Герой моей книги «Воины СВО. Воронежцы» майор Алексей мне сказал, что из его курсантов Рязанского воздушно-десантного училища на спецоперации первым погиб Вадим Кривинчук, и не раз напоминал мне, что о нем стоит написать. Про Вадима читал в записках его друга-спецназовца, погибшего на днепровских островах. И вот обратился к этому для меня мальчику.

В Интернете на сайте «Памяти Героя» нашел сообщение от 22 июня 2022 года[1]:

Лейтенант Кривинчук

«Котельниково… Там в декабре 1942 года танки Манштейна рвались к Сталинграду выручать армию Паулюса… – прорезалось у меня в голове. – И получили по зубам».

С еще большим желанием окунался в судьбу паренька.

Теперь говорил уже с однокурсником Вадима спецназовцем по имени Егор:

– У меня сын тоже Егор…

– Вот видите… – ответил спецназовец.

Нас как-то сразу сблизило.

– А когда познакомился с Вадимом?

Спецназовец Егор:

– Мы ведь с ним из одного города Котельниково и знакомы с самого детства. Мы с ним на одну секцию по футболу ходили. Это мой очень близкий друг. Я что могу сказать? Он всегда был целеустремленный. Упертый мальчик такой. Если он себе поставил какие-то цели, задачи, то, как ни крути, в лепешку разобьется, но выполнит их.

– В футболе это в чем выражалось? Он кем был, защитником, вратарем?

– Вадим был нападающим и часто брал на себя капитанские полномочия. Так скажем.

– Получалось у него?

– Да, получалось. Все его слушались, довольны были таким капитаном. Никто против никогда не возражал. Все к нему тянулись.

– Это когда? В каком классе?

– Ну, он раньше меня пришел на секцию. Я позже. Он, может, класса с пятого ходил. А мы с ним пересеклись в классе 8-м, 9-м. Он был на год старше, он выпускался, а я в 11-м…

– А острые ситуации были? Судья вас засудил, он пошел разбираться.

– Ну, когда наоборот, в перерывах там, много же команд приезжает, если где-то кого-то одного начинают прессовать, первым заступался, созывал всю команду и отстаивали честь одного футболиста нашего. С судьями постоянно спорил. Но если какие-то адекватные нарушения были, всегда с судьями спорил, не боялся. Где-то даже красную карточку получал, и удаляли с поля. Свою позицию всегда отстаивал. Также за наших футболистов всегда боролся, если где-то что-то.

– А что за команда была у вас?

– Просто городская команда Котельниково. Выступали за город.

– И болельщики были, фанаты?

– Конечно, приходили всякие мужики, девушки…

– Вот как здорово!

– А играли также против мужиков. Молодые все парни, тренер всегда выставлял против мужиков играть. Не стеснялся с мужиками где-то поспорить, повздорить. Отстоять свое право.

– Результативность у Вадима, как у нападающего…

– Голы забивал. Даже именно голы, которые приводили к победе. Как футболист он неплохой. Он не просто в мяч уперся и побежал, он смотрел на все поле и оценивал обстановку. Как капитан следил за всем полем.

– Командирские начала просматривались еще тогда.

– Конечно…

– А кто любимый футболист был?

– Он болел за футбольный клуб «Зенит», если русский футбол брать, а если заграничный, то у него любимый клуб «Барселона». Он Месси[2] любил. Так получалось, мы с ним противоположно… Я любил, наоборот, «Реал Мадрид», и мы всегда с ним соперничали. Он любит «Барселону», я – «Реал Мадрид», он «Зенит», я – ЦСКА. Мы с ним любили посоперничать.

– У меня внук с ума сходит от Месси… – невольно вырвалось у меня.

Егор засмеялся:

– Вадим такой же был.

– А что ж тогда не пошел в какую-нибудь футбольную «бурсу»?

– Но у нас это не на профессиональном уровне, у нас маленький городок…

– Но в Волгоград ездили? Голов кому-нибудь назабивали…

– Когда меня не было, они ездили… У них были хорошие результаты…

– А по школе Вадим… Может, папа-мама ходили оценки выбивали?

Егор:

– Он учился на отлично до класса 8-го, а потом начал домашнюю работу где-то не делать, с учителями спорить, но четверки у него всегда были, троек не было. По химии трояк был, просто с учительницей любил поспорить.

– У меня тоже трояк, хотя учился при МГУ в спецшколе… Вот в заметке о прощании написали: «Всем коллективом были на похоронах, – рассказала директор Котельниковской средней школы № 2 Наталья Ермилова, – провожали нашего мальчика в последний путь…»

– Я с ним в одной школе учился, но он на год старше. На похороны очень много людей пришло, город небольшой, все друг друга знают, почти весь пришел.

Мы помолчали.

Потом Егор:

– Мы с ним вдвоем поступили в Рязанское училище ВДВ. А у нас в городе считают, в это училище сложно поступить.

– Вот учеба в школе подходит к концу. Вадим сразу зарулил в Рязанку?

Егор:

– Нет. Я сказал, что он на год старше меня, и он пошел поступать в Рязанское высшее десантное на факультет спецназа. А я планировал поступать в спортивный институт в Питере. Так получилось, что он с первого раза не поступил. Ему предложили пойти на средне-специальный факультет прапорщиков. Но он сказал: «Прапорщиком быть не хочу. Буду перепоступать».

– Ваш однокурсник Муссагалеев[3] не поступил с первого раза и пошел на факультет прапорщиков.

– Да, а Вадим по-другому. Пошел в Новочеркасск. У нас в Котельниково организация «ЕвроХим», и в Новочеркасске был факультет, который обучал под этот «ЕвроХим». И он пошел на год туда как бы перекантоваться. Он знал, что там перекантуется, чтобы дома не сидеть с родителями.

– Кстати, Новочеркасск – город с историей, интересный.

– Его судьба с этим городом еще раз свела, когда он выпустился из училища, туда попал…

– А родители его куда-нибудь «рулили»?

– Нет, он сам. Родители только поддерживали его. Он упертый. Если он сказал: туда будет, его не переубедить. Мама говорит: «Мы и не вникали. Он со старших классов что хотел, то и делал». Характер. Если определился, бесполезно было с ним разговаривать. Переубеждать.

– А родители у него?

– Отец слесарь, а мама то ли помощник судьи… Что-то с судебной деятельностью, на бумагах.

– А у тебя?

– Простые, я тоже из-под сохи…

– Я то и считаю, что Россия держится на провинции и ребятах «из-под сохи».

– Вот Вадим второй раз поступал.

Егор:

– Да. Второй раз. И он сказал: «Пошли со мной. Тебе спортивный институт не нужен будет, вдвоем веселее будет». Я отказался от Питера и пошел в Рязань поступать в итоге. Затянул он меня в Рязанское училище. Он с мамой поехал в Рязань, у родственников останавливался. Поэтому мы порознь поехали, но потом в Рязани скооперировались.

– И как вы, там же конкурс…

– Да, человек десять на место, может, семь.

– Небось, на спецназ больше, чем на другие…

Егор:

– У нас почему-то факультет спецназа считается как бы второсортным в училище. Училище десантное, а наш факультет недавно. И приоритет идет на десантуру.

– Но вы не переживали…

– Нет, конечно, мы даже не рассматривали десантуру. Нам спецназ был интересен.

– А почему именно спецназ?

– Ну потому, что, когда маленький, смотришь эти фильмы, спецназ звучит, и в фильмах они и прыгают, и стреляют, что угодно выполняют… И хотелось именно в спецназ, там крутые ребята…

– Чисто мальчишеское восприятие…

– Да, конечно.

– А с поступлением?

– Там получилось так, он прошел и оказался в хороших рядах, а у меня получилось, что я на грани…

– Висел на волоске…

– Да. Он там тоже переживал за меня. Но по итогу я прошел, но у нас вместе остаться не получилось, нас раскинули в разные взвода. Мы в одной роте были, но попали в разные взвода.

– К Алексею В.? – вспомнил майора Алексея, который был курсовым офицером у ребят.

– Да, к нему. Потому что он с нами воспитанием занимался. Обучал. На ноги военные ставил…

– Вот вы поступили. Прыгать надо с парашютом…

Егор:

– Так получилось, что на первый прыжок я как раз с ним попал. Вот так мы в одну «корабелку» попали.

