредном, собственно, писателе… Ничего чрезвычайного, опасного для себя Кальтенберг в интервью Кеглера не нашел и даже, напротив, увидел в рассказе о собственных кознях неплохую рекламу для себя. Пусть народ знает, кто заботится о том, чтобы у него остался доступ к правде, кому по силам бросить вызов Кремлю и кого поддерживают западные фонды. А то много сейчас развелось эпигонов. Каждая вторая тля русская, оказавшись в Европе, теперь мнит себя кто Ульяновым, кто Власовым, кто, дурак, Савинковым, а кто – и Красновым. И не просят, а требуют от немцев, англичан, американцев денег на революцию, на переворот, на интервенцию. Так что от измены Балашова не только вред, но и польза… Нету здесь значимых фигур, кроме Дмитрия Кальтенберга. А то, что этот Кеглер про Афганистан наговорил, про украинские связи – так эта вся шняга дела Кальтенберга вообще не касается, это чушь какая-то. Если для Яго это больно – то пусть он и решает.

От таких мыслей Кальтенберга отвлек телефон. Как раз Яго и звонил. А как иначе?

– Ознакомился? Признаешь косяк? Мелочь? Сегодня занят? Ну, ты барчук, Дима. Что? Здешних, значит, консультируешь? Это дело хорошее. В нем главное не ошибиться, на тех ты поставил или не на тех? И кто на тебя поставит, после незаровненных косяков. Как здесь это называют – после незакрытых гештальтиков? До меня слух дошел, что тебя ГРУ потравило слегоньца. Ты береги себя, Димуля, а то кто будет немцев консультировать, если не ты…

– Вранье. Никто меня не травил. Это мы упадок кулинарной культуры переживаем в Германии. Все деньги они на вас тратят, на качестве еды экономят, – в тон Яго попытался отыграть Кальтенберг.

– А, тогда добре. Если животик в порядке, то добре. Если ты так занят, я завтра днем тебя навещу, мой болезненький. Будем определяться с последовательностью действий. И не ври мне, будь ласка, что бежишь в бундестаг. Встреча у тебя – вечером.

Кайа принесла иммодиум. «Мне на хрен твой иммодиум, девушка! Мне теперь таблетки от бешенства неси. А себе – от болтливости», – набросился на нее Кальтенберг. Прибалтийка бесстрастно выслушала упрек. Нет, она про встречи и про желудочную слабость – никому. А уж одноглазому бесу – тем более.

– Ищите в другом огороде, – перешла на «вы». Зато рассердилась, услышав вопрос о том, кто ей видится опаснее – Балашов или Яго? «Вы меня на дуру проверяете? Балашов не опасен, но заслужил кару. Яго – союзник». Точка. Тогда Кальтенбергу пришло на ум, что и латышке ближе разделенные стальные шары, чем единая самоподобная вселенная.

– Достань мне глобус, – обратился он к помощнице с неожиданной просьбой.

– Карты есть в интернете, – отчего-то насторожилась она.

– Я сказал, глобус. Мне нужен глобус. Цельный глобус.

– На что тебе? Объясни, – сменив тон, как девочка отца, попросила Кайа. Она догадалась, что наступил решительный момент в истории войны с Россией. В истории цивилизации! От нее, умной латышской женщины, зависит то, в какую сторону двинется гений русской бури и натиска. Пойдет ли он вместе с бесповоротной и окончательной волей извести монстра, или в нем оживет вот это вечно куда-то продолженное «цельное», «русское», округлое и пустое изнутри, как их буква «о». И она добавила:

– Балашов – это соринка, но не пустяк. Не покажи слабины. Наши друзья будут сравнивать нас с украинцем, а он сомневаться не станет.

Укол пришелся в болевую точку. Да, помощница права, они будут их сравнивать. И – это осознал Кальтенберг – раньше или позже он проиграет Яго в сравнении. Почему? Потому что Яго убежден или, по крайней мере, готов убедить других, что русского нет, России не будет. А он, Дмитрий Кальтенберг, на самом деле до сих пор не может ответить себе на вопрос, что такое Россия. Он помнил, как читал молодого Карамзина, его книгу о путешествии в Европу. И его удивляло, что Германия была понятно какой, и Франция, и Швейцария, и Англия, и Австрия. Они все имели определенные лица, каждая страна – свое. Эти лица вписывались в рамки законченных дефиниций, определений – Германия – это… Англия – это… Ему нравились те лица, но дело-то в другом. Кого бы он ни читал, сколько бы сам ни силился, а Россию он никак не мог собрать в рамку положительных определений. Только отрицательные – в том смысле, что Россия – она «не это» и «не то». Она – змея, выскальзывающая из определений. Или намасленный колобок? То есть он не знает до сих пор, чем и кем вознамерился править! А Яго – этот знает… На вопрос Кайи о глобусе он не нашелся, как ответить… Тогда она, угадав возможность перебить карту, предложила им обоим выход из положения: «Натяни их всех на глобус, господин Кальтенберг. Тогда я тебе достану самый большой глобус в этой стране». Дмитрий изобразил улыбку и глобус повторно не потребовал.

До вечерней встречи с немцами Кальтенберг позвонил Разину и Алоисову, назначил назавтра «точку» – в бизнес-центре Франкфуртского аэропорта. Алоисов сразу согласился. После январского провала восстания в Алма-Ате он жаждал реванша и крови. На Разина пришлось поднадавить. Кальтенберг отправил ему фото Кристины вместе с Кеглером и сопроводил пояснением – текстом интервью проклятого журналистишки. Там и о Разине, и об их встрече в Лондоне, о совместных планах по свержению преступного режима… Подействовало, Разин согласился. Скорее всего из-за Кристины. Все-таки не дает покоя старому ловеласу бегство от него саратовской звезды. «У меня будет час между перелетами», – предупредил Разин ленивым и важным голосом. «Значит, три часа, по меньшей мере. Этот без тучного обеда себя не оставит», – прикинул Кальтенберг.

Встретились 1 мая в азиатском ресторане. Кальтенберг уже был здоров желудком, иммодиум выручил. Туристы и прочий путешествующий люд предпочитают баварскую «Бирштубе», что напротив азиатов. Там бойкие девушки в сине-белых клетчатых фартуках, свежее пиво, сосиски. Запах кислой капусты со шпеком. Там – Германия. Классика. А у азиатов гостей поменьше. На то и расчет. Кальтенберг был далек от мысли собирать двух богатеев ради того, чтобы наказать отщепенца-прозаика и болтливого журналиста. Нет, конечно.

– Я позавчера имел серьезный разговор с немцами из разведки и из канцелярии Шольца. Мне с немецкой прямотой дали понять, что считают нынешние весну – лето – осень решающими, – не сильно приврал, нахмурив брови, Кальтенберг.

– Европейцы дадут хохлам ракеты и танки или введут войска? – скривился Разин. Стоило ему лететь ради очередного немецкого прогноза погоды?

– Грубо говоря, теперь или никогда. Мои собеседники мне на цифири показали, что мы слабо используем Бучу внутри России. Чем был силен Лжедмитрий? Не войском, а мнением народа. Мнением народа он взял Москву. Народ не принял убийства царевича. Буча должна была стать убийством царевича в глазах народа. А стала? Нет. Система Крамаря пока работает слабо, индекс доверия к тезису о преступлении века – от трех до семи процентов. Мы – на уровне потенции старого моремана. А для разгона настроений наука говорит о требуемых двадцати. Это математика. То есть нам требуется виагра. Наши фейки должны проникать в Россию как юные сперматозоиды. Для этого нам предоставили ресурсы. Так почему ВПН Крамаря еще не пущен на полную мощность? Где обещанные сто тысяч автономных бригад? Где десять миллионов пользователей, готовых разом обрушить транспортную систему России? Что, обленились? Или поизносились? Такие слова были сказаны мне, ребятки. А я их передаю вам. Крамарь – это ведь твоя ответственность, Кайрат? Или как тебя назвать? Генерал Алоисов? Маршал? Черта с два ты маршал. Ты мне что после Алма-Аты обещал? Что сделаете работу над ошибками, подтянешь к Крамарю твоих айтишников, вложишься, и к началу апреля ВПН полностью запашет? Ты учти, никто в твой новый казахский майдан не вложится, если на направлении главного удара ты не проявишься, как Евгений Савойский.

Маленький казах встрепенулся. Уже вот-вот, уже система почти готова, уже идут тесты, уже больше тысячи бригад. Пять процентов на одних тестах – это ого-го. Скоро начнут прокатывать пробы.

Кальтенберг впервые заметил, что правый глаз Кайрата подергивает нервный тик.

– Кайрат, что ты порожняки гоняешь? Обещал-то сто тысяч бригад к апрелю… Минимум по десять – пятнадцать человек в каждой. Обещал, что Крамарь не только ВПН предоставит, причем каждой бригаде со своим невскрываемым ключом, так? Не только ВПН, но автономную систему, в которой у каждой бригады будет свой мессенджер, тоже невскрываемый снаружи. Так? Что было обещано? Разветвленная по всей стране сеть бригад, оснащенных такой системой связи, что каждая бригада сможет иметь собственный контакт с внешним источником, свой ключ ВПН, недоступный Роскомнадзору и ФСБ, что внутри бригады система действует как мессенджер, как закрытая линия локальной связи, для каждой бригады своя, и что состав бригад, даже на уровне ников, известен только бригадиру. Я ничего не перепутал? Мы поверили и объявились. Мы с Разиным организовали обучение, вложились в подбор бригадиров, в криптосистему переводов денег для наших людей. В создание здесь центров координации действий бригад. Мне здесь поверили. Кайрат, прикинь, ведь не просто же так Бучу подготовили и обеспечили сейчас, а не к осени. А мы подводим партнеров.

Алоизов отвернулся, коротким пальцем нажал на впадину у брови – тик на время оставил его в покое.

– Крамарь – деловой, как твой еврейчик. Он учуял, чем пахнет.

– Что он учуял, Кайрат?

– Бабки. Учуял, что его ВПН – это большие бабки. Он, гад, открыл уже две фирмы, чтобы продавать систему американцам для Ирана и Китая, для Латинской Америки. Тормозит ставить точку на России. Торгуется. Мой человек с ним встретился. Крамарь осмелел, кто-то за ним встал за океаном. Боится, что в России он выстрелит и его отодвинут американцы, заберут всю систему. А Китай – там он хочет заработать вдесятеро. Предлагает так – за идею, – это не заработок, а чаевые. Пусть, типа, ему заплатят за Россию как по коммерции. А это с ходу – ярда три. Ты дашь три ярда?

– Твоему человеку? Я? Нет, не дам.

– Не моему, а нашему. Я его нашел, а на войну ты нас подбил. Ты забыл, как нас в Лондоне собирал?

– Понятно. А почему раньше не сказал, что нарисовалась проблема? Не торговаться с сукой нужно, а на счетчик ставить. Или ты не казах, Кайрат?

Алоизов изобразил обиду, а сам подумал, что обхитрил Димана. Тот не подозревает, что Крамаря уже взяли под крылышко бойкие украинцы и с этого сам Кайрат поимеет гешефт, когда упадут лишние ярды. А что за украинцы, ему пока дела нет. Они точно русских не пожалеют.

– Это вы, русские, дохляки с режимом бороться. Жадные вы. Мои казахи…

– Твои казахи уже обделались в январе. И про жадность не начинай, Кайратик.

– Димаке, братишка, а ты рамсы не попутал? Где уважение? Я не твой нукер. Я и обидеться могу.

– Ой, испугал. Ты это моим немцам скажи… Жаль, не знал, а то вчера так бы им и сказал – вы потише, а то гроссмейстер Алоисов обидится. Генерал Алоисов! Нет, бери выше, маршал! Ты, Кайратик, сперва пройди опасные года…

– Господа хорошие, а как бы этого Крамаря поторопить? Есть чем ему отдавить мизинец? – поинтересовался Разин. Он покончил с чахлой азиатской закуской и в ожидании горячего начал поглядывать на «Бирштубе» с завистью.

– Побить? Якши. Устрою. Мои кунаки к майским праздникам прорусского блогера в Костанае так уделали… было ему спасибо деду за победу, – встрепенулся, обрадовался Алоисов.

Разин поморщился:

– Невкусно, Кайрат. Невкусно и глупо. Вам победу надо к себе тянуть, а не от себя отталкивать. А то одно и останется твоим кунакам, что спорить, чьими был Чингисхан с Тамерланом, казахскими или узбекскими? Чем тебе-то 9 Мая не угодило? Я понял бы немца или эстонца. Небось, твой дед тоже повоевал, Берлин брал? Или он из «Туркестанского легиона?»

Сквозь одутловатые веки сквозануло от Разина недобрым холодом.

Между ним и Кайратом вклинился Кальтенберг:

– Есть чем. Я про твоего Крамаря всякое разное выяснил, пока некоторые спали. Его любовница сейчас оформляет в Литве вид на жительство. Мои друзья могут это дело притормозить. А он ее к себе тащит, как рыбак судачиху. Намекнут ему, что к чему и почему. Якши? – предложил Кальтенберг. – К осени мы должны показать, на что по-настоящему наши люди способны в Рашке. К осени есть намерение покончить с московской тиранией.

Разин снова поморщился. Это не осталось незамеченным.

– Зуб беспокоит? Дырочка? Или косточка? – обратился Кальтенберг к Разину, порешав вроде бы с Алоисовым. – Я тебя понимаю, есть от чего зубу ныть. Твоя Кристина в очень нехорошем обществе.

– Я над этой дурехой свечку не держу. Живет как хочет. Мне не мешает. Я слова этого терпеть не могу. Что за Рашка…

Крупный нос Разина покрылся красными пятнами. «Съел наживку», – потер руки Кальтенберг и приступил к изложению «проблемы Кеглера». Не странно ли, что этот Кеглер вылез и возле Кристины, и возле депутата, и понарассказал много верного и, значит, лишнего о планах, которые вынашивают здесь. «Ты объясни, с чего это Кеглер целует твою Кристинку, а депутатишко им поет стихи, как венецианский гондольеро? И интервью тут как тут… Ты с Кристиной больше никак, а, Иван?»

Разин вспыхнул. Это что, предъява? Кальтенбергу того и надо было. Он считал себя умнее и ловчей Разина, и ему не потребовалось получаса, чтобы растолкать пузатого бородача и взять с него обязательство как следует проучить Кеглера. «Грохну его, сучонка», – эти слова прозвучали искренне. «Нет, убивать не надо, это лишне». Нечего плодить героев на территории врага. А вот потрепать как следует и узнать, откуда тут ноги растут, – это дело стоящее… Про писателя Балашова и про знакомство Кеглера с его бывшей Кальтенберг не произнес ни слова. Его он накажет сам. Если решит наказать. Кто знает, не понадобится ли ему еще писатель, когда придет час биться с Яго…

В автомобиле, по пути в Берлин, Кальтенберг размышлял о себе. Здорово он завернул про Лжедмитрия. А ведь Отрепьев стал отменным царем для России. Так утверждают историки. Он не боялся русского народа, был умен, обучен грамоте и государственной науке, а, самое главное, он верил в свое предназначение. По сути, он не был «лже». «Знание истории – это и есть ум», – похвалил себя Кальтенберг. Воспоминание о том, как закончил тот Отрепьев, он обошел стороной как не имеющее к себе касательства. Уже в Берлине он наказал шоферу заехать в «Майерише»[132] и купить глобус. Забыл, что нынче – Первомай. А ближе к Кудаму машину развернула полиция. Дорога перекрыта, небезопасно, автономы вышли на улицу. Бузят. Странная мысль посетила Дмитрия Кальтенберга, когда он выглянул в окно и уловил запах гари. «А если раньше рухнет здешний рейх, чем Рашка призовет его на царство? Не дальновидней ли тогда попытать здесь революционного счастья?» Подумал и усмехнулся. Нет, здесь ему мгновенно свернут шею. Вернувшись в реальность, он первым делом вспомнил про Яго и согласился с ненавистным одноглазым в том, что свою службу информации ему придется уволить полностью.

Логинов заявился в зал на Старом Арбате, будучи облаченным в брюки милитари, в куртку-камуфляж, в берцы. Чистой воды старый боевик. На рамке его с опаской осмотрели двое парней из секьюрити. Парни молодые, в черном. Вид Логинова вызвал у них уважение и интерес. Оставив куртку в гардеробе, он прошел в зал, где оказался одним из первых гостей. Осмотрелся. Только после этого он направился к низкорослому, плотному мужчине, который вел беседу с группой журналистов возле сцены. Речь его была дородной, как у священника, поучающего паству, а сам он напомнил Логинову только выпеченную пухлую буханку хлеба. Не дожидаясь, пока мужчина доведет долгую, плетистую фразу до завершения, Логинов подал ему приветственный знак, поднял указательный палец. Мужчина по инерции произнес несколько слов, остановился в речи, попросил у журналистов минутку и обратился к Володе. «Это вы от Асланыча? Тот самый Владимир? Рад, рад, что ты с нами. Могу ведь на ты, как к родному? Сегодня тут свои, только свои, а соберем полный зал. Полный зал. Пора сосредотачиваться. Пора. Нам, России, Малороссии. Пора. Согласен, что пора сосредотачиваться? А то никак не раскачаемся, никак. И много предателей. Очень много предателей. Всюду засели предатели. Ты согласен, Владимир? Асланыч сказал, что ты недавно из-за границы прибыл. Это хорошо. Очень много предателей». Глаза мужчины на миг из масляных, добрых превратились в сверла, буравящие грудь Логинова. «Давно, Герман. Все, что до февраля, – это уже давнее прошлое», – ответил Володя. «Верное рассуждение. Очень верное рассуждение. Я его возьму на заметку. Возьму на заметку его, потому что мы вступили в новую эпоху. Но медленно, медленно раскачиваемся. И много предателей. А ты усаживайся поближе. Я сегодня буду силой слова украинство крушить. А то выходит, что украинцев нет, а украинство есть», – продекламировал мужчина, Герман Павлович. Логинов кивнул, не утрудив себя изображением интереса к такому свежему обороту мысли.

А зал быстро заполнился. Логинов уселся в последнем ряду. Вытянул шею, разглядывал публику. Вот наконец и та, ради которой он здесь… В зал вошла компания молодых людей – тощие, прыщавые, нескладные. Гусята какие-то. Кто их таких отобрал? Кто обул в черные берцы? А в середке – Катя. Логинов проследил, где устроится компания, и отвернулся, чтобы раньше срока не быть обнаруженным Катей. А докладчик как раз приступил к своему любимому делу. Он смачно хмыкнул в микрофон, так что зал вздрогнул и смолк, а огромная люстра под лепниной высоченного старорежимного потолка закачалась, как маятник Фуко. Дав повисеть тишине пару секунд, рассказчик, прикрыв веки, заговорил. Австрийцы с поляками выдумали Украину и украинца сто восемьдесят лет назад. Выдумали. Выдумать мало, они выдумали и вырастили из русского малоросса антирусского украинца. Из окраины – слова, означающего край России, – появилась Украина. Всего ведь одна буква, друзья мои, русские мои! Вот эта (он широким жестом привлек взгляды паствы к стене, на которую бимер вывел карту Европы и Азии) – из Малороссии – анти-Россия. А мы в нашем благодушии и лени внимать буквы – от слова «внимание» – прощелкали, не побоюсь такого слова, прощелкали, а теперь кругом множатся предатели, а теперь мы погибнем без царя в голове…

Дальше докладчик развил свою теорию и поднажал на то, как Ленин и ленинцы всеми силами поддержали украинский проект Австро-Венгрии. И идеолог австрийского украинства профессор львовского университета Грушевский при большевиках прекрасным образом вернулся из Вены в Советскую Россию, а в 1929 году стал членом советской Академии наук… Логинов слушал мужчину вполуха. Все это он читал и со многим, в принципе, был согласен. Вроде бы. Потому что, не будучи историком, заподозрил упрощение. История такова, что выдуманное становится реальным, и из татар, которых не было, или, вернее, было много разных племен, возникает миф о татарах, а затем – сами татары. Пусть украинцев не было, но сейчас они есть, и они воюют с русскими. И не важно, что среди «украинцев» – русские, а среди «русских» – украинцы. Они воют за то, чтобы стать из мифа – племенем, а из племени – пламени – возникнуть. И воевать будут до конца. А большевики – да, они поспособствовали мифу, но они же обеспечили колоссальный рывок и малороссам, и россам. В немалой мере благодаря тому рывку, благодаря силе образования, науки, самосознания и мечты о космосе русское стало общемировым, вселенским, увлекло и парубка-казачка из Бердичева или Юзовки, и наездника-киргиза из аула, и упрямого латыша… И чего хочет добиться оратор, к чему ведет? К царю в голове? К монарху, к империи? Похоже на то. Только редкий монарх или императрица в поздней русской истории оставался на троне до самой смерти. Петр Третий, Павел, два Александра, отрекшийся Николай… Нет, монархия, наследственная власть – это козни, интриги, семейные подлости, мучения совести… Монарха нет, и слава богу. Зато есть монархисты и сталинисты, есть совки, есть бывшие комсомольцы – нынешние олигархи, есть еще бойкий люд, и все это предстоит объединить не вот этой булочной, свежевыпеченной одномерной историей, а трехмерной, нет, четырехмерной историей России, СССР, снова России до и снова России после этой войны, предстоит сшить ту самую комплексную риманову поверхность со всеми ее особыми точками. А чем сшивать будем? Тут Логинов возражал оратору словами, которые только что услышал от Громады. Сшить можно только воспоминанием о будущем, воспоминанием о той стране, которая сумела прорваться от сохи в космос и увлечь, увлечь казачка, киргиза, латыша. Как Громада это определил? Страна, которой еще не было, триптих Россия – СССР – Россия, который сумеет распахнуть миру форточку в другое будущее – в новые технологии развития человека, а не страна роста показателей фикции, которую хитрецы или дураки назвали экономикой. Экономикс… Долгая творческая жизнь, новая эра материаловедения, монорельс через Северный полюс, соединенный с транспортным крестом «Север – Юг – Восток – Запад», свяжущим огромную территорию, освобожденную от человейников и ставшую средой и идеей для создания больших здоровых семей… Новая честная валютная система, в которую каждая цивилизация вносит свой эквивалент – инженерный гений, воду, зерно, технологичное добро… Утопия Томаса Мора? Или единственный путь к выживанию? Скорее, второе, заключил Громада. И Володя Логинов, тот скептик Логинов, который решил, что повидал и закат России, и закат Европы, и изнанку Азии, внутри себя согласился с этим согласиться. Пока. Согласился принять как гипотезу. Возраст делает из идеалиста скептика, а из скептика – идеалиста? Нет, Логинов, согласившись согласиться, считал, что остается реалистом. Он ведь не взял на веру веру Громады, он спросил того, а как нынешнего «менагера», как планктонный класс превратить в генеральных конструкторов и инженеров, готовых, жаждущих служить той стране, которой еще не было? Поможет ли в этом благом деле превращения та лаборатория усиления иммунитетов к вредоносным вирусам сознания, которую он задумал? Поднимет ли иммунные силы русского человека идеал цельности и цивилизационная задача? Как связать великого ученого и великого монархиста Дмитрия Менделеева с великими советскими космическими людьми – Королевым, Дмитриевым? Чем сшить разрезы переворотов, гражданских войн, диверсии «пятнистого?» Как сшить в одну четырехмерную матрицу ценности трех Россий? Служение, гений поиск путей в космос, свободоволие… Или какие? Какие они, эти ценности? И как сшить? Вот о чем думал седовласый мужчина, вполуха слушая оратора. Но собственные мысли не мешали ему время от времени поглядывать, как там, на месте ли Катя. Он искал в ней сходство с матерью и с отцом. Прямой нос, продолжающий плоскость лба, – это в Балашова. Большие, чуть раскосые, с вызовом, глаза – они скорее от Маши. Почему его это волнует?

Логинов глядит на Катин балашовский профиль и вспоминает встречу с Балашовым после посещения «аквариума» «Эрвина». Черная дверь кеглеровской квартиры. Тяжелая, как из брони. Сонный и пьяный Паша нетвердой рукой отпирает замок и прикладывает палец к нижней губе.

– У тебя женщина? – спрашивает Логинов громко. К такому повороту он не готов. Хватит ему женщин для безумного вечера.

– Женщины нет, есть твой приятель. Твой дружок. А ты не шуми, спугнешь его музу. Он мне такое рассказал, я теперь ого-го! – Кеглер шагнул за порог, качнулся и упал бы, если бы спутник не поймал его за воротник.

– С какой музой, пьяница? То, что ты наплел на радио, я уже слышал. Не боишься, что с тебя спросят, чем докажешь? И постояльца твоего не боишься подставить, вместе с его музой? Хотя ты же об этом снова даже не подумал, Остапа понесло…

– Меня? Ладно, ругайся, ты завистник. А Балашов – он молится. Не тронь писателя, – встрепенулся Кеглер и даже взмахнул было кулаком, но снова уснул. Тогда Володя просто опустил хозяина на коврик в коридоре и решительно шагнул в покои.

Балашов сидел на диване, скрестив ноги, поверх одеяла. Горело, мерцая, слабое бра. В бликах нервного света лицо давнего товарища испугало Логинова. Он не узнал это лицо. Перед ним были черты аскета, углубленного в молитву. Владимир даже растерялся, не видя моста к этому незнакомому человеку. Он остерегался святош пуще грешников, а святых пока не встречал, опыта не приобрел. Да и какой из Балашова святой…

– Привет. Узнал? – тихо обратился к духу Балашова Логинов. Он не смог скрыть в голосе иронии.

– Нет. Ты киллер? – тоже тихо и на редкость спокойно отозвался дух.

– Игорь, ты идиот? Это я, Логинов. Володя Логинов. Очнись.

Хочется, очень хочется увидеть, как вскочит на диване изможденный человек и бросится в товарищеские объятия. Ан нет. Человек остался бездвижен. Ни слова в ответ.

– Эй, Балашов Игорь Валентинович, хотя бы рукой пошевели или чем-нибудь. Что у тебя еще имеется из действующих членов? Тебя что, Кеглер заколдовал?

– Здравствуй, Володя. Что-то случилось? – отрешенно отзывается Балашов. Он спускает ноги с дивана, пальцы касаются пола. Снова замирает. Но в колыханиях света кажется, будто тело раскачивается. Балашов похож на иудея возле Стены Плача. Не принял ли он талмудическую веру? Не оттого ли снова те афганцы, те смертники возникли на его горизонтах, если исходить из того, что набросал клочками Кеглер в своем бессистемном интервью? Не пошел ли Балашов по пути старика, назвавшегося Моисеем?

Логинов стоит перед Балашовым, сам себя запутавший. Он рассчитывал, что они обнимутся и тогда поговорят по душам, про действительно важное, про то оружие, о котором болтанул Пашка. А как обнять то, чего нет? Логинов делает шаг к стене и нащупывает включатель. Яркий свет падает с потолка на голову Балашова, тот вскидывает руки, кулаками прикрывает глаза, отворачивается. Логинову запоминается его нос. Прямая линия, в одной плоскости со лбом.

Логинову и теперь, сидя в зале на Арбате, не по себе от своей той растерянности перед бестельным телом, которое некогда стало отцом вон той девочки. Логинов хватает стул, скидывает с него свитер, джинсы, придвигает вплотную к дивану, усаживается напротив Игоря, как при допросе… У него имеется цель. Ему необходимо вытащить из Балашова все, что он рассказал и не рассказал Кеглеру. Особенно ему надо узнать про абсолютное оружие, которое меняет мозги. И ему нужно разобраться в той ахинее, которую нес Кеглер в эфире про афганцев-смертников и про какого-то украинца…

Прямая линия носа. Катя. Логинова привлекает нечто в девочке. Хуже того, это нечто – как раз то, чего он более не находит в собственном сыне. Но что это такое, ему не удается сформулировать. Или ему просто не хватает дочки? Женского? Знать бы, Маша еще детородная? Дурак ты, Логинов, брось даже думать об этом…

Ток мыслей прервал шум распахнутых дверей. В зале появилась группа людей в черном. Впереди шел поп, батюшка, священник, сан. Не шел, а плыл, осанка генеральская, борода до груди. За ним, по бокам – два молоденьких служки, бородки реденькие, щеки бледненькие. Позади – журналист или блогер, высоченный тип с телефоном на длинной палке. Замыкал группу боевик с черно-красными шевронами на рукаве, на груди, на берете, заткнутом за кожаный пояс. Увидев священника, оратор смолк, перекрестился, с почтением склонил голову. Логинову показалось, что они похожи друг на друга. Родственники? Братья? Люди в зале начали подниматься со своих мест, креститься вслед за оратором и бормотать слова, которые Логинов никак не мог разобрать, как ни пытался, – что-то похожее на «воистину воскрес», но не то. Еще мгновение, и Володя обнаружил себя единственным сидящим. На него стали коситься. Ему на это было наплевать, в конце концов, пусть принимают его за героя России ли, за британского пэра ли, – таким можно сидеть и при королеве. Но за людьми он потерял Катю. Тогда он быстро встал, когда все как раз стали рассаживаться. Да, она на месте. Вся ее клика тоже. Один еще стоит крестится. На себе Логинов поймал недобрые взгляды попа и его охранника. Тем временем со сцены снова полилась речь. Масонский заговор. Большевики. Сатана. Русская идея. Ильин. Самодержавие. Предатели кругом. Русский народ – существительный, а не прилагательный…[133]

Когда оратор закончил, ему принялись хлопать и хлопали долго. Затем из зала посыпались реплики: «Всякий, кто произнесет слово „мир“ – это пятая колонна»; «За слово „перемирие“ – вешать». Снова хлопки в ладоши, но отдельные, пожиже… «Объявляем сбор на дрон для казачьего батальона, в Луганск», – поднялась девочка в камуфляже. Она подняла плакатик, и он запомнил ее телеграм-канал, чтобы кинуть свои «пять копеек» на дело победы. «Красивая», – отметил Логинов и забыл о ней. Чуя приближение окончания действия, он сосредоточился. Как только оратор объявил о финале, он мощным шагом, отодвигая стоящих на пути, двинулся к Кате:

– Здравствуй, Екатерина. Давай-ка подойдем вместе к Герману. К Герману Павловичу.

Девочка не сразу признала в нем маминого приятеля, «чесва»[134], пижона, какого-то загадочного графа Монте-Кристо и отца Мирвайса, о котором у нее осталось в целом неприятное, хотя и сложносочиненное воспоминание. Перед ней стоял старый боевик, из «олдов», но своих, к тому же знакомый с самим Германом Палычем. Нежданчик. Ее авторитет в глазах прыщавых вырос на десять голов. Логинов, не теряя инициативы, взял Катю под локоть и подвел к оракулу. Германа уже взяли в окружение страждущие его внимания и слова. Другой круг образовался возле попа. Логинов без церемоний подошел к Герману. Катя – за ним, повисла на руке. Легкая она на вес. За ней – один из ее прыщавых. Этот-то куда?!

– Извини, Герман Палыч, я должен уйти, на фуршет не останусь. Вот девочка… девушка. Екатерина. Асланыч о ней должен был сказать.

Герман отвлекся от своей паствы и наморщил лоб. Да, что-то было, что-то было.

– Это дочь моего товарища. Он наш, только из Германии его вытащили.

Герман Пылыч моргнул.

– В чине? – зачем-то спросил он.

– Да, майор, – на голубом глазу соврал Володя, чуть надавив на Катин локоть, – а мать – известная тележурналистка.

– Да? Что же ты, Екатерина, ничего не говорила? Отца нет, мать – учительница немецкого… Ах ты, Екатерина, боец, умеешь хранить тайны. Или скромница? Скромница – не всегда хорошо. А журналисты нам нужны. Ох как нужны наши журналисты…

– Вот! Мы это как раз понимаем. Мы аналитики. А вот ты, Герман Палыч, дай наказ вот этой девочке – чтобы по нему она со мной поехала. Сделаем из нее настоящую журналистку. Нашу. Вашу…

Герман Палыч пожал плечами. О чем речь? Про себя подумал, не продешевит ли. Не упустит ли чего-то, отправляя со старым этим боевиком девочку, до того ничем не примечательную, одну из десятков таких же, среди его паствы. Боевик-то и от Асланыча, и сам с хваткой комбрига. Но поздно, комбриг уже уводит ошалевшую девочку.

Нет, еще не финал. Прыщавый выступил на сцену: «Герман Палыч, Катя же в бригаде! У нас же акция».

– Какая акция? – оракул не сразу вспомнил, о чем речь.

– Ну как, акция… Пушкин…

– Ах, да. Ничего, справитесь без нее. Вы же у меня молодцы!

Уже в гардеробе, надевая на Катины плечи куртку, Логинов обернулся. На него пристально глядел поп. «Спокойно, дядя, у меня своя малая паства», – одними губами беззвучно изобразил Логинов, и тот отвел глаза…

Логинов не стал брать такси, а провел Катю по Старому Арбату вверх, к Смоленке.

– Куда мы? – выйдя на воздух, спросила она, хотя хотелось ей узнать о другом – об отце. Он что, действительно майор разведки, а его примыкание к лагерю врагов России – это игра? Рипнуться, по ходу, можно от такой крезы.

– В одно нужное место. К серьезным ребятам, которые делают дела, – ничего не объяснил дядя Володя, но Кате и этого было довольно. Мир вокруг нее стремительно переменился. Сам Герман Палыч дал ей наказ. Это же кулл, кулл, кулл…

А Логинов многое предусмотрел заранее. У памятника Булату Окуджаве он остановился:

– Ты в курсах, кто это? Почему у него руки в карманах?

Катя вспомнила – мать с отцом пели ей песню этого Окуджавы. И не один раз, и не одну. Пели, пели, пока не поссорились. А еще она вспомнила, что этот грузин – сопля либеральная. У Германа Палыча есть целый список врагов и предателей. Целая тетрадка.

Логинов не стал дожидаться ответа, угадав его по кислому личику.

– Он воевал за эту страну с немцами. Против немцев, против венгров и против французов, и против итальянцев, и против румын. Он – победитель в главной войне, – подцепил Катю Володя, но она неожиданно дерзко возразила:

– Нет, кватч, война была не главная и не та. Не за русское, а за большевистское. Сталин с Гитлером чуть не договорились соединить Россию с Германией, а русский народ извести… Я не темная, не блек мамба.

– Забавно. Хорошо, – не стал сразу возражать Логинов и повел Катю дальше, туда, где возле «стены Цоя» пел и приплясывал хипповый люд: «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…».

– Знакома эта песня?

– Слышала. Это Цой, крутой был мэн.

– Русский?

Катя задумалась.

– Так почему у того мужика руки в карманах?

– А потому, что он гордый. Руки, кому не надо, чтобы не давать. Самостоятельный человек. То есть стои́т сам. И сто́ит – тоже сам. Вот такой нам нужен. Стране нужен такой. И меном его ни черта не назвать. Человек. По-русски, хотя он грузин.

На это Катя не решилась возразить. Вспомнила скульптуру. Тщедушный мэн, руки в карманах. Пришло на ум – чем-то он похож на папу. Тоже майор? Как-то рядом с дядей Володей сегодня многое выглядит не так, как ей казалось раньше. И ей это нравится!

– А вы как к Цою? – поинтересовалась Катя.

– Витя? Я с ним в Ленинграде в конце восьмидесятых виделся на квартире у общего знакомого. Ничего был бы парень, если бы не наркота. Мог бы стать поэтом.

– Стать? А он кто был? Вот его же поют, а у вашего грузина никто не поет.

– Витя кто? Тот, кто погиб в пути. А тот, который его сейчас хрипит, – это социальное явление. Но не явление культуры. Мы еще не знаем, кто Цой на самом деле. Он пока – певец времени, которого мы совсем не знаем. А тот, руки в карманах, – о вечном. Но это не важно. Важно, что они оба сейчас здесь, на одном Арбате. Понимаешь?

– Ферштее.

– А что за акция с Пушкиным?

Катя опустила голову и промолчала. Логинов не стал настаивать.

От «Смоленской» на метро Логинов повез Катю на «Электрозаводскую».

– А почему не через «Арбатскую?» Было бы быстрее, – проявила знание метро Катя.

– Ишь ты, хорошо в подземке ориентируешься?

– Изучила. Герман Палыч нас учит знать город.

– Знать и любить?

– Что-то любить, а кого-то ненавидеть.

– Предателей?

– Да, предателей.

– Ясно. Отвечаю: через «Арбатскую» слишком быстро бы доехали. Раньше раннего. Это тебе еще один урок на понимание города. Чтобы попадать на точку точно, иногда лучше выбирать не самый короткий путь.

– А точка – что?

– Терпение. Следуй за мной и все в срок узнаешь.

От «Электрозаводской» топали еще десять минут, и Катя озябла, но тянулась за дальномером, за его шагом, который втрое к ее тяжелым бутсам.

– Не отставай, – подзадорил ее Логинов.

Наконец, зашли в большой дом из темно-красного кирпича. Дальше – наверх по широкой лестнице. Их обгонял мужчина, коротко поздоровался – и поспешил. Катя отметила его одежду. Как и на дяде Володе – камуфляж.

Логинов распахнул дверь. В комнате – люди. Мужчины, их много. Две женщины. Сидят на стульях, стоят разговаривают. Вот-вот что-то начнется. К Логинову подходит человек. По виду чистый монгол. Или узбек? Он Кате, конечно, не знаком. Человек обнимает Логинова, как родного.

– Сервус.

– Здравствуй. Вот она, – Владимир подталкивает Катю в спину. Она – на авансцене.

– Вот эта? Балашевско-войтовичское семя? Ну, садись, Катерина, изучай, наблюдай, – осмотрев без спешки девочку с ног до головы, предложил монгол. Или узбек.

– А это кто? – тихонько обратилась Катя к Логинову. Ей стало не по себе, как будто ее сейчас взрослые попросят перед гостями петь песенку.

– Это? Это подполковник группы специального назначения эфэсбэ России, товарищ Раф. Друг мамы и папы. А тут у нас – курсы тактической медицины для добровольцев и волонтеров. А следующий час – курсы для военных корреспондентов…

– Движ-движ… Здесь дяда Паша преподает? – обрадовалась Катя в надежде, что увидит знакомое лицо, встретит понимающие глаза Кеглера.

– Кеглер, что ли? – бросил через губу монгол. Кате стало обидно за дядю Пашу. Все-таки он ей ближе, чем дядя Володя, хотя движ вокруг ей по душе. А монгол – не по душе. Хотя она слышала его имя от родителей, в семейных легендах, и окружено оно, это имя, было ореолом героическим, так что она даже ревновала к этому имени за отца.

– Он самый. Наш любитель давать интервью и проводить расследования, – подтвердил Логинов и добавил, что здесь Кеглера нет и быть не может, потому как здесь – реальные военные и военкоры реальные, с войны. И здесь не говорят «СВО», имей в виду.

– У нас тоже не говорят, – пискнула Катя.

– У них поучишься – станешь круче дяди Паши и всех «у вас» прыщавых. Давеча Герман Палыч собирал деньги на один дрон, а эти парни и женщины сами собирают дроны, и сети шьют для снайперов, и много всякого разного полезного делают без лишних слов. Без пафоса и без клироса. Тут тебе и Цои, и Булаты. Но это потом поймешь. Что такое народ и война народная. Пошли, займи место. Учись, у тебя же наказ от Германа. А я с Рафом парой фраз перекинусь.

Катя заподозрела насмешку над оракулом и вознамерилась взбрыкнуть, да не успела, тут и началось. Раф сам повел семинар. И так получилось, что ее увлекло действо – то ее вызвали перетягивать артерию манекену Никитычу, то ей самой, как раненой, вкалывали антидот, то с юмором, без назидания, объяснили, почему на тугой повязке нужно обязательно указать время с точностью до минуты и оставить автограф, чтобы потом было кого клюкой или костылем откостерить, если что…

Как пролетел час, Катя не заметила, как не заметила и то, что Логинова рядом нет. Она огорчилась, когда Раф замолчал и ушел, унеся с собой мягкого Никитыча подмышкой. Огляделась вокруг себя. Кто-то ушел, на их места сели другие, новые. Кивали друг другу тихо, по-деловому, и не так, как у Германа Палыча. Бытовее, что ли? Без пафоса? С ней тоже поздоровались. Тихий маленький и седенький дедок коснулся ее плеча для приветствия: «Новенькая? Хорошо. Внучка сегодня не смогла. Ничего, всему свое время». И снова началось интересное, уже другое. Этот самый тихонький дедок оказался впереди, раскрыл саквояж, выложил перед собой мобильные кнопочные телефоны. «Кто знает, как из такой вот лавки древности изобразить передатчик? А как же… Любители выкладывать репортажи с афонов (он имел в виду айфоны) уже в раю. В собственном блогерском раю. А блогерский рай – это – он ад и есть, потому что эта неучь за собой на тот свет тянет нормального бойца, когда на его афон польская тихоня летит. А кто мне скажет, в чем главная задача военкора? А?»

Из зала, с мест, зазвучали предположения: «Правда. Главное – правда»; «Нет, правда правде рознь. Военная тайна – она тоже правда. Окопная правда – вот что главное». И всякие другие.

– Ребята, главное – надежда. Без надежды нет победы.

«А с надеждой есть? Флинт, ты не попутал наивняк с надеждой? А военкора с комиссаром?»

– Отставить. Записать, вызубрить наизусть и во сне помнить – главное для военкора – это надежда. Были бы комиссары, я бы тебе иначе прописал, боец Череп…

И так дальше, громче, резче.

Вдруг дедок обратился к Кате:

– Тише, братья. Ну! Тише, детки. А ты как считаешь, внучка?

Катя растерялась. Все устремили взгляды на нее. Тогда дед приблизился к ней:

– Как тебе такой позывной – Внучка? Что думаешь?

Катя в немецких школах отвечала с места, не вставая. Так там принято. Не встает и в Москве. А тут она встала. И откуда что взялось, дала ответ:

– Главное – это ухватить самое главное. Ну, типа, зинн дес гешеенс. Суть того, что происходит. Мой папа говорит, таинство связи.

– Чего с чем?

– Ну, меня, конечно. Меня с настоящим и с будущим. Со всем-всем.

– Понимает твой отец. Ну а как с позывным? Годится?

– А у вас есть позывной?

Дедок рассмеялся, и другие тоже заулыбались.

– Есть. Седой я.

– Тогда я согласна.

– Ну и хорошо. Кто твой батя, внучка?

– Позывной Майор, – само собой вырвалось у нее.

– Наш, значит, человек, – подвел итог Седой и посуровел:

– Мысль его интересная и даже глубокая. Но это для Толстых с Вересаевыми. А я вам всем говорю: главное – не навредить. Запомните, военкор – это врач. Не навредить.

Логинов из-за приоткрытой двери подглядывал за Катей. Вот она, воодушевленная, не спешит уходить и уже не ищет глазами дядю Володю. Вот принимает пожатия рук. Вот обнимается с Седым. Володя удовлетворен. Пошло дело. Куда там кукольным против настоящих. Только остается горчинка на языке. Горчит «нечто», чего ему не удается найти у Мирвайса. Наконец, он выходит из своего укрытия:

– Ну, Внучка, поехали. Сдам тебя родительнице. Час поздний, я ей позвонил, чтобы не тряслась за будущего военкора.

По-взрослому Логинов с Катей обходится. Не как с девочкой, а как с девушкой. Катя согласна. Ей это льстит. Домой он везет ее на такси. По пути невзначай интересуется, будто припоминает: а где это она про Гитлера – Сталина прочла? От кого услышала? Не от Германа Палыча? Нет? А, так есть группа в «телеге»? Любопытно… Дай ссылочку, я ознакомлюсь. Очень интересуюсь историей. Кстати, а твои пареньки в черном тоже в группе? Молодцы. Или в бригаде? И там и там? А метро тоже в «телеге» учат знать и ненавидеть тоже? Здорово. А ты говорила, у Германа Палыча… Ах, тоже? Совсем здорово. А акция с Пушкиным – тоже там? Что там за тема?

В общем, сумел разговорить Внучку «на тепленького», под обещание ни о чем, что происходит между ними откровенного, ни матери, ни, тем паче, отцу не выдавать. Довез ее Дядя (такой у него теперь оказался позывной), проводил до квартирной двери и там оставил. Первым делом, оставшись один, он, несмотря на поздний час, набрал номер телефона, полученный им в спортивном зале. Он позвонил тому человеку, с которым пару-тройку дней назад познакомился у Асланыча, во время их общения посредством жестов. Разговору тогда помогло упоминание о Громаде, после которого Логинову проще простого оказалось выяснить, что его партнер в красном тренировочном костюме с надписью «СССР» – не кавказец, а «Аркадий из ФСБ» и по долгу службы в госбезопасности занимается и блогами, и фейками, а главное, теми группами, которые изобретают «наши западные партнеры»… Он набрал номер Аркадия Сербова.

Абдусалам и его парни появились в Москве после майских праздников. Повсюду что-то строилось. Высились, зияя проемами, недостроенные человейники на юго-западе, в Некрасовке, и на северо-западе, в Ховрине и на Беломорской. Заново после зимы перекладывалась плитка в центре. Рыли, вгрызались могучие кроты в столичную почву, пробивая тоннели новых веток метрополитена. Вот бы Мухаммаду Профессору увидеть такие машины! Рабочие руки узбеков, киргизов, таджиков, смуглые и дешевые, требовались подрядчикам, субподрядчикам, генеральным подрядчикам, заместителям мэра – всем, всем, всем.

Заехали парни Абдусалама через Ош, под видом киргизских таджиков. А в Ош – из Бишкека. Туда они прибыли по пакистанским паспортам, разными рейсами из Исламабада. Сам Абдусалам и его брат прилетели из Дубая. В Дубае они только пересели с рейса на рейс, переменив полетные документы. Вылетели оттуда в Бишкек не совсем те люди, которые туда прилетели из Кабула.

В Кабул братьев доставили из Пешавара на автомобиле, и прямиком к Черному Саату. Тот, уже войдя в начальственную роль, принял Абдусалама в своем офисе, который охраняет черная гвардия Саваджа Ханани, его отборные воины из Хоста. Саат обнял Абдусалама, усадил подле себя, расспросил, как настроение у людей, у бойцов, хорошо ли они обеспечены питанием, снаряжением. Ведя прием, Саат рассматривал себя самого как бы сверху и не вполне узнавал. Где тот аскет, высохший как саксаул и черный как клюв ворона? Вот так, как он теперь с молодым диверсантом, с ним самим когда-то вел беседу сам Зия Хан Назари. Это было посвящение в величие. А теперь настал час этого величия? Час Черного Саата? Нет, это не вопрос, это утверждение. Скоро на этих землях и на других землях возникнет новый Стан, и его заселит новый великий народ. Воскресший древний народ Хорасана. А Черный Саат его провозвестник. Так сказал гениальный компьютер Чеченца. Это сложно представить прежнему, старому Саату, но в это необходимо поверить новому Саату, и поверить легко, поскольку для чего же выпали на его пути прежние испытания, как не во имя такой миссии? Черный Саат – Отец великого народа героев, который соединит древнее величие с энергией самой подвижной крови. И вот этот Саат глядит на себя и взвешивает, станет ли его молодой подданный героем?

Хорошо принял Саат Абдусалама. И отправил на первое по-настоящему серьезное дело. Оно несложное, если мерять теми мерами, на тех весах, на которых взвешивает дела Черный Саат. Только он и сам начинал с малого. Подорвать казарму кармалистов, отравить советский госпиталь, застрелить наместника Наджибуллы в Тахаре… Каждое из тех дел могло закончиться страшным пленом или смертью.

Обхаживая Абдусалама, Черный Саат выжидал, спросит ли тот о высшем смысле задания, ради которого его скачками, будто шахматного черного коня, отправляют в Москву, чтобы убить одного гражданского. Или двоих. Но Абу Кундузи не спросил. Сам ждал, даст ли разъяснение знаменитый наставник. Что ж, умен и терпелив. Хороший экземпляр. Не дождавшись, Саат пустился в теорию, которую усвоил от Чеченца и из книг, хотя, пожалуй, сам позабыл об этих источниках и воспринимал теорию как свою собственную. Он наполнил сосуд страждущего своим видением – скоро, скоро миру будет явлено рождение народа новых, истинных ариев, который вернет мир в метафизическую реальность (так и сказал, даже не поперхнувшись. Вот бы Мухаммад изумился), и через него, то есть народ, мир устроится по-новому, и за это ему будут даны земли от Кундуза и Мазари и от Мешхеда и Тебриза до Крыма, Каспия, и в Китае, и в Индии. И в этот народ силу вдохнет учение Пророка, которое заново прочтет и истолкует новый герой, как некогда народам нынешнего Афганистана принесли истинную веру арабы, от которых происходит род самого Саата. Это будет учение о смерти. Только лишь принятие смерти как объекта поклонения откроет земному человеку путь к миру на земле. Жизнь – для Аллаха, а на земле – Смерть. Они не примиряет, а мирит. А Смерть – это когда все целое, что есть, будет разъединено. А уже затем – собрано заново.

Абдусалам выслушал теоретические доводы с непроницаемым лицом. Наконец, Саат закончил с этим.

– В Бишкеке побрейте бороды, – посоветовал он.

Абдусалам кивнул. Да, обязательно. В документе, с которым он полетит в Москву, на фото он – с голым лицом. Саат коснулся его лба. Это был жест одобрения.

– Хочешь спросить меня о цели? – оказал Абдусаламу знак доверия вельможа. Простых исполнителей диверсий в такое не посвещают.

– Я могу задать вам вопрос, устат? – склонил голову Абдусалам и, получив одобрение, задал два вопроса. Выпалил их на раз-два.

– Таджики тоже станут частью народа Хорасана? Это первое. Русские, которых я должен убить, тоже стоят на Вашем пути?

Черный Саат в который раз всмотрелся в глаза под выгоревшими ресницами. Нет, в них не было вызова.

– Таджики – это кровь от крови народа Хорасан. Я сам – из рода таджиков, которые приняли кровь знатных арабов… А про врагов? Как ответить… Задумался Саат и только моргнул утвердительно.

Убить журналиста Кеглера и писателя Балашова он рад. Болтливый журналист Саату и его кельнской группе сильно навредил двадцать лет назад. Он помнит то интервью. Вроде бы журналюгу должны были сгноить в туркменском зиндане. Выжил? Ладно, исправим. Что касается Балашова, то просьба, как ни странно, поступила от Чеченеца. Тот пояснил: просьба от его братьев по общему делу, общая борьба. А русский предал, он опасен. Саат сам не прочь был бы обрезать и эту ниточку в прошлое. Но он обождал бы следовать просьбе каких-то братьев Чеченца, бойкого на язык и подвижного как ртуть. Обождал бы, поскольку такие люди, как Абдусалам, дорого стоят и нужны для серьезных дел, а не для удовлетворения чужих советов. Украинец ведь не предложил ни одного доллара за такое дело. Да, Саат обождал бы отправлять убийц в Москву, если бы в Кабуле его не посетил посланник от Ахмада Джамшина, пакистанского генерала, сам в чине полковника. «Надо и пора обкатать на задаче парней, кто половчее и говорит по-русски, бывал у русских. В Москве. За хорошую работу – хорошие деньги», – без обиняков обозначил он цель приезда. Саат поинтересовался, стоит ли цель хороших денег, когда узнал, о ком речь, и сдержал первое изумление, осознав, что полковника интересует тот же Кеглер. Ну а если Кеглер, то почему бы и не Балашов? Если удастся, так сказать, дуплетом. Саат все-таки уточнил, зачем этот риск. «Чтобы иметь хорошие деньги, нужно иметь хороших друзей. Сегодня хорошие друзья – это украинцы», – был ему ответ. Саат тогда на всякий случай спросил, считает ли и его визитер, что украинцы – особенные, что они подвижны, они способны к высоким технологиям, умелы в войне и изощрены в тайной хитрости гораздо больше, чем турки, таджики и арабы? Гость ответил утвердительно и добавил, что Саату лучше него известно, какая у его нынешнего помощника-украинца современная техника и что он с ее помощью способен вытворить. «А чем мы?» – не сдался Саат. «С вами, устат, никто не сможет сравниться. Вы – первый в своем деле. Поэтому мы вам доверили Абу Кундузи», – успокоил его полковник-пакистанец. К тому же посланец генерала Джамшина передал деньги.

После этого сомнения оставили Черного Саата. Он умел отличить просьбу от совета, а совет – от предложения так же легко, как умел отличить таджика от узбека, а узбека – от киргиза. И он согласился опробовать Абдусалама. Да, так поступил бы прежний Саат. Другой же, «верхний Саат» сумел надстроить над согласием метафизику. Если Аллах направляет именно его покарать журналиста и писаку, именно его, а не кого-то другого, то значит ли это, что они – не просто помехи в чьем-то деле, а метафизическое препятствие на пути осуществления великого замысла? Да, никто иной не мог бы стать лучшим знаком препятствия, его символом, нежели Балашов, некогда смутивший самого Керима Пустынника. Но нужно ли его уничтожить вот так, ради чужих забот, а не из собственной ненависти? Получится убийство «на вырост», не по нынешнему размеру Балашовскому. Такая выстроилась метафизика, подтвердившая ту голую материю, суть которой в том, что денег на два акта можно было бы взять и побольше. Поэтому сильно стараться с Балашовым убийцам не требуется. Если не выйдет сейчас, то будет в другой раз. Не объясняя всю арифметику молодому Абу Кундузи, вельможа прикрыл веки…

Абдусалам же скупым движением ладони дал понять, что принял оба ответа и не настаивает на большем. Да, он определенно пришелся бы по душе Саата, если бы тот не обрел навык открывать кому-либо ворота к душе. «Если вернется целым, приближу его к себе», – отметил бородач. – «Пусть сперва вернется». И старый боевик уточнил задание, и про главную цель, и про цель вторую, если без риска. Он дважды, трижды прошел с Абдусаламом пути в знакомую ему Москву и обратно. Прошел со знанием дела, как опытный наставник, но и выше, как покровитель всех смертников. И отпустил Абдусалама только после того, как убедился, что тот в России – как рыба в воде.

Отправив в Дубай молодого Кундузи, Саат призвал Чеченца и обратился с вопросом, известен ли рыжебородому тот человек, которому пришло в голову объединить дух воинственных древних племен Хорасана и дух племени украинского? Только ли искусственный мозг такое придумал, или нет? Не тот ли это брат, которому потребовались жизни двух ничтожных русских? Верный своей природе, Чеченец ответил хохмой про курицу, яйцо и Бога. «Не шути с именем Бога», – предостерег Саат. Он желал получить ответ. Ведь вряд ли искуственный мозг определил в жертву ничтожного Балашова, чья истинная роль не может быть раскрыта машиной… Но Чеченец огладил огненную бороду, огонь вспыхнул в его глазах. «Если все будет так, как должно стать, то я дам тебе возможность узнать моего брата. Он тоже гений».

После вторых майских праздников в России, после торжеств Победы, после того, как церберы из русских спецслужб ослабили хватку, в Москве появились люди Абдусалама. Их было семеро. Абдусалам разделил их на две тройки, а сам решил держаться особняком. Одну тройку через своих ребят в общине сразу устроили в курьеры Яндекса, другие поступили прислугой в чайхонах возле «Автозаводской». Сам Абдусалам пошел в дворники, он заменил прежнего таджика, срочно вынужденного отправиться на родину из-за тяжелой болезни родственника. Блюсти чистоту ему выпало во дворе того дома, где проживала главная цель – Павел Кеглер. Жилконтора была счастлива быстро найти замену в молодом работящем человеке, прекрасно говорящем по-русски. Получить адрес не составило труда. Украинская агентура в Москве обладала доступом к самым разнообразным базам данных, да и сама звезда журналистики не думал шифроваться. Сложнее дело обстояло со вторым кандидатом. Где он спрятался, украинцы не знали, и это предстояло выяснить самому Абдусаламу, не подвергая риску выполнение первой, главной задачи.

Логинов в праздники работал и умудрился нажить неприятности. Его источники как раз передали ему несколько важных сообщений, что и неудивительно – дни были знаковые, необычные. В Казахстане запретили проводить «Бессмертный полк». Неожиданность? Как бы не так. Логинов еще в апреле отдал в руки Сергею Сергеичу отчет о приезде в Астану группы британских инспекторов, целью которых было научить казахов выявлять нарушителей санкций, наложенных на Россию ее недругами. В первую очередь выискивать нарушителей, непослушных банкиров и торговцев не у себя, а у соседей, в Киргизии. Источник подробно описал то, как хорошо приняли инспекторов казахские чиновники из МИДа, из Минфина, из комитета по статистике. «Вот какие у нас замечательные союзники. Важная бумага», – долго сокрушался, качал головой Сергеич, ознакомившись с документом. Он отпил кофе и отнес бумагу Женьку с наказом: срочно, бегом к партнерам, с пометкой «важно». В тот же очередной отчет (а их фонд обычно выпускал по два-три в месяц) от логиновского человека в Ташкенте попало и сообщение о том, что узбекский «Бессмертный полк» тамошние власти отменять не стали, но активисты партии «Миллий Тикланиш» принялись сдирать плакаты, наклейки, все, где было слово «Победа» или нарисована ленточка, со стекол автомобилей. А партия эта в парламенте – в коалиции с партией президента. Ее руководитель, ярый националист, требует отмены всего русского в Узбекистане, он ратует за тюркское братство, что неудивительно, потому что учился он в Измире, там с ним установили связь митовцы и британцы, и теперь он – частый и дорогой гость в британском посольстве на улице Яхьё Гулямова. Что уж говорить про посольство турецкое! А в конце апреля его помощник тайно встретился с сотрудником американской миссии на квартире у местного блогера, который изо всех сил «топит» за Украину…

Важно, Сергей Сергеич? Так и это не все! Источнику Логинова стало известно, о чем говорили на той квартире в утренний ташкентский час. А говорили гости не о погоде, а о том, как бы напакостить «Бессмертному полку», как показать здешним прорусским олухам, кто хозяин в стране. Но и это не главное. Главное – в другом. Главное – это как можно быстрее создать волну общественного недовольства русским газом и русским атомом. Атом – вот что главное. Нет – «Росатому». Срочно создать под задачу сеть блогеров. За деньгами дело не станет. На хорошее дело есть хорошие доллары.

Так было еще под занавес апреля. А сразу после первых майских Володя принес Сергеичу другие срочные вести. Группа парней в черных балдахинах из-за речки, с афганского берега Амударьи обстреляла ракетами узбекский пограничный пост. Ни в Ташкенте, ни в Кабуле об этом не проронили ни звука, но в Термезе узбекские чекисты встретились с талибами и очень попросили оградить их от таких неожиданностей. Кто, в конце концов, в стране власть? Вы или ДАИШ?[135] В ответ представитель Саваджа Ханани пообещал, что власть выполнит свои обязательства перед соседями, но тем неплохо было бы признать эту власть и вообще вести себя по-соседски. Что он имеет в виду, поинтересовались тогда узбекские чекисты. А то, что хватит брать непомерные пошлины с афганских торговцев, отправляющих свои товары транзитом через Термез. А еще пора по-честному использовать воды Амударьи, а не считать их узбекскими. Но опять же не это главное. А главное то, что идет с пометкой «особо важно». Не по телефону.

Сергей Сергеич по звонку Логинова приехал в офис. Все-таки старая школа, ответственный начальник. Сколько ни примет в праздники на печень, когда сигнал тревоги – он в строю. Но все-таки – сначала кофе.

– Кофе. Потом – докладывай.

– Ознакомься. Отпечатано.

– Я дома очки оставил. Изложи кратко. Если дернул меня по пустяку, тебя моя внучка на бутерброд намажет. Я с дачи мчался.

– Если внучка, то бутер.

– Что?

– Бутер. Юное поколение не способно произнести долгое слово «бутерброд». Бутер – и точка.

Сергеич согласился:

– Это точно. Беда не в произношении. Они понятиями вообще думать не желают. Они думают звуками и символами.

Он отпил кофе, но обжег нёбо, чертыхнулся. Тогда Логинов изложил суть под сердитое клокотание старой австрийской кофе-машины. А суть такова. Незадолго до обстрела, в третьей декаде апреля, в Хосте появился давний установленный агент МИ–6 Джим Бот. Он возник под видом пакистанского торговца, но опытные люди легко узнали человека, который долгие годы провел в Кабуле в резидентуре, под прикрытием мандата сотрудника ООН. А незадолго до возвращения во власть талибов он обосновался в Пакистане. Этот персонаж проделал путь в Хост не ради того, чтобы заняться торговлей афганскими гранатами и сухофруктами, и даже не для отправки партии опия. Он заехал туда на пару часов только для того, чтобы попить чаю с близким родственником Саваджа Ханани. А сразу после этого из Пакистана в Нангархар прибыла большая бригада строителей. Вместо геодезических приборов, лопат и отбойных молотков они привезли с собой автоматы, пулеметы, РПГ и еще что-то объемное и тяжелое, в десяти ящиках. Люди Ханани, сотрудники МВД и талибской госбезопасности, вместо того, чтобы задержать таких строителей, отправили их на север, часть в Бадахшан, а часть – в Балх, и сами их сопроводили до места… В Балхе они передали строителей с рук на руки местным хананистам, те строителей разместили, обеспечили жильем в двух селах… Про путь второй группы в Бадахшане источник Логинова деталей выяснить не смог. И вот вскоре после этого – обстрел узбекского погранотряда. «В ящиках, очевидно, были те ракеты „земля-земля“, которые прилетели через речку. Теперь сам решай, Сергей Сергеич, напрасно я тебя дернул или нет».

Сергеич – он тот еще тертый перец. Переспросит, конечно, прежде чем согласиться. Про источник, надежный ли, или надежный-надежный? Прочекал ли факты как следует? А то партнеров-то тоже надо с дач выдергивать… «Надежнее там не найти», – ответит Логинов, который знает, что в тех краях не существует единой реальности, их там одновременно несколько, а значит, и трактовки события могут меняться в одной и той же голове вплоть до противоположных. А что вы хотите, если один и тот же боевик может считать себя и талибом, и террористом ДАИШ, против талибов воюющим! Привет европейскому рацио…

Чего Сергеич не спросит, это имени источника. Тут у них с Логиновым полное журналистское понимание – имя агента знает только его сюзерен. Если их партнеры – это бизнес, то пусть доверяют, а если разведка – то пусть проверяют. Поэтому Сергеич не спросит имя. Зато поинтересуется, кому выгодно и зачем. То есть проверит индукцией и дедукцией. На кой черт это американцам? А если не они, то кто? Но Логинов знает, о чем будет спрошен. У него имеется целая теория, и вот она подтверждается фактами. Он даже название ей придумал – «Стратегия двух рук». Он объясняет Сергеичу механику политического процесса. Но торопится, его раздражает, что шеф отпивает и отпивает кофе крохотными глотками, жмуря глаз. Раздражает, что Сергеич отпивает себе кофе и не спешит вызывать гонца. Наконец, вскипает Логинов: «Допей ты уже свой сироп, и звони педерасту. Такую инфу надо передавать первыми».

– Может, обождем до конца майских? Может, потерпит инфа? – отчего-то осторожничает шеф.

– Тебе Женька гонять жаль? Он что, немощный или золотой? – возмущается Логинов. – Почему мы тут, а он где-то на даче чаи гоняет? Если завтра строители обстреляют таджиков или китайцев, а еще хуже – если подтащат свои ящики куда-нибудь к Баткену и обстреляют киргизов, и понесется снова между киргизами и таджиками веселуха, а у нас впереди вторые майские, и только десятого на службу? А Женек – чаек? Нормально?

Сергей Сергеич еще некоторое время, для порядка, сопротивляется. Предлагает прописать вот эту «стратегию двух рук». Логинов возмущается: мол, не надо путать сонет с романом. Одно дело срочное сообщение, а аналитика – совсем другое. Сергеич – не журналист, его не этому учили… Наконец, Володя одолевает, и Сергеич набирает номер Женька:

– Приезжайте. Надо срочно отвезти партнерам пиццу.

Но Женек отказывается – никак не сможет. Дочка захворала, а жена у тетки. «Давай после праздников. Партнеры только спасибо скажут. Им не до пиццы». Женек ноет, но тут уже Сергеич встает на дыбы. Обжигается свежим кофе, чертыхается в трубку, уже требует по-полковничьи. Равняйсь, смирно, никаких теток и дочек, езжайте сюда быстрее китайского экспресса. Выругавшись, остывает и добавляет, что у самого не только дочки, но и внучки имеются, а дело есть дело.

Через три часа Женек влетает в офис и, не сняв куртки, хватает «пиццу» и уезжает. Вид имеет обиженный, Логинова будто не замечает, Сергеича удостаивает слабым рукопожатием и взглядом, в котором отражаются все страдания русского народа.

– Клоун!

Это Сергеич вслед Женьку, когда дверь за ним захлопывается. Тут уже Логинову пора удивиться. Такого слова он от Сергеича не слышал.

– Что-то, чего я не знаю? Что у тебя с Женьком?

– Поеду тоже. И ты отдыхай, – уходит от ответа шеф.

И вот 10 мая, во вторник, к полудню сотрудники офиса встречаются в офисе. Сергеич выглядит помятым, уставшим, по рельефу его морщин можно совершить путешествие во вчерашний день его встреч с однополчанами. Логинов, напротив, свеж до неприличия и сосредоточен. «Я выпью за победу тогда, когда победим. А пока – рано». Кроме шефа и Володи, в офисе и другие сотрудники. Они молодые, они компьютерщики или, как теперь говорят, айтишники. У них своя комната. Женек тоже здесь. Он оседлал директорский стул и сидит с важным видом в директорском кабинете. На лацкане пиджака – оранжево-черная лента. Бог знает, что побуждает Логинова нарушить его покой и зайти в кабинет:

– Как партнеры, распробовали крайнюю «пиццу?» Ничего не попросили передать, ничего не попросили уточнить?

Сергей Сергеич слышит голос Логинова. Он тяжело отрывается от своего стула и направляется поближе, чуя недоброе.

– А я не передавал, – серо, буднично отвечает Женек. Лицо его тоже серо, на нем нет выражения.

У Володи нехорошо подрагивает рука.

– То есть как? Почему?

– Я не успел…

– А сегодня с утра? Ты съездил сегодня с утра? – вступает в разговор и Сергеич. Ус его топорщится.

– Нет.

– Почему?

– А я прочел. Там нет никакой определенности и доказательств нет. И кто источник? Тоже нет! – на губах Женька появляется выражение упрямства.

Сергеич багровеет, глядя на скривившиеся губы:

– Вы что, в детском саду? Евгений, ваша работа – развозить «пиццу». А с чем она – это не ваше дело. Это наше дело. Берите руки в ноги и везите. Шагом марш!

– Погодите, Сергей Сергеич, одну минуту, – вклинивается Логинов, изображая вежливого подчиненного шефа, и обращается к Женьку: – А в чем проблема? В прошлой «пицце» тоже источника не указывали. Что изменилось?

– А я и тот не стал передавать. Мне сказали партнеры, чтобы я выяснил, кто источники. Я же тут главный. Вы мне должны передать имена…

Сергеич с Логиновым переглядываются. Затем Логинов говорит:

– Сергей Сергеич, у тебя там телефон звонит.

Шеф качает головой и выходит. Плотно закрывает дверь в кабинет. Заглядывает к айтишникам. Те погружены в экранную реальность, они в наушниках, им не до Женьков, не до Логиновых и не до боевиков ДАИШ.

Оставшись с Женьком наедине, Логинов времени не теряет. Он перегибается через стол, намертво прихватывает зицпредседателя за ворот, рвет на себя и прижимает Женька щекой к полированной поверхности.

– Услышь меня, педераст. Если из-за тебя шифрограмма Зорге не дойдет до Сталина, я самолично тебя вышвырну вот в это окно. Полетаешь. В полете с седьмого этажа у тебя будут пять секунд, чтобы обдумать границы компетентности. Запомни это, будь добр. А еще запомни: я никогда не расскажу, кто мои источники за речкой, а уж такому щеглу, как ты, и подавно. Пошевели ластами, дай сигнал, что воспринял и принял и что сейчас же метнешься к партнерам.

Женек выпускает из губ пузырь. Его голова на боку, прижатая грузом ладони, походит на рыбью. Вытащили рыбешку из аквариума и собрались разделать. Глаза выпучены, ноздри шевелятся, ища воздуха. «По-ня», – слышится бледный звук.

Логинов выходит из кабинета с видом мужчины, освободившегося от косточки в горле. Как же она досаждает, эта мелкая рыбная кость… Следом выскакивает Женек, накидывает куртку и убегает. Под мышкой зажат портфель.

– А ведь действует волшебный пинок!

Но Сергеич озабочен. Усы опали, в глазах – свинец.

– Сергей Сергеич, что не так?

Шеф подносит палец к губам:

– Пойдем на воздух, я тебе кой-чего поясню.

Оказавшись в коридоре, Сергеич продолжает:

– Пойдем выпьем пивка. У меня для тебя нехорошие новости.

Логинов тоже суровеет. Плохая новость, это что? Донецк пал? Луганск сдали? Что министр обороны оказался агентом ЦРУ? Что еще может стать плохой новостью для него, прокаленного в огне и испытанного медными трубами? Что уволят из фонда? Ему вспомнился таксист, отвозивший их с Кеглером из «Эрвина».

– Давай, Сергеич, говори, я и без пива переварю.

Тот, однако, настаивает.

– Пойдем, пойдем. Разговор не быстрый.

Логинов соглашается. Но, прежде чем отправиться с Сергеичем, возвращается в офис, заходит к айтишникам, снимает с одного из них наушники, щелкает трижды пальцами, чтобы тот осознал, где находится и с кем, а затем интересуется, как там с просьбой. Парень моргает. Он все еще «не здесь».

– Ау, установили, кто хозяйничает в той тэгэ-группе, за которую я спрашивал?

Парень мотает головой. Без наушников он – как без ушей. Когда устанавливать, праздники!

– Даже не попытался? Хотя бы из профессионального любопытства? Почти две недели прошли…

Парень ухмыляется. Мол, нам за любопытство не платят, а к вашей реальности интереса в нашей комнате не испытывают. «Инопланетяне хреновы. Когда они успели тут расплодиться?» – ругается про себя Логинов. Он снова думает о Мирвайсе. Не совершил ли он ошибки, увезя из Франции сюда? Он увозил сына от молодежного архипелага, распадающегося на острова безмозглого исламизма, такого же безмозглого, такого же бесчеловечного либерализма и неизбежного фашизма или нацизма. Увозил в Россию, где Мирвайс узнает неподдельные, искренние выражения чувств, окажется среди молодых людей, способных еще играть в шахматы, в деревянные фигурки друг с другом, а не с машиной, обсуждать книги и ходить в леса с рюкзаками, радоваться отблескам огня, когда в сумерках костер разведен вблизи озерца, которого и на карте-то нет… Что, на старости лет он, Владимир Логинов, тоже впал в сентиментальность и утратил связь с реальностью, создал по памяти, в уме, в воображении свою Россию, свою родину, которой нет и не будет, но которую он подсунул сыну? А в результате тот оказался между Сциллой и Харибдой – между вот такими инопланетянами в огромных наушниках вместо голов, которым хоть чума, хоть война, и такими, как его узбечка с казахским именем Чолпон. Чолпон – не все равно, она брезгливо стряхивает с пальцев ног пепел совка, а с ним – и пыль российских дорог. Или снова отец ошибается, и Мирвайс уже налетел на одну из этих скал? Сердце логиновское, эта натренированная мышца, сжимается в груди, и требуется усилие воли, чтобы его разжать.

Логинов возвращает наушники на продолговатую голову молодого человека.

– Я запомнил, как ты относишься к просьбам коллег, – говорит он, оттягивает дужку с силой и отпускает. Кожаные обода хлопают по ушам. «Успокойся. Не вздумай поступить с ним, как с Женьком. Парень – не твой подчиненный, а уж твою частную просьбу – вскрыть Катину группу, он тем более не обязан», – говорит себе Логинов.

И вот Логинов с Сергеем Сергеичем – в кафешке через дорогу, за столиком. На дворе – ранний, свежий май, солнце, зелень, пробившаяся из почек. Освободившиеся от зимы, но еще не вымытые стекла в разводах. Девушка-официантка, которой тоже все равно, кроме чего-то, о чем Логинов и понятия не имеет. Другая жизнь…

Сергеич собирается сообщить неприятное, но Логинов упреждает его. Именно сейчас ему не хочется выслушивать дурную весть. И он рассказывает о Кате, о ее прыщавых, о группе в телеграме. Он убеждает Сергеича в том, что здесь – как раз та тема задуманной ими лаборатории. Прыщавых программируют, их сознанием манипулируют, из них делают «патриотов-идиотов», а, по сути, это управляемые бомбы. Логинов просит Сергеича помочь разузнать, кто стоит за каналом. «Обратись к твоим конторским, обратись к Титычам. Заодно продвинь нашу тему, мы же и займемся созданием иммунитета. Это же и есть госбезопасность. И уже не будущего, а настоящего военного периода».

Сергеич выслушивает собеседника, но время от времени, все более нетерпеливо, поглядывает в сторону бара. Никак не несет девушка пива. Что она там, заснула? Весенняя дистония? Наконец, он перебивает Володю, предлагает и ему набраться терпения. Или просто набраться.

– Титычи не только денег не дадут, а еще с тебя миллион потребуют. Это если за государево дело. А если в частном порядке – то вообще забудь. Нынче не девяностые, сейчас «там» такой надзор – ни вправо, ни влево. Зарабатывать им приходится каждому на своем станке. И не говори мне про войну и военное время. Там у них тоже своя реальность, как у наших яйцеголовых айтишников. И тоже каждый за себя. Им не нужна твоя лаборатория. Увы, Володя, прими это как факт столкновения с нашей реальностью. Почему? Потому что ключевое слово – твоя. Она твоя, а не их. Вчера я с товарищами «оттуда» как надо пригубил. Они мне ума добавили. На эту тему уже поставлен могучий чел. На все эти ментальные войны. Ему генерала дали. И денег дали. И он будет их «воевать», у него свои племянницы, родственницы жены, тети и дяди. И вот на этом сиреневом песочке мы с тобой вылезаем. По тебе за версту видно, что ты не прогнешься, что с тобой или на тебе особо не попилишь. А твой Громада – этот вообще ни в какие ворота, этот вообще самурай какой-то, извини за мой японский. Так и сказали: Громада – самурай с мечом, не бережет ни себя, ни других. Слон в посудной лавке. А посуду в Кремле надобно беречь… Титычи терпеть его не могут и опасаются.

– Горе от ума?

– Ты меня понял.

– Да, я тебя понял. Вполне.

– Не думаю, что вполне. Это еще не самая плохая новость.

– Выкладывай.

– Мне принесут, наконец, пива? А? Девушка! Или не девушка? Поживее! Они, Володя, под меня копают.

– Кто они? ЦРУ? Ми–6?

– Все шутишь. Это даже хорошо, хотя это плохо. Партнеры наши нынешние. Фонд у нас с хорошим именем, это удобный станок для распилов. А мы им – уже ни к чему. Они присмотрелись, решили, что сами управятся. Зачем мы им с нашими отчетами о чужестранцах, которые они даже не читают?!

– То есть как не читают? Это Женек не донес…

– Женек? Как бы не так. Женек бы побежал, понесся, если бы читали. Это мы с тобой себе надумали, что на Смоленской площади и на Старой площади только и делают, что с нашими срочными телеграммами носятся из кабинета в кабинет. Щас, товарищ Логинов. Кто ты у нас? Господин с неясными биографическими особенностями. Читать они, оказывается, перестали давно, они сочли, что мы с нашим чтивом слишком дорого обходимся и хлопотно. А следствие совершенно логично вытекает из этого – нас следует убрать, а айтишники нас заменят искусственным интеллектом. Он будет рыскать по базам данных, по новостным лентам, создавать красивые цветные отчеты, с прямоуголниками персоналий и со стрелочками связей. И не раз в две недели, а ежедневно. И имя у него будет конкретное – не какой-то аноним в Кандагаре, которого держит в секрете господин Логинов, а конкретный искусственный интеллект. Ему есть доверие, его используют конкретные яйцеголовые пареньки, с именами и с хорошими зарплатами. Все они – сынки и племянники наших партнеров, Володя…

– Значит, я только что дал по ушам партнерскому пасынку? – вставил Логинов.

– Еще и это… Молодец. Хотя это уже мало что изменит. Твои источники не нужны. Мы не нужны. Они потребовали объявить источники только с одной целью – они знают, что ты откажешь. Что мы откажем. И тогда нас можно скинуть как балласт. Мы не выполнили требование партнеров – и все. Это предлог, Володя. Так сказать, по формальному признаку. А теперь и повода не нужно. Мятый Женек в проеме окна – достаточный повод. И справедливый. Да еще их паренька халтуркой попытался нагрузить, снасильничал… Все в одну мишень, и все – в яблочко. У нас принцип простой – не подставляйся.

Логинову понятны все слова, которые произносит его начальник. Но общий смысл их уплывает, как кувшинка на озере, когда падает туман. Он не может принять, что его многолетние связи в Афганистане, его опыт, его понимание, то доверие, которое к нему имеют источники там, где степень риска несопоставима со здешней, московской трепотней, – все это не нужно, все это заменит искусственный болван, чтобы было проще пилить бабло, которое печатает государство! И это во время жесточайшей, опаснейшей, судьбоносной войны, да к тому же – в дни прежней победы? Победа… Война… Не просто война, а угроза самой формуле, матрице подобия… То, что описал Сергеич, – это ужас. Но, пришло на ум старому упрямому бойцу, это – и задача… Ты сам – поле боя. Ты – клетка в организме, и тебе предъявлена задача одолеть не метастазу, а саму формулу рака, тот невидимый эфир, который должен разъять идею подобия всех клеток одного организма друг дружке, при всех их различиях. Идеал…

Логинову вспоминается вчерашний день. Вот он во Владимире. Накануне, на 9 Мая, он бродил по городу-тезке. Он вывез туда Машу с Катей, он уговорил их съездить, побыть вдвоем, нашел им хорошую гостиницу с бассейном. Катю он оснастил хорошим планшетом, чтобы она могла повторять уроки Седого. Он сумел взять с Кати слово, что она не будет заходить в ту прыщавую тэгэ-группу, пока не сдаст зачет Седому… Он приехал днем, чтобы их забрать обратно в Москву, но немного заранее, и не сразу появился в отеле. Он походил по Большой Московской, понаблюдал за тамошним владимирским людом, позаглядывал в лица. В лица трезвые, в морды хмельные, в физиономии веселые, в глаза колючие, сосредоточенные. Говорят, в город и в область по весне много гробов пришло… И он увидел то, ради чего – всё. Ради чего лично он вернулся в страну, а не исчез где-нибудь на Гоа. Увидел то самое, что Балашов обозначил как подобие. Подобие человека – народу. Народа – человеку. Маленькому, косенькому, посеченному, но не усеченному, оболганному и самому не раз совравшему – а ведающему, чувствующему ту, которая ведет. Женщину – победу.

Где-то и когда-то он читал про Россию – женщину. Когда-то, когда не было такой войны… «Россия – покатое, поистине удивительное царство. Сядь на собственные ягодицы – и катись». Тот, кто клянется ей в любви, вредит ей пуще других. Тот, кто проклинает ее как неопрятную, но въедливую, подглядывающую да подслушивающую тещу, оказывается ее спасителем. Тот, кто ее грабит, то ли набивая ее драгоценными каменьями свой бездонный карман, то ли воруя втихаря и без особой нужды, так, по бедности, по привычке или из любопытства – что, мол, дальше с ней будет? – тот потом защищает ее от ворогов своей грудью. А тот, кто как сын защищал ее, не жалея живота, получает от нее, матери, пинка под зад, да и отправляется с досады воровать. И все это варится в общем огромном котле, пьет вчерную, умудряется производить на свет красных девиц-девах и хитроватых смышленых парней, поминать царя-батюшку да Иосифа Сталина и жить в ожидании то ли большой беды, то ли большой победы, что, впрочем, в народном сознании давно слилось, спеклось воедино и открывается, словно известная избушка, то передом, то задом, смотря по тому, какое волшебное слово произнести. Победы с неумолимой привычной простотой оборачиваются поражениями, а поражения обещают когда-нибудь отлиться какой-нибудь немыслимой херней всем нашим врагам… И все по-прежнему хотят мира, даже уже и не готовясь к войне. Поистине, удивительное по мудрости легкомыслие. Не то Европа. Европа побед не ждет и умом знает, что ей нечего уже бояться поражений. Она опытна и самостоятельна, как умна и самостоятельна зрелая женщина, успевшая выйти замуж за состоятельного, хоть и грубоватого господина. Она знает толк в семейных ссорах, капризничает по выходным, не переходит разумных границ и иногда, со скуки, подумывает о лихом любовнике. Русском, турке, марокканце. Ах, смелые мечты… Она знает цену политикам и адвокатам, она пуще мужа опасается налоговой службы, она аккуратна и благодетельна, ходит в кирху, верит в свои права человека, сочувствует, в пику супругу, американским индейцам и жителям Квебека, болеет за демократию в Китае – то есть, конечно же, эта дама с континента не лишена своих милых женских причуд. И ненавидит себя за то, что ей некуда деться от мужа, что ею владеет, безраздельно владеет темный злой страх, таящийся за тоненькой простынкой благополучия. И стоит лишь одиночеству прорвать этот белый застиранный лоскут материи – тогда беда, тогда позабудутся и демократия, и Китай, и права человека, и газеты запестрят безнадежным, как старость, словом «война». И вот она, война и Европа. И вот лица владимирских парней, мужчиков, девчонок и матрон. Та формула подобия русского русскому, тот коэффициент Бенуа Мандельброта, который должен проявиться в лицах, превратить их в лики, стоит лучу солнца попасть на них, отскочив по касательной от куполов Успенского собора, – только этого стоят жизни парней, уже умастивших своими душами небо от Донецка до Гостомеля. Только это. Логинов обнаружил «это» и в сквере за величественным Успенским собором, и возле Золотых ворот, и даже на улице Девической, где сплошь модные молодежные забегаловки. Не ленточки, лики.

Логинов поднялся по узенькой лестнице на колокольню Никитской церкви. Было зябко как в склепе. Высокому мужчине идти пришлось, согнувшись в три погибели. Только наверху, коснувшись неба, он распрямился и вдохнул полной грудью свежий воздух. Так и до́лжно быть. Сперва в три погибели, чтобы потом вдохнуть полной грудью… и ощутить вдох. Логинов заглотнул воздух, выпрямившись, посмотрел с высоты на город, на дали, простирающиеся перед ним, нащупал в кармане монету покрупнее и сбросил ее вниз. Сколько мог, проследил за ней взглядом.

Там, на колокольне Никитской церкви, обдуваемый прохладным ветром, Логинов подумал, не уйти ли добровольцем на фронт. Так проще. Так привычнее, чем заново обретать родину в стране, которая стала другой, стала такой, в которой непросто обнаружить Родину ему, а его сыну – тем более. Пойти на фронт, упасть в глубину, как монетка…

Маша, взглянув на Логинова, когда он, спустившись с колокольни, зашел в отель за ними с Катей, передумала привычно подшучивать над ним. А Катя, тоже оценив его на своих весах, возьми и скажи: «С праздником, Дядя». Он не ожидал. Склонился к ней, поцеловал в лоб. Такого уже Маша не ждала и одарила дочь подозрительным, ревнивым взглядом. Поцелуй успокоил Логинова. Нет, он – на месте, он – на родине, он – нужен. В таком «никитском» духе он вернулся в Москву. И вот – коллизия в фонде. Как ее воспримешь ты, Дядя? Как отствавку? Или, напротив, как боевую задачу?

Так что с Сергеичем напились.

Сергеич – он умница, он – не в обиде за подставу с Женьком. Ему и самому – бальзам на полковничью душу. Сам не раз мечтал Женька – да в окошко. Поглядеть, как дерьмо летает… Да, напиваются. Пьют в четыре руки, а к вечеру, попозже, подъезжает Раф. Тут уж «деды» оторвались. Так определяет ситуацию официантка. В ее оценке – и раздражение, и уважительность. А еще – хорошие чаевые.