– А что такое «корабелка»?

– Это такое название группы, которая готовится к прыжку. Она состоит из 9, 10 человек. Самолет берет в себя 9, 10 человек. Ан–2, кукурузник. И мы называли это «корабелкой». Так вот, друг друга поддерживали, пока летели. Первый прыжок максимально непонятный был. Страха не было, были непонятия. Что, как, не понимаешь ничего.

– И как? Вот меня сейчас выкинуть из самолета, сердечный приступ…

Егор:

– Ну вот мы с ним встретились, обрадовались, что в одну «корабелку» попали. И друг друга поддерживали, успокаивали, что все нормально, прыжок, полетим. Он спрашивал: «Есть ли телефон?» Чтобы заснять все это. Телефона, конечно, не оказалось, – засмеялся. – Ну и договорились, что потом встретимся после прыжка в поле и пойдем, пообсуждаем.

– Кто первый прыгнул?

– Первым он, потому что он тяжелее меня. По весу прыгают сначала кто тяжелее, потом кто легче.

– Ты зажмурился, «была не была»?

– Первый прыжок да, он такой, непонятный. Прыгнул с закрытыми глазами, а Вадим, я с ним общался, наоборот, с открытыми глазами. Хотел все рассмотреть. Ему все интересно. Он очень любознательный товарищ.

– Извини, но спрошу, вдруг, не раскроется…

– Нет, такого нет. Алексей В. нас и психологически настроил, и физически, и теоретически. Ну, мы максимально были готовы к прыжкам.

– Что значит «настроил»?

– Ну смотрите, Алексей В. как минимум нам показывал видеозаписи, где схождение происходит куполов, где люди разбиваются после прыжков, и объяснял, из-за чего такое происходит. Показывал, к чему что может привести. Поэтому мы очень ответственно относились к укладке парашютов, к подгонке всех снаряжений, к занятиям на воздушных комплексах, говоря, что это не шутки, на это нужно обратить особое внимание. Это ваша жизнь. И у нас рота очень ответственно к этому подходила.

– Итак состоялся ваш первый на КМБ (курсе молодого бойца) прыжок.

– Да…

– А посвящение в десантники…

– У нас смотрите как: первый прыжок, и нам Алексей В. выдал тельняшки. Он разрешил нам ходить в тельняшках. До этого он запрещал ходить, потому что мы не являлись парашютистами. И вот как бы парашютистами стали после первого прыжка. А чтобы стать десантником и пройти посвящение в десантники, это нужно прыгнуть с большого самолета Ил–76. Это у нас был третий прыжок. До этого ты должен совершить два прыжка с Ан–2 или с Ми–8. По нормативным документам запрещается допускать людей до Ил–76.

– И вот прыгаете с Ил–76.

– Да, тут уже полностью в снаряжении с автоматом, с боеприпасами, такой прыжок уже по форме идет. А первый прыжок, он просто с парашютом.

– Как третий прыжок?

– Мандраж, конечно, потому что для всех первый прыжок с большого самолета. Кукурузник, что бы вы понимали, летит 160 километров в час, а Ил–76 – он летит 360 километров в час. Разница колоссальная. И когда с Ан–2 прыгаешь, интервал между прыгающими три секунды, а там 0,7 секунды, и там потоком по 40 человек уходит. Поэтому большая разница. На Ил–76 большая вероятность именно сойтись друг с другом куполами, и поэтому для всех это был боязненный прыжок. Алексей В. нас готовил к этому, но переживания у всех были.

– А когда вы прыгаете, Алексей В. стоит где?

– Он был выпускающий, потом вместе с нами также прыгает.

– Алексей В. мне рассказывал, как один раз прыгнул последним, а поле заканчивается, и на дерево угодил, повис на нем.

– Такое тоже бывает.

– А с тобой случалось такое?

– К счастью, за все мои прыжки я ни разу на дерево не попадал. У Вадима тоже нет, у него все прыжки прошли успешно.

– И вот посвящение…

– Да, самое основное, когда берет дают. Тельняшку постольку-поскольку, потому что Алексей В. – хранитель традиций, поэтому он нам как положено все делал.

– Тельняшку перед строем вручал?

Спецназовец Егор:

– Конечно, перед строем. Он вышел и каждому вручал тельняшку с пожатием руки: «Теперь можешь носить ее».

– А береты?

– Береты нам вручали, мы поехали прыгать с Ил–76, и сразу берется с собой коробок с беретами. Потом приземляешься. Он собирает всю роту, строит, доводит до всех, что боевая задача выполнена. Столько-то успешно совершило десантирование, и после чего берется один запасной парашют, становятся двое военнослужащих, у нас прапорщики, и получается, ты позу эмбриона принимаешь, тебя по заднему месту бьют запаской, ты так же, грубо говоря, делаешь, как выход с самолета, и кричишь: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три». Это и есть посвящение. После чего тебе вручается берет.

Курсант Кривинчук

– Выходишь, как якобы с самолета прыгаешь…

– Да, ты вперед прыгаешь и имитируешь, что ты выходишь из самолета: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три». Показываешь, что кольцо открываешь. Смотришь, якобы у тебя купол открылся.

– А что значит: «пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три»?

– Когда ты выходишь с самолета, ты должен купол открыть спустя три секунды, и поэтому считаешь: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три». Только после этого дергают кольцо. Чтобы быстро не просчитал: «Один, два, три», добавляют: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три».

– Вот вы первокурсники и погнали учиться… А учеба?

Егор:

– Первый курс нас Алексей В. очень сильно на учебу нацеливал. Заставил заниматься. Я, допустим, спортом очень хорошо занимался, у меня разряды есть. И он сказал: «Первый курс ты учишься, делаешь себе зачетку с отличными оценками. После этого уже иди занимайся спортом. Сначала поработай на зачетку, а потом зачетка будет работать на тебя». Это слова Алексея В.

– Где живете?

– Все пять лет в казарме…

– Я вот только первый курс, а потом на квартиру сбежал, – вспомнил курсантские годы.

– Мы только в казарме…

– А какие трудности, шероховатости…

– Вадим по жизни упертый. Если у него есть своя позиция, именно правильная позиция, он всегда ее отстаивал. Неважно там, подполковник, полковник, он постоянно с ними спорил. Где-то получал за это. Многие говорили типа: вот ты огрызаешься, может, многим не нравишься, но из тебя вырастет хороший командир, возможно, даже генерал. Молодец, отстаиваешь свою позицию. Своих подчиненных. У него не было своих подчиненных, но он отстаивал всегда своих товарищей. То есть кто-нибудь получил тройку, один-единственный из коллектива, он подходил: «Давайте ему четверку поставим». Он тоже старался. Как так, у нас один в коллективе тройку. Такое быть не может. Давайте он пересдаст. Постоянно за своих радел.

– Все это оттого, что рос в простой среде. Не где папа генерал, все решит…

– Наверно…

– А были у Вадима сомнения в выбранном пути? Куда-то сбежать…

– Нет. Мы с ним общались. Я спрашивал: «Вот если бы снова стал выбор, пойти в училище или нет, ты как?» Он сказал: «Даже не раздумывая, пошел бы опять».

– Вы с одного города, там как: летом в отпуск, зимой…

– Все отпуска с ним вместе были. Мы вместе проводили всегда. Мы приезжали в город, в основном в городе были, к друзьям ездили. У нас в основном старшие друзья, уже офицеры, и мы к ним вместе ездили то в Саратов, то в Моздок… К ребятам мотались постоянно.

– Жили военной темой, не то что забыли и – до лампочки.

– Да-да…

– А к истории с синими десантными погонами, когда вас заставляли их снять, а вы их сняли и положили у памятника Маргелову, когда разразился скандал, вы причастны? Тогда ведь Алексея В. отправили в войска.

Егор:

– Нет, мы не причастны. И все пытались Алексея В. отстоять. Потому что он, считай, пострадал ни за что. Мы очень переживали. Когда узнали, что Алексея В. увольнять собираются, не знаю, кто конкретно, звонил своим большим покровителям, и просили за Алексея В.: «Помогите нашему офицеру». И я знаю, когда Алексей В. сам думал увольняться, наши командиры отделений, наши заместители командиров взводов ночью ушли из училища, пришли к нему домой, постучались, он был в шоке, когда увидел: к нему десять человек пришло. Они там сели и всю ночь просидели с ним и уговаривали не увольняться. Я думаю, на Алексея В. это тоже повлияло.

– Да, его из училища сослали в войска с понижением. Мотался по полкам – Иваново, Кострома, Псков… Его крутили и вертели.

– У меня фотография есть, когда он уезжал из Рязани в Иваново, его много курсантов пришло проводить. По гражданке ушли с училища втихую.

– Как все повторяется! Когда убирали директора Михайловского кадетского корпуса Александра Ивановича Голомедова, где учился Алексей В., то кадеты в знак протеста сбежали из корпуса и требовали директора вернуть. И их потом ох как терзали чиновники от образования. Вот эта связь с командиром-отцом-наставником много стоит, – сказал я. – Уехал Алексей В., и как у вас дальше?

– Пришел новый ротный… Чтобы вы понимали, с Алексеем В. у нас были натянутые вожжи, если объяснить простым словом. А потом пришел офицер и ослабил эти вожжи. И понимаете, что происходит с ротой, которая была в «ежовых» рукавицах, и потом ей дают карт-бланш на все. Мы стали такой ротой… После истории с погонами нас же «негодяями» считали…

– Понятно, на училище пятно… Раздули до министра обороны, – говорил я, удивляясь тому, что такой резонанс вызвал мелочный случай.

Не увидели в нем и хорошее.

Егор:

– И стали так же относиться к командованию училища. Но при этом, хотя нас и считали «негодяями», все ответственные мероприятия поручали именно нам. Потому что рота, когда нужно, могла собраться и провести мероприятие хорошо.

– Палочка-выручалочка… Вот дело подходит к выпуску.

– Он – краснодипломник, как и я. Учился он хорошо. Ему это нравилось, поэтому он и учился. Ему все как-то легко давалось.

– Хотя вас щипали, вы все равно красные дипломы получали.

– Да.

– Никакой злой полковник вас не уделал.

– Нет, такого не было. Вот читал про Муссагалеева. Так он в одном интервью говорит, что когда ему ставили палки в колеса, ну, такие люди есть, так это его только мотивировало осилить препятствие… – У меня сыновья учились в училище, жена в воспитательном отделе работала, я знаю, как отыгрываются на курсантах полковники…

Егор:

– Я вам про Нурсултана Муссагалеева скажу: был полковник, который очень тюкал его, скажем так. Палки в колеса вставлял. И получилось так, что когда СВО началась, Муссагалеев его вытаскивал раненого. Вот так судьба повернула…

– Как он смотрел в глаза Нурсултану…

– Ну да…

– Вернемся к училищу. Подошло распределение…

Спецназовец Егор:

– Мы увидели места по распределению. И там было место в Волгограде в отдельный разведывательный батальон. Влад ко мне подошел и говорит: «В Волгоград хочешь?» – «Если честно, нет». – «Тогда я пойду, ты не против?» – «Нет». И ему: «Ты иди».

– Вот, молодец, не стал по-тихому обделывать делишки…

Спецназовец:

– И потом пришел полковник с управления кадров и сказал, всем, кто, допустим, родом из Ростова, запрещено идти в части, которые в Ростове стоят…

– Понятно, чтобы домой не бегали…

Егор:

– И что получилось. Волгоград мало кто знает, и Котельниково тем более. И когда Вадим сидел, у него спросили, он просто назвал: «Котельниково, Ростовская область». А распределение – в Волгоград. Полковник даже не пронюхал эту тему и распределил туда.

Мы засмеялись.

Егор:

– Вадим – крепкий орешек! Хитрый, но хитрый в хорошем смысле. Он не просто умный, но и хитрый…

– Когда во имя дела… А тебя куда?

– Я попал в Нижний Новгород…

– Там Кремль, Ока несколько километров шириной, Волга – вообще края не видно… Метро…

– Город очень хороший, мне понравился…

Вот так жили лейтенанты, впитывая в себя всю страну.

– И как у Вадима в Волгограде?

Егор:

– Знаете, как там получилось. Когда он попал туда, его батальон почти весь находился в Сирии. И он, когда пришел, одним лейтенантом остался. Сразу познакомился с начальником разведки полковником, и он приглянулся полковнику как офицер, и Вадим один там остался и возглавлял всю роту, кто там был, больные, хромые. Они-то там расслабились, а он там, как Алексей В., натянул вожжи, поэтому начальник разведки увидел и в оборот взял. И пока он служил, его заметили, ему предложили сначала в Армению поехать служить в разведку тоже, он сказал: «Я подумаю». Потом он поехал на прыжки с ротой куда-то на Кавказ и там познакомился с полковником спецназа, и тот сказал, что формируется отдельная рота спецназа в Новочеркасске, и сказал: «Не хочешь ко мне?». Он подумал и с удовольствием пошел туда и был очень рад. И был доволен, что попал в такую роту.

– Как ему в Новочеркасске?

– Доволен. Он, когда там был студентом, не обратил внимания, что там так много воинских частей. Когда я к нему в гости приехал, тоже поразился. Когда ты гражданский, ты этого не замечаешь. Там чем отличается жизнь от Котельниково, так там очень лихачат водители.

– У него машина была?

– Он у дедушки взял…

– А его рота?

– Рота шла как отдельная часть. Это очень круто считается. И они начали ее формировать с нуля. Он командир группы специального назначения. А там довольно хороший коллектив попался, и командир роты, и зам. Он с ними быстро контакт нашел. И три месяца как начали формирование – и началось СВО. Вот в 2021 году мы окончили, в декабре на него приказ состоялся, он ушел в Новочеркасск, и вот в феврале убыл на Украину.

– Кем он был на Украине?

Егор:

– Он попал в ВПШГ – вертолетно-поисковую штурмовую группу.

– Ух ты!

– Он летал на вертолете…

– Я писал про одного вашего однокурсника, друга Вадима, он тоже летал…

Егор:

– Да, было такое – тоже летал, но после Вадима.

– А Вадим…

– Они в Таганроге, может, в другом месте. Но жил прямо на аэродроме. У него группа. И когда потом общались с ребятами, они говорили: «Без Вадима мы никуда не полетим на вертолете». Как бы командир сказал: «Я лечу», и они с ним, как за него горой. «А без него, – они сказали, – мы никуда. Без нашего командира». Получилось так, что, когда уходил с Волгограда, он многих перетянул к себе в Новочеркасск. За ним люди пошли. И они рассказывали, когда увиделись с родителями Вадима: «Ваш сын, почему мы пошли за ним… Когда пришли в Новочеркасск, на всех укладках он с нами, на зарядках он с нами, он постоянно с нами. У нас таких офицеров не было…»

Вадим Кривинчук в училище

Говорил, и вдруг:

– Сейчас я вам перезвоню.

Егор прервался по служебным делам.

Через некоторое время мы продолжили разговор:

– Кстати, Вадим с другом в училище на соседних койках спали… Он ездил к Вадиму в отпуск. Он помог даже водительские права сделать через наш город.

– Мы остановились: Вадим в вертолетно-поисковой группе…

Егор:

– Мы с ним на связи практически каждый день были. Если Вадим мне что-то написал, значит, все в порядке. Вадим в гуще событий был и давал нам информацию, как что происходит. Потому что я в тот момент находился в Нижнем, меня на СВО не отправили. 2 марта вечером он мне написал, что улетит на боевую задачу, и после этого он перестал выходить на связь. А меня в командировку направили в Карелию. И во мне поселились сомнения, начались переживания, потому что человек все время на связи был, а тут резко перестал выходить. Он мне как говорил: обычно их поднимали срочно, поэтому они жили на аэродроме все. Их поднимали, они садились на вертолет и летели спасать ребят. Вот он мне рассказывал, что каждый вылет это, извините за слова: «Очко сжималось, превращалось в рублевую монетку». И каждый вылет реально страшно, и боишься, что тебя собьют. Он говорит: «Но я вида не подавал, успокаивал». Успокаивал постоянно свой личный состав. Общался с ними постоянно, пока летели. Подбадривал, шутил. И рассказывал, что они эвакуировали 16-ю бригаду. Там какая история. Может, эвакуация связана со 2-й бригадой спецназа. А она чем известна? 2-я бригада спецназа – это как раз те ребята, они только заходили, и попали в кольцо. Слышали, как 2-ю бригаду в Харькове в школе сожгли?[4] У нас спецназ первым заходил. Должны были танкисты с пехотой подойти потом. Но в итоге никто не подошел, и хохлы их в окружение взяли, и они в школе оборону заняли. И школу сожгли. Вот 16-я шла деблокировать. Бои шли, и он рассказывал, как летал, эвакуировал.