Раф вносит в вечеринку «дедов» струю оптимизма. Он – реалист-фаталист.

– Правильно поступил, Володя, что на мокрице оторвался. Сергеичу так на так их не пересидеть.

И про важность отчетов тоже поддержал по-своему.

– Нашей родине наступления противопоказаны. Нам нужны Волховские болота, киевские котлы, немцы в Химках, не дай бог – плюс смертная казнь и штрафные роты для воров-тыловиков. Смерш. А если всего этого не хочешь, то смирись с конокрадами, казнокрадами, с женька́ми, с договорняками. Тогда победа будет помельче, зато не обойдется в три десятка миллионов наших людей. А они – и конокрады, и казнокрады, и женьки – всякие. Или иначе – если не договорняк, то одним ударом избавиться от Англии. Это наука логики. Кант, Гегель. Неизбежность принятой реальности.

Сергеич в реальности Рафа уже не вдается. Он тоже взбодрился. «Еще поглядим, кто кого пересидит… А если что, то мы, стариканы, пойдем в бой. Если мозги тут не нужны, то там руки сгодятся»…

Логинов согласен с обоими. Он их и слушает, и не согласен. Одними руками этой войны не выиграть. Все-таки поборется он за их с Громадой «консциентальную Катюшу»…

Вернувшись домой за полночь, он набирает номер Аркадия Сербова. А Сербов не спрашивает привычное «кто говорит?» или «Сербов слушает». Вместо этого: «Доброй ночи, Владимир. Завтра я сам запланировал вам позвонить», – слышит в трубку Логинов. Два мужчины уславливаются о деловой встрече.

– Это кто звонит за полночь? Какая-нибудь девица с работы? Мне ровно, но ты этим дурам объясни, что по ночам приличные семейные люди спят. Сон в семье – святое, – ворчит супруга Сербова из-под одеяла.

– Имей совесть. Или спи. Одно из двух. Это самый мне сейчас нужный человек с интересной, кстати, судьбой. Я ломал голову, как к нему подойти, а он сам звонит. Мне плевать, что ночью. Так что терпи, жена.

– Из ваших? – зевает супруга. Она сдвигает со своего тела одеяло и в слабом свете бра оглядывает себя. Красивое тело. Сохранное.

– Скорее из ваших. Свободный радикал, вольнодумец, мыслитель средней руки. Путешественник, мать его. Печорин с Рахметовым и Корчагиным в одном лице…

Женщина с удивлением глядит на мужа.

Действительно, Сербов собирался сам позвонить Логинову еще в пересменок между первыми и вторыми майскими, но его по разнарядке отправили бродить по улицам, выискивать все, что подозрительно. Причем не в Москве, а в Петербурге. А питерских чекистов пригнали в Москву. Логики в такой рокировке Аркадий не обнаружил, но что поделаешь, приказ есть приказ. Кто-то из полковников высказал предположение, что это первая кара «верхов» за провалы Пятого отдела при планировании харьковско-киевской операции. «Это еще цветочки. Вот-вот начнут погоны снимать». Сербов поверил. В те дни только отъявленные «пропагандисты» среди военных блогеров избегали писать о трагических просчетах, об ошибочной ставке нашей разведки на «наших людей» в Киеве, на переворот и на арест Зеленского, о неизбежном договорняке с Западом, который, в свою очередь, грозит бунтом в стране…

С Сербовым встретились 12 мая в том же кафе возле офиса. От водки сотрудник государственного органа отказался. Только чай. А Володя себя ограничивать не стал.

– Знакомый медик из старых советских кадров мне еще в давние времена сказал по секрету, что другого эффективного средства от стресса, кроме алкоголя, не изобретено. Это знают опытные неврологи, но не афишируют.

Так Логинов начал разговор:

– Вы под стрессом? По вам не скажешь. Хорошо справляетесь, – Сербов усмехнулся в аккуратно выровненную бородку. Ему вспомнилось, какие у собеседника болезненные лоу-кики. Как ломом лупит по бедру.

– Коварная штука – стресс. Его воздействие легко не заметить. Этим он отличается от депрессии. Наверное…

– Наверное. Мне тоже достойный врач из ФМБА выдал врачебную тайну, что онкологи сами курят как ненормальные, хотя кому, как не им, видеть пагубное воздействие никотина на легкие и трахею. То есть они на самом деле знают, что курево предохраняет.

– Курите?

– Нет. Но я и не онколог.

– Слава богу. И есть подтверждение вашему тезису – в Европе во время пандемии было замечено, что курильщики и пьяницы инфицируются реже трезвенников. Правда, тех, кто на это указал, немедленно записали в еретики и в конспирологи. Таких карали.

– Несчастная Европа. Вы же ее узнали во всей ее красе. То есть как истинный русский интеллигент, вы получили прививку от ее зараз. Будь моя воля, я бы каждого нашего студента направил бы на мизерную степендию туда, к загнивающим, чтобы из олухов вернулись реалисты, из куколок – гусенички. А кто там надолго осядет – из тех готовить агентуру на десять – двадцать лет… Потому что раньше или позже прозрение в русском эмигранте вызревает. Как вам такая мысль?

Тут уж пришел черед Логинову улыбаться:

– Мой покойный знакомый и ваш, вероятно, коллега говаривал, что истинный русский интеллигент предпочитает всеми фибрами души переживать катаклизмы, происходящие на родине, находясь в Италии, Франции, Швейцарии. Хотя теперь другой мой знакомый предлагает заменить понятие «русский интеллигент» на другое – на «класс развития». Заменить как дискредитированное и даже ругательное.

Логинов задумался. Сербов помолчал, ожидая, когда его собеседник перейдет от разговоров к делу, ради которого назначил встречу. Но, увидев, что тот не собирается продолжать, заговорил сам:

– Словарь – важное дело. Нужно заново писать толковый словарь. Нужно, да некому или некогда. А пока у нас одна Википедия. Класс развития – правильная формулировка, современная. Класс развития, которому надлежит прорубить окно русскому в новую Россию, а из России – снова в космос. И увлечь за собой киргизов, молдаван, грузин и прочих шведов… Новый Советский Союз непринужденных, увлеченных народов. Так сказать, ввысь за русской цивилизацией развития.

По выражению лица Сербова трудно было понять, говорит ли он серьезно, или усмехается в ус. Зато Логинов сообразил, что его визави только что предложил свою трактовку одного из тезисов профессора Громады. Он лишь слегка изменил ее. Хитро́.

Заметив, что Логинов его правильно понял, Сербов пошел дальше:

– А тот ваш покойный знакомый, который – про заграницу и лучших людей – случайно, не Миронов?

Логинов терпеть не мог, когда кто-то малознакомый изображал, будто что-то про него, Владимира Логинова, понял и нечто знает. Это как услышать о себе рассказ экскурсовода или учителя: «А на этой странице гербария – лист дерева с названием Loginoff. Этот вид растений относится к виду Intelligent Postsovetskiy, он типичен для субтропиков, обладает такими-то свойствами…»

А Сербов как будто и рассчитывал, что разозлит, раззадорит человека, имеющего вид благополучного европейца.

– Владимир, мы с вами квиты. Вы же обо мне тоже что-то разузнали, если приписали меня к ордену Андрея Андреича Миронова. Я, кстати, польщен, он человек штучный. Перед нашей встречей с вами я тоже выполнил домашнее задание, но только в рамках открытых сведений о вас. Теперь мы вроде как знакомы, поэтому предлагаю перейти от обнюхивания к делу. Тем более что ваша ударная техника вызвала уважение у самого Асланыча…

Что ж, к делу так к делу, согласился Логинов.

– Перейдем на «ты»? Так проще. На «вы» только к Громаде.

Логинов счел, что интерес Сербова к Громаде, и интерес, для него очевидный, не скрытый – это как раз тот ледокол, который проложит путь к ресурсам «конторы» и к лаборатории. В этом и был смысл встречи для него.

– Согласен. Абгемахт. И если на «ты», то иду на «ты». Сразу тебе скажу – дело твое тугое. В «аптеке» и на Фрунзенской все еще верят в «Краснополь», так что в страшной Громаде они даже разбираться не станут. А наши позиции сейчас слабоваты, и, следовательно, ресурсы распределяются только на проекты с надежной отдачей. Вот такая реальность. Реалитет… – остудил его Аркадий. Но Володя двинулся напролом, через льды:

– Не удивил. Мне уже вчера показали на пальцах, как туго дело. Но у тебя же есть ресурс.

И принялся за изложение замысла. Сербов его не перебивал. А когда тот закончил, вернул на исходную:

– В том-то и дело, что у нас есть ресурс. У нас по профилю – дела тамошние, зарубежные. Ну, ты в курсе, Асланыч меня представил. А твоя лаборатория, как я понял, – тутошняя. Значит, это уже не мы, а смежники. Мой перший друг. Условно «Вася».

– Не Кошкин?

– Нет, не Кошкин. И не Вася. Но такой дружок, что и врага не требуется. Самое неприятное в нашей, так сказать, деятельности – это переступить красную линию чужой компетенции. Все поделено, Владимир. Огорчил? Удивлен встречей с такой стороной родины?

– Ничуть и нисколько. Именно для такой родины необходимы как раз такие, как мы с Громадой. Тугие ей нужны.

Логинов произнес это убежденно и спокойно, потому как убедил уже себя, что Сербов отказался бы от встречи, если бы не рассчитывал сам найти путь через красную линию на льду, обойти правила, установившиеся между Титычами.

– Тогда ты, вероятно, уже знаешь, как в этом убедить «Самого?»

Логинов рассмеялся в ответ:

– Ты женат, Аркадий?

– Слава Аллаху, великому и всемогущему, хотя бы этого ты обо мне не знаешь. Да, я счастливо женат на красивой и чрррезвычайно проницательной либералке. Тебя она нынче ночью определила в мои девки.

– Я так и думал. Она – служительница высокого искусства?

– К чему вопрос – не смекну, но в копилку нашего взаимопонимания внесу как бонус – да, она деятельница искусства.

– И она, конечно, следит за твоими счетами. Или даже так – кредитки у вас – на ее имя и на ее телефон…

– Предположим. Куда ты клонишь? – обеспокоился, посерьезнел Сербов.

– Если ты захочешь преподнести ей дорогой сюрприз так, чтобы она не засекла покупку, то сделаешь вид, что потратился на какую-нибудь другую покупку, на дорогую дрель или мужской костюм, а сам пойдешь в ювелирный за бриллиантом… Так?

Сербов сообразил, к чему его склоняет седовласый пижон со сложной биографией. С Печориным он, пожалуй, погорячился. Получить у начальников деньги на лабораторию под какой-нибудь другой проект, который не очень обременителен, но чем-то полезен, и исполнить его по остаточному принципу, а распил – на нужды лаборатории? Не это ли истинный русский патриотизм, обмануть систему к ее же пользе и ее же методом? Это как раз то, что он слышал о покойном Миронове. Тот был мастер на подобные дела. Старая школа.

– Сколько денег нужно на лабораторию? И сколько людей? И что будет считаться результатом? Даже если так сманеврировать, то как потом легализовать результат, чем отчитываться?

Сколько денег? Логинов это заранее просчитал. Сколько людей? И тут ответ имеется. Но результат? А ведь верно, об этом Логинов не думал, таким очевидным ему представлялась польза. Результат и польза – это далеко не одно и то же. К тому же «система» должна уметь оценивать результат в зарплатах, в звездах на груди и на погонах. Где тот ход, та формула, которая убедит начальников этого умного мужа служительницы муз в том, что мозгоправы с той стороны фронта скоро будут способны выигрывать войны и ставить на колени редкие упрямые народы, даже не переступая границ их земель подошвами армейских берцев?

Аркадий тем временем оценивал, за что все-таки бьется Логинов. За деньги? Не похоже. Он знает себе цену и с его-то богатой биографией легко заработает без головной боли и без них с Громадой. Где-нибудь на ТВ – говорящей головой на одних ток-шоу. Тщеславие? Возможно. Тщеславие ничуть не противоречит идейности. Сербов и его коллеги наблюдают странное явление – все чаще встречаются идеалисты, поверившие в Россию. Среди них бывают и интеллектуалы, знающие себе цену. Таких «система» старается использовать в своих целях и для этого ловит на «эго». «Система» реализует их возможности, так сказать. Но этот господин решил сам реализовать «систему», заставить ее послужить его идее или идейке. То есть вольно или невольно он станет агентом влияния на «систему». Реагентом. Так кто он? Что, если все-таки шпион? Даже если это было бы так, то это как раз не страшно. Это как раз интересно. Шпион – это специалист, он хорошо справится с делом, и под такую фишку, под оперативную игру с ним, начальники как раз могут подписать бюджет, рассудил Сербов. Тем более шпион, который был женат на известной немецкой журналистке и дружен с писателем, который замечен в связи с Кальтенбергом… Тогда начальникам плевать, что там за вирусы. Шпион выгоден, ему платит другой хозяин. И в итоге будет результат. Потому что он-то, Аркадий Сербов, понимает – его визави бьет в точку, опасность, исходящая от мозгоправов, велика. По крайней мере, это понятно ему, Аркадию Сербову. И поэтому ему, Аркадию Сербову, нужен профессор Громада. А иначе, как через вот этого господина со сложной биографией к Громаде теперь не подобраться, спасибо дуболому Топоркову.

Сербов еще в марте, после встречи с Топорковым утвердился в одном – чтобы по-настоящему продвинуться в расшифровке политических планов Кальтенберга и технических возможностей группы его подручного Крамаря, ему нужно обнаружить связи с неким Укром, о котором сообщил агент-эстонец. И с замыслом нового русского Нюрнберга. И с Бучей. И с неким ментальным оружием, с которым таинственный Укр якобы связан, как и с Кальтенбергом и со всеми его проектами по смене власти в России. Если базовым в этой связи является именно оружие, то такой узел ни ему самому, ни им с Рудиком Гаспаряном не распутать, потому как знаний не то что не хватает, а просто их нет. А у Громады есть. Значит, путь к Громаде должен быть найден. Затем выяснилось, что Громаду решил «зафрахтовать» Логинов, причем под замысел лаборатории, которая, как мог предположить Сербов, может быть использована против оружия. Значит, лаборатория – это ход, это прямой путь, будь Логинов шпион, или просто идейный гений, или гордец-шизофреник, который совершенно случайно оказался у Асланыча в зале и случайно же при Сербове заговорил о Громаде…

Дело в том, что сразу после разговора с Логиновым в бойцовском зале у Асланыча Сербов решился пойти на контакт с Громадой, причем до доклада у начальства. Спасибо Рудику, найти профессора и предложить встретиться под видом сотрудника генерала Ростовского, назначенного главным по ментальным войнам, вызвать любопытство, пусть и снисходительное – это не составило труда. Встреча Аркадия с Громадой состоялась в конце апреля. Сербов извинился и раскрыл истинный интерес, попросил о консультации. Громада пожурил его за обман, скривился брезгливо, но согласился кое-что прояснить. И закатил лекцию на полтора часа, с ходу перечислил с дюжину американских, британских и канадских центров, где работают над технологиями мозгоправства. Он назвал это консциентальным оружием. Это оружие – про то, как перешить русских бурятов в антирусских бурятов, если по-простому. Так понял Сербов. Про Укра Громада ничего не слышал, зато в ответ на этот вопрос еще полчаса рассказывал о методах гипнотического воздействия, которые в ходу у французской разведки, и о том, что это – вчерашний день по сравнению с тем, что могут создать консциентальщики совместно с украинцами против русских… Громада предположил, что Укр – это метафизика, которая обязательно должна присутствовать в схеме антирусского консциентального оружия. Абсолютного оружия. «Конкретного Укра вычислять не обязательно, поскольку его симулякр мы можем простроить сами, поняв его метафизическую функцию», – решил успокоить Сербова профессор, увидев огорчение на его лице. Сербов, конечно, ожидал от встречи большего. Интересно, а начальству он тоже доложит о симулякре объекта разработки, который готовит «опасную операцию против России?» Мудреное слово «консциентальное» его не выручит… Но тут Громада его удивил: «Я уже взаимодействую по этой тематике… Но это не ваши коллеги. Ваши коллеги меня вниманием не уважили». Сербов насторожился, аж скулы свело. Не Топорков ли? Тоже под прикрытием… «Кто-то из толковых, надеюсь. Среди наших таких не знаю, иначе не обратился бы к вам», – Аркадий попытался использовать подмеченную им у профессора склонность к скептическим оценкам коллег, и не без успеха. Тут-то Громада упомянул не профессионального, зато одаренного развитым сознанием человека. И назвал фамилию Логинова. Более того, именно он первым, еще до Логинова, поведал Сербову замысел лаборатории антивирусов. Профессор говорил о лаборатории равно увлеченно и сухо, как подобает ученому. (Так что Сербов Владимиру не солгал во время ночного короткого телефонного разговора, сообщив, что собирался ему звонить сам – он уже знал об их с Громадой замысле.) Громада при личной встрече убедил Сербова в самом главном – он имеет дело с ученым, знающим человеком и практиком, а не с шизофреником и не с авантюристом. Ориентированный на практику и ориентирующийся в практике – разные вещи, но пусть хотя бы пока первое, а со вторым – поможем, если что. Сразу после той встречи Аркадий с Рудиком за одну предпраздничную ночь составили «портрет» профессора. С «портрета» глядел на них критический патриот. То есть патриот, но критический, опытный, не наивный, с морщинами от неудач и с шишками от стуканий лбом о двери кабинетов. С ожогами на коже от попадания желудочного сока в нутре государственной машины. Но не отчаявшийся, а обособившийся. Не служащий, но служитель. Мужчина. Экземпляр из Красной книги, по меньшей мере, из книги постсоветских людей России. Сказать по совести, Сербову понравился такой портрет. Такого можно использовать для дела. И к начальству он сходил, воспользовавшись тем, что праздников в этот год у служилых не было, от рядового до генерала. Но его не поняли. Не журили, не понукали, а просто не поняли. Начальство выглядело уставшим, и от одного слова «консциентальное» оно упало бы в обморок. Начальство ни о чем не желало слушать, кроме как об украинских диверсантах и мошенниках. Видно, ему, начальству, его начальство долго било пыльным мешком по голове за какое-то упущение на этом участке работы. Никакими ухищрениями Сербову не удалось бы убедить его в том, что спасение рядом, и оно – в лице ученого, который раскодирует укровирусы и создаст от них вакцину. А пока этого не произойдет, пыльных мешков будет все больше и больше. Опытный Сербов, аккуратный в делах, так же как в стрижке собственной бородки, не полез на рожон. Он изобразил сочувствие и озабоченность, пообещал действовать энергично и улизнул, оставив за собой в памяти начальника след события – приходил Сербов, что-то предлагал. На следующем заходе Сербов применит известный, но действенный прием, он скажет начальнику, что тот нечто предлагал сам… Со своими предложениями начальники редко спорят.

И вот сразу после Дня Победы перед Аркадием – Владимир. Громада, если судить по «портрету», не стал бы сходиться с человеком, которого счел бы пустозвоном или корыстолюбцем. Громада ищет себе подобного. Служителя, а не служащего. Значит, Аркадию с Логиновым – по пути. А шпион этот господин или нет – поглядим. Прожектер нынче опасней шпиона…

И Сербов принял решение:

– Владимир, давай тогда так, раз мы о женах. Твоя бывшая жена – это ведь Ута Гайст? Та самая, которая вещала о нашем бесчеловечном поведении в Буче? Она там оказалась одной из первых. Почему?

Логинов вздрагивает. И проявляет осторожность:

– Ты употребил верное слово – бывшая. Уже двадцать лет как бывшая. Она немецкая журналистка, и этим все о ней сказано. Было время дружбы, а потом – время войны. Она не теперь началась. Не в Смоленске и не у Бородина. Я ответил?

Сербову приходит на память Военная галерея в Эрмитаже. Когда они с женой проходили по ней, он остановился, вгляделся в портреты генералов той Отечественной войны. Жена его поторопила – чтобы не отстал от экскурсовода. Экскурсовод торопилась в зал, где мадонна Леонардо, где мадонна Рафаэля. «Пойдем, Аркаша, здесь третьестепенное искусство, масскульт». А он уперся. Три сотни лиц, три сотни рам. История, глядящая из окон. И уважение к истории. Кто-то ведь задумал эту галерею, кто-то не пожалел труда… Третьесортная живопись? Он даже разозлился на жену: «Идите, я догоню». – «Потеряешься. Не срывай экскурсию». – «Я не потеряюсь. Не забывай, кто я». – «Упрямый бородатый мальчик, ничего не понимающий в искусстве. Все тебя к войне тянет». И ушла… А его заинтересовали фамилии генералов. Портреты, портреты, мундиры, эполеты, и под каждым третьим-четвертым – иностранное имя. Немцы, французы, итальянцы. «Дать нам волю, половину из них тоже записали бы в шпионы», – подумалось Аркадию. А теперь – вспомнилось. Логинов с полным правом мог бы поинтересоваться у него самого, а что его жена, она почему не уважает русских генералов, героев войны? Это повод и его заподозрить в отсутствии патриотизма? Впрочем, вопрос о бывшей жене Логинова – совершенно не к этому. Сербову важно понимать, в какой мере Логинов еще способен разбираться в немецких делах, в связях Кальтенберга. Все-таки сотрудник с опытом оперативной работы не может положиться на один лишь ученый метод профессора и на идеи бывшего журналиста.

– Посмотрим. Дело наше швах, я уже был у начальства, оно слушать не желает.

– Когда успел? Ты за Громадой следил? Разговоры слушаешь?

– Боже упаси. На профессора я вышел еще до тебя. Мне надо один хитрый узел распутать. Кстати, ты с писателем Балашовым в контакте?

Логинов снова вздрогнул. Это не ускользнуло от взгляда Сербова.

– Я же говорил, домашнее задание, ни больше и ни меньше. Меня сейчас Германия интересует, узел там, а Балашов где-то рядышком прошел. Поэтому мы с тобой – союзники. И лаборатория – идея нужная, так я считаю. Но она не осуществима в сегодняшних условиях. Поэтому предлагаю: помогите мне, я отчитаюсь перед начальством и зайду, нет, заеду к нему на коне. Как, похоже это на фокус с бриллиантом для служительницы муз? Согласен?

Логинов прикинул быстро – что он теряет? Ничего. Если он найдет деньги на стороне – то этот парень не помеха, а ресурс. Если не найдет, то тем более. А характер у парня есть, это он в спарринге у Асланыча на себе почувствовал.

– Не вижу препятствий. Что за узел?

Теперь пришла очередь Аркадия делиться своей заботой. А когда он очертил ее, то Логинов налил себе полную, с верхом, рюмку, махом ее опустошил и признался, что не верит в такие случайности – у него есть чем помочь союзнику. Но – помощь за помощь, для хорошего начала.

– Не для нашего общего дела, а для меня лично, выяснишь? Тебе же раз плюнуть пробить, кто этим каналом рулит.

И Владимир быстрым движением достал из кармана и передал Аркадию листок с данными закрытой группы в «телеге», куда входит Катя и ее прыщавые.

Тем поздним вечером, когда после «аквариума» Логинов заявился к Кеглеру домой, ему удалось растолкать в призраке Балашова того человека, который все-таки признал в нем старого знакомого. Логинов не стал мучиться вопросом, что там происходит и произошло в душе или в мозгах Игоря, если он пребывает в столь странном и даже плачевном состоянии. Ему удалось вытянуть Балашова на кухню, заинтересовать рюмочкой кубинского рома и, наконец, заговорить с ним. «Только не включай яркую лампу», – взмолился писатель, усаживаясь в уголке, у стенки. Логинов удивился, что не испытал к этому человеку дружеского тепла, не вспомнил былого чувства. Он действовал прагматично. За рюмочкой пошла вторая, ром сделал свое дело. Наконец, у Балашова будто краник открылся, он начал говорить, и его рассказа было не остановить. Глаза его блуждали то по лицу гостя, то по стенам, по потолку. Странно было наблюдать за такими глазами в полумраке. А Логинов дожидался того, ради чего пришел. Ему почти не пришлось задавать наводящих вопросов, которые он держал в памяти после того, как ознакомился с расследованием Кеглера. Словно заученный урок, безразличным голосом Игорь поведал про Урсулу, благодаря которой Балашов попал к Кальтенбергу в Лондоне, и про самого Кальтенберга, который готовит тысячи бригад саботажников, а вместе с депутатом Лагодой и с украинцами создает новый «русский Нюрнберг». А еще, уже тревожным шепотом, – про украинца Яго, который ему, Балашову, лично пообещал уничтожить русское изнутри и даже вывернуть Пушкина наизнанку и таким Пушкиным извести русское.

– Он меня попортил, – посетовал ночной рассказчик, и Логинову показалось, что лицо его передернула гримаса страха, – меня стало тошнить, только я вспомню Пушкина. Меня вырвало, когда я открыл книгу, чтобы проверить…

– А зачем тебе понадобилась книга? – просто так поинтересовался Логинов.

– Из-за Кати. Мы поссорились. А я ведь ей, маленькой, наизусть читал. И забыл, понимаешь это? – странно, нелепо прозвучал ответ. Нет, Логинов не понимал…

– У лукоморья дуб зеленый? Тоже стошнит? – холодно спросил Владимир. Такой Балашов его не просто оставил равнодушным, нет. Он уже раздражал его. Возникла мысль, не врубить ли свет на полную, чтобы как при допросе… «Можно вот с таким иметь дело?» – оценивал Логинов своего подопечного. И вдруг Балашов заплакал:

– Не могу. Со мной здесь что-то произошло, Володя. Помоги мне. Что, если на мне они опробовали свое оружие? Он же сказал про оружие!

Логинов приблизил лицо к лицу Балашова:

– Что он сказал? Соберись, утри сопли. Война идет.

– Ты прав, сопли. Утру сопли… Ты знаешь, что твоя Ута – честная? Она мне сама сказала… Я знаю, зачем они устроили Бучу. Столько лжи, Володя, вокруг столько лжи, и я сам стал ее ядом. Плохо, и противоядия нет.

– Я теперь тоже знаю, зачем. Кеглер всему миру уже поведал. Это же ты ему рассказал.

– Я? Кеглеру? Да, может быть. Ты только не сердись. Я сам не все понимаю. Как он уничтожит нас? Как он во мне извел Пушкина? Я же больше писать не могу. Последнее, что написал, было еще там, перед отъездом…

– Да бог с ним, с Пушкиным. Пушкин Дантеса пережил, всех царей пережил и нас переживет, любезный народу. А твоего гипнотизера – подавно. А то, что ты не пишешь – извини, Игорь, съезди на фронт, там все пройдет. Поверь мне, я бывал, хотя не на этой войне. А сейчас соберись. Давай, мужчина, по шагам изложи, как ты отпрыгнул от Кальтенберга и как здесь оказался?

Но Игорь проявил изрядное упрямство и заладил свое: «Пушкин – и все». Его переклинило: «Яго знает, как изничтожить русское. И Пушкина. Яго – страшный, это не человек, это искусственный интеллект, это механическая программа с миллиардом выходов». И тут Логинова словно молоточком изнутри стукнуло. Пушкин! Телеграм-каналы. Не одна ли это шайка? Тогда Володя изменил подход. В таком растерянном положении интеллигент может говорить только о судьбах вселенских либо о самом себе. О внутреннем мире.

– Это ты меня прости, набросился на тебя. Я не допрошатель и права не имею. Ты – пленка тонкая. На поверхности глубочайшего океана. Мировое подсознание, так его за ногу и в хвост… Но ты мне вот что проясни, про себя проясни. Я так скажу: у меня теперь теория есть. Несвободные люди несвободны в том, что у них слаб иммунитет к целенаправленной лжи, которая обладает свойством портить оптический прибор восприятия правды. Это «Шестикрылый Серафим», так сказать. Ты меня слышишь?

Балашов кивнул. При слове «ложь» его лицо потемнело. Логинов продолжил, отметив про себя, что хотя бы упоминание о Серафиме не вызвало рвотного рефлекса.

– Принято ведь считать, что несвободный элемент толпы – это обыватель, это – не личность. Им легко манипулировать, он ведомый, он – находка для шпиона, и он же – объект пропаганды. С этим типом все вроде бы ясно, и Пушкин его не спасает. Но есть другой тип. Типы. Это свободный радикал. К примеру, я. Это интеллигент. Ты. У нас с тобой иммунитет к навязанному – ого-го какой. Никакой виагры не надо. То есть эхинацеи. Мы-то умеем различать сложную правду, нелинейную правду…

– Голографическую, – произнес Балашов, чем воодушевил своего допрошателя.

– Да, пусть такую. Умеем. Мы видим и ненавидим несправедливости… Так как с тобой могло случиться, что тебя заразил вирус сомнения в правоте «крыманашего?». Уж ты-то должен был видеть твоим «Серафимом», как шаг за шагом эти всякие Яги ведут к низведению русского до рабского? А теперь, оказывается, обнаружил, что они Пушкина опрокинули. И тошнит. Вот что мне не понятно пока. Вот в чем я решил разобраться по науке. Где пробой в твоей иммунке, почему именно к таким, как ты, вирус легко нашел путь, а обыватель, а не личность – с 14 года с георгиевской лентой ходит? Памятью живет, инерцией памяти. Спасительный иммунитет памяти. Может, оттого, что «самость» – это Эго, а Эго отрицает память, которая глубже и шире личной шпайхерплатте? Но извини, это я резко, – спохватился Логинов. – Ты же – не творческая тля, избалованная тиражами, и не попса, которая млеет за гонорары и титулы? Или та твоя немка, та критикесса, тебе «Серафима» сбила? Ты ведь как к ней от Маши отпрыгнул, так все в писательской судьбе Балашова стало шоколадным? Или не так? Что здесь причина, а что следствие? Может быть верной лемма, что потеря иммунитета к вирусу лжи происходит из-за усталости от любви? От гордыни? Один француз утверждал, что любовь – это память о любви…

Логинов и старался продолжить помягче, но никак у него не выходило сдержать язвительность по отношению к вот такому Балашову. Да и хотелось ему, чтобы тот наконец вспылил, бросил бы в него тапком, что ли, а лучше ударил бы за переход красной линии личной границы. Но нет, тот слушал, моргал и ничего Логинову не объяснил про себя. И гость махнул рукой – бесполезно, хватит. Он решил оставить кеглеровский приют и уже напоследок, безо всякой цели, задал вопрос, которым его озадачил афганец Курой: «Ладно, проехали, Игорь Валентинович. Зря я сюда притащился. Найдешь в себе мужика – найдешь и Пушкина. Нет, не так, найдешь в себе русского – найдешь Пушкина. Тогда поговорим. А вот что скажи мне, писатель с отбитой прозой, ты понимаешь разницу между словами „жизнь“ и „жизненность“ в смысле „жизнь-жизнь“, а не „жизнеспособность?“ Наш старый товарищ, полковник Курой, задал мне такую задачу. Помнишь ещё такого духа?»

Игорь удивил и тут. Услышав про афганца, он встрепенулся, и подобие радостной улыбки впервые появилось на его лице. Не то чтобы появилось, а проявилось как сквозь чуть рассеявшийся туман. «Да, я помню, помню его. Он был другом Миронова. Андрей Андреич так любил Машу», – вымолвил он, и вдруг его снова прорвало. Он говорил и говорил. О пустой, бесцельной жизни в Германии после развода с Машей, нет, после отъезда вообще, после, нет, не так, после встречи со стариком, который хотел его убить, а не убил, а как раз и дал его жизни окончание «ность». «Жизненность»… Но ненадолго. Лет на пять хватило таланта жизненности. Жизненность – это же и есть талант… А потом упал, потом Урсула, Урсула и снова Урсула. Мрак. «Я писал какую-то хрень. Если бы не Буча, так и тянулось бы, так бы тянулось. Понял теперь? А Пушкиным я за это наказан. Рвотой на Пушкина. Наказание такое, за не жизнь, понял теперь? Да что ты, тебе-то зачем это понимать! Я понял!»

Только на рассвете Логинов сумел покинуть квартиру Паши Кеглера. Он ушёл под рык хозяина. Сам был не рад, что спросил про «жизненность». Он чувствовал себя утомленным, если не разбитым. Угораздило же его спросить? Сам не поймет, какого дьявола… А Балашов, будто дразня его, как раз немного расшевелился, проводил его до двери и даже вышел на лестничную площадку. Там было свежо после квартиры, где еще пыхали жаром батареи. Игорь протянул ладонь, и они обменялись слабым рукопожатием. Придержав руку Логинова, он заглянул снизу в лицо и спросил:

– Володя, ты сейчас с Машей?

Пальцы писателя были – как льдышки. Логинов бросил взгляд на ноги писателя, на бледные белые пальцы в тапках, и его охватило давно не испытанное им знобкое чувство жалости. Не от ума, а от спинного мозга пробежала зыбь, словно это он сам переминается с ноги на ногу босиком на ледяном кафеле…

– Нет.

Аккуратно освободив ладонь от касания льдышек, он приобнял Балашова (постаравшись при этом не касаться щекой его лица) и пообещал, что скоро разберется с гипнозом Яго, что все еще будет хорошо. Добавил, что хватит тому скрываться, что Маша будет ему рада. Наговорил, в общем, такого, о чем брезгливый аристократ в нем пожалел уже в тот миг, когда оказался на улице…

А Игорь, оставшись один (если не считать рыкающее тело Кеглера), вместо того чтобы вернуться на диван и спать, сел за компьютер. В расстроенных чувствах он доверил Володе сокровенное, отправил текст того самого последнего рассказа, написанного еще «там». Логинов, сидя в такси, открыл почту, заглянул в письмо и не стал читать. По заголовку было ясно, что Балашов ему вдогонку выплюнул из себя свою Германию. А Германия сейчас для Логинова далека, как кольцо Сатурна от самого Сатурна. Читать ему не хотелось, мысль была занята Катей, Яго и Пушкиным. Что же произошло у Балашова с Пушкиным?

В один из тех годов, когда маги и колдуньи завладели умами россиян, сам Логинов попал в историю. Конец восьмидесятых или девяностый – он не помнит. Один из учеников мастера Коваля, по прозвищу Бакс, занялся бизнесом. Возле него сразу образовалась подруга. Он ее ласково называл «моя Колдунья». Колдунья грамотно тянула из Бакса баксы, раза по два в неделю призывая его к себе и пугая разными ужасами, если он не последует ее колдовским советам. Потом по совету Бакса к ней потянулись его приятели. А как не прийти на консультацию (на сеанс), если товарищ к тебе подходит близко-близко и на ухо шепчет, что Колдунья предлагает по дружбе отвратить беду, уже нависшую над твоей макушкой? По дружбе – это за цену малую. А однажды Бакс привел Колдунью в зал. Логинов тогда был хорош в поединках, ну а в катах[137] он равных не знал, исполнял их так, что другие присаживались на скамейку поглядеть на его скульптурные стойки и резкие точные движения. Сам Коваль поручал ему тренировать группу мастеров в этом особом виде искусства изображения боя. «А хорошо у тебя выходит, с душой, – хвалил его Коваль, хотя и добавлял, усмехаясь: – Самозабвенно». Логинов как раз исполнял каты, когда Бакс провел по бровке зала к скамейке высокую женщину в черных одениях. Ему запомнились ее иссиня-черные длинные волосы и длинные-длинные темно-синие ногти. Она уселась и неотрывно глядела на Володю, а когда он закончил одну из кат и отстановился перевести дух, Бакс подошел к нему с просьбой – Колдунья хотела бы еще раз посмотреть, как он это делает, и снять матрицу – потому что, мол, в логиновском исполнении таится необычная положительная энергия. «Положительно организованная», – так она сказала. Логинов был польщен и согласился. К тому же в колдовство он не верил, а то, что его каты чем-то отличаются, это да, этому должно быть какое-то объяснение. Ходят к Ковалю и гимнасты, и балетные – а так, как он, станцевать бой не могут…

Он тогда был в духе, хорошо прошелся, сам собой остался доволен. Закончил, бросил взгляд на Колдунью. Она показалась ему красивой… Кивнула ему, встала и покинула зал. Вот с того дня что-то с ним произошло. Из его движений словно вынули то самозабвение, которое, пусть с улыбкой, отмечал мастер Коваль. Логинов сам это чувствовал, исполнял, повторял, медитировал, снова повторял движения – не то. Так продолжалось месяц, два. Близилось лето. Наконец, Володя пожаловался Ковалю. «Ты дурак? Ни в коем случае нельзя подпускать к себе вампиров. С тебя сняли матрицу и унесли тебя с собой… Теперь с твоей энергией какой-нибудь акт совершают. Возможно, половой», – обругал его мастер, хотя тоже с усмешкой через губу. Коваль призвал к себе Бакса в тренерскую, а затем они уехали. И матрица вернулась, как по волшебству. «Как вы это сделали?» – спросил Логинов. То, что с ним произошло, никак не укладывалось в формулы его тогдашних представлений о себе и Вселенной. «Тебе этого не надо знать. Все, что можно забрать, можно вернуть. Кроме жизни», – дал ответ Коваль, даже не улыбнувшись.

Да, Володя вспомнил ту давнюю историю в такси, по пути от Кеглера домой. А что, если Яго действительно существует и обладает могучей силой, подумалось ему? Оказавшись дома, он хотел было записать все, что услышал, на лист бумаги, но прилег «на минутку» и мертво уснул.

А наутро жизнь захватила его в свое русло, в работу, в «Катино дело», в «Громадино дело» – в общем, в дела. А Балашов так и не напомнил о себе, не позвонил ни ему, ни Маше. Так было в апреле.

Но после встречи с Сербовым Логинов первым делом подумал про свой разговор с Балашовым, постарался припомнить детали из его рассказа и даже подумал о том, не привлечь ли к проекту «помощь Аркадию» именно Балашова, с его свежими германскими опытами? Он стал обдумывать, как это можно было бы исполнить, понимая, что сербовская «система» отнесется к такому помощнику с обоснованным подозрением, если он, конечно, не был их засланным казачком… Ох уж этот юродивый Балашов… «Что и кто нужны теперь России больше всего? Мироновых нет, законы биологии лучших из их потомков оставили в форме Рафов Шарифулиных, в эдаких буддистов, которые со своих холмов наблюдают за варевом, кипящим в котлах кризисов. Да, если что – они спустятся с холмов. Они обучены воевать насмерть. Но вот незадача, Мироновы научили их и жить. И они не жаждут жертвовать жизнями – три Ж – ради чьих-то генеральских звезд и залежей лития, которые окажутся в чьем-то личном пользовании. Они – сами по себе. Еще есть Петровичи, Сергеичи, Седые. Эти необходимы России. Они необходимы как деды, которые еще помнят, как ввинтить в ружье русский штык и как колоть им врага. Они хранят в памяти слово „враг“. С ними еще возможно победить. Но новой России, рядом с которой хочется быть, и быть рядом интересно, а в ней – гордо и не страшно в космос глядеть из нее, – такой России им не поднять. Возраст не подходящий и вера слаба. Тогда кто? Воины с Донбасса? Это племя ему, Логинову, не знакомо. Он не очень-то в него верит. Отчего? Отчего он, будучи во Франции, верил, а уж в Афганистане не он один, многие там верили и верят до сих пор, а сейчас он не верит?» Поговорил с Сербовым, поглядел на Женька, послушал Седого про то, как луганские менты берут мзду с водителей-волонтеров, которые везут их же парням, умывающимся кровью, бинты, антисептики, жгуты – и потерял веру в то, что спасители придут оттуда. Кто тогда? Может быть, это они с Громадой и есть спасители? И Катя, после того, как искупается в водах, в которые ее окунули они с Рафом и с Седым? То есть семя юродивого Балашова… Да, усмешка судьбы, достойная мастера Коваля. Семя Балашова, а не его, логиновское. Он – «повивальный дядька» при рождении новой России. Нет, он тот, кто только свечку держит при ее зарождении. О Сербове в этой связи, в таком строе мыслей, Логинов почему-то даже не подумал…

Со встречи с Сербовым Володя поехал на метро. Праздники кончились, настали будни, начался час пик, из центра народ разъезжался по своим районам. Логинов трясся в вагоне, и его раздражали люди вокруг. Сначала какая-то тетка облокотилась пакетом о его бедро, как на перила. В пакете – что-то тяжелое и с острым кантом. Потом – мужик. Его он не мог разглядеть, тот пристроился сбоку и источал возле себя столь страшный перегарный дух, что Логинов стал задерживать дыхание. А терпение его переполнил модник, усевшийся перед пожилой женщиной. Парень широко, вольготно расставил ноги в малиновых башмаках. На рыжей кожаной сумке надпись – Fuck тупых. Модник уткнулся в телефон и заткнул уши. Логинов посмотрел на женщину. Когда-то она была исключительной красоты. Крупные восточные, таджикские глаза, которые напомнили о матери Мирвайса. Мелькнула крамольная мысль – природа определила свой смысл, сохранную суть в том, когда любимое оставляет тебя, будучи глубоко, истинно красивыми. Когда любимое уходит навсегда красивым… Женщина, стоящая перед модником, не успела уйти на вершине своей красоты. Она поглядывала на молодого человека, рассевшегося перед ней. Ей хотелось привлечь его взгляд, вызвать сочувствие, побудить уступить место. Стоять ей было тяжело. Но – тщетно. Логинов перевел взгляд на парня. Теперь и в нем он нашел сходство – на этот раз, с Мирвайсом. Неприятное сходство. Логинов утешил себя тем, что сын ни за что не позволит себе сидеть перед женщиной. Кто этот шкет, юрист? Экономист? Мирвайс теперь хочет стать богатым юристом или состоятельным сотрудником банка. Что в этом не так? Что не устраивает отца?

– Юноша, уступи даме место, – громко обратился к моднику Логинов и похлопал того по плечу, чем сумел привлечь к себе внимание его и окружающих.

– Чего вам надо? Не трогайте меня. Don't touch me…

Еще одно слово Логинов не разобрал, но ему в нем послышалось вялое немецкое ругательство.

– Ich bitte dich höfflichst Platz für die Dame frei zu machen. Du Arschloch[138], – вспомнил кельнские времена высокий «старикан».

– Мне за это денег не платят, – хмыкнул молодой человек и отвернулся.

– Бросьте, теперь не молодежь, а вот такое… – предложила женщина с острым ребристым пакетом. Тем временем таджичку легонько потянул за рукав парень-киргиз, работяга, из строителей, как можно было заметить по его намятым ладоням, в смуглую кожу которых въелась известка. Руки тяжелые, усталые, как переспелые гроздья крупного винограда «Кардинал». Логинову вспомнился Париж. Вот он едет в подземке. Парижская подземка – кошмар для москвича. Час пик, все толкаются, и, не оборачиваясь, не замечая друг друга, раздают пардоны. В парижской подземке алжирец и марокканец во мгновение ока превращаются во французов. Теория скатывания шарика в ямку. Старая, его же, лемма об итерационном усреднении идеала… Вот он едет на съемную квартиру. Час пик. Дома ждет Мирвайс. Он еще невелик, за ним присматривает няня-украинка. Она обходится дешево, если мерять парижской мерой. Логинов должен много работать. Он устает. И в тот день он сам с радостью сел бы и закрыл бы на все глаза, если бы в вагоне нашлось свободное место. Нога зверски болит. Бой с Горцем не прошел даром и по прошествии нескольких лет стал досаждать при долгом стоянии. «Хоть бы какая зараза уступила место», – под нос себе бормочет он по-русски. И слышит в ответ: «Садитесь, пожалуйста». Лиловый негр уступает ему место. Оказывается, он еще в СССР окончил «Лумумбу»…

…Логинов наклонился к уху модника и что-то шепнул. Тот остался сидеть, но ноги подобрал под себя, коленками вместе, а руки – на коленки, как девушка. Как раз подошла станция, и Володя протиснулся к выходу. Он уже набрал шаг по перрону, расправил плечи, когда услышал:

– Дай вам Бог добрых правнуков.

Пожилая женщина с грустными таджикскими глазами обогнала его, обернулась и поблагодарила. Володю удивило, с какой легкостью она его обошла. Уж такая ли она пожилая?

– У меня нет поводов беспокоиться о правнуках. Я не обзавелся внуками. А, глядя на этих оболтусов, не больно хочется. К тому же кто может мне гарантировать, что новые жители земли нужны в отсутствии большой жизненной перспективы? – вступил он в разговор и остановился.

– Вы имеете в виду ядерную войну? Зря. Вы просто поверьте. Вы не верите, а вы поверьте Богу. Вы же сказали юноше о совести…

– Откуда вы знаете?

– По губам. Поверьте Богу, вам не сложно, если вы знаете про совесть.

– Не вижу прямой связи.

– Я верю. Мой муж сейчас там. Сын тоже собирается. Упрашиваю.

– Сына или Бога?

Женщина не ответила. Логинов извинился про себя за столь нетонкий вопрос. Извинился, но уже знал, что женщина начала его раздражать. Он пожалел, что вступил в разговор. А она как раз принялась рассказывать. Опустила руки, расставила ноги. Рассказ обещал стать долгим. Логинов успел узнать, что сыну женщины – двадцать восемь. Он аспирант РУДН, будущий юрист. Сами они – русские из Узбекистана. И – что все будет хорошо…

О том, что его Мирвайс тоже учится в РУДН, он упоминать не стал, чтобы не продлять и так затянувшуюся беседу. Идя домой, он подумал о матери Мирвайса. Есть ли еще любовь к ней в его сердце? Да, кто-то из французов утверждал, что в жизни чувствительных мужчин бывают три эпохи: ожидание, забвение и воспоминание. Забвение – это восторг любви, который не может быть продолжителен, потому как мы не боги. Любовь оставляет о себе милое воспоминание, которое любовью уже не является; но есть кажущееся чувство к человеку оттого, что прежде его обожали. Нам приятно то место, где что-нибудь приятное с нами случилось. Он сам сказал бы иначе, по-русски: тоска равна счастью… Если бы его афганка была жива, кто знает, каким бы стал сын… К этой мысли прицепилась следующая: если бы Маша не ушла от Балашова, и Катя стала бы другой. Катя – сложный подросток. Но ему, Логинову, вовсе не хотелось бы, чтобы семья Балашовых оставалась единой. Ему с руки, что Катя – такая, сложная, ломаная. И ему тяжко от того, что Мирвайс – это вежливый тефлон.

Подумав про Машу и про Катю, Логинов увидел перед мысленным взором Балашова, стоящего на лесничной клетке. Его голые пятки. Его холодные пальцы и слабое рукопожатие. Вспомнил его жалобу на то, как у него отобрал подобие украинец Яго. Пришли на ум слова – в России жить стало бес-подобно.

Мысль вернулась к голой пятке юродивого. Прозрение – это основа юродивости? К правде это отношения не имеет. К совести? Это отговорка. Отговорка, если совесть вести к справедливости. Жажда справедливости – это путь к неправде. Не-правде. Пожив в Европе, Логинов докажет это проще, чем теорему Пифагора. Справедливость – прямоугольна. Прямо-гугольна. А совесть – это со-весть. Наверное. На-верное. Со-весть. Со-знание. Весть. Знание. Знание всего, сосредоточенное в одной клетке подобия мирозданию. Собору. Со-бранному. Правда – это не знание, а со-знание. Сознание – это весть всего прошлого – себя, рода, на-рода, родины. Это весть во вселенную. Пятое измерение, в котором нет будущего. Его там просто нет. Движение переходит в о-сознание. А правда – это откровение зрения. Это весть, увиденная целиком, разом. Правда – это то, что общество делает со-обществом. А то, что со-общество убивает, – это системная ложь, принимаемая за правду. За чистую монету. Юродивый – тот, кому дано видеть правду посредством совести? Видеть сложную правду… Голографическую? Пусть хоть такую…

А он, Логинов, – совсем иной. Ему все еще нужен свой Тильзит. И это не честолюбие. Не просто честолюбие. Это осознание миссии. Его Тильзит – это общая ведь победа? Это спасение споры русской жизни, коя и есть спора правды. Такой вот правды, сложной и голографической…

С этим Володя пришел к порогу своей квартиры. Долго возился с ключом, никак не мог попасть в несложный замок. Тогда он закрыл глаза и принялся дышать так, как был обучен, чтобы отбросить всякие мысли. Получилось. Дверь подалась.

Тем вечером Логинов взялся за текст, который ему еще в конце апреля прислал Игорь. А после того, как закончил, то позвонил Маше. Разбудил ее. Окунул ее в майскую московскую ночь, насыщенную миллионами бессонниц, криками гуляк, мерцанием зорьки, собранной облаками из огней большого города. Зорька угаснет, крики утихнут в ровном реве утра, бессонницы сольются в темную реку общей заботы. Может быть, сольются. Темная река общей беды, общей войны…

– Логинов, ты смотрел на часы? Что случилось?

– Я решил, что мы должны навестить Игоря. Или ты сама. Хотя вместе будет лучше.

– Ты заделался в добрые самаритяне? Или ты поглупел?

Логинов положил трубку. Он давно уже составил представление о Машином характере и ее уме. К утру до нее дойдет. Никакой он не добрый. Наоборот, он сухой и целеустремленный. Ему нужен Балашов в союзниках. И ему нужна Маша. В женщинах. Ему сейчас не так сложно оказаться с Машей. Но если сойтись вот так, то она оставит его, когда, испытав радость близости, обнаружит своего бывшего – юродивым с ледяным носом. С ледяной пяткой. Лучше – наоборот… С этим он крепко уснул.

В одном Логинов не ошибся. Утро началось ответным звонком Войтович. «Отвези меня к Балашову. Не медля», – потребовала она так, словно это он накануне воспротивился, а она настаивала.

На улице, у соседнего дома их дворника басом костерил водитель черного внедорожника: «Ты, чукча безмозглая, куда ставишь, здесь люди ездят. Тебе на меня всю жизнь пахать – не перепахать, если поцарапал». Дворник не молчал, он отвечал что-то тоненьким голосом, и не разобрать, по-узбекски или по-русски. Маты повисли в майском воздухе. Мусорный бак упирался в бампер. Кто виноват? Что делать?

– Парни, хорош. Война идет, на хрен по пустяку собачиться? – выступил за мир Логинов. Отчего-то он пребывал в легком духе. И был немедленно послан далеко и понятно обеими сторонами. Дворник с хозяином внедорожника даже переглянулись понимающе, мол, вот козел, ни хрена не понимает, тут ведь козырный кар, тут ведь общественный бак! Какой мир!

Логинов улыбнулся и пошел дальше. Судьба и родина все-таки могут быть едины…

Если бы Волохова спросила его подруга Сибилла, успешная переводчица русской прозы из Веймара, зачем для поездки на озеро Х, что плоским ровным овальным зеркалом пристроилось в горах Альгоя, он выбрал самый мертвый сезон, когда пустеет и теряет запахи одноименный городок, и холодным ветром ноябрь выметает из отелей курортников, их детей, их собак, звуки их жизнедеятельности, а вода в озере суровеет, теряет особенный синий, летний, с отблеском, свет, темнеет, сереет, тяжелеет, а вместе с озером блекнет небо, в горах чернеет еще недавно белый известняк, вершинам добавлявший высоты, как будто они несут на себе покровы снега… когда педиатр, единственный из врачей, остающихся в городке, в скуке прохаживается по балкону, куря сигару и не опасаясь этим нездоровым занятием отпугнуть особенно восприимчивого клиента, – вот такая жизнь, мой восприимчивый клиент, бормочет доктор Вернер, стряхивая пепел сверху прямо на асфальт променады, – если бы Сибилла спросила Волохова об этом, не скрыв досады и дав немногословному мужчине понять, что он мог бы выбрать другое время, и поехали бы они отдыхать вместе – то он бы ответил строфой Рубцова – «Стукнул по карману, не звенит. Стукнул по другому – не слыхать… Если только буду знаменит, то поеду в Ялту, отдыхать…» Он ответил бы так, напомнив о переводе своего романа, который делала сама Сибилла и эпиграфом к которому послужила эта строфа.

Одиночество – это не отсутствие окружающих. Одиночество – это время года у души, это состояние природы, созвучное ее потребности. Впрочем, Волохов избегает использовать слово «душа». Хотя нет-нет, а обращается к Сибилле «душа моя», концентрируя в этом сочетании свое отношение к умной и в разных отношениях достойной женщине. Достойные женщины раньше или позже утомляют своими достоинствами. Как объяснить достойной женщине, что после пятидесяти секс – это не обед в ресторане, не приглашение к шампанскому, а труд по поддержанию физического контакта между инопланетянами?

Волохов сравнительно недавно вышел в писатели, и собственная известность, известность вдруг, даже не тяготила, а еще не отягощала его – да он в нее и не верит. Известность ему известна. Только другая известность. По молодости ему широко улыбалась удача на ковре. На борцовском ковре. Шла к нему удача. Кубки наполняли шкаф. Пока неудача на самом подъеме не подставила ножку на пути к большому успеху. К успеху, казавшемуся целью. Травма, хромота, и вместо большого пьедестала – гимнастика с гантелями, нетвердая стойка босиком на щербатом паркете, а потом шахматы в Измайловском парке. Партейка блиц, фора – минута, ставка – трешка. Трешка… Трешка, душа моя. Неудача ли? «Есть везунчики. Есть труженики. Есть неудачники. А есть такие, как Волохов», – с упреком бросил ему тренер сборной, известный методист, услышав о фатальной травме, полученной на банальной тренировочной разминке перед большими сборами. Точно сказано, не неудача. А судьба. И Волохов до сих пор не может разгадать этот ребус о себе. Отчего столько лет на душе пусто, и там, «на душе», разом образовалось дупло, как будто там было предусмотрено место для плода, который ему надлежит родить, произвести на свет, а не зачалось ничего. Вот что тяготит – для чего-то еще надобно это пустое пространств, или уже нет? А известность – пока он к ней относится так же, как к отсутствию насморка. В любой миг, от любого ветерка, состояние отсутствия может превратиться в состояние присутствия. Частый насморк – признак крепкого иммунитета?

И вот удивленное приветствие педиатра Вернера с балкона – что это вы снова тут, в такое время? Улыбка продавца Йозефа в киоске, который не закрывается никогда, несмотря на мертвый сезон, – почему не закрывается? По какой причине, Волохову не ведомо. Можно поинтересоваться, в чем она, эта не рыночная причина. Закон? Строгие немецкие правила, предписывающие городку держать открытым хотя бы одну торговую точку? Можно поинтересоваться. Но есть опасность перейти на «ты». Что бы было, если бы он оказался на луне, и там обнаружил бы в полном безлюдье киоск дяди Йозефа?

Немолодой мужчина, заметно припадающий на правую ногу, в длинном кожаном плаще, который подчеркивает рост и размах плеч его обладателя, но не его умение идти в ногу с модой, или хотя бы, со временем… в берете, скрывающем короткие, седые на острых жестких кончиках, живые волосы – берете не французского, с широким краем, свободной волной спадающим к одному плечу, фасона, и не протестным, чегеваровским, а советским, который напоминает о газете, изучаемой на скамейке, или о шахматной доске в парке…

Мужчина гладко выбрит, – ни доктору Вернеру, ни дяде Йозефу не известно, что этот человек бреется с утра, ровно в восемь часов, а сразу после бритья выпивает восемьдесят капель водки из серебряной рюмки. Выпив чинно, не спеша, он набирает двадцать граммов, выплескивает на ладонь и хлопает себя по щекам. Если бы аккуратный Вернер решил измерить, то обнаружил бы на ладони ровно двадцать граммов… Этот мужчина в берете и в плаще шагает по променаде, в руке – трость с крупным набалдашником в виде головы серебряного орла. У птицы острый, с горбинкой, клюв. В другой руке – трубка. Он не курит, но держит ее двумя сильными пальцами. На одном – узкое серебряное кольцо, обруч въелся в мясо нижней фаланги.

Лицо мужчины – без мелких черт, оно слеплено крупными фрагментами. Поперек переносицы и вдоль брови – старые шрамы, от них остались белые ниточки на коже, склонной к красноте. Высокий лоб пересекают длинные, глубокие морщины. Губы с одного угла едва вздернуты над мыслимой линией симметрии, и оттого кажется, что мужчина несет в себе насмешку над всем, что его окружает. Зато глаза его, за длинными и еще черными ресницами – они отражают воду опустевшего озера Х. В них жизнь – на глубине. Или вдали, куда устремлен взгляд. Там, на середине озера, едва колышется лодочка местного рыбака. Этот альгоец что-то знает о продолжении жизни ближе к глубинам. Кажется, что она, его лодочка, всегда там и никогда не возвращается к берегу.

Тростью, ее затупленным, нижним концом, мужчина нет-нет, а тронет редкий лист, оставленный невидимыми дворниками, вычищающими и теперь дорожки. Вдруг его лицо оборотилось от воды к берегу, и на нем отразилось удивленное выражение. Он шагнул с асфальта в сторону, где возле спортивной площадки, турника да брусьев, в большой квадрат, составленный из четырех черных скамеек, вписан еще один квадрат – двухметровая шахматная доска из мраморных плит, ровно пригнанных друг к другу, а на ней – фигуры. Пешки достают Волохову кончиками шлемов до колена, а короли, с крестами на гладких блестящих макушках, едва не до бедра.

Писатель каждый день проходил мимо доски, касался глазами строя фигур – те неизменно стояли замершими на полях, предписанных им начальной диспозицией. Они ждали зимы, когда наедут лыжники, с семьями, с детьми, и чьи-то руки приведут их мир в движение. Встретив этот строй в первый день пребывания в Х, Волохов поприветствовал королей и пошел своей дорогой – так бы он поприветствовал старых соперников по блицу, встретив их усевшимися на скамеечке в Измайлово… Без радости. «Никогда не возвращайся в прежние места…»

В шахматных фигурах, замерших перед началом сражения, таится – так представлялось Волохову – колоссальная сжатая сила, как в начале сотворения мира. В борцах, вышедших на ковер, притершихся друг к другу потными крепкими лбами, и, наклонившись вперед, выставив руку и чуть согнув ноги в коленях, упирающих сперва друг в друга, а потом в собственную грудь взгляды из-под голых надолбов надбровных дуг, замерших на миг перед схваткой, тоже собрана энергия. Но то энергия силы, энергия соперничества, энергия выживания человеков, родов и государств, по большому счету. Волохов познал эту энергию, и тогда его брови тоже были лысы. Он познал ее и невысоко ценил. Черные и белые фигуры, выведенные на крайние линии, наиболее отдаленные друг от друга, – это не битва, это иное, это энергия совместного созидания идеального в процессе взаимного уничтожения материального – эта энергия и память больше от Адама и Евы, от отношений мужчин с женщинами. Энергия творения, которой Волохов отводил более высокий уровень драматизма. Передвижения мраморных и стеклянных шаров в безвоздушном, бесконечно тихом игровом пространстве возможностей. Может быть, будучи когда-то атлетом, существом честолюбивым, и оставив спорт, он затаил мечту о равной игре с действительными небожителями шахмат. А, может быть, одинокие люди творческих занятий, сумевшие избежать алкоголизма, склонны к восприятию жизни как изощренной игры. Волохов алкоголизма избежал, чему свидетельницей служила утренняя неполная рюмка как признак свободы, факт ограничения.

«Никогда не возвращайся в прежние места». Строка из любимого стихотворения его подруги. Девушки с худым лицом и глазами, как будто просящими о защите. Студентки, приехавшей учиться в столицу. Спутницы его недолгой юности. Но не жизни. Не сложилось. Жизнь – это про другое. Это то, что сейчас. Это не то, что из прошлого в будущее непрерывной дугой-радугой, а то, что пульсирует сквозь вену, пережатую в прошлом, прошлым, и стремится туда, назад… Волохов, при всем своем нежном отношении к этой девушке, к хрупкому человеку,(он порой ловил себя на том, что, видя ее, раздетую, ее лопатки острые, или ее худые коленки, представлял себе такую картину: он протянет свою мускулистую, крупнокостую, в деда, руку, возьмет ее всю, поднимет перед собой и приложит к щеке – и то страшно уколоть щетиной), так вот, при покровительственной нежности свысока он смотрел на ее выбор в поэзии. Стих-то куцый, вкус – скромный, провинциальный. Как он ошибся!

Решила она как раз навестить родные места, воротилась – и не стало ее. Растаяла там, в северном Новгороде. Чем этот Новгород сейчас велик? Почему она ему, Волохову, сильному, честолюбивому, готовому ради них двоих на многое и уже взявшемуся за занавес, готовый с одного рывка открыть им, ему и ей, оно в Европу – почему она предпочла этот провинциальный город? Волохов ее острых лопаток больше никогда не видел, не прикладывал к ним ладоней осторожным, только им ведомым, единственным движением. Она отказала ему. «Насовсем? Не-ет, я не могу уехать. Как же все это, на что тогда?» – только и произнесла она, указав ручкой в варежке на замерзший ветвистый Волхов. А он не смог принять отказа. Как это, на что? Он ради нее готов мир перевернуть, он готов на пот и риск, но не для того, чтобы сидеть вдвоем на цепи! Как же она может пренебречь его мужским планом на их жизнь, если сама глазами просит защиты? Или то игра и просьба в глазах – ложь? Да, он оставил девушку с худым лицом, хотя готов был ради нее на подвиг Геракла. И один отправился из Новгорода на сборы в Ленинград. Там и случилась поломка собственного тела на ковре. Но тогда беда тела показалась ему естественным продолжением его краха, и даже своевременным, пусть мелким, отвлечением от настоящей драмы. Но, встав на ноги через пол года, он не стал ее искать.

Один запьет, топя в стакане попранную гордость. Другой примется за женщин. А у Волохова начались шахматы – бритье и шахматы. «Хромой Корчной», – прозвали его завсегдатаи Измайловского парка. Он уже и не вспомнит, то ли поощрительно получил он «Корчного» от какого-нибудь некогда диссидентствующего любителя игры, заставшего баталии опального гения с брежневским любимцем Карповым, то ли, наоборот, обидное, за подмеченную кем-то уязвленность, за нелюдимость в характере, или за манеру играть, будто поддаваясь, отступая, заманивая в ловушку. Писательство – оно тоже тогда началось. Тоже от защиты. Метод себе придумал такой. «Вы хотите характеры? Все сложнее, противоречивее? Дудки. У оптики имеются два греха – преувеличение и преуменьшение. Оба в конечном итоге для человека губительны, особенно когда они проявлены в любви и в отношении к прошлому. Но литература нынешняя на том и зиждется – на преувеличении одного и преуменьшении другого. Это писательская оптика – сюжет и интрига. Но стоит ли преувеличивать любовь? Ее роль, ее интригообразующую функцию? Смерть Анны Карениной – разве из-за любви? Увольте. В каждом, в каждом человеке есть механика, как она скрыта в часах – и в каждой механике человеческой есть план самоуничтожения. Вот он и включился в механике истонченной женщины высшего света… А писатель Волохов отделит механизм от чувства, от обстоятельств места и времени. Он не выпишет Анны Карениной. Его герои будут жить от защиты и в усредненной оптике, ломая жанр. А интрига – интрига уже в том, что так тоже можно жить». Так начиналась первая его повесть…

Анна Каренина… Вот уж кто был мастером преувеличивать одно и преуменьшать другое. Под поезд – последняя, но разве крайняя форма этого дефекта оптики – преувеличения и преуменьшения? Ведь есть звездное небо над головой! Его разве преуменьшить перед черной родинкой собственного страдания, даже если она, эта изюмина, заслоняет зрачок? Так убеждал себя Волохов и убедил. У одного жизнь не складывается – в прямом смысле, не скла-ды-ва-ет-ся, не складывается из нескольких прямых твердых элементов, как складывается и раскладывается на двадцатисантиметровые сочленения измерительный метр, – она проходит целиком, и по инерции – это недожизнь, а у других, у кого жизнь с толчками, со срывами – у таких она состыкована в ломаную линию едва сведенных, углы образующих периодов.

В парке завсегдатаи шахматных столиков приглашали выпить и не могли взять в толк, почему от хромого, с крепкой шеей, молодого человека сквозь одеколон пробивается известный, «тот еще свой» запашок, а человек отказывается пить с людьми. Может быть, отсюда «Корчной». Как известно, вечный претендент на мировой престол был господин высокомерный и от народа отстранившийся. У кличек и прозвищ на Руси – не прямые пути…

Волохов отрешенным взглядом погладил замершие перед ним фигуры, шлемы пешек, поблескивающие под редким солнцем. Их головы так же ощущают прохладу, как и его затылок? Одно обстоятельство вызвало в мужчине раздражение – строй черных пешек оказался нарушен одной из них, той, которой первичный порядок предписывает занимать поле С7. Мужчина сделал шаг к фигурам, и хотел вернуть ослушницу на место, восстановить изначальный миропорядок. Но вдруг передумал, движимый иным побуждением. Нелепо выглядит в глазах знатока игры одинокая черная пешка, вперед белых отправившаяся в бой, но ведь именно так выходит она в ответ на классический первый ход белых Е2–Е4 в его любимой защите Каро-Канн, когда черные добровольно отдают белым пространство, а потом стараются потихонечку, терпеливо освободиться из тисков, как во французской борьбе. Значит, порядок можно восстановить и иначе – просто восполнив за белых пропущенный ими первый ход.

Мужчина шагнул на середину доски, взялся за голову центральной белой пешки и выставил ее на два поля вперед – с Е2 на Е4. А затем, снова выступив за белых, придвинул к ней соседку, с D2 на D4. Следующий ход – за черными. «А ты осознал, что теперь ты – в игре? – предупредил он сам себя голосом наблюдателя, который давно сопровождал его по жизни. – Ты почувствовал разницу между твоим первым ходом и вторым?» Волохов должен был признать, что разницу эту он почувствовал, и теперь ему отчего-то стало не по себе, как будто он задел ходики вечных часов в музее. «Да брось, – ответил он наблюдателю, – эта позиция теперь до следующего приезда достоит. Или до зимнего сезона, когда в Х съедутся любители льда и снега. Они-то ее и сметут». «Ну-ну. Поглядим», – усмехнулся над ним наблюдатель…

Волохов двинулся своим путем дальше, следуя ежеутреннему маршруту по променаде. Маршруте. За макушкой его, не отставая, и только растягиваясь в небесном пространстве, как сигаретное облачко, плыло воспоминание.

Вечер поздней осенью. Вечер поздней осенью на озере Х наступает вскоре после утра. Горы поздно выпускают свет из своих ночных объятий и стараются пораньше прибрать его к себе, притушить, присвоить, как будто это не горы, а огромные разлапистые ели с едва шевелящимися ветвями, творящими из леса чащу.

А для Волохова короткий день еще короче – после утренней прогулки он направляется в далекую, на отшибе, всегда открытую пивную, обедает там у старой хозяйки, похожей на строгую монахиню, в пустом зале. Он обедает скромно, но плотно, чтобы обойтись без ужина, выпивает сто граммов вюртембергского грушевого шнапса, душистого и ясного, как роса на розе, а затем возвращается в апартаменты, где он расселен. Они повыше в гору, в третьем ярусе домов. Там он у большого квадратного окна читает, полулежа в кресле, вытянув перед собой и приподняв на низкой скамеечке больную ногу. Почитав, он усилием воли отрывает себя от книги, написанной не им, и пересаживается за маленький, журнальный столик. Писать свою. Мог бы он позволить себе комнату в первом ярусе, с балконом, выходящим к самой воде, но привлекла его в высоком жилье необходимость преодоления, без которого ни добраться до жилища, ни спуститься к озеру хромоногому никак не выйдет. Конечно, можно заменить нужду гимнастикой, но естественное надежней искусственного. Дышать человеку удается двумя способами – естественным, и тогда ритм дыхания определяется внутренним циклом, – или за счет воли и мозга, по сигналу которого мышцы заставят подчиниться диафрагму. Ритм сердца глубже, но не сильнее воли. Если долго заниматься упражнением, приводя в соответствие естество и волю, чтобы желание дышать «по уму» совпало с сердечным, естественным ритмом организма, то можно прийти к гармонии. Что есть форма существования свободы. Но Волохов, с его развитыми мышцами груди и пресса, далек от состояния гармонии. Он в тонусе. А это – другое.

А Сибилла – женщина творческая. Она постоянно прикасается к чужому творчеству. Прикосновение к таланту ее возбуждает, как будто творчество – это «Вася» (так она, у кого-то из русских прозаиков вычитав, именует «член»), – а для уравновешивания жизни при таких перегрузках она трижды в неделю посещает час гармонизации у известного наставника R. Это он прививает Сибилле коммунистический навык уравнения воли и естества – и ведет к совершенству. Она может стать идеальным человеком. Но у Волохова при попытках так подышать – а Сибилла требует и от него стремления к гармонии, – дыхание сбивается, кожа на лице начинает чесаться и угрожающе краснеть, как будто сильному сопернику, как в юношеские годы, удалось нырнуть ему за спину и взять на стальной зажим. Тогда Сибилла пугается, сердится, указывает на его вредные привычки, на штоф по утрам («Этот штофф!» – приподнимая указательный палец, назидательно произносит она, добавляя одно, а то и несколько «Ф» в обрусевшее слово), но отказывается признать, что у разных творческих типов разные пути к гармонии. Кому-то она противопоказана. Слава богу, в Х. он приехал без Сибиллы.

Итак, чтение, письмо, иногда – короткий сон между этими двумя основными видами писательской деятельности. Затем разминка суставов старым добрым советским способом: посредством вращения кистей рук и тела. После этого чашка чаю с ложкой молока, бодрящая рюмка орловского самогона – двухлитровую квадратную бутыль самогона он не поленился привезти с собой только на этот случай. Да, бодрящая рюмка крепкого, 70-процентного плотного напитка, который пахнет и хлебом, и клевером. Рюмка такого самогона лучше всякого упражнения уравнивает прошлое с будущим, учащает сердце, отпускает ум в вольное плаванье. Одна беда: наставник R. от такого упражнения умрет. Но никто с ним орловским самогоном делиться не собирается. Итак, в гармоничном духе, с теплом в животе, на улицу. И вот уже время вечерней прогулки, до спадания с гор глубоких свежих, как будто отстиранных с душистой травой сумерек.

С очагом тепла, расплывающегося по телу от желудка, Волохов спускается вниз по дороге, которая вьется, туго накручивается на гору, когда плетешься вверх, и заставляет упираться палкой в землю, чтобы не опережать собственные ноги, по пути вниз. Волохов ходит до променады. Променада та же, что и утром. Но настроение другое, и иная цель. Вечер он отводит диалогу с озером, с самой тихой из пресных вод на свете. Чтобы привести себя в подходящее для общения с водой состояние, он по пути проводит чаньскую медитацию второго уровня. Медленно, обязательно медленно шагая, он должен обострять внимание и ясность всех чувств, кроме ума – ума как органа искусственного интеллекта, создающего несуществующие связи между окружающими явлениями. Если ухо расслышит шелест птичьего крыла, или плеск воды, тронутой осторожным веслом, или дальний лай пса, мающегося тишиной, следует произнести «слушать», и, отразив в пустом сосуде уха звук, наполнив его долгим эхом и дав осесть, опуститься ему на дно тела, не коснувшись лезвия ума, забыть, отпустить, и снова пустым и открытым продолжить шаг. А когда прошмыгнет в траве мышь, или глаз коснется цветка, сохранившего на картине всеобщего увядания лепестки лета, или, наоборот, напомнит о своей единственной наготе безлистая ветка клена, а глаз еще рисует в холодном влажном воздухе узор несуществующих листьев – тогда следует произнести «видеть», чтобы один конкретный символ окружающего мира заполнил тебя через зрачок… и сразу оставил тебя, освободив пространство для следующей встречи.

Или для ощущения тяжести собственной стопы при встрече ее с асфальтом. Боль, холод, жар, жизнь – ее наличие в тебе – ты можешь вычленить в сыворотку и отстранить от себя остальное, что в глазах и в ушах, коротким заклинанием «чувствуй». Шероховатость асфальта, мякоть травяного покрова, холод скамьи с решетчатым металлическим сиденьем, резкая боль коленного сустава, лишенного мениска.

Так он сходил к воде, стараясь освободиться от тяжести собственного прошлого и наполниться бликами настоящего. К самому краю озера сходил он так и завязывал равный с ним разговор. А что еще делать одинокому отдыхающему писателю вдали от забот родины, у воды вселенского благополучия?

Сегодня он остался довольным собой. Здоровая нога при спуске к променаде изрядно натрудилась, но икру, как накануне, не свело. Физика нынче не подведет лирику. И он сможет обсудить с озером, возникшим из ледника в этом благословенном месте, парадокс. Способность к минимальности, к неталантливости, к необязательности влиять на мир, казалось, пробуждается в нем с каждым новым шагом и сама пробуждает желание писать, творить, жить. Парадокс. Талант – это ледник, сошедший с горних вершин, и он общий на всех. Но, стаивая, где-то он оставляет сушь, а где-то, в низинах, озера. Пушкин-озеро. Толстой. Озеро-Чехов. Стаявшая глыба таланта, единовременно выпавшего на человечество. На Россию. А дальше что? Дальше пошли ручейки, озера стали мельчать, застаиваться. Осколки огромной цельной глыбы стаяли в анекдоты, да в смакование пьянок, пресная вода котлована солонеет, в ней заводятся Венечки и Жбанковы. А дальше кто? Волохов? Которому с таким взглядом на творчество незачем браться за письмо. Но разве вода в озере может быть чем-то иным, кроме как водой? Подчиняться течению ветра и притяжению Луны, и оставаться собой, обладать вкусом, запахом, богатством оттенков, памятью? И Волохов уже не может иначе. Не писать. Зато может писать без претензии на талант. Да что писать! Жить. Жить без претензии на талант. Жить без претензии, но примериваться к вкусу и запаху воды, искать доступ к ее памяти – чтобы и она вспомнила всю себя, себя как огромный лед. Талант к письму – это пресная вода. Или, как называют ее немцы, сладкая вода. Ее количество вроде бы сокращается на планете. Писателя люди тоже пьют, не кипятя…

Оказавшись почти у кромки воды, Волохов перевел взгляд на береговую линию. Что-то изменилось в пейзаже под горами и небом, и изменилось разом, вдруг. Все тот же свет, все те же дома, как тела жен варваров, несущие в себе жизнь ради грядущих сезонов, хоть ныне пустые. «Видеть», – по привычке приказал себе Волохов, но сперва ничего не разглядел. Медитация предписывала забыть момент и освободить себя для нового. Но Волохов, противореча принципу какого-то знаменитого тибетского монаха (имя его, произносимое Сибиллой с придыханием – в имени были «ху» и «ли», – Волохов раз за разом забывал), принялся вглядываться в ту тучку, которую захватил зрачок, освобожденный для «виденья». Да, там были шахматные фигуры. Те самые. Издалека они могли бы сойти за лилипутов. Волохов, нарушая заведенный им самим порядок, оставил озеро и направился к доске. И не поверил глазам. Еще одна черная пешка покинула свою казарму – поле D7, и двинулась решительно на сближение с его белой центральной пешкой. Как предписывает дебют защиты Каро-Канн.

Поначалу Волохову пришло на ум, что это он сам поутру сделал за черных ответный ход и позабыл про это. Он заступил на доску, повторил утренний поход. Ощупал фигуры. Приказал «осязать». Нет, не было утром касания черной пешки. Мужчина оглянулся по сторонам. Его обычно сосредоточенное лицо профессионального нелюдима на миг стало растерянным. Взгляд устремился сначала в сторону линий домов, потом вернулся к озеру. Рыбак, чья лодочка раскачивается в той же точке, что поутру? Нет, этот скульптурный альгоец не станет двигать шахматы.

Над променадой проехал автомобиль. Может, кто-то из проезжающих остановился перекурить, от скуки передвинул пешку, и, не ведая о том, что тем самым переменил мир, поехал себе дальше, в Фюссен или в Ульм? Это в стиле человека вообще – передвинуть фигурку в мироздании, не заметив, какое напряжение тем самым создается в высоких сферах мраморных шаров.

Память сохранила ходы защиты Каро-Канн вплоть до десятого колена, и он взялся за гриву белого коня. «А я тебя предупреждал. Не буди лиха, пока тихо», – уже не насмешливо, а с угрозой предупредил его наблюдатель. Но Волохов напружинился, нахмурился и перенес коня через пешечный строй. Совершив это действие, он, не оглядываясь, словно желая обогнать и оставить далеко за спиной наблюдателя, отправился вдоль воды. Вместо того чтобы остановиться у песчаного мыска, в привычном, намоленном месте и побеседовать с ней, зашел далеко, туда, где асфальт променады делает поворот, вроде бы следуя за овалом озера, но вдруг пропадает, разрывается, метров через двадцать возрождаясь в виде плотно утоптанной тропы, уходящей в еловый лес, где и днем-то густеют сумерки.

Обнаружив себя в ельнике, Волохов направился обратно. Почему-то вспомнился старый спор между тренерами. Те еще битюги советского разлива, оба с багровыми шеями, вдоль гортаней оснащенными канатами вен. А носы! Красные, мятые, в синих прожилках. А уши в трубочку! Вот они, Иваныч и Петрович, спорят, хрипят друг на друга на разрыв аорт – запрещать борцу секс перед поединком или разрешать… Иваныч – тот приверженец тотального запрета. «Этот, как его, мля, тестовый стерон должен зашкалить, стоит только ноздре мужской пот учуять, а не тетки бестолковой, что здорового кобелину с ковра в койку тянет», – так излагал мысль Иваныч, потирая мозолистой ладонью лысину, ровную, как яйцо. «Иваныч, что ты сам себе как не родной! Мужику свобода – крылья. Вот крылья победы. Американцы видишь, медитацию ввели. А тут помедитировал с девочкой, и не с какой-то там, а со своей, порадовался, освободился от лишнего – и в бой налегке. Ты не путай борьбу с поэзией. Поэта – вот того к женщине не подпускай. Вот его держи в творческой потенции – подержишь его в кулаке, и он тебе полет шмеля изобразит, и муку влюбленного орангутанга. Но это нам тогда не в Лесгафта, а в Горького. А борцу что надо? Освободи ты его, Иваныч, от страха продуть, от обязанности советского человека победить любой ценой, и он тебе всю свою суть на ковер выложит», – возражал Петрович. «Суть – не надо. Суть – дерьмо. Сам знаешь, какая суть сутяжная у спортсмена», – ловил его Иваныч на чрезмерном идеализме. Петрович был помоложе, хотя тоже лысый, как коленка эскимоса. И потирал он не затылок, а уши – то одно, то второе, то левой ладонью, то правой. Иваныч был главнее, но Волохов считался не его, а Петровича питомец. Петрович ушел на покой сразу вслед за тем, как закончил бороться Волохов. Иваныч еще пару лет оставался в системе, но третья, молодая, жена сделала ему бяку по партийной части, и он утратил доверие, стал невыездным – а кому нужен невыездной тренер чемпионов?

К чему воспоминание? Что, свобода разная? У борца и у творца? Писательство, возможно, ближе к борьбе, чем к поэзии.

С Петровичем Волохов шел с самой юности, с того дня, как из небольшой секции на Спартаковской был отобран в «Трудовые резервы». Иваныч тогда существовал в форме далекого айсберга. И пошел с этим айсбергом на сближение их с Петровичем ледокол как раз тогда, когда юноша стал превращаться в мужчину, когда над верхней губой появилась тень, а в сердце обозначилось пространство, откуда вырвется страсть, уступив его, сердце, любви… Петрович не хотел, чтобы Волохов в тот злополучный раз вообще ехал на сборы. «Иваныч, поставь ты Берцева, на нем воду возить впору. А Волох пропустит – от него не убудет, самый молодой в команде. Нет в нем сейчас свободы, а себя самого через пупок не бросить». Эти слова Петровича приятели передали Волохову, навестив потом в больнице. Петрович был и остался тем единственным человеком, которому Волохов поведал о беде, приключившейся с ним в Новгороде, о расставании, которое предшествовало травме и которое, как он считал, травмой он оплатил. Хотя даже Петровичу он не рассказал о причине расставания, о своем тогдашнем плане год тренироваться как вол, и на большом международном турнире в Вене взойти на пьедестал. Что там Берцев, на нем только воду возить… Не стал он длиться с Петровичем тем, что хотел там, в Вене, на родине чемпионатов по французской борьбе, с пьедестала сойти в другую жизнь, вместе с девушкой, что с худым лицом, но без Иваныча и без Петровича. Один, сам, свободный сильный человек.

Кто сейчас скажет, взвесит, что было бы с ним, не сломайся тогда колено. Не стал бы писателем, а вышел в поэты? Прошлое можно домысливать и менять, будущее – нет. Странно, что мало кто это понимает…

Погруженный в свои мысли, Волохов снова оказался возле шахматной доски. Позиция тонула в настоящих сумерках, темно-синяя краска залила городок Х. Тут вспыхнули фонари, и ослепили на миг мужчину. И что же? Волохов не поверил своим глазам. Черные снова совершили ход, пока он ходил за поворот! Он ждал, что скажет его спутник-наблюдатель, но тот предательски молчал. По коже на затылке пробежал озноб. Мужчина тревожно огляделся вокруг, словно конь на открытой поляне, учуявший поблизости хищника, невидимого в чаще. Но озираться бесполезно. Потоптавшись возле доски, Волохов продолжил путь, так и не сделав своего хода. Он отлично знал, как могут сыграть белые в этой ситуации, но думал не о ходах, а о том, как связан мир и зачем он, искавший одиночества, сдвинул маятник и вступил в отношения.

Весь вечер это событие не шло из головы. Кто исподтишка ведет с ним партию? Ребенок? Пенсионер? Скорее всего ребенок. Пенсионер не смог бы, сделав ход, так быстро исчезнуть. А вдруг женщина?

Волохова посетило подозрение – это Сибилла тайком следит за ним, не приняв его одиночества. Крепкоикрая умная женщина с копной красных волос… Шахматы ей по силам. Если уж ей по зубам Пелевин… А быстрая ходьба – еще как. Ходьба – не возможность, а кредо. Жизненный стиль. Как она вообще могла сойтись с хромым! Но способна ли Сибилла к слежке и к игре? Может быть, ревность? Ревность случается от слабости, но это не немецкий случай – или от избытка силы. Воли к силе, воли к равенству – а воля к равенству влечет волю к контролю. Вот это – немецкий вариант. Чтобы не быть рабом, необходимо бороться с рабством… Логически ошибочная парадигма. Впрочем, не ошибочных история народов не ведает. Итак, Сибилла, оседлавшая ревнивую черную кобылу и примчавшаяся в Х?

Ему вспомнилось, как в Петербурге, в его двухкомнатной фатере, что на Гражданской, возле Сенного рынка, в длинной узкой кухне, где высокое окно, иссеченное множеством рам, смысла которых невозможно было постигнуть, – окно висит между небом и дном колодца-квадрата, а под ним курят девицы на каблучках и рабочие, из года в год улучшающие местный водопровод – между дном двора и небом, опирающимся на крышу, низким серым небом, – встав спиной к стеклу, Сибилла, чуть отставив руку, а подбородок опустив к груди, набычилась и начала произносить слова и строфы:

– Утихла вьюга лишних слов…

Фонарь на кухне отсвечивал красным, густым, темным, красным. Тогда Волохов сказал себе – что угодно, только не живи с ней. И наблюдатель – редчайший случай – поддержал его.

А еще Сибилла мастерски ездит на велосипеде. И быстро укатить в гору, сделав ход, с ее сильными икрами – почему бы и нет?

Волохов полночи ворочался в кровати. Он то дремал, то бодрствовал, крепкого сна не было, в мозг забирались и мешали покою разные неясные видения, а под утро непривычный далекий звук окончательно спугнул долгожданную птицу сна. Как будто ударил тяжелый, не местный колокол. Перед глазами возникло худое девичье лицо. Оно есть, а за ним – парк вдоль покатой светло-красной стены новгородского Детинца. Падает мягкий снег. Скамейка. Шахматы. Новгородец в шляпе с коротким полем уступает им доску – поиграйте, молодежь. Эта игра на двоих. Как любовь в ваши годы… «А я не совсем умею», – смущается она. – «Не совсем уметь нельзя, – поучает пенсионер и Герой Социалистического Труда, – можно уметь или совсем не уметь». «А вы совсем умеете?» – вступается за спутницу Волохов. Он сам тогда еще не изощрен в премудрой игре, но уверен в себе. Пенсионер отдает ему белые фигуры – наступай! Волохов смело идет вперед и упирается в защиту Каро-Канн. Точно.

«Не огорчайся», – утешает его подруга, когда он сквозь зубы произносит ненавистное «сдаюсь». «Когда ты будешь вот таким, как он, в шляпе и с медалью, ты будешь сидеть у Волхова и обыгрывать молодых самонадеянных парней, а их девушки будут их за это еще больше любить. Если это правильные девушки». Но Волохов борец, он ненавидит, когда его утешают. «Этого Ботвинника скоро занесет снег», – парирует он и сообщает ей решение – они никогда не будут сидеть у Волхова. Не будут больше слушать поучений Героев Социалистического Труда. Он научит ее премудрой игре, и они будут проводить за ней время с внуками на берегу Дуная или Рейна… Он так решил: их дом будет не среди хрущевок, в нем будет много окон, глядящих в мир, где не зазорно растить детей.

Худое лицо. Одно, само по себе. Он помнит: девушка странно выговаривала слово «что». У нее выходило «чта». Волохова тогда это раздражало, но бывает так: нечто и раздражает, и умиляет одновременно. Одномоментно. Если любишь… Он ведь намеревался привить ей «что» за годы будущей жизни… Она не сразу возразила ему, она переспросила: «чта?» Она еще что-то произнесла, но голос, и без того негромкий, заглушил кологол, густо загудевший со звонницы. А когда гул-гол стих, она сказала «не-ет». Ее лицо само стало серым анфсом однокупольной церкви.

Волохов, растревоженный вконец новым, на этот раз ясным видением, собрав волю в кулак, поднялся с кровати. Не вернуться ли к доске? Ход остался за ним. Сделать этот ход, а после этого спрятаться за первой линией домов и проследить… Но вот он пошевелил ногой, надавил на нее весом, и она взмолилась – уволь, родной, дай мне отдохнуть. «А что как застукаешь Сибиллу?» – немедленно пришел на подмогу больной ноге наблюдатель. «Да, пожалуй, ради этого не стоило бы прятаться и зябнуть в ночи», – не стал спорить со спутником Волохов. Он себе представил, как будет выглядеть в этом положении со стороны. Спасибо тебе, воображение, спасибо тебе, мозг. Ты протянешь телу руку помощи. Почти всегда. На «почти» зиждется литература. Литература – это такая дура!

Волохов был убежден, что события жизни, вернее, в жизни отдельно взятого человека, связаны в цепочки примерно так, как в интернете для пользователя. Зацепив единожды ключевое слово – например, «путешествие», начинаешь получать приглашения то на Крит, то на Камчатку, в зависимости от того, к какому «профилю пользователя» тебя отнесет Система. Или, однажды запросив информацию об очках, будь готов всю жизнь получать рекламу офтальмологов, черничных капель, очков для клинкового боя, с сеточкой под веками. А то, может быть, подзорную трубу, или, на худой конец, бинокль? Зачем мне труба? Как зачем? Вы просто не знаете еще своих горизонтов! Мы – знаем. Вы – в стриме.

Так же и в жизни невиртуальной – мысль может навести на человека «стрим событий» – так он, Волохов, обозначил обнаруженное явление – акт выбора тем более в состоянии навести на тебя стрим, который изменит мир событий в окнах твоих глаз, как будто изменился весь мир вокруг. Мир в твоих окнах – это стрим, выстроенный под твой «профиль пользователя». Под твои выборы, чудак. И если ты избрал для себя те выборы, которые меньше всего тебя возвращают в тот день, случившийся в городе одиноких короткошеих церквей, то не следовало тебе передвигать белые фигуры на этой доске! «Хватит, не ерунди, упрямец», – уже зудел наблюдатель.

И все-таки, словно назло ему, Волохов собрался в путь. «Помолчи, не ты ли ехидничал по поводу Сибиллы? Жаловался, как квадратны и прямоугольны ящички ее мозга – тут юмор и только юмор, там – сентиментальность, а чуть выше – знание истины. Так вот тебе, совсем не квадратный разворот. Что же ты забрюзжал? Чего испугался? Не за мою же ногу!» Наблюдатель скуксился и не нашелся, как бы ответить едко. Да и бесполезно, Волохов упрям. А Волохов, загнав наблюдателя в угол, потер руки. Вот так и начинается новый стрим – когда тебе вдруг хочется перемен. Перед дорогой он зашел в туалет. Склонившись над толчком, он свернул комочек из туалетной бумаги и, несколько раз набирая за губой слюну, постарался точечным бомбометанием попасть точно в катыш.

В команде «Трудовых резервов», гораздо старше его, выделялся результатами тяжеловес Коля. На ковре он был быстрее других тяжей, но в обычной жизни, на сборах или просто так, в свободное от физических нагрузок время, он садился на скамеечку, глаза его скатывались в кучу, – и плевал сверху на пробку или окурок, выбранный им в качестве цели. Волохов про себя решил, что Коля – физически гениальный дебил. Однажды он случайно услышал разговор Иваныча с Петровичем. Иваныч так и сказал: «Коля – дебил. Но не на ковре. Мне бы еще пару таких дебилов, и я бы так плевал, да в ус не думал». Услышанное из битых уст Иваныча не удивило Волохова. Он так и воспринимал Колю. Но когда Волохов валялся в больнице и ясно было, что со спортом ему вместе одной дорогой больше не идти, вдруг явился Коля. Один. Коля присел на краешек койки, поставил себе под ноги чашку и завел разговор:

– Ты, парень, главное дело, не переживай. Ничего в жизни нет. Ничего нет в ней, чтобы колготиться. Плюй себе на цель, оттачивай точность, стремись к идеалу и хрен тебе все Иванычи, вместе собранные.

Он ногой передвинул чашку по желтому кафелю ближе к голове пациента и встал.

– Ты тренируйся. Поверь, малой, они все еще нам позавидуют.

Коля похлопал ладонью по металлической спинке койки, отчего голова больного несколько раз подлетела на треугольной подушке, а по телу от колена пошла волна боли – и ушел. Но в двери обернулся:

– И ты-то хоть не держи Колю за дебила. Трактористу как понять самурая?

Колю Волохов больше никогда не видел. Потом говорили, что он вдруг взял и улетел. То ли в Японию, то ли на Тибет. То ли на Алтай. Разное говорили… Тогда уже в его стволе обнаружилась пустота дупла, и ему стало не до Коли. Даже с Петровичем он предпочел не видеться. Никогда. Удалил весь стрим.

Поплевав в унитаз и наконец попав в цель, Волохов счел, что это добрый знак, и перешел к одеванию. Он долго одевался. С ненужным, необязательным тщанием он то снимал, то снова накидывал безрукавку из овечьей шерсти, приобретенную тут же, в Баварии, в Миттельштадте. Этот городок обосновался высоко в горах, выше Х, и тела его островерхих кирх, бывало, до середины оказывались прикрыты клочковатыми тучами. Даже в теплую погоду там может пробрать спину холодок, средства от которого – пахучее горячее вино с корицей в керамической кружке и овечью безрукавку – веселые и предприимчивые альгойцы продают туристам. На одном борту безрукавки имеются продолговатые петли, на другом – вытянутые как желуди, гладкие деревянные пуговицы. Такую пуговицу не просто пропихнуть в петлю. Вот Волохов теперь то застегивал безрукавку, пропихивая желуди сквозь тугие петли двумя пальцами, то расстегивал, вытягивая пуговицы обратно.

С возрастом у Волохова завелась максима – каждая вещь, остающаяся в его пользовании, должна для него что-то значить. Она не должна пробудить воспоминание, – они с наблюдателем – не любители лишних воспоминаний – но вызвать мысль, квант чувства, она должна быть соотнесена с его жизнью. Чашка, рюмашка, стальной ножик с зазубриной на клинке. Вязаная шапочка. Берет. Трость. Трость все-таки от деда. Берет – от отца. А вот безрукавка… Ее подарила Сибилла. Это случилось три года назад, в августе. Он тогда знал ее только по переписке. Это она убедила его провести творческий период в Германии, а заодно познакомиться лично – это ведь хорошо, если писатель посмотрит в глаза своей переводчице и почитательнице! Она его пригласила в сочный и в то же время нежный Альгой, и она сконструировала их увлечение, их роман…

Странное дело – угол зрения. Три года назад Сибилла увлекла его, инвалида любовного фронта. В ней он обнаружил притягательное противоречие. Густые берлинские брови, умные, лишенные насмешки глаза, строгий покрой рта, четкие, мужские суждения, неоспоримые приговоры, устремленность к правоте и уверенность в том, что она – на стороне добра, ее готовность к опеке над всем миром, исходящая из этой непоколебимой уверенности, – и все-таки наивный, неуместный при такой уверенности, чуть вздернутый короткий нос. Оказалось, нос выдает в ней родину, детство, проведенное на востоке, в ГДР, и она стесняется этого прошлого, как будто оно, это прошлое, мешает ей присутствовать на стороне добра… Он стал подшучивать над ней, а она не понимала эти шутки и сердилась, когда он говорил ей, будто носик сам собой опровергает ее правоту… На разности потенциалов возникли отношения. Будем считать, что противоречие, в котором пребывали ее рот и нос, умилили и увлекли автора русской прозы. Они надолго обосновались в Х. В его жизнь проникли гортанные трели песен, по пятницам, вечерами, доносящихся из пивной, и слова чужого языка, совсем не похожие на стихи про горные вершины, что спят во тьме ночной.

А Сибилла, лицом обращаясь к Волохову, а спиной опираясь об озеро, читала эти стихи. Донося до Волохова строфы немецких поэтов, сказанные на их родном языке, она не прижимала подбородок к груди, а, напротив, закидывала чуть назад красную макушку и прикрывала глаза. Волохов мерз, если стихи оказывались долгими, но слушал и их. Читала она и в Миттельштадте, куда они ездили на автобусе по вьющейся дороге, вдоль небесно-голубой реки. Возле стены белой кирхи она остановилась и принялась декламировать из Гете. Волохов наблюдал за тенью, которую ее тело отбрасывает на известковую шероховатую поверхность Божьего дома. А ее волос касалась туча. Дул ветер, колыхавший и тучу, и волосы. Гёте был многословен. Волохов не хотел признаться, что давно уже не любит поэзию. Почему-то в этом он не хотел признаться, хотя культивировал с давних лет «внутреннюю честность» по отношению к себе. И озяб. «Если бы накинуть такого покроя безрукавку на плечи кирхи, жизнь стала бы теплее», – сказал он ей тогда так или почти так. Вот тогда она купила ему эту безрукавку. «Ты очень поэтичный человек, ты настоящий русский», – похвалила его Сибилла, сочтя его предложение за метафору. А ему вспомнились совсем другие церкви, что прорастали по обоим берегам извилистой большой реки. Мужиковатые церкви, без шпилей, но в тулупчиках. Они как некоторые, не все люди, пусты изнутри для чего-то. Они сделаны из белка.

Неприталенная овчина села ему точно по плечам. И он надевал ее на майку из эластичного современного материала, туго облегающего мышцы и не дающего мерзнуть при потении, и, побуждаемый Сибиллой, шел в горы, с силой упираясь в палку. Сибилла оказалась не только знатоком стихов, но крепким ходоком, настоящим скаутом. Кроме того, она была движима миссией – избавить русского писателя от скептического взгляда на кругооборот событий в природе за счет регулярных физических нагрузок на свежем воздухе, благодаря преодолению посильных препятствий, которые природа Альгоя сама собой предлагает преодолеть, столь она сама прекрасна и лишена скепсиса. (Волохов тем временем про себя посмеивался, что из Сибиллы вышел бы отменный альпийский стрелок, но не произносил этого вслух.) На привалах, когда Волохову требовалась передышка и они присаживались на скамеечку, с видом на очередную счастливую изумрудную долину или черное от тени ущелье, предстающее им в дрожащем воздухе, пропитанном ароматом сосенной смолы. Присаживались и принимались спорить «об умном». О чем спорили? О Солженицыне и Владимове, о Шредере и Коле, о Горбачеве и Ельцине, о Бахтине и Достоевском. Тогда его увлекали споры с немкой, ему казалось, что он способен глубже постигнуть ее и «их», немцев, суть… Другой страны выходец, путешествуя по миру, смотрит мир, но русский, уходя от родины, в любом уголке земли ищет с нею сравнения и понимания ее… Так и Волохов, взявшись изучать немцев, снова оказался перед самим собой. Тот скепсис, который взялась одолеть Сибилла, обернулся против нее. За четко прочерченным на фоне горного пейзажа телом кирхи городка Х нет-нет да и виделись мужицкие силуэты, от которых он решал было отплыть на своем одиноком челне.

Сейчас он понимает, что ошибался. Что суть Сибиллы постиг сразу, и эта суть – на поверхности. В этом – секрет ее успеха. Сейчас, после Крыма и майдана (это она так говорит, а он меняет порядок слов – после майдана и Крыма), их споры усохли, их лишил влаги страх встретить не возражение, а черную пустоту. «Но ведь даже ваш Пушкин был против свободной Польши, он поддерживал империю!» – могла припомнить немка, убеждая спутника, что это Путин напал на Крым, а немецкий министр и десятки польских тайных агентов на майдане лишь поддерживали демократию и волю свободной части украинского народа. Пушкина она укатала в ответ на напоминание, что вместо майдана обычно проводятся выборы, и выборы были назначены совсем скоро… «Дудки, уж очень был велик риск, что на обычных выборах мнение сторонников демократии окажется под пятой распропагандированных имперцев, для которых „Пушкин – их все“», – убежденно аргументировала переводчица, и Волохов замолкал.

Она еще рвется в бой, но он стал аккуратен. И не оттого, что опасается поссориться с ней из-за Крыма. Не оттого, что боится ее потерять. Вовсе нет. Нет, он боится впустую тратить боевые патроны своей души, не поняв, так и не распознав цели, в которую следует выпускать пули. Он пока не нашел разрешения парадоксу нынешней Германии, наблюдаемой им в лице Сибиллы и ее приятелей. Как это Германия отказалась от собственной истории, откинув длинный ее хвост от точки вины и покаяния до начала пути? И как ей, Германии, опытной гегельянке, в голову не приходит вспомнить урок, что покаяние уже содержит в себе следующую вину! Покаяние должно бы приоткрыть дверь в свое прошлое, но эта дверь наглухо заперта, они, новые немцы, покаявшиеся, освобожденные и перекованные, врут себе, что им теперь там все ясно, в их прошлом! И вообще, соответственно, все ясно. Откинув хвост в точке покаяния, они, эти новые демократичные люди, устремились в будущее. Им, вот таким, облегченным, отказавшимся от неясного и панически боящимся любых обстоятельств, которые могут лишить их ясности, вербальности границы между добром и злом, паталогически, до разлада со школьной логикой, ясно, что такое хорошо и что такое плохо. Способность глубоко воспринимать и различать явления жизни, качество проверки явленного на химический состав добра и зла – находятся в пропорции с опытом. С историческим опытом – который от макушки до кончика хвоста. Физиологи установили – генетическая память является физическим явлением, связующим наш повседневный опыт решений с мирозданием. А, значит – так считает Волохов – свобода в свободном мире – это задача повышенной сложности. Это навык или дар воспринимать явления в полноте, сложности и иерархии связей, как можно тоньше дифференцировать и как можно богаче классифицировать эти связи в своей знаковой системе. Но поди намекни Сибилле, что она существует в менее свободной среде, нежели он, в нынешней России! И даже чем в СССР, из которого он хотел смыться, да колено не дало! Сибилла категорически отказывается признать за ним правоту. Она считает, что давит его логикой, а логика – двоична. Она не может вместить в себя его непонимания – как вообще правильность их крутого и однозначного расчета с собственной историей можно ставить под сомнение? «Вот вы не разделались так же со сталинизмом, поэтому топчетесь между империей российской и империей зла, и, не успев упрочить демократию, побежали от нее, только пятки засверкали!» Такая у нее логика. И ей бесполезно возражать, что у нее колонизирован ум, и это хуже, чем колонизированное право и колонизированная экономика… Он знает, чем она ответит. Но не знает, где расположен тотглавный орган, в который следует послать пулю. Он не ставит бесполезной задачи разубедить. И не знает, как расколдовать. Если бы Сибилла смогла допустить, что логика объяснения поступка и умение овладеть явлением – это различные пути! Логикой, как сеткой рабица, можно обнести все, что угодно. Но она не приспособлена для постижения. Для постижения необходима энергия. Энергия особого, высшего свойства. Она более тонко соткана, нежели энергия игры. Если бы он нашел на теле Сибиллы тот орган, где сплетается в белок энергия высокого свойства – цель для пули, – то мог бы допустить, чтобы они с Сибиллой вместе топтали променаду городка Х, поднимались в гору и ездили на ловком автобусе в Миттельштадт, как три года назад. Но и тогда он не играл бы с нею в шахматы – тот орган, о котором речь, не для этой премудрой комбинационной игры…

Волохов разобрался с пуговицами на безрукавке, запахнул овчину и еще раз пошел вниз, в темноту. При сходе со второй линии он заступил на траву. Она, мокрая, холодная, скрипучая, оказалась скользкой, и он чуть не упал. Если бы упал, то мог бы съехать на заду или полететь кубарем. Как же он давно не перемещался кубарем… Это совсем не страшно. Страшно перед падением. Может стать страшно. Потому что жизнь – это постоянный выбор между «падать» и «не упасть». Остаться самим собой или измениться. До каких пор можно изменить себя, оставаясь самим собой? Откуда страх, что вот еще чуть, и еще чуть, и ты – уже не ты? Этот страх от знания, что «есть ты», и «ты есть». А где? Вот первые пять сеансов с великим психотерапевтом, и ты – еще ты, хотя ты перестал курить, ходить налево, и пить с приятелями пиво по выходным. А шестой сеанс ты вдруг прервал и отказался платить и в грубости своей дал ему в проникновенное лицо, потому что сердце екнуло – еще шаг, и ты – уже не ты! Уж лучше курить! Или так. Без руки – еще ты. Без имени – ты. Без печени – тоже ты. А без носа? Вроде бы тоже ты. Без сигареты – ты. Даже без сердца – ты. С чужим сердцем. А без убеждения, что Крым – наш? Нет, уже не ты? Что советский, сталинский СССР и гитлеровская Германия – это две противоположные стихии рождения и вырождения? Что твою родину достоин ругать только ты сам и тебе подобные отшельники, но не те, кто «знает как надо?» Так что же есть ты? И почему вдруг, через три года, стали мерещиться тебе за спиной кирхи мужицкие силуэты да воинские шлемы северных русских церквей?

А если без головы? Если с чужой головой? Если что-то препятствует тебе принять новую голову в качестве еще своей? В чем ты всегда подобен себе, сколь ни укрупняй себя под микроскопом и не удаляй телескопом, сравниваясь с Богом и со светилами? Мама. Например, так. У кого-то – родина. Может быть, и так. А, может быть, и ничто. Дух – не слово, которого не разобрать дальше, чем на буквы. У кого-то дух можно дробить до бесконечности, сначала на орехи, потом – на атомы, дальше – на нейтрино. Долго, очень долго Волохов, оказывается, об этом не задумывался, даже вглядываясь в зеркало, глаза в глаза с самим собой. И вот задумался. А задумавшись – отяжелел, как бочку кваса выпил. Застоявшийся осенний гриб, набравшийся, напитавшийся влагой сочной земли. Тяжело быть бесконечно дробимым, если хочешь быть в чем-то неделим, подобен себе.

Когда девушка с худым лицом осталась в своем родном краю, отказав ему тем более окончательно, что вовсе без сопротивления, он начал ставить над собой эксперименты и занимается ими, оказывается, до сих пор. Завел себе наблюдателя. Себе и в себе. Вывез себя все-таки подальше от Родины. И все равно несет в себе тот самый вопрос: «Кто я, для какой цели я – тут – родился». Нет, просто «кто я». В нашем веке дополнение о цели – излишне, оно дискредитировано веком прошедшим. Если ты не в действующей армии, не учитель в школе и не врач на скорой…

– Это потому ты делимый на родину, – однажды предложила объяснение Сибилла, эта удивительная женщина, – это потому, что ты вырос, стал большим в очень большом городе. У тебя слишком большая родина, а это все равно, что ее нет.

Ах, эта проницательная, уверенная в уме как судебной категории женщина… Волохову даже пришло в голову на ней жениться в благодарность за отгадку. Но она все сразу испортила, когда добавила о себе – что сама из большого, и ей это близко и понятно, как никому другому. Большим городом оказался Франкфурт. Да. Ха-ха. Так что в очередной раз не женился. На Сибилле. Ирония – один из инструментов дробления. Можно жениться в шутку над собой. Но он не стал. Хватило урока советской литературы, которая вдруг раздробилась и изошла на иронию, сарказм и желчь, как будто была не живой тканью, а камнем в почке. Вышла песком с мочой.

Зато книга Волохова про бывшего советского олимпийца, борца Карякина, «пошла». Волохова перед тем, как ее писать, посетило откровение, что русскому языку глаголы – смерть, сказанию противопоказано явленное действие. Долго сказка сказывается, быстро дело делается. Новый текст Волохова изобиловал существительными, прилагательными и деепричастиями. Глаголы по большей части прятались в прошедшем времени. «Борец, обласканный принцессой, походил на медведя, объевшегося медом. Но меда ему не доставалось, доставались стероиды. А медведю виделась любовь, она уже сплетала запахи и вкусы»… И эта книга – спасибо Сибилле – оказалась прочитанной в Европе, и прочитанной неправильно, не так, как он видел, а наоборот. Карякин, в котором автор увидел могучего ипохондрика, вышел едва ли не борцом с новым российским режимом, а ее автор – едва ли не диссидентом. Перевели, издали, оплатили и заплатили… Зависимость дает свободу. Независимость – тяжкое бремя.

Главная валюта человеческих взаимоотношений – это любовь. Ты меня любишь? Да. Нет. Я пока не определилась. Я не готова тебе в этом признаться здесь, для меня это слишком важно… На такую валюту можно пропить жизнь. А можно обменять ее в банке или на рынке у угрюмого менялы. Например, на ревность. Ревность – тоже валюта. Универсальная валюта неудачников и сильных мира сего. Она, как и деньги, – вечное и надуманное средство обмена. Но есть другие. Свобода. Нет, не свобода, а право определить, свободен ты или нет. Смешно? Но за такую валюту XXI века ведутся войны и кладутся на забрызганный кровью прилавок миллионы тел – под семейным альковом и под альковом небесным. А парной валютой – как евро для доллара – чувство вины. Как писал проницательный Чехов, в мире без варваров чувство вины – это способ порабощения. В итоге, как ни поверни, основной способ существования общественной особи – это создание в другой особи чувства зависимости. Поэтому, сколько ни объясняй, а читать, прочитывать твои книги будет франкфуртский интеллектуал наоборот, и иначе не может – иначе не выстроить ему зависимость далекого мира от него самого. Подобие – это тоже зависимость. А образ – освобождение.

Над доской, метрах в пяти, светил белым треугольным светом фонарь. Для муравья он мог бы сойти за луну. А для Волохова фонарь остался фонарем, а луна – луной. Она тоже бросала взгляд на гору, на воду, на шпиль городской ратуши, который отыгрывал ей металлическим блеском. Но для муравья ее светлый взгляд был чрезвычайно далек, его не хватало даже для фигур на доске. Сам Волохов являл собой под далеким взглядом, равно одаривающим и горы, и воду, и макушки деревьев, и человека, и муравья. Обитателя земли. Он всмотрелся в позицию на доске. На поле великой игры случилось то, чего он все-таки ожидал – иначе бы сам черт не вытащил бы его из дому в ночь – черный конь скакнул вперед, как и предполагает шахматная классика.

Несколько раз Волохов щелкнул зажигалкой. Она пыхнула искорками, послав луне, в космос, сигнал азбуки Морзе. Мужчина раскурил трубку. Он не стал оглядываться по сторонам. Незачем. Опытный охотник услышит зверя спиной. У спины в ночи истонченный слух. Спина – это страх.

Волохов уже знал, каким станет его следующий ход, его ответ. Он дотянул до конца табак, исходящий из раструба в небо невидимо-сизой струйкой. И не спеша передвинул свою фигуру. После этого он пошел в гору, вернулся в дом, что на третей линии. Нога на обратном пути повела себя пристойно, боль будто забылась. Мысли об игре, о луне, о Сибилле сами собой оставили его так, как дымок оставил тело трубки. Странным образом он знал, что стал сильнее.

Через три дня на городок Х упал большой снег. Такой ранней и резвой снежной бури здесь не ждали. Трава в испуге прижалась к земле, затаившей дыхание и сберегая тепло, ветви деревьев не успели расстаться с живучими листьями. Что расстаться – те даже не пожелтели, как на них лег пудовой тяжестью небесный заряд. Так вес старости разом, пудом ложится на тех, кто не успел пожелтеть постепенно…

Волохов к природному явлению отнесся без сантиментов, прагматично. Снег – значит, можно проследить следы. Этот снег местным коммунальщикам и за неделю не сбросить. Так что – следить следы.

Проведенные в Х дни изменили этого человека. Выражение глаз, прежде, казалось, говорившее окружающим, что все пути все равно ведут в известную точку, как бы ни были прекрасны вода и воздух Альгоя, даже они не способны вдохнуть в него прежней радости, молодости, – это выражение сменилось сосредоточенностью, которую иной мог бы принять за подозрительность. А кто-то подметил бы, что в этом сугубо нормальном субъекте проявилась черточка маньяка. Хотя что говорить – упрямое движение по проволочке нормы само по себе пугает маниакальностью… В день партия на шахматной доске продвигалась на три хода и дошла до миттельшпиля. Ранним утром Волохов отправлялся совершать свой шаг, затем к доске приходил до обеда, а в третий раз оказывался на позиции перед ужином, как следует обдумав положение своих белых войск и армии черных, чью оборону ему никак не удавалось взломать. И уже поздним вечером, считайте, в ночь, он сходил в четвертый раз к озерной кромке. Тут, пользуясь добротой луны или энергией фонаря, он выяснял новый ход черных, но сам фигур не двигал. Покурив, он возвращался к себе, ложился в кровать, но не спал, а продумывал ответ.

Противник ему попался крепкий, точный, действующий без напора, как и предполагает Каро-Канн. Волохов не может ответить на самый первый вопрос: кто он, мужчина, женщина? Думая об этом, рисуя свои картины и сюжеты, он как раз засыпал, и сон тот был чутким, но ровным, как в его детстве.

Но минувшей ночью, ночью, когда выпал большой снег, Волохов во время позднего обхода не обнаружил изменения позиции. Его охватила зябкая тревога за соперника. Писатель в нем принялся предлагать фабулы, они просились на бумагу, они обещали и детектив, и любовную драму, но записывать их он не стал, повинуясь предчувствию – как запишешь, так и случится наяву… Наблюдатель не отказал себе в замечании, что Волохов из автора превращается в персонажа, за что в очередной раз был послан к черту. Эту ночь Бог, словно передумав одаривать Волохова милостью сна, отнял ее у того начисто. Но писатель не возроптал. Да и не пошлешь так просто к черту бога. Вопреки всем привычкам, правилам и ограничениям, сложившимся за годы одинокой и черствой жизни, он курил и курил трубку и скурил добрую половину месячного запаса табака. Волноваться за кого-то, за кого-то неизвестного, но все-таки не вполне неизвестного и даже как будто уже известного, было хорошо. «Нравственно» это было, как он сказал себе, вызвав саркастическую усмешку у наблюдателя.

А к утру, когда Волохов снова отправился на позиции, миропорядок оказался восстановлен. Ход черными был сделан, а на снегу был оставлен след. И в виске застучало – теперь игроку не скрыться. «Волохов, дружище, стоит пойти по следу, как игра погибнет. Остановись. Сделай свой ход и остановись», – посоветовал ему наблюдатель. Он даже попытался умничать, обосновал предостережение: мол, «ты получишь ответ на вопрос „кто“ и навсегда закроешь себе путь к пониманию, „зачем“». Волохов хорошо понимал, что наблюдатель в данном случае может оказаться прав, хоть и беспокоится исключительно о себе, о своем покое и теплом месте в недрах волоховского мозга. А вдруг след приведет к такой встрече, что наблюдателя выкинут на улицу, как утратившего доверие кота? «Странно другое, приятель! Почему-то на такие выдумки ты не был горазд, когда мы знакомились с Сибиллой!» – пришло на ум Волохову. Да, он понимал, что в словах наблюдателя есть правота, диктуемая не логикой, но опытом. И все-таки решил взять след…

Он оглянулся широким взглядом. Вокруг шахматного поля всюду снег. И даже на клетках доски, особенно на белых. Снег не таял под солнцем. Если бы утро не удержало за руку снежную тучу и снегопад продолжился бы дальше, через пару часов позиции не стало бы видно, на ее месте лишь бугорки различной высоты и формы выдавали бы разницу сутей и статей фигур, погребенных под ним. Фигуры и образованная ими позиция стали бы скелетиками горного пейзажа, подобными в миниатюре горам Альгоя. Кто знает, а вдруг туши этих гор, их местами скалистые, местами мягкие шкуры хранят недоигранную позицию? Какую партию играли они, пока их не накрыл снег времени? И когда возобновится игра?

Волохов видел следы. Вот они, даже на доске – отпечатки подошв. Рифленые, с тупыми альпийскими носами. Размер – не мужской. Форма – мужская. Ребенок? Подросток? Ребенка кто отпустит ночью? А подросток? Какой хипстер станет придерживаться системы в их игре? Нет, это женщина. Все-таки Сибилла? Башмак в ее стиле. Сейчас он пойдет по следу и выведет ее на чистую воду. Сделает ей предложение, к радости наблюдателя-кота? За такую игру – не исключено. Доиграть партию, а, проиграв, жениться… Гусарский стиль… Он подозревал, что проиграет. Не ожидал, что на такое способна франкфуртская женщина. Возьмет его как трофей. Хотя нет, если он проиграет, она откажет. Она в него не влюблена, нет. Немецкая женщина холодно жертвенна, найдя объект жертвоприношения. Он – объект. Хромая творческая личность, в ее глазах – нуждающаяся в заботе тем более, что сама эта личность еще не знает всего счастья своего таланта, счастья оказаться на вольном европейском пастбище. Она видит себя спасительницей, вызволяющей его из «тюрьмы народов». Даже если он уже далек от того, чтобы думать так, видеть так, и так писать. А еще – он приносит очки честолюбивой опекунше в ее кругу. В кругу интеллектуалов спортивного, соревновательного образа мысли. Это вторая сторона ее с Волоховым связи. Чем ближе хромой иностранец, овеянный ореолом известности в тираническом далеке, тем выше баллы за опеку. А вот замуж – не обязательно. Тут можно и потерять. Круг интеллектуалов за ту же близость скинет баллы – опека окажется не выбором пути, а женской прихотью, за спиной начнут шуршать сплетнями и раскачивать участливо высоколобыми черенками голов. Обязательно разобьются на партии – за нее, за него. Потекут, заискрят скрытые электрические токи. Поэтому если Сибилла так же умна в жизни, как, оказывается, в игре – то откажет. И слава богу. Он не станет уговаривать. Он лишь признает ее немецкую женственность и умение обольщать, и снимет шляпу… Кстати, а не принята ли в их кругу игра в шахматы? Вот такая скрытая игра, озарила догадка. А что, он не может исключить, будто оказался внутри игры, где он сам – фигура, игры, в которую играет компания Сибиллы. Может быть, и Х выбран не случайно, а потому, что высоколобые наследники Фрейда спасают одиноких русских писателей вот таким образом, втягивают их в замороченную комбинацию? Волохов протестует. Он не желает, чтобы следы принадлежали интеллектуалке из Франкфурта.

Но есть надежда… Как эти ровные носки ботинок крались сквозь утренний снег? След показывает короткий шаг, шаг не прямой, неровный, не маршевый, а шаг – задумчивый ритм блюза. А ведь есть еще одно зимнее поле. Это память. Следы, обрамленные махровой обледеневшей кромкой. Поле по левую руку от Волхова. Сквозь снега, меж домов, набросанных чуть под углами к улицам, то тут, то там возникали низкорослые, крепкоплечие церкви. Издалека она могли показаться боровичками, что прорастали из единой споры – так каждая из них была самостоятельна, и так в основном, в главном была похожа на остальные. Но стоило подойти поближе, и боровичок, будто спрятавшийся от твоего нескромного глаза за стволами домов, оказывался то строгим витязем, по грудь еще остающимся, растущим в земле, чей ромбовидный корпус чуть ширится снизу вверх, к плечам, готовым поддержать щит, выставленный против ворогов, чья головы покрыта серебристо-серым, под стать небесам, маленьким шлемом, туго натянутым на высокий лоб, то старой женщиной, выглянувшей из почвы, из корня, в день Земли, чтобы небеса коснулись ее натертой грунтом макушки – ее волосы тоже серы, а на теле стен – родимые пятна красного кирпича, проступившего на поверхность сквозь белую штукатурку, – она не попросит ни милостыни, ни помолиться Богу, она здесь слишком давно, – а то девой, на чью шапку золотого купола падает все здешнее солнце. В его свете белое тело светится розовым, как кожа. И эта роженица зачем-то тоже проросла из земли, ее бедра тоже там, ниже уровня грунта, они изнутри раздвигают трескающийся асфальт. Спора Новгорода. Боровики прорастали как будто в случайных местах, вне плана, его квадратов и эллипсов, и угадывать за кажущейся случайностью их всходов по всему городу, по обе стороны реки, проявление общей споры было захватывающим приключением, сродни выявлению настоящим грибником тайны лесного бога, по своему закону раскидавшего в своем хозяйстве места, где прорасти ее грибом. Занятие, равносильное постижению смысла собственной жизни как эпизода другого, большого, но не теряющего организации бытия. Не единство, а общность являли собой новгородские церкви-одиночки. И, как ему сейчас видится, общность иная, даже противоположная замыслу шахмат, единству позиции в игре, скрытой под снегом Альпийских гор.

Волохов присел, крякнув от боли в колене, наклонился и сгреб в ладонь комок снега. Холодное равно горячему. Он подержал снег в руке. Тот быстро отяжелел, подтаяв и омертвев. Значит, теплеет и может скоро исчезнуть след. Надо поторопиться…

Башмачки повели Волохова вдоль променады, и вели так метров сто, а затем совершили разворот, как раз возле киоска дяди Йозефа…

Может быть, соперница по партии подкрепляется колой и чипсами, сделав очередной сильный ход? Но нет, башмачки не задержались возле киоска. Они, по-армейски развернувшись на пятках, круто взяли в гору. Волохов направился за ними, но его задержал, черт бы его подрал, доктор Вернер.

– Grüss Gott, Herr Wolohoff! So viel Schnee! Wie in Sibirien[139].

– Да что вы, герр Вернер, viel Schneeum Nichts. Много снега из ничего. Что вам Сибирь? – не вполне вежливо ответил отдыхающий, и, для вида раскланявшись, приподняв берет за самый кончик, продолжил путь. Доктор проводил его недоуменным взглядом. Эти места, известно, притягивают чудаков, но русский в его реестре числился нормальным. Может быть, так на русских действует снег, раскинувшийся на просторе, и в них просыпается волчий дух, их взгляд стелется по снегу и уходит вдаль? Надо к ним проявить терпение. И понимание. Это и есть толерантность, а совсем не то, что имеют в виду всякие лахудры в левом Берлине. Терпение. Сойдет сибирский снег, и все вернется на круги своя, успокоил себя доктор, хорошо, как он считал, относящийся к России и русским. Он возвел взгляд к вершинам гор, и в этот миг с неба вновь хлынул снег, во мгновение ока наполнивший ноздри и рот. Вернер опустил голову, встряхнулся и пошел своей дорогой.

Волохова новый заряд снега заставил поторопиться. Он пошел рысью, припадая на больную ногу. Но вдруг замер, озадаченный, – за променадой, на открывшемся широком пространстве газона, что вправо, что влево, что вверх от озера, что вниз, к самой воде, лежал нетронутый снег. То не мог еще быть свежий покров. И только одна тонкая талая тропка пересекала лист ватмана зелено-бурой полоской, выдавая линию, по которой под землей пролегла теплоцентраль. Следы тупоносых башмаков достигали вялой травы и исчезали. Соперница завела его в поле и ушла от слежки. Или растаяла от тепла в воздухе вместе с неверным снегом. Человек с тростью несколько мгновений озирался в растерянности, а потом замер надолго. На него самого налипал влажный мохнатый снег. На берете мгновенно выросла горка, и он стал похож на купол. Со стороны прохожему, не бывавшему в Новгороде, могло бы показаться, что человек превращается в соляной кристаллический столб. На самом деле он, обрастая белым, становился витязем, оказавшимся в отрыве от собратьев по споре. Нет, очень далеко, но, оказывается, не в отрыве. Пустота внутри как будто наполнялась чем-то породистым, как хорошая сталь. Он не в смятении от потери следа, он угадал, чей след исчезает на земле, но оставлен в небе. А эта догадка и есть счастье. Не предвкушение счастья, как он счел бы в молодости, а именно счастье само, собственной персоной, потому что большим счастьем человеку не верующему не загрузить уже повозку судьбы.

А прохожих не было. А наутро падал снег…

Несколько минут Волохову потребовалось для того, чтобы, из состояния ясности, похожей то ли на пробуждение, то ли как раз на сон, которое посетило его, вернуть себя к прежнему чертежу, прибегнув к дыхательному упражнению Сибиллы. Зачем? Свобода – это отчасти навык. Иногда нам важнее свобода быть свободным от выбора. Цепочки событий, нанизанных на нить жизненного пути, раньше или позже замыкаются в жизнь. Однажды в старом русском снежном городе-Новгороде, возле Детинца, он потерял женщину. Женщина с худым лицом предпочла ему шершавые тела грибов-витязей, связанные общей спорой, и не оставила следа. Впрочем, он и не искал. Он опустел. Это плохо? Это плохо, столько лет бродить пустым? Нет, это предпосылка мига счастья. Между пустым и наполненным почти нет грани, оказывается так! Только ничего не надо возвращать и останавливать мгновение. Просто расти теперь там, где положено тебе было прорастать… А твоя счастливая, дурная, изумленная улыбка отпечатана уже на дагерротипе воды озера Х. Прочь от нее. Больше незачем возвращаться к игре фигур, выстроенных здешним богом. Прости, Сибилла, не поминай лихом.

Что Бог видит с небес? В зеркале озера – себя, небо, а еще долину, обрамленную горами. Городок. Дома, возведенные кропотливыми руками, узловатыми мастеровыми пальцами, что лепят из глины жизнедейства культуру быта. Вымеренный шпиль серой, как цапля, церкви – дома культуры быта имени Иисуса Христа – не грозящее дотянуться до века небес и оцарапать его. А еще? Человека, стоящего посреди смятой, ошарашенной талым снегом, тяжелой травы? Его руки сведены за спиной, они упираются в трость, что хищным грифом подпирает копчик. Его тело отведено назад, как курок дуэльного пистолета. Человек глядит вверх: прямо тебе в зрачок. Ты видишь его глаза? Что важно тебе? Что тебе нужно? Ты хочешь его раскаяния? Но что оно тебе? Он жил, он живет, он будет жить, как человек – не имея возможности не совершать ошибок. Потому что он перестал служить одной лишь биологии, он больше не только лишь биологическая особь. Собственно раскаяние перед тобой не нужно ни для чего иного, а только для напоминания ему самому об этом. Но тебе-то он на что? Прозрение? Кто-то утверждает, что настоящее искусство, коснувшись человека, рождает в нем космос, делает его прозрачнее и круглее, чтобы в нем проступил образ мироздания, его «конструкт»… Но у усатого, что с тростью, в дерзких глазах – другое. На хрен ее, структуру. Конструкцию. Формулу. Даже образ. Да здравствует мука рождения счастья.

Сомкнув веки, человек ищет врагов. Вблизи себя, вокруг себя, в лесу, дышащем страшными звуками. Он вступает в борьбу и загрызает, поднимает на рогатину, уморит логикой доводов, срежет горло острым словом… Победив, откроет глаза, приподнимет веки пальцами, окровавленными чернилами, а вокруг следы на снегу, и он один, истоптал поляну тычками слепой палки. Чем тебе ценен этот человек? Тем, что он сам для себя на миг задержки сердечного ритма стал прообразом искусства, и в его закрытых глазах замер образ мира.

– Тем, что, найдя, теряешь, а теряя – находишь. Тем, что стоит лишь найти лекарство, как болезнь изогнет свое острое жало, выскользнет и вонзится иначе. Тем, что нашедшие формулу благополучия пугают мир, и он готов вспучиться, вспениться, найти себе новое состояние, лишь бы не подходить под формулу. Мир полон совершенства, но не терпит его формул. Тем, что вера равна неверию в той же мере подобия, в которой полнота и пустота едины в геометрии бесконечных дроблений. И только ритм их чередования, последовательность, сходная знаковой содержательности азбуки Морзе для моряка, их абсолютная, сходящаяся в бесконечности к геральдическому остатку, к архитектуре нуля, последовательность явит истинную, несуетную и невымеряемую по частям суть временного…

– Все пути единообразны. Итог – нет, не итог, а предел последовательности жизненных штрихов – единичен, как отпечаток большого пальца. И что же тогда? Что с игрой в шахматы? Что с логикой цифр? Пятый Рим? Или спора, бурящая землю серебристыми головами витязей и тем подающая признаки устойчивой жизни сквозь мерзлый грунт ли, сквозь паркий торф ли, сквозь узловатый ли перегной трупов, павших в сражениях и от казней? Каждое живое на земле имеет свою программу роста, и свои ключи, которые ее запускают, замедляют, требуют уснуть. Эта программа прекращается за отсутствием дальнейшей биологической необходимости. Зерно способно в сухости спать 500 лет, но стоит к нему прикоснуться капле воды, и программа пойдет накручивать обороты, она разбудит зерно, и то проснется, обуреваемое безумной жаждой перемен и воды, еще воды. Жажда роста! У него, крохотного зерна, единственная цель – напиться, впитать всю влагу земли, все ее соки и прорасти. Прорасти до достаточной высоты, чтобы родить пятьдесят, семьдесят, девяносто подобных себе…

– А спора, рождающая витязей? Какой влаги дожидается она? Какой частоты чередований полного и пустого? Какая программа таится в ней? Та же, что и в тебе, человек с опрокинутым лицом? Что за влага коснулась твоей макушки в баварском городе Х? Наверное, это можно объяснить, но зачем, если проще разом понять! От выбора усатого человека сейчас только зависит – кто его противник в игре. Развилка личной истории этого зерна. У зерна и у дизельного двигателя BMW разные программы… Странная сама по себе коллизия – вступить в игру, допустив, что так создается стрим твоей судьбы, и прийти к тому, что отказ от игры – это и есть выбор в судьбе! Это новый «сам». Ты сам – твой новый сюжет. И не то чтобы сердце вдруг заныло по другому снегу, по подмосковному ломаному и ненадежному ноябрю. Вовсе нет. Не заныло. Увесистые снежные хлопья, падающие на лоб, – это влага для пишущего зерна. Что там, что тут. Нет, только выбор, не снег.

Я оставляю своего героя перед его будущим. Выбор он совершил не сейчас. На самом-то деле Волохов побывал в Альгое в последний раз пару лет назад, вскоре после важной для русского человека Крымской кампании и перед горячим снегом Иловайска. А я – совсем недавно. Да, я оказался в том же городке Х. Но не в ноябре, а летом, и мне там не довелось щупать снег. Природа, искренние, детские цвета – небо синее, вода – еще синее, трава – такого сочного зеленого цвета под косым солнцем нигде больше не найти. Такая зелень, что как будто кончики стебельков позолочены. Золото – сердечник зелени. Это как живые зеленые глаза. Там легко, живо и прямо пишется, пока светло. Световой день. Балкон на первой линии. Равновесие стихий.

Устав писать мелким шрифтом – я старомоден, – я обычно выходил на променаду, гладил поднимающегося мне навстречу, мытого шампунем старого ретривера, перекидывался парой фраз с хозяйкой пансиона и этого ласкового пса, уворачивался от велосипедистов-китайцев, которые с мая обретают власть над дорожками и петляют самозабвенно по кругам своим, как у себя в Шанхае. Может быть, велосипед изобрели китайцы? Я не раз останавливался возле гигантских шахмат – а там хозяйничают другие существа, они увлеченно толкают перед собой коней и слонов, или тащат волоком ладьи, словно то трупы фигур, павших в игре против хаоса. Я не политкорректен, и дети на полях шахмат вызывают раздражение, хочется рассадить их вокруг доски и вразумить, впечатать в мозг правила. Хотя странно – ветер, который гоняет большие фигуры облаков по небу, восхищает и настраивает меня на поэтический лад. А тут…

Однажды я оказался у доски в час опустения. Родители разобрали своих питомцев. Подошло время обедать. На миг оставшись хозяином доски, я, не имея никакой цели, или, как говорили прежде, машинально, расставил пешки, развел их по первоначальным, потенциальным линиям, по изобарам, за ними выстроил фигуры. Совершив этот поступок, я отступил и замер перед доской. На ней порядка прибавилось, но во мне – убыло. Взгляд мой, видимо, приобрел выражение растерянности… Этим можно объяснить дальнейшее. Ко мне подоспел человек. Он испытал заботу обо мне. Он поздоровался и поинтересовался, все ли со мной в порядке. Услышав утвердительный ответ, он спросил, не тот ли я самый писатель русский, про которого тут, в курортном городе Х, говорят обыватели. Бюргеры. Я удивлен вопросом. Мои глаза сосредотачиваются на смысле. «Да, я писатель из России», – наконец отзываюсь я. Человек в ответ представляется. Он – владелец местной продуктовой палатки, что напротив. Он доброжелателен, как правильная медсестра, и словоохотлив, как таксист или ночной сторож. Он сообщает мне, что в Х слухи расходятся быстрее, чем круги по воде. Я припомнил, что проболтался горничной – стриженной под мальчика, долговязой, с огромными руками женщине, когда та застала меня пишущим на балконе и, приглядевшись, сказала, что ее шурин тоже писатель и автор нашумевшего детектива с коротким названием «Ханс». И он тоже, о боже, о майн готт, пишет от руки. Мне пришлось признаться в моей профессии. «И как, можно на это прожить?» – без подвоха, но и без пиетета уточнила женщина, остановившись на полпути в перестилании простыни. Мы переглянулись и поняли друг друга, как труженик труженика. Никак я не мог ожидать, что она разнесет слух по всему Х. о том, кто я и о чем пишу.

– Мы в Х восприимчивы к культуре, – заверил меня человек, хотя я никоим образом не высказал в том сомнения. Человек ласково прихватил меня за руку, будто подозревая, что иначе я исчезну. Расставляя коней и башни, я предстал в его глазах культурным деятелем?

– Я наблюдаю за вами. Вам не безразличны шахматы. Все русские сильны в шахматах. Вы знаете, что в 19… году к нам приезжал ваш чемпион К.? Нет? И я вот что вам скажу – пару лет назад, до вас, у нас гостил русский. Мрачный человек. Тоже писатель. Только хромой.

– На руку? – попробовал пошутить я, делая одновременно шаг в сторонку. Но не тут-то было. И я покорился. Солнце, войдя во вкус, вовсю пекло мою макушку, нагревало мою посадочную площадку для небесных рифм. И я подумал, что, в самом деле, куда спешить? По большому счету все уже написано кем-то, и дело только в том, чтобы ты возжелал выразить по-своему то, что до тебя тысячи раз выражали по-своему другие. Мой друг, художник и поэт, выпив полсотки водочки под соленый груздь, так сказал одной молоденькой начинающей поэтессе: «Поэзия – это молчание, это сомкнутый рот так долго, пока его не вырвет строфой, пока совсем не сможешь молчать». Это было в Москве, у меня на кухне, а груздь туда приехал из Новгорода-на-Волхове. Чудесный соленый груздь, приправленный сметаной. Прямо скажем, совсем юной поэтессе он так сказал – и выпил. И съел. Художникам хорошо. Как и прозаикам. Им можно писать стихи просто так, не под карой высшего суда и мерой тоже высшей… Но я отвлекся, ведь спешить мне, как я установил, было некуда.

– На руку хромой? – серьезно отнесся к шутке мой лавочник. – Нет, на ногу. На левую ногу, – на миг нахмурив высокий и голый, загорелый лоб, уточнил он и продолжил:

– Но необычный был человек, крепкий, молчаливый, спокойный. Не пьющий. А приезжал в самый несезон, чтобы без людей. А тоже интересовался древней игрой. Я думаю, это был игрок посильнее многих. Как вы.

Я честно возразил, что он явно мне льстит – я могу перекинуться в преферанс и даже в бридж, но шахматы – занятие для меня слишком опасное, потому что игрок в них, как и писатель, играет только с самим собой, – это как любителю выпить жениться на алкоголичке…

Но баварец не поверил мне на слово. Он не стал возражать, хотя немец склонен убеждать других в том, в чем уверен сам, пусть даже эта уверенность в том, что в России запрещены аборты и там вешают педерастов на фанерных столбах – на каждом столбе по педерасту. И тишина. Темно. Снег. Все передвигают шахматы. К чему это я?

Нет, баварец лишь усмехнулся. Он и не думал подозревать меня в гомофобии. От улыбки на его голове приподнялись и встопорщились уши, оба с волосиками на заостренных кончиках.

Я знавал строителя, который в юности подавал надежды шахматного дарования, но настолько впал в зависимость от этой игры, что собственная мать испугалась, не сошел ли любимец с ума. Испугалась и отправила его в армию – а это была-таки еврейская мама. Военком оказался ее бывшим любовником, парня приписали не в спецроту, а в стройбат. Вот такая судьба. Удивительно злая судьба, как сложила строфу Новелла Матвеева, но не о нем. Сейчас он – известный архитектор, что-то очень дорогое строит в Лондоне и в Нью-Йорке. К шахматной доске не подходит, а если вдруг, изредка, в программе новостей сообщают об успехе какого-нибудь гроссмейстера, он с проворством, которого от этого отъевшегося самовлюбленного человека трудно ожидать, хватает пульт и выключает телевизор, попутно произнося короткое русское слово, из синонимов которого в данном случае наиболее близок «бездельник».

Знаю одного маститого пекаря. Этот обучался в Питере в советское время в художественном училище. Писал – с ударением на второй слог – с обеих рук, после первого курса победил на Всесоюзном конкурсе. Сам заслуженный живописец Бабанов, как-то, в конце сороковых, написавший Сталина в рост, разрешал ему заходить в мастерскую, куда не допускалась даже жена – ей сквозь кованую рамку окошка в двери позволялось одно – передавать хлеб насущный в келью затворника. Там теперь творился не вождь, там творилась икона. Пахло хозяйственным мылом, деревом и скипидаром. А мой подмастерье ублажал мэтра молдавским коньячком из криковских подвалов, где тогда заправлял его папа, старый барыга, сиделец и давний друг Леонида Ильича, теперь «вставшего» на Москве, выдвинувшегося в генсеки. Папа мечтал сыну хорошее будущее. Пусть мальчик выучится на хирурга. Кусок хлеба – всегда на столе. При любой власти. Тяга сына к живописи расстроила папу. Мальчик мечтает стать Рембрандтом? Зачем? Один Рембрандт уже есть! Папа был человеком дела и, зная упрямство сына, пошел иным путем – пока тот получал уроки мастерства иконописи, платя отцовским коньяком и собственной печенью, бочонок вина «Лидия» ехал в деканат. А когда доехал до декана, парня, найдя предлог, отчислили из училища – папа не стал скрывать, что договорился с деканом художественного и теперь тем же способом убедит ректора медицинского института принять будущего хирурга. Но мальчик, рассердившись на родителя, наголо обритый, вместо аудитории направился в воинскую часть, опередив еще один бочонок «Лидии», шедший из Тирасполя военкому. Место службы оказалось карьерным – Брно, Чехословакия, штаб. 1968 год. Бизнес на плащах а-ля болонья и фартовых лакированных ботинках для покойников, стоивших в Чехии копейки, потому что на бумажной подошве, и расплывавшихся во время первого же ливня, посылки в Одессу, знакомства по всему широкому армейскому фронту, когда жены полковников и генералов любят тебя, не вызывая ревности у мужей! Деньги и связи. Кому война, а кому – социализм с человеческим лицом…

Я отслужил с ним в Брно. К гешефтам с начальством он меня привлекать не стал, да я и так состоял при штабе за умелое, грамотное письмо. «Твою интеллигентность в рубли не конвертируешь», – сформулировал он поставленный на мне крест. «Не надо», – возразил я, не очень понимая тогда, что такое конвертация. «Надо, – твердо сказал он, – чем больше рублей, тем шире кругозор. Ты этого не понимаешь пока, но поймешь. Сколько у человека ума, столько у него спокойствия». Я подумал, что папа не зря отозвал его из иконописцев и призвал в фарцовщики. Как фарцовщик он стал велик. Потом таких, как он, стали величать бизнесменами. Позже – олигархами. Он перестал наводнять Одессу штиблетами для покойников. В какой-то момент он решил, что знает, как спасти СССР и накормить советских людей по всей стране дешевым хлебом. Он понадеялся на Брежнева, а папы уже не было в живых, чтобы отговорить его… Ради доброй памяти о родителе ему дали выехать в Австрию… А я на его образе выстроил свою первую повесть. Маленький роман о Чехословакии 1968 года, об одной мотопехотной воинской части, о неслучившемся художнике, едва не спасшем СССР от всемирного позора очередей за хлебом и от распада… Эта повесть, оснащенная анекдотами о советской фарце, не была напечатана, я по ошибке прослыл диссидентом, мое имя, отделившись от тела, стало служить какому-то делу – свободы, наверное – а когда свободу научились измерять в рублях и тысячах тиражей, оно послужило и телу, пока в нем, то есть во мне, не распознали все-таки чужеродную ткань. Это случилось сравнительно недавно, уже в 2000-е. Я вышел из моды, даже не успев в полной мере воспользоваться пребыванием в ней. И тут он сумел продать миллионным тиражом мой новый роман, заработав на этом… миллион. Я не в претензии. Но к чему я вспомнил о нем? Вот с ним там, в Брно, мы играли в шахматы. Красный уголок, пропитанный табачным духом, черный конь с отгрызенным носом… Когда мой азартный соперник проигрывал – а то случалось нередко, хотя в комбинаторном дерзновении и расчетах он далеко был впереди меня, – он хватал этого коня в маленький кулачок и запускал в стену, на которой был растянут алый флаг. Конь шлепался о ткань и мягко сползал на пол. «Чмошная эта твоя защита Каро-Канн. С ней никогда в люди не выйдешь!» – выносил он приговор и тогда успокаивался, – «не тот силен, кто в игре преуспел, а тот, кто на своего коня сел». Забавным, удивительным и необъяснимым для меня остался тот факт, что мой товарищ, этот сгусток быстрого прикладного ума, себя в главном персонаже моего романа так и не признал! Но я увлекся воспоминаниями, стоя на солнцепеке…

На указательном пальце моего собеседника-баварца в луче солнца блеснул круглый золотой перстень.

– С интересом я наблюдал за вашим писателем. Соперница у него была очень уж необычная, под стать ему.

– Тоже писательница? Или тоже «наша?»

– А вот я не разобрался. Появилась внезапно, где жила, где ела и пила – непонятно. А играла умело. Вровень вашему мастеру. Появится у доски, обойдет ее слева, обойдет справа – фигурка стройная, ножки, как у польки. Подойдет к доске мелким шагом, ощупает какую-нибудь фигуру, всегда одну, ощупает так, как любимое существо…

– Которое умерло, – добавил он и этим удивил меня.

– Ощупает, потом сделает ход и быстро уйдет, ни разу не обернется. И нет ее в городе до следующего хода. Пока писатель не сходит. Он придет, палкой траву потопчет, обдумает – видно, выиграть хочется, но трудно – ход сделает, еще постоит, оглядится, как большой ворон, и уйдет вдоль озера, а только он ушел – она синицей быстро – тут как тут.

– А как же она узнавала? – проявил заинтересованность я.

– Вот уж не знаю. Я и говорю, странная, а ему вровень, как будто пара они. Как будто не в шахматы играют, а шахматы – предлог.

– И кто в результате выиграл? Чем все закончилось? – заинтересовался я.

– В том-то и дело, что они не доиграли. Играла, играла и вдруг исчезла. Стаяла, как случайный снег. А я на нее поставил в споре. А доктор Вернер – на него. Вы знакомы с доктором Вернером? Нет?

Я с Вернером не был знаком…

– Очень жаль. Он такой же посредственный шахматист, как и я. Кстати, меня зовут Йозеф. Дядя Йозеф. Хотите – приходите к нам с Вернером. Мы с ним доигрываем за русских их партию. Женщина исчезла в миттельшпиле. Писатель приходил к доске, приходил, ничего не трогал на ней – подойдет, подумает, трубку выкурит о своем и уйдет – думал, думал, и сам раньше срока съехал. И больше к нам не приезжал. А позиция тогда так и простояла до зимы, а потом ее смели курортники. Но я ее записал, и мы с Вернером до сих пор разбираем, у кого она сильнее. Я за нее, он – за него. Не люблю, когда что-то остается неразрешенным…

– И кто же из вас выигрывает?

– В нашем с Вернером возрасте выигрывают воспоминания!

Наконец мы распрощались по-баварски. Servus[140]. Он ушел, довольный последним своим афоризмом.

Я пропустил обед, просидев, как опрокинутый, под солнцем на скамеечке, у самой воды. Солнечный удар? Нет, опять память. Странно. Мне захотелось поплакать. Отчего? Память тепла. Я вспомнил рассказ некоего писателя из Великого Новгорода. Он как-то встретился мне в альманахе с тревожным и зычным названием «Новгородский вечевой». Помню даже заголовок – «Защита». Главный герой – впрочем, не хромой писатель, а хромой поэт, на пустынном, как луна, курорте заочно играет в шахматы с незнакомкой и не может ее застать за игрой. Он убеждает себя в том, что с ним партию ведет женщина, одна из двух – та, которая ему не безразлична, как не безразлично неосуществленное на далекой родине прошлое, или та, которой не безразличен он – как не случившееся на близкой чужбине настоящее.

Героя увлекает игра, ему кажется, что партия значит нечто большее в его жизни, он пытается увидеть незнакомку, чтобы продлить судьбу в будущее, но как фотограф, раньше срока пустивший свет во власть тьмы, засвечивает изображение – и оно исчезает. Исчезает. Он так и не узнает, кто же…

Тут даже не история. Эпизод. Случай. Но мне запомнился финал. Видение исчезло – и легко освободило поэта от них обоих обязательностей, от кажущегося выбора.

Больше того, чудесным образом у него пошла на поправку нога. Поздоровевший, полный творческих сил, он съехал в другой город, перестал писать стихи и искать смысл и счастье в жизни. А курортный городок тем временем почему-то взялся доигрывать его партию.

Человек один плачет у озера. Он поражен тем, как сильно, глубоко и холодно этот герой мог любить в пустоте и как просто обрел свободу, пресную, что озерная вода. Высвобожденная энергия неподвижности. А двое альгойских бюргеров доигрывают жизнь за двух далеких людей, возникших на свете из единой споры. Двое альгойцев преклонных лет катают под небом и кирхой энергии мраморных страстей.

Паша Кеглер писал большую статью в «Российскую газету», когда ему позвонили с какого-то казахстанского телеканала и попросили уделить время и дать интервью. К интервью Паше не привыкать, но казахам он еще не давал. В смысле, интервью. Поэтому согласился, тем более что пообещали хоть небольшой, но гонорар. Договорились назавтра, в их студии. Журналист говорил по-русски с акцентом, но сносно. Он извинился за то, что студия – не в «Останкино», а в обычном жилом доме, зато на сэкономленные средства есть возможность платить хорошим, умным собеседникам. Кеглера такой подход несколько удивил, всякому порядочному востоковеду (а он себя не без оснований считал таковым) было известно, что выражение «понты дороже денег» – это про казахов. Студия в жилом доме? Паша не поленился проверить название канала, и выяснил, что деньги у людей были, когда их финансировал оппозиционный олигарх Алоисов, а потом он совсем ошалел от жажды власти, стал пичкать деньгами бог знает какое отребье, получил срок, бежал в Европу и лишился активов в Казахстане. В итоге некогда «козырный канал» обеднел и изменил курс. Назвать его прорусским было бы большим преувеличением, но откровенных гадостей в отношении России Кеглер в его сообщениях не обнаружил и отправился в студию в хорошем настроении. То есть в настроении человека, который влияет на мир, который служит своей стране, который нужен и важен. Который нашел свое место в жизни. Статью в большую газету он тоже успел отправить в редакцию. Ей он остался вполне доволен. Украина не станет для России тем, чем стал для Советского Союза Афганистан. Напротив, Украина станет для Европы тем, чем был Афганистан для СССР. Возможно, не только для Европы, но и для Америки. Вот так. Не смог испортить настроение автору даже его постоялец. Хотя пытался, невольно, конечно. «Не уходи, давай по рюмке выпьем. Не пишется ни хрена, не думается», – пустился в уже привычное нытье Балашов, увидев, что Кеглер примеривает рубашку и пиджак. Паша устал от пребывания Балашова в его квартире, но никак не решался поставить вопрос ребром. Как только он собирался заговорить об этом, выяснялось, что Игорь заболевает. Это не было симуляцией, это было правдой. Кеглеру даже пришло в голову, что в организме Балашова засел чувствительный приборчик или живая мышка, хомяк, котенок, и они заранее улавливают волны изгнания из скромного рая на «Автозаводской». Поэтому он ограничивался тем, что побуждал Игоря выйти прогуляться, съездить куда-нибудь, в кино или в «Библиоглобус», на презентацию чьей-нибудь книги, но по большей части его призывы вызывали кислую улыбку на губах, и больше ничего. Балашов изображал поиски работы в интернете, пытался что-то писать, время от времени ругался по телефону с Катей, которая из-за него перестала приходить к Паше, так что Кеглер заскучал по ней. Но на этот раз в ответ на «жалобы турка» Паша решился напомнить Игорю, что тому нужно определиться с жильем, зарегистрироваться там, оформить по-человечески полис и вообще перестать бомжевать. Удачный момент – он сам в духе, а Балашов не чихает, не кашляет, и животик не ноет… Он привел сильный аргумент, который в то утро пришел ему на ум, на радости от удачного завершения статьи: «Ко мне родственница с Украины приедет, беженка. Я должен ее на несколько дней у себя устроить. Так что соберись». И, о чудо, Игорь согласился: «Да, да, все верно. Я для всех обуза. Пора. Только давай хоть по рюмочке». Тут отказать Паша не смог, успокоив себя тем, что не спаивает, а только успокаивает писателя. Не пьют, а пригубляют, по чуть-чуть. Пригубив виски, Балашов спросил о том, чем вообще не интересовался до сих пор (и это сильнее всего остального досаждало Паше): «Как на фронте? Много наших погибло?» Кеглер бодро ответил, что наступаем на Бахмут, на Авдеевку, ведем бои в Изюме. Скоро Славянск вернем, а там – Харьков, а еще – Николаев. «Я в Бахмут поеду вот-вот». Соврал, сам поверил, и – вперед, бодро зашагал на встречу с казахскими журналистами, не зная, чему радоваться больше, готовности ли постояльца покинуть его дом, тому ли, что в Балашове наконец проснулся гражданин, потому что без этого, гражданского интереса, совсем скучно с ним стало общаться… Впрочем, он об этом, по сути, не задумался. Подойдя к дому по адресу, указанному казахом, Паша остановился, закурил, собрал в кучку мысль. О чем бишь была речь? Об Афганистане и Казахстане? Что-то о безопасности? Ну, тут ничего сложного. Террористы на границах республик, грозят Таджикистану, грозят Туркмении. Талибы слабы, чтобы с ними справиться. Нефтяные поля Западного Казахстана – лакомый кусок, отменная цель… Как-то так, широким мазком. Неудавшийся переворот в Казахстане минувшей зимой, олигархи, Алоисовы, готовые использовать самых последних террористов, – тут у Астаны и у Москвы похожие заботы и похожие враги. Да, конечно, Казахстан – полигончик для кальтенбергов. А поэтому – ОДКБ. Как-то так, и хорошо, что про ОДКБ – это надо, это – ему в плюс. Докурив, он уверенно нажал на кнопку домофона.

Абдусалам творчески отнесся к заданию, полученному им от Черного Саата. Кеглера несложно было зарезать, задушить и даже утопить – он был на виду, он ходил без охраны, выпятив грудь или, как почему-то говорят русские, гоголем. Но молодой командир рассудил иначе. Ему хотелось осуществить большее, а не меньшее, покончить с двумя врагами, причем второй, писатель Балашов, более дорог уважаемому человеку, Саату, как бы тот ни постарался спрятать этого за фразами о приоритетах, и о том, что Балашова следует убирать именно вторым и сразу, чтобы не подвергнуть себя угрозе быть схваченным. Или оставить это дело. Абдусалам сообразил, что Саат выделил его таким образом, хотя таких, как он, у знаменитого боевика Назари – не меньше, чем пальцев на руках. И по какой-то причине ему предоставлена возможность выделиться, доказать, что он – лучше других, что он – особенной крови человек. Хотя здесь имеется какая-то хитрость. Вторая цель – любимая у Саата? Любовь, снова это слово. Вот это – настоящая любовь, любовь к смерти. В ней не бывает изъянов, к ней нет вопросов… С мыслью о предстоящей мести не хочется расстаться? Что-то личное?

Как бы то ни было, Балашова никак не удавалось обнаружить. Он затерялся в Москве, как песчинка в пустыне. Джихадистскую сеть в России Абдусалам старался задействовать при поиске как можно более аккуратно, а Чеченец и его компьютерный интеллект, вооруженный базами российских данных, которые щедро предоставляли украинцы, никаких зацепок не дал. И тогда Абдусалам рассудил так: если единственная зацепка – это интервью с Кеглером, то Кеглера надо допросить, прежде чем его убить. И он придумал комбинацию, которая потребовала фантазии. Так в Москве очень быстро появился «офис» казахской телекомпании, составлена ее история, сделан сайт, закинуты задними числами публикации. Это просто. А при помощи Чеченца и нового необычного ВПН-сервиса, который разработали где-то в Европе, была выбрана группа башкир-сепаратистов. Найти среди них подходящего «редактора-казаха», войти с ним под видом бригадира в индивидуальный контакт с помощью «партизанского» ВНП-сервиса Крамаря, обработать и убедить его взять для нового башкирского интернет-ресурса под прикрытием «фальшивых казахов» провокационное интервью у апологета русского мира тоже не составило труда, не заняло много времени и не стоило больших затрат. Все было рассчитано шаг за шагом. Как вербануть башкира через «профиль», расписала одна из программ Чеченца. Так что на квартире Пашу Кеглера ждал вовсе не журналист, который, впрочем, действительно был готов задать тому хитрые и нелицеприятные вопросы. Но до вопросов не дошло. Стоило журналисту переступить порог квартиры, как его повалили на пол, сильно ударили по уху, так что в голове поплыли зеленые мутные круги, как от камня на воде, затянутой тиной. Рот заклеели широкой лентой. Усадили на стул. Перед ним, тоже на стуле, восседал труп молодого человека, похожего на казаха. Из его груди торчало шило.

Абдусалам заранее составил себе представление о Кеглере. Когда-то ходкий и не трусливый репортер и в Афганистане отметился, но затем был перемолот жерновом туркменской тюрьмы, а, что еще важнее, прелестями столичной светской славы. Сегодня это самоуверенный, даже самовлюбленный, избалованный холостяк преклонного уже возраста, любитель хорошей жизни, тля городская. Ткни, пни, надави на мошонку – и только слушай, как запоет. Но молодой человек не учел того, что Миронов называл мистической антимарксистской силой, а Логинов – нелинейностью человеческого сознания. В Паше Кеглере возник тот человек, который был категорически против возвращения в состояние туркменской тыквы из контейнера Оводан-Депе. Расчет Абдусалама на то, что больше всего на свете Паша захочет избавить себя от боли и сохранить надежду на жизнь – провалился. Услышав вопрос, где скрылся Балашов, Кеглер воспрял. Это было невозможно объяснить, но он и вернулся в шкуру заключенного-доходяги, и поднялся над доходягой, выправился. Как объяснить, что у Паши перед глазами, в мареве плывущих зеленых волн, возник образ его самого, идущего в бой на Бахмут? Именно на Бахмут. На Бахмут, в котором он в жизни не бывал, про который толком не знал ничего, но который сам походя упомянул, прощаясь с Балашовым. Паша – герой. Паша – герой. Он пал не в какой-то московской шняге, лоханувшись с интервью, попав в камеру пыток вместо офиса. Он пал, защитив Балашова, он пал, наступая на Бахмут. Боль он перестал ощущать. Когда Абдусалам, встретившись с неожиданным упорством, отрезал ножом фалангу мизинца, Паша, этот плотненький, толстеющий бодрячок, не уплыл в обморок и не замотал головой в согласии выдать тайну, а попытался лбом боднуть Абдусаламова напарника. Не вышло, не дотянулся. Таджик быстро сделал свой вывод, и вывод верный – это экстаз мученика. Теперь мучить – только время терять. А еще он увидел в этом знак – не надо ему самому становиться рабом честолюбия, не надо упираться в Балашова. Пусть идет, как идет. Ему пришло в голову, что если между двумя человекоцелями имеется связь, то Балашова можно будет увидеть и на похоронах Кеглера. И чем пышнее будут похороны, тем больше вероятность подловить там писателя…

Через день, поутру, в квартире, недавно снятой за наличные деньги каким-то не бедным немосковским башкиром, полиция обнаружила два трупа. Один лежал на другом с ножом в руке, шилом в сердце и литром виски в кишечнике. Он, видимо, за что-то сильно осерчал на второго и даже отрезал ему палец и потыкал тем самым шилом в разные места, но тот сумел каким-то образом завладеть инструментом и воткнуть его в грудь. Впрочем, это его не спасло, и первый, башкир, перерезал ему глотку. Вторым оказался известный московский журналист и писатель. В полицию заявила соседка снизу, ей с потолка накапала густая темная жидкость. Прямо на обеденный стол. Полиция быстро выяснила, что журналист оказался в квартире, чтобы дать интервью, а обнаруженный на квартире планшет с вопросами облегчил жизнь следователям. В планшете оказалось много чего интересного, так что делом занялись и специалисты из ФСБ. Им потребовалось время, прежде чем они вычислили связь башкира с группой националистов, которой управляли из-за рубежа. Коды ВПН, благодаря которым они общались, им вскрыть не удалось, но поймать одного из участников бригады получилось. Так сотрудники Топоркова узнали, что убийство Паши Кеглера – это дело рук подручных Кальтенберга. По крайней мере, так можно было представить историю перед высоким начальством. Хорошая версия. Богатая. Тут и западные спецслужбы, тут и украинцы, тут и внутренняя оппозиция, эта мерзость, которую без дуста-Смерша не вывести. А Кальтенберг – далеко, и с ним возиться – это задача не Топоркова, а Сербова. Все просто отлично… В ходе следственных мероприятий и полицией, и «фейсами» был допрошен жилец, проживавший в квартире покойника. Привязать его к делу следователям показалось излишними хлопотами. Полиции заниматься немцем – не с руки. Как из Германии? Зачем? Только тень на плетень. Топоркову – тем более. Не его это «поляна». И Балашов был отпущен восвояси как свидетель, подробно описавший последние часы, проведенные дома звездой русской журналистики. Может быть, его убили за то, что он собрался в Бахмут?

То, что след будет вести к чертилам в Европе, которые как-то связаны с башкиром, как раз входило в план Абдусалама. Так ему и ставилась задача – вывести след на чертил в Европе. Поэтому, сделав первое дело, он не исчез из Москвы, а спокойно занялся подготовкой к похоронам. На сайте Союза писателей он прочел большое и пышное приглашение на траурную церемонию. Пять дней после смерти тело не предают земле. Странные они люди, эти неверующие…

Кеглера хоронили в Вострякове, на еврейской части кладбища. Похороны от писательского сообщества взялась организовать Турищева. Денег это почти не потребовало, потому что, как выяснилось, Павел оказался предусмотрителен в том отношении, что все указал в завещании – и место на участке в сороковом ряду, возле матери, возле отца, возле деда и бабушки Кеглер, и какие-то доллары на отдельной карте. Автобус с гробом ехал от Союза, но Логинов, Маша с Катей и Балашов туда не поехали, а встретились у входа на кладбище. Был майский полдень выходного дня, мимо них, то не обращая вовсе внимания на них, то скользя по ним печальными взглядами, проходили люди, несли к могилам своих близких или от могил свои скорби, свою память, свою радость, что сами еще способны передвигаться по этой земле, под высокими березами, пустившими свежие побеги листвы, бирюзовой под ранним солнцем, а глубокими корнями касающимися душ тысяч усопших. Тела берез – проводники душ.

Автобус задерживался. «Зайдем за ворота?» – предложил Балашов. Ему хотелось посмотреть, как там, внутри, ведут себя скорбящие. Как бы странно это ни казалось, гибель Кеглера встряхнула его, лицу вернулась краска, речь обрела устойчивость. Логинов согласился, и они прошли на территорию, уйдя от парковки, куда то и дело подъезжали такси и частные автомобили. У Маши в руке был букет гвоздик. У Логинова в кармане – фляжка с коньяком и фляга с водкой. Мертвая и живая воды. Как в русской сказке. Именно Логинов, этот саксаул, в жуткую смерть Кеглера до конца не смог поверить. Зачем кому-то понадобилось лишать жизни этого в общем-то ничтожного журналиста? Они подошли к скамейке, он достал флягу и протянул Игорю. Но тот глядел не на него. Возле маленькой синагоги семеро черных калек творили молитву, а над их головами, не различимая в высоте, щебетала птица. Балашову померещился аромат вишни, разносящийся по воздуху. Он вдохнул его в себя. «Всем показалось, что пахнет вишней?» – спросил он. «Володя, не надо пить. Рано пить», – попросила Маша. Ей было очень жаль Пашу. У нее нет ни сестер, ни братьев, и она, вернувшись на родину, в нем выдумала себе брата. Почему? Потому что когда-то он, пережеванный заточением, приник к ней как к сестре? Теперь-то какая разница, почему… Катя, да, ее Катя как-то почувствовала это и сама привязалась к нему. «Дядя Паш»… Вот Логинов – он просто Дядя. Почему так? Катя теперь стоит рядом, молчит и переживает вместе с матерью. Она даже поцеловала отца и обняла его. Смерть порой делает для жизни то, на что жизнь не способна без нее. Смерть возрождает любовь? Вечный человек будет лишен любви? Логинов убрал флягу.

Подъехал наконец черный автобус. Логинов узнал женщину, которая вышла вместе с Турищевой. На ней – черная вуаль. Он видел ее в «Эрвине», вместе с Кеглером. Она кивнула ему. Других он не знал. Впрочем, нет, вот зампред Союза Солодов. Важный, как индюк. Приехал не хоронить, а речь держать… Логинов знал, что злится на весь мир. Утром он прочитал в телеграм-канале уважаемого им военкора, что русская армия близка к сокрушительному поражению и в Кремле готовятся признать капитуляцию. Он не поверил этому полностью, но он сам – не кретин, он ловит в воздухе не ароматы цветущей сакуры, а вонь трупов и неверия в успех кампании. А еще – запах аргона, безразличного аргона, который не имеет запаха. Он сам не поддается панике и неверию, у него есть цель, у него есть миссия, они с Громадой внесут свою лепту в дело победы, но в военное-то время кто же позволил блогерам-военкорам распространять такие упаднические настроения? Что это за власть? Есть она? Из дома он вышел в ужасном настроении и, честно признаться, в растерянности из-за гибели Кеглера. Но имелось для растерянности еще одно обстоятельство. Мирвайс с ним не поехал на кладбище. Вернее, поставил вопрос так: если ты, отец, велишь, то да, конечно. А так – ни к чему. Занятия в институте, к тому же с покойным он едва был знаком. И он прав, его Мирвайс. Но именно это бесит Логинова. Вот кладбище, а хоронить прибыли индюки и индюшки… Тут еще одна нелепость. К нему подскочила какая-то девица с пластилиновыми губками. «Ой, помните меня? Я блогер, мы с вами познакомились в „Эрвине“. Какой ужас! Я же тогда сфоткалась с ним», – попыталась напомнить о себе девица, дыша Логинову в щеку. «Не помню», – рявкнул он так, что все обернулись. Губастая ничуть не обиделась. Она приподняла телефон и сфоткалась на фоне Логинова… Он отвернулся. Ну что, не бить же ее по рукам…

Когда гроб опустили в свежевырытую могилу и каждый из провожающих покойного бросил в яму горсть земли, работники учреждения споро забросали ее в две лопаты. Тогда на плиту, под которой покоились предки Кеглера, были положены камушки и цветы. Маша бросила гвоздики по одной на горку свежей земли. После этого речи произнесли Солодов и Турищева. Хорошие слова были сказаны, кто-то из журналистов записывал на диктофон, губастая блогерша, снимавшая на телефон, всплакнула. «Ты что-то скажешь?» – спросила Логинова Маша. Тот покачал головой. «Скажи, ты знал его лучше других, знал в деле». – «Скажи ты. Ты узнала его суть, по-женски. Ты найдешь лучшие слова, чем я. Я злой».

И Маша вышла. Турищева скривилась и отвернулась. Логинов снова извлек свою флягу и протянул Балашову. Солодов увидел, взгляд его вспыхнул жаждой. Балашов выпил, за ним – Володя сам. «Пригубишь, боец?» – обратился он к Кате. Та с изумлением посмотрела на него, на мать, но та ее не видела. Тогда она перевела глаза на отца. «Но только пригубить», – согласился он. Кто есть эта девочка? Когда-то он прочитал у писателя Кундеры о типе современных ему женщин, когда одно существо в них переживает различные чувства, а другое – наблюдает. И Маша, и та же Турищева, и сам он, и Логинов, хоть они и не женщины, относятся к такому типу людей. Миронов был другим, Раф другой, другой был Кошкин, а они – такие. Интеллигенты. Но Катя? Она не такая. Не такая, как они, и не такая, как Миронов. Она не наблюдает. Но она и не переживает так, как они. А как? У Балашова не было ответа, но возник вопрос по отношению к человеку, которого он, оказывается, уже давно не знает.

Маша заговорила. Кеглер был такой, какой была Москва. Чем-то интересовался, что-то пытался показать окружающим, занимался карьерой, любил мать, любил женщин, сильно пострадал за свое честолюбие и за свою вселенскую наивность, но остался человеком и… Она не успел договорить. Среди провожающих произошла возня, крики. Отвлекло и Машу, и ее слушателей следующее. Человек в одежде работника подъехал к соседнему участку и занимался там травкой. Логинов обратил на него внимание из-за необычного памятника, возвышавшегося над землей. Тонкая белая стелла с профилем женщины, красивой и инопланетной. Высокий чистый лоб, прямой идеальный нос, низко посаженный единственный огромный глаз. Владимира озадачило то, каким образом скульптор сумел добиться, чтобы лицо отовсюду выглядело в профиль… Ему еще пришло на ум, что у умершей должен был быть действительно любящий муж, тонкий человек. И работник в черной грязной робе, в грязных кроссовках, в заляпанных штанах вызвал раздражение и не выходил из его головы. Мешал, одно слово. Когда эта помеха, это пятно двинулось в его сторону, Логинов ни о чем не подумал, а только подобрал живот, невольно напрягся. И обернулся. Работник стоял за Балашовым, подбородком едва не касаясь воротника его куртки. Опытный глаз вычленил едва заметное движение руки. Да, Логинов ни о чем не подумал, его тело само собой совершило прыжок, а ладонь впечаталась в то место темного пятна, где оказался нос. Шило успело проникнуть под покров куртки и войти в мышцу, прикрывающую почку, но, не успев достигнуть цели, вылетело наружу, повинуясь движению руки его владельца. А владелец упал с разможженной переносицей. Ему еще повезло, что Логинов, будучи намного выше, пробил сверху, а не снизу. Шило было не простое, а двойное, спаренное, и Балашов тоже упал сперва на колени, а затем – на спину, изумленным лицом в небо. Упал он не столько от тяжести раны, сколько от неожиданной острой боли. Маша осеклась, в публике возник переполох. Пока Логинов возился с нападавшим, крутил руку, проводил болевое задержание, Катя замерла над отцом и не могла решиться нагнуться. Ей была странна она сама. Она испытала жалость к изумленному человеку, лежащему перед ней. Жалость, которая, как она догадалась сердцем, и есть любовь. И еще она ощутила себя русской. Русской, но не из тех, про которых твердил Герман Палыч, а женщиной, что ли? Женщиной-женщиной? И эта Катя испугалась самой себя, а потому не сразу пересилила страх нагнуться и поцеловать отца, обнять, спасти живой водою… Но, позвонками учуяв движение матери, бег матери к ней, к ним, все-таки присела, подняла голову отца, зачем-то коснулась губами лба и тут, вспомнив уроки тактической медицины, быстро стянула с себя куртку, свернула валиком, запихнула под затылок. Расстегнула куртку отца, ощупала тело сверху, снизу, нашла место на спине, где сочится кровь, прижала там кепкой. Все. Что она еще может сделать? Еще она строго одернула Машу, когда та, а за ней другие, сгрудившись вокруг раненого, засуетились, стали его ворошить, тормошить. «Отойдите. Нужен врач. И скорая помощь». Тут и Логинов подал голос, ее поддержал. «Кто не врачи – отойдите. Она умеет». Коленом он прижимал преступника к земле, но тот и не трепыхался, только постанывал от боли. Руку его Логинов так и держал на глубоком заломе. Эти слова Дяди – «она умеет» – в ту минуту отпечатались в Катином мозгу и отозвались благодарностью в ее душе. Позже, когда в Боткинской больнице, куда привезли Балашова, в приемном отделении хирургии Войтович-старшая спросила у Войтович-младшей, откуда у нее навык (она имела в виду другое, откуда в ней взрослое, но сформулировала так), Катя и тут поняла верно. Она пожала плечами, хотя могла бы ответить. Логинов, который тоже был при этом, вынул из кармана леденец и протянул Кате. Он примчался на такси из полиции. Маша не знала, чему удивиться больше, новой дочери или новому Логинову. Кто из них на кого больше повлиял? Задумалась она, конечно, о себе. Вот Балашов, раненый, несчастный. Оказавшийся в истории. Опять – в истории. Хотя врач сказал, что ничего опасного, почка не задета. Амбулаторка по большому-то счету. Зашить, до утра подержать, посмотреть, нет ли инфекции – и домой. Как после лапароскопии. Так бы и выперли, да Логинов им наплел что-то про Балашова и коньяка пригубил с доктором по-свойски. Умеет, черт старый. На два дня полежать под присмотром уломал «шприца»… Значит, Игорь снова прежний, он тот, каким его когда-то слепила она, своими руками, своим воображением, своим вложением ресурса время-любви. Так она считает. В ней снова пробудилось тепло, когда она увидела его раненым и сейчас, когда везли на каталке в кафельные недра госпиталя. Снова то же самое? Возвращение в прошлое, спросила она себя? И ответила – никак нет. Тепло есть, оно ощутимо, оно обнаружено и локализовано. Оно – в груди. Не в животе. Не там, немного пониже живота, где у нее теплеет от сочувствия с любимым человеком. Но, может быть, она более вообще не способна ощущать тепло именно там? Маша Войтович – женщина, способная силой воображения представить себя в ситуации не только прошедшей, уже испытанной, не только отыграть назад, но заглянуть вперед. И, сидя рядом с дочерью, рядом с Логиновым, она рискнула представить себя вот так же, но, если увозят не Балашова, а мужчину, только что протянувшего дочери леденец. И удивилась, как просто устроена жизнь. Нет, не вся жизнь, а ее чувственная изнанка. Она – как изнанка брюк или платья, стежки широкие, заметные. А вывод один – женская жизнь в ней жива… Она представила себе, как они сейчас вместе поедут к ней домой или в кафе и помянут Пашу Кеглера как следует, без всяких Турищевых – эти, поохав, сразу уехали отмечать. Но Логинов отказался: «Не могу терять времени. Надо разобраться. Метнусь обратно в полицию. Потом еще кое к кому. Отзвонюсь». И уехал.