– То есть идешь под обстрелом, уходишь под обстрелом.

– Во 2-й бригаде командиром был капитан Жихарев. Я был у него на стажировке. Доступный грамотный смелый офицер. Всегда вызывался делать то, на что соглашались не все. Заботлив, со стажерами был на одной ноге: делился всем, что умел и знал.

В статье в Интернете «Капитан уходил последним»[5] прочитал:

Капитан Жихарев

На сайте «Герои страны» находим[6]:

Вот каких командиров готовило Рязанское высшее военно-воздушное командное училище имени генерала армии В.Ф. Маргелова, где учился и Вадим Кривинчук.

Я слушал.

Егор:

– Вадим рассказывал, что «спим в экипировке, гранаты и пистолет постоянно под подушкой». Как бы все на руках.

– Я вот в Валуйках по адвокатским делам бываю, Купянское направление.

– Там работал недавно. В Шебекино и в Судже был.

– А когда?

– Когда началось все. С 6 августа 2024 года.

– Я так понял: хохлы пошли на Коренево, потому что дорога оказалась без прикрытия. Чистой.

– Упустили их на Коренево, потому что на Судже в основном начали работать. Пытались там остановить. Они, скажу вам, действовали очень быстро. Нереально быстро. Они знали все дороги. Плюс они в Коренево поехали не по дорогам, впереди танка дрон шел и вел его маршрутами. Местный дрон шел, и он знал все маршруты, и они все посадочки, все хорошо объезжали и знали, куда ехать.

– Почему и зашли так далеко.

– У нас там мало народу было, чтобы сдерживать натиск. Я с 6 до 12 августа включительно был в районе Суджи, там работал, а потом меня перекинули на Шебекино.

– Так ты про Юрия Краснова должен был знать.

– Знаю, как он погиб. Я немножко перешел из армии в другую структуру. И работал с одним начальником. Юре была поставлена задача сделать засаду тут-то, тут-то. Юра с ребятами сделали две успешные засады. Подбили два танка.

«Не одну, а две!» – вспомнил я, что написал в книге только про одну.

Спецназовец Егор:

– Вы сами понимаете, засада не делается на одном и том же месте. И мой начальник сказал: «Уходите туда-то». Но его начальник сказал: «Раз вы успешно провели две засады, делайте третью». Юра как командир группы не может же приказ не исполнить. И попали. Там один боец остался живой, он вышел с нами на связь, сказал: «Мы все погибли. Я раненый, пока здесь лежу. У меня ноги перебиты, я здесь лежу. После этого не выходил на связь».

Сравнивая с тем, что мне рассказывали ребята, которые были с Юрой Красновым, когда они смещались для третьей засады, сами нарвались на засаду, так как им в тыл уже зашел противник. И при прорыве через нее два наших «Тигра» проскочили, одна легковая с бойцами сгорела, а вторая с Юрой прорвалась, но Юрий был смертельно ранен. А насчет «мальчика» – этот был с первой легковой, он выскочил из горящей легковушки, но потом погиб.

– Друг Вадима писал в записках, что Краснов срочников выводил…

Егор:

– Про Курск могу сказать, у меня правдивая информация, но она не геройская далеко. Там почему, срочники оставили позиции… Сбежали…

– Понятно…

Хотя что за бойцы срочники, рассказывать не надо.

– И как теперь с беглецами?

– С солдатами ничего, а с офицерами разбираются (тысяча человек сбежала).

«Под трибунал бы», – подумал я.

Вернулись к Кривинчуку.

– Он то на одном аэродроме, то на другом базировался, в зависимости от того, брали их хохлы на прицел или не брали. Знаю, что эвакуацию бойцов 16-й бригады осуществлял с территории хохлов.

– В этом вся опасность, – говорил я. – Друг Вадима в записках писал, как они летали вытаскивать летчиков. Рисковали… А Вадим погиб.

– У него получается как: у него группа спецназа была. Там спасатели. Как я понял, у них контракт с Минобороны. И экипаж вертолета. Вот они летели, и их срочно, – не договорил и продолжил: – Получается как? Мы с ним 3 марта (2022 года) созванивались, и он сказал: «У нас вертолет на ремонте. Повреждение лопасти». И он три дня будет на ремонте. Говорит: «Мы три дня не имеем права никуда лететь, потому что вертолет пошел на ремонт». И поступила срочная задача внеплановая: сбили летчиков. А Вадим был единственной группой, которая находилась на месте. Их посадили в другую вертушку, не в ту, которая на ремонте. И они полетели на задачу и с нее не вернулись.

– А подробнее?

Егор:

– Смотрите, там несколько обстоятельств, которые я узнал. Когда служил в разведке, я подошел к начальнику прыжков: «Вы же летчиков многих знаете, можете выйти на Таганрог и узнать про такой-то и такой-то борт?» Он вышел, и вот со слов летчиков, как было. Борт улетел за сбитым летчиком, которого нужно было забрать. Летели Ми–8, где Вадим был, и вертолет прикрытия, боевой Ка–52. Когда они летели, это рассказывали его пилоты, говорят: «Мы летели вдоль посадки, их вертолет стал резко уходить с нашего боевого положения, начал резко вниз уходить и заходить на пикап противника. И начал по нему работать с НУРСов. Промазал и начал на второй круг заходить».

У меня все сжалось: при втором заходе противник тебя уже ждет, почему и запрещают дважды идти по одному маршруту.

Егор:

– Летчики: «Мы выходим на него по радио: „Ты чего делаешь, дурак! Вернись в боевой порядок“. Он нам не отвечает. Мы начали тоже заходить на второй круг. А тот спустился». И они не могут по противнику отработать, потому что им вертолет перекрывает обстрел. Они не смогли отработать. И они увидели, как ПЗРК отработал по вертолету, и попали в него, не знаю, куда конкретно, но вертолет начал крушение. Они увидели, как он упал, и увидели, как сразу пикап противника выехал в сторону вертолета. И они говорят: «Мы тупо не могли стрелять, потому что не знаем, что с экипажем. И приземлиться не можем, потому что там противник. И, – говорят, – мы просто ушли».

Своих эвакуировать не было возможности.

Егор:

– И он говорит: скорее всего, предположение летчиков, что командир вертолета захотел отличиться, получить какую-то награду, подбить пикап противника в посадке. И говорят: «Это наше предположение».

– Рискнул на свою шею.

Егор:

– Там два человека выжило с этого борта Ми–8.

– Как выжили?! Их в плен…

– Да, взяли в плен, а потом обменяли. В Интернете было интервью одного из них. Мама Вадима общалась даже с одним, он из спасателей, обещал приехать к ней, но не приехал. Он рассказал историю, как выжил, как второго спас. По Вадиму как? Он погиб. Спустя месяц мне позвонил общий знакомый и сказал, что вертолет Вадима сбили и, скорее всего, он погиб. Мы случайно в госпитале в Волгограде нашли военнослужащего, который с Вадимом служил, и тот говорит: «У меня есть фотография Вадима, погибшего». Он показал фотографию, мы ее нашли в одной группе. На фотографии он лежит, с него одежда стянута. Ну, когда человека «двухсотишь», смотришь татуировки, куда его убило. У него пулевых ранений нет. У него голова разбита и из нее кровь течет. Значит, как мы подумали, он погиб от удара головой: либо с вертолета выпал, либо в вертолете обо что-то ударился. И только спустя месяц, получается, он погиб в марте, а в июне его только доставили домой в Котельниково. Его забрала, как я понял, тероборона украинская. И в чем повезло, что они его тело положили в мешок и в холодильную камеру. В этом плане повезло, что с телом хорошо обращались. А остальных ребят, которые в вертолете, с вертолета не смогли вытащить. И они, представляете, с марта по июль пролежали. Там от тел практически ничего не осталось. Их хоронили всех в закрытых гробах.