Катя придвинулась к Маше поближе и спросила:

– Тебе он как?

– Скучный он, а с ним не соскучишься. Такой он, этот Дядя. Еще ответим с тобой за леденец, – с преувеличенным раздражением в голосе отозвалась Маша. Но Катя в искренность раздражения уже не поверила. Ей понравилось становиться женщиной, угадывать, идти по следу матери.

– Мама, а отец теперь у нас будет жить?

– Полечится и уйдет. Согласна?

– А куда уйдет?

– В астрал, дочь. Квартиру ему снимем. Где-нибудь в Химках или в Балашихе. Пока работу себе не найдет. Поможем. Будет к нам в гости приезжать. А мы – к нему. Ты согласна?

– Если ты согласна, то я тоже согласна.

Машу, несмотря на ужасы прошедших дней и часов, окатила волна счастья от таких слов. Она не стала смущать дочь своим женским знанием, что эти события – только начало чего-то другого, грозного, того, что тянется к их горлам с запада от Москвы, как едкий дым упущенного пожарища. И что ему, грозному, окно отворит мужчины, который ей сейчас нужен больше других мужчин… Это и есть судьба, которую девочки склонны путать с любовью.

Человек из группы Абдусалама, который был отправлен им издалека снимать происходящее на похоронах Кеглера, вернувшись, рассказал и показал, как оно было. Абдусалам мог гордиться тем, что его расчет оказался верным, ему удалось выманить Балашова из его убежища, где бы оно ни находилось. Но в другом он просчитался, нет, не просчитался, дело в ином – ему не сопутствовала удача. Выполнить вторую задач – убить Балашова сразу не вышло. А искать пути, чтобы добить его, теперь рискованно. Он попытался, и этого довольно. Нужно уметь распознавать знаки судьбы. К тому же имелся еще один повод остаться довольным проделанной работой. Компьютерная система, о которой ему в превосходных тонах рассказал Черный Саат, повторно была опробована и при подготовке к ликвидации писаки снова оправдала себя. Для нападения на Балашова по вводным и по месту действия – еврейскому кладбищу – она предложила наилучший путь к решению задачи. Исполнитель был завербован в той из бригад «партизанского ВПН», которая была собрана из бывших уголовников, а сборкой служит ненависть к жидам, губящим и губящим Россию. Система, сверив профили, указала на самого подходящего среди них. Как и с башкиром, для того, чтобы подвигнуть зэка на благое дело, на дело истинное и патриотическое, хватило той же техники, которую Абдусалам назвал быстрой профильной обработкой. Хватило техники и денег. Кто же мог знать, что исполнитель предпочтет нормальному ножу короткое шило… Но след, если и повезет кому-то из русских следователей, то опять выведет на создателей «партизанского ВПН», к тем, кто формировал бригады. Куда-то в Европу. Куда-то к кальтенбергам. Так что сам Абдусалам и его люди разными путями вскоре покинули Москву, не таясь, потому что грехов за ними не было, разве что кто-то из них подвел своего работодателя, менеджера кафе или домуправа при жэ-ка-ха… По большому счету, одно только всерьез тревожило молодого командира при прощании с ненавистным городом, с ненавистной ему страной. Из головы не шла запись нападения на писаку. Он пересмотрел ее много раз, прежде чем отправить в специальное облако и уничтожить носитель. Вот исполнитель подходит к Балашову сзади, это хорошо видно. Никто не оборачивается, никто не глядит на него, не следит за ним. Но откуда тогда взялся высокий седой дух, чем он свалил опытного сидельца? Абдусалама не покидала мысль, что дух заранее знал, чего ждать. Иначе как он мог среагировать? Телохранитель писаки? Нет, Абдусалам не мог найти никаких подтверждений такой мысли и оттого тревожился. Но новые дела ждали его. В Пакистане группа снова собралась вместе. Оттуда, не дав даже двух суток передохнуть, Абдусалама отвезли под Кабул, где его ждала встреча с Черным Саатом. Он все подробно изложил великому джихадисту, за одним исключением. Он не стал упоминать о своей тревоге, не поделился подозрением о телохранителе. Цель номер два спас случайный человек. Видимо, бывший опер или спецназовец. Таких в России – как грязи. Саата такое объяснение вполне устроило. Опять же Абдусаламу показалось, что вельможный боевик даже рад, что Балашова судьба оставила на потом, на сладкое…

Логинов из Боткинской вернулся в райотдел полиции. Дежурная, полная молодая женщина с красивым лицом, в ладной новенькой форме, ему объяснила, что попасть к следователю не выйдет, тот как раз уехал на обыск, а это – надолго. «Можете подождать, а можете оставить номер, я ему скажу, он отзвонится», – проявила она заботу о посетителе, в котором признала человека необычного и тертого. «Насколько надолго?» – уточнил он. Володя приглянулся дежурной, и она, прильнув к окошку, проделанному в бронированном стекле, поделилась с ним по секрету, что на самом деле суть не в обыске, суть в другом. Суть в том, что брат следователя уходит добровольцем на фронт. Бить Бандеру. Так что провожают. Скоро не ждите. «А брат тоже полицейский?» – спросил Логинов – «Что вы, брат – мирный, он в метрополитене работал. Всем депо провожают. Если метро сегодня засбоит, не удивляйтесь». Логинов последовал совету, ждать следователя не стал. И позвонил Рафу: «Нужно встретиться, срочно». – «Совсем срочно? То есть брать с собой виски?» – пошутил тот, но Логинов усугубил: «Балашова нашли и ранили. Наша давняя война вернулась, я уверен». Раф, однако, суроветь не желал: «Тогда требуется не виски, а много виски. Приеду».

Встретились в «Русском пабе», на Тверском бульваре. Дальний зал был пуст, и двое мужчин устроились там. Из динамика доносились слова песни, еще недавно знаменитой, а нынче попавшей в опалу. «Еду я на родину Пусть кричат – уродина // А она нам нравится хоть и не красавица, к сволочи доверчива, // А ну, а к нам тра-ля-ля…»

– Я считаю, как раз пора засучить рукава палачам. Без Смерша нам не справиться. Не пойму, кому нынешние служат, то ли немцам, то ли американцам… То ли теперь китайцам. Как считаешь?

Произнеся обычную свою крамолу, Раф пригубил с видом знатока кубанское красное вино. Хозяйка, красивая женщина на высоком сроке беременности, как раз убедила его попробовать этот сорт, если он любитель насыщенных полусухих. Володя на уговоры не поддался, он остался верным крепкой укроповке. Ну и горячее – щавелевый суп с говяжьей тушенкой… На Володю по пути из полиции напал зверский голод. Сказались и переживания, и водка без закуски. Поэтому и он не стал спешить с тем разговором, ради которого приехал на встречу. Но и оставить без ответа пассаж о Смерше не мог. Он возразил – Смерш только тогда становится скальпелем, когда он в руках хирурга, а не мясника. Смерш в руках казнокрадов – это нож мясника, обращенный против их противников, в том числе против честных чиновников, честных офицеров, честных следователей. Но Раф стоял на своем твердо, с бокалом крови в руке.

– Лес рубят… Другого пути человечество не изобрело. Только авгиевы конюшни. И только Смершем.

Поели, попили. Поспорили. Споры все о том же, и не в первый раз. Наконец, Логинов заказал графин водки, вторую рюмку и груздей.

– Вино и разговоры – это пенсия отставника, Раф. Давайте помянем Пашу Кеглера и вернемся к нам и к нашим баранам. Балашова чуть не зарезал какой-то штырь. А он, по сути, первый раз из Пашиной квартиры высунул нос. Случайность? Не верю.

Но Раф снова проявил несговорчивость. Поминать Кеглера и сочувствовать Балашову он не пожелал. Кеглер – тот вообще был «не наш» и «мутный казачок», а Балашов раньше числился в нормальных парнях, пока Миронов с Машей его окантовывали, а потом скурвился… За что согласился выпить старый воин – так это за благополучие Маши, и не дай бог кому-то покуситься на это благополучие… Таким поворотом Володя немедленно воспользовался. «Вполне может и ей прилететь, и я о том. Вижу риски для всех нас», – вывернул он сразу в свою колею. Раф действительно сосредоточился и выслушал опасения и соображения человека, которого он с определенной скидкой мог назвать младшим товарщем. И младшим-то, после семидесяти, людей из поколения, рожденного в шестидесятых, уже не назовешь – столько выдалось общих с ними переживаний, так что не младшие, а просто современники. И с товарищем – тоже натяжка, если по «балашихинскому»[141] счету. Товарищ – это был Миронов. Товарищ – это Вася Кошкин, хоть они и были в последние пару десятков лет как кошка с собакой. Товарищи – это боевые, это из ордена воинов, которых уже нет. А почему нет? Вот об этом «почему» Раф высказал свою точку зрения, когда Логинов закончил с опасениями и соображениями о бесполезности и даже вредоносности допущения присутствия случайных факторов в цепочке событий вокруг Балашова. «Есть люди такие, которые сами собой мало что могут представлять вроде бы, но у них предназначение есть, и предназначение высокое. Они маркеры, они оказываются возле воронок истории. В ее особых точках. А вблизи них случайностей уже нет. Это знают математики. Если изъять время, то там – порядок и только порядок. Это двойственность динамики и статики в истории, и она непосредственно касается сейчас и Войтовичей, и меня, и страны. Как-то так. Наш с тобой опыт это подтверждал неоднократно», – высказал свою мысль Логинов, решивший обойти неприятие нового Балашова новым Рафом. Заключил свою речь Володя вполне конкретной просьбой напрячь контакты в полиции и разузнать все, что можно разузнать о покушении на Игоря, чтобы самим начать шевелиться. «Никто, кроме нас… нас не защитит». И цели Логинов достиг, с этим Раф согласился. А уже после этого Володя все-таки заступился за Балашова. Мол, Игорь не один, есть миллионы тех, для кого жизнь утратила качество жизненности, а в жизни без жизненности «крымнаш» – это снег летом. Это смерть урожаю прекрасных плодов. Но в отличие от миллионов Игорь-то еще болен Россией, он не утратил нюха ко лжи. Он не поверил в главное, не поверил в Бучу… Логинов полагал, что этим доводом он побудит Рафа развернуться к Балашову лицом. Но вышло как раз обратное, Раф снова заговорил о Смерше, а потом – о той России, которой может болеть или не болеть Балашов и которой он, Раф, точно не болеет. Эти слова поразили Логинова, которого, как он сам считал, уже трудно чем-то поразить. Тот Раф, который сам, лично, участвует в волонтерских курсах, учит, дает деньги на снарягу и на медицину парням «на ленточке» – он-то не болеет? В такой грозный час? Логинов потребоваал объяснения, он посуровел, он призвал Рафа к ответу. Смуглое холеное лицо Шарифа сморщилось, будто на зуб попал стручок узбекского перца.

– Я помогаю своим. Только так, Владимир. А страна сейчас – это абстракция. Это колода карт с интересами тузов, королей, их дам и валетов. Вплоть до шестерок. Раскладывали пасьянсы, сейчас играют в преферанс и в покер с такими же, только не русскими. Это без меня. Я сам по себе.

– Так не бывает, ты же знаешь, жить в обществе и быть от него свободным нельзя.

– Это большевистская парадигма. Я ее не приемлю. Можно. Свобода не есть независимость. Свобода – это торжество духа над станком, который формирует карты в колоды. Над принципом, по которому делятся картонки на масти. Запомни, Владимир, моя родина – это Вторая Вилла в Кабуле. Я знал, зачем, за что и с кем. А сейчас не верю. Делаю, что нужно, ради оставшихся своих. И думаю, как заработать деньги, потому что по-прежнему интересуюсь женщинами. Мой буддистский свободный дух таким образом преодолевает гравитацию возраста. Потому что если болеть за Родину по-твоему, а не по-моему, то нужно, согласно логике, стать хотя бы тем, кто раздает карты. Но тогда, по твоей логике, свободу может принести только новый Сталин, который сумеет воссоздать силу и идею силы, без которой другие силы и идеи сил не позволят себе метать карты. И в которую – идею, я имею в виду, поверим мы с тобой, и твой сын, и Войтович-младшая, и вон те девочки, которые вообще ни во что не верят, кроме какого-нибудь Моргенштерна.

И Раф указал на компанию, расположившуюся в зале, пока они вели беседу. Володя примотрелся и вслушался. За столом сидели трое. Две девочки, по всему – студенточки, дочки состоятельных родителей, расспрашивали третьего, записывали на диктофон. Его абсолютный затылок, чернокруглый, лишенный выпуклостей и выемок, не оставлял сомнений – он принадлежит молодому китайцу. Судя по вопросам девочек, их визави – чуть ли не Стив Джобс и Билл Гейтс в одном лице. Одна из студенток лицом напомнила Машу. Машу в молодости. Еврейская девочка из хорошей семьи… «Как тебе наши московские рестораны?» «Как тебе преподавание кибернетики?» «Сколько тратят у вас родители на учебу в хорошем вузе?» «Сколько в Шанхае зарабатывает молодой айтишник?» «Женам мужья дают самим ездить в Европу?» «А как у вас относятся к иностранкам?» Китаец давал ответы на бойком русском языке, быстро-быстро перебирая гласные и густо перемежая речь матерными словами. Девочки хихикали в ладошки, но не просвещали иностранца в чистоте речи и мыслей.

– Видишь, Владимир, прототип кумиров нашего будущего, если не появится прототип Сталина? Не наше будет наше будущее. Устраивает тебя?

Логинову подумалось, что Раф гораздо больше может сойти за отца Мирвайса, нежели он сам. Смуглая кожа, глаза такие, что не поймешь, что он там замышляет на самом деле. Раф упомянул о Мирвайсе просто так? Или не просто так? Даже если просто так, то попал иголкой в самый нерв. Сын недавно в разговоре сказал, что его чудная подруга намеревается ехать в Шанхай, продолжить учебу там… Или в Гонконг… Интересно, а как будет утренняя звезда по-китайски? По-немецки это «моргенштерн». А по-казахски – Чолпон. Совпадение? Логинов встал, перешел по диагонали через зал к компании и сделал китайцу замечание. Здесь, в Москве, материться публично закон запрещает, а перед женщинами – правила приличия.

Китаец оборотил лицо к Логинову, и тот увидел перед собой, на вид, ребенка-переростка. Не мигая, ничего не выражая своим лицом, переросток зыркал снизу вверх.

– Мой папа тоже сердится, когда грубят. А Юму – в кайф, он очень быстро учит языки. Он знаете кто? – пояснила одна из девочек, та, которая напомнила молодую Машу. Вторая рассмеялась.

– Знаю. На китайца похож. А если в Шанхае ты как иностранка нарушишь их правила поведения, он тоже будет смеяться, ваш вундеркинд?

– Ой, я в Шанхай не поеду. Я собираюсь в Англию или в Германию. А там можно хоть что говорить, там демократия. И мата там нет, все шайсе и шайсе. Бульшитт.

Спутница снова рассмеялась, но уже, похоже, не над словами подруги, а над Логиновым. Встал тут над ними дурнем, старый совковый пень. Раф тоже усмехался, оставаясь за столом, попивал кубанское вино. Выручил китаец.

– А я знаю, что голос мой очень звучный. Звук такой. Меня в оперу звали петь, но я не стал петь в опере, потому что я сделался начальником большой компании. Это интереснее, чем петь на сцене, – обратился он к Володе. Его речь была сопровождена таким витиеватым матом, на который Логинову не хватило бы фантазии.

– А как же ты поедешь в Германию, если сейчас русских не пускают в институты, если их выгоняют? – уточнил Логинов у девушки.

– Это все шняга, пропаганда. На край – через Израиль.

– А папа одобряет? Оплатит?

– Мать его уломает, – уверенно ответила девушка.

– Ну ясно. А на что учитесь?

– На международной журналистике. Нам здесь тухнуть грех.

– А чего же в Шанхай не поедешь? Вон какой гость, в опере мог бы петь, фирмой командует, вундеркинд опять же, – нашел Логинов нужную ноту, чтобы выйти из положения. И верно, почему-то этот вопрос смутил ее, да и подруга, вместо того, чтобы рассмеяться, отвернулась. Один Юм так и глядел на Логинова в бесстрастной гордости тем, что отверг оперу ради большого бизнеса. «Какая-то у них с ним своя тайнопись. Все всегда не такое, каким кажется», – подумал Володя.

– А он, кстати, женат?

Теперь та, которая напомнила Машу, отвернулась, а вторая ответила коротко, что очень даже не кстати. В голосе ее прозвучала укоризна. Логинров вернулся к Рафу. Тот заключил мизансцену китайского театра неожиданным выводом. «Хорошая была разведка. Я бы в оперативных целях продолжил бы знакомство с девушками. Очень перспективный китаец Юм, надо его пробить». Володя всмотрелся в лицо старого знакомого, но не смог ответить себе на вопрос, шутит ли тот, или действительно взял след в интересах собственной коммерции. А еще он осознал, что совершенно не представляет себе личной жизни этого человека. Жена? Любовница? Молодая любовница? Много жен?

– У тебя есть племянники или племянницы?

– Указываешь на противоречие? У буддиста нет родственников, а у татарина всегда есть племянники и племянницы, даже если он о них не знает.

– Это у воров в законе нет родственников.

– Это почти одно и то же. Путь есть дао, и дао – это все. А остальное не имеет сущностного значения. Ничего не имеет значения, если не несет в себе дэ, а оно – связь с дао.

Вот тут, уже вглядевшись в самую черноту зрачком, как вглядываешься на неспокойном море в даль горизонта, чернеющего тучей ли, ночью ли, Логинов распознал искорку насмешки. Слава богу. После этого можно было поесть, допить, и дальше отправляться по своему пути. Искать связи великого с личным. Личным стало покушение на Балашова.

Раф не заставил Володю долго ждать, и по прошествии двух дней они встретились вновь. Шариф приготовил Володе два сюрприза, один ярче другого. В новом ресторанчике She, что на Белой площади, Логинов появился первым. Модная девочка с выстриженным затылком отвела к столику, заказанному на троих. Узкий проход, экономия места, японский стиль. Молодой человек, «под японца», положил перед ним меню. «Закажете или будете дожидаться?» – «Матсу котоха хайбоки су ру кото десу». – «Что, простите? Чай с мятой?» – «Нет. Ждать – это потерпеть поражение. Это по-японски». – «А, ну я так и понял». И ушел обиженным в лучших чувствах. А Логинов пожалел, что не заказал ни чаю, ни пива, ни каких-нибудь суши, потому что, во-первых, Раф опаздывал и опаздывал, хотя это не в его привычках, а, во-вторых, Раф предупредил, что банкет – за его счет. «Довыпендривался», – уже корил себя Логинов, голодный как волк, и тут появился Шариф. Он был не один. Он вел за руку девушку. В ней Логинов признал одну из недавних спутниц китайца Юма. Не ту, которая напомнила Машу в молодости. «И на том спасибо», – про себя пробурчал Володя, чтобы как-то скрыть свое изумление. «Ксения, хотя вы виделись», – представил девушку Раф. Хитрые и недобрые глаза его искрились. Как уселись за столик, подплыл официант «под японца». Обошел Логинова – и к Рафу. Поесть-попить? Сделали заказ. Девочке – коктейль, мальчикам – виски со льдом. И суши с сашими, а как же… А еще терияки. Или якитори. По-нашему – курочкина грудка. Раф был прекрасен, в добром духе. «Аригате. Спасибо. Табемондо ха йорокоби десу». – «Что, простите?» – «Еда – это радость, молодой человек. Несите». Официант совсем пал духом и поплелся к другому столику… Тогда пришел черед для другого сюрприза. Раф выяснил, кто напал на Балашова. Да, Логинов, конечно, рассчитывал на связи Шарифа в полиции, но все равно удивился. «Синяк, сиделый. Из антисемитских побуждений. Эксперт утверждает, что если бы не твое вмешательство, то убил бы. Ткнул точно в почку, а повторным бы, вероятно, во вторую. Выявлено его участие в интернет-группе таких же углов-юдофобов. За великую Россию без евреев. Так сказать, клуб по интересам. Сейчас такого много будет, ввиду исторически сложенной склейки между патриотами и антисемитами. А сложили британцы. Думаю, они сейчас люто начнут раскручивать наших патриотов на недовольство ввиду „успехов“ в Харькове и в Херсоне». Логинов для порядка кивнул на девушку, мол, с чего это опытный дядя при чужих о таком? Тот отразил укол. «Пусть вникает в реалии настоящего мира. Они интереснее, чем всякие виртуалы Юмы. Правда, Ксения?» Девушка кивнула. Нынче она выглядела куда красивее, чем при первом знакомстве. «Только так и спасемся, Владимир, только так. Красота спасет нас. А серьезное отношение – их». И только отстреляв в Логинова этот пассаж, Раф сообщил главное: «ментовские» оказались дотошными, попытались взломать код юдофобской группы в телеге. И не смогли. Тогда кто-то в управлении «К» вспомнил, что на днях о похожий кодешник они уже обломали когти, а потом дело забрали себе фейсатые. Вот такая история. «Кто конкретно забрал? Ты, Логинов, нахал. Я бы использовал другое слово, но ради прекрасной дамы и чистоты литературного языка, за который давеча ты ратовал и благодаря которому прекрасная дама Ксения за нашим столом – промолчу».

Владимиру еда стала совсем не интересна, и он собрался раскланяться и заняться полученной информацией. Однако Раф упредил его намерение и заказал еще виски. «Час, проведенный со старым товарищем и в близости с юным созданием женского пола, кормит год. Я тебе напоминаю это, потому что в Европе ты мог об этом позабыть».

Логинов отметил, что Раф все больше и больше приобретает черты Андрея Андреича Миронова. И остался. Вытерпел рассуждения о поколениях. Раф кокетничал, хотя вел разговор серьезный. То и дело он приглаживал ладонью волосы на лысеющей макушке. Логинов впервые обнаружил у него такой жест. «Все нужно начать с нуля, как будто не было страны и не было народа. Вот так, как будто есть язычники, их много, есть другие, верующие, неверующие, из разных племен, есть золотой телец, есть поклонники идола моды на свободу. Есть каста небожителей, но нет события, которое всех бы свело над общим знаменателем. А пока его нет, действует закон разъединения. Все подвержено деградации, пребывая в иллюзии эволюции. Нужно кровосмешение, мы должны перемешать кровь нового поколения деградантов. Нельзяч допустить разделения на касты. Для нас трансгендеры – смерть». Логинову казалось, что рассказчик захмелел и говорит глупости. Но девушка, как ни странно, слушала, приоткрыв губки. Скучно ей, что ли, со своими, молоденькими? Чем он ее взял? Загадка. Когда в рассуждении Рафа возникла курительная пауза, девушка обратилась к Володе. «А правда, что вы долго жили в Европе? Круть. И зачем вернулись?» Тут и его понесло, виски дал о себе знать. Он сообщил, что по Европе не скучает, что конец ей, а сын у него – из Афганистана. «Из Афганистана? Правда? Вы там тоже были? Интересно? Там пустыня?» Логинов подтвердил, да, пустыня Гоби. Верблюды и китаец Юм. Девушка огорчилась: «Вы меня не воспринимаете серьезно. А мне с вашим другом интересно. Вы тоже интересный, только…»… Она не стала договаривать, или не подобрала слова. «Какой?» – «Ну, типа, другой». – «Душный? Так вы сейчас говорите?» – «Нет как раз. В пустыне были, в Европе были. Не душный. Как сказать? Ну, типа, как ледокол. Идете куда-то своим курсом, а мы, типа, такие, как я, – льдины». – «Вы – льдины? Это образ. В вас есть талант. Но вы знаете, как выглядит ледокол?» – «Зря вы так. Мы много знаем. Нас в Петербург в музей Арктики и Антарктики водили. А мой дедушка геологом работал. Я, может быть, тоже хочу в Афганистан». – «Он там был, а мы там – до сих пор», – это вернулся Раф. Курение его освежило. – «Где был?» – «В Афганистане». Девушка удивилась: «Вы там – где? Почему вы там?» – «А я все еще на Вилле, с Андреичем. В декабре семьдесят девятого. Я под Термезом, в январе восемьдесят девятого». Девушка снова удивилась: «Почему так? Что за фишка там?» Видно было, что Шариф сумел-таки заронить в нее зерно любопытства к собственному прошлому. Как он это сформулировал? Кровосмешение? Он такое кровосмешение имел в виду? «Потому, Ксюшенька, что там я был настоящим советским человеком, и теперь я там все еще есмь настоящий человек, с верой, надеждой, с царем в голове и с автоматом на плече. Кстати, Владимир, я топором и лопатой тоже не брезговал».

Логинов нашел возможность улизнуть от Рафа, когда тот увлекся объяснениями, что такое был и что именно теперь есмь Советский Союз. Ксения поцеловала Володю на прощание в щеку, и щека запомнила прикосновение теплых губ. Девушка с выбритым затылком, перехватив гостя у двери и забрав номерок для гардеробщика, поинтересовалась мнением, вкусно ли, понравилось ли господину? Эта, с выбритым виском, была холодна, ладонь как льдинка. Да, вкусно. «Вкусно, почти как на Чиккен-стрит в Кабуле». Девушка отшатнулась от него. А на улице в лицо ударил колючий ветер. В мае так бывает, стаявший снег оставляет острую пыль, которая не по силам дворникам. Она под силу только ветру. Очки не выручили, пылинка угодила в глаз. Больно. Он замер под стеной старообрядческой церкви. Развернулся спиной к ветру, лицом к белой извести, снял темные очки, стал тереть глаз. Боль остановила его, спешащего по важнейшему делу, знавшего вроде бы, как быть. Сербов, Балашов. Собрать все сведения в один котел, а после этого провести консилиум. Раф подсобил как следует, и теперь нужно лепить версии по-горячему. Но осколок зимы попал в глаз, и человек замер. Вдруг ему, седому дяде, господину своей судьбы, до нытья в животе, до дурноты захотелось молока. Молока из стеклянной тары, из той советской бутылки с серебристой крышкой из фольги, с кружком сливок, который можно было снять ножом или указательным пальцем и слизнуть языком. Жажда выпить молока. Какая связь с ветром? Какая связь с Афганистаном? Какая связь с его делом? Ясно какая. Так же ясно, как ясны слова Рафа о том, почему он до сих пор «там», на Вилле. Логинову подумалось невеселое. У него нет друзей, и друзей уже не приобрести. Друзья приобретаются или в молодости, в юности, в классе, или во взводе, во дворе. Когда было испытание, где спиной к спине. Мог бы остаться в друзьях Балашов. Но – нет. Годы развели? Слабое объяснение. Вспомнился полковник Курой. Между Логиновым и афганцем – тоже годы. А он – далекий друг. Так его продолжает воспринимать сам Володя Логинов-Лонгин…

И Логинов махнул рукой на прежний свой план. Он отъехал от центра, на «Войковскую», нашел там «Перекресток» в огромном торговом центре, купил рогалик и молока в стеклотаре, вышел на воздух, присел на скамейку, выпил залпом всю бутылку. Не смог оторваться. Откусил от рогалика, надломив хрустящую корочку. Остаток положил в хрустящий бумажный пакет. Зажмурился и так сидел долго. Ветер стих. Светило солнышко. А ему примерещилась звездная ночь. Но не просто ночь. Это был планетарий. Он был там давно, еще школьником. Советским школьником. Тогда еще едва миновала четверть века, как окончилась страшная разрушительная война. А он мог рассмотреть в телескоп Венеру. Утреннюю звезду Чолпон.

Логинова за плечо потеребил полицейский:

– Мужчина, распивать в общественном месте не положено. Вернее, штраф положен.

– Это молоко. Из «Перекрестка». А это – рогалик. Хочешь?

Взгляд молодого сотрудника выразил сомнение. Тогда Логинов протянул под нос бутылку:

– Молоком же пахнет. Не забыл запах?

– Извините. Вы иностранец, что ли?

– Типа того. Афганец я.

– А, понятное дело. Тогда извините. Ваши обычно в парке Дружбы собираются. На Речном. Отдыхайте, товарищ.

И, уже отойдя, вернулся.

– А верно говорят, что мы сейчас как тогда?

– Поясни. Что ты понимаешь под «тогда?»

– Ну, типа, тогда зашли бодрым маршем, а ушли, поджав хвост, потому что кое-кто предал.

Логинов встал, оправился. Хотел напомнить парню, что тогда главными союзниками моджахедов были Китай и Иран. Но не стал произность это вслух, сочтя, что тот не поймет связи с «теперь». Всплыл в памяти Раф перед Ксенией, тоненькой березкой.

– А сам как считаешь?

– А я что, мое дело такое…

– То-то и оно. А я, как тогда, так и теперь собрался на Венеру. Так что я уж точно с поджатым хвостом не уйду.

Сержант отошел. Видно, счел Логинова не вполне в себе человеком. Таких и прежде было немало, а нынче, после начала войны, стало больше, только поглядывай по сторонам. И прилично одетые – все чаще.

А Логинов вернулся в себя. Теперь – к Маше. У Маши отлеживается Балашов. По пути Владимир позвонил Сербову. И Громаде. Обоим. Мысль пригласить на консилиум профессора пришла ему в голову в связи с планетарием. С самим словом – «планетарий». Много далеких планет вместе. И Сербову, и Громаде логиновского «есть важные новости» хватило, чтобы в рабочий день оба без возражений согласились приехать на его призыв, в чужую частную квартиру…

– Что мы имеем на столе? – так, немецким оборотом речи, начал консилиум Логинов.

Балашов сидел за столом бочком, рана еще давала о себе знать. Сербов присматривался то к нему, то к Маше. Она старалась, чем могла, накрыть стол. Бутерброды, сладкое. Логинов, конечно, об этом не позаботился. Зато Громада пришел с тортом. Профессор не стал садиться, он встал спиной к окну, уперев бедро в подоконник. Через плечо Логинова он изучал двойной тетрадный лист, на котором под рукой Владимира появлялись квадратики, а в них – записи. Сербов не удержался и пошутил, мол, если окажется на столе картофель, то кто будет Чапаем, а кто из них – комиссаром? Никто не улыбнулся. На самом деле, увидеть профессора здесь он никак не ожидал, а тем более в одной компании с Балашовым, связи которого вызывают большие вопросы…

Логинов начал консилиум с того, что ему передал Раф. Представив Сербова как «разумного человека из Системы», он предложил Аркадию выяснить, кто из его коллег забрал у полиции дело Кеглера и попросил забрать себе дело «исторического человека» Балашова, пока другие не подсуетились. Что значит «исторический человек», Логинов не уточнил.

– Изложи ты, и пусть сам потерпевший пропишется, а потом я накидаю.

Логинов согласился с этим. Он заново пересказал то, что стало ему известно на тот момент. «Моя исходная точка – это интервью Кеглера, чьим источником был Игорь Балашов, который, слава богу и антимарксистским мистическим силам, присутствует здесь, а не лежит где-нибудь в другой части Востряковского кладбища, через дорогу от Кеглера, на „русской половине“. Так?» Игорь утвердительно кивнул ему. Тогда Володя перечислил основные пункты из интервью, которое ему самому поначалу показалось бессвязным набором суждений.

– Банкуй, – подтолкнул его Сербов. Вот тогда на листе бумаги возникли несколько прямоугольников, которые рассказчик расположил под двумя кругами с буквами ПК и ИБ. Балашов время от времени делал свои замечания сам или отвечал на вопросы от Логинова, а вскоре – и от Сербова. Даже Маша включилась в консилиум. Только Громада молча внимал им. О том, что он уже встречался с «разумным человеком из Системы», профессор не проронил ни слова. Наконец, Владимир соединил круги стрелкой. «Эта связь очевидна. Убийство и покушение – это связь. Сходство кодов – это уже след. Игорь, что там ты узнал в Лондоне и в Берлине, страдалец? Ты же там даже на шабаш айтишников проник. Как мой агент». Последние слова Володя адресовал Аркадию. Тот усмехнулся, мол, он сигнал услышал, но пока не поверил. Тоже мне, Судоплатов… «Как мой агент»… Тем не менее по отношению к тому, что исходит от Балашова, он удвоил внимание, и достал из кармашка блокнотик и карандаш. Он записал откровенный рассказ о его злоключениях. Игорь, воодушевленный тем, что жив, что идет на поправку, что за ним ухаживают Маша с дочерью, что Логинов озаглавил его «историческим человеком», был в изложении внимателен к деталям и красноречив. Дух его жизненности будто вынес гибель Кеглера за скобки. Но Сербова мало интересовали эпитеты и не впечатляли словечки, далеко выходящие за рамки нормативной лексики. В его блокноте появились имена Кайи, Разина и Алоисова, уже хорошо знакомая ему фамилия Крамарь, и даже красавчика по прозвищу Том, который не поленился примчаться за писателем и увезти из Кельна в Берлин. Имя профессора Рубика заносить в лист не стал, посчитав его случайным. Какой тут Рубик, когда есть Кальтенберг! Сербов подчеркнул жирно, со слов Балашова, что Кальтенберг не только формирует разные группы «подрывателей режима» в самой России с помощью какой-то особенной системы «партизанского ВПН», но возомнил себя Наполеоном и в ослеплении этой страстью уготовил Игорю роль летописца императора. Другой раз карандаш провел черту под записью о том, что в страсти по Кальтенбергу есть замысел и есть план. Сербов приготовился услышать самое существенное, но тут, как назло, рассказчик сбился. Он вспомнил про Бучу и, как заевшая пластинка, уже не мог сойти с этой дорожки. Буча раскрыла ему глаза, Буча – ложь, которая стала апофеозом той самой опасной лжи, которая принимается как самая правдивая правда. Такая ложь губит организмы… Но он, Балашов, сумел разобраться, и не все немцы – конченные, одна известная журналистка не смогла ему солгать, поэтому он отказался, и все такое, и снова-здорово. Про разрыв с Урсулой, которая не поверила даже, а ей как будто все равно, ее правда: что русские – хуже диких зверей. А то, что немцев ведут людоеды, которым не в падлу, да, не в падлу убивать своих же женщин и валить их в грязи, в мрази (так и сказал), – это ей никаким фактом не вдолбить. И опять Балашов вернулся к тому, как Буча стала точкой возврата, и вот он здесь, он даже рад, что ранен, потому как раной искупил свой грех заблуждения, как чьи-то грехи искупили мирные, убитые суками, подонками, нелюдями в Буче. Сербов постарался его столкнуть на новую дорожку, но тщетно. Выручил Громада. Строгим, даже суровым голосом он перебил раненого. «Замысел ясен, и Павел Кеглер в интервью как раз его остов отразил. За это поплатился. Он искупил, Игорь Валентинович, а не вы».

– Зачем вы так, Андрон Владленович? – попыталась вступиться за бывшего старшая Войтович, но тот резким жестом оборвал и ее.

– Кураторы Кальтенберга с помощью Бучи рассчитывали максимально расширить ресурс исполнителей и запустить два процесса – диверсионной, подрывной войны здесь и глобального осуждения России. Там и здесь. Подчеркиваю – повсеместно. Это исключение нас из Совбеза ООН, отвращение от нас Китая и Индии и отмена Ялтинского миропорядка. Их с пятидесятых годов не устраивала Ялта и победа Сталина. А второй вопрос в том, за что ведет борьбу сам Кальтенберг? Тогда мы поймем, кто и в какой степени его союзники, а также обнаружим их уязвимые места. В нелинейных системах лаг от союзничества до вражды, от качественного перехода параболы до седла может быть минимален. Как вы думаете, исторический человек, за что борьба? Раз вас так охарактеризовал Владимир, а его мнение стоит дорогого! – без малейшей доли иронии обратился к Балашову профессор. Тот задумался.

– А первый вопрос? – вклинился Сербов.

– Это очевидно. Первый вопрос – какой их следующий масштабный ход. Он неминуемо должен быть сильнее Бучи. Наполеон – это очень важно, очень важно, Игорь Валентинович.

– У вас есть предположение? – хором спросили Сербов и Логинов. Но Громада разочаровал, отвечать отказался. Рано делать предположения. И вернулся к Балашову: «Так как, что считаете?» Игорь, как школьник, у которого учитель спросил задание, поднялся, было, но снова сел от боли. Громада нетерпеливо взмахнул рукой. «Вот сидите, и говорите. Это очень важно». Логинов обернулся к нему. Не ожидал он от профессора такой жесткости. Не профессор, а следователь. «Не удивляйтесь, Владимир. Время дорого, и мысли дороги. Вы же не зря нас срочно собрали», – ответил на его взгляд Громада.

– Он хочет быть Наполеоном, но он умен и понимает, что Наполеоном может быть только назван. А в реальности он имеет шанс стать русским наместником в России, и то только шанс. Те, кто его могут назначить наместником, могут решить в пользу других кандидатов. Так я его понял, когда он сам мне рассказывал, что если не он, то страну дадут раздербанить на клочки украинцам.

– Он называл этих украинцев конкретно? – снова вмешался Сербов.

– Я сам видел одного. Очень страшного. Очень страшного. Он вел семинар для айтишников, которые обучены работать с системой Крамаря, но он – не айтишник, и с ним обращаются, как с каким-то спецагентом. Даже депутат Европарламента его боится…

– Какой депутат?

И Сербов снова вцепился в Балашова. Другие Аркадию не мешали, а Логинов тоже спешно чертил новые прямоугольнички и стрелочки, подглядывая в интернет для уточнений. Вот прямоугольник «Лагода», вот Европарламент, вот комитет по юридическим вопросам. Вот фонд Эберта, вот фонд Боша. Вот Крамарь. Вот бригады его «партизанского ВПН» в России. А вот и страшный, странный «спецагент», украинец Яго, о котором говорят полушепотом и у которого своя организация в Берлине. «Глобаль Тор».

Аркадий Сербов гнал бы дальше, но на Яго игла рассказчика снова запнулась. Игорь попытался объяснить нечто очень важное про Пушкина, но ему никак это не удавалось, словно кто-то лишил его прежнего куража рассказчика. Он стал запинаться, речь наполнилась «паразитами» и мычащими звуками «э-э-э» да «м-м-м». Сербов решил надавить, повторил резкий учительский тон Громады, но вышло только хуже, писатель сбился на замысел своего рассказа, замысленного рассказа про то, как солдаты защитили памятник Пушкину от фашистов, но не могут защитить Пушкина от вандалов, а вандалов формирует вот такой Яго. Но описать Яго Балашову никак не удается, потому что это не вполне человек, а какая-то машина… Машина, приспособленная взорвать в «нас» Пушкина. А Пушкин – это связь народного и культурного. Это мостики между историями, это история… Детство, отрочество, народ… Исток творческий…

Сербов не на шутку рассердился. История, истории, народ… Конкретно давай, про Яго. Этим он удивил и смутил Балашова, который как раз был уверен в том, что объясняет самое главное – как он выходит из творческого кризиса, в котором оказался после столкновения с тем самым Яго. Однако на защиту Игоря пришел Громада. Он напомнил о писателе Кундере, у которого герой рассказывает сыну, как цивилизация почти разрушила фольклорное искусство, но во время войны чехов как народ спасло обращение к забытым народным песням[142]. К истоку… Сербов вообще-то ничего не имел против Кундеры, которого даже когда-то почитал урывками, таская книгу с тумбочки жены. Ничего так, там, где про женщин и мужчин, даже понравилось. Точно пишет. Но тут уж Аркадий счел Кундеру совсем неуместным, добро бы Пушкин… Сербов припомнил чеху все и громогласно принялся громить либераста, диссидента, русофоба. Громада смешался под таким напором подполковника ФСБ. Однако вмешался Логинов. Он резко одернул Сербова. К счастью, в комнате появилось еще одно лицо. Катя вернулась из школы и зашла на гневный окрик Дяди. Ни с кем не здороваясь, она сразу обратилась к отцу вызовом: «Из-за Пушкина ругаетесь? Нашли из-за кого. Тормоз этот Пушкин. То, что вчера катило, сейчас не прокатывает». А глядела-то на Логинова.

– Уйди отсюда, двоешница! – прикрикнула на Катю Маша.

– Стоять, смирно! – возразил Логинов. Он вспомнил про Катиных знакомых из компании почитателей Германа Палыча, вспомнил про разговор об акции возле Пушкина.

– А твои прыщавые уже провели акцию у Пушкина?

Катя с укоризной взглянула на Владимира, но тот покачал головой. Нет, он договоренности не нарушал и матери ничего о ее делах не рассказывал. Она поверила ему. Маша, внимательно наблюдавшая за каждым жестом, каждым взглядом тех, кто находился в комнате, тоже догадалась не переспрашивать Логинова.

– Проведут. У нас слова с делами ни-ни, не то что у некоторых.

Кого Катя назвала «некоторыми», догадались только Логинов да Маша.

– Что за прыщавые? Какая акция? – насторожился Сербов, которому переглядывания здешних домашних были невдомек.

– А ты выполнил мою просьбу? Ведь так и не выполнил. Помнишь мой листок? Сперва выполни, а потом ерундой занимайся, всякими прыщавыми, – среагировал Логинов.

Аркадий сообразил, что Володя дает ему знак, сигнал, не выдавать его перед девочкой. Действительно, он не успел пробить ту закрытую группу в «телеге», название которой ему тот передал при первой их встрече. Сейчас его поразила неприятная догадка. А что, если и здесь – не просто группы, а какой-то хитрый код, похожий на те, которые уже встретились при нападениях на Кеглера и на Балашова? По взгляду Логинова он понял, что не ему первому это пришло на ум.

– А ты можешь уточнить, там, на листочке, был ВПН? – намеком, заговорщически, перекинул он вопрос Владимиру.

– Могу, понял, – коротко кивнул Логинов.

Катя, обнаружив, что уже не в центре внимания, напомнила о себе. Мол, акция давно состоялась, ждите следующих. Прыщавые себя покажут…

– Ишь ты? А экзамена мы не ждем? Может быть, мы знаем, откуда эпиграф «Береги честь смолоду?» Может быть, мы знаем, к кому «Клеветникам России» обращено? – напала на дочь Маша.

– Немцам, кому еще. Кляр[143], – огрызнулась Катя и вышла, хлопнула дверью.

– Зря ты ее так прессуешь, – очнулся Балашов.

– Она не болванка, а я не пресс. Я реагирую, и я устала от нее. А ты что молчишь? Ты же что-то знаешь и молчишь. Прыщавые – это того Сучкова ксендзы? – перекинула она Логинову искру спора.

– Кес ке се? – это уже Сербов. Он всмотрелся в Войтович-старшую. Эта тоже вроде бы умненькая интеллигенточка, как его жена, как ее подружки, а нет, какая-то она другая. С мозолями на сердечнике и сгоревшим маслом на движке, что ли… Маша выдержала, не отвела глаза.

– Акция, акция. Была антипушкинская акция, – вернул публику к делу Громада. Он отошел от подоконника и сел за стол. Все обратились взглядами к нему. Оказывается, ему около двух недель тому назад пересылали, сразу после 1 мая, перекинули пост, который не был замечен широкой общественностью. А там сообщалось, как группа школьников и студентов в черных майках совершила пробежку по бульвару, от памятника Твардовскому к опекушинскому Пушкину и обратно. На майках были надписи красным. На груди и на спине. «Пушкин – мраззз. Пушкин – смерть семейным ценностям и ЗОЖ». Обратно вернулись не все, у Пушкина пару дураков повязала полиция. Впрочем, сразу и отпустила как участников не политической, а оздоровительной акции.

– Сколько там было человек? – уточнил Логинов. Громаде это известно не было.

– Около ста. Есть фотография, – сказал Сербов.

– Ничего себе. И отпустили?

– А что с ними делать?

– Это не верный вопрос. Верный – это что дальше? Какая акция следующая? – поправил Аркадия профессор.

– Стойте, стойте! Как Катя это сказала? К немцам обращено? – вспомнил Логинов.

– Ты хоть от нее отстань с этим Пушкиным. Хватит одного меня, – вступился было за дочь Балашов, но Логинов от него отмахнулся:

– Погоди ты. Я не про Катю, я про немцев и про тебя. Ты что Кеглеру про немца рассказывал? И мне потом, той ночью?

– Про какого?

– Соображай! Того, который тебя об опасности предупредил. Который с неба возник. Который что-то про Афганистан тебе наговорил, про старых наших знакомых? Про боевиков-афганцев? Ну?

Сербов не сдержал возмущения. Тратим время драгоценное, при чем тут-то ваш нафталин? Еще Зимбабве приплетите или Вьетнам…

Но Логинов остался невозмутим:

– Во Вьетнаме не был. Игорь, давай, раскошелься.

Неожиданно его поддержал Громада.

– А что с Афганистаном? Я ожидаю объединения двух антироссийских фронтов. Это логично и предсказуемо.

– Точно, тут стратегия двух рук, – поддержал профессора Логинов, и они едва не приступили к интеллектуальному диспуту, если бы не начал давать новые показания писатель. К нему снова вернулся дар речи. Конечно, был Клагевитц, огромный добрый немец с такой же огромной бородой, в которую вплетены серебристые волокна. Он работал в Кабуле, он работал в Кундузе и встретил там осужденного террориста. Того самого, из Фрехена. Его выпустили талибы… А узнал немец о том, что осужденный террорист и Балашов встречались в прежней жизни, совершенно случайно. Вернее сказать, не случайно, а из-за одного давнего интервью или из-за балашовской книги, которую он презентовал в Кельне – точно он, Игорь, уже не помнит… Хотя нет, там речь шла о вере Игоря в торжество добра над злом. Да. Еще он тогда предложил организовать институт тонких явлений души и встроить этот институт в ООН, чтобы не принимать без его консенсусного согласия решений о войнах. Институт согласия. А в институт взять и бен Ладена, и Рабина, и Киссенджера, и…

– Что про немца? – рявкнул подполковник Сербов. Его красивые черные брови коротко взлетели вверх крыльями встревоженной птицы. Балашов, было чуть расправившися, сник, как ком из липового пуха, попавший под быстрый сильный дождь.

– Продолжайте, – попросил Громада.

…Да, появился немец с бородой. Но потом немец оказался без бороды, он сказал, что им предстоит спасти мир, и помог Игорю сбежать от Кальтенберга. Хотя Сам Игорь опасался не столько олигарха, сколько одноглазого Яго.

– Я уверен, террориста выпустили американцы. Это же наш иудей, из тех людей Назари, из-за которых нас всех чуть не отправили на небеса раза по три, – дополнил Игоря Владимир. Течение балашовской речи показалось и ему бесконечно долгим.

– Одного отправили, – с самым серьезным видом констатировал Громада, имея в виду Кеглера.

– Вы считаете, одно с другим как-то связано? Как? Чем конкретно? – оторвался от блокнота Сербов. Стало заметно, что именно от Громады он ожидает толчка, идеи, версии.

– Оно связано, и конкретно. Тем, что мы здесь, ваш знакомый на Востряково покоится, который лишнее рассказал. Вблизи особых точек не случается случайностей. Любая случайность там становится закономерностью хотя бы потому, что от нее очень многое зависит. Володя, я не сильно погрешил против ваших лемм?

Логинов поспешил согласиться, но, то ли из скромности, то ли из гордости, напомнил, что его леммы не на пустом месте возникли, и что случился у них с Балашовым в жизни такой исторический людовед, Андрей Андреевич Миронов, который создал три учения – о потусторонних антимарксистских силах, о дуге кризиса, которая пройдет от Каргила и СУАРа до Западной Европы и до Украины, и о преодолении случайностей. Его неслучайным образом взорвал один из этих самых террористов. Смертник.

Но ни Сербова, ни Громаду воспоминание о Миронове сейчас не заинтересовало. Профессор продолжил допрос Балашова:

– То, что вы узнали и рассказываете, Игорь, – невероятно важно, потому что я тоже исключаю случайности. Но именно по этой причине у меня возникло стойкое впечатление, что вы что-то позабыли рассказать. Мы до сих пор не знаем, зачем на самом деле было убивать Павла Кеглера именно Кальтенбергу или даже этому Яго. Я несколько раз прослушал его интервью, и он в нем пусть бессистемно, но изложил все то, о чем вы нам сейчас рассказали. Кроме, пожалуй, того, что афганские смертники – именно ваши давние знакомые. Вспомните, что-то должно быть еще, что можете знать вы и не выдал бедный Кеглер. Иначе зачем избавляться от вас? Напрягите память, пожалуйста. Все-все про встречу с этим Яго. Или с немцем. Хотя я допускаю, что потребуется гипноз – если у вас амнезия страха.

– Погодите, Андрон Владленович. Во-первых, это может быть не ликвидация, а месть… Кто-то писал, что советская власть мстительная, так у нас олигархи еще мстительнее, – предположил Сербов, но Громада возразил ему:

– Тогда мстили бы только Балашову.

Но Сербов не сдавался:

– Логично, хотя не обязательно. Хорошо. Тогда – во-вторых. Мы же исходим из того, что два покушения связаны друг с другом схожестью исполнителей. И там, и там исполнители – зомби из интернет-групп, использовавших при коммуникациях сходные коды нам неизвестной шифросистемы. И то, это если принять за верное информацию от твоего человека, Владимир.

– Вот ты забери дело и проверь, – бросил Логинов.

– Посмотрим. Забрать дело – это не плевое дело. Это посложнее, чем твою лабораторию облегалить. Так вот, если даже мы принимаем допущение, что твой информатор не ошибся, то у нас лишь подкрепляется предположение, что оба покушения – дело рук заказчика из людей Кальтенберга. Месть, кстати, за интервью тоже допустимая версия – Кеглер там о них много чего наговорил. Может, тут обратный ход, от него к Балашову. Выяснили, кто его источник, признали в нем предателя… да, именно с их колокольни предателя, – а как иначе? Ведь вам, Балашов, доверили суть замысла, вам доверили сокровенное, даже личное – наполеоновскую мечту доверили, причем «сам» доверил – а вы не просто в отказ, вы в бега пустились и к врагу, да еще – в прессу. А ведь наверняка пообещали хотя бы молчать. Так?

Игорь прикрыл веки: «Так».

– Аркадий, отстань ты от человека.

– Спасибо, Володя. Действительно, отстаньте. Вы его видите первый раз и в доме первый раз… – вслед за Логиновым вступилась за Балашова Маша. Зеленые глаза почернели. Но Сербов погасил наскок усмешкой в бороду. Он обратился к Владимиру, но глядел хозяйке прямо в глаза.

– Я приехал по твоей просьбе, Логинов. Ты назвал это консилиумом. Если врач-кардиолог при вскрытии называет состояние сердца и сосудов своими именами, разве его будут одергивать нефрологи и нейрохирурги?

Сербова решительно поддержал Громада:

– Вы совершенно правы, Аркадий, только так, только проблематизировать. Мы не знаем пока, мы не выяснили пока главное – это месть, или мы упустили или не знаем самого главного?

– Я обязан оперировать фактами или хотя бы версиями, которые я буду в состоянии обосновать перед… – он подобрал слово… – перед коллегами. Ведь некоторые тут требуют забрать дела у коллег… Пока ничего кроме мести не просматривается. Но это уже достаточный повод, чтобы беспокоиться за свою жизнь, Игорь. Я бы посоветовал уехать из Москвы в тихое место и не подвергал бы риску ребенка и жену, пусть бывшую.

Маша вспыхнула спичкой, едва не выронила чашку из рук. Укол пришелся в больное место. Вздрогнул и Логинов, вздрогнул и Балашов. Как так вышло, что это простое соображение не пришло в голову раньше? Тем временем Громада и снова поддержал и обошел Сербова:

– Вы совершенно правы. От того, обнаружим ли мы причину явления и сможем ли предъявить его развитие, зависит жизнь. Так и до́лжно быть у ответственных мыслителей и вообще у ответственных работников. Для настоящей победы над новой фашистской Европой нам необходим прорыв и люди прорыва. Люди прорыва – это люди служения, но не русский имперский чиновник, и даже не русский генерал, а советский генеральный конструктор. А кто он, что за тип? Это человек, который на вопрос Сталина или Берии, что ему нужно, чтобы осуществить полет в космос или в снежной пустыне поднять завод или создать новую индустрию ядерной бомбы, отвечает: нужна свобода действий для замысла. «А чем ответишь, если не справишься?» «Отвечу своей жизнью». Так понимается свобода человека прорыва. Поэтому мы с вами здесь, все должны отвечать жизнями за ошибку.

Громада не вложил в свою речь никакого пафоса, но присутствовавшие в комнате мужчины, такие разные люди, ох как чувствительные к чрезмерностям и к фальши, ощутили, напротив, искреннее – слова «все должны отвечать жизнями» имели в устах профессора изрядный вес. Стало не по себе. Сидящие в комнате переглянулись. В глазах – один вопрос: «Только я ощутил, я ощутила холодок по коже?»

А Громада тем временем продолжил:

– Но я предлагаю другой подход к фактам и к версиям. Попробуем допустить, что мотивом может быть не месть олигарха «бедному Евгению», а то, что наш главный носитель информации не вспомнил. И я допускаю, что он не из-за плохой памяти что-то позабыл.

– А что, по умыслу? – съязвила, не сдержалась Маша.

Но теперь Сербов поддержал Громаду.

– То есть вы предлагаете заменить дедукцию индукцией?

Громада хлопнул в ладоши:

– Можно так посмотреть на вещи. В той иерархии, которая организует высокие формы сознания, решения действительно сложных, экзистенциальных вопросов не находятся на пути снизу вверх, а приходят, спускаются сверху вниз. Для вас, Аркадий, это не должно быть новым, я видел у вас крест на груди. Но я не имею в виду, что Всевышний нам подарит версию. Я имею в виду, что Платон был близок к истине, когда утверждал, что идеи уже состоялись и приходят из эфира. И Пушкин с нами – не случайно. Мы попали в сложное пространство сознания, где ответы уже есть.

– Я настаиваю на более конкретном пояснении…

– Ну, смотрите. У Игоря Валентиновича случилась блокада после чего? После столкновения с существом «Глобаль Тор», да еще с именем-символом. Яго – это и Яга, и мавр, превративший любовь в ненависть и в Смерть. Столкновение произошло из-за Пушкина и из-за русского. Этот Яго оказал такое воздействие, что Игоря Валентиновича даже стало тошнить от Пушкина! В метаполе, ну, то есть в иерархии форм сознания, есть вложенность историй – это факт важнейший. Важнейший факт – что они решили нас окончательно уничтожить. Так? От Пушкина до Балашова и до последнего солдата, инженера, матери русского ребенка. Раздербанить – так ведь сказал Игорь Валентинович?

– Согласен. Вернее, допустим. И что?

– То, Аркадий, что надо доверять собственной интуиции, если она развита. Она исключает случайности. Пушкин блокирует в памяти Игоря Валентиновича что-то, что связывает все линии. Времени у нас мало, они уже провели разведку боев в Буче, они уже начали глубинный геноцид – это я про Пушкина как раз, про акции. И они еще будут, но не в них дело. Их-то какая-то адская машина конструирует. Это машина Яго, машина «Глобаль Тор», которая уже в силу названия видит себя узлом глобальных связей, только одна из которых – это Кальтенберг. И наверное, его люди с ВПН. Крамарь, да? В метаполе ответ на то, что планируется против «нашего всего» и будет ответом на то, что планируется вслед за Бучей. Это иголка, как в прозорливой русской сказке, снова в золотом яичке, но не на дне океана и не на острове Буяне, а в подсознании писателя Балашов. Как вы его назвали? Исторического человека? Тоже ведь не случайно… И даже если на поверхности мотив покушения – это месть, то и она в такой экзистенции столкновения – только проявление более глубокой причины…

Однако Сербова Громада не убедил.

– Послушайте, метаполя – это, наверное, большая наука. Но давайте все-таки без чревовещания и без филиппинских хилеров. Я за скальпель, пусть лазерный. Микроскоп, эхограмма. Игорь, вы сами как считаете, кто на вас напал, кому вы встали поперек дороги? Я верно вас услышал, что ваш немецкий странный знакомый, который вас предупредил об опасности, обо всяких «Глобалях» не говорил?

В голосе Аркадия появилась начальственная интонация.

– Не включай майора, – осознанно занизил звание Сербова Логинов.

– А ты не включай интеллигента. Умники сердобольные из-за своих амбиций ту самую страну развалили, где ценились генеральные конструкторы.

И опять Громада встал за Сербова:

– Каждый пусть останется в своей парадигме. На своем уровне сознания. Продолжайте, Аркадий.

– Нет, это пусть счастливчик продолжит. Пока без гипноза. О чем там ваш немец еще предупредил?

– Точно помню, что Христоф говорил мне про берлинцев, что они на меня страшно злы. Про Кальтенберга. А о «Глобаль Тор» он не говорил. А Яго он пугал, да. Но из-за Пушкина…

И Балашов пошел на второй круг уже пересказанных воспоминаний. Никакими вопросами его оттуда вытащить уже не удавалось.

Наконец, Сербов демонстративно посмотрел на часы, чуть поддернув рукав, и решил подвести черту под консилиумом.

– Считаю встречу полезной. Что в моих силах – проверю, а если что-то выясню, то, если смогу, – поделюсь. Рабочая версия – месть обезумевших заговорщиков. Основное направление – выявление связей в треугольнике «Кальтенберг – Кайа» – «партизанский ВПН» – исполнители. А в том, как будет строиться диверсионная работа интернет-партизан, есть ли связь между Крамарем, Лагодой, вашим Яго – еще предстоит разбираться на основе чего? Фактов. Тут я с вами проконсультируюсь, Андрон Владленович. Воспользуюсь, так сказать. Антипушкина не оставим без внимания. Прокачаем с вами схемы. «Партизанский интернет» – вот для меня мотор, техническое оружие. Про симулякры я не забыл. Займемся. Но это – наш параллельный бизнес.

О том, что ему от агента уже давно известно о связи Кальтенберга, Крамаря, как раз организующего бригадный «партизанский ВПН» и формы протестной расшивки у Кальтенберга, и некоего опасного Укра, про то, что ему сообщил эстонец о русском Нюрнберге, он умолчал. Не сказал он и о том, что хорошо знает того коллегу, который забрал дело Кеглера у полиции – того самого «Васю».

Логинов собрался возразить, но Громада снова хлопнул в ладоши и поднялся.

– Аркадий, огромное спасибо. Ваш вклад в проблематизацию неоценим. Вы тот, кто нас заземляет. Меня заземляете. Знаю мой грех. Но мы еще посовещаемся… Ответьте все-таки, вы чем готовы ответить за ошибочность вашего подхода? Погонами?

– А вы?

– Ну что ж, учитывая, что дело здесь может идти о судьбе целого моего народа, то, конечно, головой. Я бы иначе не тратил своего времени на меньшее.

– Вот так?

– Только так, Аркадий.

– Так что вы? А то вы как талмудист, ответом на ответ, – не упустила возможности, подцепила Сербова Маша.

– А я чиновник при погонах. Я веду дела. Честь имею. А писателю настоятельно рекомендую спрятаться. Если потребуется – постараюсь посодействовать.

Сербов откланялся. Только затворилась за ним дверь, как Громада разразился новой тирадой:

– Вот тип. Он что-то знает, но молчит. Высасывает, а потом перед начальством отчитается. И – никакой личной ответственности. Если только премией в квартал… Но все равно хорошо, что он пришел. Это лучшее подтверждение моего предположения. И наша с вами задумка с лабораторией его все-таки зацепила. Или как вам показалось?

– Он не только что-то знает, но может узнавать. И мы из него вытянем то, что для нашего дела потребуется. У меня есть ключ к нему. Но он, кроме того, кое-что понимает. Его заинтересовал наш Игорь Валентинович. Не мог не заинтересовать. Профессия не позволит. Он понимает, что неспроста вокруг «исторического человека» сгустилась историческая материя. Я не ошибся, что он тот самый человек из Системы, который уже с вами искал контакт?

– Вы, Владимир, набрали такой опыт, что уже не ошибаетесь. По меньшей мере в том не ошибаетесь, что на кону даже большее стоит, чем диверсионная война пятой колонны в тылу и переписывание Ялты и Нюрнберга. Даже большее, гораздо большее. Но нам не хватает информации, и почти нет времени. Кстати, Игорь, – профессор живо обернулся к Балашову, – с Пушкиным удалось хоть немножко помириться? Больше не мутит? Это очень и очень интересный момент. Самый ключевой, самый узловой момент. Это не гипноз. Это у вас ужас вселенский. Вас охватил ужас порядочного и, в общем-то, истинно верующего человека перед лицом Голема. А нам осталось осознать и увидеть, что есть Голем в наш ядерный век, когда уже атомная бомба больше не оружие, а идея, и идея ретроградная? Что ему нужно, чтобы расчеловечить человечество? Вы же были единственный, кого ему не удалось продавить? Других семинаристов не вытошнило?

Игорь задумался. Остальные молчали и терпеливо ждали от него ответа. Наконец он разродился воспоминанием. Да, был еще один, который возразил, и его выгнали. Выкинули, как котенка, за шкирку. За то, что Пушкин не виноват. Это про семинар. А так – да, морок после убийства приятеля схлынул, а после тычка заточкой – даже бодрость к действию вернулась.

– А с Големом что? Что с вашим страхом?

Громада снова хлопнул в ладоши, и так звонко, что все вздрогнули. И вдруг, вдруг Игорь тоже хлопнул, но не в ладоши, а кулаком себе по лбу.

– Вспомнил я! Вот ведь верно как, ведь все по-вашему. Когда мне пригрозил этот Яго, он так сказал мне: «Жди и помни. Яго – это я». Еще сказал, что мы зависим от того, к чему привязались. Я тогда банально подумал о Кате. И вот еще что – меня к нему на семинар направили не просто так. Они между собой говорили, что мне будет полезно, потому что его занятие – о Смертнике. Я еще тогда тоже вспомнил о нашем Смертнике, Володя…

Громада взмахнул рукой, едва не сметя со стола пару чашек. Маша успела их подвинуть к серединке.

– Что ж, у каждого творца должен быть свой Черный человек. Видно, у Творца тоже. А у каждого народа, чтобы стать народом – свой Смертник. Надеюсь, это как раз он, я жду встречи с ним, как своего Смертника нашел ваш товарищ, Миронов. Он нашел своего Смертника, и эпоха ушла, кончилась эпоха перехода от старого СССР и старых войн за материю. Пришла наша с вами, Володя, эпоха – кровавейших войн за сознание. Собственно, снова, не в первый раз. Придет и наш Смертник.

– Вы ищете встречи со смертью? – изумилась Войтович. То, как она поняла слова профессора, никак не стыковалось с образом ученого, сложившегося после предыдущих встреч с ним. Нет, Громада вовсе не произвел на нее впечатления тщедушного «ботвинника», он, конечно, физкультурник и сторонник формулы «в здоровом теле здоровый дух», но Яго уже и Маше представлялся непобедимым монстром. И она испытала тревогу, она посочувствовала по-женски Громаде, к которому успела проникнуться симпатией. Впрочем, тут даже не симпатия случилась, а другое – прикосновение энергии высокого смысла жизни. Смысл жизни – это откровение всеобщей связанности. Это счастье вневременности. Смысл – это вложенность в смыслы. Жизнь – это вложенность в жизни. Такое откровение возникло при приближении к длинному полому предмету, носящему к тому же подходящее название – Громада. Как это он сформулировал? Иерархии смыслов? Или как-то иначе?

А профессор ее снова удивил.

– Не со смертью, а со Смертником. С носителем идеи смерти. Это такая же разница, как диск и программа, на нем записанная. А я буду стараться жить долго и насыщенно. Человеку вообще предписано жить долго, жить хотя бы вдвое к нынешнему. Это одна из составляющих той программы воссоздания русской гениальности, над которой я сейчас начал работать. Вот вместе с Владимиром, я надеюсь. Ведь наша борьба с вредоносными вирусами сознания – это и есть часть программы.

Маша с удивлением взглянула на Логинова. Она видела в нем аристократа, умного смельчака, путешественника, сухого логика, настоящего друга для нее и ее бывшего, отца для юноши, сильного сложносочиненного и ранимого мужчину, который так и не приобрел опыта с женщинами. Даже роль любовника она на Логинова уже примерила, и когда-то давно и совсем недавно – но никак не философа вровень с Громадой, собирающим воедино сей грешный мир, рассыпающийся на глазах.

Просидели до вечера. Уже темнело, когда Громада собрался уходить. С улицы доносились голоса строителей, закончивших смену на стройке, которая с ноября развернулась в соседнем дворе, замерла в конце февраля и снова ожила только что, после майских. Перед уходом Андрон Владленович в четвертый раз хлопнул в ладоши, как бы подводя итог. Он напомнил о предостережении Сербова:

– Если хотите, Игорь, я могу поселить вас на время у меня на даче.

– Когда?

– Прямо сегодня. Я сейчас съезжу к моим вечерникам, а потом как раз туда. Если за два часа соберетесь, я вас захвачу. Там все есть, даже баня. Умеете топить баню? Сосед вам поможет, если что. Не соскучитесь.

Игорь не успел ни ответить, ни даже принять решение, как за него уже ответила Маша. Да, огромное спасибо, он поедет. Два часа – более чем, вещей-то кот наплакал, Германия не оставила наследства.

Тут не только Балашов, но даже Логинов посмотрел на нее с недоумением. «Что не так? Хотите еще одного Кеглера? Мне довольно этого подранка», – резко пресекла возражения Войтович-старшая. Балашову показалось, что она не одной лишь заботой о нем движима. Он понимающе покачал головой, улыбнулся: «Я соберусь-то за пять минут. Полотенце для бани, тапочки… Я с дочкой хочу не впопыхах попрощаться, поговорить. Организуй, пожалуйста (это он Маше). Или ты (это Логинову)».

– Я поехал, а вы соберитесь спокойно. Если что, я подожду, дорога свободнее будет. И все будет хорошо, еще увидите. Вы же «исторический человек», мы с вами вычислим Смертника. Даже если я в инжукции не был точен. Указание еще придет. Мы же с вами все – та самая дубина народной войны.

С этими словами Громада подошел к Балашову и, странное дело, обнял его за плечи. И откланялся.

– Я тоже поеду. Да? – обратился Логинов к Маше, когда они остались в комнате вдвоем.

– Нет, – прозвучал твердый ответ маленькой женщины, хотя одним ухом она все еще старалась вслушаться в разговор бывшего с дочерью за стеной.

И Логинов не уехал до утра. Отставил заботу о Мирвайсе, неудобство перед Катей, уже не чужой ему девочкой. Он пренебрег смущением перед Балашовым и самим собой, он остался. Река, которую по весне наполняют и наполняют талые воды, способна разломить собственный лед и залить берег привычного русла.

А утро оказалось зябким. Оба, он и она, проснувшись, застеснялись друг дружки, своих голых немолодых тел и тех молодых порывов, которые поутру, на поверку не дали желанной близости. Перевернувшись на бок, уткнувшись в подушку и делая вид, что еще дремлет, Володя переждет, пока Маша, выскользнув из постели и скрыв тело в халате, поспешит в ванную. Оставшись один, он по-армейски споро натянет трусы, носки, брюки, майку и вот так, обретя безопасность от нового стыда, усядется на стул, обхватит затылок ладонями и постарается изжить воспоминание о том, как во время консилиума ему мешало сосредоточиться на деле вожделение телом, как его злил Сербов, то и дело примерявший Машино тело на себя. Ерунда, он просто смотрел на хозяйку, которую видел впервые. Вспомнится Логинову встреча и с Рафом, его рука на тонкой талии юного создания, березки-Ксении. Никакой зависти, даже странно. Никакого желания побыть в роли Рафа. Опять подумается о голом поле, о том, что друзей больше нет и не будет, как не станут седые волосы каштановыми, юными. Есть способ снова найти друзей на оставшиеся дни пути. Можно уйти на войну. Там это – как электросварка. Но – не то. И опять захочется молока. Тут-то позовут его на завтрак. И он поднимется, пойдет на зов. А сам, еще в плену прошлого, скажет себе, что надо все-таки написать единственному другу, афганцу. Но ни разу Логинов тем утром не вспомнит ни о матери Мирвайса, ни о нем самом…

А Маше – проще. Ей скоро на работу. Она приведет в порядок собственное лицо, а чувства и мысли попутно сами придут в порядок. Ее забота – Катя. Логинов помогает? Помогает. Вот и не дергайся. Никогда умная женщина не получает от ночи любви того, чего она ждет от жизни в любви. Потому что любовь – вещь в себе. Вот и полюби себя…

«Логинов, иди позавтракаем. Ты же не спишь. Я убегаю, а ты дождись Катю и накорми ее, я покажу, чем. Она раньше совы не пробудится». И, когда на кухне появится мужчина, она мгновенным вглядом из-под локона, наискось заново воспримет его. Не оценит, нет. Воспримет. И это – лучшее, что Логинову могло принести утро такой женщины. Но мужчина этого еще не может знать…

– Прокатимся по трущобам, – предложил один мужчина другому, встретив его у поезда «Интерсити» на вокзале.

– Прокатимся. Хотя я собирался попробовать здешней мочи у собора, – согласился другой.

– Успеем. По пути парой слов перекинемся. Здесь трущобы недалеко от соборов.

– Как повсюду в вашей старой Европе. Ты с пивом составишь компанию? А как же Аллах?

– Он здесь за мной не наблюдает. Пока.

– Что значит пока?

– Пока здесь окончательно не воцарился Агрипинастан[144].

– Ну, уж нет, этого мы вам не позволим. Здесь будет Агрипинская Укрорусь.

– Поглядим. Я пока не против. Я же Хамид.

– Тебе не надоело называться Хамидом? Ты же белая кость, а не черномазый!

– Ошбаешься, Яго. Как может надоесть игра, тем более, если все время выигрываешь!

– Но однажды приведется и проиграть. Разве не так?

– Конечно, не так, если ты управляешь теми, кто пишет правила для игры. К слову, как твой американский патрон, доволен тестом с этим их Пушкиным?

– Главное, что доволен я. Операция «Отелло» начинается.

– Где «Отелло», а где Пушкин…

– Не скажи. Теперь тысячи их парней будут убежденными врагами «собственного всего». А уж как их завербовала моя система, расписывать не надо.

– Не надо. Дорогая, кстати, штука. Премии в тысячи долларов за какие-то пакости о поэте – штука рискованная. Некоторые твои братья на фронте предпочли бы иметь пару новых фауст-патронов, а тебя бы повесить за растрату. Хотя я с этим не согласен, война выигрывается в умах. Тем более, если это деньги не моего правительства, а твоего американца.

Встречавший, по одежде и походке – европеец, а с лица, лет сорока, и на вид обладатель немалой доли Востока в крови и восточной же бороды, маленькой прямой железной ладонью похлопал приехавшего дважды по могучему трицепсу. Тот, кряжистый, смуглый славянин, последовал за ним. Редко кто не задерживал взгляда на его лице, отмеченном шрамом и одним черным глазом.

Кельнский вокзал – молекула, подобная молекулам других больших немецких вокзалов. Бутики, едальни, толпы снующих людей, кучкующиеся бомжи (почему-то вокзальные бомжи нахальны, злы и даже опасны), нервные полицейские с нервными собаками, наркодиллеры – теперь это африканцы в цветастых одеждах, с дредами и без дредов, – леваки из Антифы, в черном, или праваки из «ПроКельна», тоже в черном. Видеокамеры, которым наплевать на бомжей и на наркош. Террористы – вот за кем нужен глаз да глаз.

Двое прошли сквозь толпу, сгрудившуюся на перроне в ожидании запаздывающего поезда, приходящего на смежный путь. Пройдя, спустились в вестибюль, вышли к Бреслауской площади, к парковке.

– Эй, чувак, скинь пару евро на пса, – беззастенчиво ткнул пальцем прямо в грудь европейцу бомж. Огромный, патлатый, молодой, в толстой еще, зимней «Аляске». Пес выглядел пристойнее его. Старая немецкая овчарка, с пятнами зеленки на боках. Она глядела на европейца с сочувствием.

– Латыш? – ничуть не смутившись тычка, уточнил европеец по-русски. Серые глаза холодом встретили карий собачий взгляд, и пес моргнул, опустил лобастую голову.

– Шо? Я? – с угрозой переспросил патлатый.

– Нет, пес твой.

Яго вышел из-за спины европейца:

– Слава Украине!

– Шив бы ты, батько, лисом, – вяло отозвался патлатый и отошел. Пес задержался и был одарен поглаживанием твердой, будто из стали исполненной ладони. Он поежился и бочком поплелся за хозяном.

– Вот так, Хамид, всюду наши.

– Не рады ваши вашей славе. Почему?

– Не рады, что денег не дал ты, скаредный британский подданный. Им нужны деньги.

– Конечно. Всем нужны деньги. Он их зарабатывает так, мы с тобой – по-другому. Главное, чтобы платил твой Смоленс или какой-нибудь другой дядя Сэм… Как раз об этом поговорим в машине…

При выезде из подвокзального гаража навигатор дал сбой, Хамид запутался в сложной развязке и вместо пути вглубь города выехал на набережную.

– Что, трущобы отменяются? План не сработал? – не преминул отметить ошибку Яго.

– Даже не рассчитывай на такое. У настоящего игрока нет плана. У него есть стратегия. Это план планов. Мы едем в Роденкирхен, там посидим у Рейна. Знаешь, какое самое великое изобретение человечества?

– Колесо.

– А второе?

Яго расхохотался:

– Фейк.

Хамид не стал с ним спорить, а просто предложил свой вариант:

– Шарнир. План из ста планов – это девяносто девять шарниров. Девяносто девять – это уже стратегия. Понял мою мысль?

– Понял. А пиво в твоем Роденкирхене имеется?

– Да. Найдем. Там и кельнская моча, и баварское. Но давай о деле, а то дурацкий немецкий прибор показывает, что езды нам на десять минут.

– Лучше тогда там. Оставим телефоны в машине и поговорим на природе.

– Не волнуйся, у меня глушилка. На чем вы остановились со Смоленсом? Он все еще уверен, что можно ограничиться второй Бучей? Я так понял, ты что-то придумал по нашей теме, в нашем стиле?

– Хорошо. Я тебя посвящу в адский план. Это мой план, запомни.

– Запомнил. Но и ты запомни, что про задачу эпохи – сконструировать новый тип человека из мифа, который одновременно способен и мотивировать, и демотивировать, – это я тебе вложил в твой естественный интеллект.

– Это не твои слова, а Альфреда Розенберга…

– Нет, не мухлюй, мы любим чистые игры разума. Розенберг требовал создать тип человека на основании мотивирующего мифа, а это совсем другое. Они создали тип и проиграли. Моя идея совсем другая. Мы будем конструировать из этих типов новые типы быстрее, чем прежние будут успевать проигрывать. Это непрерывно трансформирующиеся локальные фашизмы. По типу цепной реакции. Мы же говорили об этом, вспомни мои уроки логики.

– Ладно, не звезди, пакистанец. Чьи были уроки, время покажет. Можно подумать, что саатизм придумал ты. Нет, это мой Рыжий Чеченец, это мой братишка и его адская машина пыхтят, проектируют. А ты хочешь ей управлять, ничего не вкладывая, за счет Смоленса.

– Да? Хорошо, пусть колесо придумали ваши укры. Но, надеюсь, ты не станешь оспаривать то, что я тебе указал на «Книгу из ста глав»[145]. Иначе поссоримся.

– Будь по-твоему. Да, это сильный ход, не спорю. Теперь всякие узбеки и прочие чукчи спешат напечатать свои «Сто глав». Адам был киргизом. Нет, Адам был таджиком. Сто разных крохотных Адамов. Они быстро усвоили урок. И наши парубки тоже. Здорово. Хут аб, Британия.

Собеседник изобразил довольную улыбку, говорящую: «Вот так, не выступай, а излагай свой план». Одноглазый согласился с ним, потому что не стал вслух проговаривать продолжение своей похвалы, в которой и содержалась квинтэссенция яда – он-то, Яго, уже почти написал сто первую главу, которая высокомерного Хамида тоже определит в фигуры, не в игроков. Почему бы не назвать эту книгу так: «Сто первый Адам?» Или, лучше так: «Отелло, Яго и сто первый Адам». Нет, вот так: «Яго, Отелло, и сто первый Адам!» На сайте «Глобаль Тор» он еще в мае «забил» слоган про сто первого Адама…

– Мой американский друг и его парни опасаются, что если русским будут помогать китайцы, то война сильно затянется, и раньше или позже, тихушники из третьего мира заколеблются, вспомнят прежние симпатии к русским, а у дяди Сэма не хватит на всю эту шоблу долларов. И тогда те парни, которые в Белом доме, а не те, с которыми варит суп Смоленс, потеряют интерес к тому, чтобы валить русских. Они примутся, как уже бывало, ныть, вспоминать о мире, избирать каких-то импотентов, перетряхивать ЦРУ…

– Верно все понимает твой друг.

– Поэтому он согласился ускорить процессы, причем не с Божьей, а с моей, сатанинской помощью.

– Тоже верная мысль.

– Слушай дальше. Это был только первый шарнир.

Тут уже Хамид улыбнулся одними губами. Глаза обратились к зеркалу заднего вида, в котором еще виден был двуглавый острошпилий собор. Сатана? Забавно. Что он знает о сути сатаны… Этих украинцев если что-то и подведет, то их самоуверенность. Они уперты, но хитры, изворотливы, беспринципны, они умеют беспринципность облекать в наряды идей, они смелы, они считают себя лучше всех других, а этих других, всех-всех, им обязанными, и это сделало бы их действительно неуязвимыми сатанами. И все-таки они самоуверенны без меры, хотя им не дано, их крови не дано одного – у-прав-лять. Чтобы управлять миром, нужно сотни лет с острова управлять и управлять им, чтобы стратегии шарнир за шарниром нанизывались на один хребет и омывались кровью. Как-нибудь он объяснит это Яго, он объяснит это действительно незаурядному Укру, возомнившему, будто заменит его, Хамида, и вообще брита. Он объяснит это Укру, которого допустил до девяносто восьмого шарнира, до оружия сумасшедшей, сатанинской силы, как американцы допускают сейчас парубков попроще до «Пэтриотов» и «Хаймерсов» на полигонах этого континента.

– Продолжай. Мне уже интересно.

– То ли еще будет. Самое главное, что там признали факт – Буча не стала нокаутом, это нокдаун, и не самый жесткий. Это не попадание в печень, это тычок в лоб. Второй удар должен оказаться последним. Смоленсу очень по душе идея «антирусского Нюрнберга» и моим приятелям в Берлине – тоже.

– Плевать на берлинцев. Давай про американца. К тому же ты мне говорил, что еще осенью он заинтересовался Нюрнбергом.

– Не надо плевать на немцев. Немцы еще сыграют свою партию. Когда мы им расставим фигуры так, как нужно нам. Это искусство шахматного этюда. Я в нем – гений. То, что было осенью, – уже вчерашний перегной.

– Пусть так. И все-таки?

– Двухходовка. Мы подрываем Керченский мост.

– Звучит уже неплохо. Дальше?

– А дальше русские впадают в отчаяние. На фронте у них беда, а мост – это символ, это их идея. Это была сверхзадача, а стала – сверхидеей. Россия – мост. Крым – новая Византия. И вот какие-то недорусские, какие-то малорусские ее низвергают в прах. Что делает рейх, лишившийся символа? Он в ярости наносит удар Судного дня.

– Бьют по Киеву ядерным оружием?

– Не по Киеву. Я думаю, не по Киеву, хотя в пределе можно и так. Лучше Харьков. Русяцкий город Харьков.

Тут уже британец расхохотался:

– А неплохо. Осталась только малость. Осталось обрушить мост и доставить в Харьков настоящее изделие. Грязная дура в этом плане не прокатит.

– Ага, схватил план? Грязная не прокатит, но подделка под русский мини-заряд сойдет. Если включить все информационные пушки, то еще как сойдет. Схватил гениальную мысль?

– Друг мой, мы преподавали там, где вы учились рождать такие планы. Ты лучше скажи, откуда взять изделие? Смоленс готов раздобыть? Он согласился?

– Кое-что есть в Харькове.

– Что именно?

– Под пыткой он признался, что их парни давно готовят что-то типа прототипа.

– Да, мы знаем. На основе микса из М–29 и советского ЗБВЗ. Туда с восемнадцатого года из Пакистана доставляли афганский материал. Мы, конечно, были в курсе. Мы отслеживали поездки пакистанских высоколобых ядерщиков в Киев и в Харьков. Так ты предложил для твоей затеи имитатор из их гильмендского урана? Неплохо.

– Гениально. Хотя предложил сам Смоленс. Просто я его подвел к этому.

– Изощренно. Этот уран потом не привязать ни к ним, ни к нам. Через пятьдесят лет какая-нибудь экспертиза выявит след, но это через пятьдесят лет…

Яго поднял указательный палец. Это был знак поощрения проницательности его собеседника. Хамид про себя улыбнулся. Гений тот, кто кукловодит гениями.

– То есть ты хочешь сказать мне, что Смоленс сумеет быстро собрать коллектив и изобразить имитатор на гильмендском материале и предоставит свой бюджет? Не реалистично. Как говорят русские, не верю. Он будет тупо настаивать на имитации второй Бучи где-нибудь в Херсоне. Так ведь город называется? Или устроить большую Бучу вокруг Запорожской АЭС.

– Да, так и было бы, и было бы проще, если бы русские не завезли туда инспекторов МАГАТЭ. Ты прав, Смоленс туговат, он предпочел бы проще и дешевле. Но я убедил его, что для запуска нашего главного оружия нужна ядерная инспирация.

– Ты про кубик Рубика?

– Да. Он поверил в кубик.

– Убедил его кубиком? Верится с трудом.

– Да. Не только кубиком. Русским мостом его приманил. Конкретный план ему выложил. Для Смоленса это как в космос первым слетать. Ясный личный результат и карьерная перспектива до самой пенсии при любом президенте. А к этому я брошюру приложил. Наша чудо-машина его профиль посчитала, все фишки, плюсы подобрала и вот такую, – он поднял большой палец, – бумажную грамоту составила, что – не отказать. Он всюду – молодец и чемпион мира, а завистники – в полной заднице. То, что сработало на Пушкине, сработает и на Смоленсе. Он еще будет обсчитывать, обдумывать, но я на ваших в Лэнгли рассчитываю, поможете ему принять верное решение. Материальная база есть. Кое-что есть в Харькове, чего-то нет, я тут не в науке, и это что-то мои американские друзья будут доставать у твоих лондонских друзей. Он при мне кого-то вызвал, ему подтвердили – технически осуществимо. Но не это тут главное, Хамид.

– А что главное?

– Теперь ты догадайся? Ты же обладатель девяноста девяти шарниров…

Британец поддал газу, и собор в зеркале исчез, сгинул, утонул, как сгинет идея русского моста. Он помнит, как удивили его русские, действительно, вопреки всем выкладкам коллег-аналитиков, воздвигнувшие красивое инженерное строение в срок вопреки санкциям и попыткам организовать саботаж. Это было больно. Значит, вдвойне больнее будет им его потерять, а вчетверо больнее – оказаться после этого не пострадавшими, а разрушителями. План хорош уже тем, что если даже не удастся его вторая часть, то и первая стоит мессы.

– Главное, мой друг – это засинхронить все три хода. Три действия.

Яго провел ладонью по губам. Засинхронить… Верно. Молодец Хамид. Главное – это так рассчитать подрыв моста, чтобы сразу вслед за этим взорвать имитатор. А сразу за взрывом выстрелить разом из всех информационных орудий. Да, Хамид – молодец. Хотя главное, на самом деле, даже не это, и даже не суд над Россией, и даже не кислые физиономии китайцев, индусов и бразильцев, когда они отвернутся от русских «ватников». И даже не печальная участь Кальтенберга, когда он отслужит свое предназначение одной из пушек, и лучшее, что его может ожидать – это роль сипая, потому что взрыв – это не просто взрыв, и даже не просто ядерный взрыв. Это будет триггер для массового производства людей нового народа. А производителем будет не Хамид, в уме которого всего лишь девяносто девятый проект по серийному производству иллюзий Сверхчеловека, по их печатанию на 3D-принтере, как печатают фунты на станке. Только на этот раз серийные Сверхчеловеки – для цепной реакции локальных фашизмов. Хорошая аналогия, подходящая. Управляемая ядерная реакция. Но всего лишь – проект девяносто девять. И уж, конечно, не Смоленс. Этот просто недалекий торговец смертью. Он даже истинной цены товара не знает. Хотя пусть они до поры считают, что производители – они. Пусть каждый себя сочтет Зевсом. Нет, каштанчики мои, производителем будет «Глобаль Тор». Сверхчеловек глобальный – это не ядерная реакция, это термоядерная реакция. Новый народ термоядерной сборки, результат полной пересборки и высокой энергии разрывов всех связей жизни, высочайшей энергии Смерти, будет настолько убежден в своем величии, что уже не станет заглядывать снизу вверх в серые глаза таких, как ты, британец. Именно ему отданы будут земли Руси и ближней Азии. Под ним падет Европа. Вы, британцы, естественная помесь бульдога с лисицей. У вас в венах течет ледяная кровь прагматиков. В ней ваша сила. В ней и в хватке, точно в нужный миг и точно за горло. Вы считаете себя вечными хозяевами сильных. Но холодная кровь не чувствует жара метафизики. Жара Ада. Мы заменим русских, которые заявили свое право на метафизику рая. Слабость русского в том, что оно – принимает все, как губка, оно так пластично, что становится и китайцем, и немцем, и каким-нибудь эскимосом. Но мы, мой дружочек, – новые армии, мы избавлены от такой слабости, однако мы не отторгли полезный орган русских – благодаря ему в нас есть все, а даже ты, англичанин, тоже есть. Мы знаем, как ты хитришь. Не возгордись слишком рано, Хамид, у Яго имеется и сотый шарнир… Мы непобедимы, имея в себе и русское, и антирусское. Это «антирасовая теория диполя», и ее создатель – я, Яго. А твой саатизм, мой каштанчик, – это частный случай, это первый эксперимент новой формы нашего истинного сатанизма. Бог закрепощает, вера обманывает, давая иллюзию вечной жизни. Вечный человек не может быть свободным. Свобода – это удел героя. Только герой вечен, и он выше бога. Свобода – выше Бога.

Яго усмехался половиной смуглого лица. Летний загар, легко пристающий к дубленой коже, отчасти скрывал шрам. Одноглазому пришла в голову еще одна забава. Ни разу британец не поинтересовался, а что, если русские и впрямь применят свои «Ярсы» после того, как будет разрушен русский мост и до того, как глобальваффе полностью подавит их волю оставаться русскими? Смоленс – тот хотя бы для порядка спросил, нет ли такого риска… Британец уверен, что русские не пульнут атомной ракетой, не смогут преодолеть собственный барьер, своих Достоевских, Толстых. Пушкина преодолеть. Британец уверен, потому что изучил русских. Умница… Но если все-таки британец из-за своей имперской высокомерности ошибется, если то, что он, Яго, назвал «диффузией войны», уже в достаточной степени повязало «русский дух» с новым украинством, и «Ярс» полетит на врагов, то куда? На Германию, сюда, на Кельн или Берлин? Нет, Хамид, Германия нужна русскому духу и русской нефтяной крови. Она полетит к тебе. Ты – вечный и ненужный враг русскому духу. А мы со Смоленсом на это поглядим. Забава, мой сероглазенький, забава. Игры разума.

Британец тем временем уже парковал автомобиль возле кемпинга, разбитого на большой поляне вдоль Рейна, переносящего вдаль тяжелую бурую воду. Воздух здесь полнился запахом жареного мяса, щекочущим нос и желудок. Яго приоткрыл дверь, чтобы выйти, но стальная ладонь его задержала.

– Минуту, мой друг. А по срокам что? Когда Смоленс даст ответ да или нет?

– Исходи из того, что да. Начинаем готовиться. Осенью так на так будет дело.

– Осенью? Быстро. Это он тебе сказал?

– Считай, что да.

– И вы уже решили, кто будет исполнять первый акт?

– У тебя есть кандидатуры?

– Есть такие. Я хочу, чтобы одну из групп – вы же не одну группу отправите, – одну из групп пускай соберет и возглавит тот молодой таджик, Кундузи. Или как его в миру? Абдусалам, кажется?

Яго пристально посмотрел единственным зрячим глазом в лицо Хасану, отшлифовал в памяти его профиль, потому как тот глядел перед собой, а не на него. У Яго на молодого таджика были свои виды. Это была часть его гроссваффе. Черный Саат в качестве прототипа – это след прошлого на глине будущего. А из молодого современного таджика, из бывшего отличного студента можно слепить свежего героя для нового народа. Того, кто заставит позабыть о поколении Усам и Назари. Это будет герой саатизма. Почему нет? Прототип нового образца… Поэтому Яго и сам задумал возложить исполнение первого плана «Отелло» на Кундузи. Но то, что знает британец, может узнать и свинья[146]. Если ему это будет выгодно.

– Почему именно он? Есть более опытные взрывники… – притворился одноглазый.

Не распознав хитрости, Хамид предложил ему догадаться об ответе. Теперь снова его очередь отгадывать… Яго на пару секунд задумался и предложил ответ. Если что не так, теперь или в далеком будущем, то «деловой таджик» – это человек афганца, Черного Саата, известного террориста из людей Зии Хана Назари. А Саата из тюрьмы выпустили паки, которым это позволили сделать американцы. То есть Смоленс.

– Крючок на моих американских друзей?

Британец щелкнул пальцами, присвистнул и пообещал, что за догадливость проставится пивом. Украинец никак не ответил на поощрение, высказанное таким способом.

– Телефоны оставляем, или секретов от наших друзей у нас больше нет?

– Ах, излишние хлопоты. Бери. Вдруг попьем пива и на девочек потянет?

– Для этого дела я бы точно не ездил в Кельн. Я бы из Берлина мотанулся в Польшу. Хотя и это глупо. Вся бабская Польша уже у нас, в Берлине. А вот кому там места нет, те уже сюда тянутся, на свободные места. Третий сорт. Нет, меня влечет имитатор, мне не до девочек третьего сорта.

И партнеры зашагали от стоянки к поляне…

Британец сдержал данное слово и напоил украинца пивом, причем не жидким местным кельшем, а баварским, нефильтрованным. Яго выпил много, а ему – как с гуся вода. «Глаза нефильтрованным не замутнить», – примерно так он пошутил, когда покончил с третьим полулитровым бокалом. Зрачок здорового ока по-прежнему буравил черную дырочку в бесконечность.

– Знаешь, почему англичане в Германии в пивных чаще других лезут в драку? Потому что пива выпивают столько же литров, как дома, но у вас оно послабее. Вот и ведет мозги на приключения. Так немцы объясняют.

– Бред. Наши просто посмелее и побоевитей.

– Чем немцы?

– А где здесь немцы? Разве они остались?

– Да, есть еще. Мало, но есть парочка по подвалам и по своим пивным. Есть еще студенческие традиционные братства, где об Адольфе не забыли.

– Брось. Мы создали новый тип. Это «зелененький реваншист».

– Это что такое?

– Это который ничуть не сожалеет о том поражении Германии, но не может смириться с тем, что победу празднуют русские.

– Какие же они тогда немцы?

– Вот видишь, не рано ли тебе еще баловаться «глобальваффе» Самые что ни на есть немцы. Только они назвали себя европейцами, а с теми, кто капитулировал, они себя не считают связанными. То была другая Германия. И мы их такими сделали, мой любитель мутного пива…

– Допустим. Раз уж речь о немцах, что удалось узнать?

– А что выяснили твои американцы?

– Ты что, в евреи записался? Вопрос на вопрос?

– Когда надо, могу и евреем стать. Чем еврей хуже пенджабца?

– Тем, что пенджабец в Пенджабе, а еврей – везде.

– Точно. Вон у вас на Киеве – точно пенджабец… Воин не пренебрежет никаким щитом, а путник – ничьей одеждой.

– Аминь. Аллах акбар. Слава Украине. Готт мит унс. Так что с немцами? Американец тут мне не помощник.

– Нам.

– Но вы же молчите… Ну, так что у тебя?

– Ладно. Я тебе немножко дуну ветра в парус. В здешней службе есть очень колоритный дядя, он мой коллега, восточник, «афганец». Я его видел пару раз в Кабуле. Увидишь – не забудешь и не спутаешь. Ты в сравнении с ним – малыш, а твоя борода – детская мочалка.

– Уже хочу повидаться. Фамилия?

– Не волнуйся, запишу, запомнишь.

– Я не волнуюсь. Пусть он волнуется.

– Не торопись. Мне кое-чего стоило выяснить, что это он встречался с тем русским литератором, который сбежал от Кальтенберга. Любопытный, кстати, русский. Зря его Димон с Разиным решили убрать. Месть в нашем деле – плохой советчик, а с ним продолжать надо было работать. Немцы это срубили, респект им. Твой немец дважды встречался с ним в Бонне. О чем речь – не смог узнать. Здесь можешь мне поверить.

– Поверю.

– Правильно. Все равно проверить этого ты не сможешь. А если сможешь – тогда и тебе респект. Но я тебя сейчас озадачу. Бородач не занимается русскими, причем вообще. Его направление – афганцы, талибы, боевики, исламисты. В Кабуле у него сильная агентура, есть люди на севере.

– Ты хочешь сказать, что я сейчас верно подумал?

– Думаю, что верно. Писатель в Германии когда-то встречал нашего с тобой игрока.

– Саат?

– Точно. И немец об этом тоже знает. Немцы ведут свою игру. Бородатый занимается формированием агентуры среди велаятовцев на севере, под бочком у китайцев. Это американцы немцев нагрузили.

– В футбол они почти всегда вас обыгрывали, – сознательно задел британца одноглазый. Тот изобразил досаду, поморщился:

– Да, в пенальти мы не мастаки. Ты только про это подумал?

– Я подумал, какая связь у него с писателем? Кто писателя к нему подвел?

– Оперативное мышление у тебя на высоте.

– Это похвала или месть за пенальти?

– Это констатация. Ты подумал о том, в чем я уверен. Угроза твоему гениальному замыслу есть. Теоретически и даже практически. И мы друг друга поняли, действуй.

Нет людей, не знавших зависти. Человек без зависти – это земля без дождя. Пусть в пустыне, да хоть раз, а капнет желчью. Но Яго считает, что не знает зависти. Некому завидовать, потому что нет ему равных. Отзавидовался в юности, вытекла вся желчь в пустыне. Но, видя перед собой британца, его ровную нить улыбки, его безупречную улыбку, его непоколебимо уверенную улыбку, улыбку имперца, всегда знающего, как добиться своего, он позавидовал этому человеку и им всем, чертовым островитянам. Вот сейчас он, красивый и моложавый, поощряет своего партнера сделать так, чтобы одним немцем, одним отличным настоящим немцем стало меньше. Союзником, коллегой. И ни жилка не дрогнет от сомнения в том, что Яго с ним согласится, что Яго готов будет взять на себе решение «вопросика». И не потому, что это – приказ, а как раз потому, что все обставлено таким образом, будто глупо не согласиться, если хочется становиться властелином…

Яго «включил хохла». Он впервые перешел на русский, зная, что Хамид понимает вражью мову.

– Не спеши, мой ласковый, не спеши. Возьми-ка мне еще пива. Дело так дело, но ты мне прежде разузнай, каштанчик ты мой, кто, что, а то выйдет, как у нас говорят, с голым задом – да на шашку. Если бородач – это худшее из того, что я думаю, то он ведь не один. Доктора говорят, не навреди. Это не тот ли случай? А то погонимся за аппендицитом, а пропустим порок сердца. Нет, саркому легких. И какой мне с того резон?

Мужчина, носящий восточное имя, подобрался:

– Reason?[147] Отличный резон у тебя. Мы вас с твоим Чеченцем в такой гешефт взяли партнерами, что без резона никогда не останетесь. Супермашина плюс правильно подобранный подопытный материал, плюс наглость, плюс верно выбранные точки приложения силы – и это не миллионы, это миллиарды правильно заработанных денег. А если ты мне рассажешь, что все это – ради торжества Перуна, то я поверю. И проверю, конечно, все ли у тебя в порядке с черепушкой.

– Ой, ой, напугал, каштанчик. Не буди бесов к ночи.

Британец, оценив литраж пива, поглощенного гостем, его упоминание о крепости «баварского», решил сменить стойку, как советовал один из его профессоров, в прошлом олимпийский призер по боксу.

– Кстати, знаешь, что тебя роднит с Кельном? У тебя козел на татуировке, и у них козел – талисман. У них козел – символ их бездарного футбольного клуба. Какой символ, такой клуб. Хотя у тебя – другой козлик[148].

– То-то. У меня – другой. Ничего общего.

Хамид согласился. Он пригубил пиво и добавил, то ли о нем, то ли о козле на портаке[149] у украинца: «Нам нравится».

Яго посмотрел вдаль. Сквозь чистое стекло ресторана – а поверхность была прозрачная, вымытая, таиландки – девочки прилежные, трудолюбивые, – хорошо виден другой берег Рейна. Там пусто и скучно. Просто полоска бурого песка, невысокий склон, поросший травкой. Небо низкое, вроде бы синее, а как будто синее напоказ, а с изнанки – серое. Да и травка тоже, вроде бы сочная, ядовито-зеленая, но и с ней что-то не то, как ковер расстелили. Вот бы на него плеснуть крови… Яго знает немца, который вырос под Берлином, в селе. Его в детстве отец, гэдээрошный фермер, поил телячьей кровью, когда забивал животное. Сейчас он инструктор в полиции, практикует смертоносные техники, так сказать.

– Ты пил когда-нибудь кровь? – поинтересовался Яго у Хамида, отведя взгляд от окна. Ответа на этот свой вопрос он не ожидал, а ожидал пива и согласия на предложение разузнать побольше о человеке, который может стать помехой. Но британец щелкнул пальцами, призвал тайку и потребовал пива, а затем приступил к рассказу, за время которого он ни разу не отвел серых хирургических лазеров от зрачка своего собеседника. Это был рассказ о том, как британскому спецназовцу Старому Смиту[150] довелось попить тепленькой вражеской крови…

Закончив повествование, он положил ногу на ногу, откинулся в кресле, исполненном из бамбука, зажмурился и улыбнулся. Луч солнца упал на его лицо.

– А ты говорил, что хорошая месть – холодное блюдо. – Яго отставил пиво.

– Нет, это не я говорил.

– Хорошо, ты сказал, что в нашем деле месть – так себе советчик.

– Месть мести рознь. Предлагаю через сто пятьдесят лет снова вернуться к этому разговору, и я тебя спрошу, как ты отомстил твоему русскому?

– Какому моему? Путину?

– Вот тогда и скажешь какому. Я плачу за счет, а ты – за парковку. Это честная игра.

– Ты завезешь меня на вокзал? Так еще выпью пива, и на поезд. Не волнуйся, там – за свои гроши.

– Поезжай на такси. Мне нужно в Бонн. Я же участник конференции по урегулированию в Афганистане.

– Как, снова? Помнится, в Бонне все начиналось? Когда это было? Две тысячи первый? Или второй?

– Да, начиналось. Но точно не закончится. Это я тебе обещаю. Нам еще предстоит весь континент «зелененькими исламистами» заселить.

– Но-но, континент наш, мой сладенький.

– Ладно, ладно. Тогда удачи и на связи. Только как ты его без зелененькой прокладки арендуешь? Без леваков никак. И без бородачей – никак. А, значит, без нас – никак. Кто их друг с другом скрестит? Так что действуй, дружочек мой, и держи меня в курсе. А я на своей половине поля порешаю. План хороший, поможем твоему американцу принять верное решение.

– Если ты пообещал, то, конечно, так и будет. Сочувствую бедным афганцам и афганкам. А нам – удачи, согласен. Кстати, ты ничего не забыл?

– Умница. Держи.

И британец передал Яго листик, размером с визитку. На нем карандашом были написаны имя-фамилия Клагевитца, его электронная почта, его адрес в Гамбурге и дата.

– Он снова летит в Кабул через Дубай. И не благодари… Кстати, пришли мне брошюру, которую вы дали твоему американцу.

– Что, интересно стало, как наша машина дяду Сэма ломает? Как-нибудь, после дела, ознакомлю.

– Смотрите, не заиграйтесь.

– Ничего, без игры играть не научишься…

На том они расстались, но Яго еще посидел, поглядел в окно. Странное дело, и милое дело. Милое дельце – пиво обрело сладость и теплоту. Захотелось оказаться в роли Хамида где-нибудь в Дебальцеве…[151] Нет, лучше в роли Старого Смита. Яго погрузился в мечтания. О Клагевитце, о том, как с ним поступить, размышлять не хотелось. Позже. Позже.

Майор Олдридж был трезв как никогда. В Майванд выдвинулись на трех бронированных «черепахах». Бойцы, все как один – сухие, как листы смоковницы в зной. «Учую запах вискаря – самолично дух выпущу», – пригрозил он своим спутникам, офицерам полка специальной аэромобильной службы Объединенного королевства, и повел усами грозно. Обождал с полминуты и подмигнул лейтенанту Кейну, своему любимчику: «Виски – прекрасный продукт, но притупляет вкус другого напитка. Кто нарушит мой завет, сам себя накажет – он больше не узнает истинного вкуса холодной мести».

Сасовцы засмеялись и в бодром, спортивном духе разошлись по машинам. Хамид, молодой бородатый проводник, по всему – местный или пак, забрался в головную. Конечно, опытные спецназовцы догадались, что парень – разведчик, из матерых Джеймсов Бондов ее Величества. Спутники с любопытством поглядывали на него, но не заговаривали, не шутили с ним и над ним, хотя шуток в запасе было больше, чем патронов в коробках. Да и сам он молчал, был за штурмана, то и дело поглядывал на прибор с GPS, а если что говорил, то капитану, а тот передавал водиле. А патронов хватало. В одном из железных коробов для патронов под пулемет мерзавцы из первого экипажа спрятали виски, так, чтобы тоже на всех хватило. Мешал Олдридж. Обычно он садился во вторую «черепаху».

Ехали с базы «Кемп Бастион», из-под Лашкаргаха до кандагарского тракта – там по прямой, – а потом попетляли, поднимаясь на возвышенность, которую иные слабаки назовут горной грядой. В общем-то, не ближний свет. В горах прохладнее, но разгорелся яростный день. День кандагарский, жаркий, душный. Очень душный. Чем дольше тренирован специалист справляться с тяготами, подчиняться дисциплине, чтобы выживать, тем трудней ему вот так сдерживать себя, когда в коробе предательски позвякивают стеклянные емкости со спасительным эликсиром. Спасительным? От чего спасение? От вирусов всех пород, от бациллы несвободы борца за собственную жизнь. Скорее бы добраться до цели…

Наконец проводник подал знак, и вскоре встали, выгрузились. Пятнадцать чертей, включая Олдриджа и самого Хамида.

– Ставлю задачу. Нам нужны пятнадцать басурман из вот тех двух кишлаков. Обязательные кандидаты – это тамошние старейшины или похожие на них бородатые козлы. По трое из каждого кишлака будет достаточно. В верхнем кишлаке – вот дом старейшины. Хорошо бы его самого выудить… Далее обязательно – по одной молодухе и по одному юноше. Остаток – не играет роли, кто под руку попадется. Подползаем через верхние позиции к склону, высылаем наблюдателей. Их проведет Хамид. Хамид, оставляете парней и возвращаетесь. Дальше как обычно, наблюдаем, определяем жертвы, наблюдатели – докладываете мне, я координирую. По команде группы «Эй» и «Би» на «черепахах» заходят одновременно в первый кишлак, быстро берут козлов и козочек. Пакуете жестко, загружаете, двое на «бишке» – вывозите их вот сюда. – Олдридж ткнул в карту на планшете, и у остальных на планшетиках вспыхнули красные точечки. – Не больше десяти минут на захват и вывоз с периметра. При попытке отбить – огонь на поражение. Но козлы и козы нужны живые. Это ясно? Только живые. Дальше. Остальные пересаживаются в первую «черепаху». «Цэшки» – на прикрытии. Дальше по команде «Эй» выходит на парах вот сюда и ждет «Цэ», чтобы выйти на второй объект. Двеннадцать минут должно хватить. Там та же схема. Заходят «Эй» и «Цэ», «Би» остаются вот здесь, на прикрытии. В «эйшку» загружаете новых козликов и козочек, те же десять минут. Закладываем противопехотки по-быстрому, чтобы очумелые родственники не побеспокоили с хвоста, и стремительно уезжаете. «Бишка» ждет, а как только парни подъезжают, идет головной к новой точке. Дистанция – не больше четырех корпусов. Код связи – «икс-икс». Путь отхода – вот. Точка – вот тут.

Майор снова ткнул в планшет.

– Место непростое, – подал голос капитан Смит, самый старший в отряде. Был бы у Смита характер посговорчивей, давно ходил бы в майорах, а то и выше. Так что Олдриджу было на руку, что усатый перец не в чести у начальников в Хэрефордском «Кремле».

– Что там непросто? – переспросил лейтенант Кейн.

– Нехорошее место. Вы вообще в курсе, где мы сейчас, мой милый? – поддел Кейна Смит, но Олдридж жестко оборвал разговор.

– Позже наговоритесь. По машинам. Хамид со мной – в «бэшку».

– Погнали, мой милый! – передразнил Кейн Смита и странно пискнул, будто в горле его застрял птенец. Смит собрался наказать молодого посредством слова, но Олдридж расхохотался и подтолкнул Кейна к его машине. Им ехать в разных экипажах, молодому – вместе с майором, а Смиту – в первой «черепахе». Три минуты на сборы – и тронулись.

Один кишлак лежал выше другого по склону, и его Олдридж выбрал первой целью. Наблюдатель с горки определил три дома и одну лавку, чьи обитатели подходили под профиль, обозначенный майором, и куда проще было быстро попасть, а главное, еще быстрее оттуда уйти-уехать. Как только обозначились вдалеке сумерки, майор отдал команду, и понеслось. Два бронетранспортера влетели в село на парах, и не успели жители очухаться, как продавец из лавки, его дочь и маленький внук оказались в желудках железных зверей. По «внешности бороды» наблюдатель определил его в аксакалы. Еще одного пожилого бородача схватили возле дома старейшины, на улице, а когда к нему выскочил сын, тоже уже бородатый молодец лет пятнадцати-шестнадцати, его сбили с ног умелым тычком приклада и спеленали. «Еще троих, и хватит. Наберем в одном сарае и обратно», – решил Смит не терять времени на третий дом. Он был у спецназовцев, зашедших в кишлак, старшим, но отчего-то занервничал. Вчетвером ворвались в ворота, в дом, схватили старика и двух женщин – те кричали, пока им не заткнули рты. Вся канитель не заняла и десяти минут. «Восемь есть», – отчитался капитан Олдриджу по рации. «Принял. Все по номиналу?» – уточнил майор. «Я им в родословные не заглядывал», – огрызнулся Смит. Олдриджу не понравился голос подчиненного.

– Все о'кей, Старый?

– Непростое место ты выбрал для точки сбора, Кайман.

– Тебя снять с пробега? Ты поплыл? Или опять взял на грудь?

– Я в полном порядке. Через минуту будем. Но…

– Все «но» – после. Через пять лет. Это приказ.

Когда Смит снялся со связи, Хамид вопросительно посмотрел на майора. «Серые-серые глаза на загорелом лице – это очень романтично», – подумалось Олдрижду. Ему вспомнились слова голландского капитана из любимой книги юности[152]. «Яблони в цвету – это ошень романтишно». «Все в порядке. Старик не может смириться с ролью подчиненного», – успокоил проводника майор. Тот кивнул.

Как только «бэшка» встала рядом с «цэшкой», Олдридж предложил Хамиду пересесть к Смиту, и вмиг, когда тот покинул борт, командирская «черепаха» на всех парах рванулась навстречу с первым номером. Все было штатно, точно по расчетному времени. Небольшая неприятность случилась уже в кишлаке. Наблюдатель выбрал не тот дом. Он навел на большое не бедное жилище, где заметил и аксакала, и женщин, и парней. Он счел, что там можно взять всех семерых недостающих. Но то, что в доме есть оружие и охранник, он не разглядел и не мог разглядеть, издалека присматриваясь к объекту. Охранник спал днем и пробуждался к лихим часам, к сумеркам. По команде британские спецы из «цэшки» с крыши «черепахи» перемахнули через стену, а экипаж второй машины встал в оцепление, под прикрытием пулемета, за который встал сам Олдридж, оставшийся в броне. Кейн пошел первым в дом и схлопотал три пули в панцирь. Идущие за ним парни открыли шквальный огонь и перемолотили лишку. Брать семерых живых оказалось не из кого. Нашли пятерых годных – старуху и четверых мелких козочек. Доложили майору: брать, не брать? Тот выругался, но задний ход давать не стал. «Брать, черти. Что с Кейном? Живой? Слава святому Юлиану. Быстро назад, протараним кишлак, по дороге хватанем еще двоих».

Сказано – сделано. Во мгновение ока черти закинули Кейна, затащили пленников и пленниц и сами оседлали первую машину. Две «черепахи» пронеслись по деревне, до дувана. Это произошло так быстро, что не все жители успели убежать, попрятаться по домам. Олдрижду повезло. Два старика задержались. У них, видимо, худо было со слухом. Их сорвали прямо с борта «цэшки», как грибник, уже покидая поляну, срывает запоздалые грибы. «О, как раз два старых козла. В целом – все по номиналу», – соотнесся с ситуацией майор…

Три борта соединились в точке, и, после короткой остановки, ощупывания ребер бедняги Кейна и установки мин команда помчалась к следующей точке, которую Старый Смит назвал нехорошей. Кейн чуть не плакал, но не от боли. Оказывается, он взял с собой под броник свой талисман, птенца странной птицы, происхождения и названия которой никто в отряде не знал. Пули гада-охранника не пробили британского СВМПЭ и даже костей не поломали, но птенчика превратили в лепешку. Это сделало лейтенанта безутешным. Свою досаду он охотно излил бы на Старого, нечего было каркать, но тот вместе с Хамидом гнал по кочкам в другой, головной машине. Наконец встали недалеко от дороги, в поле, беспорядочно покрытом кучками камушков. Где-то виднелись небольшие ограды из камня и глины, словно кто-то начинал строить дома и бросал. Пышущие жаром стальные машины оказались возле одной из таких оград, высотой ниже колена. Внутри нее, на каменном постаменте, высилась каменная же беседка о восьми опорах. Внутри была видна овальная глиняная ванная, обложенная старыми светлыми кирпичами. Над ней провисала бечевка, по всей длине которой подвязаны разноцветные тряпочки. Кейн вылез с платком на ладони, обутой в перчатку. На ней то, что осталось от птички. Хамид подошел поближе и склонился над окровавленным комочком.

– Это очень редкая птица. Длинноклювая тростниковая камышовка.

Олдридж приказал вытащить пленников и усадить на землю в ряд, спинами к ограде. «Что за пантеон?» – спросил Кейн. Ему не ответили. Смит перекрестился, Олдридж, увидев это, сплюнул смачно длинной черной слюной на камень, лежащий в голове ванной. Слюна сбила бурую пыль. «Могила?» – догадался Кейн. Он собрался вырыть ямку поблизости и похоронить птенца. Но Олдридж оказался рядом и ударил по руке:

– Птенчик, очнись. Ты на задании. А ну, иди сюда первый. И он мощной рукой подтащил молодого к камню.

– Глядите сюда и слушайте меня. Вот здесь, сто тридцать лет назад, нашей короне было нанесено дерзкое оскорбление. Афганцы здесь убили много британцев и обратили в бегство отряды генерала Берроуза. Они преследовали нашу армию в течение нескольких часов, до самого Кандагара. Вот камень, который местные считают священным, потому что возле него подняла знамя сражения их героиня. Вы знаете ее имя. А кто не знает, тот скверно учился в школе. Кто не знает, тот пусть разует уши и слушает меня так, как отца не слушал… Не перебивайте, Старый… Ее имя – Малалай. Вижу, двоешников среди вас нет… Сегодня каждый из вас осуществит ритуал кровной мести. Мы – служители короны. За корону мы готовы идти на самую жестокую и кровную месть.

Смит покачал головой, но это не остановило Олдриджа. Он достал нож и передал его Кейну.

– Ты берешь себе первого, и дальше по очереди, каждый одного. Как при пробитии пенальти. Немцам. А кто откажется, того я лично выкину из отряда с волчьим билетом. Мало не быть трусом и умелым бойцом. Здесь служат. Ясно?

Майор передал нож лейтенанту Кейну. Тот принял оружие, подошел к самому правому из сидящих, к мальчику лет шести. Никто из афганцев не кричал, рты были надежно заткнуты. Кейн схватил жертву за воротник халата и не удержался, встретился с ним глазами. Рука дрогнула, он выпустил ткань. Тогда к нему снова подошел проводник. Он взял нож из руки лейтенанта, точным движением перехватил ворот, подтащил мальчика через постамент в беседку, под купол, к тому камню, с которого еще не испарилась слюна, и прижал чернявую голову к его теплой шершавой поверхности. Посмотрел на Олдриджа и спросил:

– Так, как я думаю?

– Да, именно так. Тогда я – следующий. А эти сынки пусть поглядят, как мстят за корону офицеры Ее Величества.

Хамид всадил нож в горло и сделал им движение, как будто вскрыл арбуз. Брызнула кровь. Хамид припал губами к ее источнику, к фонтанчику, и всосал в себя горячую жидкость. Ему пришло в голову спросить себя, почему она кажется горячей, хотя ее температура не должна отличаться от температуры собственной его крови… Не стирая ее с губ, с бороды, он встал, подошел к Олдриджу и передал ему нож… За спиной появился Смит.

– Теперь капитан. Мое право в очереди на пенальти, – прохрипел он. Майор заглянул в его лицо и не стал препираться с ним, протянул оружие, но Смит вытащил привычным движением от бедра собственный клинок. Он подошел к плененным. Второй справа была девушка. Она не сидела, а лежала в обмороке. Ее брали из домашних покоев, голова ее была непокрыта, лицо – не сказать, что красивое, но еще нежное, с пушком на щеках, незаматеревшее. Видно, сестра первой жертвы. Смит за руку поволок ее к камню и крикнул Кейну, чтобы тот принес из «черепахи» галлон с водой. Тот молча выполнил его указание.

– Полей ей голову, приведи в чувство.

Лейтенант отвернулся. Тогда Смит выхватил галлон и сам плеснул воды девушке на затылок. Та зашевелилась. Он присел на корточки и спросил на пушту, помнит ли она про Малалай? Та в испуге замотала головой.

– Заканчивайте уже, – выкрикнул Кейн.

– Птенчики, спокойно. Кровь – не вода и даже не виски. Один глоток меняет всю жизнь. Запомните мои слова, один глоток – и вы другие. Вы – сверхчеловеки.

Тут вмешался Олдридж:

– Заканчивайте, Старый. Скоро совсем стемнеет. Не хотел бы стоять здесь, спиной к ее родственникам. Мы не сверхчеловеки, мы – служители короны. Точка.

Смит хмыкнул в усы, снял перчатку и перерезал жертве горло. Он не стал впиваться в рану губами, как это проделал до него Хамид. Он подержал голову над камнем, а когда крови на него натекло в достатке, то тремя пальцами зачерпнул ее, провел по лбу и, наконец, слизнул ее с руки языком. «А ведь ему это дело – не впервой», – подумал Хамид… Когда дело было сделано, Старый собрался сорвать бечевку с тряпками, протянутую над могилой, но Хамид вмешался и возразил:

– Не трожьте. Мы велики, пока велики наши враги.

Олдридж решительно поддержал его.

Тогда, после той памятной поездки в Майванд, Хамид был направлен в Пакистан, где находился до августа, мотаясь из лагеря к лагерю и готовя акции к парламентским выборам в Афганистане. А к спецназовцам в Лашкаргахе он попал только поздней осенью. Настроения там он застал невеселые. А майора Олдриджа не застал. Гроб с его телом незадолго до этого был отправлен на родину. Не с телом, а с тем, что от него осталось. Террорист-смертник каким-то чудом сумел подобраться к сасовцам под видом афганского спецназовца, и – нет майора, а вместе с ним и лейтенанта Кейна, чье расплющенное тело отправилось в Британию вторым гробом. Командовать отрядом Олдриджа назначен Смит, ему на родине наконец-то присвоили звание майора.

Аркадий Сербов после консилиума у Войтовичей обругал себя за забывчивость и, выйдя на службу, сразу же занялся листочком Логинова. Кроме того, он все-таки постарался выяснить, чего стоит забрать у ментов (так он их еще величал по старинке) дело Балашова, чтобы потом выцыганить у начальства и дело Кеглера, которое, как он уже знал, попало в руки Топоркова. Тут требовался подход тонкий и осторожный. Он должен был выбрать, с чего начать и через кого заходить… И опытный офицер центрального аппарата выбрал… Катю.

Рудик набрал массу бонусов у Сербова, когда по его просьбе и ради его интереса, а не в рамках конкретного расследования вторгся в епархию людей Топоркова. Ключом стали Катина «телега» и анализ тех адресов ID, которыми мог воспользоваться Крамарь при создании куста бригад по типу Сучковской. Рудику в этом изрядно помогла «наводка» Сербовского агента-эстонца о принципе «протестной расшивки», исходя из которого формируются кусты «тематических бригад». Толковый помощник Сербова предположил, что бригады из одного куста, пусть и выстроенные на разных мемах, несмотря на разных бригадиров и разные коды «партизанского ВПН», размещены на близких ID-адресах. Это был просчет Крамаря, гипотеза Рудика сработала! Гаспарян, сам не веря своему счастью, обнаружил, что по всей большой стране ждут сигнала сотни бригад школьников и студентов. Их сверхзадача, их сверхидея – это избавить Россию от бича Пушкина. «Не Путина, а Пушкина», – подчеркнул Рудик, когда удивленный Сербов переспросил своего товарища. Еще большим стало его удивление, когда Рудик дал ответ на его второй вопрос: а чем им поэт не угодил?

– Я сам чуть с дуба не рухнул. Аркадич-джан, прикинь, так хренова туча подходцев. У меня прямо подозрение такое возникло, что их какая-то программа штампует. Бот. Ты одним коньяком не отобъешься. Я потел, как батрак на Волге. Плюс моральные страдания. Рудик – тонкой душевной организации мужчина. Это же Пуушкин!

– Знаю, парень, знаю. Давай не набивай цену, сочтемся, ты меня знаешь.

– Если бы я тебя не знал, Аркадич, в этот блудняк и не полез бы. Топорков узнает – Рудику будет больно, бо-бо. Тебе тоже – бо-бо.

– Что там за подходцы?

– Долбанешься. Ну, например… Ты школьную программу еще помнишь?

– Помню, помню. К тому же я Пушкина и после бурсы почитываю.

– Ну да, Аркадий-джан, у тебя жена культурная, с «Мурзилкой» не прокатишь…

Разговор происходил в недорогом молодежном кафе неподалеку от Маяковки. Только чаи да кофе, бутеры и сладости. Вокруг двух служилых мужчин сидели и полулежали стьюпиды и молоденькие офисные айтишники. Они если и натыкались туманными взглядами на Сербова, то глядели так, будто его нет или это стул, шкаф, этажерка для книжек. Книги лежали на столах вместо подставок и во имя дизайна. По иронии судьбы, у Сербова оказались Распутин, Драйзер и Пушкин. Томик под номером 9 из собрания сочинений. Стильно. Синий Пушкин, красный Драйзер, черный Распутин. Пушкин снизу, Драйзер – прослойка, а на Распутине стоят солонка и перечница. И когда Аркадий перегнулся через стол и на радостях от удачи схватил Рудика за шею, пусть в шутку, но крепко – никто не заметил. Как войну на Украине. Никто, кроме официантки, столь же красивой, сколько холодной. Эстонка? «У нас кафе не для вот этого. На Фурманова бар, там для пролетариата». «Мы шутим, красавица», – игриво обратился к ней Рудик, но она осталась равнодушна к его обаятельной улыбке. «Здесь предпочитают виртуальные шутки». Сербов прочел на бэйджике имя – Мария. Он обозлился, но руку с шеи убрал.

– Деньги для Марии тоже виртуально берете? Вот здесь? – он ткнул пальцем в черный переплет. Девушка глянула на него и поверх него. Так он представил бы себе встречу с яйцеголовой зеленоглазой марсианкой. И он поменял тактику:

– Простите, я иностранец.

Изумрудный глаз вспыхнул любопытством. Откуда? А, из Франции? Как? Потомок Геккерена? Это кто? А, министр? А сюда зачем? На юбилей Дантеса? Достойно…

Девушка отошла, вполне удовлетворенная и даже польщенная.

– Почему здесь, Аркадич-джан? Что ты ей такое имел в виду? – Гаспаряна заинтересовал черный томик под солью и перцем. А «разводка» с Дантесом его если и позабавила, то в исполнении Сербова не удивила. Подполковники и не на такое должны быть способны.

– Книжки надо читать, друг мой. Есть такая книга «Деньги для Марии». Это к теме о культурных женах. Валяй, это не твоя история. Ты все больше по длинноногим каратисткам.

– Аркадич-джан, я им знаешь как мах ногами ставлю! Смерть…

– Ладно, твое дело, кого охмурять. Ты про школьную программу объясни. И больше здесь не будем встречаться.

– Зря. Не дорого, безопасно, и наверняка кто-нибудь из этих хламидомонад состоит в какой-нибудь «бригаде Дантеса».

И Рудик постарался изложить суть того, что сумел выяснить за пару дней наблюдений за теми, кого он обозначил виртуальным Дантесом.

– Например, такой заходец. Прикинь, Аркадич, Пушкин – типичный либерал. Его пасы в сторону побед русского оружия – шняга. Он либерал по своей сути, талантливый, ловкий, бойкий. Ну, типа этот, грузин, да, Акунин. Или жирный этот боров, да, Быков. И его время, типа, было, но сейчас России необходим не вялый Пимен, не служака Гринев, а казак Пугачев. Ну а дальше все по схеме. Власть продажная, она «пушкинская», она продалась Европе. Народный бунт и народный царь – спасение. А у Пушкина как? Бессмысленный и беспощадный? Власть твердит, что Пушкин, типа, – народен. В школах о чем треп? Пушкин – народ – наше все. А где тут народность этого эфиопа? Этого семита? Ложь и провокация, причем опаснейшая… Как-то так. И все это с примерами из текстов, Аркадич. Это, Аркадий-джан, подходец под юных суперпатриотов. Типа, тех, которых ты попросил пробить. А есть сотни других заходов с противоположной мотивацией и тем же результатом. Убей Пушкина…

– Конкретно что-то про эту группу еще узнал?

– Узнал. Я их теперь как папу-маму знаю. Они общаются в бригаде через хитрокрученный ВПН, который им за тысячу рублей продал их бригадир. Этот ВПН соединен с мессенджером, а как он устроен – хрен знает, даже я не вскрыл. Код пользователя к ВПН им скидывают через «телегу», а бригадиру – как-то иначе, тоже, что ли, через мессенджер, но какой-то другой. Вот что я выяснил, забравшись в чат бригады. Они все – ученики какого-то Германа, взрослого дядьки. Но Дантес у них – не он, а, типа, Сучков, тот самый гад. Но это, скорее всего, только аватар Сучкова. Не суть, Аркадич. Все они – типа патриоты, гнобят Минобороны, Генштаб и разведку, обмениваются постами из «телег» про предательство властей и про скорое поражение на Украине, если не устроить предателям темную и не привести какого-нибудь генерала Суворова, маршала Жукова и верховного – Сталина. Но сам Герман – не в чате. Любопытно, а? Молодца Рудик, а?

– Я бы сам в этом чате поучаствовал, – пробурчал в бороду Сербов.

– Никто не слышал, Аркадич.

– Услышат еще, когда вот такие по всей России по чьей-то команде разом поднимутся…

– Так пусть за это у Топорковых башка ноет.

– Тогда всем мало не покажется.

– Ничего, пара рот десантуры с саперными лопатками, и устаканим здесь. Если что, Асланычей призовем.

– Здрасьте! Они же дети!

– Ай, брось, Аркадич. Я сам еще дитя. Дитя природы, а?

– Ладно. «Бэ». Есть что еще?

– А то. Еще по бригаде. Они там все под никами, но есть лидер. Не бригадир – об этом еще скажу, а свой, чатный лидер. У него ник забавный – Швабрин. И тема у них сейчас – готовят акцию. Обкатка весной уже была.

– Где, когда, какую акцию, выяснил?

– Ай, не спеши. Ты прямо как топорковец. Обожди, Аркадич, тут у детей все по-взрослому. Об акции объявят накануне. Не похоже, чтобы готовилось что-то силовое. Думаю, какая-то пакость.

– И это все?

– А если бы все? Твою просьбу я отработал, так? Ну, так или нет, Аркадич?

– Допустим, Рудик. Но здесь только на дагестанский бренди.

– Ай, обижаешь. Рудик – гений, что твой Пушкин. Только родился не вовремя и не там. Знаешь, что я сделал? Я сделал проводку вплоть до IP-адресов вэпээновских. Просто так, по наитию. Интуиция гения.

– Давай уже, гений. На армянский «Арарат» тянешь?

– Не меньше пяти звездочек и не из «Пятерочки», будь так добр. Гляди, мужчина, и держись за стул, не падай – адрес оказался из кластера, который у нас в базе! Как, а? Три года назад у нас из Роскомнадзора твой Крамарь увел за кордон несколько сотен тысяч адресов. А наши лохи прощелкали, его самого выпустили, дали выехать. Между прочим, твой Топорков – тоже лох, его косячок. Но самый прикол в том, что Крамарь эти адреса и использует для своей партизанщины с Пушкиным! Дурень жадный, сто пудов продает их Кальтенбергу.

Высказав свое возмущение «нашими лохами», Рудик углубился в изложение того, как он проверял свою гениальную гипотезу, рассказал про то, как с помощью системы, подобной американской системе CAIDA (тут Гаспарян дал понять, что обладание такой системой – это как раз гостайна), он смог отследить, что на соседнем адресе – другая бригада. В сам чат он проникнуть не смог, не вскрыв код ВПН, но определить местоположение гаджетов пользователей было не сложно. Новосибирск, Екатеринбург… А дальше – дело техники. Эти в отличие от первых – не конспираторы, а утята крякливые, кря-кря, они и в вотсапе, и в обычной «телеге» переписываются, не по «партизанской связи». А на таких у Рудика программа имеется, их профиль быстренько прочертился. Они, мать их, тоже дантесовцы. Только теперь – либералы. Пушкин, типа – эпигон Шекспира, типично советский идол, холоп царя, совок. В общем, всякая хрень. Тоже какие-то стишки его. И все, блин, так прошито, что не подъехать на козе. А настроение – боевое. И стебутся все время над нашим всем. «Тут у Крамаря не только люди, тут точно какой-то искуственный интеллект в теме. Вручную много кустов не сформировать, Аркадич!» – завершил свой рассказ офицер.

Сербов выслушал его очень внимательно. Задал вопрос:

– А почему ты решил, что тут искусственный интеллект в теме?

– А потому что адресов у Крамаря – почти миллион. Если допустить – а я допустил, – что хотя бы тысячную часть он продал врагам под проект, то бригад – сотни, это как минимум. По нашей CAIDA можно будет посмотреть движения, проверить, но это не для Рудика задача, а для десяти, для ста Рудиков. Вот и они замучались бы подходцы к каждой бригаде искать. А подходцы у них – тонкие, по профилям. Это я по двум опытным образцам точно тебе могу определить. Я же не ошибусь, из чего шашлык, из барана или из телка! Но ты хоть тысячу умников под одной крышей собери, выдай им миллиард и заставь двадцать четыре на семь пахать – хрена справятся. Теперь понял, товарищ подполковник?

– Да, и впрямь молодца ты, Рудик-джан. Бог с тобой, валяй длинноногих… Все теперь складывается. Говоришь, там очень много адресов? На одного «Дантеса» многовато будет? Конечно. Не станет Кальтенберг размениваться на одного Пушкина. У него сейчас часики тикают. Ему нужно митинги организовать, диверсии. Буча прошла, нужно ловить момент, когда у нас на фронте совсем худо и здесь брожение. Пушкин – это если вдолгую. Это для Громады?

– Для кого?

– Да, не заморачивайся пока. Еще успеем. Если они ждут акции, то это начало.

– Загадки задаешь, Аркадий-джан? Чего ждем? Гостайна?

– Рад был бы, если бы знал эту гостайну, Рудик. Знания нет, но есть соображение. Ты что-нибудь слышал про светогенетику? Нет? А знакома тебе такая штука – хламидомонада?

– В школе проходили, было дело. А что с ней не так?

– Свойство у нее есть – она движется к свету.

– Я тоже, Аркадич-джан. Всякий движется к свету, кто живет.

– Так, а не так. Есть, Рудик-джан, в хламидином примитивном организме глазок. Он называется стигма, и он ловит свет. А хламида на сигнал перемещается с помощью усиков. Крохотных таких усиков, у тебя таких нет. Ученые задумались, а как в ней это происходит? Выяснили: в ней есть белки, восприимчивые к фотонам. Знаешь, что такое фотон? Опять молодец. Так вот, один белок выделяет хлор, другой – что-то там с натрием, третий – еще что-то простенькое. В зависимости от частоты волны может один белок включаться или другой. Выделился, положим, хлор – усик пошевелился. Это первая ката. Выделился натрий – другой усик. Вторая ката. Ученые снова задумались…

– Ай, Аркадич-джан, звучит, как армянский анекдот. Армянские ученые задумались…

– Может быть, армянские, может быть, американские. Какая разница? Важно, что они придумали, как с помощью этих белков шевелить светом нужные нейронные цепочки и комплексы в мозгу, а другие не беспокоить.

– В чьем мозгу?

– В моем, Рудик. Например, как пошевелить средним пальцем, не трогая безымянный. Или как помочь вспомнить одно, не вспоминая другое. Они называют созвездиями цепочки или кусты тех нейронов, которые отвечают за конкретные события, типа рукой пошевелить или вспомнить бабушку в Анапе.

– И чем эта хрень нам поможет? Я пока сам могу усами шевелить. Если бриться перестану по утрам и вечерам.

– А к тому, Рудик, что я знаю, как Крамарь назвал свой ВПН. Если на русский, то – «Оптоген». И я догадался, почему. Система, видимо, такая – они на разные действия внутри, положим, России, вычленяют разные «созвездия», кусты самых разных групп, которые в принципе могут оказаться в их доступе. Затем создают из них бригады или, наоборот, сначала задают мемы, а потом как-то обрабатывают паству, и получаются бригады. Это как школьники этого Германа. Скучились возле него – это точка сборки. Но это не значит, что он их окучивает для Крамаря. Как ты и рассказал. Или какой-нибудь шахматный клуб, где тренер – известный либераст или, наоборот, националист-надомник. Ну, это так, общий принцип. Короче, они находят таких, которые ищут альтернативу нашим пропагандо-нонам, ищут ВПН, прокидывают им свой «Оптоген» и начинают обрабатывать. Как – не знаю, это ты мне покажешь, а профессор Громада объяснит. Факт, что грамотно мозги промывают, и неявно. И в один момент, по сигналу, у одних выделится хлор, а у других натрий, и все они зашевелятся.

– Только не к свету…

– В том-то и дело. Мрак. И все разом.

– То есть под прикрытием ВПН они протаскивают и мессенджер, и какую-то «мозгомойку?»

– Мозголомку, – поправил Сербов.

– Что?

– Это называется мозголомкой. И не протаскивают, а уже протащили. Я сейчас даже думаю, что «Дантес» – это типа сигнала. Но это голое предположение, к делу пока не подшить. А вот что имеем на руках. Люди Кальтенберга, а конкретно Крамарь и компания, создают из клубов кройки и шитья автономные бригады, для каждой – свой IP-адрес, на котором они, как птенчики, сидят – это я спрямляю очень грубо, неправильно, но чтобы начальнику понятно было, – у каждой свой ВПН и отдельный мессенджер, вернее, принцип-то скорее один, только каким-то параметром в разных бригадах они отличаются. Они внутри бригады через эти мессенджеры общаются, а снаружи к ним заход издалека, только от администратора. Есть принципы сборки кустов бригад. А бедный Рудик, сидя тут, может только бригадира вычислить, и точка. В бригадах есть активаторы, те самые белки, которые хлор или натрий выделяют, когда идет сигнал той или другой частоты от админа. Бригадиры это или кто-то другой – не мое дело. Это дело Топоркова.

– Ай, Топорков. Что там они могут… Даже фамилия говорящая. Толковых под ним нет, все у меня, Аркадич-джан.

Сербов приблизил лицо к уху Рудика.

– Ты мне еще такую вещь скажи, друг мой дорогой… Сможешь подобраться к топорковским, чтобы глянуть, что за коды они там получили, когда у ментов дело в мае забрали?

– Это когда журналиста грохнули кальтенберговские?

– Типа того.

Рудик хитро глянул на своего собеседника: «Эх, подполковник, дорогой ты мой, иногда можно и у капитанов кое-чему поучиться»…

– Что, уже знаешь?

– Аркадич-джан, армяне и евреи – самые любопытные мужчины. Любопытнее только армянские женщины. Они сами ко мне принесли всю их байду, которую сцапали у ментов. Я же тебе только что сказал – у Топора людей нет. А когда я твоей бумажкой занялся, то сравнил, из чистого любопытства. У брата жена такая. Принесешь племяшам арбуз, так она обязательно достанет из комода фотографию того особенного арбуза, который сто лет назад дядя Гамлет притащил. Вот достанет и полчаса сравнивает. Час сравнивает. Сколько там полосок, какая там пупочка. И я такой, если вижу всякие адреса, коды, сервера.

– Рудик, дорогой, не тяни. Что вышло? А?

– Умный ты, Аркадич, пора тебе в генералы.

– Да, счас, разбежались. Похожи?

– Как братья. Та же рука, тот же твой «Оптоген». Сто пудов и семь армянских футов под килем.

– Вот за это – спасибо, брат. Спасибо, чудо мое сиванское. Большое тебе, человеческое спасибо. От родины, от партии, и от профессора Громады.

– А он тут при чем?

– В силу метафизической связи явлений, как говорит один мой новый знакомый.

Рудик поморщился:

– Ай, Аркаша-джан. Я бы от таких знакомых держался подальше. Хрена нам метафизика… Задохлик какой-нибудь переученный?

– Вот ты и ошибся. Ты его видел у Асланыча. Высокий, возрастной, седой. Со стальными голенями. Бедра сушит наглухо.

Рудик задумался, припоминая:

– Ай, да, задохлика беру обратно. У него и маховики ничего себе. Только все равно, Аркадич, хрена нам метафизика. Метафизика – если после фужерчика трех звезд «Арарата»… И сам он, хоть и старый мушкетер, а что-то в нем есть – не наше. Сом в соленом море.

Сербов оспаривать предубеждение Рудика к метафизике и к Логинову не стал. Он ведь сам еще не все вопросы свои закрыл к паре Логинов – Балашов. Далеко не все вопросы. Но и легкомысленное отношение к той индукции, о которой во время консилиума говорил Громада, он разделить был не готов.

– С метафизикой я бы не шутил, капитан Гаспарян. Вся эта оптогенетика может привести к тому, что нашими воспоминаниями сможет управлять гигантский компьютер. А почему нет? Искусственный интеллект, через все эти белки с хлором и натрием, через ваши профили? Однажды вот так хлоп, и привет, мы думали, что это мы им управляем, а оказывается, это уже он нами управляет так, что мы остаемся в заблуждении управляющих? Убедит нас однажды вживить под видом какой-нибудь вакцины в мозг эти хламидоманады, и все, приехали. Под предлогом спасения от очередного вируса…

Гаспарян с недоверием посмотрел на Сербова. Не попал ли и он под влияние ксендзов от метафизики? И повторил просьбу держаться подальше от всех этих профессоров…

– Какая на хрен нам разница, что там будет через сто лет, а! Тут через неделю может такая штука полететь от нас, а потом такая же на нас, что даже кушать не хочется… – с жаром, со страстью, громко вышло у него.

– Ты о чем? О красной кнопке? Уже давно бы нажали, если бы…

– Я б нажал. Или еще хуже, они первыми. Какую-нибудь биохрень закинут в Курскую там область, или в Белгородскую, или в Ростов – а мы будем сопли жевать, гуманно не гуманно… И никакого искусственного ума не потребуется. Что, врет Рудик?

– Не знаю, что страшнее, Рудик-джан, погибнуть от ядерного удара или от обычной заразы, но самим собой, или жить, считая, что ты – сам и есть, а ты – уже не ты, ты – робот в руках настоящего робота. Понимаеешь, тут без метафизики не обойтись. Что есть «я?» Никуда не деться, основной вопрос метафизики.

Рудик отчаянно замотал стриженой чернявой головой.

– Плутаешь, Аркадич. Грубое всегда ломает тонкое. А дальше ты надейся, надейся на айкидо против саперной лопатки…

Сербов усмехнулся:

– Морихея Уэсибу я из себя изображать не собираюсь. Но и ты не кричи. Задохлики на нас оглядываются, а твоя красавица Мария вот-вот полицию вызовет. Я понял, ты веришь в силу человечества одолевать собственные цивилизации.

– Я верю в боевое самбо, Аркадий-джан.

После этого оба посетителя еще поговорили друг с другом на тему приемов самбо и джиу-джитсу, обсудили достоинства и недостатки боевых систем Кистеня и Миграняна, оба поругали Кочергина[153] и собрались расходиться. О том, что, на самом деле, сербовской заботой с недавних пор стала та мозголомка, которая может превратить любого из них в самонадеянный и послушный инструмент в чужих руках, он решил с Рудиком не делиться…

Когда Сербов подозвал официантку, чтобы расплатиться, та через губу ему бросила: «Картой или налом?» – и, не дожидаясь ответа, заявила, что не хотела бы видеть его снова.

– Это почему так? Я слышал, что русские – гостеприимный народ, – изобразил недоумение мужчина, совсем недавно сыгравший француза. Он собрался еще что-то добавить, но мизансцену испортил Рудик. Его влажные глаза полыхнули искренним гневом.

– Ты, красивая, как с уважаемым гостем разговариваешь? Кто тебя на свет такую родил, а? Мама-папа или носорог с курицей?

– Сами вы… Неизвестно, зачем родились, – огрызнулась девушка и вернулась к Сербову: мол, он, типа, никакой не француз, а типичный матчист, потому что она загуглила и никакого дня рождения у министра сейчас нет и в Москве не празднуют. Она положила чековый автомат перед носом Сербова и отошла быстро, чтобы ее чем-нибудь еще не расстроила парочка, напомнившая ей посетителей культовой «нехорошей квартирки», что совсем неподалеку. О парочке она узнала из отрывка фильма, который им как-то показали в школе на уроке истории, при изучении сталинского периода существования СССР. Ей запомнился Азазелло, запомнился кот Бегемот. Они ей и ее одноклассникам показались клевыми, дьявольски клевыми сущностями в сравнении с другими, с реальными совками… Культовые фигуры! Но только не здесь, в ее кафешке. Шагайте, мены, через пару улиц, в свою вселенную, и там куролесьте. Испугалась Мария за бизнес.

– Оставь ее, красивая в своем праве, – успокоил Рудика Сербов и двинулся к выходу, но сбился с шага, замер.

– Стой, как она сказала?

– Что сказала, а, Аркадич-джан?

Рудик был с чем-то в корне не согласен. Он бурчал – какая она красавица, курица, а не красавица. Мартышка.

– Про день рождения что сказала?

– Что у твоего министра нет дня рождения…

– У какого министра?

– А я знаю? Сам же назвался французом, Аркадич. Что на день рождения здесь – сам же…

– Точно. Геккерен. А скажи ты мне, будь ласков, когда у Пушкина день рождения?

– Когда, когда… Я тебе что, Википедия? Я тебе что, ЕГЭ сдаю? Пусть вон она сдает.

– Скоро у него день рождения. 6 июня, мой дорогой. А давай глянем, когда у нас ЕГЭ по литературе? Меня терзают смутные сомнения… Точно, за неделю до великой днюхи. Через неделю будет. Вот когда у них будет акция, мой женоненавистный капитан Гаспарян!

«Ай, красавчик! Конечно!» Рудик хлопнул себя по лбу. Это произошло еще перед дверью, внутри, и от смачного хлопка о лоб, плотный, что орех, красивая марсианка вздрогнула. «Дикие люди», – громко сказала она своему напарнику. Но тот был занят приготовлением кофе по-мароккански и головы не повернул.

Уже в метро, перед тем как попрощаться, договорились, что Рудик в оставшиеся до пушкинской днюхи дни и часы будет через свою хитрую систему наблюдать за пучками трафиков юных дантесовцев. Капитан засим уехал домой отдыхать, а Сербов вернулся на службу и сел готовить документ, который примирит начальство с мыслью о необходимости ему дать доступ к делам Кеглера и Балашова. Что касается дантесовцев, то ему более интересным виделся ход не превентивный, а аналитический – пускай они себе поиграются в разрушителей культа, пускай понервничает Топорков, а он, Аркадий Сербов, пока последит да подумает в интересах настоящего, серьезного дела. Ему стало интересно, что же произойдет в день единого госэкзамента по русскому языку. Интерес даже бодрил его. Зато другая сущность, еще не получившая ни своего разрешения, ни формулы, ни определения в слове, отнимала силы. Так мешает бежать крохотный острый камушек, угодивший в кроссовку. Что есть «я?» Зараза Логинов, заразил его метафизикой. Или это от Громады? От его иерархий сущностей? Нехорошее, хотя многоступенчатое чувство, что «я» есть и определимо, но он, Сербов, не умеет его определить, и поэтому ему не удается локализовать того Укра с искусственным интеллектом, от которого исходит страшная опасность, уже близкая, уже нависшая над домом. Ему – не удается, а государство, а Система даже еще не осознали именно эту опасность. Система подобна Рудику, не желающему признать индукцию Громады. И то, это в лучшем случае Система подобна Рудику, а не Топоркову. А на самом деле правомочен вопрос, который он может задать только самому себе, – уверен ли ты, Сербов, что Система есть? Нет ли здесь самоподвоха в том смысле, что Система – это мираж, который возникает, когда нет ответа на загадку, что есть «я?» Вопрос, ничего общего не имеющий с метафизикой. Если он, Аркадий Сербов, с помощью Громады или без таковой идеально выполнит свою задачу, если выявит весь план врага и это действительно будет не теракт, не заговор, а нечто большее, нечто неумолимо разрушающее, типа пандемии антиидеи, если, если… – то Система найдет в себе волю собраться и противостоять антиидее? Какая тут метафизика! Это не метафизика, не вопрос, это восклицательный знак конкретики военного дня. Но ведь только что окончательно освобожден Мариуполь, пала «Азовсталь», сдались в плен две тысячи «азовцев», пленены французы, чуть ли не ихний генерал. Разве это возможно было бы, если бы не было Системы?

Раньше ли, позже ли, отвлекаемый, изъедаемый собственнными сомнениями, как червем – лист яблони, которую в апреле забыли опылить, а Сербов закончил начатую работу. После этого, верный привычке, он позвонил жене, отчитался, что скоро – домой, но поехал не сразу, а, выйдя на воздух, пошел неспешно до Тверской. На Москву опустился вечер, ярко горели уличные фонари, светилась реклама, мигали цветастые лампочки на крышах домов, про каждый из которых жена могла сказать: вот это – модерн, вот – ампир, этот – прекрасный образец нарышкинского барокко. А вот это – сталинский ампир. Слово «прекрасный» она произносит с вызовом, назидательно, будто он, ее муж, против прекрасной старины. А в «сталинском ампире», напротив, звучит неприязнь. Но ему нравится сталинский ампир. В барокко много лишнего, надуманного. Как много надуманного, нарощенного, много всяких кудряшек и финтифлюшек – на «я» человека. К тому же идет война, и ему, а не жене, не Громаде, даже не Логинову дано знать, какая она тяжелая, как на самом деле туго в армии, как туго в разведке, как туго в оборонке – когда простого беспилотника не добиться фронтовому капитану от складского чиновника, и только на народ надежда, на офицера Сербова в том числе, на то, что из своей зарплаты он, офицер, вынет рублик и отправит на частный счет, на сбор, куда люди сбросят свои рублики, и по капелькам соберется ручей, из ручьев – река, и получит фронтовой командир свой беспилотник. Через месяц получит. А сколько он за этот месяц положит своих бойцов, отправит их на слепой штурм – это потом посчитают. Потом. А сейчас необходимо узнать, что есть «я». По сути, это выбор, есть народ или его нет… И что есть народ? Зачем он? Что за «я» у того чинуши, у той Системы, которая не дала и не дает ход беспилотнику для капитана, хотя он лежит на складе? Что за «я» у тех начальников, которые и по ночам не вырубают лампочки по Москве, как будто никогда не видели фильмов о той войне, когда на наши города с ночного неба падали бомбы? Все как на ладони ведь, и Кремль, и Лубянка, и что там еще у нас все? Пушкин опять же.

Сербов дошел до памятника на Тверской. Присел на холодную скамью. Голова поэта была хорошо видна в свечении, распростертом над городом. Сербов долго, протяженно глядел на затылок. Голубь. Подумалось о разном. Вот зачем, действительно, сейчас Пушкин? Есть ведь прекрасные песни… Имелся бы у него, Аркаши-джана, талант к поэзии, он бы сочинил песню о чем-нибудь. О чем? О чем-то военном, как в старых кино. «Темная ночь». Да, что-нибудь такое. Жена дома, а он защищает, он спасает, и он любит. Но Пушкин что-то очень правильное написал о любви. Что? Точно не помнится, зато в памяти тела, в памяти живота, так сказать, осталось томление причастности к чему-то… к чему-то сродни вкусу при целовании губами девичьих губ… А ведь он юношей то стихотворение, из которого – не помнится, прочел, а никого еще не поцеловал… Прочел, и вкус у нецелованного юноши Сербова на ткани души остался такой, что плакать хотелось от любви. К кому? Ко всему! Сербову нынешнему подумалось, а родились бы на свет стихи про темную ночь в сердце и животе того, кто их сложил, не знай он Пушкина? … Мелькнула мысль, не попроситься ли на фронт. «Нет, и не отпустят, и не для того он… Кто тогда выявит Укра?» Еще разное приходило ему на ум. Отчего, когда вот так, сидишь, не спеша домой, хоть и пообещав – и тебе действительно думается? Что же за стих был?

А домой не хотелось. Он выбирал, кому позвонить: Логинову или Громаде? Три пути. Налево пойти, направо пойти? Рудик по-своему прав, метафизика опасна, ее ртутный пар незаметно впитается в кожу и от него не избавиться. Третий путь – остаться тертым чиновником, который решал задачи безо всяких метафизик, и сухо, цинично, умно использовать Логинова, Громаду, мутного Балашова. Так использовать, чтобы они не помешали его карьере, наконец… Но вот какое дело – ему давненько не доводилось выбирать по-крупному. А настоящего офицера, настоящего мужика, жизнь то и дело должна ставить перед выборами. Он вспомнил справку о Логинове, которую едва ли не выучил наизусть. Один непрерывный выбор. Нет, никакой зависти он к Логинову не испытывает. Разве что к тому взгляду, которым седого высокомерного господина в присутствии других мужчин одарила маленькая, немолодая и чертовски привлекательная еврейка. Маша… Запомнилась ему Маша… Дурачок еще капитан Гаспарян, с его длинноногими… Длинношеее. Три «е». Когда-нибудь заменят на одно «ё». Ох уж эта русская речь… Но сильные люди, сильные мужчины – это ведь фигура речи. Сильный в одном, обязательно слаб в другом. Только слабак в силах враз отказаться от курения навсегда. Парадокс, один из бесчисленного ряда. Аркадий Сербов, не спешащий домой, замерший на скамеечке возле Пушкина – выбирает. Позвонить Логинову – это путь воина, собравшегося воевать с чертями. Позвонить Громаде – это вступить в бой с самим дьяволом…

Уже изрядно затемно, так никому не позвонив, Аркадий вернулся домой. Жена вышла к нему в коридор, включила свет посильнее, присмотрелась к его одежде, к бороде, усмехнулась. Ему хорошо знакома вот такая ее усмешка. Он ненавидел такую усмешку. А тут обнаружил, что ему все равно. Нет, не все равно, а, как выражается их сын, ему «ровно». И жена, высокая, статная женщина, считающая себя дальновиднее и прозорливей мужа, моргнула и отвернулась, вместо того, чтобы продолжить привычную игру взглядов. Из коридора она, не сказав ни слова, поспешно ушла в спальню, достала из сейфа записную книжку и занялась подсчетом, сколько у нее и у них денег отложено на счетах и в кубышке. Обычно она проделывала эту процедуру раз в полгода, так что нынешнее обращение к сейфу было внеочередным. Выйдя немного успокоенной, она окликнула Сербова: «Голодный? Ужин греть?» И услышала, что муж в кабинете с кем-то говорит по телефону. Обождала немного, потом подкралась к двери, вслушалась в разговор… и не поверила своим ушам. О чем? О Пушкине? Муж – о Пушкине? Какого дьявола, что он-то понимает в Пушкиных! Крайне подозрительно это. Крайне. Услышать бы голос на том конце связи… Но нет, она Сербова знает, у него черта с два услышишь, с кем.

Женщина вернулась на кухню и оттуда несколько раз крикнула, что ужин греется. Воспользовавшись отсутствием ответа, снова подошла к двери и распахнула ее:

– Аркаша, ужин. Ты плохо стал слышать?

Сербов извинился перед собеседником или собеседницей, прикрыл трубку рукой и отвел ее в сторону, к плечу, как делали раньше, в советские еще времена телефонов с гибкими кручеными проводами.

– Ты вот как считаешь, жена, что важнее мой ужин или теракт с осквернением Пушкина?

Жена, конечно, устыдилась бы своего поступка, и, конечно, она готова была бы признать, что Пушкин важнее ужина – если бы это был просто ужин, а не ужин, приготовленный ею. Полезный ужин с ингредиентами из проросшего зерна. Так что женщина захлопнула дверь с внешней ее стороны и надолго закрылась в ванной комнате… И не услышала, как муж снова оделся в «наружнее» и вышел за порог.

В середине июня в центральном офисе «фирмы» в Берлин-Митте прошел внеочередной Великий хурал, на который начальники призвали сотрудников из разных бюро. В том числе были и те, кто относится к Боннскому аппарату. Кое-кого вернули из отпуска. На собрании прибывших посвятили в общее положение дел. Кто-то из знатоков истории пошутил, что собрание напоминает ему о законе повторяемости событий, потому что в КГБ СССР тоже проводились политинформации. Шутка, впрочем, осталась не понятой. Вел собрание сам шеф всего и вся, но просвещал худой, длинный, яйцеголовый тип из Берлина, похоже, из мидовских, хотя представился он экспертом некоего аналитического института, связанного с DGAP[154]. История для дурачков… Яйцеголовый с позволения шефа поведал следующие откровения. У русских на Украине на фронте все хреново. У них не хватает солдат, у них нет нормальной связи, их артиллерия пуляет снаряды в белый свет как в копеечку, генералы их старомодны и безынициативны, и донбасские местные отряды не хотят им подчиняться. Эти бандиты действительно научились воевать как следует, так что американцы по своей шкале дали им из возможной сотни 80–85 баллов. Украинскому спецназу из «Азова» они дали 70–75. Но и этих 70 вполне хватает, чтобы с нашей помощью поставить русским шах. На поле боя мы все вместе будем ход за ходом поставлять им по возрастающей такие геймченждеры, на которые русским придется искать новые ответы, пока у них не останется ничего на размен. Они выдохнутся. По расчету АНБ, самое позднее их возможностей соответствовать нашему уровню ведения боя хватит на полтора года, если мы будем раз в квартал повышать уровень оснащения украинцев. Ключевой момент, касающийся нас, – это связь и разведданные. У украинцев отличная связь, дядя Сэм дает им третий глаз из космоса, так что русские оказались мухами между двумя оконными стеклами. Сведения американцев и британцев однозначны – в космосе русские на Сэма не дернутся, их смелости хватит разве что попытаться навести помехи на один или два спутника. То есть оттуда, из занебесья, Третья мировая не начнется. С логистикой у русских – вообще беда, они не готовы к затяжной войне на широком фронте. Британские коллеги исходят из того, что летом, самое позднее – осенью, русские проведут мобилизацию. Это выведет ситуацию с внутренней стабильностью на уровень «Гамма» по шкале Свифта-Эмерсона. Британцы рвутся в бой, дядя Сэм их поддерживает, осенью начнется раскачка по России по полной формуле. Мы не должны отстать от наших партнеров. Они за нашим поведением пристально следят, и сразу давят на Берлин, если мы им кажемся излишне осторожными. В Берлине хотят поставить русским мат, но при этом не торопятся забегать вперед американцев… Это хорошие новости. Но есть плохие. У русских, как известно, имеется такая штука, как атомная бомба. Это их единственный геймченджер. Кремлевские старцы снова взялись за свое, у них разногласия, долбануть по Украине, если будет совсем худо, или сдаться… В зале кто-то громко хмыкнул. Клагевитцу голос показался знаком – похоже, это старый кадр, Эрих Кранц из отдела, ведающего всякими ужасами, которые были созданы человеческим гением для того, чтобы погубить посредственное человечество. Этот мог себе позволить и хмыкать, и кашлять. (Злые языки в Бонне утверждали, что Кранц от души смеялся, когда шеф всего и вся застрял в Киеве в день начала русского наступления. Шефа тогда пришлось вытаскивать оттуда вовсе не героически, с помощью спецназа – спасла сговорчивость русских начальников, которых удалось все-таки заболтать и обмануть, и они не стали чинить препятствия в его эвакуации) …Яйцеголовый не обратил внимания на помеху в зале. Он нудным голосом продолжил изложение доклада. Пока тех, кто предпочел бы сдаться, больше – по десятибалльной шкале Нортона – семь к трем. Это – о русских. Но все меняется, там есть непримиримые, и чем хуже дела на фронтах, тем они более злы и настойчивы. Беда тех, кто готов сдаться, – они слабее, их ресурс – это деньги, причем быстрые деньги. Но те, кто за длинные деньги, хотят воевать дальше. В том случае, если русские решатся пульнуть атомной бомбой, будет ответный массированный неядерный удар. Британцы уже предложили конкретный план, американцы с ним согласились. Русские уже осведомлены. Но этот план может устроить и непримиримых и соглашателей в Кремле. Поэтому жесткий вариант мы не должны исключить и, наоборот, должны сосредоточиться на работе в этом направлении. Китайцев и индийцев надо всеми способами стимулировать непрерывно давить на русских, пугать их, что ядерная угроза даже как угроза не должна использоваться Путиным, это плохо для отношений, это плохо для экономики, это плохо для мирового климата, и вообще такие русские никому не нужны. Все наши ресурсы для убеждения китайцев и индусов должны быть сейчас задействованы и использованы, а наши союзники займутся тем, чтобы китайцы одумались и прекратили поставки санкционки. Санкции – это тоже плохая тема. Русские суетятся на Кавказе и в бывшей Средней Азии. У них там серьезные связи. Британцы займутся этим в Азербайджане, в Грузии, в Узбекистане и в Киргизии, французы – в Армении и в Таджикистане, а мы должны помочь американцам в Казахстане. Турки на нашей стороне по всей схеме, хотя они попросили не мешать их бизнесу с русскими. Это плата за использование их возможностей. Отдельная тема – это Иран. Иранцев мы будем выключать из всех схем. Осенью аятоллам должно стать очень не по себе.

Когда яйцеголовый закончил свои «истории для девочек», сотрудникам было предложено задать вопросы. Клагевитц подождал, пока отстреляются другие, обдумывая пока свою каверзу. Яйцеголовый ему страсть как не пришелся по душе. Пустой, как ствол орудия. Кто в него что вложит, тем из него и выстрелят, а он будет дымить и громыхать.

А вопросы посыпались с разных сторон: «Есть ли в центре понимание того, что не только мы иранцев, но и они нас могут постараться выключить? Как на это смотрят в контрразведке? Всех ли торговцев коврами в Бонне контрразведка готова пересажать летом, или через одного?» Или так: «Если у русских все так скверно, почему они сумели произвести всякие „Калибры“ и „Кинжалы“? Не обманулись ли те самые „британские ученые“, когда категорично утверждали еще год назад, что нет у русских ни технических возможностей, ни „черного бюджета“ для их осуществления? Не были ли наивны наши американские друзья, когда свои оценки строили на отслеживании проводок Центробанка? Не обманул ли их всех Путин, специально занижая бюджеты?» Свои пять копеек добавили «китаисты», «индийцы» и много еще кто. В общем, довели докладчика до состояния каления, которое на его яйцечерепе отразилось в решительном багровении макушки. Он не отвечал, а огрызался. Пудель, загнанный в угол дворнягами. Багровели и щеки «всего и вся». Он уже приоткрыл рот, чтобы закончить безобразие, когда поднялся Клагевитц, одним своим размером заставив притихнуть публику.

– А что с Афганистаном? У вас, в вашем аналитическом центре, есть понимание, почему нас так кинули наши американские друзья? В каком из наших аналитических центров изучают возможность повторения кидка на Украине?

Эксперт и главный шеф уставились на Христофа так, как два охотника, увидевшие перед собой вместо оленя – мамонта. Наконец яйцеголовый, собравшись с духом, выстрелил:

– Это исключено. Русские на Украине изменили приоритеты наших союзников. Афганистан утратил значимость, и если вы этого не вычислили своевременно, то это ваши ошибки. А у вас не те настроения, – сквозь губы пробормотал он. На этом собрание закончилось. Кое-кто из коллег Клагевитца посмотрел на него с укоризной, кое-кто – с благодарностью, кое-кто отводил глаза, кое-кто пожал руку.

– Христоф, зайдите, выпьем с вами кофе, – задержал Клагевитца Клейст, один из руководителей Восточного отдела в Берлине, а до этого – в мюнхенском бюро. Это был уважаемый человек, который долгое время работал в Бонне, с Робертом Беаром, а это о многое говорило о самом Клейсте тем сотрудникам, которые давно в фирме. Клагевитц уважал Клейста, хотя они редко пересекались по работе.

– Вы бы заходили почаще, – начал разговор Клейст, оказавшись за столом в своем кабинете.

– Очень люблю берлинский «Киндль», – слукавил Христоф, – но все чаще приходится бывать не здесь, а в Бонне. Вы шепните там, наверху, и я хоть каждую неделю буду ездить сюда, задавать неудобные вопросы удобным экспертам. Но вам ведь мои бородачи больше не интересны… Так ваш умник сказал…

Клейст трижды провел ладонью перед кончиком носа. Мол, нашел, кого слушать.

– Значит, все-таки интересны? – уточнил Клагевитц, предполагавший, конечно, что оказался в этом кабинете не чаю с кофе отпробовать.

– Конечно. Русские попробуют нам под видом ваших таджиков забросить сюда своих таджиков для саботажа. Я в этом уверен, я бы так и поступил, если бы находился на месте Путина, если бы видел, как быстро и необратимо мои любимые, мои милые сердцу немцы превращаются в главных моих врагов.

– Но за это пусть у контрразведки болит голова, разве не так? – снова слукавил Клагевитц.

– И у них, и у нас. Мои дети живут здесь, мои два внука, а я еще надеюсь на правнуков. Не все же здесь твоим бородачам размножаться посредством почкования.

Клагевитц уточнил, где это здесь? В Мюнхене? В Европе?

– Здесь – это в Германии, – жестко ответил Клейст, как отрезал, и Клагевитцу подумалось, а не в одной ли компании его собеседник с Людвигом? В компании, которую приятель Людвиг обозначил как «мы».

– А мы то есть то же блюдо будем готовить для русских? Слать им таджиков с гранатами?

– Разве я это говорил?

– А на что же, иначе, вам интересоваться моими друзьями? Либо для китайцев, либо для русских. Про иранцев я даже не вспоминаю.

– Послушайте, Христоф, не обязательно давать таджику гранату. Если играть вдолгую, то довольно было бы мобилизовать в Таджикистане тысячи три молодых туберкулезников и гепатитников и направить их в потоке мигрантов русским. Дело не сложное – провести рекламную кампанию с разъяснениями, как хорошо в России лечат мигрантов, и обеспечить справками о здоровье. Вот и все. Тут еще и Россотрудничество посодействует, мой дорогой.

– Не сомневаюсь. Уверен, что американцы уже так работают. USAID не дремлет… Но мы же гуманисты, герр Клейст, верно?

Вот так они поговорили, в общем-то, ни о чем, пока, наконец, хозяин кабинета не обозначил смысл трат своего времени и кофе.

– А теперь подумай, чем ты мог заинтересовать моих лондонских коллег? Подумай, а отвечать не обязательно. Но обрати внимание на порядок моих слов.

Клагевитцу не пришлось долго разгадывать этот ребус. Ключ – слово «моих». То есть не афганские, а именно русские дела пробудили любопытство у островитян. А русские дела у Клагевитца – это только Балашов. Или все же неосторожный журфикс с Людвигом? Нет, если бы Людвиг, то контрразведка не пришла бы к Клейсту. По тому, как он глядит не в сторону, а ему в глаза, он будто дает подсказку. Да, это ему дали знать по дружбе, по старым связям. Скорее всего, контрразведка ему сигнализировала о расспросах кого-то, связанного с островитянами. То есть все-таки Балашов. Клагевитц усмехнулся в свежую, курчавую, заново растущую бороду. Он продолжил рассуждать. Если Балашов, то почему? Из-за покушения в Москве? Не их ли он агент? С них станется. Или, наоборот, они его хотели убить? В русской прессе писали, что писатель пострадал случайно, по ошибке. Так сказать, приняли за еврея. Хотя Клагевитц в это не поверил, конечно. Знакомство с журналистом Кеглером, потом интервью этого Кеглера, который буквально говорил устами Балашова – это-то кто-кто, а Клагевитц точно знает – затем громкое убийство, и нападение у этого же Кеглера на похоронах – это цепочка событий, с очевидностью между собой связанных. И ведет она к русским олигархам в Европе. Кальтенберг – в Берлине, а Разин – в Дублине. Их руками вполне могут шевелить британцы. И Клагевитц не знает сути их игры, если она имеет место быть. Тогда они могли решить, что это Клагевитц нарушил планы Кальтенберга. Отчасти они в этом правы. Бинго! Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и ни одно дурное дело не останется без награды. Да, вероятно, причина здесь. Но размышляем дальше. Как учили, размышляем о вероятном, о маловероятном и о совершенно невероятном. А что, если допустить невероятное? В самую первую очередь в нестандартной ситуации следует допустить невероятное. Что, если писатель угадал чей-то план? Если допустить, что марионетки островитян готовят нечто новенькое против русских, и что, если этот план в чем-то подобен тому, что описал в старой книге писатель? Большой взрыв руками нового Назари? Нет, это уже тоже беллетристика. Столько лет прошло. Бессмыслица. Отметаем. Стоп. А что, если не в старой книге? Балашов ведь ему перед бегством сказал, что Кальтенберг ему поведал о своем наполеоновском замысле? Тогда британцы могут полагать, что он выдал что-то важное Клагевитцу. Для этого они должны были за Балашовым следить, потому что за собой он не засек слежки. Да, они отслеживали Балашова и видели, что Христоф Клагевитц зачем-то сам установил контакт с ним. Зачем? Таким вопросом должны задаться британцы, если они идут по этой цепочке. И допустим, что они правы. Потому что у Христофа Клагевитца и у Балашова имеется одно общее звено – Афганистан, теракт, Смертник. Смертники. То есть Клагевитц в глазах британцев может интересовать островитян в связке с Балашовым как тот «чужой игрок», который мог вскрыть некий план, ядро которого – в Афганистане. И с которым связан теракт. С которым связан Смертник. Вот оно что. Значит, нельзя исключить, что у самих британцев имеется и план, и ядро. А тогда, следуя той же логике, весьма вероятно, что возле ядра находятся общие знакомые. Мухаммад Профессор? А что, если они пронюхали про его, Христофа Клагевитца, тайное задание про гильмендский уран? Это очень нехорошо. И особенно нехорошо это тем, что их беспокойство – повод их самих заподозрить в игре с этим ядерным огоньком. Тогда, зная их методы и нрав, не стоит удивляться зачистке всех, кто может им помешать. Ставки слишком высоки. «Но тогда, Христоф, ходи спиной вперед… Впрочем, если это было бы так, то не Клейст и не за чашечкой кофе его бы об этом предупредил. Даже если бы через британцев действовали американцы… Американцы, если бы действительно заподозрили в нем опасность, то поперли бы иначе, напролом, через начальство. Эти считают хитрость слишком долгим и затратным средством и пользуются им тогда, когда под рукой нету лома или кольта. С Берлином они церемониться не считают нужным. Хотя, поглядим, может быть, завтра ты получишь назначение куда-нибудь в Буркина-Фасо…»

Клейст положил конец паузе:

– Вижу, что мыслительный процесс осуществился. Теперь расскажите мне, что у ваших бородачей происходит. Без официоза, очень кратко, в рамках, так сказать, дружеского обмена. Сориентируйте меня в самых общих координатах.

Христоф понял, что старому волку нужно объяснение постфактум, зачем он надолго задержал у себя «чужого» сотрудника. И, взяв себя в руки, обуздав волнение, в которое привели его импульсы собственных расуждений, он вкратце описал Клейсту общую политическую картину. На сарказм Клагевитц не поскупился. «Нет такой власти, как движение „Талибан“. Потому что в самом движении сейчас по меньшей мере три власти. Одна власть в Кабуле. Это правительство, это те муллы, которые держали посольство в Дохе и договорились с американцами[155]. Там мулла Барадар, там мулла Якуб, Якуб – кандагарец, за Якубом – войско. Вторая власть – это ребята из Хоста, обосновавшиеся в Кабуле. Это семейка Ханани. У них в руках вся госбезопасность и куча вольнонаемных боевиков. Третья власть засела в Кандагаре, но она – не кандагарская. Там уселся на трон талибский ахунд, эмир, духовный лидер. Он издает указы, один суровей другого, он командует правительству, что можно и чего нельзя, с моральной, так сказать, точки зрения. Наша Анналена[156], что-то типа этого. За эмиром нет ни армии, ни боевиков, но за ним – МВР. Потому что настоящего эмира давно убили, а этот – ложный, самозванец, типа русского Лжедмитрия. Он прямой агент паков, на людях не появляется, лицом не торгует, и обращения его выходят в записях, чтобы не опознали его самозванский голос. Вот эти три вершины образуют пока почти равносторонний треугольник власти и друг с другом воюют за влияние и за деньги. Деньги к ним текут от американцев, от турок, от арабских шейхов, от китайцев – это если наличные, в чемоданах. А если официально, то через гуманитарку, через ООН. Борьба такая, что аж зубы скрипят. Ссорятся, морды друг другу бьют, бороды выдирают, убийц подсылают. Случаются и стрельбы побольше. Как у нас в Гамбурге говорили, улица на улицу. А внутри этого треугольника – смута. Там болтаются полевые командиры, из таких, которые побогаче и повлиятельней, у кого отряды не меньше тысяч десяти. Эти то к одним перебегут, то к другим, а то и против всех. Истинная общинная демократия. Но это не все. Есть территории, где власти талибов нет. Там правят бал террористы – это если мы талибов уже террористами не считаем… Вооружены – лучше спецназа бундесвера. Зарплаты – выше, чем у хананистов, а те себе ни в чем не отказывают. Этим деньги текут рекой. Откуда? Да оттуда же, но вы, герр Клейст, ничуть не удивлены… Они воюют с талибами, они за более чистый интернациональный ислам, они за халифат, и прочее, и прочее. Там всякой твари по паре, но и талибов – полно. Сейчас он – талиб, завтра – враг талибов, но все равно – талиб. И никакого когнитивного диссонанса. В одном кармане белый платок, в другом – черный… Но и это – не все. Есть еще политическая оппозиция. Там тоже всякого зверья – как в зоопарке, они и в Турции, они и в Европе, они в Америке, водят хороводы вокруг Белого дома. И у них есть боевая группа, которая засела за границей, неподалеку от северной границы, там она надувает щеки и в соцсетях убивает сотни талибов в Панджшере. Их командира по имени вы, конечно, слышали, это Ахмад Масуд, молоденький сын знаменитого Ахмадшаха. Его крепко крышуют французы и британцы, а сидят его люди под носом у русских и китайцев, в Таджикистане. Это панджшерцы, а сам парень то в Лондоне, то в Париже. Вот приблизительно вся геометрия по-афгански».