– Вертолет там и лежал.

– Кому он нужен, разбитый… У меня видео есть, как добровольцы-ребята нашли место, где разбился вертолет, и табличка стоит в память о наших воинах.

– Как считаешь, сколько у Вадима было вылетов?

Егор:

– Когда мы с ним общались, он сказал, у него порядка 18 вылетов было боевых. Я не помню цифру, – поправился. – Но то ли 12, то ли 18.

– А стычки были с противником?

– Я его спрашивал. Он говорил, мы прилетали, где бой прошел недавно, забирали ребят, и по нам потом обстрел был, но мы даже не успевали отстреливаться, потому что «жопой» уходили.

Сбитый вертолет

– Получается, там летчики погибли?

– Не летчики… Он спасал группу спецназа. 16-я бригада спецназа, он именно бойцов эвакуировал. Я про Харьков вам рассказывал…

– Вот 12 или 18 вылетов, включая и эвакуацию…

– Конечно. Там было как. Прошла информация, что ребята ведут бой и нужно срочно эвакуировать раненых. Они прилетели туда. Возле них приземлились. Заняли круговую оборону. Быстро загрузили ребят. Начали улетать, и откуда-то со стрелкотни по ним тоже начали работать.

– Удавалось уйти…

– Да…

– А позывной у него?

– Да тогда еще только начиналось и позывными никто не пользовался. У него по-любому был позывной, но нам не до этого, потому что все в шоке были, только началось СВО.

– Он погиб 4 марта… С 24 февраля прошло 7 дней. И за них 18, пусть даже 12 вылетов. Молодец!

Егор:

– Потом погиб Ильсур Беляев с его взвода. Тоже друг хороший.

– Ильсур погиб под Суджей?

– Нет, за ленточкой. В Торецке[7]…

– Награды у Вадима…

– Его наградили орденом Мужества (посмертно).

Мне говорили, что о Вадиме может рассказать его мама Наталья Ильинична, и я, боясь причинить родным дополнительную боль, осторожно соглашался на разговор с ними. Но тут сама мама, невзирая на Новый год, позвонила мне, и я с предельным вниманием слушал ее рассказ, который для меня оказался важнее всех новогодних праздников.

– Говорят, что Вадим с детства был заряжен на армию, – начал я.

Мама:

– Да, так было.

– А в чем это выражалось?

– С детства у него такие задатки были, именно мужчины. Борца. Причем он у нас далеко не драчун был, абсолютно спокойный мальчик. И все вопросы решал просто умной, наверно, речью. А выражалось это в том, что с первого класса, да с самого садика, уже проявлял такие качества, как защитить девочку. Не оскорбить. В школе вообще был таким правдолюбом, старался каждого своего одноклассника, товарища, друга как-то защитить, когда чувствовал, что учитель неправ. Прав даже, все равно он понимал, что если товарищ не может ответить, то он вечно в первых рядах и до самого 11-го класса таким. Все думали, такой правдолюб, и ему по жизни будет очень сложно. Была у него ситуация в школе с учителем по русскому языку. Она возрастных годов, еще с советского времени. Еще я у нее училась. Понятно, что она со своей стороны права, а подростки нового поколения – они с ней общий язык не очень находили. У нее свое: надо жить, как в советское время жили. А он иначе, у него своя правда была. Да, он не любил, когда в его адрес сыпались оскорбления. В адрес его друзей. Он любил, чтобы все по-честному, по справедливости. И с этим учителем много моментов было связано, когда конфликты возникали из-за… Ему казалось, что она несправедливо его оскорбила. Выкинула портфель. Попросила выйти из класса. Я в таких ситуациях приходила в школу, разбиралась. И старалась и сына поддержать. Я говорила: «Я в вашей ситуации в тот момент не присутствовала, и сказать, кто из вас прав, а кто виноват, я не могу определиться. Поэтому не поддерживаю ни ту, ни другую сторону». Он жутко на меня обижался, хотя дома, когда мы с ним разговаривали, я старалась убедить его, что надо уважать хотя бы из-за того, что человек в возрасте. Он все это близко к сердцу принимал. Из-за таких конфликтов и когда она ему сказала, наверно, 11-й класс: «Ты со своей правдой далеко не пойдешь. Если ты поступишь в высшее учебное заведение, тебе придется очень сложно, потому что в военном училище, – куда он планировал и говорил: буду поступать, – тебя командиры не поймут». Ну потому что, потому что… Он мне, наверно, год спустя, приехал и говорит: «Помнишь, мне Зоя Ефимовна так сказала…» А я почувствовала, что это очень запало ему в душу. И в военном училище он и остался правдолюбом. И, как ребята мне рассказывали, сразу выбрал такую линию, что все по-честному, по справедливости. Видя, где ребята слабые, он старался помогать. Ну и, соответственно, с командирами, которые преподавали в училище, тоже возникали стычки. Ребята говорят: «Он достойно всегда выходил из такой ситуации. И как бы командиры на него за это не обижались, они постоянно ему руку жали». То есть ты молодец, парень, далеко пойдешь. Вот он приехал, рассказывал эти моменты, что «в училище, вот Зоя Ефимовна мне говорила, что не найду общий язык, а там на это по-другому смотрят». Видимо оценили и ребята, и командиры. И вырос таким правдолюбом.

Друзья (Вадим справа)

– А учитель прибегала к таким методам: трояки ставить…

Мама:

– Да. Было. Но знаете, Зоя Ефимовна, дай Бог ей здоровья, она не работает в школе в силу своего возраста. Но когда Вадима уже не было, она мне передала его тетрадки. Представляете, у нее хранились Вадима тетрадки, где он писал сочинения, писал стихи, она мне все это передала.

– Вот, учительница хранила…

Мама:

– Какие бы конфликты у них ни были, все равно учитель берегла как воспоминания…

Наталья Ильинична прислала написанный пятиклассником Вадиком стишок:

И написанную им сказку:

В наивных, искренних стишке и сказке пятиклашки уже проглядывали ростки будущего доброго, привязанного к родному дому, к родному Отечеству его мужественного защитника и воина.

Наталья Ильинична:

– Я помню четвертый класс, с ним сидели, занимались. Он добросовестный, очень ответственный. Как-то просто шуткой я сказала: «Ой, сынок, наверно, будешь военным». Ну, наверно, потому, что в свое время сама мечтала в военное училище поступать. Десять лет мы не поднимали эту тему. В 11-м классе, в 10-м, я его спрашиваю: «Вадим, наверно, надо определяться, куда поступать». А он мне говорит: «Ты же хотела, чтобы я в военное, при чем тут я». И мы стали. Он говорит: «Я буду в военное поступать». Причем сразу выбрал Рязань. Я конечно, в шоке была, говорю: «Ты понимаешь, куда?»

– Опасная служба…

– Не то что опасная. Я и сейчас могу сказать, что не жалею, что мой сын окончил военный вуз. И пошел в этом направлении. Никак не жалею. Просто я переживала как-то элитное училище, и мы туда не поступим, очень большой конкурс. Я говорю: «Давай в Воронеж». – «Нет, ты не понимаешь. Мне надо туда». Ну вот со второй попытки удалось. Хотя он и с первой поступил, просто так получается, что подвинули нас и оставили на прапорщиков учиться. А он не захотел. Мы с ним отчислились…

– В каком смысле – подвинули? – я перебил.

Наталья Ильинична:

– Ситуация какая: их уже завели, ребят озвучить, что поступили. И тут неожиданно заходит какой-то офицер, заводит 10 человек, просит моего Вадима и еще кого-то выйти. И все. После этого говорят: «Ребята, вы в резерве». Тех взяли, а наших пацанов в резерв: «Не переживайте, сейчас курс молодого бойца пройдет, будет отчисление, и вас переведут». А в итоге по факту выяснилось, что: «Вы остаетесь на прапорщиков». Там факультет средне-специальный. А он говорит: «Я не для этого 11 классов в школе заканчивал». Представляете, насколько упертый был. Я же приехала забирать его, а его, когда привели, ноги от берц все стертые, а в глазах его ни капли, не чувствовалась боль, хотя такие ноги были, просто ужас.