Клейст внимательно и без намека на улыбку выслушал Христофа.

– А американцы действительно оттуда ушли? – спросил он.

Христоф ответил вопросом на вопрос.

– А как вы предполагаете?

– Предполагаю, что нет, – резко выдохнул Клейст.

Христоф поддержал его. Да, они не ушли, они и начертили эту геометрию. Они поменяли армию на разведку. Разведка усиливает позиции, агенты ЦРУ снова в стране как у себя дома. Американцы возвращают туда свою афганскую агентуру, это якобы сидевшие в их тюрьмах наркобароны и прочие опасные личности со связями. Повсюду снуют британцы. Да и сам он, Христоф Клагевитц, разве не летает в Кабул? И ведь летает не под видом какого-нибудь индийского раджи или русского купца… Без нового прикрытия летает бородач Валид.

– А зачем им этот трюк? Как вы считаете? – продолжил Клейст. Это напомнило Клагевитцу разведопросы, которые он не раз провордил сам.

– Если армию меняют на диверсионную разведку, то это признак… – состорожничал он.

Клейст кивнул:

– Это все?

Клагевитц взвесил, дополнить ли свой рассказ расуждением о том, какую систему он, похоже, нащупал у американцев в Афганистане, и решил воздержаться от этого.

– Что-то еще? – уловил его секундное сомнение Клейст.

– Если кратко, то все.

Тогда Клейст задал вопрос, который озадачил и рассмешил Клагевитца одновременно:

– А маоисты на Гиндукуше еще водятся? Мы с ними по-прежнему работаем?

– Против кого, герр Клейст? Советских там больше нет, СССР больше нет, маоистам не с кем бороться за чистоту идей. Теперь игиловцы борются с талибами за чистоту ислама. А русские там если и есть, то другие. Русские нынче большие капиталисты, чем мы. Все вернулось куда-то лет на сто пятьдесят назад.

– Интересное рассуждение. Только нынче у русских есть «Сарматы» и «Посейдоны». Как вы считаете, почему Советы не использовали свое оружие Судного дня тогда, еще до прихода Горбачева?

– Вы хотите спросить, использовали бы они свои тогдашние бомбы, если бы правили не старцы, а Сталин?

Клейст задумался, потом глянул на часы:

– Я хочу сказать, что всему свое время. Между нами, герр Клагевитц, русские меня до сих пор интересуют не только профессионально, но как орнитолога интересуют редкие птицы. Читал, что у вас водится редкая камышовка. Русские – тоже редкий человеческий подвид. Обладая силой жуткого оружия, они всегда опасаются его применить, чтобы не потерять какой-то своей русскости. Мы, немцы, никогда им в этом не завидуем, потому что не один раз теряли свою немецкость, а она раз за разом сама возрождается в нас. Вы согласны со мной?

– Не знаю. Вас интересуют русские, а меня, жителя Востока, стали интересовать немцы. Откровенность на откровенность. В той стране, которую вы назвали моей, к русским относятся по-разному, но после американцев их любят все больше и больше. Что есть то, что вы обозначили «русскостью», я не знаю, а в вечно возрождающейся «немецкости» сомневаюсь. Огонь в костре не умер, пока есть тлеющий уголек, и при порыве ветра он возрождает пламя. Но он не вечен…

– Вы поэт. Видно, что вы служите на Востоке.

– Костер – это, по-моему, скорее русский образ? Не так ли? Костер – это не пламя. Пламя, Памир, Заратустра – это другое.

– Вы правы. Русский костер был затушен пеной. Но знаете, что той же пеной залило и нас. Следуя за вашим образом костра, мы заснули в пене, и не заметили, что в костре остались угольки. А теперь сами разогнали ветер этой чертовой Украиной, фердамт![157] Вы наступили на мою больную мозоль, причем обеими ногами. У меня есть свою теория срединного немца. Я готов ею с вами поделиться.

– Потому что я – путник на этой земле?

– По крайней мере, в этом здании.

– Да, я не побегу писать докладную. Побоюсь показаться смешным.

– Можно и так это сформулировать. Не боюсь я вашей докладной. Я особой формы глупости боюсь. Нас поразвила глупость восторженного моралиста. Нашего гутменша я очень опасаюсь. Все дело в том, как в нас вытравливали «немца». Вы не задавались вопросом, чем отличается немец Запада от немца Востока? Немец Запада – это продукт западной денацификации. Ее провели американцы и британцы. В отличие от русских, они отняли нашу историю, наши песни, наши сказки, нашу идентичность. У меня внуки не знают ни одной народной песни, а сын вспомнил только «Хайлиге нахт».

– Хорошо, не «Хайль, хайль…».

– Не торопитесь. Они привили нам чувство вины такого свойства, как крючок для рыбы. Захотят, и притянут за губу, захотят – ослабят леску. В мире без варваров чувство вины – это способ порабощения.

– Кто так сказал?

– Удивитесь. Доктор Чехов.

– Не знал.

– Да, когда-то разведчиков хорошо учили разбираться в России… Знание Чехова было обязательным. Но вернемся к нам, Клагевитц. Школьной программой изучения истории сразу после войны американцы поставили заниматься немца, крупного психиатра, доктора наук, защитившегося как раз под звуки «Хайль». Он еще русских военнопленных допрашивал, на них проверял свои методы. Это его идея – избавить нас от исторического подхода и изучать проекты. Диктатура – это Спарта, это Третий рейх, это Путин. Как будто все это происходит в одно и то же время. Демократия – конечно, Афины, это Англия, это США, – куда же без них, – и это мы теперь. Мы – это демократия. Опять же мой внук считает, что история этой страны до прихода сюда американцев – это история чужой страны, не имеющей лично к нему никакого отношения. А теперь самое главное – мы, немцы, обладаем особенностью. Мы – люди абсолютного. Мы не можем существовать между понятиями, в шкале между нулем и единицей мы занимаем две позиции – или ноль, или единицу. Но есть и второе свойство – мы сами не можем определить, что есть ноль, а что – единица. Это принцип референтности. Нам моральные значения цифр привносят извне референты. Главный референт наш – «Нью-Йорк таймс». Ноль – это ад. Ад – это наше прошлое, это Гитлер. Единица – это «демократия», которая потихоньку была подменена толерантностью и свободой многих выборов, указанных референтами. Гутменш – это наш типаж, наш западный срединный немец, засевший во всех амтах, от Берлина и дальше на запад, на север, на юг.

– Вы хотите сказать, что немец поэтому стал самым яростным европейцам, что он больше не хочет иметь ничего общего с адом и стремится отождествить себя с прописанным раем?

– Вы хороший ученик, Клагевитц. Вы правы! На наше счастье, русские до сих пор одно никак не возьмут в толк – нет ничего удивительного в том, что наш министр экономики откровенно заявляет о приступах тошноты, когда при нем произносят слово «Родина». А ведь это естественно – он не хочет быть ничем связан с адом, он отождествляет себя с Европой, а не с брендом «Германия», а все, что за спиной, хорошо бы отбросить, как ящерица отбрасывает хвост, когда он делает ее уязвимой. Но и это не все. Вы – иностранец здесь, вы находились в другом мире, а здесь при Меркель очень многое и очень резко поменялось. Главный принцип германской политики – стабильность системы, подвергся революционной ревизии. Все четыре кита – наша партийная система, наша социальная система, наша бюрократическая система, и наша христианская система – разрушены. Гутменш заявил о себе как революционер без единоличного вождя. Грета Тунберг стала референтом… Нет, не улыбайтесь. Мы хотим перемен – мы больше не желаем стабильности, которая ограничивает нашу свободу быть настоящими людьми рая, спасать Землю от пукающих коров и от злобных русских, которые в каждой нашей бочке – затычка, которые мешают избавить Сирии и Ливии от диктаторов, от русских, которые не дают танцевать юным голым созданиям в храмах, от русских, которые стремятся из Арктики сделать военную крепость и уничтожить ее экологию. Русские – это новый наш ноль, отрицательная точка отсчета, ад. Конечно, наши истинные референты совсем другие. Это те, кто задумал избавить нас от бренда «Мерседес», заменить его на бренд «Ветряк» и «Прививка», и приучить фусфольк жить, ежечасно высчитывая на калькуляторах с нашей немецкой структурностью и умением составлять таблицы, сколько мы тратим каллорий на отопление и сколько выделяем окиси углерода при дыхании, сексе, думании. Фусфольк должен придерживаться норм дыхания и потребления, смотреть ток-шоу и считать себя самыми правильными и свободными. Энергия самостоятельности будет извлечена из системы на сам качественный переход, на революцию, которую гораздо позднее назовут революцией, если останутся те, кому будет по уму что-то чем-то называть. Зато степень управляемости новым немцем со стороны референтов возрастет кратно, и не с помощью аппарата насилия.

– И после всего, что вы сами рассказали, и очень убедительно рассказали, вы снова повторите, что верите в воскресение?

– Да, потому что я – немец, и я христианин. Я верю. Знаете, что я вам скажу? Я верю в возрождение, пока есть «Байройт»[158]. Немецкий дух необходим Богу, пока есть тот, другой дух… И не подумайте, что я могу спутать «Хайлиге нахт» с «Хайль», мой друг. Хотя если мне предложат слезть с крючка вины за счет русских, то я согласен. К тому же есть еще восток Германии, и там другой немец. Русские не лишили его ни истории, ни песен. Может статься, это была их ошибка. Там еще не приняли «зеленую революцию» и не согласились признать русских «адом», но пройдет время, и оттуда придет Немец.

– Снова русские… Я слышал, здесь в ходу среди неправильных парней термин «русофрения?»[159] Это из того же гроссбуха? – попробовал прощупать Клейста на предмет его отношения к «мы» Людвига Христофа. Но его собеседник остался верен своей линии рассуждения.

– Опять верно мыслите. Свойство безболезненно существовать в двух противоположных парадигмах – это следствие сознательного приучения разрывать и не видеть причинно-следственные связи, что входило в программу замены исторического на оценочно-проектное. Путин – диктатор, он преследует художника Павленского, а французы защищают демократию, когда того же Павленского сажают у себя в «кукушкино гнездо»[160].

– Да, «А» больше «В», когда оно лучше «В», но меньше «В», когда хуже. И, следуя Вашей логике, лучше и хуже сообщает учитель через «Нью-Йорк таймс».

– Вам ставлю «отлично», кнехт Клагевитц.

– Благодарю. Вы отменный преподаватель. Боюсь, однако, вам не видать профессорского места в Кильском университете…[161] У одного философа я вычитал, будто наша европейская цивилизация гибнет от заблуждения, что наша логика строить логики – единственная и универсальная. Но вы мне сейчас описали нового европейца так, как я бы описал афганца. Может быть, из этого надо сделать вывод, что ваш гутменш – это как раз невольное спасение Европы от иллюзии линейности и универсальности?

Клейст удостоил Клагевитца удивленным взглядом, потом достал из внутреннего кармашка пиджака тоненькие, без оправы, прямоугольные очки с одной дужкой, посадил их на переносицу и снова вгляделся в собеседника.

– Интересно. Очень интересно. Но я опровергну вас. Наш гутменш все равно существует в конструкции линейной универсальности, просто в нем теперь есть механизм волевого снятия противоречия. Никаких двух равноценных разных геометрий организации будущего его разум в себе не умещает, а воображения как способа видения прошлого – тем более. Надеюсь, я не обидел вас таким категориальным ответом?

Клейст аж подбоченился, восседая на высоком прямом кресле.

Клагевитцу вспомнился коллега Людвиг. Он тоже перешел на «категории», стоило Христофу заговорить «высоким штилем».

– Ни в коей мере вы не задели меня. Кстати, наш с вами коллега не так давно удивил соображением, которое я назвал русским…

– Чем же он сумел вас удивить? Вы, я вижу, тертый калач.

– По его мнению, русские еще не превратились в цивилизацию, они – это хранилище чужих способов сознавать себя и самовосстанавливаться. Поэтому мы не погибнем окончательно, пока они есть и пока они не стали самими собой.

Клейсту почему-то такой ход по душе не пришелся. Он насупился, стянул очки и положил перед собой.

– Дурак ваш коллега. Русские опасны. В них очаг того, что они сами назвали достоевщиной. Эти их проклятые вопросы… Уверен, что ваш коллега попал под их магию. Такое с нами случается. Он не из «русского отдела?»

– Наш коллега, – тихо поправил Клейста Клагевитц, а сам укорил себя за неосмотрительноть и попытался уйти от вопроса. – Вы сами как думаете, русские изменились? Они могут ударить по-настоящему, не по пальцам, а в челюсть и в пах? Не скрою, меня зацепило ваше замечание «если останется, кому называть»…

Клейст отодвинулся от стола, уперевшись обоими ладонями в тяжелую столешницу. В лице отразилось напряжение или даже боль. Клагевитц заметил, как задрожали тонкие, длинные, пальцы, уже знакомые с артрозом.

– То, что я думаю, я не скажу, и это не имеет никакого значения. Я и так был с вами более чем откровенен. А что думают обо всем этом ваши бородачи? Они вообще об этом думают? Или им не до нас?

– Думают. Ничего хорошего о том, чем это кончится для нас. Дело не в том, что они действительно думают.

– А в чем?

– Дело в том, что они этого желают.

– Как вы полагаете, почему? Ведь русские тоже предали своих афганцев.

– Потому что у русских с самолетов не падали живые афганцы. Потому что русские не были марсианами, сошедшими вразумлять неандертальцев.

– Только поэтому?

– Нет, не только. Мои бородачи считают, что они горды и не продаются, а только сдают свою верность внаем. Они не простили самим себе подчинения нам. И поэтому завидуют русским. У русских есть начальник, который сумел изобразить вызов, брошенную нам в лицо перчатку.

– Вот, мой дорогой, вот самая суть, о которой я размышляю. Если так пойдет дальше, то придет день, когда и в Мюнхене позавидуют маленькому калмыку с идеей и с «Сарматом».

– Это хорошо или плохо?

Клейст снова посмотрел на часы:

– Впрочем, я не вижу у русских идеи, вижу один «Сармат». Им тоже еще предстоит озаботиться пустотой. Так вот что я думаю, и на этом закончим. Я думаю, что британцы ошибаются в анализе разведданных. Мобилизация если и будет, то другая. Да, Путин опасен, но опасен тем, что знает слабости своих русских. Ему необходимо мобилизовать страну, а сделать это он может только осторожно, постепенно, об этом говорит наша аналитика, но ее не хотят слушать политики ни у нас, ни в Варшаве – там вообще с ума посходили, – ни в Париже. Эти вообще ничего и никого не желают слушать. Путину нужна долгая война, ему нужно медленное закипание в своем котле, чтобы не разорвало, но чтобы выварилась и выползла через крышку вся их пена. Поэтому крышка не прикрыта до конца. А мы ловим и ловим их пену открытым ртом. Тупость, Клагевитц. Тупость и самоуверенность. Вот поэтому, если цель – действительно свалить русских, а задача, как мы с вами слышим, ставится именно так, то нужно заставить их закипать очень быстро.

– Но тогда они запустят «Сармат».

– Вот именно. И погубят собственную «русскость». Вот тогда и только тогда их котел разорвет изнутри.

– Парадокс. А что такое их русскость? Неужели тот самый императив о вселенском счастье и слезинке невинного младенца? Проклятый вопрос?

Вот тут хозяин позволил себе улыбку:

– Никакого парадокса. Подумайте, вы – с Востока, вам по силам разобраться. Кстати, по фирме прошел слушок, что ваши бородачи дурно на вас повлияли в смысле отношения к русским… Но тогда тем более – удачи. Фроес шаффен[162].

Впервые Клагевитц заметил, что у Клейста по бокам два золотых верхних зуба… Таких уже сто лет как не ставят немецкие дантисты. Старый германский черт… В знак почтения он склонил голову и прищелкнул каблучками, сомкнув друг с другом пятки. Но не ушел, а решил напоследок попробовать провести разведку еще раз. На голубом глазу он от имени Балашова высказал, немного дополнив, ту мысль, которую сам услышал в Кабуле от сильно нетрезвого полковника бундесвера.

– Возможно, коллеги перепутали. Я с интересом читал современного русского писателя, который как раз пишет о нас. Балашов. Не слышали? Он долго жил среди нас, недавно вернулся в Москву. Знаете, что мне, иностранцу, показалось важным? Он написал, что немец утерял одно из основных свойств интеллекта – способность к дифференциации. При этом немец никогда не отличался способностью к синтезу. Для этого немцу был нужен русский. И наоборот. Да, немец сохранил способность к другому признаку интеллекта – к дефиниции и к анализу, к разъятию целого на части. Что ошибочно принимают за немецкую рациональность. В свою очередь, истинная немецкая рациональность ограничена умением рационально выбирать – по-вашему, в вашей терминологии – ноль или единицу, – тогда как оказывается немец в самой ситуации необходимости выбора чаще всего ввиду собственной метафизической иррациональности… Как вам? Может быть, наш с вами коллега не такой уж дуралей, и нам действительно нужны русские?

Клейст снова надел очки, снова всмотрелся в лицо Клагевитца, словно успел позабыть его черты.

– А я ошибся. Мне стоило бы опасаться вашей докладной. Но, даже если вы кое-что додумали за этого писателя, в мысли есть штоф, ткань, материя. Мысли следует беречь больше, чем их носителей. До свидания, Клагевитц. Удачи…

Сказать, что Христоф покинул кабинет Клейста озадаченным – это не сказать ничего. И меньше всего его озадачили рассуждения о «Байройте». Не до того. В жизни каждого умного человека случаются события, которые не поддаются однозначному объяснению, и логика здесь бессильна. Немцу трудно, почти невозможно признать это утверждение, но Клейст прав, борода у Клагевитца выросла на Востоке. А тут еще и профессия. Парадокс фирмы, сотрудником которой он состоит, заключается в том, что, с одной стороны, ты ничего не должен делать, не будучи уверен в том, кто на твоей стороне, но переверни лист на оборот, и там записано, что в этой профессии ты никогда не должен быть уверен, будто некто – на твоей стороне. Хотя жизнь – это ковер, который, собственно, соткан из парадоксов. Сама жизнь человеческая как физическое явление – это парадокс, поскольку энергия ее созидания, если ее посчитать в цифрах, гораздо ниже энергии, которая движет сложносоставленный живой организм. И куда девается эта энергия, когда наступает смерть? Мухаммад в Кундузе в дни их первых встреч задал ему этот вопрос, который, по словам афганца, не оставлял его долгими ночами в тюрьмах. Вопрос о сущности живущего и отличии живущего от жизни в целом. Мухаммад был убежден в том, что для его наставника, Керима Пустынника, вообще не существовало парадоксов… Христоф знал цену подобным восточным штучкам с извилистыми орнаментами, но как бы ему самому сейчас хотелось посоветоваться вот с таким Пустынником… «Почему старый волчара из „русского сектора“ вытащил на беседу именно тебя, „афганца?“ К чему он на самом деле клонил, к чему вел ее, эту беседу?» Если отвлечься от эмоций, то Клейст связал три сущности – это Афганистан, русских и ядерный удар. Он что, тоже в курсе тайной миссии? Или уже все только об афганском уране и думают, да еще связывают это с войной против русских? Но как? Спокойно… Клейст ведь обозначил цель – создать условие для окончательного, для безвозвратного изничтожения русского. Или на самом деле весь разговор был затеян ради одной фразы об освобождении Немца от чувства вины? Нет, бессмысленно искать на скудном материале резоны Клейста, их можно придумать с десяток. Итак, три сущности и два послания – британцы за плечом, и слух о симпатии к русским? То есть все-таки корень, общий знаменатель – Балашов.

Озадаченный выше меры, но внешне вполне благодушный, Христоф шагал по центру Берлина. Ему хотелось бы поговорить с коллегой Людвигом, который тоже участвовал в собрании. Однако оба они остереглись общаться там, и только обменялись обычными приветствиями, да пару раз переглянулись многозначительно во время доклада яйцеголового. Клагевитц заметил, что после доклада Людвиг задержался в фойе и скорее всего хотел обменяться мнениями, а заодно наколоть встречу, но тут Христофа перехватил Клейст. А после беседы с саблезубым бородач решил не перегружать своих ангелов и Людвигу ни звонить, ни писать не стал. Зато он набрал номер массажного салона и вскоре оказался в окружении трех таек. Его уложили на живот и принялись массировать огромную спину, сперва осторожно, а затем все неистовее. «Сколько же силы и упорства в азиатских пальцах», – в который раз подивился немец, бывший нередким гостем этого заведения. Когда по прошествии часа тело мужчины обрело мягкоть теплого пластилина, две тайки удалились, а самая шустрая и самая крохотная из них, Тая (так, во всяком случае, ее называл этот посетитель), осталась, раздевшись до окончательной своей наготы. Клагевитц лениво перевернулся на спину. Тая собралась заняться долгими приятными хлопотами, но он мягко ее приобнял, притянул поближе голову к губам, поцеловал за ухом и попросил принести тот телефон, который он в прошлый раз подарил ей. Она кивнула, куда-то нырнула, и через минуту кнопочный хэнди был в ее руках.

– Ты же не отключала его? – уточнил Христоф.

Девушка улыбнулась, обнажив два крупных передних заячьих зуба. Ими Тая, как клеймом, любила оставлять следы на его теле. Тогда он взял телефон и посмотрел полученные СМС. Сообщение было и поступило несколько часов тому назад. Христоф удовлетворенно хмыкнул, вернул прибор и уже через минуту отдал свое тело на ее волю. Так прошел еще час, хотя время Клагевитца в близости с этой женщиной текло скачками, то замирало, то неслось с русской горки круто вниз и вниз, и ему по логике физики следовало бы оказаться где-то на дне ущелья, а он в конце ощутил себя на вершине скалы… И снова тайка его перевернула на живот, положила на шею горячий льняной шарф, пропитанный благовонием, а второй шарфик, размером с носовой платок, поместила под подбородок. На платке – мелко просеянный порошок, едва заметный, как пыль дороги, ведущей сквозь сухую степь. Точными, не узнавшими утомления пальцами Тая стала втыкать в существо мужчины острые трубочки, курящиеся сизыми дымками. Она выбирала цели за ушами, под загривком, вдоль позвоночника, на пояснице, на бедрах, икрах и даже на ступнях. Клагевитц сомкнул веки и погрузился в грезы. Это вовсе не означало, что он спит или утратил сосредоточенность. Напротив, здесь ему по-настоящему думалось. То, что не поддается линейной логике немца, можно обойти с помощью любовной практики тайки… Действенность метода он познал, проверил на опыте, поскольку не раз прибегал и к горячей смоле магии эротики, и к ледяному высокогорному откровению порошка. Прибегал здесь, в Берлине, у Таи, прибегал в Гамбурге, прибегал в Кабуле. В тот майский день прежний опыт тоже не подвел Клагевитца. С ясностью пьяного алкоголика, который трезвеет, выпив первый стаканчик пива, он увидел себя со стороны. Он – в центре круга, вписанного в треугольник. Через него, пронизав центр, проведены линии, ведущие от вершин треугольника и делящие углы на одинаковые ровные ломтики. Кто там, в этих вершинах, друг ли, враг ли – не имеет значения. Значение имеет то, что сам он – в центре и углы – напополам. На нем держится конструкция, вот что важно. Равноудаление. Это же ясно как день.

Вот с какой ясностью Христов покинул Таю. Поцеловал ее в фиолетовый лоб и ушел. Она потянулась к нему на цыпочках и ухватила за плечи цепкими указательными фиолетовыми пальцами, именно двумя указательными пальцами, подтянулась, чтобы он достал до ее лба, не сгибая поясницы. Другими пальцами она придерживала в ладонях купюры…

Из салона немец в легком духе отправился в направлении Шпандау. Он поехал на такси, но у моста Штессензее расплатился с водилой-афганцем и пошел через фермы пешком. «Ты русский? Путину привет, он молодец!» – на прощание пожелал ему таксист. «Почему русский?» – «Сюда вы, русские, вот так подъезжаете, а дальше пешком на мост». – «Я немец. Просто хочу пройтись над озером», – ответил Христоф, чем разочаровал шофера. Тот даже не ответил на вопрос, который афганцы-таксисты здесь обычно без ответа не оставляют и пускаются в долгие встречные расспросы, откуда пассажиру известно о существовании Пактики или Бадахшана, и знает ли он разницу между пуштунами из Кандагара и из Хоста. Но этот отвернулся и дал газу.

На мосту, возле таблички с именами двух пилотов[163], Клагевитц остановился. Облокотился на перила. Долго смотрел то вдаль, то на рябь, колышущую поверхность озера. Плыли по серому небу серые же облака. Серое на сером. Вода под серым разливом неба кажется ртутью. Ртуть – это время, память – это вода озера. Так писал поэт, кажется, русский. По-русски серое – близко к сере. Сера – это ад, хаос. Рациональный выбор среди иррациональных сущностей… Русские опасны и необходимы.

Дух ясности ничуть не покинул существа Клагевитца, этот дух собрался комком, ежом, сосредоточился возле левого плеча, и освободил пустоту для забот и тяжестей, для сущностей, а не для суеты сует. Ему назначена встреча неподалеку от того места, где была тюрьма в Шпандау, а теперь расположился супермаркет. «Дерево Гесса»[164], так была обозначена точка встречи в СМС. Хорошее место. Не людное, есть куда отойти с чужих глаз и от лишних ушей. К тому же мост неподалеку. Постоишь на мосту, отсечешь хвосты на колесах. Собственно Клагевитц для того и сделал привал у перил. Но случайности в ясности исключены. Он прочел надпись на памятной, мемориальной доске. Он, конечно, знал ту историю про советских пилотов, которые погибли, уводя самолет от кладбища, где местные жители собрались на похороны полвека тому назад. Увели от их домов и садиков. Разве это – не знак? Разве это он сюда пришел по своей воле? Нет, тот, кто вызвал его сюда, понятия не имеет, что Христоф Клагевитц по пути привалится всем весом на холодный металл именно здесь. Следовательно, случайность исключена. Осталось разобраться, на перекрестке каких линий он оказался. Ясность – это иллюзия, без которой ни один шаг не может считаться верным. Ему подумалось, что к такому выводу, вероятно, приходит каждый полноценный разведчик. А еще ему пришла на ум фраза, что ясность – это иллюзия для всех, кроме немцев… Фраза в стиле выдуманного им Балашова.

Клагевитц коротко поклонился перед доской и пошел дальше, через мост, а на той стороне взял такси из известного ему автопарка. Прибыв на место, он зашел в супермаркет, походил там, купил себе в дорогу колбасы, хлеба и оказался у «дерева Гесса» точно в назначенную минуту. Человек, который назначил встречу, показался вдалеке и дал ему знак. Это был давний знакомый, тот самый заместитель руководителя «седьмого отдела», Эрих Кранц. Его можно было бы спутать с Клейстом, так они внешне похожи и ростом, и фигурами, но сотрудникам фирмы была известна особенность Кранца – после осколка, полученного в Африке, он долго ходил с тростью и теперь, даже избавившись от нее, сохранил жест руки, будто опирается на нее.

– О чем вы так долго говорили с Клейстом? – не тратя времени на приветствие, обратился к нему Кранц.

– О метафизике. О моих бородачах.

– Ясно. Не его тема, но мы сейчас все метавопросами заняты. Не удивлюсь, если все наши отделы вернутся к вашим бородачам. Ладно, это его и ваше дело. Меня не оставляет чувство… Нет, не о том. Вы ведь по-прежнему далеки от берлинской кухни?

– Даже дальше, чем когда был в Кабуле. Там меня хотя бы мои афганцы просвещают в наших делах. Они сведущи во всех берлинских сплетнях, а я узнаю о них по их вопросам: «А как там у вашего канцлера с расследованием по делу банка? А что у вашей железной леди с левым заработком на вакцинах?[165] А верно, что муж вашей министерши Бербок действительно не полный придурок? Он что, связан с международными корпорациями и организовал ее предвыборный штаб за три недели? А что, фрау Меркель еще обижена на американцев за то, что те в последний момент отобрали у немцев лакомый кусочек?»

– Что за кусочек? – переспросил Кранц.

– Украину. Когда перекупили нашего мальчика Кличко за триста миллионов сребреников, и он согласился стать мэром, а не президентом. Это я услышал от моих бородачей. Кстати, это так?

– Что ж, возможно, бородачи стали понадежнее «Шпигеля». Одно могу вам сообщить с высокой степенью достоверности – в Берлине форменный бардак. Между новым руководством МИДа и канцелярией пробежала жирная крыса, они вредят друг другу, как будто делят бабушкино наследство. Люди канцлера боятся влезть в драку с русскими, Бербок в это дерьмо лезет обеими ногами, а наши союзники ее подзуживают нашу недоучку. Клагевитц, я так говорю с вами потому, что вы далеки от Берлина…

– Уверен, что именно поэтому вы тогда решились…

– Да, именно потому, что вам афганские дела понятнее наших. Здесь несколько центров принятия решений, и каждый с ревностью чрезвычайной относится к другим. Это наше, немецкое. Раньше нас спасало четкое разделение полномочий и компетенций, но те времена прошли.

– Почему? Из-за чего?

– Два разных вопроса, но не время философствовать. Политики обнаглели вконец, истории для них больше не существует, есть деньги и генеральные линии, а публика из-за ковида поглупела до невероятности. И на этот форум тщеславий попадает киевский актер, ему предоставили сцену, и вот все пляшут под его дудку. Украинский еврей из самого скверного колена управляет немцами. Дожили.

– Вот на этот счет меня в Кабуле успели просветить.

– Плевать на ваш Кабул. Актеришко играет роль украинца, а Берлин украинизируется по-настоящему. Скоро их флаги будут висеть вместо нашего на бундестаге. Это генеральная линия, от нее нельзя отойти на словах, хотя, по моей информации, американцы из Белого дома сами ни за что не пустят этих наглецов в НАТО, но публично сказать об этом русским им было западло, когда Москва предложила свой проект общей безопасности. Им проще было разжечь эту войну и нас втянуть в нее по уши, чем сказать правду. И так во всем. Не политика, а бессмысленное фарисейство…

Кранц говорил быстро, раздраженно, не оборачиваясь, а через плечо. И шагал тоже быстро, несмотря на тяжелую ногу. Бородач едва поспевал за ним, его могучее тяжелое тело раскачивалось все сильнее при такой ходьбе, словно маятник.

– Короче, Клагевитц, у нас нет времени. То, о чем я однажды попросил вас, требует немедленного выяснения. Украинцы в своей страсти покончить с русским игом готовы на настоящее безумие, у меня теперь есть надежные сведения из Европы, что из Британии через наши железные дороги в Польшу перевозятся определенные элементы для сложной технической конструкции. Вы поняли, о чем я. А аналитика говорит о том, что для использования конструкции вряд ли будет задействовано сырье из какой-либо страны с жестким сырьевым контролем.

– Почему ваши сотрудники потихоньку не проверят составы, на которых перевозится эта чертовщина? Они же на нашей земле? – спросил Христоф, хотя, конечно, подозревал ответ. Кранц и не ответил.

– Хуже того, Клагевитц. В Берлине действует структура, которая промысливает самые ужасные варианты, как бы втянуть нас в ядерную войну или другую трясину. А главное, она промысливает то, что следует сделать после их осуществления. То есть как действовать после наступления ада на земле. И эту структуру прикрывают наши с вами коллеги, а крышуют британцы и американцы. Хотя кто кем уже у нас управляет, я начал сомневаться. И должен прятать выводы от моего шефа, не говоря уже о шефе всего и вся…

– Это украинская разведка в Берлине?

– В том-то и дело, что нет. Я не знаю, кто они, но не разведка, а гораздо хуже.

– Вот тут не понял вас, Кранц…

– Единственное, что смог мне сказать о них мой человек из аналитики, – это то, что их действия больше похожи на действия умных механизмов, а не людей. Буквально он сказал, что шахматный компьютер играет иначе, чем играет человек.

– А Клейст в курсе? – неожиданно вернулся к недавнему рандеву Клагевитц.

Кранц остановился и молча обернулся к спутнику.

– Я понял. Ладно, проехали. Извините. Он меня предупредил, что какие-то иностранцы проявили ко мне интерес.

– Ну, так будьте поострожнее. Даже до меня дошли разговоры о Вашем странном контакте с человеком Кальтенберга.

– Вы полагаете?

– Это не мое дело. У меня ставки повыше. Поэтому не споткнитесь на банановой кожуре… Поезжайте в Афганистан, придумайте повод. Не мне вас учить. Торопитесь. Мне нужны стопроцентные факты, только с ними у меня есть шанс достучаться до «небес».

– Пойдете через голову «всего и вся» к Шольцу?

– Видно, Клагевитц, что работа на Востоке делается языком. Учитывая имеющуюся наличность, мы очень далеки от этого. Дайте мне хотя бы два факта, через которые я смогу провести линию. Если у меня будут факты, я найду способ их довести до Шольца. Ставка слишком высока.

– Настоящее пишется языком будущего. Если нет, если оставаться в настоящем, то всегда окажетесь в прошлом.

– Хафиз?

– Клагевитц.

– Да, неплохо для Клагевитца. Но мало для Кранца. Езжайте привезите мне факты.

– Мои бородачи опасаются, что мир погубит не ядерная зима, а вот эти компьютерные шахматы с нашими мозгами. И я их понимаю. Вместо чертей с рожками и с хвостами ад – это власть надо мной того самого ИИ.

– Вы ведь не женаты, Клагевитц?

– Нет, а что?

– Вам неведомо, что такое власть над вами посредственности.

– Чтобы не узнать этого, у меня есть мои бородачи… А если серьезно, то послушайте, герр Кранц, есть всего две опции – что рай на земле возможен, и что его никогда не наступит. С адом совсем другая логика. Ад – это технология, при которой вы будете уверены, что пребываете в раю, жарясь на сковородке. Все дело в технологиях. И вы меня не убедите, что технология производства «Новичка» или «Посейдона» сложнее, чем технология перепрошивки мозга.

Технократу Кранцу не по душе пришлись слова Клагевитца. Он окончил Аахенскую техническую высшую школу, и ему претили всякие попытки поставить техники шарлатанов и мозгоправов на одну планку с истинными технологиями. В свое время он, пусть не сразу, признал гипноз, он знал, что при работе в поле и при допросах полезны бывают методы НЛП, но всему свое место в иерархии технологий, также как всякому предмету в его гараже, предписано свое местонахождение. Запаске – одно, канистрам – другое, инструментам – третье, ящикам с бутылками «Радебергера» и минеральной воды – четвертое. Как можно сравнить опасность от провокации с атомным мини-зарядом и технологическую сложность такой операции с гуманитарным воздействием на чьи-то мозги, даже если этим занимаются профессионалы уровня доктора Геббельса? Нельзя сравнить! Кранц постучал указательным пальцем по часам, словно там заело секундную стрелку.

– Поезжайте, дергайте за ниточки, шевелите ваших агентов. Мне нужны факты. Аналитик дает срок – до осени. Я в отличие от вас женат уже двадцать лет и должен беспокоиться о детях.

– То же самое мне сказал Клейст, не далее, как два часа назад.

– Послушайте, Клейст – не в теме. Но я подозреваю, что сейчас многие старые волки в фирме, такие как он и я, хотели бы собраться в стаю… Будьте предельно осторожны, но поспешите. Вы ведь тоже, по сути, уже старый волк… Клагевитц, соберитесь. Есть сведения, что наши союзники с большого и с малого островов уже начали подготовку очень секретной хрени вместе с бесноватыми украинцами. Если вы что-то где-то услышите на этот счет из репертуара Шекспира, то не удивляйтесь, а навострите уши.

– Гамлет? Или король Лир?

– Рад, что вам знакомы эти имена. Надеюсь, слышали и другие. Шекспир – гений в описании коварства и ревности. Главное, не увлекитесь Ричардом Глостером… Вы поняли, что я имею в виду. Действуйте, прошу вас. Я вам не начальник, но кто знает, возможно, в Ваших и моих руках судьба человечества.

Тут Клагевитц не сдержал возгласа изумления. Услышать столь пафосный призыв из уст сухаря Кранца ему казалось немыслимым.

– «Немыслимое» тоже казалось немыслимым, Клагевитц, – осадил его хромой, и, не попрощавшись, удалился от него.

Клагевитц ехал из Берлина в Бонн и раздраженным, и смущенным, если не сказать, растерянным. Он никак не мог привыкнуть здесь, в Германии к высокопарным выражениям, звучащим в речах коллег и начальников. Особенно это явление резало ему слух в Берлине. Да, на Востоке – ни шагу без того, чтобы приврать, приукрасить, чтобы не выпустить на свет божий слово, благодаря которому ты вырастешь в собственных глазах из суслика в дракона. Это если ты суслик. А если дракон? Тем более. Не станут тебя слушать, не будут уважать, если ты не овладел таким умением. Но здесь это зачем? Сила вещей в том, что они равны себе. Сила людей в том, что они больше себя. А сила немца в свойстве находить вещь в себе, равную человеку. Еще не хватало держать в лапе судьбу человечества, и тем более сомнительное удовольствие – держать ее вместе со старым Кранцем. Вспомнилось, как началось странное их сотрудничество или, более точно, его тайная работа на Кранца. То был 2018 год. «Ядерщик» сам подошел к «афганцу». Кильский университет проводил конференцию по Центральной Азии совместно с берлинским Центром изучения стран Восточной Европы. Пара десятков специалистов, докторов-профессоров, аспирантов. Были военные из мюнхенской академии бундесвера. Кранц присутствовал от «берлинцев», с бейджиком эксперта, а Христоф, как раз недавно вернувшийся на очередную побывку из Кабула, был приглашен как знаток региона, разбирающийся в том, что называют логистикой. Обещали знатный фуршет и хорошеньких ассистенток из Берлина, киргизок, узбечек, казашек, и Христоф приглашение принял, тем более Кильский университет – кузница кадров для «фирмы». Возможно, кого-то хотят ему «показать», предположил он. Кранц оказался возле него во время перерыва, на кофе-брейке, и предложил задержаться на пять минут невзначай, на пару слов за чашечкой кофе. Так и поступили. Клагевитцу польстило, что с ним будет говорить сам Эрих Кранц, и заинтриговало, о чем. Кранц поддержал интригу. «Мне необходим ваш совет. И это настолько конфиденциально, что я попрошу вас не информировать ваше руководство, вопреки инструкциям. Я о вас слышал как о профессионале, не чинуше. Вы знаете, чем занимается мой отдел. Я не стану нагружать вас пустяками». Клагевитц ответил, что рад помочь уважаемому эксперту Центра изучения стран Восточной Европы, хотя где афганская логистика, а где всякие ужасы из фильмов про апокалипсис… «Ближе, чем вы полагаете», – строго ответил тогда Кранц и этими четырьмя словами убедил. Благодаря чему? Сейчас Христоф не знает полноценного ответа на этот вопрос. А неполноценные ответы следует забыть. Он тогда только предположил, что Кранца беспокоят союзники. Тот дал понять, что предположение недалеко от истины, но дело не в герре Кранце, а в том, что и в НАТО, и в Берлине теперь – свои Византии. Христоф изобразил недоумение, тогда Кранц напомнил ему свою должность, то, чем занят отдел, и добавил, что его начал интересовать Гильменд. Поговорили тогда по делу. После этого Клагевитц начал искать подходы к тем источникам, которые что-то могли узнать о секретном «американском» месторождении урана в Гильменде. История с гибелью его агента в Египте и полное безразличие к ней собственного руководства побудили Клагевитца задуматься о том, что могли означать слова о «натовской и берлинской Византиях». В Кранце, который как раз живо отреагировал на египетский эксцесс, он стал видеть коллегу, который служит, думая именно об интересах Германии так, как это определено в Основном законе. Потом он задумался, а как вообще может быть, что разные начальники, не будучи ни предателями, ни идиотами, могут по-разному видеть это определение – служить Германии. Что, они все, кроме Кранца и еще пары известных ему старых волков, только на службе у союзников? Это же конспирология! Вот тогда его заинтересовало умение «видеть дифференцированно». В Кабуле однажды пьяный полковник, из егерей, ему помог, дал формулу: «Мы не умеем сами дифференцировать. Разучились. Нет, никогда не умели. Мы умели дифференцированно думать. Но не видеть. А здесь, в этой восточной клоаке, надо видеть! Русские – они умели видеть, пока их не убила перестройка и приватизация. Нам нужны были русские. Но, Клагевитц, запомни – мы не одни под этим чертовым небом, кто не умеет дифференцировать. Зато островитяне умеют другое – если чего-то не умеют сами, они создают себе модель тех, кто умеет. Вот так». Полковника списали в Германию после того, как он, будучи в опорнике под Кундузом и набравшись до чертей, отдал приказ открыть огонь по союзникам. Кажется, по французам. Зачем – никто этого так и не узнал, и больше его Христоф не увидел. Но слова запомнил так, как запоминают урок хорошего профессора. Он всячески старался выработать умение видеть «не как немец», он наблюдал, он приглядывался к афганцам, в Берлине он высасывал такую способность по капелькам из тайки. Немец – всегда поучатель, но всегда – ученик. Кнехт. И вот кнехт Клагевитц наконец, находит свою модель «видеть не как немец». Это – Балашов. Но кто-то сразу решил воспрепятствовать ему. Дудки! Да, но снова к Кранцу… Кранц после разговора в Бонне не обременял своего нового консультанта задачами. За эти четыре года вот так, через Таю, они увиделись трижды. А после того, как русские войска пошли на Украину, – это первая встреча. И первый их разговор, где Кранц высказался бы прямым текстом. Да еще с таким пафосом. Подстава? Проверка? Или действительно ходики запущены? Англичанами? Американцами? А кто еще хозяйничал в Гильменде? Пока только предположения, только предположения. Кранц ему свои сведения не сообщает, источники не выдает. Это верно. Все верно. Он тоже до сих пор ничего не сказал Кранцу о том глобальваффе, про которое услышал от Мухаммада. Афганец ведь упомянул про уран, только в очень странной привязке. Уран, мозги – никак не связывается. И уж сухарь Кранц ни за что не захочет поверить на слово в наличие связи. Да и самому ему не удается установить логику, ему требуется Балашов, его модель «видеть» не цепочками, а как-то иначе, сферами… Поэтому Христоф ни слова не проронил о глобальваффе, хотя у самого мелькнула мысль о том, не из тех ли самых украинцев в Берлине, о которых упомянул его недавний собеседник, тот гений, которого довелось повидать Профессору. Снова та же тройка – Афганистан – русские – Смертник. Хотя на сей раз более конкретно, Афганистан равно уран. Что ж, счастье в том, что Мухаммад – теперь его человек. Он, Христоф Клагевитц, многие годы исправно выполняет задания начальства. Нет проблем. Но после бегства союзных войск и начавшейся вслед за этим большой войны на Украине что-то поменялось в нем. Или в начальниках? Инструкции, полученные в Бонне, смущают его. Сеть агентов Клагевитца должна превратиться в вокзал, который принимает в Кабуле и отправляет дальше, на север, в горные ячейки и лагеря, бородатых парней, которые прибывают из Польши и из Германии через Эмираты, Турцию и Пакистан. Христоф сильно сомневется в том, что все эти парни – тайные немецкие агенты и сторонники демократии. Нет, он склонен предполагать в них материал, динамит, который закладывают под Китай, Иран, под русские проекты в Азии американцы и англичане, а теперь к ним присоединились политики в Берлине. Это опасная игра. Большие игры с русскими всегда опасны, но риск – еще не повод от них отказываться. Основной закон Германии не воспрещает заботиться о своих интересах и интересах своих союзников вовне Германии, да хоть по всему миру. Не в этом дело. Игра обрела какое-то другое качество, если яйцеголовый из недр берлинской Византии заявляет о плане победы над русскими… Снова – о победе над русскими. А если принять во внимание появление в ней «ядерного» Кранца и Смертника, который каким-то способом объединяет его афганцев и опасных берлинских украинцев, у которых, как сказал тот же Кранц, не мозги, а машина – то не стала ли такая игра угрозой для самой Германии? То есть вошла в противоречие с Основным законом? Клубок. Как его распутать?

Клагевитц имел время потренировать память, едучи на машине из Берлина в Гамбург. Рука памяти его блуждала от Клейста – к Кранцу, от Кранца – к Людвигу, от Людвига – к Колю. Христоф еще помнит Германию, которую потрясали могучие демонстрации против ядерного оружия, против «Першингов» и крылатых ракет. Шли сотни тысяч людей, и по Гамбургу тоже. Море людей. Мог ли тогда представить себе Христоф, что появятся сотни тысяч, если не миллионы, которые с пеной у рта станут кричать, что переживание за судьбу планеты, ее климата их волнуют больше, чем страх ядерной войны? И среди них будут те самые люди, которые возмущались «Першингами?» Нет, Христоф не мог себе такого представить. Зато происхождение этого феномена только что доходчиво расписал Клейст, когда определил гутменша. Но эта перестройка мозгов заняла двадцать лет. А если с той мозгобойкой, с тем глобальваффе, о которой упомянул Мухаммад, некоему кругу в Византиях НАТО и Берлина хватит месяцев на следующий шаг? Встав на место некоего «злодея», он, Христоф, следующий шаг промыслил бы таким – страх перед ядерной войной должен стать малозначим и ничтожен перед страхом, что русские вот-вот уничтожат планету. Например, погубят климатический цикл вечной мерзлоты. Непоправимо. Лучше уже недолгая, ограниченная ядерная зима. Единственный способ спасти планету – это уничтожить скверных русских после того, как они нанесут свой удар, проявят себя исчадиями ада, каким стал Адольф… Нет, бредовости затеи не могут же не понимать в Берлине? Бундестаг, конечно, может состоять из безумцев, но не в канцелярии же! Да нет в Германии и тысячной доли бомбоубежищ на такой случай! Значит, надежда на то, что Эрих Кранц действует по заданию правительства, по заданию канцелярии, и там тоже хотели бы недопустить такого разворота. Однако есть коллега Людвиг. Тот удивил Клагевитца рассказом об интервью комиссара по вопросам климата Яна Тиммерманса, которое показало немецкое телевидение. По словам Людвига, голландец дал интервью еще пять лет назад. Клагевитц, будучи в Кабуле, его, конечно, пропустил, а после встречи с Людвигом, попытавшись найти его в сетевых архивах, не обнаружил. Но оснований не доверять коллеге у Христофа нет. Тиммерманс, некогда служивший в голландской разведке на «русском направлении», убеждал свою собеседницу-журналистку в том, что русские не умеют и не способны бережно обходиться с Арктикой, они только и делают, что милитаризируют ее из-за Северного морского пути, и, если Россию не убрать оттуда, то «наши дети и внуки будут не играть в игры, а воевать за хлеб и воду». Так он сказал. И, добавил тогда Людвиг, ни опытная немецкая журналистка, ни те, кто назначил голландца комиссарствовать от Европы, не возмутились. Конечно, Клагевитц надеется на то, что голландец – не сумасшедший, что он врет и делает свою политику, а в извилинах у бывшего разведчика теплится страх перед русской ракетой. Но что, если нет? И что, если в канцелярии тоже засел вот такой Тиммерманс? Встреча с Кранцем не может избавить Христофа от такого опасения. Чего стоят его слова про власть посредственности? Не намек ли на времена Адольфа? Черт, что у них здесь происходит, в Германии? Да и разговор с Клейстом никак не убедил в обратном. Не за тем ли пригласил его старик в свой кабинет? Не потомок ли он Эвальда фон Клейста? Клагевитц никогда об этом не задумывался, а вот задумался… Черт, черт… Когда коллега Людвиг предложил присоединиться к «ним», к тем, кто в «фирме» не хотел бы переть напролом против русских, чтобы избежать ломки рогов, Клагевитц согласился и создал канал связи через писателя Балашова. Это было ему с руки. Балашов ему понадобился для собственной нужды, но ему не было не по себе от мысли, что сможет оказать услугу и Людвигу. Он считает это красивой и неочевидной комбинацией. А сейчас? Клагевитц поймал себя на том, что сейчас он даже рад, что в комбинации появился риск, что, похоже, «союзники» оценили ее. Если принять точку зрения Клейста, то «союзники», они же референты, референты способны внести инъекцию самой скверной идеи «добра» в извилины нынешнего немецкого «гутменша». Поэтому создать свою игру, способную им в этом помешать, и заодно переубедить Клейста, доказать, что есть еще немец, который Немец, который имеет самость – хорошее, славное, рыцарское дело. Иное дело – Кранц. Кранц… Почему Кранц напомил о буре, которая во мгновение ока унесла, смыла брата? Чем напомнил? Страхом, что за занавесом тихого неба всегда таится буря? Его кожа до сих пор чувствует запах дьявольской мелкой повсеместной мороси, которая сменила небо. Со всех сторон сразу рванул ледяной ветер. Миг – и брата нет. Есть такая сила вещей, против которой нет власти ни у богов, ни у героя. Зигфрид не может стоять лицом и спиной к ветру одновременно. Сила природы вещей… Не она ли ведет их всех в Вечный Афганистан? Именно в Вечный Афганистан, про который написал Балашов. В Вечный Афганистан, призванный Богом стать печенью для ересей человеческих… Это тоже не дает покоя Христофу, едущему в Гамбург. Он создал Балашова как полезную модель, но не овладевает ли им самим Балашов?

Беспокойство у Клагевитца частенько находило выражение в том, что его охватывала безудержная жажда пива. На полпути к Гамбургу он не выдержал, заехал на большую заправку, припарковался у ресторана. И вот тут ему показалось, что он – не один. В том отношении не один, что за ним присматривает чей-то глаз. Исключать этого при его роде занятий никогда нельзя, тем более если встречаешься с чужими начальниками. Свои могут повесить хвостик. Но седьмое чувство подсказало, что здесь – чужие. Он поел не спеша, выпил стакан родного «Фленсбурга», поглядывая сквозь стекло на машины, снующие то туда, то сюда, то на парковку, то с нее. Вернувшись, наконец, к своему автомобилю, он на всякий случай, как бы невзначай, проверил накачку шин и обнаружил, что оба задних подсели. Не став от греха подальше продолжать осмотр, он вызвал ADAC, а сам пошел посмотреть запись видеокамеры, чего ему, конечно же, не позволили, сославшись на конфиденциальность частных данных. Он не стал спорить, дождался «Желтых ангелов»[166], выпил еще пива, не спеша, избегая обгонов и держа дистанцию от грузовиков, продолжил путь. Так он добрался до дома без происшествий.

Оказавшись дома после политинформации в Берлине, Христоф Клагевитц сразу же написал в «телеге» свое первое письмо Балашову. Он сообщил, что обращается к писателю, едва узнав о случившемся с ним и с его приятелем-журналистом. Справился, обеспечен ли он лекарствами, и выразил сожаление, что его забота имела вот такие неприятные последствия, которые он никак не мог предугадать… Спросил, как сам Игорь считает, не их ли невинная беседа тому причиной, и подтвердил, что не просто по-прежнему серьезно относится к тому, что было сказано между ними, но даже больше прежнего ему требуется поэтическое провидение Балашова. Без него не связать нестыкуемое. Намекнул, что скоро может увидеть давнего балашовского знакомого. «Если вас заинтересует развитие художественного образа в новых временах и новых обстоятельствах, дайте мне знать».

В этом немец не слукавил. Вскоре после Берлина он снова засобирался в Афганистан. Странное было у него настроение, как будто летит в последний раз. За несколько дней до отлета он в Гамбурге встретился со своим бывшим помощником по гуманитарным делам, с Вали. Пуштун его обнял при встрече, прослезился, только что руку не поцеловал. И принялся сетовать на свою беженскую жизнь во Франкфурте. Все лучшее – украинцам и украинкам, а их – как рыб в теплом море. Там и акулы с золотыми зубами, и пираньи, и всякая суетливая селедка… (В рыбах Вали толка не знал и называл всех подряд, создавая их силой воображения.) Женщины наглые, уже немки от них стонут. Уводят их мужиков, и все тут. Просто предлагают себя открыто. А немец такой товар берет и берет, не понимает, кого сажает на шею. Мужчины, парни, хохлы – еще хуже. Наркоманы, алкоголики, драчуны и, главное, убеждены до самых пяток, что им здесь все обязаны. Не беженцы, а цари морские. Драки с афганцами постоянные. Несправедливо это, афганцы вместе с немцами работали и даже воевали, немцы сами в Афганистан пришли, хотя их не звали, они разворошили улей, а теперь своим предпочли этих, безродных. Почему безродных? Потому что и не русские, и не нерусские. Так понятно? Вали даже сердился, он уже будто бы ругал Христофа.

– В дискаунтах «Алди» и в «Лидле» хохлы прут без очереди, толкаются, ругаются, как нацисты. Началась и другая напасть – их заселяют в квартиры, в дома, а наших оттуда выселяют за город, в какие-то коровники…

Вали еще много на что жаловался и, наконец, пришел к трем умозаключениям. Первое состояло в том, что лучше бы он остался в Кабуле, с талибами. Второе касалось Германии – от беженцев-украинцев она и погибнет. Почему? Потому что другим беженцам это раньше или позже надоест, и начнется такое, чего немецкая полиция в самом страшном сне не видела. Да какая тут полиция, смех один… Третье его соображение противоречило первому, что не вызвало у Клагевитца никакого удивления – скоро к Вали переедет родственник из Кабула, и он озабочен, как бы его, врача, устроить здесь на работу, потому что жизни при муллах толковому человеку нет… По части второго умозаключения Христоф тоже возражать и переубеждать афганца не стал, существование у беженцев от талибов в самом деле стало не сахар, а на первое в ответ напомнил, что Вали мог бы остаться в Кабуле, но, весьма вероятно, в висячем состоянии как пособник агрессоров и захватчиков. Если под горячую талибскую руку попался бы… Но афганец будто не расслышал таких слов и заговорил о том, что при муллах не так уж страшно, а если приспособиться и вступить в их ряды, то кошт, какой-никакой, а будет. Там Вали никто не назовет чучелом бородатым и из очереди не выпнет…

Христоф отметил, что его человек одет с иголочки, по-европейски, и уже бойко разговаривает на немецком. Быстро, однако, освоился. Способные, черти, умеют выживать. Рыбы… Рыбы в воде. Подумалось, что эти и нынешнего немца, пожалуй, переживут, как бактерии переживут сложные организмы. Тут он одернул себя. Он ведь не расист, он по-своему любит и ценит Вали, а с таким, как Мухаммад, ему вообще интересно.

Когда жалобы афганца исчерпались, Клагевитц перешел было к делу, ради которого он призвал своего человека в Гамбург. Но сперва пообещал похлопотать здесь о родственнике. Пошутил, что если здесь не найдется работа, то отправит его на Украину, там сейчас медики нарасхват, им хорошо платят. «Тогда лучше к русским», – рассмеялся Вали. Христоф и тут не удивился, не обиделся и смог сделать еще одно наблюдение о бывшем помощнике. Кассовая медицина в Германии все еще способна отбеливать зубы беженцам. (Он ошибся, потому как не знал, что Вали уже завел во Франкфурте небольшой табачный бизнес и, будучи модником, решился потратиться на процедуру чистки и отбеливания из своего кошелька.) Афганец, в свою очередь, тоже был человеком наблюдательным и обратил внимание на то, что огромный бородач неспокоен и, не шевеля головой, то и дело косит глаз, будто оглядывается за спину. Но он не подал виду. Себе дороже, это уже не его дела. Он теперь предприниматель из Франкфурта, а не сотрудник какой-то гуманитарной конторы.

Действительно, они беседовали на Рипербане, в одном из кафе, где Клагевитц бывал нередко, где его каждая собака знает. И все время, проведенное за разговором, его не покидало чувство, будто что-то не так, кто-то смотрит и смотрит ему в затылок. Но есть ли кто-то на самом деле, или это ему мерещится? Стал ли он излишне восприимчивым после поездки в Берлин-Митте и происшествия на заправке? Ответа не было. Если кто-то и следит за ним, то этот кто-то – сам черт. Или какой-нибудь искусственный интеллект, искусственный глаз из космоса. Двойной черт.

– Вали, а ты знаешь, что теперь за афганцами, приехавшими после августа и работавшими в госорганах, установлено выборочное наблюдение, – пошел на ухищрение Христоф.

– Это зачем? – удивился его собеседник, но сразу засомневался: – Скажи, что ты пошутил надо мной. Откуда у полиции столько людей?

– Слежка выборочная и из космоса, – ткнул пальцем в небо Клагевитц. – Но мне кажется, что ты сегодня попал в растер…

– Я попал? А я думал, с чего это ты то и дело озираешься…

– Но ты сам никого не заметил?

– Я? Я простой человек. Зачем за мной наблюдать. Нет, как из космоса? Через крышу? – забеспокоился Вали, и эта мини-игра развеселила и успокоила Христофа.

– У них теперь специальные инфракрасные камеры, крыши не препятствуют. Изучай физику, мой друг. Бородачи уже вовсю изучают высокую науку.

Вали хмыкнул презрительно, его насмешка относилась не к наукам, а к бородачам. Клагевитц, однако, призвал его воспринять всерьез его замечание, тем более что оно непосредственно относится к делу. Есть сведения, что тот самый Черный Саат теперь у талибов занялся высокими компьютерными технологиями.

Вали не сдержал хохота. Христов невозмутимо ждал, пока афганец успокоится, и продолжил, перешел к главному. Ему нужен молодой и способный пуштун из рода Вали, который разбирался бы в компьютерном хозяйстве. Кто-то, кто отучился в Индии, в Пакистане, да где-нибудь, и еще не успел убежать в Европу или к арабам.

– Это, Вали, первое, и срочное. И второе. Отправь снова вот с этой электронки вот такое сообщение по вот такому адресу. Не забудь. А то некому будет позаботиться о твоем родственнике…

И Клагевитц передал Вали листок плотной бумаги, размером с визитку.

– Сделаю, конечно. Ты же знаешь, пуштун добро помнит и слово всегда держит. Пуштун валаи… А племянника в «Шарите» устроишь? Сможешь?

– Ну да, покажешь палец, а пуштун – руку. Так?

Афганец снова рассмеялся, и немец вместе с ним.

На том, снова обнявшись, расстались.

Клагевитц прилетел в Ташкент, оттуда он поехал в Термез, принял партию гуманитарного груза под маркой ООН, загрузил в пикап и, вместе с водителем-узбеком отправился через Хайратон. Путь его лежал в Кундуз. Ооновские бумаги и немецкие евро на узбекской территории сделали свое магическое дело, и на все про все у него ушли три дня. А уж как талибам необходимы коробки и как их граница и таможня уважают немецкие денежные знаки… Но на афганской стороне моста начались нехорошие неожиданности. Сначала выяснилось, что талибские пограничники не принимают документ водителя. Христоф так и не смог разобраться, в чем было дело, но пришлось от узбека узбекского отказаться и попытаться договориться об узбеке афганском. Поначалу ему показалось, что он достиг результата. По крайней мере, оставив на границе и на таможне несколько сотен евро, он сумел проехать с километр, усадив за руль нового шофера, которому были обещаны неплохие деньги. Однако при виде нескольких автомобилей, приближающихся сзади с неумолимой быстротой, Христофу подумалось, что неожиданности только начинаются. Черные-черные джипы… Он не ошибся. Целый отряд боевиков в черных одеждах преградил дорогу. Даже кроссовки на них были черные. «Адидас», почему-то особо отметил немец. Встреча с родной фирмой его ничуть не обрадовала. Как только он вылез из пикапа, его опрокинули на капот, болезненно ткнули стволом винтовки прямо в почку, обыскали. Винтовки, успел заметить немец, необычные. Ему показалось, что он увидел живьем новейший американский образец, SIGMCX, которым только собрались вооружить американскую армию. Эту винтовку Клагевитц видел до сих пор только на картинках в интернете. «Круто для начала», – сказал себе он, уже не возмутившись и даже не удивившись, когда его усадили в джип, узбеку-водителю дали прикладом в спину, мол, шагай, шевели ногами и скажи спасибо, а двое «черных» уселись в пикап и поехали дальше, увозя гуманитарный груз. Узбек всплеснул руками и что-то выкрикнул, возмутился. Как же, плевать, что он вернется пешком, но деньги! Бородатый обещал деньги!

Главный среди «черных», маленький, с вертлявыми ногами и руками, как на шарнирах, тонким голоском перебил узбека:

– Продался за доллары неверным, предатель!

Не успел он закончить свой приговор, как другой «черный» выпустил в несчастного водителя несколько пуль. До Клагевитца дошло, что его «приняли» всерьез и взяткой ему не отделаться. Скорее всего весь спектакль рассчитан на то, чтобы произвести на него впечатление. По крайней мере, его так учили – что бы ни происходило вокруг, воспринимать это как происходящее для тебя. Как урок. Но вспомнилось предупреждение Клейста.

Немцу завязали глаза, связали руки и повезли. «Спасибо, что не за спиной связали», – нашел он второе положительное в ситуации. Первое – что сразу не убили. Судя по звукам дороги, столько раз езженой, и по времени пути, везли его в Кабул или в Баграм. Лучше бы в Кабул. И снова ему повезло, снова возник повод для оптимизма – звуки города приближались, и двое «черных» заспорили о дороге. Они принялись орать друг на друга. Клагевитц по их крикам понял: да, впереди – Кабул.

Его поместили в подвале, который представлял собой маленькую тюрьму или следственный изолятор, в котором он оказался единственным заключенным. На него одного – трое надсмотрщиков, сменявших друг друга. Тоже «черные». «Просто я слишком большой, им не по размеру», – подбодрил он себя шуткой. Положение свое он оценил как удовлетворительное. Вода есть, бить не бьют, только пихаются, как девочки. Охранники – не фуфло. Значит, ценят, потому что такая охрана может быть в одном из особняков хананистов, а уж посадить таких в качестве тюремщиков может себе позволить только кто-то из семейства Саваджа Ханани. Следовательно, будут разговаривать, торговаться, менять или что-то стараться выяснить. «Может быть, это то, что мне еще на пользу пойдет и делу послужит», – прикинул он возможность, которую могла бы ему предоставить встреча с кем-то из братьев Ханани.

Его конкретный нынешний ауфтраг, полученный от начальников – определить мобилизационный ресурс среди боевиков-исламистов для возможной отправки на Украину, против русских, если этот резерв потребуется. Он может потребоваться, это прогнозируют пессимисты среди аналитиков разведки. О прежнем задании – организовать закупку пробной партии боевиков – начальство будто позабыло, из чего Христоф заключил, что прежние его спутники из GTZ как-то без него уже договорились или, наоборот, дело вышло слишком накладным. Сейчас Клагевитцу было определено поле деятельности, связанное с экстремистскими группировками на западе и на севере Афганистана, которые находятся в конфликте с талибами. Ни Клагевитцу, ни его коллегам «с поля» за все эти годы так и не удалось объяснить начальству, что разделять по европейской привычке на черных и белых, зеленых и красных ту многократно переваренную массу, которая перекатывается по горам и по долинам с севера на юг, с юга на север – занятие условное, а отряды «Велаята Хорасан» имеют такие же тесные связи с тем же Ханани, как кровь в артериях имеет связь с кровью в венах. Писатель Балашов назвал Афганистан печенью человечества. Если следовать аналогиям, как любят поступать русские, то сердце, толкающее кровь отрядов через печень, – это международный синдикат разведок, крохотной частью которого является и он сам, огромный бородач, Христоф Клагевитц. Аналогия – мать синтеза. Подобие – способ знать целое. Правду. Это тоже Балашов. Видит Бог, Христоф не думал о синдикате и о своей роли в нем, когда пошел на службу. Как ни смешно, он тогда думал об Основном законе и о демократии. Наверное, это было так, сейчас он точно не помнит. Зато помнит, что, только став свидетелем странного бегства американцев из Кабула, он утвердился в убеждении, что синдикат есть. Несколько позже, получив задачу обеспечить засылку групп уйгуров к боевикам на севере, он детализировал свое представление о синдикате – он существует по своим законам, подобным законам существования нейросетей и террористичсеких сетей, в нем есть иерархии и самостоятельные кластеры, а управление осуществляется не командой, а самоорганизацией интересов. Государства, министры и руководители ведомств с грозными аббревиатурами здесь играют подчиненную роль или отделены на виттрину, в собственную параллельную детскую. Англичане, чье государство и так за сотни лет стало сетью элитариев, так или иначе связанных с их разведкой, лучше всего подходит к этой модели, как рыба подходит к плаванию именно в воде, а четвероногое – к беганию по земле. Сейчас, после Берлина, после осознания свежего ауфтрага, после разговора с Кранцем, он уже не сомневается – немцы, начальники Клагевитца, судя по ряду признаков, тоже хотели бы утвердить свою роль в синдикате, главной валютой которого сегодня служит так называемый вербовочный контингент, те боевики, которые умеют и готовы взрывать, стрелять, отравлять, устраивать провокации под чужим флагом, потому что для них что черное, что белое… Противоположность «нулю» и «единице» Клейста. А противоположности любят сходиться. Именно поэтому встреча с хананистами вполне может стать деловой встречей. Бизнесом. Ведь начальники Клагевитца готовы платить… Можно ли предположить, что британцы или кто-то другой из участников синдиката наложит на такой бизнес вето, то есть перебьет карту и заплатит больше? Вряд ли. За немецкие деньги что паки, что британцы, что турки, что американцы только рады будут подготовить еще пару тысяч головорезов для отправки на Восточный фронт. А потом оттуда, когда им это понадобится, перекинут их в Африку или снова сюда, поближе к китайцам и туркменам с таджиками. Или на Тайвань. Или в Прибалтику. Нет, в нынешней миссии, в выполнении ауфтрага, синдикат Клагевитцу вряд ли помеха.

Клагевитц сосредоточился на том, чтобы представить себе будущие переговоры с «черными». Вспоминал, собирал в памяти, памятью все, что ему известно о локациях боевиков, об их командирах, которые так или иначе были связаны с хананистами родственническими, денежными, – всякими связями. Вспомнил он, конечно, об «Аль-Каиде», которая обрела штаб-квартиры в Кабуле и в Мазари-Шарифе сразу после прихода к власти талибов и, по сведениям, которые получала немецкая агентура, осуществляет координацию между арабскими разведками, муллами в Кабуле, хананистами и джихадистами-велаятовцами. Вот бы ему выйти на самого сына Усамы, который все чаще бывает в обеих штаб-квартирах. Чем не план? Или это фантазия? Христоф искал пути спасения дальше, и именно в форме гешефта. Конечно, он не забыл о Зие Хане Назари. Сети Назари уже нет, как и его самого, но, похоже, синдикат решил воскресить ее, освободив Черного Саата и позволив такой птице начальствовать в одном из управлений самого Ханани. А там у Христофа теперь свой человек… Главное – не подставить этого человека. Но ауфтраг дает немцу отличные возможности для торговли с хананистами. Он прибыл для аудита, но, господа талибы, вы же знаете, что за аудитом обычно следует сделка…

Маленькому человеку непросто одному в огромном помещении. Крупному человеку тяжело в крохотной каморке. Клагевитцу в камере тесно. Но когда-то он прошел спецподготовку, он обладал навыком, а навык заключается в том, чтобы не оставлять мозг без работы, без промысливания, без тщеты. О чем он думал, помимо сделки? У него имелся выбор. Можно думать о доме, вспоминать любовниц, представлять себе осуществленные и неосуществленные встречи, тела, слова, движения. Но он вспоминал Таю. Больше никого. Крючочки указательных пальцев, которыми она вцепилась в него и потянулась к его губам. Опасное мечтание, оно – как напиток из райского плода и сладок, и ма́нок, и легко забыться… А забываться не следует, даже во сне. Можно вспоминать историю. Когда-то он в охотку много читал книг об истории германских племен. Сейчас самое время вспомнить эти истории. Было бы в камере зеркало, он глядел бы на себя и представлял Арминия Германца, громящего отряды Маробода. Увы, зеркала не было. Можно занимать себя мыслями об афганцах. О Мухаммаде Профессоре, о неведомом Кериме Пустыннике. Можно практиковаться в том занятии, которое он уже начал осваивать – воссоздав Пустынника с помощью русского писателя, от его имени сочинять письма Профессору. Это его, Клагевитца, необычный ход, его изобретение – завербовать агента, используя подставные письма от того, которого вербовщик сконструировал из чужого образа. Он помнит, как, берясь составить первое письмо Мухаммаду, раз за разом перечитывал те страницы старой балашовской книги, где в одном из рассказов речь велась о человеке, видимо, похожем на Пустынника, об афганце, постигшем суть собственного Джинна моста, о странном террористе-мудреце, о Смертнике-суфии. Да, он помнит, как был поражен и даже возмущен совмещением несовместимостей – «террорист» и «мудрец», как не желал его ум примириться с такой парой, но опыт работы в Афганистане вошел в клинч с собственным разумом и принял образ. Не как понятое, а как модель. Как рабочую модель. И автора, как рабочую модель того, кому в голову или не в голову могут естественным образом, без белой горячки и шизофрении, приходить такие модели. Ту книгу, карманного издания сборник рассказов, он теперь возил с собой, как когда-то шпионы возили с собой в книгах тайные ключи к шифрам. Мысль об удавшемся опыте придает пленнику бодрости.

Еще развлечение – стараться представить себе Мухаммада лет через двадцать. Как будто он под воздействием писем от Клагевитца превратился в Керима. Такой Мухаммад-Керим беседует с ним, учит жизни. Или беседует с другими немцами. Пусть поговорит о сути вещей с Клейстом. Пусть попробуют найти общий знаменатель. Но на этом поприще воображений Клагевитц раз за разом терпел неудачу. Если ему легко удавалось находить аргументацию за Клейста, то сконструировать храм за Мухаммада, побывшего и в инженерах, и в моджахедах, и в террористах, и в строителях, ему не удавалось, он сам раз за разом опровергал цепочки доводов собственного героя. А «увидеть образ» не выходило, модель Балашова тут дала сбой, не выручала. Именно поэтому «игра в Мухаммада-Керима» стала самой занимательной, то есть той, которая заняла воображение и время заточения. Такая игра принесла и другой, вполне практический результат – игрок пришел к выводу, что его письма настояшему, не воображаемому Мухаммаду от имени вымышленного Керима будут приняты адресатом за чистую моменту лишь до той поры, пока в нем самом не возникнет модель бывшего наставника. Нет, даже не модель. Афганцу по силам восстановить образ…

Клагевитца кормили, поили вполне сносно, его не мучили какофониями, которые не дали бы сосредоточиться на играх воображения. Две пытки применяли к нему – день и ночь светила яркая лампа (когда уже у них иссякнет электричество! Наверняка у «черных» стоит немецкий генератор), и еду приносили в железной посуде, которую не мыли со времен Амануллы Хана. Но хуже этих пыток было то, что его держали в неведении. Надсмотрщики молча появлялись и исчезали, как фигуры на огромных механических часах. Часы и телефон у него отобрали, и он отсчитывал время своим способом, как учили. Когда он отбил третий день заточения, тоска постучалась в его сердце, как он ни старался выставить на ее пути свой щит. Тогда он улегся на скамью, служащую ему и кроватью, и сиденьем, и долго, несколько часов кряду кидал в потолок катыш, свернутый из майки, ловил его, снова кидал. Надсмотрщик, взявшийся наблюдать за немцем, то поднимал, то опускал подбородок, следя за взлетами и падениями. Наконец он не выдержал и ушел. Вскоре после этого немца подняли и повели наверх. Руки не вязали, глаза не заклеивали. В комнате без окон было холодно. Клагевитца усидили на пол, под кондеем немецкого производства. Машина с присвистом упрямо качала и качала ледяной воздух. За спиной – надзиратель. Он без ружья, без пистолета. Наверное, опасный тип. Перед Христофом – дознаватель. Он в нечистой жилетке некогда белого цвета. Белые же широкие штаны, сандалии на босу ногу, бурая масудовка, размера на два больше диаметра головы. Масудовка сидит глубоко на лбу, по самые глаза. Глаза же маленькие, злые, неспокойные. Неспокойные глаза. Нет, не будут его ни убивать, ни мучить, уверовал Клагевитц. Этот пришел торговаться. Одно смутило Клагевитца – отчего дознаватель без бороды?

Начался допрос, афганец сам спрашивал и сам записывал что-то в компьютер. Компьютер старый, как камни этой страны. Кто, откуда, чей шпион? Гуманитарная помощь? Старая песня. Доподлинно известно, что ты, кяфир, связан с русскими.

– С русскими? Когда это? Как?

– Врать бессмысленно. Муллам известно все, у нас самая лучшая разведка в мире. Доказательства? Ерунда. Уже все доказано. Лучше признайся в чем-то, нет, сознайся во всем и уповай на милосердие нашего эмира. Не в чем? Тебя повесят. Или расстреляют. Как, гражданин эфэргэ? Плевать нам на эфэргэ, вы оккупанты, мы победили вас. Что, вернуть груз? Вы столько натворили на нашей земле, что пусть язык ваш отсохнет, произнося такое. Отрежем язык. Строили? Строите? В Кундузе? Ничего не знаю, вранье. Кто? Командир Мустафа? Нет там такого командира. Когда? Семь лет назад? Ты еще вспомни битву при Майванде, немец. Вашего фюрера мы уважаем, а вы спелись с американцами… и с русскими. Вот доказательство!

И дознаватель выложил под нос Клагевитца балашовскую книгу. У немца екнуло сердечко.

– Что, будешь теперь говорить?

Впервые за все время ареста его ударили. Сзади, со спины, по затылку. Больно, досадно.

– Это немецкая книга, – скрепившись, не подав виду, что больно, твердо возразил Христоф. Аргумент был глуп, но, как на странно, он подействовал. Безбородый взял книгу, повертел ее в руках, полистал, поднеся к глазам, и долго держал ее в таком положении. Клагевитцу показалось, что разница между латиницей и кириллицей ему неведома. С удивлением посмотрев на пленника, безбородый дал знак, и немца увели.

Клагевитца вернули в камеру, чему он был рад. Он продрог, а тут – теплее. В зиндане он раз за разом вспоминал слова дознавателя. Про фюрера и американцев прозвучало искренне. А про русских он как-будто вспомнил, как вспоминают школьники заученный урок. Кто же научил его? Почему русские? Не может быть, чтобы здесь ему на шею повесили книгу русского писателя, найденную в багаже, да еще на немецком написанную. Кому здесь дело до писателя, двадцать лет назад попавшего в водоворот террористического заговора? Здесь каждый второй, если не первый, состояли или состоят участниками каких-то заговоров. И что? Нет. Никто не может догадаться, что Балашов избран им в качестве канала с русскими на случай часа «Ч», на тот случай, если опасение Кранца и опасение Людвига подтвердятся… Никто, кроме тех, кто сам связан с делами Балашова в Берлине. Но им не по силам допереть до того, что самые важные сигналы передаются не сообщениями, а когеренцией интуиций? Эту мысль он почерпнул у Балашова… Будь он немцем-немцем, как Клейс, как Кранц или даже как Людвиг, он никогда бы не воспринял эту мысль конкретно, не абстрактно. Но он – отличается от немца-немца, так что Клейст не напрасно его назвал иностранцем. Он сумел выйти из клише, из стереотипа. Выйти с пользой для дела. И это – повод для гордости, хотя тот же Клейст указал бы на другое клише – настоящий нынешний немец, его, клейстовский гутменш, тоже не хочет быть немцем-немцем, и в этой логике Клагевитц типичен. «Вы, Клагевитц – типаж», – сухо прикнопит его визитку к ватману Клейст. Но сейчас не до него. Сейчас задача – не провалиться в зиндан. Кто его здесь парит? Американцы? Англичане? Украинцы? Русские Кальтенберга? Нет, уж точно не они, эти русские плюнуть без своих кураторов в Берлине не посмеют, а тут – немецкий агент в Афганистане. Англичане. Все-таки предупреждение от Клейста?

Так прошли еще сутки. А на четвертый день Клагевитца без второго допроса и каких-либо объяснений отпустили. Просто вывели наверх, усадили в черный джип и отвезли в Кундуз. Там его высадили возле большого дома и оставили. Клагевитц помнил, что прежде в этом здании находилось управление местной госбезопасности. У дома Христофа ждал человек, чья фигура показалась ему знакомой. Мухаммад, майн готт, какая радость! Да, немца встретил Мухаммад Профессор. Пикап с личными вещами и с грузом в багажнике тоже ждал его, замерший у дороги. Капот был раскален, его, похоже, тоже откуда-то пригнали. В дорожной сумке лежала и книга.

– Никогда не был так рад видеть моджахеда, как сейчас тебя! – сходу шуткой взял эмоции в узду немец. Мухаммад молча просто обнял гостя и, вместо того чтобы вести его в дом, жестом призвал шофера. Поехали в офис строительной конторы. Но внутрь зашли не сразу, остановились неподалеку от входа.

– А где твои уйгуры? – спросил немец.

– Это были твои уйгуры. Те ушли в горы, новые пришли, и тоже ушли, и опять пришли новые.

– А ты – все тот же?

– Нет. Я теперь на службе у Ханани. Здесь я закончил дела. При тебе я хочу их сдать. И представлю тебе другого человека.

– Все-таки ты пошел на повышение! Раз ты у Ханани, то тебе известно, за что задержали твоего немецкого друга?

– Нет. И тебя отпустили не по моей просьбе. Но по моей просьбе сам Савадж теперь увидит в тебе друга нашей страны. Мне дозволено представить тебе другого управляющего. Помогай ему строить дальше, и ты будешь здесь дорогим гостем.

– Ты теперь можешь говорить с Саваджем? Тогда мы закрепим с ним нашу дружбу. Мне есть что предложить ему, кроме строительства.

– Смой пыль Кабула, отдохни, и мы поговорим о твоем новом деле. А пока – я рад тебе. Слепец, ведомый слепцом, слеп вдвойне. И вдвоем прозреть вдвое труднее, чем поодиночке. Но мудрому не найти мудрого без помощи слепца. И мудрецу в одиночку не спасти мир от беззрячести.

Клагевитц едва смог скрыть изумление и тревогу при этих словах. Это была фраза из того письма, которое он сам в начале весны направил Мухаммаду. Почти та фраза. Что, Профессор раскусил его ход с письмами? Но нет, тут что-то иное, – глядя в прищур на афганца, сделал вывод Христоф. Мухаммад снова изменился. Поразительным образом в нем обнаружилось сходство с тем Мухаммадом-Керимом, в которого играл Клагевитц, одолевая время в зиндане. По образу и по подобию? Неужели?

– Будь осторожен с солнцем. Твои глаза отвыкли от него, – тем временем предупредил Мухаммад с искреннней заботой в голосе.

– Спасибо тебе. Но мы стоим здесь, на солнце, и не заходим в дом. Ты что-то хочешь сказать мне?

– Да. Я не хотел уходить отсюда, но ты попросил меня об этом. Я сомневался. Но сомнения оставили меня, когда я получил весть. Я говорил тебе о суфии… Он жив. Я не знаю, где он, но он наблюдает за мной. Это он дал мне совет последовать за слепцом, чтобы найти мудрого. И я пошел служить к Саваджу, к своему бывшему командиру по имени Саат. Я остался тебе другом.

Христоф внутренне потер руки. Значит, все-таки срабатывает его ход с Пустынником. И последнее письмо тоже сыграло свою роль, Вали справился с несложной задачей.

– Я не сомневался в твоей дружбе, Мухаммад. Теперь зайдем в дом? Я буду помогать твоему преемнику и, если сумею, помогу тебе в твоей новой службе, хотя сдается мне, что четыре дня меня держал в темной твой начальник.

Мухаммаду нечего было на это ответить. Судя по его виду, он действительно не знал, что послужило причиной задержания немца.

А было так. Британцу Хамиду не составило труда через пакистанского генерала Ахмада Джамшина убедить младшего брата Саваджа Ханани притормозить одного предприимчивого немца. Его надлежало попугать связями с одним мутным русским, а заодно с китайцами и с инопланетянами, вытащить из него, с чего это он разъездился в Афганистан. А там видно будет. Скорее всего, пока отпустить. Пусть побегает окольцованным. Много с него не получить, но и машина с немецкими инструментами стоит мессы. Плата за труд, так сказать. Пограничники поручение исполнили, а вот кабульским хананистам из окружения младшего Ханани подумалось, что с немца можно получить выкуп побогаче. Надо только подержать его пару дней в месте, где он вроде бы официально у самого Саваджа под боком, а сам Савадж его не найдет, даже если пожелает, даже если немцы наобещают золотые горы его пакистанским друзьям. Будет искать на севере, а этот тут, за соседней стеной… Такие штучки они не раз проделывали. В госбезопасности, как во всех других учреждених, такой бардак, что человека можно потерять, как песчинку в пустыне. А если что, отмажутся, скажут, что задержали по наводке агентов из Пакистана подозрительного иностранца. Но когда до дела дошло и решили подопрашивать его и попрессовать, наняли дознавателя, а тот возьми и наткнись на имя Зии Хана Назари в книге, которую для понта предъявил пленнику. Это имя произвело на безбородого такое впечатление, что он прервал допрос и «черные» решили все-таки выяснить, кто же попался в их лапы. Это оказалось просто – связь Германии и Назари, а также упоминание Кундуза сразу вывели на Мухаммада Профессора и на самого Черного Саата. Узнав, что немец ездит к этим людям, а со знаменитым Профессором у него давняя дружба и пикап предназначался его строителям, парни струхнули и вернули Клагевитца вместе с его вещами на место. В качестве платы за работу они оставили себе только один ящик с инструментами. Скромнее только дервиши обошлись бы с ценным товаром…

Клагевитц провел у Мухаммада два дня, даже съездил на стройку. Предложил взять на новую работу толкового парня из Балха, из дальних родственников Вали (бывший помощник Христофа не упустил шанса, мгновенно нашел айтишника, который отучился в Казахстане, но вернулся оттуда домой, оставшись верным исламу и больному отцу, привязанному к койке в Мазари-Шарифе). По дороге обратно, в Кундуз, из окна автомобиля, немец увидел двух афганцев, повешенных возле дороги. Из их черных ртов свешивались сизые коровьи языки, тела едва покачивались на легком ветру. Бороды и языки первыми начали покрываться пылью. Пыль приносило с гор. Клагевитц отвел глаза, взглянул на Мухаммада, тот пожал плечами.

Христоф успел справиться о новой работе, за которую берется Мухаммад, о его здоровье. Если из рассказа о работе он, положа руку на сердце, ничего толком не понял, потому что сам афганец пока видел свои обязанности весьма расплывчато, то в жалобах на здоровье имелась система, и с ними гость соотнесся со всем сочувствием, составил перечень лекарств, которые следует прислать или самому привезти из Германии в следующий раз. Спросил, не передумал ли Мухаммад жениться. Нет, не передумал, надежда жива? Отлично. Сейчас главное, чтобы какой-нибудь идиот не уничтожил все живое, подтолкнув русских к ядерной войне. Тогда к чему все эти стройки, к чему жениться? Афганец молча согласился.