– Это до КМБ (курса молодого бойца. – Прим. авт.)?

– Нет, после. Просто он надеялся, что все-таки переведут их, как обещали. А потом выяснилось, что у них недобор на прапорщиков, и они их оставляют. Я с ним разговариваю: «Ты подумай, может, пока поучишься. А потом будет шанс поступить». Он: «Нет, я отчисляюсь, я на следующий год». И мы с ним рванули в Новочеркасск Ростовскую область, и, кстати, потом он туда попал служить. Он там отучился в политехе. Причем на отлично, первый курс. И нас судьба свела с нашим земляком, героем России Московченко[8], был такой. Валерий Михайлович, генерал.

Вот он в Новочеркасске в Политехе работал. Как я узнала, он многим нашим котельковским помогал поступать в военные вузы. Безвозмездно абсолютно. И я просила Вадима: «Может, подойдешь к нему, ведь тебе поступать на следующий год». Просто я боюсь, что шансов мало. Ну, он подошел к нему, они с ним побеседовали, Валерий Михайлович был в восторге от Вадима и говорит: «Ты с таким упорством. Я тебе могу в Можайск помочь поступить, а в Рязань, к сожалению…» Ну, говорит, большой конкурс, в итоге Вадим не сдался: «Я только в Рязань буду поступать». Валерий Михайлович: «Я приложу все усилия тебя поддержать». И он его, представляете, когда уже после первого курса он отчислялся в Новочеркасске, его не отпускали, потому что он учился отлично, помогал. И когда поехали в Рязань, Валерий Михайлович, по-моему, был в отпуске на Байкале, он со мной связывался. Он вообще контролировал, подключил своего товарища какого-то, который тоже был с Вадимом на связи. Переживал по-страшному: «Ну что там?» Первый экзамен. «Ну как второй?» Потом третий. И говорит: «Да не переживай, все будет хорошо…» А я поясняю, что Егор, он с вами говорил, тоже наш земляк поступил, он обрадовался: «А почему я не знал…» Потом Вадим приезжал к нему в гости в Новочеркасск…

– Как это здорово, когда в твоей судьбе попадаются люди «+»…

– Вот какие генералы…

С горечью вспомнил «—»-генералов (замминистра Иванова, его помов, генералов, арестованных в 2024 году), которые жили тем, что набивали карманы.

Наталья Ильинична:

– Да… Они общались, а в 2019 году его не стало. Он бы гордился ребятами.

– Вот Вадик учится в училище…

– Учится хорошо с первого курса. Сразу сказал, чтобы на красный диплом идти, допускается столько-то таких-то оценок… Я в учебу его никогда и не вникала. Что я заметила, он стал много читать. Сами понимаете, когда в школе учимся, нас из-под палки заставляют, и вот с первого курса Алексей В. (начальник курса майор Алексей В., о нем писал в книге «Они тоже воевали»), он им такую любовь привил к чтению, к грамотности, потому что говорил: «Вы будущие офицеры и должны все знать. Вы должны знать историю России. Вы будете командовать, в вас должны видеть наставника, с которым можно с закрытыми глазами в любую точку мира пройти…» Мы ему очень благодарны. Я помню, Вадим приехал после первого курса, а у него список литературы. И он мне говорит: «Я за школу не прочитал столько, сколько за год. Мне надо все это прочитать, потому что я приеду, и мне надо отчитываться». И все пацаны, с кем я общалась с его курса, все в один голос: «Да, это Чел (майор Алексей), который привил нам такую любовь к чтению…» И поэтому учился Вадим… Он все схватывал, особенно то, что касалось профессии. И тему диплома выбрал что-то связанное с разведкой. И, опять же, преподаватели отметили его работу, особенно из Хабаровска кто-то в комиссии был. А он много образцов наделал дополнительно, что преподаватели даже себе взяли его работы, чтобы показать другим. И предлагали ему туда, в Хабаровск, но он отказался. Говорит: «Нет». А в Волгоград попал тоже. Как я поняла, когда их распределяли, по месту жительства нельзя было направлять. А у нас называется город Котельниково. В Москве Котельники. Он захотел в Волгоград, одно место в Волгоград было. «Я просто зашел туда», – говорит. – Спрашивают: «Куда бы ты хотел поехать служить?» Я: «В Котельниково». Они подумали, что в Котельники, Московская область… Одним словом, записывают в Волгоград в разведку в 20-ю бригаду, которая, к сожалению, тоже. Ничего от ребят не осталось. Единицы служат сейчас. А потом, я так поняла, был на учебе во Владикавказе, там познакомился с каким-то командиром, который оценил его службу и пригласил в Новочеркасск. Там создавалась новая часть. А он же учился в Политехе в Новочеркасске, и его судьба туда вернула. Он приехал и говорит: «Я перехожу в спецназ». Я ему: «Ты же говорил, в разведке». – «Нет, я на это учился». Вот так он преданным спецназу и остался.

Вадим с мамой

– И когда на Украину?

– Его группа спецназа только сформировалась. Ребятам там сами учились и бухгалтерии, и обеспечению, сами все организовывали, а так как юридических документов на все еще не было, я все говорила Вадиму: «Еще, может, не попадешь туда?» А оказывается, до СВО, наши войска же на границе стояли. Вадима друг, он в Краснодаре был, сообщил Вадиму, что они уже туда отправляются. Это мне потом ребята рассказывали. Вадим переживал, нам-то не признавался, переживал, что он не с ними. У них такая часть, которая только формируется. Жутко переживал, потому что другие ребята – они же все на связи, выпускники, и он понял, что бóльшая часть туда направлена. А он все никак, никак, никак. А потом, оказывается, 22 февраля 2022 года или раньше их отправили в Таганрог. Какая-то часть, с этой частью они с 22 февраля или раньше начали вылетать на территорию ДНР и спасать людей, я так поняла. Хотя до этого говорил: «Мам, ты не переживай, нас будут внедрять на Украину, мы же спецназ». Но никто так не воспринимал серьезно, что их действия окажутся настолько опасные. Считали, они там будут свои задачи выполнять, разведку вести, а оказалось… Да, когда он попал в Ростов, у Вадима столько было радости, что с ними, он не остался здесь. Вместе с ними там.

Наталья Ильинична:

– … И вот в одном из вылетов, вам, наверно, рассказывали, как все это случилось…

– Да, но хотел бы от вас услышать, если…

Мама промолчала.

– Вот он там. Он вам говорил, чем занимается? – спросил я тогда.

– Нет. Не знала. Мы вообще не знали, потому что на связь всегда он выходил. Потому что у нас так заведено было, я сама ему никогда не звонила. Потому что у них определенные задачи: то на учениях, то… чтобы не помешать. И у нас с ним договоренность: когда будешь свободным, сам мне звонишь. И вот эти дни, он, конечно, мне не звонил. А потом я почувствовала, что что-то не так. Как бы неделя прошла, потом выходные дни, суббота-воскресенье. То есть он выбирал минутку и звонил мне, а на связь не выходит, сама набрала, он не отвечает. Я стала через ребят искать. Егора (который рассказывал о Вадиме) мать. Все равно с пацанами он связь поддерживает. Друзья, общаются. И вот пацаны с ним связались, он тут же мне перезвонил. Я: «Ты где есть?» Он: что типа на учениях, где-то готовят какие-то соревнования, что-то такое. Далеко не на той стороне, а здесь… Мы с ним созвонились, он меня успокоил, что все хорошо, и я не помню, то ли в этот момент я его спросила: «Сына, ты, случайно, не там?» И такая пауза, и он говорит: «Я в Ростове». А я спокойна: в Ростове так в Ростове. «Ну, мы тут в части, не переживай». А потом связи не было, я спокойна же, а 2 марта созвонились, или я позвонила, вот такой голос был, – Наталья Ильинична не выдержала и заплакала. – Очень такой голос был, убитый просто… Он, оказывается, уже вылетал туда, они вывозили груз «200», – говорила, всхлипывая. – То есть он уже видел эти бои, всю эту кровь вокруг, – медленно, тяжело выговаривала слова. – И он мне говорит: «Мам, со мной связь пропадет, возможно, надолго». – «Говорят, вам нельзя звонить?» – «Ну ты же понимаешь, это разведка, это спецназ…» – «Вы засекречены будете?» – «Ну да». То есть он меня успокаивает, – вздыхала, продолжала: – А я чувствую по голосу, ну прямо убитый голос. Такой тихий. Я говорю: «Ты что, не можешь говорить?» Он: «Да нет, все нормально. Просто тут отдыхают». Но я же опять не подозреваю ничего. Он меня успокаивает. Тут он мне и сказал: «Ты не переживай, а, скорее всего, со мной связь пропадет. Надолго. Ты мне не звони. Я сам выйду на связь», – снова прервалась, потом, всхлипывая: – И он мне сказал, что очень сильно меня любит… – голос оборвался, потом чуть не навзрыд: – У него девушка… с родителями которой… мы очень знакомы…

Мы молчали.

Мама через силу:

– Я не знала, что он с ней встречается… И он сказал, что я так хочу вас познакомить… Неожиданно выяснилось. Мы ведь друг друга знаем, в Котельниково же тут. Я говорю: «Чего ж молчал… Я хорошо ее знаю…» Он: «Ну я приеду, я вас познакомлю. Пока мне не звони. Все будет хорошо». И в этот момент он мне сказал, что действительно он там находится. Он вылетает туда, спасает людей, он мне так сказал… Это было числа 2… марта.

Мама:

– Успокоил, чтобы я не звонила. Так надо, – старалась говорить твердо, что-то придавливая в себе. – Сказал, что любит меня, передал всем привет, и после этого я, – голос у Натальи Ильиничны снова задрожал. Сорвался, и: – Больше ни одного звонка не получила…

Она плакала, но говорила:

– Это было до 30 марта…

Видел, как она старалась все рассказать, должна рассказать.

– А у нас, – фразы летели отрывками. – Я работаю сама в суде. И у нас умер председатель суда. А я успела ему перед этим сказать: так и так, «у нас тут горе такое, умер председатель. Хороший человек». Он мне посочувствовал, и как раз после 4 марта у него поминки были. Или что-то такое. И я заметила, что меня многие спрашивают: «У тебя сын выходил на связь?» Как-то у нас в городе уже слухи ходили… Что погиб… Что погиб Вадим…

Я не решался ее остановить, произнести хоть слово.

– Но у нас погиб Вадим Герасимов[9], Герой России. Наш, котельниковский. Он погиб 8 марта…

Глубоко вздохнула.

– Потом, ну откуда-то люди… 30 марта, – не знаю, откуда брались силы у матери говорить, но она говорила: – А я всем: «Если не выходит на связь, ему нельзя… Вы же понимаете, такие действия, вот нельзя. У него служба такая…» А 30 марта приехал друг Вадима, который в Воронеже учился, Георг Карапетян, Вадима одноклассник. С детства дружат. И он приехал вечером, после работы мы дома сидели как раз. И приходит толпа людей. С ними Егорка, я понимаю, что он не должен быть, он должен быть на службе, а тут в Котельниково приехал. Пришел со своей мамой и с родителями. И когда я дверь открыла, они мне сообщают: «Не переживай, ничего страшного. Просто Вадим пропал…» В этом разговоре всплыли фотографии. То есть ребята, оказывается, его уже искали две недели или больше. 4 марта он же не стал выходить на связь, они его искали, и один из товарищей был в Волгограде. Там в госпитале лежал кто-то, его спросили: «Вы Кривинчука Вадима знали?» А он оказался Вадима подчиненный, когда Вадим в Волгограде командовал взводом. Так он сказал: «Вадим погиб». И показал фотографии, которые разместило украинское СМИ. Тогда пестрели всякие фотографии, которые они размещали, убитых. И потом, когда приехали ребята, стали показывать фотографии, уже сказали, что Вадим погиб, я, когда увидела, – снова повисла тишина. И потом: – Я не верила, что мой сын лежит. Ведь не армейские, а цветные носки, как у клоуна. Синие, полосатые, – произнесла с каким-то раздражением, словно отгоняя от себя что-то. – Я говорю: «Это не он. У него таких носков никогда не было. Зачем бы он их надевал». А мне его друг Егор говорит: «Тетя Наташа, Вадим ко мне приезжал и там купил эти носки». И ребята с части в Новочеркасске подтвердили: «У Вадима все необычное было. То ремень, то носки вот эти. Он всегда их носил. Они теплые. Всегда одевал»…

Снова повисла тишина.

Опять говорили. Наталья Ильинична:

– Ну а потом другое уже. Мы поехали в Новочеркасск, где встретились с командиром Вадима. Который тоже Героя России получил, как и Алексей В. (курсовой офицер Вадима в рязанском училище). И он сказал, что вот так случилось. Вадим был командиром первой группы какой-то разведки. Они до 24 февраля уже были в Таганроге. Командир мне рассказал. Ну я всех подробностей не знаю, это со слов, и он выполнял боевую задачу, вылетал на территорию ДНР и спасал людей. И забирал груз «200» и «300». И вот в один из таких вылетов ребята попадают под обстрел. То есть они (вертолет с ними. – Прим. авт.) наткнулись на группу вэсэушников в посадке. Сначала говорили, что они оттуда летели (где должны спасать), минут двадцать не долетели, потом говорили, что туда летели. На самом деле я не знаю, как было. Летели, там нужно было забрать летчика, который катапультировался на территории ДНР. А когда туда вылетели, выяснилось, что то ли никакого летчика не было. Какая-то левая информация, видимо, их туда выманили. И одна из ракет попала в вертолет… У Вадима была группа: их пять человек, это тоже мне ребята рассказывали… Они рассказывали, там командир отказался выполнять задачу. По какой причине, не знаю. В итоге обращались к Вадиму, типа, вы должны лететь. Типа, твоя группа пусть летит. А он: «Моя группа без меня не полетит. Либо я с ними, либо они со мной». И вместе летали…

Наталья Ильинична прислала фото таблички:

– Такая установлена на месте крушения…

На ней увидел фотографии 9 человек и прочитал:

«„Николай Майданов“. Знатный вертолет», – подумал о Ми–8, на котором полетели бойцы.

Наталья Кривинчук:

– В общем, в тот день они не должны были лететь. Они только приехали с боевой задачи, и должна была лететь другая группа на другом вертолете. Но…

Слушал рассказ матери, чем-то отличный от рассказа Егора и чем-то дополняющий его, но, по сути, мало что меняющий.

Вертолет Ми–8 МТВ

Наталья Ильинична:

– И вот он и четверо его подчиненных ребят, бойцы такие, уже с опытом, Вадим-то только после училища, а ребятам по 30 лет, кто-то в Чечне был, кто-то в Сирии, достаточно опытные парни, полетели. Всего было 11 человек: спасатели, пилоты, бортовик[11] и пять человек с Вадимом, спецназовцы. Они находились в хвостовой части вертолета Ми–8. И оттуда отстреливались. Одна из ракет попала в двигатель. И произошел взрыв… Вадим погиб, скорее всего, от падения. У него все травмы, как будто он упал с высоты. Шейный позвонок, черепная коробка, и он не сгорел, как, к сожалению, сгорели другие… Вадим целый остался, ну, были ожоги, обгорания: ноги. Лицо обгоревшее. Его подчиненный Ибрагим – с Ингушетии парень. Их пятеро было. Трое полностью сгорели, ребята, один с Октябрьского района Волгоградской области парнишка. С Новочеркасска один парень… И, получается, то ли их выкинуло от взрыва, то ли выпрыгнули с высоты, но погибли. Выжили двое, спасатель один, с которым я тоже на связи, но, к сожалению, я никак не могу с ним встретиться. И бортовик. В общем, двое спаслись. А спаслись как? Я поняла, бортовик – он с контузией серьезной, он вытаскивал из вертолета, когда вертолет упал. И пока вэсэушники мчали туда, он вытаскивал. Командира своего, который у него на руках умер. Вытащил спасателя Анатолия С… Его забросило между пилотами. С ним общаюсь сейчас. Он из Барнаула. По-моему, и сейчас служит. И все. А когда я спрашивала его: «А остальные где? Где ребята?» Он говорит: «Я их не видел. Прибежали вэсэушники и взяли в плен». Бортовик был три месяца в плену, а Анатолий, спасатель который, он был почти год. Только на Новый год его обменяли. Еще также выложили видео украинское, как их везли, когда взяли в плен. Они, ребята, видно, что обгоревшие. Щеки. Бортовик молодец, его спрашивают, он ни слова ничего не говорит. Спасатель Анатолий отвечал, что откуда, что где. Я вот эту информацию и ухватила, чтобы хоть как-то их разыскать, что мне удалось потом. Потом видео на украинских СМИ, как допрашивают спасателя Анатолия украинские корреспонденты. Вот они их обработали. И появились фотографии, когда они стоят на коленях лицом к стене и спиной к нам, и у бортовика сильные ожоги, полностью одежда сгоревшая. Спасатель Анатолий тоже. С бортовиком как? Ребята помогли его найти. Мы с ним два раза пообщались, и он дал мне понять, чтобы я больше с ним не связывалась. Потому что у него очень тяжелые воспоминания и ему тяжело об этом говорить. Судя по тому, как побывал в плену, что у него было. Не рассказывает. А потом я вышла на связь со спасателем через его родных, все-таки нашла его, ребята мне помогли. Он со мной связь держит, но обещает приехать и рассказать все как было, но пока, к сожалению, не удается.