Клагевитц присматривался к Мухаммаду, стараясь определить, что это за новая черта в нем. Дефинировать и проанализировать, куда без этого… Отстраненность от самого себя? Как странно он пожал плечами при виде свежих висельников у дороги… Не безучастно, но и не сочувственно, но и не с моральной оценкой, а при том без цинизма… Что это? Отстраненность – это еще не дефиниция, немцу этой формулы не достаточно, она слишком еще нефункциональна, обща. Однако уточнить определение качества ему никак не удавалось и не удалось. Да и не за этим он здесь.

Клагевитц выбрал момент и обратился к Мухаммаду с просьбой, ради которой он, собственно, проделал весь нелегкий путь в Кундуз. Он напомнил афганцу его собственное упоминание об уране, и, когда тот дал понять, что не забыл прежний разговор, то, положив руку на сердце и объявив о своей высшей дружеской откровенности, попросил сохранить связь с уйгурами, прибывающими из-за границы. «Мой друг, у тебя опытный глаз, у тебя чуткое ухо. Найди тех, кто когда-то поработал на той самой мине в Гильменде». Афганец долго молчал, что-то обдумывал. Потом ответил: «Семь мудрецов спасут мир от незрячести. Но им не обрести друг друга, пока слепец не соберет их вместе». Клагевитц склонил голову в знак признания мудрости таких слов. Он, в свою очередь, постарался придать витиеватую форму своей мысли – противоположное сводится с противоположным либо чтобы взорвать, либо чтобы нейтрализовать. Когда слепец вознамерился взорвать мир, к нему подведут мудреца. Но если мудрец задумал сделать то же, то разве слепца к нему направит Всевидящий и Всемогущий? Тут уж пришла очередь Мухаммада прикрывать веки в честь признания произнесенного. Христоф поднажал, чтобы у него не осталось сомнений – его агент воспринял связь между поисками урана и возможным взрывом. Клагевитц считал себя мастером в этом искусстве… О том глобальваффе, к которому уран имеет отношение, немец не стал упоминать, чтобы не запутать афганца и самому не запутаться… Он покинул Кундуз, довольный тем, что увез в сухом остатке. До самой границы его сопроводил сам Мухаммад и шофер, которого выделил ему по просьбе последнего сам сановный Черный Саат. Христоф обнял афганца, тот поцеловал его плечо прикосновением губ.

– Что-то гнетет тебя, мой друг, – не удержался немец.

– Мы оба понимаем – что-то случится. Путь к Аллаху может подвести к самой бездне. Ты же из-за этого здесь, устат? – согласился Мухаммад.

– Я здесь, чтобы повидать тебя и передать инструменты. Я маленький человек, мой друг. Как видишь, я не вырос за это время… – пошутил Клагевитц.

– Я сделаю то, что ты попросил, устат. Я сделаю то, что смогу сделать, устат Валим.

На этом расстались.

Клагевитц не ошибся. Мухаммад находился во времени перемен. Он, выходец из обеспеченной, уважаемой семьи, ушел в моджахеды сорок пять лет назад. Тогда он, молодой, только отучившийся в частном университете в Исламабаде у немецких профессоров, человек видел себя защитником, но не спасителем. Он защищал дом, он защищал от «красной чумы» свою землю, а когда на помощь местным «чумным» пришли тысячи и тысячи русских, он защищал свободу. Когда он пришел к Зие Хану Назари, он тоже защищал свободу. Свободу верить в справедливый и чистый мир, в котором люди будут верить в Бога так, чтобы их умения, чтобы созданные их гением могучие чудесные машины служили ему, а не безбожникам и обманщикам. Отрезвляющий, очищающий, встречный взрыв, смиряющий рвение машин, копающих землю и небо без великого Промысла, а ради мелочных умыслов… Да, он поверил и верил в идею свободы, но только близость с Керимом Пустынником, дарованная ему Аллахом, несла тепло от близости того смысла, ради которого стоит машинам копать землю и небо. Это пришло позже. В годы физической зрелости. И еще позже, уже в тюрьме, где он превращался в старика, ему пришло в голову, что он защищал, защищал, но не спасал, не мыслил себя спасителем. Спасителем в его глазах всегда был Керим. И вот, еще позже, оказавшись на свободе, открывшейся ему неожиданно, намного раньше его собственных ожиданий, он получил весть от Керима. Пустынник жив и хранит память о нем в своем странном сосуде духа, выполненном из меди и имеющем форму бесконечно длинной полой трубки. Узнав об этом, Мухаммад стал ждать перемены в себе. Из старика появляется еще не дряхлый Старец. Он хочет и жить, и осуществить предназначение. Спасти. Для этого ему был послан спаситель в облике огромного немца. Такого огромного, что нельзя было предположить в нем обмана. А еще – письма от Пустынника. Письмо, полученное из Германии незадолго до встречи с Клагевитцем, оказало на Мухаммада сильнейшее воздействие. Из него Мухаммад узнал, что Пустынник, старик Пустынник, Верблюд Пустыни, на лбу которого судьбой выведен ясный, как буква, знак одиночества – женился. Так он написал – женился, и на свет появится существо, которое захочет жить. Прочтя эти слова, Мухаммад испытал чувство, которое успел позабыть, – ревность, жгучую, как русская горчица, попавшая в нос. Он представил себе живое существо, женщину, которая стоит посреди двора где-то в Европе ли, или в Иране, и забота ее приземлена, как у птицы с крохотными крыльями. А рядом – низенько, в бреющем полете, учитель, его крылья черны и огромны, они приспособлены для парения в немыслимых высотах, выше гор Гиндукуша, выше скал Каргила, выше вершин Памира. Мухаммаду больно видеть такое. Это – как измена друга. Ревность – та капля яда, которая будит воспоминание о любви…

Мухаммад поначалу пришел в замешательство, прочтя письмо. Выбор слов, оборотов, путь мысли указывал на то, что Керим изменился. Схватка со злом? Он должен был очень измениться. Мухаммаду померещилось немецкое, расчерченное, как схема огромной землеройной машины, когда-то поразившая его. Может быть, Керим женился на немке, и это, «немецкое», все-таки проникло сквозь медь духа? Или Керим исчерпался? Дошел до своего Джинна моста и соединился с ним? Мухаммад раздумывал, раздумывал над письмом, так что скрип мозгов, казалось, мог разбудить его строителей, тех уйгуров, узбеков и таджиков, которые совсем недавно поступили в его распоряжение из Пакистана. «Да, – пришел он к выводу, – Керим потому и был с ними, с Одноглазым Джуддой, с Саатом, с ним, потому и пошел с ними в Германию совершать ужасающее, чтобы в решительный момент самому решить судьбу мира. Как его спасти, свершая кару или предотвратив ее. Он так и поступил. А затем исчез. Нет, оказывается, не исчез, а ушел жить. А теперь призывает своего последователя занять его место. Это ли не доверие? Это ли не любовь?» После ночи, проведенной в раздумиях, в перечитывании текста, снова в раздумиях, Мухаммад окончательно принял то решение, к которому склонялся после просьбы Клагевитца и после нападения на контору. Еще весной, сразу после нападения, он дал знать Саату, что пойдет к нему в подчинение, как только разберется с передачей дел. А тут выяснилось, что сам Саат и все его управление из Кабула перебирается в Кундуз. Одно к одному…

Мухаммаду, конечно, не могло быть известно, что план отдалить и отделить Черного Саата с его Чеченцем от Саваджа Ханани возник в головах у сотрудников Смоленса, в ЦРУ. Игру под названием «выращивай и рассаживай» они освоили прекрасно. Собственно, в ней нет ничего сложного. Разделяй ставки, чтобы всегда выигрывать, если ты – крупье. Смоленсу не понравились сообщения британских коллег, указывающие на все большую благосклонность Саваджа к гонцам из Пекина. Они предложили ему большие деньги, выгодные контракты, они пообещали всю страну покрыть камерами слежения и прочей шпионской аппаратурой, благодаря которой он, Савадж, будет обладать ушами и глазами даже там, где не было глаз и ушей американцев. А потом он, Савадж, станет самым сильным человеком в стране, даже станет эмиром, и тогда он, наконец-то, отдаст китайским фирмам месторождения меди и лития, даст строить дороги, даст, даст, даст, а Великий шелковый путь, протянувшись через Афганистан, отплатит Саваджу сполна. Смоленс даже не наморщил лба, он усмехался. Ох уж эти наивные конфуцианцы, они все еще считают себя самыми дальновидными и умными, они все еще видят в Китае ту обезьяну, которая с горы наблюдает за дракой тигра и медведя, происходящей в долине. Да, они – обезьяны. И они сами давно в долине. Пусть закинут денежки Саваджу и другим, пусть раскатают губу на литий и медь, пусть вложатся – тут-то их ставки просто сметет со стола тот, кто здесь крупье. А для этого он, Смоленс, усилит Саваджа, он сегодня усилит его теми, кто завтра захочет его ослабить.

Этого не знал и Черный Саат, уезжая вместе с Чеченцем, с охранниками, с подручными, со всей техникой в Кундуз, в прекрасный дом, который заранее оснастили генераторами и всем необходимым, чтобы адски умная машина рыжебородого ни на миг не прекратила свою работу. Переезд был осуществлен в обстановке строжайшей секретности, но, как сложился порядок вещей в Афганистане, чем больше секретность, тем раньше об этом узнают мало-мальски близкие к власти афганцы, их друзья, родственники. Узнал, конечно, и Мухаммад. И явился с поклоном в дом Саата, в его секретную миссию. Саат даже не удивился, одарил бывшего товарища комнатой для работы, автомобилем с водителем и даже позволил продолжить опекать стройку, если уж ему стало так дорого это мирное занятие.

В таком положении Мухаммада и застал Клагевитц, появившийся в Кундузе из кабульской преисподней, из-под самого «низа». Он мог бы быть доволен своим последним письмом от Керима, которое составлял долго, кропотливо, используя, как умел, возможности искусственного интеллекта. Письмо помогло справиться с задачей. Но, странное дело, чем дальше от Кундуза и Кабула, тем тревожнее становилось. Водитель-узбек, застреленный на дороге, зиндан – это случайность, или это чье-то последнее предупреждение? Он же сам указал в письме Мухаммаду, составленном от имени суфия Керима, что путь к Аллаху может подвести к самой бездне… Чертов Восток, здесь стоит что-то себе представить немыслимое, как оно и случится…

Компания прыщавых с Катей вместе после экзамена по русскому языку направилась к памятнику Пушкина. Так было решено заранее, в чате, а потом утверждено у Германа Палыча. Надо в грозный час сбросить всю либеральную труху, все, что связано с западничеством, надо петь народные песни и песни военных лет, надо качать казацкую тему, надо, надо, надо… Герман не подхлестывал, но и не наложил вето – пусть возмужают, пусть потрутся локтями друг о друга, пусть потолкаюся, пободаются с полицейскими.

Как следует потолкаться не вышло. Они немного запоздали, драки уже шли полным ходом. Полицейские в тяжелых жилетах, в касках, на которых еще держались крупные капли недавнего дождя, в масках окружили бузу двойным кольцом и как раз готовились «заходить в толпу», когда у них в тылу появились грозные школьники, которые приплясывая, выкрикивали тоненькими голосами что-то про снос памятника, про замену Пушкина на какого-то то ли есаула, то ли Есаулова и декламировали стихи. Бронзовый гений молча взирал на них. Его затылок был освобожден от вечного голубя – он где-то неподалеку спрятался от дождя. Призыва отойти на бульвар, подальше, где и так поют, школьники не услышали, приказ встретили агрессивно – сгрудились, зашипели, протянули средние пальцы, у кого коротенькие, еще не отросшие, у кого уже вполне состоятельные. Ну, тут мужчины в жилетах тоже ощетинились. Кого за пальцы, кого за волосы уложили на асфальт, потаскали слегонца, но забирать не стали. Пнули под зады, давай, до свидания. Катю не хватали и не таскали, один парень, высокий, в три обхвата, приподнял ее и отнес в сторону. Она царапнула его по шлему и обломала ноготь. Он засмеялся, она тоже. Это было нехорошо, это было на грани предательства товарищей, и она им об этой слабости не рассказала. А вот тому прыщавому, который был действительно прыщав и стремился в капитаны, мужчины сделали больно. Он сел на асфальт и заплакал. Его побратимы тоже стали жаловаться на ссадины, будто меряясь друг с другом наградами. На этом их акция закончилась. Разочарованная Катя спустилась в метро и уехала. Но путь ее лежал не домой, а на «Электрозаводскую», к Седому. Там ей были всегда рады, однако на сей раз ее приход не был встречен знаками приветствия, и ее кровоточащий указательный пальчик не привлек внимания, не вызвал сочувствия. Седой, всегда первым дававший Внучке руку, как товарищу, как своему парню, не заметил ее, не повернул головы. Она увидела Логинова и пошла к нему. Он впервые обнял ее за плечо. Обнял крепко и не отпустил. Она догадалась сердцем, что тут тоже что-то случилось.

– Что? – само собой вырвалось у нее короткое слово.

– Первый наш задвухсотился, – тихо посвятил ее в суть произошедшего Логинов.

– Кто?

– «Алекс». Ты могла его не запомнить. Он гуманитарку отвозил. Вот, отвез.

– Попал под «польку?» – спросила Катя бодро, еще не вместив в себя смерть, вспомнив модное тогда слово, которым назвали бесшумную польскую мину.

Логинов отвел девочку в коридор, затворил плотно дверь и пояснил, спокойно и снова тихим голосом, одними губами, что Алекс не попал под бомбу, а попал. Он попал в руки каких-то нацбатовцев, и те долго издевались над ним, они звонили его матери в Балашиху, заставили отправить им выкуп, а потом, у нее на глазах, крупным планом отрезали ему уши, еще кое-что и застрелили. Мать тоже умерла. «Вот теперь собираем на похороны. А заодно учим не держать номера близких в своем мобильнике, если уж едете со своим телефоном, а не с кнопочным, в котором два-три необходимых номера». До Кати медленно доходило то, что ей рассказал дядя Володя. Как огонь по бикфордову шнуру. А когда дошло, она заревела. Вот так: а-а-а… Логинов крепче сжал плечо.

– Это не все. Видишь вон ту женщину? Это директор Центра молодежи в Королеве. Ищет волонтеров, знаешь, для чего?

Катя перестала реветь и замотала головой. Откуда ей знать?

– Наш боец на фронте, он командует ротой спецназа. Здесь у него ребенок двухлетний. А жена взяла и ушла.

– Как ушла?

– Молча. Взяла и ушла.

– Куда?

– Какая разница, Катя? Ушла, а сын остался один. И такое бывает. Вот эта женщина его взяла себе, но у нее свои дети, а муж есть. Вот теперь решают ребята, Седой решает, сообщать парню или не надо.

– А что с ребенком?

– Не знаем. Пришла сюда, сама нашла нас, спрашивает, есть кто из знакомых, с ребенком сидеть?

С ребенком сидеть? О чем вообще говорит дядя Володя? При чем тут ребенок? Тут собирают миллионы рублей, чтобу отправлять на фронт дорогие вещи. Найдут пять копеек на сиделку. И вдруг будто это не она, а кто-то другой за нее, из нее вещает, она взялась рассказывать о том, как ходили к Пушкину. Говорила, краснела, щеки и лоб охватил жар от стыда, потому что сама знала, как не к месту ее история, ее переживание, ее мнение о прыщавых, которые вышли на деле нытиками и дерьмом. Несла тщету, как выражается Седой, но не смогла себя остановить. Такое случается и со взрослыми людьми, а у подростков – обычное дело. Логинов не знал или не помнил этого по новым чувством принял. Он наблюдал за Катей не глазами, а ладонью, лежащей на ее плече. Когда она замолчала, он сказал полувопросительно:

– Так ты определилась? Ты с прыщавыми, с Германом или с нашими?

Она пожала плечами. Она пока не думала об этом. Тогда он спросил, что с экзаменом. Тоже о Пушкине писала сочинение? Катя выдернула плечо из-под руки. Нет, писала она про путешествия. Ее путешествие – на родину, в Россию, из ненавистной фашистской Европы.

– Да, у тебя долгое путешествие, как у моего. И вот такая встреча…

Логинов сдержал вздох. На фронте дела идут скверно. Самое скверное – что продолжают воровать и шиковать. У солдат воровать, и плевать «тем» на «этих». Он рассчитывал на очистительную силу войны за правду. И вот она, настоящая война – «Седые» шлют на фронты генераторы, носки, беспилотники, сухпайки и, главное, жгуты и медикаменты, которые «те» просто воруют… Логинов никогда не скажет такого ни Маше, ни, тем паче, Мирвайсу, но зубы сжимаются, аж сводит, аж вот-вот скрошатся, и хочется кого-то прибить… При Маше особенно нельзя показывать упадок духа, она и так в смятении от того, что читает в каналах телеграма, из которых уже не вылезает, хуже шахтера в глубоком забое. Запое…

– Ты маме звонила после экзамена?

При чем тут мама? Мама сама уже сто раз звонила. Достала. Она уже не ребенок!

Катя вдруг ощутила радостное биение сердца. По-новому вспомнилось про женщину, которая ищет, кто с чужим мальчиком посидит. Может быть, вот это ее, Катина, взрослость? А что, если не на фронт, а вот так, здесь, рядом с такой женщиной? Поднять чьего-то сына, потом других!

– Пойдем, дядя Володя. Я буду сидеть с мальчиком.

– Стой. Разбежалась. Я тебя понимаю, но ты пока не думай. Доучись. Для ребенка опыт нужен, а то, не дай бог, случится что, потом себе не простишь. Успеешь послужить, мы с хохлами надолго зарубились.

Катя собралась возразить, но не нашлась, чем. А устроить каприз сейчас неуместно, это подсказало ей новое, взрослое в ней. Она растерялась. И разозлилась.

Тщета? Нет, этот мамин новый – да, правильный, но все-таки холодный он. Как он не понял, что это необходимо ей! Не ребенку, не женщине, а ей! Все-таки на свете есть и она, она, почему никто этого не замечает! Тут она вспомнила про отца. Вот что, она должна поехать к отцу. Привезти его сюда, пусть он соприкоснется с ее жизнью. Пусть они вместе помогут женщине, он же ни черта не делает, сидит где-то на даче у профессора…

Катя взяла телефон.

– Маме звонишь?

– Папе, – огрызнулась она и развернулась спиной.

– Вы идите, мне поговорить нужно.

Логинов покачал высоко посаженной головой и вернулся в комнату, а Катя набрала номер Балашова. Тот не ответил. Тогда она зашла к Логинову, взяла его за рукав и потребовала дать адрес дачи Громады. Тот не знал. Где-то в Мытищах. «Тогда позвоните вашему Громаде». Логинов готов был пойти ей навстречу, но его отвлек Седой. У него был вид старого усталого пса, потерявшего хозяина.

– Что думаешь, «Буйному» надо сообщить?

– Думаю, нет. С «нуля» его все равно не отпустят.

– Это какой командир. Есть нормальные. Но ты прав в одном, списать не спишут, только раздергаем.

Катя силилась сообразить, о чем они. Вспомнила об отце ребенка, о бойце.

– А вы узнали, у него сестры-братья есть? – подала голос она.

Логинов с Седым переглянулись. Конечно, и руководительница центра молодежи, и они сами задались сразу таким вопросом, все уже выяснено, но то, что этот ребенок настойчиво требует своего места в общей борьбе, заслуживает… Чего? Хотя бы внимания. Седой подошел к Кате, протянул руку:

– Ну, здравствуй, товарищ.

Логинов тем временем перекидывал на ее телефон контакт Громады.

Катя на такси приехала в Мытищи. Молодой таджик или узбек, она не разбиралась, никак не мог договориться с навигатором, когда они попали в район частной застройки и стали крутиться между участками, за которыми высились внушительные строения. «Нэ, далщ нэпоэд», – отчаялся таксист и попытался высадить девочку. Та потребовала вернуть деньги. Их ей дал на поездку и обратно кто? Логинов дал. Таксист мотал головой, ругался матом. Ей стало смешно, как он матерится. «Вези давай, русских матом не напугаешь», – бог знает откуда родилась у нее фраза. И повторила ее по-немецки, добавив обязательное «аршлох». «О, немка, да?» – вдруг отозвался парень и поехал снова накручивать круги. Наконец нашли эту Ульяновскую. В общем, расстались по-приятельски. Катя осталась одна у высоких, в два ее роста, глухих металлических ворот, возле огромной лужи, в которой плавал кусок сосновой коры, похожий на лодочку. Звонка гостья не нашла, а телефон Балашова так и не отвечал всю дорогу. Она принялась тарабанить по воротам ладонями, кулаками, а когда это не помогло, прижалась спиной к ним и стала долбить пяткой. Воздух под соснами после дождя усиливает звук. Никого. Только густой лай крупной собаки неподалеку. Она села на корточки. На резкий скрип обернулась. Из ворот соседнего дома вышел человек в армейском полушубке, накинутом на тельняшку. Он показался ей знакомым. Да, он был похож на Седого. Тоже пожилой, и тоже военный. Почему? Потому что похож на Седого. Потертый, но прямой, что ли? Чуть покосившийся, но – прямой. В Германии таких не водится. Там либо прямые, либо косые и потертые.

– Девочка, клуб японских барабанщиков через дорогу, – обратился к ней человек.

– Не знаете, где Балашов?

– А ты кто будешь?

– Я есть.

– Понятно. Тогда заходь.

– А вы-то кто?

– Заплывай давай. Ты, видать, отпрыск писательский. Твой батя у меня.

Ее папа – батя? Странно звучит. «Батя» – позывной одного из друзей Седого. Он «за ленточкой». Катя пошла за человеком. Действительно, за ветками старой, высоченной сосны, на террасе, тоже высокой, поставленной на финский фундамент из крупных камней, сцепленных цементом, стоял Балашов. Он был небрит и в ватнике. Кате он показался не таким, каким она привыкла представлять отца. Походным, что ли? Таким она представляла себе туристов из тех рассказов, которыми мать ее потчевала, припоминая свои студенческие годы. Этот батя больше подходит к той задаче, ради которой она притащилась сюда… Игорь обернулся навстречу и не вполне твердым шагом стал спускаться по ступенькам к ней. Видно, давно тут сидят. Катя не любила отца пьяным, но сейчас сочла, что так даже лучше. Она и сама выпила бы, так ведь не дадут. Хозяин тем временем уверенно взошел на крыльцо и подставил табуретку. «Ей пиво можно?» – спросил у Игоря. Тот не успел ответить, как его опередила Катя. «Сегодня нужно». – «А что такое сегодня?» – «Экзамен у нее сегодня», – вспомнил Балашов. «Кватч[167]. Счас уеду», – взъелась Катя. – «Дочь твоя разбогатела, Валентиныч. Катается на таксо туда-сюда запросто так. Молодец. Как моя внучка».

– Селебрите?[168] – с ходу, с колес, вступила в бой девочка.

– Какое там. Твой батя меня лечит, что Бунин – не художник, а художник – Чехов.

– Конечно. Бунин – отличный рисовальщик, а только барин. Любовь у него – барская, печаль – барская. Не чувство, а картинка. Сравни «Солнечный удар» с чеховской «О любви», и все станет ясно. Тут карандашом черкнул – и картина, и такая жизненная дыра в сердце… Всех жаль, всего жаль, и никакой от души эдакой практической пользы… Ни в пахоте, ни в поцелуе…

– Зато какое слово! «Он помнил запах ее загара»[169]. Это как?

Балашов собрался возразить, но Катя вмешалась. С одной стороны, ее снова удивил отец. Не такой уж он нудный. Как это он энергично показал рукой – «карандашиком чиркнул, и все?» Про поцелуй опять же. Слово «пахота» было ей незнакомо, но понравилось, теплое слово… С другой стороны, какой же ерундой они здесь заняты, эти мужчины! Но ничего, она им сейчас объяснит, что есть жизнь и где она, дыра. Слов бы только хватило у нее, русских, понятных им слов.

– Я не запросто так. Там ребенок один остался, отец на войне, а я решила, что он поможет (Катя указала на отца), вместе поможем.

– Садись, делись, чей ребенок, кто на войне, где там? Я только бойца своего проводил туда, на ленту. С твоим папкой наследство его дрессируем.

Катя остановилась, еще не взойдя на крыльцо, с открытым ртом. Он еще и дрессировать кого-то может, ее Балашов?

«Кого? Немецкую овчарку. Эй, Шваб, быстро сюда». Из-за спины Балашова послышалось шевеление и появилась большая рыжая морда с черным носом и черными внимательными глазами.

– Знакомься, Шваб, вот дочь писателя. Она родилась в Германии, там, по чьей земле твои предки бегали всеми четырьмя лапами.

Балашов наклонился и потрепал большого пса по влажной лохматой холке. Пес выгнул шею, отошел, уселся в углу и отвернулся.

– Вот, скучает немец.

Катя осторожно приблизилась к Швабу, присела и погладила лоб двумя пальцами, к выемке между вибриссами. Шваб скосил на нее глаза, мол, ты еще кто такая?

– Я из Германии. Я приехала к папе. Дело есть. А ты что здесь забыл?

Шваб обратил на нее внимание. «Да, я сам не знаю, зачем сюда попал. У тебя хоть дело есть, а у меня куча дел не здесь», – молча сказал ей пес, так она его поняла.

– Что он? – обратилась Катя к отцу.

– Это не на полсигаретки сюжет. Это не собака, это… – задумчиво произнес хозяин. Катя увидела на столе бутыль с мутной жидкостью. А характерного запаха от хозяина не ощутила.

– Ты скажи, что тебя сюда на такси привело? Что случилось? – перебил его Балашов.

Хозяин придвинул Кате табурет. Она села поближе к собаке. Та улеглась, мордой ей в ноги, и принялась слушать, видимо, ожидая, что речь люди поведут именно о ней.

«Ладно, – решила гостья, – их сюжет на четырех не убежит, а мой – важный, он – о двуногих, одноногих, безногих, не дай бог». И, сбиваясь с одного на другое, взялась за рассказ и о жене, оставившей сына, и о замученном волонтере, и о полицейских, не пустивших к памятнику, и об экзамене, о Германии, которая ей ни разу не родина.

Ее слушали. Отец – покачивая головой. Хозяин – без усмешки, серьезно, как слушал бы ее Седой, если бы выслушал нынче. Она излагала, часто с трудом, долго подбирая русские слова, а то и, не найдя, заменяла их немецкими. Тогда Балашов переводил хозяину. Для них, двух взрослых дядек, слушать ее было тягостно, но они набрались терпения. И ни разу не налили из бутыли. Когда она поставила точку и выдохнула в изнеможении и в ожидании, что же скажет отец, согласится ли вместе с ней взять ребенка, хозяин строго, даже жестко спросил:

– А «Капитанскую дочку» ты прочитала? И «Метель» читала? А «Выстрел?»

– А при чем тут? – растерялась Катя. Собака повела ушами.

– При том. Как тебя к русскому ребенку допустить, если ты на Пушкина полезла? У тебя отец – писатель.

– Стой, стой, что ты на нее набросился, – попытался вмешаться Балашов, но хозяин оборвал его командирским жестом руки и продолжил свою нотацию громко:

– А потому что! К памятнику они пошли Пушкина свергать… Да за эти памятники у нас парни гибнут. И гибли в ту войну. Думаешь, сидеть с ребенком надо, чтобы он не ушибся и не обгадился? Ребенок должен человеком вырасти, а тот, кто рядом, – тот и образ. Как твой батя говорит, по образу и подобию. Так-то. И не вздумай обидеться на старого бывшего полковника. А то уже надулась, как мышонок на крупу.

Кате показалось, что хозяин, когда ему пришлось напрягать глотку, слегка подрагивает плечом и щека его дергается. Такое наблюдение неведомым образом примирило ее с досадными упреками. Шваб же посматривал на нее тем особенным овчарочьим взглядом снизу вверх, одновременно и просящим того, что невозможно дать в полной мере, и таким сочувствующим, на какой люди не способны, только если самые родные. Девочка погладила его с вытянутой руки. Если что хорошее она и запомнила о Германии, так это повышенная, даже экзальтированная, чувственная любовь к животным у немок.

– Можно его покормить?

– Обойдется. Он тут нам бойкот решил объявить. Решил, что он тут будет хозяином, по привычке. А он – рядовой, это я…

– Знаю, вы – полковник.

– Да, в отставке. А отец твой – генерал. Литературный генерал. Ты его-то читала? Нет? Вот-вот, а все туда, Пушкина ворошить. С этого укры и зачинались. Хотя ты по сути наша, если так переживаешь за наших…

Шваб лизнул Катину ладонь.

– Конечно, понял, где тут слабое звено. Умный немец пошел, сообразительный. Но у нас будет слушаться, как Лефорт Петра.

– Лефорт не был немцем, – тихо уточнил Игорь.

– Все они немцы были. Немые без русского. А ты говоришь, зачем Пушкин! Без языка нет власти, ничего нет.

– Так что с собакой-то? – прервала Катя разговор взрослых, который грозил уже отдалиться от нее.

Балашов приготовился ответить обстоятельно на вопрос, но снова его ограничил хозяин. Катя ему такую кличку и присвоила – Хозяин. Нет, не кличку, а позывной.

– Нет уж. Давай-ка, девушка, садись-ка за батин компьютер и читай. Батя твой описал этого непослушника, так что напрягись. А там поговорим. А я тебе сладеньким вареньицем поощрю…

– Я не люблю сладкое, – возразила Катя. Ей перспектива что-то читать, да еще под нажимом, никак не льстила.

– Еще не написал, а только набросал. Я же тебе дал черновик просмотреть, так сказать, как соавтору. С твоих же слов пишу. Это, Катенька, собака добровольца, который сейчас туда уехал. То есть не собака.

– Как не собака?

– Это пес. А Георгич – его бывший командир…

– Пса?

– Добровольца. Сам на фронт, пса оставил Георгичу, а Шваб не согласен.

– Вот ты точно это слово подобрал, как отвертку под винтик на М2. Он не согласен. Я тоже не согласен, я тоже со многим не согласен… С Генштабом не согласен, с правительством не согласен, не дело так войну вести… Горько мне! И душе неспокойно за его хозяина. Золота не собрать за такого воина, не хватит золота. Нечего на такую войну, с таким тылом и с такими генералами было идти, а вон его на меня бросать… Ладно, я уже давно не командир… – Георгич рубанул смуглой тяжелой ладонью воздух. – Ну так, не хотишь варенья, ясоку домашнего накропаю. Я тебе, младший сержант, из кизила поднесу. Кисленького, как твой характер. Прими от бывшего полкана и почитай, поднатужься. Ну, не хотит батя сырья тебе давать, так ты другое прочти. Во, прочти про Геббельса.

– Еще чего? Унзин[170]. Мне еще про Гитлера впарите? Пусть немцы читают. Найн[171]. Какой еще Гитлер, перекрестись три раза и сплюнь! Нет, батин Геббельс – это тоже про животное. Да еще про какое… Валентиныч, а, как?

– Там всего пара страниц, – согласился Балашов, как бы извиняясь перед дочерью за принуждение, и посмотрел на нее взглядом, который ей показался странным, непривычным. Так, словно она – взрослая, а он – нет. И от нее ждет подсказки. Не знает она такого отца, такого Балашова.

И Катя ушла в дом, села за отцовский гаджет. Читать русский ей было не легче, чем рассказать о событиях прошедшего дня, но, как ни странно, она вчиталась. Так, иногда новичка, ни разу не поднимавшегося в горы, увлечет ощущение преодоления, упирания ноги в камень, толчок, шаг, еще и еще, и вдруг откроется взгляду долина внизу, земля внизу, какой он их еще не видел. А если он не видит, то и никто так не видел… Сложносоставленное чувство сопутствовало чтению – и смущения, и торжества. Эту гору воздвиг вон тот человек, ее личный папа? А еще – любопытство. Если даже на этой горе интересно, то что же такое Пушкин! Она даже попыталась вспомнить какой-нибудь из стихов, но никак не выходило, в голову лезла и лезла приставучая строка из какой-то шняги. «Выпьем за любо-овь». Урвурм. Червь в ухе. Так немцы это называют. И все-таки, совершив над собой невероятное насилие, уцепившись за звук из самого детства, припомнив отца, который ей, совсем еще махонькой, читал сказку, воскресив голос, и ироничный, и рассказывающе-напевный, выудила и слова, так что сама изумилась, где они у нее там, в пруду памяти. «Жили-были старик со старухой у самого синего моря». Обрадовалась. Помечталось, что отец с матерью помирятся… Хотя нет, не это самое важное, не самое цельное. А самое цельное – это что она их обоих снова готова полюбить. Нет, снова не то. Она ощущает, что есть любовь, и то, что она ощущает, она испытывает к обоим. У самого-самого, синего-синего моря. Старик со старухой… Ужас какой! И они станут стариком и старухой… Надо спешить.

Когда она закончила чтение, то вышла к мужчинам, подошла к отцу и поцеловала его в лоб. Игорь почесал в затылке.: «Вот, дожил». Катя метким, уже женским глазом приметила, что за все то время, пока она забиралась ввысь, в бутыли мути не убавилось.

– Пап, поехали к маме.

Игорь прикрыл веки, а полковник в отставке и тут вмешался.

– Это куда? Твой батя здесь на посту. А ты тоже оставайся, места хватит. Будешь Шваба перевоспитывать.

Балашов взглянул на него с благодарностью, Шваб – подозрительно. И зарычал. Катя кивнула, подивившись самой себе. Да, если правды то, что ей рассказал отец об этой собаке, об этом псе, то забота о нем – хоть крохотная, но крупица в деле войны народной. И окольным путем пришло к ней понимание, что выбор сделан. Выбор за Пушкина и не в пользу Германа Палыча и его прыщавых.

А Логинов тем временем сидел у себя дома, где имел неожиданный, принеприятнейший разговор на кухне. От Седого он было собрался поехать к Маше и поделиться с ней заботой о Кате, но его намерение поменял Мирвайс. Сын написал СМС с вопросом, будет ли отец к вечеру в квартире. Поначалу Владимир решил, что сыну нужна свободная от него жилплощадь, он, наконец-то, надумал устоить тусню, позвать молодежь, но что-то царапнуло логиновский нерв в безупречном тексте краткого письма. «Сегодня к вечеру вас ждать?» Он ответил: «ждать» и поехал домой. Сына и Чолпон застал как раз на кухне. Они говорили между собой громко, даже жарко, так что слышно было еще в пролете отзвуки то ли спора, то ли ссоры. При появлении Логинова оба стихли, Мирвайс взял девушку за руку. На смуглом лице сына, на скуле опытный глаз заметил кровоподтек.

– Кулаком или предметом? – с ходу уточнил он. Если предметом, то необходимо сделать снимок, проверить кость. Хотя иные кулаки бывают покрепче кастетов.

– Это полицейский произвол, – твердо и четко произнесла Чолпон. В ее тоне Владимир сразу же определил вызов по отношению лично к нему.

– Вы что, тоже ходили к Пушкину? – сообразил Владимир.

– Надоел нам ваш Пушкин. У нас свои поэты. Почему нам все время навязывают и навязывают?

– Какие это, например, у вас поэты?

– Например, Салех…

Девушка черными зрачками пожрала Логинова целиком. Ее ладони лежали на столе, короткие пальцы тихонечно выстукивали ритм. А Мирвайс молчал.

– Сын, ты мне нашего поэта назови тогда, чтобы вместо Пушкина. А то что ты за девушку спрятался… Это ее поэт, узбек Салех. Четкий исламист, кстати. Известная темная личность, и жена была украинка, принявшая ислам. Но это так, к слову. Поэт хороший, не хуже нашего Вознесенского.

Логинов, помимо воли, подсобрался и взял ироничный тон.

– Он великий поэт и великий политик… – продолжила Чолпон, но он перебил девушку уже грубо:

– Дочка, уберите пафос. Я к сыну обратился с вопросом.

Она побагровала в щеках и замолчала.

– Сын, кулак или кастет?

– Локоть. Случайно вышло. Мы просто пришли посмотреть.

– На что? Как Катя Балашова свергает Пушкина?

– Катя? Я не знал про Катю. Тут другое, отец. Мы решили закончить бакалавриат и уехать.

– Куда? Интересно.

– В Гонконг, учиться дальше, – снова вступила Чолпон.

– Гонконг? Мирвайс, а кто будет платить за учебу там? Дорого.

– Заработаем. Мы фирму открыли как раз сегодня. А потом пошли прогуляться с ребятами, потусоваться возле Пушкина.

– Ладно, с Гонконгом разберемся чуть позже. Сперва заработай… те. Сын, а с чего вы пошли к Пушкину? Ты тоже в чате антипушкинистов? Или она?

Мирвайс отвел глаза, зато Чолпон вспыхнула. «А она не умна, если мерить здешней мерой. Зла, решительна, настойчива, возможно, сообразительна, а не умна», – отметил Логинов.

– Да, у меня много друзей, очень много единомышленников. Мы, с Востока, держимся друг друга.

– А при чем тут Пушкин?

– При том, что у нас свои кумиры. Пушкин – ваш еврей, ваш масон. Он путаный, то тем, то этим… Как Высоцкий… – Тут девушка коротко задумалась, будто одернула себя. – Нет, это круто, что у русских есть свой поэт с большой буквы. Мотивирующий миф для русских. А у нас – свой Адам. Каждой общности нужен свой мотивирующий миф. Сто Адамов, которые доступны каждой из настоящих наций. А сотый станет сверхчеловеком. И это будет наш, тюркский первый Адам.

Логинов ощутил скачок давления. В висках застучало.

– Это вам преподают в РУДН?

– Коммон. Что вы. Наши преподы дальше теории Дарвина не заглядывали.

– Так, хватит. Что за чушь, Мирвайс? Ты что, тоже попал под обработку? Это же машина по переидентификации, я же этим сейчас занимаюсь. Давай, я тебя в нашу лабораторию возьму, вместе займемся повышением иммунитета сознания…

– А я говорила тебе, что он не поймет и будет тащить в ихнее болото! – теперь в сердцах выкрикнула узбечка. Клыки у нее маленькие и острые. Передние зубы крупные, белые, а эти – как гвоздики. Любопытно поглядеть на ее мать, на бабушку. Из рода грызунов?

– Не ихнее, а их, – поправил Логинов и, не дав Чолпон ответить, продолжил: – Что за фирма? Мог бы раньше рассказать.

– Прости, отец. Боялся сглаза. Мы будем гнать софту под заказы.

– Какого рода заказы? Есть направление?

Логинов видел, что сын петляет, увиливает от ответа. Характер Мирвайса был им изучен, проштудирован так, что ему представлялось, будто для него нет белых пятен. Сын в представлении отца мог схитрить, мог за-молчать, затереть что-то, для глаз и ушей отца не предназначенное. Но вот так, на прямой вопрос, темнить? Ах, узбечка, узбечка Чолпон… Ну, ничего…

– Деньги с зарубежных грантов собрались брать? Какие-нибудь пиратские ВПН мастерить? – ткнул он пальцем в небо. Мирвайс вздрогнул и опустил глаза, а Чолпон пригнула голову и искоса бросила на Логинова опасливый взгляд. Так хищник из породы кошачьих глядит на более крупного и опасного хищника.

– Ясно. Нет, ребята, так дело не пойдет. Ты, девушка, прекращай это, я не позволю, чтобы моего сына здесь за подрывную деятельность по законам военного времени – того, в расход.

– Мы все продумали, отец. Нам поможет дядя Чолпон, у него серьезный бизнес. А потом мы поженимся и поедем учиться в Гонконг, – собравшись с мужеством, прямо в лицо Владимиру заявил Мирвайс.

Это был сильный удар. Под дых. Логинов ощутил такую усталось, под тяжестью которой, кажется, может прогнуться рельс. Вот и проявилось то, что его беспокоило в сыне. По инерции Владимир поинтересовался, где у дяди бизнес. Оказалось, в России. Логинов хотел выдать саркастический и жестокий вердикт, но сдержал себя. На Востоке надо быть хитрым, а с Востоком – терпеливым. «Поглядим, что с этой Чолпон можно сделать. Что за дядя, какие у нее хвосты», – закусил он удила, готовый на самое нехорошее, неинтеллигентное. Встал и ушел, оставив Мирвайса переживать, а узбечку колдовать над ним, восстанавливать его собственное «Я», которое подавлено отцовским авторитетом. Завершилось, конечно, неистовым сексом, но Логинов к тому времени уже находился далеко. Да он и вообразить бы себе не мог, что может произвести на теле мужчины восточная искусительница мелкими остренькими клыками, если у нее есть цель…

Логинову очень хотелось поехать к Маше. Но в этом он увидел признание собственной уязвимости и даже слабости. Хотя и самоиронии хватило. Так и сказал себе – тоже мне Ахилл. Но вот он увидит там Катю и позавидует Балашовым. Как бы ни презирал он зависть, а позавидует. И – не поехал. Вместо этого он позвонил Громаде. А тот как будто ждал его звонка. «Приезжайте, Володя. У меня вечер свободен, сейчас вы мне важнее книги, – бестактно определил веса своего времени профессор, но сам спохватился, – мы сейчас друг другу важнее наших книг». И Логинов поехал на метро до «Проспекта Вернадского», к Громаде. Пассажиров вечером много, а в ту сторону – молодежь, молодежь, молодежь. Кто с роликами, кто – с самокатом, кто – со странной штукой, моноколесом. Инопланетяне. Старомодники тащат велосипеды. Одна парочка, два поджарых тонкошеих щетинистых либертерианца, загрузили тандем. Они показались Логинову старичками, но он сообразил, что втрое старше этих голубков… Логинов приблизился к «либертерианцам» и спросил, как им удается синхронно крутить педали. С расстановкой выговорил «педа… ли». Спросил просто так, потому что ответ знал, конечно. Они стушевались и потащили велик в другой угол. Молодежь оборачивалась, отвлекалась от своих гаджетов, пропускала. Тогда Логинов привязался к высокому, статному парню в большом блестящем желтом шлеме, владельцу желтого же моноколеса: «Дай прокатиться на твоей штуке». Парень невозмутимо бросил сквозь зубы короткую бесстрастную матерщинку с простым смыслом: «Головку расшибешь, дядя». «Ты на ней в Гонконг поедешь?» – не отстал Логинов, и ему полегчало. Парень отвернулся. Что отвлекаться на городского безумца? Но Логинов нарывался дальше. Он тихонько постучал костяшкой среднего пальца по шлему: «Эй, иноходец, на фронт не хочешь прокатиться?» Парень вскинулся, губы дрогнули, но, ничего не сказав, он отправился следом за тандемом, подальше от чудного и все-таки опасного соседства. Вокруг Логинова образовалось кольцо отчуждения. Ему стало еще легче. Подумалось: «Как вокруг России». То есть сама виновата? Он виноват? Нет. Но он помешал. Он – юродивый? Как бы не так, никакой он не божий человек, просто ему нехорошо, и он вымещает это «плохо» на других, на молодом, на подобии его Мирвайса. «Ты еще к вон той девочке привяжись, к киргизке, она тогда за Чолпон сойдет». Стоило ему так подумать, как киргизка заспешила к выходу…

Так, не получив по физиономии и сам никому из конфетных студентиков, спортивненьких и механических, как Гонконг, не смазав по губам, Логинов подошел к большому кирпичному сталинскому дому, в котором обосновался Громада. Люди для вечности строили хоромы вечные. Кто так сказал? Нынче такой дом сойдет за вечный храм. А люди, которые строили, сошли бы за людей? Смысл похода к Громаде, еще час тому назад казавшийся совершенно очевидным, рассеялся как дым, оставленный одной-единственной выкуренной сигаретой. Час назад Логинову было ясно, что вот-вот все свяжется в одну структуру, выстроится в одну четкую цепь – стоит только рассказать Громаде про то, как силы ада обрушают его связь с сыном. Ему вспомнилось, как двадцать лет назад, оказавшись в похожей ситуации, когда требовалось воссоздать многомерную действительность, исходя из возможностей одномерного видения, Андрей Андреевич Миронов, призвав на помощь все доступные ему потусторонние антимарксистские силы, сумел справиться с такой непосильной задачей, уцепившись за свой опыт. А опыт он уложил в несколько постулатов, один из которых, кажется, гласил, что ответ на вопрос, как восстановить, как дописать неполную картину, каждому дается в лицах, окружающих его. Значит, его, Логинова, ответ – это узбечка? Как сформулировала узбечка свою максиму? Мотивирующий миф? Для каждого – свой мотивирующий миф, свой кумир, свой Пушкин. И для каждого же – свой демотивирующий. Свой убийца Пушкина. Идеальная адская система управления микромирами. Мини-фашизмы, сотни, тысячи мини-фашизмов. Узбекский, казахский, московский, новгородский, кандагарский… А поскольку он не верит в ад и в рай, ему нужна формула адской машины, про которую упоминал покойный Кеглер. Эту формулу, собрав все части пазла вместе, они с Громадой вычислят окончательно и бесповоротно нынешней ночью, склонившись над столом. А, обретя формулу врага, уж как-нибудь пробьют лабораторию одоления этой машины, «мозгобойки». Так это увиделось Логинову, вышедшему из собственного дома. Логинов даже представил себе, как именно они с Громадой станут работать – именно так, как собирают пазлы или схемы чипов. Напишут на карточках титры событий и соберут из них такую схему, которая даст согласованные ответы на все вопросы. Он даже сунул в широкий карман своего свободного светлого пиджака пачку собственных визиток с названием фонда – чем не карточки… Но вот он у парадного подъезда, и – все растерял. Чушь, а не четкость. Мизер при пяти тузах. Подножка, подставленная хитрым подсознанием. Оно, его подсознание, все красиво выдумало про формулу, про карточки, про множество конструируемых мини-фашизмов, выстроило с одной целью – привести его к профессору, чтобы поделиться с чужим умным человеком большой заботой о сыне… и о Кате. Личным поделиться. Всего-то. А почему не с фонарным столбом?

Логинов уселся на скамейку, возле качелей, на новенькой детской площадке. Уперся ногами в тартан. В чем итог жизни? Друзей нет. Балашов – не в счет, поскольку в сосуде с этикеткой «Балашов» находится вещество, нынешний состав которого ему не известен. Жены нет. Маша – не жена. Она женщина, она – вещь в себе, она мама, но – не жена. Ему – не жена. Балашову она была женой, а ему она – мостик, связующий с жизнью. Сын? Он уплывает, даже не достигнув логиновской гавани. Было ошибкой увезти его сюда? Или нет? Или такому созданию, как его сын, вообще нигде нет места? Тому, у кого нет родины, нет места нигде? Нет, не точно. Бывают такие безродные, для которых как раз место – везде. Дело в том, какое это создание – Мирвайс. Честное, чистоплотное, деловое, даже не по годам рациональное в рамках своих представлений, и, увы для отца, совершенно лишенное уголька «русскости». А что есть «русскость?» Это способ, свойство естественным образом выходить за рамки своих представлений. Воля, которая настолько естественна, что не воспринимается таковой. Неужели «русскость» не передается по наследству, а прорастает из почвы пейзажа, и в этом – просчет Логинова-отца? Тогда никакое средство повысить иммунитет, никакая лаборатория не помогут. Земля будет временами трещать по швам, сколько ее ни скрепляй асфальтом…

Сердце Логинова томилось за сына. Уже оно, его сердце, готово было бы смириться с Гонконгом, с разлукой, с утратой той связи, которая тянулась через его мальчика к его матери, к памяти о ней и о собственной долгой жизни, похожей на бусы, где на леску нанизаны и подвиги, и долгие дороги, и красота абсолютная, алмазная, и твердые графитовые лифты в космосы земли, ведущие к красоте. Сердце томилось теперь именно за сына, потому что не верит отец в его Гонконг. И как быть? Отчего ему, его сердцу, понятнее, как быть с подростковой, взбалмошной, дурной и не своей Катей, чем с деловым, рациональным, уважительным Мирвайсом? С ней, по закону парадокса, наметилась гибкая, как леска, связь, а жесткую, казалось, незыблемую, стальную сцепку с Мирвайсом каким-то своим кайлом, предварительно обработав абсолютным холодом, азотом, расколола узбечка Чолпон. Трагедия, когда в один миг теряется подобие…

Мысли Логинова завертелись вокруг очень личного, как комарики над горячечным затылком. И жалили, жалили, жалили.

И тут его отвлек силуэт человека, который издалека, быстрым шагом приближался ко двору. Ошибки быть не могло. К Громаде уверенным шагом тренированного мужчины торопился Сербов.

Аркадий ни за что не покинул бы свои покои вечером по своей воле, если бы не жена. Вошедшее в моду выражение «она меня выбесила» точно описало бы то состояние, в которое его привели слова о том, что он якобы стал плохо слышать. Белая кость московская, мать ее. Откуда такое высокомерие? Он хорошо слышит… Даже слишком хорошо.

Сербов как раз вел разговор с Громадой, а говорить с этим ученым-переучеными резко мыслящим человеком ему непросто, это требует от него напряжения. Он опасается ляпнуть что-то глупое, показать себя профаном или пропустить нечто важное. Этот профессор мыслит так резко, как он умеет запустить кулак или ребро ладони… Да, Сербов вел разговор с профессором, и он не стал бы звонить тому ни за что, а вечером – и подавно, если бы на то не нашлось у него очень серьезной причины, если бы его профессиональный и гражданский, да-да, гражданский долг, долги, целых два долга, не потребовали совета именно резкого профессора. Даже не совета, совета мало – а прозрения. Сербову уже мерещилась связь между различными событиями, оставившими следы, ведущие в логово огромного заговора, но стоит ему приблизить глаз к следу, и он исчезает. Будто он из иной материи, с которой Аркадию Сербову еще не доводилось иметь дело… Это раздражало. Ему даже вспомнилась строфа, которую нередко произносила жена в кругу своих приятельниц и приятелей. С придыханием произносила: «Чтобы розовой крови связь, // Этих сухоньких трав звон, // Уворованная, нашлась»[172]. Не понимал он про сухонькие травы, а теперь понял, что худенькая связь крови – это то, чего он как раз не может обнаружить, выявить. Но наверняка сможет вычленить резкий профессор. И он в сердцах предложил Громаде приехать, черт с ним, с вечером. А про себя, конечно, подумал, что пусть задумается женщина о муже, когда обнаружит, что его нет. Да, так подумал Аркадий Сербов, в который раз позабыв простое, банальное правило, гласящее, что женщина не относится к собственным словам, произнесенным в ссоре с мужчиной, как к мыслям, она относится к ним как к почтальонам чувств. О почтальонах не думают, отправляя письма. Почтальоны разлетелись, и незачем их ждать обратно.

Итак, Аркадий шел к Громаде, а наткнулся на Логинова, который со скамеечки поднялся ему навстречу. Это было неприятно, ни к чему. Что он здесь потерял, почему он снова тут как тут, когда это он, Аркадий Сербов, должен с помощью резкого профессора вскрыть заговор на всю его глубину? Прежние подозрения в отношении парочки Логинов – Балашов поднялись в нем. Профессия Сербова исключала доверчивость, а такая роскошь, как полное доверие, непозволительна даже к самому себе, по крайней мере после открытия подсознания и возможности существования в одном и каждом субъекте нескольких сущностей. Раздерганный, Сербов даже не протянул Логинову руки. Тот не остался в долгу и убрал руки в карманы.

– К профессору на прием? – ехидно поинтересовался Владимир.

– А вы уже пролечились? – парировал Сербов.

Мужчины посмотрели друг на друга без приязни. Опыт, однако, обоим подсказал: либо нормальная ссора, либо лучше шуткой снять напряжение, иначе выйдет глупо, как в детсткой присказке про баранов, встретившихся на мосту. Первым среагировал Сербов:

– Сегодня был на дуэли Пушкина, пришел поделиться.

Логинов принял жест:

– Вот как? Все-таки Пушкин? А ты орал на Балашова… Я тоже здесь из-за Пушкина.

– А хамить мне не надо. Я был в обществе любителей Дантеса. Пошли тогда?

– Пошли. Я только подъехал. Или купить что-то горячительное, чтобы не с пустыми руками? У профессора может не оказаться.

– Он не произвел на меня впечатления аскета.

– Максимум, вино.

– Уверен, что есть коньяк, – возразил Сербов, уже готовый предложить пари, но передумал и согласился: – Вон «Лента», можем взять приличный виски.

Пошли в «Ленту», там снова поспорили, что взять и кто будет платить. Каждый настаивал на своем кошельке. В конце концов продавщица на кассе, юморная тетка из Приднестровья, предложила взять две бутылки, каждому по своей. Согласились. Спор успокоил обоих, точнее, выровнял. К Громаде заявились повеселевшими и на первый взгляд дружными. Тот встретил их на пороге, приложил палец к губам – жена плохо себя чувствует, дремлет – и через большую прихожую проводил в огромную гостиную. На столе – конфеты, чай и бутылка коньяка. Сербов с Логиновым переглянулись. Во взгляде Аркадия можно было узреть торжество победителя. Выставили по бутылке. Громада покачал головой и поразил фразой, которая никак не вязалась с его образом:

– Те, кто брезгует замечательными напитками, находится на низших ступенях цивилизации.

От неожиданности Сербов взял коньяк и стал изучать этикетку.

– Не утруждайтесь. Это не коньяк. Это калгановка, старый русский напиток. Ее мне выгоняют из корня калгана старообрядцы в храме на Белой площади, – пояснил Громада.

– Прямо в храме? – не сдержался Логинов.

– Пробовать будете? Калган бодрит, а у нас работа на всю ночь, или наша ставка – на прозрение, – словно прочитав недавние мысли Сербова, перескочил через иронию Логинова Андрон Владленович Громада, засучил рукава дорогой рубашки из атласной ткани и уверенным, привычным жестом раскупорил бутылку, разлил по рюмкам напиток.

Сербов с Логиновым следили за тем, как густая темная жидкость неспешно наполняет маленькие хрустальные бочонки. Владимир вспомнил о Миронове. Реинкарнация? Все, что угодно, можно спутать со всем, чем угодно, но слова про напитки и низшие ступени цивилизации не мог бы признести никто другой. Только полковник Миронов. Как же странно устроены особые точки сложных систем в пространстве комплексных величин! Они устроены по принципу подобия. Может быть, в этом подсказка к ответу, как устроено будущее, как организована та угроза, та «украинская воронка», в которую засасывает Володю Логинова и родину, на которую он вернулся и из которой, сам того не ведая, но повинуясь могучему афганскому инстинкту самосохранения, пытается выгрести его сын.

Логинов, забыв о приличиях, в одиночку выпил калгановки и высказал то, что воскресло в памяти – то, что он сам очень давно назвал мироновщиной.

– Мы в прошлый раз у Балашовой собирали пазл, и нам не хватило принципа сборки. Мы собирали пазл при заведомой нехватке картонок. А если узнать образ подобия, то все сможет стать проще…

– Что ты имеешь в виду, конкретнее?

Сербов тоже пригубил, а затем до дна выпил самогона.

– Конкретнее тебе сначала про подобие скажу, вас такому не учат.

– Он имеет в виду, что в малом мы можем увидеть весь образ замысла. Надо только сообразить или угадать, что взять за малое… Говорите, Володя, очень интересно, – подначил или поддержал Громада. Сам он калгановки даже не пригубил, но гостям обновил. И Логинова, с глубокой усталости духовной, настоящей, истинной усталости, от усталости одиночества – от такой усталости его прорвало.

– Надо увидеть, как и чего хочет больше всего враг. Мой покойный старший товарищ (произнеся это слово, Логинов сам чуть не поперхнулся, с каких пор он зачислил Миронова в свои товарищи?) всегда предлагал начинать с ближнего, с реальности, данной нам в ощущениях, и с ее связи с потусторонними антимарксистскими силами.

– То есть с Пушкина, так я понимаю?! Не ищи зайца в чаще, он на опушке сидит? – энергично перехватил его мысль Громада и… рассмеялся, потер руки.

– Возможно, – отчего-то смутился от такого заострения Логинов, хотя после того, как это было произнесено Громадой, самому стало очевидно, что иначе и понять-то его мысль было сегодня невозможно.

А Громада продолжил:

– То есть давайте выстроим образ мыследействия врага на примере, где мы многое знаем, а дальше экстраполируем на все, что происходило и происходит, так? И прокатаем уже прошлое обратной связью?

Сербов, казалось, еще сомневался, что все может разрешиться таким образом. Конечно, ем умешала мысль о том, как он стал бы прокатывать и закатывать эдакое своему начальству. К тому же его беспокоило, когда же резкий профессор вспомнит о том, что рюмки гостей опустели. Но и в нем затеплилась надежда, что с помощью Логинова, этого нахального европейца, который позволяет себе опрокинуть рюмку в одиночку, профессор нащупает хребет заговора… Было бы здорово, если бы ключиком стал именно Пушкин и Сербов «умыл» бы жену. Так что важнее, Пушкин или ужин, дорогая моя культурная столица?

Громада словно прочел мысли Сербова и обратился к Логинову:

– Метафизика вас, Володя, поддерживает. Пушкин поможет справиться с адом – это не просто символично, это сущностно верно. Если он – тот русский гений, которому было дано создавать высокосвязанные, цельные духовные сущности из простых слов, то способы разрушения его гения и цели его разрушения – это и есть способы и цели уничтожения русской гениальности. Вы так предлагаете посмотреть на течение вещей нашей истории?

Логинов кивнул. Возможно. Хотя так бы он не сформулировал. Ему проще про особые точки. Хотя сами слова про течение вещей истории ему пришлись по душе. Если они текут, то их нельзя подкрутить отверткой в прошлом так, как пытается сделать некто, пробравшись инструментом в облике узбечки к сознанию Мирвайса… Текущее как перекрутить? Только осушить до конца или хотя бы превратить в болото.

А Громада посерьезнел, отодвинул бутылки на самый край стола, так что тронь – рухнут на пол, и положил на столешницу широкий лист бумаги. «Пишем заново. Только про убийство Пушкина. Все, что имеем – пишем. Ищем сверхзадачу и сверхмеханизм. Потому что замысел убить Пушкина родится у того, кто смог возомнить себя сильнее Бога. Это не фраза. Это то, что я понял. Это механизм, который должен быть сильнее Бога. Это Великий инквизитор в квадрате. Все, что связано с вертикалью духа, переводится в плоскость, где предлагается плоская свобода. Плоскость свобод. Для движений по плоскости свобод требуется энергия. Это энергия расщепления. Вот и стихи пушкинские они дробят, дробят цельное на куски – я много в пабликах начитал этих антипушкинистов. Суть – в расщеплении, высвобождающем радикалы, в противовес созданию сущностей из слов».

– Это есть, но это самый нижний слой. Паблики – это туфта, прикрытие. Тут другое – они создали закрытые чаты по всей России и шире, и все по разным профилям, и умеют там реально дрессировать бультерьеров. Сейчас дали фас на Пушкина. Для проверки вроде безобидная дурь. И для отчетности, мы такие штуки проходили. Но завтра – на другого будет фас, – возразил Сербов.

– Вот, записываем. Заносим в лист ожиданий. Отлично, Аркадий, отлично.

И Громада подробно заново расспросил Сербова, что там он и его ребята обнаружили, а Логинова – о Кате. Его жесткий карандаш уверенно и свободно бегал по мелованному листу, а иногда взметался вверх, к уху, и замирал там в ожидании следующего порыва мысли. Логинову нравилось то, как это происходит. Ему нравился Громада. Парадокс – он напоминал ему Мирнова, и это тоже нравилось, хотя он до сих пор помнит свое брезгливое чувство к Миронову. Разные отношения, а мера – одна.

Логинов взял и себе лист, стал записывать. Тогда его примеру последовал Сербов, хотя он был далек от восхищения тем, что происходит, а, главное, как происходит. Громада стал требовательным и резким. Он побуждал то одного, то другого вспоминать и как можно точнее передавать вспомненное. Обращался уже, как привык со студентами и с сотрудниками. Сербову стало казаться, что хозяин наседает именно на него. «Аркадий, давайте, точнее. Откуда вы вообще узнали про группы? Что вам известно про Крамаря? А есть связь с неким Укром? Предполагаете? Или знаете? Предположения откладываем, а собираем только факты памяти… Нет, давайте-ка только по Пушкину и только по двум точкам входа – по ВПН и по Одноглазому из Берлина». Громада словно знал, что Сербов что-то утаил в тот раз. Неужели Громаде невдомек, что он имеет дело с сотрудником секретной службы, а не с капризной девицей, и выдать все, что ему известно от эстонца, – это грубое нарушение инструкций, а то и должностное преступление… Нет, конечно, все они делятся и выдают, иначе – крест на работе, но профессор, имейте уважение!

Громада почувствовал, что добрался до гранитного пласта, и перекинулся на Логинова. Теперь он требовал, чтобы Володя, заговоривший было о сыне, вспомнил разговор от «а» до «я».

– Володя, что вы как неродной! А то у воды, да без воды! Давайте, все надо клещами из вас тянуть… – уже забыв про самочувствие и сон жены, громко, резко восклицал Андрон Владленович. – Дословно, что говорили вы, что говорил сын, что говорила ваша Венера о Пушкине?

И Логинов слушался его. Он повторял, уточнял, тер лоб, жал себе мочку уха, косился на емкость с калгановкой, словно ища в ней защиты, вдавливал большой палец в точку хегу, взбадривая память. Наконец, при третьем проходе, его узбечка, его персонаж, произнесла фразу про сто Адамов, которые стали или станут доступны каждой из настоящих наций, а сотый будет сверхчеловеком.

– Стоп! Вот уж точно, у Бога чудес много! – перебил Логинова Громада и немилосердно хлопнул в ладоши. – Еще раз. «Сто Адамов», вы сказали? Сто первый Адам? Вы слышали о книге из ста глав? Нет? Да, так и называется: «Книга из ста глав». Имя автора неизвестно, но рукопись сохранилась. Ее относят к шестнадцатому веку. Автор провозгласил, что Адам был немцем. Эту книгу идеологи нацизма поднимали на свои щиты. А теперь внимание, sic! Три года назад на онлайн-конференции Аллен Хьюст из колледжа «Винсент» проговорился, что его британские коллеги продают некий проект «ста Адамов» по всему миру, от Украины до Африки. Хьюст левый, он в сердцах и в порядке критики глобализма об этом заговорил, но тут же возник сбой интернета, и он исчез из эфира. Я тогда спорил с одним нахальным французом, учеником Броделя. Собственно, какой он ученик, он эпигон, а сам Бродель…

– Андрон Владленович, давайте сами ближе к Адаму…

– Да, пожалуй. Зря спорил. Надо было на отключение Хьюста обратить внимание. Организаторами конференции были англичане. Что-то тут заложено, но что? Понятно и так, что удар в Пушкина – это проба адской машины, которая создана, чтобы не просто уничтожить русские коды, но перекодировать, переидентифицировать, перевербовать. Балашов говорил, что на семинаре в Берлине, который проводил Одноглазый, были по большей части именно русские айтишники… Но что нам это дает конкретно? Или мы тянем пустышку? То, что Пушкина убивают руками новых нацистов, за которыми стоят британцы и их технологи, – это общее рассуждение, которое можно засунуть себе, извините, в зад…

Последнее высказывание, столь неожиданное из уст интеллигентного ученого, Сербову пришлось по душе, он почувствовал себя в своей тарелке.

– Могу? – Он указал на калгановку. Профессор пододвинул бутыль. Аркадий налил себе и, не спрашивая, налил Логинову. Затем он быстро, даже поспешно, как будто профессор мог передумать, выпил до дна и так же быстро решился приоткрыть ту папочку, в которой хранил сведения от агента-эстонца. Про тех самых семинаристов в Берлине, которые у некоего Укра учились воздействовать на чужие мозги, и которые тоже упоминали методичку то ли про Адама, то ли про Адамов. – Мне нашептал ангел во сне, что Адам – это как раз про сознание, мозги, вот это все мутилово датесовское, и про то, что Владимир называет мозгобойкой. А дальше – судить Россию, не русских. Этим проектом занимается суперпрошитый Укр, а Крамарь – под ним, или как-то так. Но я этого вам не говорил. Ладно, проехали. Зато можно с высокой мерой уверенности предполагать, что Одноглазый Яго Балашова и Укр – это одно лицо.

– Но тогда выходит полная бредятина – что Дантес каким-то боком нужен афганцам. Посмотрите! – И Логинов предъявил картинку, где две разные фигуры были стянуты, сведены одной вершиной. «Вот это – берлинская линия, а это – афганская». И это – бред. Зачем афганцам Дантес? Мы сами привели себя к противоречию. Это – тупик.

Сербов готов был согласиться с доводом, но ему было неприятно просто признать правоту за этим иностранцем. И он нашел другой ход.

– Вся цепочки к Яго пошла от вашего писателя. Хорошо, допустим, он – не фантазер, хотя вы же сами, Андрон Владленович, упомянули гипноз… Но допустим. Все равно связка с афганцами – это ему напел совершенно непонятный персонаж, немец к тому же, враг. Так что это даже хорошо, что мы уперлись в противоречие. Нас путает бес.

И Аркадий с вызовом глянул на Логинова. Тот, однако, не готов был сдаться.

– Если бы нас путал враг, то вряд ли выбрал бы Игоря в качестве канала. Так ведь это у вас называется? Канал? Нет, только если немец – не враг, он найдет вот такого, неформального. Что мы знаем более-менее достоверно – это что он связан с Афганистаном. Ну, зачем бесу нас путать так сложно? Нет, я бы продолжил исходить из доверия и провериться еще раз.

Сербов хотел возразить, что никто и никогда среди профессионалов не исходит из доверия, но Владимир его аргумент предугадал и упредил:

– Не надо про практику как критерий истины. Вашу практику мы видели, вон мы уже в Киеве, цветы принимаем от счастливых освобожденных хохлов… Нет, тот самый Миронов Андрей Андреич действовал именно так, и задача не детская была решена. Кстати, не без участия того самого Балашова Игоря Валентиновича.

– Ты еще про времена покорения Крыма вспомни… – огрызнулся Сербов. Ему еще дедушкой Мироновым попрекните…

А Громада слушал и улыбался.

– А что вы посмеиваетесь? Тратим зря время?

– Ничего подобного, молодые люди. Я не вижу в противоречии нелепости и тупика. Противоречие – это ступень к познанию истины. В чем суть «ста Адамов»? Суть – в создании мифов, раскалывающих общности на фаши. Но зачем? Встанем на место игрока. Ему зачем это? Просто разъять и разрушить?

– Да, разделять и властвовать. Классика. Ничто не ново под луной.

– Так, да не так, Аркадий. Это если бы ваш ангел нашептал про супостата, что он Брит. А этот – Укр. Я уверен, что Укру необходимо жизненное пространство и свобода даже от Брита. Так он устроен. Это хуторянин, увидевший себя центром мироздания. Я предположу, что он задумал воссоздать нового ария и заселить им огромную территорию. Анти-СССР. Но европейцы ему этого не дозволят, для них Укр – биомеханизм, низшая раса. И Укр это знает. Я бы тогда на его месте поискал союз, так сказать, брак с пассионариями в Азии. С теми, кто не проклинает Гитлера. Таких много в Иране, таких много в Афганистане. Афганистан – для этого крайне удобен, как расстроенное государство. А если это наложить на идеологию Укра – то, что Игорь нам описал про Смерть, и то, что мы знаем об оккультизме «Азова», то альянс вполне согласован. Сотый Адам – это вполне может быть синтез Смертников.

– Анти-СССР и «Велаята Хорасан?» – предположил Логинов.

– А почему нет? Вы гений, – поощрил Володю профессор. – Знаете, что это подтверждает? Вспомните, со слов Игоря, что немец говорил об оружии?

– Что? Что это технология, простая, как кубик Рубика, и эффективная, как реакция полураспада. Так он говорил.

– Вы молодец, Володя! Ключевое слово – «Рубик». Вы поняли?

– Нет, – хором ответили Логинов с Сербовым.

– Не важно. Вспомните, что представляет собой кубик Рубика, змейка Рубика, шарик Рубика. Принцип один. Если вы владеете технологией сборки, то можете собрать желаемый рисунок. То есть это сборка, а не разборка.

– Термояд вместо полураспада?

– И, если следуя Вашей первой лемме, искать подобие возле Пушкина, то посмотрите, они ведь не просто создают антифейки и «дантесовские» мемы, а конструируют «дантесов» самыми разными манипуляциями кубика… Я сейчас принесу компьютер, и кое-что мы проверим. Это будет третье применение вашей леммы, Володя. Знаете, что вы упустили? Мы упустили? Система на то и называется системой, что она превосходит сумму своих составляющих. Чтобы убить Пушкина, они должны были создать систему, своего Великого инквизитора. Система основана на антиидее добру, красоте, народности, чему там еще? На антиидее Богу. Это не просто искусственный интеллект. Мне уже хорошо понятно, как может действовать их мозгобойка, ее принцип Дантеса, и ее принцип Рубика. Да, это не ядерная, а термоядерная энергия синтеза радикалов, вместо пушкинского открытия сущностей. Полет Валькирий по плоскости свобод.

– Муха между двумя стеклами окна, – предложил Логинов чужой образ.

– Это как раз понятно. Пока не понятно, в чем антиидея и кто антибог. Давайте вот как поступим. Балашов упомянул, что Одноглазый представляет некую структуру, «Глобаль Тор». Вы, Аркадий, ее изучили?

Нет, до «Глобаль Тор» у Сербова руки не добрались.

– И я упустил. А вы, Володя?

– Нет, вообще не вспоминал.

– Значит, сейчас – самое время. За работу. Я принесу два ноута, а сам возьму планшет. Поищем в шесть глаз, что в чреве циклопа.

Прошли пятнадцать минут, и профессор нашел сайт того самого «Глобаль Тор». Он исполнен на немецком и на английском языках. Затем пошла работа. Логинов взялся за немецкий, Громада с Сербовым – за английскую версию. Последний – с грехом пополам, конечно. Подзабыл, чему учили. Все, на что каждый обращал внимание как на мало-мальски интересное, заносилось каждым на бумагу. К счастью, на сайте документов было немного – два меморандума, один стостраничный, второй, погуманнее, то есть в десять раз поменьше, и с десяток небольших статей, больше напоминающих рекламу того или иного продукта – в основном это были средства слежения, компьютерные прилады, предназначенные для наведения ударных беспилотников и обладающие, согласно описанию, признаками высокого искусственного интеллекта. Роевого интеллекта. Эти рекламки вычитывать поручили Сербову как наимение сильному в языках. Логинову достался десятистраничный меморандум, озаглавленный с вызовом: «Почему мы побеждали и почему мы победим». А Громада, умеющий читать очень быстро и эффективно, принял на себя большой меморандум. «Вечная война». Он читал, раскачиваясь, как береза на сильном ветру, и попутно, не глядя на бумагу, делал пометки. Чтение он закончил первым.

– Что у вас?

– Уже сто страниц освоили?

– Конечно. Скорочтение – мое оружие.

– И что пишут? – поинтересовался Сербов.

– Я прочел, и вот что думаю – война все-таки нужна, чтобы мира захотелось больше, чем хлеба.

– Это как раз был посыл нашего Смертника. Так, по крайней мере, считал Балашов. Впрочем, не нынешний Балашов, а тот, прежний. Но здесь-то вы что увидели?

– Здесь? Да, конечно… Близко лежало, да долго тянуться. Здесь много взято из МакКиндера, и из теорий Краснера – Паскуале. Описаны слабости русской и китайской систем, от семидесятых до наших дней. Я бы определил этот «Глобаль Тор» как ЧВК нового типа. Идеологическая ЧВК. Серьезный тезис у них – что русские обречены на поражение, потому что они медлительны, они мыслят аналогово, их военнные системы и мышление – принципиально отсталое. Оно аналоговое, против быстрого цифрового искусственного интеллекта, посаженного на мощнейшие компьютеры и на массовое производство суперчипов, не имеет шансов эпоху, когда армии движимы мгновенными решениями беспроигрышного ума. Эти парни прут уверенно, а мы все никак не спроектируем русскую цельность… Не знаю еще, такая война нас подвигнет к новой цельности?

На лицо рассказчика легла забота, он смолк.

Логинов оторвался от своего гаджета:

– У меня есть кое-что. У меня – про Афганистан.

– О, давайте, Володя. Давайте. Ум – хорошо, а два – лучше. Мы – как грибники в лесу. Кому повезет, найдет подосиновик или белый. У меня пока моховики и лисички.

– Хорошо бы, грибники, а не саперы, – подал голос Сербов. Он неимоверно устал, через слово приходилось залезать в словарь, но, стиснув зубы, полз вперед, как когда-то на тренировках.

– Так я говорю, или тебе анекдот про сапера и десантника напомнить?

– Знаю анекдот, у него борода седее твоей гривы.

– Говорите, Володя, не разменивайтесь на анекдоты. Анекдоты были спасательными кругами при Брежневе, а сейчас они – оружие врага. Британцы специально изучали нашу систему составления анекдотов, какие заходят, какие – нет, и почему, и…

Тут Громада снова пустился в дебри объяснений, как действуют анекдоты-вирусы, но Логинов спас ситуацию. Перетерпев пару минут, толком не вслушиваясь в теории, а дочитав меморандум, он наконец напомнил: «Андрон Владленович, может, про афганцев?»

Громада осекся. «Да, Володя, говорите. Хотя…»

Логинов не стал дожидаться «хотя» и рассказал, что в его тексте автор из «Глобаль Тор» сравнил нынешних украинцев с моджахедами Афганистана, которые не просто прогнали русских, но создали новый тип отношений – сетевой интернационал. «Украинцы не просто снова выгонят русских и снесут их государство. Украинцы поднимут сетевой интернационал на новый, окончательный уровень, воспользовавшись опытом и кровью моджахедов».

Профессор аж взвился:

– Ох, это многое, это многое… Вы срезали самый настоящий белый гриб. А у вас что, Аркадий?

– А у меня – ничего особенного. Чистый бизнес на крови. Ребята сидят на высоких технологиях и торгуют спецтехникой. И, кстати, не брезгуют криптой. Предлагают спецкурсы, обещают собственную криптовалюту, которая будет производиться под специальные задачи. Еще предлагают компьютерные игры высокого уровня, тоже под задачи, стратегические игры, идеологические организационные игры, системы ИИ. Молодцы. Я бы нашим посоветовал у них накупить этого всякого барахла.

– Прямо так написано – организационные идеологические? – уточнил Громада.

– Да.

– Впервые встречаю. Интересно. Есть описания?

Сербов развернул экран. Мол, вот, разбирайтесь сами. Громада подошел поближе, подтянулся и Логинов, заглянул через профессорское плечо. Так, по инерции, без интереса.

– Это не описание. Ерунда. Они как китайцы, сердцевину метода не выдают.

Он утратил интерес к предмету и отвернулся. Логинов тоже было оставил мыслью экран. Но что-то зацепило его там, и он пробормотал под нос, но обратившись к Сербову:

– А как оно, это все, называется, с организационно-идеологическими? Там заголовок мелькнул.

Аркадий вернул картинку и ахнул. Заголовок гласил: «Сто первый Адам». Сербов по привычке посмотрел на дату обновления. Накануне. Он с изумлением взглянул на Логинова.

Когда это открытие дошло до Громады, тот, поразмыслив, внес предложение хуралу:

– Володя, чтобы окончательно изучить Вашу гениальную лемму на прочность, знаете что нужно сделать? Нужно попросить балашовского немца узнать, не было ли у тех афганцев ваших методички какой-нибудь, тоже про Адама? Это было бы доказательство всеобщей связи, так сказать, высшая индукция. Для вашего, кстати, начальства улика, вещественнее не придумать.

Сербов ёрнически расхохотался:

– Вы совсем не представляете себе моих начальников.

– И слава богу, – бросил Логинов.

– И ты не представляешь. Мне год писать и еще год отписываться, чтобы получить добро на контакт с балашовским мутным немцем.

– А мы не тебя просим. Мы Балашова попросим, – возразил Владимир. – Ты же в нашем лице обрел бесплатную собственную мини-разведку и мини-аналитическое бюро в одной точке. Пользуйся, пока не отлучили.

– Смотри, как бы нас всех не отключили. Ты не допускаешь, что нами как раз балашовский немец, или сам Балашов, или ты сам, манипулируешь? Ведете нас к ложной угрозе, побуждаете к вынужденному действию. Рассказать вам, как это бывает и как это делается? Или ты с технологиями знаком? Знаком? Тогда еще подозрительнее может показаться наша замуть.

– А убийство Пушкина и убийство Кеглера – тоже замуть? Сложная комбинация? – набычился Логинов, но Громада прервал спор, который, вспыхнув, вот-вот перерос бы в ссору.

– Так, я суммирую и интегрирую то, чего мы достигли. Мало прокукарекать, надо рассвет накликать. Вам, Аркадий, я рекомендую еще рюмочку калгановки. А вам, Володя, я принесу немного хорошего виски. Достигли мы многого. Ваша интуиция и логика нам сослужили величайшую службу, осталось уговорить Игоря Валентиновича связаться с немцем и очень аккуратно объяснить ему задачу. Как вы это называете, Аркадий? Легендировать? Залегендируем сообща. Теперь суть – имеется глобальный замысел, он простирается от убийства в нас Пушкина, до уничтожения нас как народа, государства, цивилизации и идеи. Этот замысел, что мы с вами сейчас доказали с интуитивной бесспорностью, существует под одной крышей, условно нами идентифицированной как «Глобаль Тор». Для осуществления замысла созданы несколько локальных планов и сложный адский механизм, в котором используются технологии цивилизационной перевербовки, воздействия на сознание, определенные методички, среди которых – старая нацистская бомба про Адама, видимо, в британском современном исполнении – этим мы займемся, это мне тематика знакомая, – и технические ноу-хау взаимодействия ИИ – человек. А человек там – самое дерьмо, простите. Человек там – это идеолог нового ада. Он проектирует новых чертей. Тут еще думать и думать, но вырисовывается гомункулус. Гомункулус на термоядерной энергии, полученной от сборки различных радикалов, высвобожденных после убийства Пушкина. Я понятно излагаю? Новый террорист-герой. Укромоджахед.

– Снова Смертник. Вот это было бы замыкание леммы, – задумчиво, о своем, произнес Логинов, но Громада отреагировал живо. Он подскочил к Владимиру и с силой опустил крепкую ладонь на плечо.

– Не для вас, Володя, не для вас замыкание. Вам еще сына из Гонконга возвращать. А для Балашова – да, замкнется. Замкнется. Хилый котейка один раз да куснет…

– Предположим, что так и есть. Предположим, мы даже раскроем замысел провокации. И что нам делать? С такими предположениями меня просто отправят куда-нибудь в Хакасию или на Камчатку, – подвел и свой итог Сербов. – Без железного факта это все – вода. Как организована преступная террористическая группа? Где и когда готовится конкретное действие или последовательность действий? Кто источники информации? Где независимое подтверждение? Да как устроена эта чертова мозгобойка, наконец? Ничего мы не достигли пока.

Громада задумался ненадолго:

– Вода, говорите? А, пожалуй, вы правы. Стойте, стойте, почему нет? Да, они попытаются взорвать Керченский мост! А потом имитируют нашу русскую месть.

– Ядерный удар? – предположил Логинов, подхвативший волну рассуждения. Такое бывает, эффект когерентности мышлений. Калгановка поспособствовала.

– Да, именно так. Вот это будет точка запуска «Русского Нюрнберга». Это станет нашей рабочей версией, Аркадий. Именно ядерный, ядерный Армагеддон… – Громада принялся ходить вокруг стола, то и дело меняя направление движения.

Да. Все сходится, все бьется, одно с другим и с третьим. Ядерный Армагедон – это триггер к взрыву всей прежней антропологии и запуску посткультуры и конструирования, нет, и масштабирования новых типов недочеловеков. Сто Адамов. Смертник им нужен для того, чтобы в конструкции начисто избежать жажды уподобиться создателю, богу, избежать веры видеть в содержании жизни задачу осуществления вечной жизненности. Ужас низведет до нуля любой иммунитет к воздействию ересей, и тогда они займутся осуществлением своего замысла на практике. Все верно…

– Вы верующий? – вдруг вырвалось у Логинова. Сербов встрепенулся и с интересом посмотрел на хозяина. Рука непроизвольно потянулась к собственному крестику, что на груди.

Громада замер и одарил Логинова сердитым, даже яростным взглядом.

– Я нахожусь вне конфессий и поклонений. Но я не могу не признавать научного факта, что вера в жизнь, продолженную за границы «сегодня» и «смерть», – это основа обществ, культур и свобод наших цивилизаций. Все дозволено тому, кто не видит возможности для вечной жизни. Но есть другая сторона, Володя. Уж вы с Вашей биографией, вашими леммами и с вашим другом-писателем сможете понять то, что я сейчас выскажу. Прийти к цивилизации жизни, не взяв с собой Смертника, не удастся, тут отрицание отрицания не сработает, тут скорее русская правда, но это ваш Балашов знает, что такое… Это и есть Пушкин, окропление живой и мертвой водой. А за принципом «все дозволено» стоит финансовый спекулятивный капитал. Ему нужно торговать «воздухом», а теперь даже не «воздухом», а тем, что они назовут «воздухом». Но когда им удастся перейти к пост-культуре, они смогут не называть, а назначать «воздухом» то, что сочтут нужным, и свободой назначать то, что сочтут нужным, потому что у них будет электрод, вживленный в мозг массы существ, убежденных в том, что они – свободны.

– Андрон Владленович, это уже конспирология. Давайте вернемся к практике, – предложил Сербов. Он, видимо, ожидал другого ответа.

– Уж извините меня, Аркадий, это ваше ведомство только конспирологией и занимается. Иначе как объяснить провал нашего наступления на Киев и Харьков? Я, что ли, сообщал наверх, что стоит нам зайти, как украинские народные массы и элиты бросятся нам в объятия? Не я. И не он, – этот грозный Громада указал на Логинова. – А тут – не конспирология, Аркадий, а самая основа понимания любого факта. В основе всего лежит философский камень, это – практика и есть. Хотя науку можно поверять тем, что вы назвали железом факта. Вы можете заслать агента к этому Ханани? – огорошил Сербова Громада. – К Одноглазому – сможете? К Володиным знакомым террористам – сможете? Это ход практический.

Сербов покачал тяжелой, утомленной головой. Ну как такой резкий, такой умный и даже гениальный человек может не понимать простых законов бюрократии? Как он может задавать такие наивнейшие вопросы? Ну не в детской же игре, не в садике, ей-богу… Одно слово – профессор. Чего же тогда требовать от собственной жены…

Но у Громады имелся свой ход:

– Понимаю. Это – как если бы мне предложили убедить Академию наук направить моих студентов читать курсы по войнам сознания в их академические институты. Пустые затраты сил и молекул времени. Но тогда мы может поступить иначе. У нас есть живой Балашов. Надо на него выманивать настоящего врага, через него же аккуратно давая врагу знать, что мы не знаем, но скоро узнаем… Прямой напорется, а кривой протиснется.

Сербова предложение заинтересовало. Что-то в этом есть… И словечко ему понравилось – протиснется… Но тут взвился Логинов: «Мало вам, что его уже пытались убить? Причем не в первый раз, и двадцать лет назад такой фокус нам дорого обошелся. Андрон Владленович, тут наука закончилась, тут жизнь и, кстати, смерть. Стоп, профессор, это граница. Балашов вам не котейка». Однако Громада не остался в долгу. Он надвинулся на Логинова, лицо побелело. Пальцы сжались в крепкие еще кулаки:

– А что вы хотите? Страна воюет, солдаты гибнут, и генералы гибнут. Мы тоже должны жизнями отвечать за собственные мысли, потому что они – оружие в той войне, существование которой никак не желают признать наши академики. Вы же хотите лабораторию антивирусов? Вот это – цена, и это – свобода. Вы можете подобраться к этому Яго, к персонифицированному злу, и его убить? Это было бы логично, если исходить из Ваших лемм, так ведь? Но вы же не сможете… Даже агентов к нему подослать, оказывается – непосильная задача. Значит, наша жизнь – это единственный материальный капитал, который мы можем отдать в залог нашей свободы предложить свой путь спасения…

– Вы хотите сказать, свой вариант? Это ведь только вариант? Нет ли тут подмены гордыней свободы?

– У меня – нет. Вариант – это для того, кто будет решать. А для меня – это путь. Иначе нет смысла тратить капитал. Ад проще рая, Володя. А рай – он сложностнее ада.

Громада снова пришел в движение вокруг стола, кулаки разжались. Сербов налил себе настойки. Выдохнул с облегчением – появилась хоть какая-то ясность мысли и действия. Мыследействия?

– Жизнестнее?

Хозяин пропустил вопрос мимо ушей.

– Это мы с вами, Володя, будем подставляться. А Вашего товарища им как раз трогать снова будет не резон, потому что он будет их источником знаний о нас. Он – нить к нам. Так вас устраивает?

Сербов с удивлением и с сожалением глядел на профессора. Русскую профессуру он явно недооценил, от нее можно ожидать еще каких фокусов! И держаться бы от нее подальше, да больно трудно с собственными генералами родине служить, приходится вот так выкручиваться. Нет, проще было бы на фронт. Но он не может отказать Громаде в признании одного факта. Он – посмелее иных генералов будет. А это – даже не уважуха, это – не респект, это – уважение.

Сербов выпил, снова выдохнул и обратился к обоим:

– Меня не светите, будьте добры. А то приедут такие умники от моих начальников, что ваши супостаты Одноглазые детьми покажутся. Они-то мозги промоют без всяких адских мозгобоек, и все на этом закончится. И варианты, и путь. Ауфвидерзеен.

За ерническим тоном, которым Сербов сформулировал просьбу, скрывалось восхищение. Вспомнилось коротенькое свидание с дедом. Дед, тяжело раненный на финской, ему, уже не маленькому, сказал так – ты парень смышленый, внук, и ты русский. Это у нас опасная смесь. Помни, если исчерпаешь слова, чтобы убедить себя, как мы еще держимся и не погибли, то не упади духом. Россия не благодаря, а вопреки есть. Только Божьим промыслом. Бог шлет ей спасение, когда спасения нет. Аркадий тогда и не согласился с дедом, и не знал, что тот всего лишь переиначил известную фразу. А, может статься, сам к такому пришел… Как бы то ни было, сейчас Сербов глядел на Громаду, и ему вспомнился именно дед. Что, если вот этот резкий гений – то спасение и есть? Горькое восхищение… Не оттого горькое, что Громада, а не генералы, способен выдохнуть из себя чудо, а оттого, что сам Аркадий Сербов чувствует себя так, словно он не успел на самолет и уже никогда не попадет в тот город, куда необходимо попасть. Туда только те самолеты летят, где посадочный талон – та самая «худенькой крови связь». А поездом уже не добраться… Или так: как будто его, вроде бы отличника, перевели в другую школу, а в ней задают только задачи повышенной сложности, и ему не потянуть. Проще – сдаться! Вот такая ужасная, такая горькая мысль. Не отступить, а именно сдаться. Пусть враг подскажет, как жить по его правилам. Но – поздно, уже и сдаться нельзя. Это он осознает. Нет, проще было бы на фронт.

– То есть ты с нами, но в засадном полку. Мы таскаем угли, ты оформляешь факты. В итоге ты раскрываешь заговор, хватаешь беса за бороду, и – в дамки. И пробиваешь лабораторию, – по-своему истолковал слова Сербова Логинов. Его самого Громада, пожалуй, убедил. Жизнью проверено – ничего не выходит, если ты не подставляешься сам… Осталось разобраться с тем, как Громада и вся эта байда помогут возвратить Мирвайса…

Два мужчины вышли глубокой ночью из подъезда большого кирпичного дома. Прошел сильный дождь, и пахло особенной московской пылью, прибитой к мокрой земле. Двор был хорошо освещен, Москва все еще не жалела денег на огни большого города и не боялась налетов вражеской авиации. Один из мужчин сразу сел в подлетевшее желтое такси и уехал. Второй устроился на скамейке, подложив пакет, всегда имевшийся наготове в кармане куртки. Женщина, страдающая бессонницей, долго наблюдала за этим мужчиной из окна квартиры на третьем этаже. Женщина жила одиноко, и в фигуре мужчины, сидевшего с прямой спиной, вытянувшего длинные ноги перед собой, а руками уперевшегося в гладь полированной скамьи, она выдумала родственную душу. Длинные волосы то серебрились, то золотились в переменчивом свете фонарей. «Что у тебя на уме, что на сердце?» – вела с незнакомцем свой диалог женщина. Она уже облокотилась на прохладный, старорежимный каменный подоконник, локоном коснулась стекла и одернула его, закинула назад. «Ушел от женщины в переживаниях? Поссорился? Что еще может выгнать такого господина в ночь? Я бы не выгнала…» Женщина воображала себе различные сюжеты, но не угадала ни с одним из них. Хотя могла бы. Единственный ее сын сразу после начала войны, еще в марте, сбежал в Грузию и пишет оттуда. Пишет изредка. Он сердит на нее. Почему она отказалась продать квартиру и ехать с ним? Или хотя бы помочь ему деньгами! У нее же есть дача на Истре, мало ей, вдове известного ученого, дочери крупного советского инженера… А она не согласилась. Не из-за денег, не из-за квартиры, а из-за чего-то совсем другого. Если бы из-за денег, сын бы понял. А это другое – нет. Вот об этом-то другом, только по-своему, думал сердцем и натруженным позвоночником, всем существом своим думал мужчина под ее окном. Он думал о Громаде. Вот так просто – свобода – это правильно распорядиться своей жизнью? Получить на это полномочия? Заманчиво, хотя сомнительно… А еще он думал о войне. О том, что так и не задал профессору важнейший вопрос: «А сдюжим?» Важнейший вопрос, который нельзя задавать ни профессору, ни генералиссимусу. Только самому себе…

В ту ночь Логинов не вернулся ни к Войтовичам, ни домой. Он поступил по-европейски, заселился в гостиницу. В баре еще гуляли, рыжая полногрудая тетя одна отплясывала танец, напоминавший вальс. Увидев Логинова, она качнула бедрами, словно призвав его в партнеры. Он прикрыл глаза и проследовал мимо нее. Обосновавшись в скромном номере, он первым делом принял душ, затем улегся в кровать, но не заснул, а взялся за письма. Первое – Балашову, как договорились с Громадой. Но было и второе. Он вспомнил о своем единственном друге, Кериме Курое.

Усталость сняло как рукой, и осозналось, что ушло, отпустило его тяжелое чувство собственной вторичности в происходящем вокруг. Вторичность во время войны не равна ли трусости? Лаборатория, мемы, иммунитет, логиновские леммы – все это прекрасно, все нужно, но все – для какого-то завтрашнего дня. А его может даже не наступить. Для дня сегодняшнего надо, по-хорошему, пойти в военкомат, приобрести за свой кошт броник, шлем, берцы получше – и вперед, туда, где плавится сталь. На Донбасс. И никакой Мирвайс с его Гонконгом – не открепление от исполнения долга. Вопрос Громады, обращенный в самое солнышко – а сможешь убить Яго? – удвоил, утроил тяжесть. Но вот гостиница, запах крахмально-чистой простыни, дыхание умытого города сквозь приокрытое окно, свежесть. Он лежит, вытянув ноги, руки по швам, солдатиком, прикрыл веки и вспоминает аул, поединок с Горцем, короткий яростный бой с американцами, Афганистан как неповторимую первичность собственного бытия, осуществления в особой точке истории и жизни. Тогда вершился день сегодняшний – каким он был когда-то. А нынче, здесь и сейчас, только что, он обратился с просьбой к афганцу, к тому другу из прошлого, который вместе с Мироновым в те бодрые года связал его с первичностью бытия. А нынче? Нынче он просит о таком пустячке – не сумеет ли полковник оказать небольшую услугу – на величайшем рынке базарных новостей, коим распоряжается афганская диаспора, выяснить, как сложилась судьба тех давних фрехенских знакомых[173], встреча с которыми обеспечила и Логинову, и Миронову, и самому Курою самые что ни на есть живые приключения и первичные переживания… Верно ли, что они снова вернулись в Афганистан? Логинов, опытный, битый, намозоливший собственную мудрость, уже был уверен – такая просьба должна стать возвращением к первичности, к первичному риску. Ответом на собственный запрос, зеркально возвращенный ему самому Громадой… Избранный не может заглянуть в бездну без того, чтобы она заглянула в тебя. Это его, Логинова, личный ход и вклад в начатое только что у Громады общее опасное дело. В дело сегодняшнего, а не завтрашнего дня. Это его, Володи Логинова, самостоятельное сближение с бездной…

Аркадий Сербов застал жену спящей. На тумбочке – склянка валерьянки. Старомодно как-то. Нынче в моде седатен. Занавеска была отдернута. Типа, ждала, волновалась, глядела в окно. Аркадий удивился себе – раздражение, оказывается, не улеглось. Он взял скляночку и поднес к носу. Задернул штору.

– Нагулялся? – услышал обиженный голос из-под тонкого одеяла.

– Я не собака. Я на службе, и у нас аврал. Тебе придется с этим жить. Война, если ты не заметила.

– Тоже, Аника-воин…

Сербов не стал отвечать. Он разделся, задумался, стягивать ли, как обычно, трусы, остался в них, лег в супружеское ложе, устроился на боку и сразу заснул.

А в квартире Громады свет не гаснул до утра. Как только дверь за гостями захлопнулась, из спальни донесся голос жены: «Андрон, принеси мое снотворное и воду». Он, однако, не повиновался, а сперва зашел в покои.

– Ты опять не спишь?

– Кто это был? У тебя такой резкий голос, что захочешь, не заснешь. Я же тебе с вечера сказала, у меня сильно болит голова. Нельзя было отложить до утра твоих аспирантов?

– Я принесу белорусский анальгин…

– Нет, принеси мои, мне твой анальгин не помогает, сколько раз говорила…

– Но Мария Святославовна советовала…

– Она дура, только в музыке разбирается. Ты принесешь, или будем спорить? Так кто приходил? С кем можно ночью столько разговаривать…

– Это не аспиранты, а два очень серьезных человека. Пришли спасать Россию.

– Да? То-то у меня так голова раскалывается. Сил уже нет от твоих спасателей. Хотя только твой голос был слышен. Ты же у нас в главных спасателях, как всегда…

Громада вышел из комнаты. Он отправился было на кухню за лекарством, но по дороге снова оказался у большого стола, забыл, за чем шёл, взял в руки записи, оставленные Логиновым, и стал набрасывать текст. Свои реплики он обращал к Сербову. Именно с ним он старался объясниться. Он привык дискутировать с самым трудным, с самым сомневающимся оппонентом. И теперь чувствовал определенную свою вину – он не все высказал недавним гостям из того, что на уме. Он маханул с широкого плеча, что спасёт их Пушкин. А не уверен, что не погорячился. Ведь висок прострелила мысль, что Пушкин как раз и станет той самой ахилловой пятой. Яго опасен, знает, куда метить. Очень его обеспокоил Яго. Признаться, сильнее обеспокоил, чем Крымский мост, чем ядерный террор. Русское – уязвимо. Оно уязвимо в том самом, что нынче модно называть культурным кодом. А Яго узрел это хрупкое место и будет метить как раз туда. Да, мысль Громады стремится туда, где угроза – в самом русском. Нынешнее русское собрано совсем недавно, тем самым Пушкиным, тем самым Толстым, Чеховым. Глинкой, Репиным – давшими слово, звук, руку русскому простому чувству связи себя со всем. Нет, пожалуй, не Толстым, а Достоевским, сбился Громада, замыслился на этом, но все-таки сумел вернуться, оставив и того и другого. Итак, русское. Оно было собрано одно коротенькой точечкой в веках, которая суть эпоха, превратившая касты в классы. Эта точечка-эпоха осознания общности языка и запроса быть цивилизацией. Культура – вот что собрало. А мечту к ней добавила советская школа, которая культуру и математику возвела в степень возрождения, в русский советский ренессанс. Пушкин, Толстой, плюс электрификация всей страны и память о Гагарине, о космосе. Вот они, скрепы, а никакая не общинность. Прежней общинности нет и быть не может, ей не по зубам оказалась индустриализация. И не спасёт тут ни логиновский лабораторный иммунитет, ни военная мобилизация, ни частичная, ни общенародная, ни память о Великой победе. Прошлым народную общность уже не удержать, культура перестаёт быть клеем, когда она о прошлом, а не о будущем. Только тогда она – о настоящем, когда она – о будущем. Иначе клей высыхает. Был клей, стал елей. Это слабое место. Вот куда метит Яго. Его Укр – это о будущем. Свобода от пут прошлого… Сотый Адам.

Громада нервной рукой записывает свои заботы, свои мысли. Частит, торопится. Он знает за собой это нехорошее, лихорадочное торопление. Какой может стать новая общинность? Общность и общинность? Что он, лично он, может предложить? Записи прыгают по листу, с одного угла на другой и обратно. Он всем органом своего тела и духа воспринимает угрозу тому огромному уязвимому существу, о котором печется… Как это сформулировал его гость – связь народного и культурного, детство и отрочество уязвимого существа? Теперь Громада мнет пальцами глину мысли о том, что на самом деле русская уязвимость – в космической бесконечности, в нежелании провести границу между желаемым и возможным, между мечтой и научным гением. Он уже не Сербову что-то объясняет, а кому-то другому, чуть ли не Менделееву… Да, провести – пушкинскую черту. Громада мнет, мнет глину, а сам уже припоминает другое – почему Маша Войтович спросила, нет ли в нем немецкой крови? Да, есть в нем и такая кровь. И что? Благодаря ей он умеет ограничить себя, не пригубить калгановки, не поддаться искусу, когда надо мощно подумать, когда надо воевать духом, умом и умением. Плохо это, что ли? Он что, из-за этого – не совсем русский? Кто, как не он, русский, если такая забота на нем, такая боль! Тут ему пришел на ум эпизод из чеховского рассказика, как в гости к рассказчику, привыкшему пить кофе с ликерами, заявился батюшка отец Иван, и в один присест все ликеры и выпил[174]. Рассказ был о любви. Подумалось о Маше Войтович. Маша в этот раз, хозяйкой у себя дома, ему понравилась? Чем? Неосязаемостью ясной границы? Странной близостью человека, женщины, которую совсем не знаешь, а как будто знаешь? Там же, у Чехова, помнится, так о любви рассуждает любитель ликеров – за границей, мол, любовь украшают розами да соловьями, а русский украшает любовь вопросами роковыми, честно или нет, умно или глупо, да к чему приведет… Дальше воображение Громады коснулось Балашова. Он больше подходит, чем Логинов. Кому? Той красивой женщине, которая понравилась и которую как будто знаешь. В Балашове больше незаполненности, что ли? А что есть незаполненность? Чем незаполненность? Перед мысленным взором воскресло лицо Балашова, его виноватый взгляд, взгляд мальчика, отвечающего задание, которое подзабыл. Это же надо, институт тонких явлений души при ООН? Вместе спасти мир, ничего себе… Может быть, он и на истинную на жертву во имя любви еще способен? Громада испытал нечто похожее на ревность. Это ведь он, Андрон Громада, призван разобраться и спасти… Это была не злая, это была светлая ревность. Обязательно нужно поехать на дачу и с ним пообщаться по-людски… Наивный он? Немножко юродивый? Не до края заполненный… «Господи, о чем это я?» Да, да, все о детстве. «Зачем я, и что я могу предложить, как спасу мир?» Детство… В пять лет он обыграл отца в шахматы и после этого шахматы терпеть не может. В восемь лет он увлекался диалогами Платона. Учителя опасались его, а соученики дразнили бы, если бы он не стал сильнее их. А потом он всему классу на уроках математики решал задачки, тут уж его полюбили и девочки, и мальчики… Редкий случай. Он был вундеркинд, но тетка ему внушала – Андрон, таланты только затем даются, что они на что-то надобны. Узнай, для чего ты сам, помимо него… У тетки он частенько жил, пока родители мотались по командировкам. Он была и в годах очень красива, зримо полна достоинства. Только никак не могла решить, из-за чего в свое время больше пострадала – из-за немецкой половинки или из-за половинки еврейской. Когда она умерла, на похоронах никто не плакал, не утирал нос, не тыкал носовым платочком в уголок глаза. А он ревел. Его охватило такое чувство, будто его обманули. Задали задачу, у которой нет ответа. Тогда к нему подошел дядя, брат отца, прикрыл легонько ему рот одной ладонью – она пахла едким табаком, а другую ладонь опустил на затылок и сказал, что плакать не следует, тетя Берта знала, зачем она была здесь… И он перестал реветь… После этого нового скачка сознания, борющегося с дремой, Громада и уснул, положив голову на исписанный лист. Заботы великая сморили его. А жена не пришла его разбудить и напомнить о простом лекарстве от головой боли…

Рассказ, прочитанный Катей, а написанный Балашовым и озаглавленный им как «Сорок Геббельсов».

17 ноября 1865 года – день рождения лейпцигского профессора Мебиуса, чьим именем названа обладающая единственной поверхностью лента. По легенде, геометр открыл ее, наблюдая за платком на шее горничной.

1. Река

Я не разговаривал с сыном месяц. На то были причины. Хотя, по сути, я не разговаривал с ним год. Мы живем по разные стороны большой реки времени. Я оседлый народ, он – кочевой. Отличны привычки, отлична мораль. Отличны сказки и были. Иногда мы встречаемся на единственном оставшемся мосту. Вечером, у экрана. Но и здесь осуществить переправу непросто. Ожидают разочарования. Особенно они ощутимы для меня, когда касаются формообразующего. Литературы. Истории. Истории последней мировой войны, например.

Местное, вестфальское телевидение показывало фильм о войне. За два дня до коммунальных выборов это обнадеживало. Хотя… Мы называли ту войну Великой Отечественной, здесь за это словосочетание ругают в школах, его вычеркивают редакторы самых «неполиткорректных» немецких газет. Я знаю, я успел поработать в нескольких. Здесь говорят о войне на Восточном фронте. Хорошо. Хоть так. Если здесь не вспоминают 8 мая, зато отмечают высадку в Нормандии, то пусть будет война на Восточном фронте…

Мы смотрели с сыном кино. Я считал полезным этот вечер вдвоем. Хоть что-то с моего берега… Долго сидели молча на диване. Потом я спросил у сына, знает ли он, кто такой Геббельс. Он предположил нечто из истории немецкого футбола.

Тогда я кричал в него страшные слова. Мой дед дошел до Берлина, сводная сестра бабушки погибла в Бабьем Яре. Он сказал, что не хочет думать о плохом и о хорошем так, как думаем мы, и история не волнует его, поскольку мир поступательной справедливости оказался ложью, и оттого на смену ему пришел век хип-хопа. А еще он добавил, что скинхеды живут в соседнем подъезде, но о Геббельсе знать не знают. Я ответил, что век хип-хопа уже вытесняется веком Смертника, но им этого не заметить. Последнее слово осталось за мной. Мы разошлись по спальням. Каждый на свой берег.

Мне плохо спалось в эту ночь. Было душно, грезилась муть, не оставившая ясного следа в памяти. Но я был рад и ей: мне уже годы казалось, что молодость моя закончилась на той черте, перейдя которую, я перестал видеть сны. Маленький, юный и даже уже взрослый я был богат ночной фантазией, а потом я стал много трудиться. Пишу книги. На сны не растворяется окошко.

Утром я, несмотря на голод, поднялся поздно. Шла суббота. Желудок напоминал об отсутствии ужина. Сын ждал меня на кухне. Это удивило. По субботам сын старался вставать тогда, когда я уже отправлялся в кабинет, писать. Я, увидев его, поинтересовался, что привело его в бодрость в столь ранний полуденный час. «Плохо спалось после фильма, папа. Снилась ерунда».

– Расскажи мне.

– Зачем?

Я объяснил ему про примету: передай дурной сон, не сбудется. У меня возникло странное чувство, как будто после долгого лыжного бега в одиночку я приложил к щеке снег. И бежать дальше легче. Он подумал и передал мне сон.

2. Сон сына.

В поселке Брюгген жила корова. Дети прозвали ее Геббельсом. Они так и кричали ей: Геббельс, Геббельс!

У нее был длинный, зеленый язык. Может быть, это от травы. А еще она была добрая, корова Геббельс. Всех лизала зеленым языком. Сосед Густав попросил ее, и она покрасила ему языком забор. Он намеревался выкрасить и дом, но тут случились выборы. Перед выборами из города приехали следователи. Их вызвали, потому что школьный учитель послал куда-то письмо. В письме он сообщил, что в поселке есть Геббельс. В городе очень напугались перед выборами, ведь в восточных землях в силу входят неофашисты. Там они пройдут в парламент. Вот город и послал следователей. Жарко, но один из них носил черный кожаный плащ, на втором красовалась кепка из кожи. Дети говорили, что это кожа крокодила. Следователи долго ходили по поселку, но никто им не хотел говорить, где Геббельс. А учитель не знал. Откуда ему знать, где корова Геббельс! Он ведь учитель по физике. Следователь звонил в большой город, пожаловался на жителей, что не выдают Геббельса. Из большого города приехали полицейские. Их было много, все в кожаных черных плащах. Они искали, искали и нашли Геббельса. И убили ее. Расстреляли. Да, а еще я забыл: Геббельс разговаривала и смеялась. Ее прятал у себя дома Густав.

3. Лента Мёбиуса.

В телефонном справочнике большого города Кельна я не обнаружил ни одного Hitler-а, зато около сорока Göbbels-ов, шесть Göbels-ов, одиннадцать Goebels-ов и даже одного Goebelsmann-а. Наличие Goebels-ов и Goebelsmann-а навело на мысль об успехе денацификации, но не обрадовало. Сорок Göbbels-ов удивили, не ожидал. И удивили отчего-то приятно. Как будто эти сорок Гебельсов опровергали сон сына.

Я отложил толстый справочник и углубился в мысли о реке времени, разделившей нас с сыном. Бабушка когда-то рассказывала мне о том, как менялась власть в их поселке, в украинских Рамнах, на складке десятых годов прошедшего, революционного века. Красные, Деникин, страшный Симон Петлюра. Погромы, погромы. Страх. Надежда на покой и волю. На волю, как покой. На жизнь на одной стороне реки. Ну, хотя бы три поколения, хотя бы столетие! А я, маленький, представлял себе ПЕТЛЮРУ. Он мне снился черный, с усами, похожими на петлю. То я одолевал его, то он меня. Мне было скучно спать без него. Потом он, то есть я, вырос. Кто он Петлюре, кто ему Петлюра… Мне стали сниться женщины. Бабушка продолжала рассказывать, но я уже перешел на иную сторону реки. Значит, мой сын теперь на той же стороне, где и моя бабушка?

Я позвал сына в кабинет, и он пришел. Сел за письменный стол рядом. Я вооружился ножницами и клеем, вырезал длинную, в лист, полоску бумаги. Дал сыну ручку.

– Нарисуй человечка, – предложил ему.

Он оглядел меня с опаской, а потом изобразил на краешке нечто, похожее на паучка.

Я нарисовал фигурку на обратной стороне, у противоположного края. Ручки, ножки, голова.

– Мы с тобой на разных сторонах, да?

Он согласился.

– Ты живешь здесь, я там.

Он снова покачал головой. Наверное, ожидал, что сейчас его стану «нравоучать».

Я скрутил полоску вокруг продольной оси, свел и склеил концы.

– Смотри: мы теперь на одной стороне!

Сын озадаченно глядел на листик Мёбиуса – его паучок сидел рядышком с моим человечком.

– А если я тут? – Он попробовал отделиться, поставил точку на другой стороне полоски, прямо под животиком паучка. Я провел остро заточенным карандашом линию. Она соединила его точку со мной, не пересекая ранта. У листа Мёбиуса, как известно, всего одна сторона. Так, видимо, и у реки времени. Я высказал это соображение вслух. Он обнял меня и заплакал. Заплакал теплыми слезами. Забыл сказать: моему сыну 17 лет.

Мы общаемся с сыном. Я жду его снов. Жду увидеть будущее моего прошлого. Корова Геббельс спаслась на нашей стороне реки. Кстати, на местных выборах успех праздновали «зеленые».

Британец Хамид побывал в Кундузе, в новой ставке Черного Саата. Ему нравился Кундуз. Нравился даже ранним летом, когда сухая жара днем обжигает кончики пальцев, и нет счастья выше, чем насладиться утопанием в мякоти шерханбандарского арбуза. Никакая женщина не удовлетворит страсть сладострастия так, как арбуз, взятый на рынке Кундуза ранним летом. Но не из-за одного лишь вкуса простого счастья разведчик выделял этот город. Хамиду, как всякому иситинному британцу, знаки истории небезразличны там, где ступала нога соотечественника-имперца. Узбекистан – вот желанное жизненное пространство той империи, которую всерьез вознамерились возродить лондонские пэры. Узбекистан – новый центр Азии. Кундуз – столица древнего узбекского ханства. Здесь каждый камень хранит дух истории набегов и войн, порабощений и мнимых освобождений. Отсюда, из Афганистана, пойдет новое завоевание Азии – не силой смертоносного оружия, а необоримой силой манков свободы, благополучия, родства с Адамом – силой игры на тех струнах, которые движут рабом изнутри его. Раб не оттого раб, что он – в рабстве, а от того, что он раб по рождению, по тому списку кодов, который заложен в его генах и в его рационе страстей. Поэтому – Кундуз. Хамиду несложной интригой удалось добиться того, что Черный Саат и весь его отдел, подчиненный Саваджу Ханани, перебрался из Кабула сюда, на север. Для этого потребовалось немного сгустить краски, информируя американских коллег из отдела Смоленса о новых китайских друзьях Саваджа. Кстати, среди множества доводов решающим оказался простой аргумент, что в Кундузе проще обеспечить электричеством суперкомпьютер Чеченца. Ни хананисты, ни американцы не заметили подвоха, а, напротив, сами были готовы приписать себе такое разумное решение ввиду его многочисленных резонов. Но Хамид видел уже тот день в будущем, когда Кундуз объявит себя столицей нового ханства и нового народа, пред стопами которого падет Азия. Он даже представил себе, что это будет весенний апрельский день, это будет годовщина Саурской революции или же день окончания Навруза…

Британец пробыл в Кундузе два дня. Как обычно, он представлялся пакистанским предпринимателем и географом, но в новом офисе у Черного Саата он не таился. Посторонних там не было, только сам Саат и его помощники, Чеченец и старый его соратник, террорист из гнезда Назари, по прозвищу Профессор. Хамид в своих расчетах принял допущение, что с Професором работают американцы и это засланный казачок Смоленса – по крайней мере, ему было известно, что не британцы поспособствовали его освобождению из тюрьмы и возвращению в Афганистан. Кто же, если не американцы? Немцы? Агентура в Германии, в БНД, не подтвердила такой версии, хотя источник в Кабуле указал на то, что Мухаммада трудоустроила международная организация, где верховодят немцы. Порядка ради, Хамид запросил досье на связи Профессора и потребовал обратить особое внимание на его контакты с немцами. Досье надлежало доставить ему срочно.

В Кундузе Хамид сразу занялся делом. Он проинспектировал Чеченца, ознакомился с тем, как идут дела по профилированию русских, и остался доволен тем, что это профилирование машина, которую Яго с Чеченцем назвали глобальваффе, а ему самому больше нравилось обозначение «Рубик», осуществляет уже на мелких группах – на уровне районов и средних уездных городов. Он даже задал для примера область – ему вспомнился Великий Новгород, откуда пошли по варварским территориям варяги, подарившие исконному врагу короны и государственность, и вражду княжащих братьев, и то, что его профессор истории в Кембридже называл «гамлетовской трещиной» России – соперничество двух Русей, Южной и Северной. Хамид ткнул в карту области на большом планшете, где значилась под крупной точкой надпись Borovichi. И почти мгновенно, не успел он пригубить чаю, перед ним в разных частях экрана возникли восемь разных профилей, четыре – женских, четыре – мужских, по четырем категориям – ребенок, молодой житель, житель средних лет и пожилой типичный обитатель тех мест. Британец потыкал в фигуры, поиграл с ними под руководством рыжебородого – образцы говорили по-русски, шутили, реагировали на те или иные ситуации и мемы. А потом программа показала, как она «ломает» то, что в методических пособиях, хорошо изученных Хамидом, было обозначно как «базовый миф», а тот самый профессор называл скелетом идентификации. Ломка осуществлялась с помощью конструирования последовательностей мемов, которые подбирались под профиль. Хамид, хоть и владел русским вполне сносно, тут испытал затруднения, потому что мемы содержали такие местные оборотцы, которые, он был уверен, не всякому русскому-то понятны. Студень из мозговых косточек, из переиначенных песенок, анекдотов, скабрезных историй – пояснил Чеченец, видя, что куратор «поплыл». «А Пушкина на этом профиле сможет поломать?» – вспомнив встречу с Яго, поинтересовался Хамид, игрок по натуре. «Айн момент», – щелкнув пальцами, согласился принять игру рыжебородый и снова стал колдовать над техникой. Все это время Черный Саат и Мухаммад молча наблюдали за происходящим, каждый – по-своему. Саат обрел выражение сановитой значительности и уже поглядывал на Чеченца как на своего радивого подчиненного. Хамид это, конечно же, отметил про себя и не применул подцепить его. «А вы, почтенный устат, сумеете сломать Пушкина в этих русских горожанах мелкого пошиба?» – по-английски спросил он. Саат оглянулся на Мухаммада, но тот отвел глаза. Тогда он указал на Чеченца и высокопарно заявил на пушту, что нет такой сущности в мире неверных, которую не смогли бы превратить в красную глину, а из глины слепить новую сущность гончары Аллаха, его волей оказавшиеся вместе на священной земле пуштунов. Хамид не удержался и уточнил, встречался ли Саат хоть с одним Пушкиным, а когда в ответ услышал, что этих Пушкиных за месяцы испытаний в Москве им с Мухаммадом хватило бы на десять жизней, то уколол гордеца ниже пояса: «А гончаров Чеченец смог бы слепить по моему указу?» Хамид отдавал себе отчет, что такой заход у Саата, в его вотчине, при его человеке Мухаммаде – это вызов, и вызов опасный даже для того, кто уверен, что собака не сомневается в том, кто ее хозяин. Дразня ее в ее будке, самый дерзкий хозяин не может знать наверняка, что она его не укусит. Однако Хамид обожал такие финты. В конце 1990-х, еще студентом, он побывал на российском Кавказе, где довелось сплавляться на каноэ по бурным ледяным горным речкам. Как ему по душе пришлась лихость диких тамошних инструкторов и какими бешеными, завистливыми глазами они глядели на то, как он, иностранец, европеец, британец, превосходит их в дерзости финта, несясь на риф, на камень, и только в самый крайний миг отворачивая от него задраный нос лодки. Вот и теперь, выдержав короткую паузу, он продолжил фразу, уже на пушту: «Например, вот его?» – и указал на Мухаммада. Саат прикрыл веки и огладил бороду, снова черную как смоль, пропитанную ароматным маслом, доставленным ему из Ирана. Темная кожа на лбу сложилась в морщинах. Хамиду послышалось, что она хрустнула, как старая пергаментная бумага. «Устат Мухаммад у нас занят государоственным делом. Он изучает информатику, а, помимо этого, он оценивает опыты иностранцев, чтобы у нас было много-много своего электричества, и вот эта машина не требовала бы делиться с ней своим теплом жителям этого города. Какой план ты сейчас изучаешь?» Мухаммад поправил очки на крупном носу и коротко ответил: ГОЭЛРО.

– Да? Это же план Ленина, советский план? А поучаствовали американцы, очень сильно поучаствовали. Это они воссоздали нам врага. Вы знали об этом, Профессор?

Мухаммад покачал головой. Нет, он этого не знал. И ему это не интересно, потому что здесь нет ни Иртыша, ни Ангары, ни Волги, ни Енисея. Поэтому он, Мухаммад, некогда простой инженер, получивший задачу обратиться к великим опытам, мучает себя вопросом, силится понять, как происходит, что в охваченной разрухой огромной стране в голову человеку приходит немыслимый план, и он осуществляется. И он убежден, что даже если бы там не было Енисеев и Иртышей, то тот человек все равно нашел бы способ зажечь свои лампочки. А если правда, что в осуществлении помогли враги, американцы, то тем удивительнее и величественнее подвиг его ума. Замысел, замысел, вот чего не хватает его, Мухаммада, стране. Огромный инженерный замысел, равный высоте гор Гиндукуша и яркости солнца в эти летние дни в Кундузе. А то, что Амударья – не Ангара, он знает. Но и век XXI – не XX век. Вот сложная машина в руках Черного Саата, она научена сама искать решения, не спрашивая совета. Он, Мухаммад, конечно, этого не произнесет вслух, но, по его мнению, бестолково используется ее электронный мозг, не на те задачи его направили. Вот бы машина подсказала, как Мухаммаду найти тех, в чьих умах возникнет колоссальное инженерное решение? У индусов? У китайцев? Нет, скорее, у русских, и в этом – загадка его, Мухаммада, пути осознания мира. С кем воюешь на смерть, от того ждешь разгадки. Ему становилась все более понятна давняя история взаимосвязи его учителя Керима с русским писателем Балашовым. Становилось все яснее, что война на смерть – это как любовь, и это – как обмен семенем между мужчиной и женщиной. Семя – это информация, которую не передать никак иначе. Война – тот способ восстановить обмен информацией, когда другие способы, способы любви – исчерпаны. Поэтому не следует ждать подсказки в спасении от железа. Только объединение любви и ненависти принесет ответ. Это испытание для человека и человеков, которое никогда не станет испытанием для машины.

– Что вы молчите, устат? – удивился британец. Он привык к тому, что афганца, как русские говорят, хлебом не корми, а дай поумничать. В этом деле они мастера, не жиже немцев.

– Он думает, все время думает. Он же профессор. После того как возле него граната взорвалась, он уже академик, – пошутил Чеченец, и Хамид, один только раз, но еще раз внимательным взглядом оценив, запомнив Мухаммада, оставил его в покое и вернулся к адской машине.

– Раз он молчит, то мы с вот этими еще поиграемся, – указал на экран британец. По его требованию Чеченец побудил программу создать восемь фигурок жителей соседнего русского региона – из Пскова. Он вспомнил о давней вражде двух княжеств.

– Пускай твоя адская машина соберет мне вот этих (он ткнул в Псков) и покажет кубик Рубика в действии. Разбери мне тех и этих, и собери из них знаешь кого? Злого северянина, с каким-нибудь мифом о родстве, ну, скажем, с великим Укром. Псковоновгородец – враг всего русского. Вот так. Сделай, чтобы он еще их Пушкина сюда притянул, чтобы его тоже возненавидел.

– Не знаю, это уж мудрено, может перегреться, – заерзал рыжебородый. Он в таком запросце учаял подвох и недоверие к своему гению. На что ему-то дался Пушкин? То Яго с Пушкиным, теперь этот экспедитор…

– Запускай, Чеченец, показывай, – Хамид здесь распоряжался, – Русский полководец говорил, что тяжело в учении, легко в бою. А он знал толк в воинском деле. Мы уважаем достойных врагов. У нас он удостоен чести быть на одной высоте с адмиралом Нельсоном, если тебе что-то говорит это имя.

– Сделай, как он хочет! – приподнял и себя вровень с гостем Черный Саат, и Чеченец, хмыкнув под нос смачное ругательство, принялся задавать новые параметры. Поиск занял у искуственного интеллекта чуть больше пяти минут. Такого еще не было, и Черный Саат занервничал. Это не ускользнуло от Мухаммада. Его удивила собственная приметливость, ведь еще не так давно он видел в себе инженера, начисто лишенного тонкости к настроениям ближних. А теперь все чаще и чаще он замечает в себе признаки души высокого назначения (такое словосочетание он придумал сам, когда после прочтения письма Керима Пустынника вспоминал его уроки, суть которых прежде ему не была открыта). Что это? Воздействие Пустынника, или истинная зрелость, которая и должна заключаться в том, чтобы изменять суть долгого прошлого ввиду отсутствия долгого будущего? Или это следствие той брошюры о новом человеке, которую, получив из рук Саата, он все читал и читал, силясь понять. Так силился, что роговые дужки старых очков натерли мозоли за ушами… «Мечты – это неверная форма организации жизни. Новый человек не будет мечтать». Так там сказано, и это утверждение не давало и до сих пор не дает ему покоя, хоть он несколько дней назад и избавился от брошюры, перекинул ее, что горячий каштан, в чужие руки при первой возможности, чтобы не бурила в нем, в его мозгу и сердце, дырочку для новой веры в нового человека, чтобы не звала довериться Саату безо всякой меры новая пустота, сквозящая в эти дырочки… Ладонь под каштан подставил большой немц, Клагевитц, как раз оказавшийся в Кундузе, и Мухаммад воспользовался этим обстоятельством, подсунул ему книжечку, чьи страницы все еще хранили запах чистой воды. Но разве не является сутью чистой воды как раз мечта о чистоте времени? …Всякому известно, что даже крохотное изменение угла зрения на удалении в сотню миль меняет горизонт. А на тысячу миль? Вот оттуда определить бы, чернеет ли собственная эта душа высокого назначения вблизи Черного Саата и коварного голубоглазого типа? А если проще, то правильно он поступает или нет, прибившись к Саату? Только в преддверии исчезновения раскрывается сущность существования. Некогда эта формула служила ему объяснением воли к смерти и подкрепляла его личную волю находиться среди смертников Зии Хана Назари. Мухаммад сам, своими ушами, слышал эти слова – сущность существования раскроется в преддверии исчезновения – из уст Великого Воина Ислама, и он кожей помнит до сих пор, как благоговейная дрожь пробежала вдоль позвоноков. Да, тогда ему, его инженерной душе, на самом деле хотевшей пожить и увидеть, как заработают на его земле огромные умные машины, требовалось побуждение к воле быть среди смертников. Но позже, в тюрьме, он осознал, что потребность в воле к смерти коренилась в неверии, будто умные стальные машины когда-нибудь заработают на его земле на пользу людей, на пользу ее, земли, обитателей. Он не верил в победу добра. А теперь? Теперь Мухаммад по прозвищу Профессор иначе видит смысл слов о сущности существования в преддверии исчезновения. Простота. Простота ограниченности. Счастливая ограниченность человеческой перспективы. И вот даже эта простота – под угрозой. Мухаммаду, когда-то испытавшему соблазн упростить замысел Аллаха до инженерного проекта, до механического устройства жизни окончательной, устойчивой, исчерпавшей войну, – жизни, основанной на связи честных верующих людей и умелых, послушных и всемогущих немецких машин, теперь даже смешно собственное давнее заблуждение, но тем более ему не до смеха, когда это же заблуждение является к нему в новом обличии. Новое обличие – адская машина рыжебородого, которая, вместе с самим Чеченцем, вместе с Черным Саатом, будучи инструментом в руках гостя-пакистанца, служит тому же заблуждению – заблуждению о возможности окончательного устройства мира по инженерному плану, который они назвали искусственным разумом. И хозяин – не пакистанец, Мухаммад стольких пакистанцев повидал на своем веку… Этот Хамид – британец. Хамид – бесконечный опыт власти, власти как таковой, власти ради идеи власти, ради верховенства власти, перед которой трепещет даже Черный Саат. Сотый Адам? Сотое имя Аллаха! Тайное имя… Вот ради чего. Окончательная власть, исключающая способность мечтать о другом. Идея окончательной власти, которая превзойдет идею Бога!

Все это даже не обдумалось кусок за куском, как съедается и переваривается тяжелое мясное блюдо, а пронеслось птицей, огромной птицей, и унеслось ввысь, забрав с собой частичку духа Мухаммада Профессора. Ясность. Счастье – это и ясность…

…А Хамид остался доволен тем, какого субъекта сконструировала машина. «Псковоновгородец нового типа. Модель „Анти-Пушкин–2022“» – так пошутил Чеченец. Он – любитель пошутить, он – пересмешник. Такие Мухаммаду теперь, после тюрем, особенно не по душе. А Хамиду – совсем наоборот. Насмешка – та кислота, которая способна разъесть любую душу, в которой есть продолговатая полость нерва, пригодная для того, чтобы там поселился опасный герпес чистоты. Хамид, не по годам опытный людовед, наблюдая краешком глаза за Мухаммадом, определил высокую степень отторжения, которую тот испытывает к своему нынешнему молодому компаньону. Что это, ревность к Черному Саату, приблизившему Чеченца? Или это та самая душа ожила в смертнике от тюремной сырости и безграмотной работы с ним америкашек или бошей? Лучше бы первое.

Да, Хамид остался доволен «Псковоновгородцем–2022». Искуственный интеллект сумел найти расшивки и спайки, и ловко использовал три истории, им же сочиненные. Одна о том, как масоны управляли Пушкиным в Михайловском. Вторая – о том, как псковские нынешние чиновники разворовали миллиард, который ЮНЕСКО выделил на то же Михайловское. А третья – о том, как новгородский воитель Рада, свободный человек и последний варяг, скрылся у Псковского озера, в Приозерском ските, от опричников Ивана Грозного в месяцы кровавого геноцида, учиненного московитами над новгородцами. Пережив царев розыск, он тайно взял себе в жены псковичанку Софию, и от них пошел тайный род воинов-варягов, истинных русских, которые всегда противостояли Москве. Эти истинные русские – псковоновгородцы, обладают особыми качествами – они немногословны, белокуры по большей части, они склонны к военному делу и к математике, они чрезвычайно озабочены нечистоплотностью русских попов и русских чиновников, они настроены жить общиной в чистоте и в эко-системе. У них есть своя книга, вместо Библии… В книге высказано пророчество, что в 2022 году придет их час, это час сотого Адама, час нового Апокалипсиса, когда народ сбросит тайные и явные оковы и возьмет власть низшую и высшую на землях Рады. И так далее, и так далее. (В одном машина допустила ошибку – указав, что великий защитник русских от бесов-большевиков, генерал Андрей Власов был потомком Рады, и его место рождения – Великий Новгород – тому ясное подтверждение. Но Хамид прекрасно понимал, что, по нынешним временам, где будет приписано родиться Власову, там он и будет рожден сто пятьдесят лет тому назад. К тому же нет никакой проблемы развить легенду псковоновгородца и включить в нее еще одну ветвь, приплетающую и Нижний Новгород… К примеру, так – внук Рады отправился в Нижний и там завел себе сто жен – вот и все). Хамид больше часа тестировал псковоновгородца на разных тестах, вплоть до видеороликов в ютубе и тиктоке, в которые машина запаковала соответствующие послания-мемы. Черный Саат устал и даже вздремнул, иногда для вида приоткрывая веки и изображая, будто следит за происходящим.

Когда, наконец, испытание закончилось, Хамид обратился к Чеченцу:

– Дружище, а почему Рада?

– Потому что моя машина в отличие от русских знает, что первым Адамом был Укр. А собрание Укров – это Рада. Я думаю, так это сработало. А, может, иначе. Кто ее знает, что там, в ее мозгах. Одно в ней плохо – ей деньги не нужны. Только электричество ей подавай. Зато жрет его, как голодный дейханин, дорвавшийся в чайхоне до копеечного плова.

– Да, классно, ребята, все это классно. Как вам это, уважаемый Профессор? Впечатляет? Вы же скоро найдете неисчерпаемый источник электричества, устат? Или нет? Аллаху ведь нипочем закон Карно!

Мухаммад прикрыл веки в знак согласия. Да, впечатляет. А что дальше? Ведь так же эти ребята сконструируют пуштоуйгура и направят на Китай или… Или? Стоп!

Его поразило, что ответ на вопрос, который он многократно задавал себе, может быть прост. Чем обязаны они с Саатом своим освобождением и возвышением? А не тем ли, что вот этот конструктор поручит или уже поручил рыжебородому мерзавцу создать из них с Саатом, как из образцов, из носителей генов, опытов и привычек, прототип нового народа для новой войны?

И, словно подтверждая эту его догадку, Хамид с холодной улыбкой поинтересовался:

– А как вы полагаете, Профессор, немцы – подходящий материал, чтобы собрать комбинацию из борца за демократию, свободу выбирать пол, за спасение климата и из потомка Зигфрида? Из вот таких двух профилей? Я ненавижу, но уважаю Вагнера. Мне больно смотреть, что происходит с великим европейским народом. Сумрачный германский гений. Знаете, кто такой Зигфрид? А Вагнер? Вы же много с немцами работаете. И долго были в тюрьме в «Оссендорфе». Я слышал, там большая библиотека, и вы давали заявки на книги по истории Германии. Хотя чаще вы интересовались инженерией и естественными дисциплинами. Возможно, тюрьма сделала вас самым образованным человеком Афганистана, Профессор. Что ж, многие советские конструкторы и ученые в горбачевские годы делились своими историями, из которых следовало, что их главные университеты состоялись в сталинских лагерях. Так как, можно?

Мухаммад, конечно, понял, что гость демонстрирует свою осведомленность о нем. Соперничает с Клагевитцем? Хочет перевербовать?

– А зачем нам нужен такой немец? И как придуманный прототип перенести в мозг и в сердце живого человека? – в ответ спросил он. Да, ему не безразлично, что происходит на его глазах по прихоти или по плану гостя. Он силился понять, как от прототипа, по заданным профилям, от иллюзии или, как это определяет укоренившийся англицизм, от виртуального создания – от прототипа псковоновгородца или укропуштуна, или зеленого исламиста-смертника, или еще кого-то Хамид с Чеченцем вознамерились перейти к производству реальных людей? Как они скрестят неведомых им новгородцев с псковичами, зигфридов с нынешними энди и оливерами? А если мухаммадов и саатов с радами и с украми? Как? По нему видно, что он уверен во владении инженерией этого «как». Вот что сулит глубокое беспокойство старому сердцу.

Хамид не задержался с ответом:

– Это просто, хотя кажется сложным. История человечества – это история противоречий, и мы ее хорошо изучили. Нет двух людей без противоречий. Адам и Ева – это уже противоречие. Мать и сын – это уже противоречие. А если есть противоречие – то есть простой способ разделить. Мы сумели из прежних немцев сделать нынешних слабаков, но на это ушли годы и две войны. А для того чтобы из русских украинцев сделать антирусских – потребовались только годы, и не так уж много лет. Но теперь мы усовершествовали технологии, мы не только умеем быстро разбирать представления людей о самих себе и об их общностях на части. Мы уже умеем собирать из частей конструкции. Вы, устат, даже не представляете себе, как легко транслировать на живую массу тех же псковичей новое представление о себе, если созданы прототип, формирующий миф и прямой канал трансляции… Но вы только в начале пути, уважаемый Саат поможет вам убедиться в этом и овладеть инженерной частью дела. Так ведь? Кстати, Профессор, сам человеческий материал стал более податлив и хрупок. Это уже не мягкая красная глина, Профессор, это пенопласт. А новый «зеленый Зигфрид» нам пригодится, если Укр слишком зазнается… Вам доступен смысл моего ответа? – обратился к Мухаммаду Хамид, при этом выразительно глядя на Чеченца.

Тут Мухаммада поддержал Саат. Ему надоело, что гость ведет себя уж больно по-хозяйски.

– Довольно про немцев. Поведай нам о цели твоего приезда, чтобы мы не тратили золота времени на пустые слова о выходцах из земли безбожников и геев. Скоро само солнце соберется на покой, а мы не знаем, что хотят сообщить нам наши друзья в Кветте.

Хамид не стал лезть на рожон с немцами. Ничего, еще успеет прощупать и поворочить на вертеле этого Профессора.

– Твоя правда, опять и снова твоя правда, мудрейший Саат. Но ты же простишь меня за мое любопытство? Друзья в Кветте испытывают едва ли не большее любопытство к работе, которую делаете вы в Кундузе, чем я. И не праздное любопытство. Очень скоро все, что делается, будет использовано и переменит сущности вещей. Власть – это то, что способно изменить сущности вещей. Мы с вами создаем новую, истинную власть. И с этой целью мы с вами, Саат, поутру отправимся в Кветту. Там нас ждут на совещание старейших знатных родов.

Встретив затуманенный, усталый и даже недовольный взгляд Черного Саата, которому никуда неохота ехать из расположения собственного штаба, Хамид добавил: «А вас к тому же ждут взносы от тех, кто ценит ваши заслуги и Вашу, нашу работу, устат. А еще туда прибудут генерал Джамшин и молодой Кундузи. Пришел его час оправдать надежды». В голосе гостя зазвучала стальная струна. Так говорит тот, кто знает, что ему нельзя отказать.

Абдусалама одного привезли в тот самый лагерь под Кветтой, где он получил путевку в Большую Смерть от самого Ахмада Джамшина. Поэтому он не удивился, когда увидел в шатре двух магнатов их непростого дела (так он стал называть таких выдающихся людей, людей, достигших больших высот в тайном властвовании над миром). Один из магнатов – усатый генерал пакистанской разведки по имени Ахмад Джамшин, второй – тот бородач, которой отправлял его на первое большое задание, в Москву. Он не удивился, но, верный привычке чутко следить за собой, заметил учащение пульса. Это от волнения. Да, он еще не знал, но уже проведал, что его день и час настали. Привезли его одного, без брата, без куратора лагеря – значит, это точно его и только его час.

Генерал-пакистанец восседал в кресле, а когда ввели молодого человека, поднялся ему навстречу и подал руку для пожатия. Потом осмотрел с головы до ног, как знающий хозяин – скакуна, остался доволен, похлопал по плечу поощрительно. Затем подвел к бородачу. Абдусалам обратил внимание на то, что со времени их прежней встречи у Саата борода еще круче почернела, а бока и живот изрядно прибавили жирка, добавив сановитости. Саат не улыбнулся, не выказал благожелательности при виде знакомца, не встал ему навстречу с кушетки, а просто протянул ладонь для поцелуя. Абдусалам пригубил ее, слегка оцарапавшись о перстень. В тот раз перстня не было, вспомнилось ему.

С магнатами был еще один, помоложе, и этот третий вызвал необъяснимую тревогу. Собака учуяла волка. Третий тоже остался сидеть, но не тянул руки. Он только наблюдал за молодым боевиком, но не как Джамшин, не оценивая, а как будто уже зная его будущее. Или будущее вообще. «Он тот, кто создает будущее», – сказал себе Абдусалам и присвоил ему имя – Алим[175]. И Абдусаламу захотелось служить не Джамшину, не чернобородому афганцу, а этому волку…

Ахмад Джамшин проявил заботу о госте, повелел напоить его прекрасным гранатовым соком, расспросил о настроении и о делах, пообещал сытную еду, которая ждет его после того важного разговора, ради которого они собрались. Затем пришел черед Черного Саата. Тот выступил критиком и неприятным, скрипучим голосом принялся разбирать просчеты, которые люди Абдусалама допускали в Кундузе, а затем в Москве. Видно было, что он сел на своего конька, когда получил в руки подробные отчеты об обеих операциях. Абдусалам внимательно слушал его и не испытал ни страха, ни гнева. Он изобразил покорность и был уверен, что за таким разбором не последует изгнания из шатра магнатов. Наоборот, ему указывают на ошибки, чтобы поручить новое и очень ответственное задание. Его передаст ему третий по имени Алим. Он не ошибся и в этом. Когда экзекуция закончилась, чернобородый сановник откинулся назад и снова протянул ладонь для поцелуя, на этот раз изобразив приветливую улыбку. А Джамшин указал на третьего:

– С тобой теперь поговорит один на один господин Хамид. А затем мы вместе потрапезничаем.

– Пойдем во внутренние покои, Абу Кундузи. Звучное имя дали тебе, – так прозвучали первые слова, которые услышал Абдусалам от хищника.

Они удалились из шатра в помещение, которое правильнее было бы назвать бункером. Там хищник усадил Абдусалама за стол, напротив себя, как при допросе. Предупредил, что за каждое слово, услышанное здесь, многие готовы отдать мешки злата и пролить реки крови. Но, выдержав паузу и ощупав молодого человека серыми лазерами, слой за слоем, как будто создав его голограмму, он продолжил – два таких уважаемых человека поручились, что для Абдусалама верность и вера выше матери с отцом, а уж злата и крови – тем более.

– И еще третий, в далекой Европе, высоко оценил тебя. Хочет поручить тебе непростое славное дело. Слава – это же твой залог? Так ведь? Жаждешь славы больше жизни? – заявил Хамид. Эти слова не требовали от Абдусалама ответа, однако тот, будто помимо своей воли, дерзко обратился к новому куратору:

– Я жажду определить будущее. Вместе. Возьмите, не подведу.

– А какой капитал ты готов вложить? Твою жизнь? Это очень малый капитал, Абу Кундузи, – встретил слова молодого человека жестким вопросом британец, как встречает хороший боксер джебом налетающего на него противника.

– Будущее открыто лишь тому, кто уже мертв. Это мой капитал, – гордо приподняв подбородок над уровнем стола, произнес Абдусалам.

В глазах Хамида вспыхнул холодный гелий азарта. Первоначально план состоял в том, чтобы бросить смышленого и хорошо натасканного таджика на Керченский мост в качестве исполнителя, командира второй, запасной группы. Формально план составляли украинцы с американцами Смоленса, но без Хамида и его коллег Яго и его люди шага не сделают. Хамид же основную группу взрывников собирался отдать под начало проверенного, тертого диверсанта из иранского Азербайджана. Но теперь он снова воспроизвел в памяти разговор с Яго и догадался, отчего украинец в собственном плане отвел этому Кундузи особенную роль. И он мгновенно изменил прежнее решение. Что ж, пускай Яго ответит за свою креатуру… Хамид решил назначить молодого Хорасани оператором обеих групп, основной и запасной. Это шло вразрез с правилами ведения диверсионных операций, группы должны были действовать автономно друг от друга. Тем не менее, глядя в темные зрачки Абдусалама, британец укрепился в уверенности – эта ставка выиграет.

Не прошло и минуты, как он уже излагал обширный план, давал адреса возможных помощников и участников обширных сетей, их возможные роли, способности и роды занятий, указывал локации схронов, возможные пути легализации и подходов к огромному красавцу-объекту. Хамид так и сказал: красавец-мост. И показал фотографии, планы с различных ракурсов, объяснил особенности конструкции. Тратить время на объяснение политической величины этого объекта он не стал, а вместо этого использовал подачу самого Абдусалама.

– Кто хочет жить мертвецом, должен убить красоту, – родил он фразу, которая понравилась ему сама ввиду ее целесообразности, соразмерности обстоятельствам места и времени. Не в последнюю очередь он примерил ее на любимого Оскара Уайлда, и она села на его фигуру не хуже «Философии костюма».

– Необходима инициация, – ответил Кундузи.

Тогда Хамид проэкзаменовал его по всему, что рассказал, проверил мельчайшие детали, не затерялись ли они в складках памяти. Но нет, парень действительно тренирован, как индийский шахматист, приметлив и обладает памятью, цепкой, как обезьянья лапка. Тогда Хамид устроил второй круг проверки и предложил поиграть, с ходу дать два-три плана проведения операции, а сам, на каждом шаге, создавал препятствия. И в этом таджик показал себя молодцом. Только после этого британец изложил план действий молодого человека, то, куда и когда ему с новыми документами надлежит отправиться, чтобы получить документы и начать готовить не игру, а дело. Цель операции – не просто подрыв моста, а его уничтожение в нужный день и час. День и час будет назначен Абдусаламу, когда придет время.

– Я возьму своих? – спросил он.

– Нет. Ты можешь составить из них группу, если считаешь их готовыми к такому делу. Но ты теперь – невидимка, ты – над ними. Ты уже мертв и должен мертвым сохранить себя для еще более великого и славного дела.

Абдусалам возвел глаза к потолку.

Генерал Джамшин и Черный Саат, конечно, не дожидались окончания долгого разговора двух гостей. Они давно чревоугодничали, ни в чем себе не отказывая. Как раз подали сухой афганский плов с зеленью и с зеленым чаем, когда к ним присоединился британец. Саат обратил внимание на то, что Джамшина ничуть не удивило отсутствие молодого человека, он будто знал, что после беседы тет-а-тет с британцем-пакистанцем Кундузи не появится в их высоком обществе. Такое наблюдение покоробило его, в этом он увидел неуважение по отношению к себе, заместителю самого Саваджа. И Саат недвусмысленно дал понять, что рассчитывал напуствовать своего питомца и возможного наследника в великом деле Зии Хана Назари и Одноглазого Джудды. Он, самый опытный, заслуженный и великий из нынешних воинов ислама, еще должен показать молодого шахида своему помощнику, второму по значимости и по опыту Смертнику на земле, Мухаммаду. У них на Кундузи свои виды… Генерал Джамшин возвел руки к небу. Мол, на все воля Аллаха… Ему хотелось поинтересоваться, что это за свои виды на таджика у двух старых боевиков, но генерал промолчал.

А британцу, когда он вернулся к обществу, плевать было на переживания деда с бородой, вымазанной густой смолой. Плевать на то, что эта кукла, эта марионетка вообразила о себе. Плевать на то, что надумали себе Укр с американцем. И даже плевать на то, что он поставил в неудобное положение генерала Джамшина. Тот еще клоун. Мог бы получше сыграть свою роль и тоже удивиться исчезновению Кундузи. Серые глаза бесстрастно встретили яростный натиск черных глаз чернобородого и утопили его в ледяной бездне.

– Вы ознакомлены с секретным делом. И Кундузи не обойтись без Вашего совета, когда он в нем будет нуждаться, – успокоил Саата британец, острым грифелем голоса прочертив окончательность этих слов.

Из лагеря Хамид вместе с генералом поехал в Исламабад, проведя всю дорогу в обсуждении событий на Украине. Британцы и он сам приложили немало усилий, чтобы контакты между МВР и украинскими дипломатами в Исламабаде установились на уровне ближайших военных союзников. Из Карачи в Европу пошли суда с американской военной техникой, якобы брошенной Пентагоном во время бегства от талибов. Украинское посольство открыто вербовало наемников, а МВР изо всех сил помогала в этом, создав целую армию вербовщиков по всему Большому Востоку. В этом деле Ахмад Джамшин задействовал широкую агентурную сеть. Генерал и его подчиненные поднимали на этом проекте хорошие деньги, за каждого наемника платили и арабские шейхи, и американцы, и даже скуповатая британская корона. Так что Хамиду и Джамшину было о чем поговорить в пути. Британец аккуратно коснулся и «китайского вопроса». В Лондоне тайно готовили переговоры с Пекином и поддерживали контакты пакистанцев с китайцами, таким образом ставя палки в колеса американцам. Опытные британские сэры в недрах закрытых клубов уже обсуждали то время, когда короне придется привлечь на свою сторону Поднебесную в соперничестве Европы с Америкой. На прощание Хамид обрадовал генерала сюрпризом. Он передал тому прекрасную банковскую карточку черного цвета. «Что это, черная метка?» – пошутил пакистанец. «Это пропуск в европейский рай», – в ответ пошутил и британец. Одна из дочерей генерала только что была принята в престижный английский колледж и готовилась с осени надеть синюю мантию. Обнялись, приложились друг к другу щеками, генерал, как обычно, уколол Хамида усами, кончики которых из-за нанесенного на них лака были острыми, как иглы ежа. Из пакистанской столицы британец один улетел в Абу-Даби. Уже там, заселившись в роскошные апартаменты неподалеку от отеля, где соберется очередной конгресс политологов, он первым делом связался со своим коллегой, опытным Джимом Ботом, которому было поручено уточнить про связи Мухаммада Профессора в Кабуле и в Кундузе. Ответ коллеги, что работа ведется, но сейчас на очереди другие дела, его не устроил, и Хамид тем же тоном, каким он подвел черту под претензиями Черного Саата, потребовал срочно, в течение трех дней, пока продлится конгресс, передать ему список и справки на каждого, кто окажется в нем. Точка. Пинок подействовал, и через три дня британец получил шифрограмму, где в спике фамилий увидел имя Клагевитца, уже знакомое ему после просьбы Яго. Хамид не удивился. Кто, как не он сам теперь связывает несвязуемое? Русских оппозиционеров, этих кальтенбергов с их балашовыми и крамарями, и афганских смертников, выпущенные из тюрем. А Украина, Яго – они и есть его паутина, его глобальная связь… Но, что важно знать ему – это что немцы тоже в этой игре. Отлично. Поглядим, кого в тебе больше, Зигфрида или Энди с Оливером…

Среди законов природы, пока не получивших физического толкования, есть закон притяжения событий. Строго в соответствии с ним в те же дни, когда Хамид в ответ на свое требование получил шифрограмму, еще несколько человек получили ответы на свои вопросы. Балашову ответил Клагевитц. Он подтвердил писателю, что книгу про первого Адама знает их общий афганский знакомый. Кстати, добавил немец, этот знакомый занялся искусственным интеллектом и играми разума. Вдобавок он прислал Игорю скрин, фотографию обложки, титула какой-то брошюрки, название которой Балашов не сумел прочитать, поскольку оно было написано то ли на фарси, то ли арабской вязью – в этом он не разобрался и отложил на потом.

Еще одно сообщение поступило к Логинову. Оно не просто обрадовало его, а привело в состояние нравственного возбуждения. Прошлое может стать богатством, а может быть обузой. Но не может быть чужим. А у Логинова нет ничего роднее собственного прошлого… Даже Мирвайс. Даже Мирвайс не крепит связь с прошлым так, как полковник Керим Курой. И вот полковник, откликаясь на просьбу Логинова, сообщает, что летит в Москву. Значит, что-то удалось ему узнать. Но не это – главное. Главное – это само плечо Куроя. Это – союзник. Так, оказывается, не хватает союзника! Такого союзника не заменят ни рассуждения Громады, ни ухищрения Сербова… Кроме того, афганец прислал небольшой документ. Это была копия короткой заметки, появившейся на сайте ассоциации ветеранов американского спецназа. Она извещала о том, что в Индии скоропостижно скончался от укуса насекомого полковник в отставке, член правления и известный мемуарист Хашем Родни. Незадолго до трагической и нелепой смерти он объявил, что скоро опубликует новый бестселлер о тайнах, которые хранит Афганистан… Зачем афганец прислал ему эту копию? Наверняка не зря. Логинов вспомнил, что это имя – Родни – ему уже встречалось, вспомнил про папку, полученную от Курого еще во Франции, но сообразить, какие тайны американец собрался предать огласке, не сумел и решил не заморачиваться хотя бы по этому поводу. «Ладно, приедет – спросим».

Кате не спится, и она выходит на балкон. Там едва хватает места, чтобы уместиться человеку. Маша, обустраивая жилье, снесла на балкон все барахло, которое духу не хватило выкинуть. А когда в доме появился Логинов, они вдвоем вытащили тяжеленное старое кресло. Катя дала этому существу имя «чемодан с пылью» и опасалась его. В Германии они с матерью долго боролись с ее аллергией.

Но нынешней ночью даже в этой лавке старьевщика пахнет свежестью, и девочке хорошо. Даже курить не тянет, а хочется просто жить. И звезды видны. Ей было счастливо. Она понятия не имеет, отчего. Какая разница! Мать дома, папа тоже где-то неподалеку, прячется на чьей-то дачке. Папа молодец. Чем молодец? Какая разница! Крутого пса приручил. А собаки не ошибаются. И пишет клево, кул. Все ей понятно, что он написал. Здорово это, что, ничего не зная, она все поняла про эту ленту, у которой одна сторона, про Геббельса, про один берег у реки времени, на котором они глядят в воду вместе с папой. Она даже сама изобразила, вырезала из бумаги, склеила полоску Мебиуса, соединила на ней две точки, как описал отец. Совпало! И про странный взгляд отца, на нее обращенный, она чувствует на себе до сих пор и тоже, тоже поняла. Так поняла, что ощутила себя и юной, и взрослой, то есть на многое-многое способной, только осталось открыть, на что именно.

Накануне, ночью, она так же бдела на балконе, как вдруг перед ее глазами возникло видение, которое она попыталась смахнуть, отогнать, как дерзкую ласточку, и даже рукой двинула неловко, чиркнула по креслу, ошкрябалась. Зажмурилась, снова растворила глаза в ночь, на двор, на листву клена, посеребренную луной. Но видение вернулось. Ракета врезается в этот двор. Она не разорвалась, не принесла ущерба, она воткнулась в асфальт и торчит там. Катя растерялась. Испугалась. И призвала свои силы, своих союзников. Кого? Седого. Да, Седого. И Рафа. И еще Логинова. Три богатыря. Когда-то ей папа читал сказку. Книга была с красивыми картинками. Камень, богатыри на конях, лес, где дерево вот так же серебрилось. Месяц. Развилка… Союзники явились и выручили ее, так что видение оставило ее. Тогда она пошла спать, и все равно ей было не по себе, за каждым шорохом мерещилась опасность. Потом Катя догадалась, в чем дело. Как в Кельне русские немки говорили – заангстилась[176], ведь назавтра поутру придет оценка за экзамен по русскому. За Пушкина прилетит расплата. Вот отчего волнение. Отец говорил, что волнуешься, когда совесть не чиста. Можно подумать, он ни разу не волновался без всякой совести. Хотя ясное дело, поучал, как умел. Лучше, чем никак…

А теперь – не вчера. Теперь ей счастливо. Да, ей счастливо, у нее все прекрасно. Она – жива. За экзамен – трояк, ровно полтинник баллов, не пара. Но не в оценке суть. Здесь у них всех – война, у них беда на беде. Она их понимает. Она даже участвует. А она – счастлива. Еще там, в Дурмании, в ужасном ее прошлом, отец требовал от нее читать, заставлял читать про молодых женщин в любви. Про Татьяну – ну с ней еще ничего, с ней понятное дело. Хотела остаться верна старику-ветерану – уважуха. Типа, Седому. Пушкин – уважуха. Зря она на него крысилась. Энгрилась. Нет, крысилась. Все Герман Палыч, он замутил. Больше не поедет к нему. Мутила… Да, Татьяне – респект. Но Наташа Ростова – бэ. Они все писают от восторга из-за того, что она, типа, женственность, что она и есть – любовь. Она, типа, была юной птицей женского счастья. Vonwegen[177]. Чушь. Не требуется для счастья никакой любви. Что-то совсем другое требуется, и это что-то в ней сегодня пробудилось, чирикнуло, что оно есть, и теперь не дает спать, зато дает жить. Здорово, что война. Без нее могло и не чирикнуть.

Так ей даже не думается, так ей дышится. А еще подумалось девочке о Логинове и матери. Только ничего не придумалось. Сложно у них, у взрослых, и незачем к ним спешить. Логинов уже почти неделю не появляется, мать запереживала. А ей, Кате, как раз все ясно. Ну, ясно, и все. Ясно – как взрослой. Что тут еще объяснять! У него тоже война, он – мужчина из прошлого, нормальный такой, даже героический. Матери по фигуре. Дядя. Как у него сынок такой нудный вышел? Так бывает, мать папе часто говорила, что природа на детях отдыхает. Это про нее, про Катю, когда она тупила. Ой, тупила! Красс. Страна Дурмания… И Седой тоже классный дядька. И Георгич, который пьет с папой. Нет, он поправит: не пьет, а вы-пи-вает. Выпивает с батей. Он, пожалуй, даже класснее Логинова. Чем? Потеплее? Катя не умеет этого объяснить… Да и зачем все объяснять, объяснять… Все классно. Все – на одной стороне реки. Счастливо! Каникулы!

Продолжение следует.

Москва – Великий Новгород, 2024–2025

Речь идет о книге первой – «Кабул – Кавказ» и книге второй – «Кабул – Нью-Йорк» в трилогии «Век смертника». В этих книгах рассказано о том, как четыре опытных диверсанта из Афганистана – Черный Саат, Керим Пустынник, Мухаммад Профессор и Карат из числа сторонников Великого Воина Ислама Зии Хана Назари – через территорию России попадают в городок Фрехен возле Кельна. Это происходит в 2000 году, но их цель – совершить в 2006 году, во время футбольного чемпионата мира, колоссальный теракт, способный потрясти и изменить мир. Отставного полковника спецназа КГБ СССР Андрея Андреевича Миронова, его афганского друга Куроя из близкого окружения Льва Панджшера и более молодых знакомых Миронова – московского писателя Игоря Балашова, московскую же журналистку Машу Войтович и ее кельнскую подругу Уту Гайст, а также востоковеда и политического обозревателя Владимира Логинова судьба выводит на след террористов. Но после теракта 11 сентября 2001 года в США Миронов и его знакомые сами становятся объектами разработки спецслужб сразу в нескольких странах. Немалую, хотя и случайную роль в этом сыграло неосторожное интервью, которое у Балашова взял репортер Паша Кеглер. В результате сам Кеглер оказывается в туркменской тюрьме, Логинов попадает в Афганистан, Балашов и Войтович оседают в Германии, Миронов погибает вместе с куратором группы кельнских диверсантов. Но именно Балашову в Кельне невольно довелось переубедить одного из диверсантов, философа-смертника Керима Пустынника, изменить свое решение и отказаться от осуществления теракта. Пустынник оставляет группу, и колоссальный теракт срывается.

Парафраз Н. Матвеевой.

Фильм с участием В. Цоя, где заметную роль играет тема наркотиков.

20 мая 2022 года в Мариуполе пала оборона, организованная на «Азовстали», которая казалась неприступной крепостью ВСУ. В плен российским войскам сдались около двух тысяч националистов из полка «Азов», признанного в РФ запрещенной террористической нацистской организацией.

Мать, это тот дурень, который сидел в тюрьме? (нем.)

Чтобы побыстрее смыться, если пойдет заумь (нем.).

Олень (нем.).

Лось (нем.).

Начальник (нем.).

Расслабься (нем.).

Тревога.

Обиходное прощание в Австрии.

Поколение изнеженной молодежи.

Всезнайка.

Крупное немецкое издательство.

Игра слов на кельнском диалекте, над которым посмеиваются выходцы из других регионов. «Я люблю тебя» на литературном немецком звучит как «Ихь лиибе дихь».

Туалет, обиходное немецкое, от «клозет».

Свиньи, они заставили бородачей нас обстрелять. Все были предупреждены заранее (нем.).

Афганская поговорка.

Уважаемый человек, учитель (афг.).

Безумие (нем.).

Взято из математики, когда нечто «подозрительно на „А“», если обладает рядом первичных признаков «А», но требует анализа вторичных признаков.

На ул. Банковая в Киеве расположена резиденция президента Украины.

В 2016 году на западе Казахстана произошли серьезные беспорядки, которые начались с митингов жителей, протестовавших против закона, открывшего путь для скупки земель иностранцам, – имелись в виду бизнесмены из Китая. Протесты перешли в насильственные акции после того, как их перехватили провокаторы, представляющие интересы различных групп в элитах, в том числе тех, которые находились в Европе.

Простаков (нем.).

«Почти жена» – Eingetragene Partnerin, – то есть зарегистрированная партнерша, защищена правами на раздел совместного имущества не хуже жены (Frau).

Немецкое выражение.

«Я» по-немецки; русским, приехавшим в ФРГ, часто трудно дается верное произношение.

Объединение (нем.).

Социальная помощь.

Новый президент К. Токаев.

Так во времена СССР называли болельщиков «Спартака».

Столкновение Горца и Логинова описано в книге «Кабул – Нью-Йорк».

Популярный телеведущий в ФРГ.

Нашумевшая фейковая история с «дворцом Путина, якобы обнаруженным в Геленджике».

Из стихотворения А. Ахматовой.

Гимназия в Кельне, имеющая хорошую репутацию.

Отрыжка (нем.).

Фраза из романа Л. Толстого «Война и мир».

Спецподразделения КГБ СССР.

Ввод советских войск в Афганистан описан в книге «Кабул – Кавказ».

Фрагмент из романа Д. Свифта «Путешествие Гулливера».

Р. Хабек – один из лидеров немецких «Зеленых», ставший в 2021 году министром экономики и вице-канцлером ФРГ.

В данном контексте – «ну-ну» (нем.).

Смерть Назари описана в книге «Кабул – Нью-Йорк».

В книгах «Кабул – Кавказ» и «Кабул – Нью-Йорк» рассказано о том, как группа опытных диверсантов под командой Черного Саата через территорию России попадают в Кельн. Это происходит в 2000 году, но их цель – совершить в 2006 году, во время футбольного чемпионата мира, колоссальный теракт, способный потрясти и изменить мир.

Главные моральные ценности, которые декларировали европейские теоретики фашизма в 1930-е годы.

Инженер человеческого духа.

«Нацистская» теория XVI века.

Козел – талисман кельнского футбольного клуба.

Немецкая рок-группа правой ориентации.

Национальная героиня Афганистана, подхватившая знамя у убитого знаменосца афганского войска во время битвы с британцами в Майванде. По легенде, это подняло дух бойцов и афганцы нанесли сокрушительное поражение британцам.

Место гибели Малалай, священное для афганцев.

Автор не утверждает, что в художественном произведении точно следует фактологии в изложении структур тех или иных органов власти, будь то в США или в любой другой стране.

Предшественник Смоленса в должности руководителя соответствующего отдела в ЦРУ, участник операции по втягиванию СССР в войну в Афганистане в 1979 году, позже разочаровавшийся в той системе, которой служил. Эта история описана в книгах «Кабул – Кавказ», «Кабул – Нью-Йорк».

Во второй половине XIX века и вплоть до 1918 года на Лубянке располагались здания страховых обществ, потом туда въехал НКВД. Отсюда старый анекдот: «Скажите, а как пройти к Госстраху?» – «Как к Госстраху, молодой человек, не знаю, а вот Госужас – напротив».

Администрация президента.

Немецкое выражение «эр хат нихт алле тассен им шранк» – не все дома.

Неблагодарный (нем.).

Красота (нем.).

Эссенция экзистенции пространства и времени (нем.).

Сильно и красиво (нем.).

Готтесвег, улица в Кельне.

Периодически в городских районах в определенные дни жители выставляют в определенные места у домов ненужную мебель и другую утварь. Это называется «шпермюль», или, в обиходе среди русских эмигрантов – «шпера». Одно из любимых занятий в кругах эмигрантов – это обход «шпер».

Обидное немецкое ругательство.

Слово, аналогичное российскому молодежному приветствию «брат».

Ни ментов, ни шлюх (нем.).

Чтобы исключить какую-либо возможность для злоупотреблений (нем.).

Так немцы грубо называют иммигрантов с «глобального юга».

Чертов дурак (эст.).

Бинокль (нем.).

В данном контексте: вот дерьмо (нем.).

Военный аэродром на западе ФРГ, сравнительно недалеко от Кельна, где может быть размещено американское ядерное оружие.

«Одесская Хатынь», трагедия, произошедшая 2 мая 2014 года в Доме профсоюзов в Одессе. В тот день украинские радикалы, сторонники майдана, жестоко расправились с противниками госпереворота. Здание было подожжено, в результате чего десятки людей погибли в огне, а спасавшихся добивали.

Персонаж книги И. Балашова, ветеран спецназа. Описан в книге «Кабул – Кавказ».

С жиру бесятся (нем.).

Специфическая форма обращения, принятая в Гамбурге.

«Короткий» – в обиходе у немцев – рюмка шнапса.

Аналог российского МЧС.

Казахстанская разведка.

Почти по-деловому (нем.).

Время после Путина.

Дословно – коровопоклонники (нем.).

Гут – хороший, менш – человек, но гутменш – нечто большее, ближе к этому «добродетельный человек».

Все равно (нем.).

Строки из стихотворения Александра Блока.

17 июля 2014 года малайзийский «Боинг–777», выполнявший рейс MH17 из Амстердама в Куала-Лумпур, разбился на востоке Украины, в зоне боевых действий между ополченцами Донбасса и армией Украины. В катастрофе погибли 298 человек. Расследование вела совместная группа под руководством Нидерландов, но без участия России. Западные СМИ немедленно обвинили Россию и пророссийских ополченцев. Это имело серьезные геополитические последствия.

Удачи (нем.).

Рай в исламе.

М. Салех.

Чертовы русские. Убийцы (нем.).

Кельнский культурный круг писателей.

Глава немецкой разведки БНД.

Первые переговоры между Россией и Украиной после начала проведения СВО были проведены в Стамбуле 29 марта 2022 года.

Штукатурка (нем.).

Имеются в виду коммерческие каналы в отличие от общественно-правовых, что в Германии, по сути, является аналогом российских государственных каналов.

Давай (нем.).

Подданные (нем.).

Традиционная кельнская карнавальная песня.

А бойтесь единственно только того, // Кто скажет: «Я знаю, как надо!» (А. Галич).

Запись на конкретное время.

ЧВК «Вагнер».

Освобождение от стыда (нем.).

Ерунда (нем.).

Стыд (нем.).

Быть добру? Ерунда, бессмыслица. Быть победе, тогда и быть добру (нем.).

В. Маканин. Отдушина.

В пятидесятые годы в пролетарском Кельне в шутку булку с куском сыра называли «полцыпленка».

Провокационная операция гитлеровской Германии «Консервы» – Гливицкое радио.

Задание, в данном случае – как миссия (нем.).

Передовица (нем.).

Прощай, Балашов.

Мулла Якуб – и. о. министра обороны ДТ, мулла Барадар – и. о. зам. главы первого правительства ДТ.

Место расположения штаб-квартиры БНД, хотя по традиции и по инерции многие до сих пор называют БНД «Пуллахом» – это место в Баварии, где она располагалась ранее.

Запрещенная в РФ террористическая организация «Велаят Хорасан».

Чиновник, приближенный к духовному лидеру.

Вид школы в ФРГ по уровню существенно ниже гимназии.

«Жизненное пространство» – тезис, служивший обоснованием военной экспансии для национал-социалистов Германии.

Американская семья, выдавшая советской разведке часть секретов американского проекта атомной бомбы.

Sinn – смысл, Zusammen – вместе, Inhalt – содержание (нем.).

Прическа (нем.).

На самом деле Олаф Шольц не произносил этих слов и не мог их произнести при имевших на тот момент место быть политических реалиях, но в самой Германии именно так его речь была интерпретирована некоторыми блогерами, а их трактовка подхвачена российскими СМИ.

Общество «Память», радикально антисемитское и условно черносотенное.

Речь В. Путина на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 году.

В книгах «Кабул – Кавказ» и «Кабул – Нью-Йорк» рассказано о том, как четыре опытных диверсанта из Афганистана – Черный Саат, Керим Пустынник, Мухаммад Профессор и Карат из числа сторонников Великого Воина Ислама, Зии Хана Назари – через территорию России попадают в Кельн. Это происходит в 2000 году, но их цель – совершить в 2006 году, во время футбольного чемпионата мира, колоссальный теракт, способный потрясти и изменить мир. Отставного полковника спецназа КГБ СССР Андрея Андреевича Миронова, его афганского друга Куроя из близкого окружения Льва Панджшера, и более молодых знакомых Миронова – московского писателя Игоря Балашова, московскую же журналистку Машу Войтович и ее кельнскую подругу Уту Гайст, а также востоковеда и политического обозревателя Владимира Логинова, судьба выводит на след террористов. Но после теракта 11 сентября 2001 года в США Миронов и его знакомые сами становятся объектами разработки спецслужб сразу в нескольких странах. Немалую, хотя и случайную роль в этом сыграло неосторожное интервью, которое у Балашова взял репортер Паша Кеглер. В результате сам Кеглер оказывается в туркменской тюрьме, Логинов попадает в Афганистан, Балашов и Войтович оседают в Германии, Миронов погибает вместе с куратором группы кельнских диверсантов. Но именно Балашову в Кельне невольно довелось переубедить одного из диверсантов, философа-смертника Керима Пустынника, изменить свое решение и отказаться от осуществления теракта. Пустынник оставляет группу, и колоссальный теракт срывается.

Немецкий журналист, раскрутивший скандал вокруг повсеместного применения допингов именно российскими спортсменами.

Место, где был убит Ахмадшах Масуд. История описана в книге «Кабул – Нью-Йорк».

Болотная площадь – символ оппозиционных протестов в Москве после попытки т. н. «Болотной революции» 2011–2013 гг.

У А. Пушкина – «старый богатырь», «измаильский штык».

Строки из стихотворения А. Блока.

Глава БНД.

Сеть книжных магазинов в ФРГ.

По поводу утверждения, что русский – это прилагательное: русский немец, русский татарин, русский еврей.

ЧСВ – молодежный сленг, сокращение от «чувства собственной важности».

Так называемый «Афганский ИГИЛ», запрещенная в России террористическая организация.

Константин Симонов.

Специфический вид тренировки и демонстрации техники – «танцы карате».

Попросил бы вас уступить место женщине. Ты, задница (нем.).

– Здравствуйте, герр Волохов! Столько снега! Как в Сибири.

Приветствие и прощание в Баварии.

Место расположения спецназа КГБ СССР.

М. Кундера. Шутка.

Ясно (нем.).

Кельн возник на месте римского поселения Колония Агриппина.

Анонимый автор XVI века провозгласил в этой книге, что Адам был немцем. Среди историографов есть мнение, что расистские корни национал-социализма идут от этой книги.

От выражения «то, что знают двое, знает и свинья».

Причина, обоснование, по-нем. от англ.

«Что общего между нацистами Гитлера и неонацистами Азова? Свастика, руны, портрет фюрера, символика Третьего рейха… Всё это набито на неонацистах группировки „Азов“. Факт и то, что и приветствие у них такое же, как у прежних нацистов – правая рука вверх. Но есть и ещё один нюанс. На их телах так же присутствует изображение дъявола, а именно козёл с рогами». Из одного из профессиональных отчетов об украинском неонацизме.

Татуировка.

См. следующую главу.

То есть порезать русских и «донецких» на месте позорного разгрома украинской армии в Дебальцеве в феврале 2015 года.

Р. Сабатини. Одиссея капитана Блада.

Кистень, Мигранян, Кочергин – инструкторы ножевого боя, ставшие популярными благодаря своим видеоурокам в Ютубе.

Немецкое общество внешней политики.

Имеется в виду так называемое «Дохийское соглашение» между ДТ и США, заключенное в феврале 2020 года.

Глава МИД ФРГ в правительстве О. Шольца, представительница партии «Зеленые» А. Бербок.

Черт возьми! (нем.)

Вагнеровский фестиваль в немецком Байройте. Вагнер считал, что еврейский дух убивает германскую духовность.

Термин придумал ирландский журналист Брайан Макдональд в 2015 году. Он описал «русофрению» как состояние, при котором человек одновременно верит, что Россия вот-вот развалится и в то же время – что она завоюет весь мир.

Сумасшедший дом.

Кильский университет считается заведением, где кадровый состав контролирует ЦРУ.

Хорошо поработать (нем.).

6 апреля 1966 года два советских пилота, Б. Капустин и Ю. Янов, жертвуя собственной жизнью, вывели неисправный самолёт Як–28 из густонаселённого района Берлина в озеро Штоссензее, спасая население города от возможного крушения.

Дерево, которое якобы посадил узник тюрьмы, нацистский преступник Г. Гесс.

Имеются в виду обвинения в вовлеченности в коррупционных действиях при закупке прививок фирмы «Пфайзер», выдвинутые в отношении главы Еврокомиссии У. фон дер Ляйен.

Служба автосервиса.

Ерунда (нем.).

Празднуете (молодежное).

И. Бунин. Солнечный удар.

Бред, бессмыслица (нем.).

Нет (нем.)

О. Мандельштам.

Логинов имеет в виду Черного Саата, Керима Пустынника, Мухаммада Профессора и Карата – четырех афганцев из числа сторонников Великого Воина Ислама, Зии Хана Назари, которые в начале 2000-х годов обосновались в городке Фрехен возле Кельна, где с ними довелось встретиться Логинову и Балашову.

А. Чехов. Рассказ «О любви».

Аль-Алим – имя Аллаха – знающий прошлое и будущее.

Испугалась (молодежное).

С чего бы (нем.).