– Спасатель Анатолий, а бортовик?

– Иван Р… Я поняла, они военнослужащие. Бортач, бортовик, связан с авиацией.

«Может прочитает очерк о Вадиме Кривинчуке, переборет себя и все расскажет», – подумал я.

– А место катастрофы? Оно в извещении написано.

– Тоже удивительно, – отвечала мать. – Там написано: «город Докучаевск». Но ребята погибли все в одном месте, а у всех ребят разное место смерти. У кого-то Ясиноватая, у кого-то Докучаевск. У кого-то вообще Донецк…

– Есть видео на месте падения…

– Я не могу понять, что это за место, – говорила Наталья Ильинична. – Как мне говорили, добраться до этого вертолета не могли в течение двух – двух с половиной лет. Там боевые действия шли. А появилось это видео, оно же появилось в 2024 году. Наверно, весной, потому что осенью я уже знала. Или летом. Теперь мне ребята, которые добрались туда, сообщили: это район Волновахи, где населенный пункт Степное. Мне прислали координаты 47°47'56″ и 37°31'09″. Там установили памятный знак.

Наталья Кривинчук прислала мне фотографии, где на поле метрах в ста от посадки в сухостое разбросаны обломки вертолета. Лежит хвост. Двое мужчин разбирают груды искореженного ржавого металла. А в сторонке на двух ножках стоит табличка с фотографиями погибших здесь летчиков и поисковиков и с краю – лейтенанта Вадима Кривинчука.

Обломки вертолета и табличка

На картонке то, что осталось от вещей бойцов. Я рассматривал обуглившиеся и согнувшиеся от огня ножницы; вилку с выгоревшим центральным зубцом; крышку от смартфона, розетку без одного штыря; двое кусачек маленькие и чуть побольше, нож – без ручек (видимо, выгорели); оплавленные рожки от автомата…

Прислала фото мемориальной доски на школе в честь Героя и парты в его классе, которые напоминали об учившемся здесь мальчишке.

Заканчивая очерк, связался с выжившим спасателем Анатолием, чей номер телефона мне дала мама Вадима. И нашей беседе не было видно конца.

– Анатолий, когда вы познакомились с Вадимом?

– 23 февраля 2022 года, – ответил тот.

– В Таганроге?

– Да.

– Получается, вы с ним не раз летали?

– Скажем так, мы достаточно полетали до момента сбития.

– Мне друг Вадима Егор сказал, либо 12, либо 18 вылетов было.

– Если честно, то не скажу. Потому что вылетов было очень много. Может, их больше 18 было, потому что первые дни мы практически на земле не сидели. Постоянно поступали задачи. Мы и дневали и ночевали в вертолете. Мы успели там и переболеть с температурой все. Потому что февраль, холодно было, большая влага.

– А как вылеты?.. Он своему другу делился: «Очко сжималось и превращалось в рублевую монетку. Но я не мог этого показать своим ребятам-бойцам».

Анатолий:

– Конечно, конечно. То же самое у нас было, но все мы люди, и все мы боимся. И я как парашютист-инструктор. Мне говорят: «Тебе не страшно сейчас прыгать?» – «Ну как, не страшно. Только дуракам не страшно. Конечно, страшно». А задачи какого характера выполняли. Мы либо занимали зону в момент нанесения удара по противнику, а эта зона подразумевает как можно быстрее в случае падения экипажа (если сбили. – Прим. авт.) подсесть к нему и подобрать ребят. Это одного характера задачи. Дальше задачи были на эвакуацию наших раненых товарищей, со Старобешевского района мы эвакуировали. Ну, наверно, это у нас две основные задачи. Когда случилась беда, это третьего характера задача. Там уже адресно летели по координатам на выручку ребят.

– А что значит «подсесть»?

– Смотрите, у нас разные виды авиации. Армейская, фронтовая, бомбардировочная. В общем, те, кто летает чуть повыше и на крыле, они, соответственно, быстрее летают. Соответственно, мы (на вертолете. – Прим. авт.) не можем за ними лететь, чтобы их обеспечить в поисково-спасательном отношении. То есть если мы летим вертолетным звеном на удар, то мы в хвосте за всеми ребятами волочемся, и в случае если кого-то подбили, мы сразу подсаживаемся и забираем.

– Как на страховке…

– Да, поэтому и называется – поисково-спасательное обеспечение авиации при боевых действиях. Если это крылатая авиация, то мы занимаем зону. Зона максимально приближена к зоне удара, чтобы в случае чего мы уже визуально могли наблюдать, в какую сторону самолет падает и в какую сторону лететь забирать экипаж. Если видно, что человек катапультировался, купол парашюта, в такие минуты есть такое правило: «пятнадцать минут золотые, как в медицине». Потому что когда экипаж катапультировался, врагу тоже очень важно первым быть на месте ЧП.

– Понятно…

– Поэтому такого характера задачи выполняли.

– Получается, те-то ладно, под обстрелом (имел в виду самолет), а вы уже, как наведенные, там же будут сечь, куда упали, и вас поджидать…

– Конечно, поэтому это и произошло, когда нас сбили.

Мы говорили.

– Вот вы летали… Свои трудности…

– Там как? Разговаривали всегда с ребятами, так как характер выполнения задач для них был новым. Первые сутки дежурства с Вадимом старались уместить в нашем графике тренировку. То есть провести некое боевое слаживание, потому что они выполняли функцию огневого прикрытия нашей группы. Вадим был начальником группы прикрытия.

«Вот как разбросало ребят, – подумал я. – Один однокурсник – начальник группы разведки под Суджей, другой – группы разведки, а скорее штурмовиков, на островах на Днепре».

Спасатель:

– При всех задачах, когда мы подсаживаемся, они берут сектор, и их задача, чтобы ни одна падла не подошла, пока мы занимаемся спасением людей, скажем так. Летали мы на двух типах вертолетов. Сначала это был Ка–27 ПС[12]. Из-за того, что редуктор вышел из строя, нам дали Ми–8 МТВ 5–1. Знакомил ребят с типами судов, откуда мы выскакиваем. В какую сторону бежать. Где рулевой винт, чтобы под него не попасть. Потому что когда волнительно, ты забываешь, что еще и винт рулевой вертится над головой и можно под него угодить. Поэтому со стороны хвостовой балки нужно быть аккуратным. Ну, как по секторам наблюдения, когда летим. Как оповещаем экипаж в случае чего. Потому что мы летали без бортового комплекса обороны, который в автоматическом режиме может ракету отвести. Поэтому как бы сектора были распределены… Ну а когда появлялись минутки отдыха, самое элементарное – помыться. Успевали еще и так поболтать. Понятно стало с первых дней конфликта, что не так все хорошо, как нам бы хотелось. Вадиму я все время говорил: «Вы все-таки с десантного училища и по земле ходите». И просил почаще связываться и выяснять обстановку, а не то, что в новостных каналах. Потому что сами понимаете, когда ты готов к более худшему сценарию и знаешь про противника больше и вообще о реальной обстановке, то и степень готовности организма иная. Он мобилизуется, а не на «расслабоне», как у нас говорят. «Всех мы победили», как уже говорили с первых дней.

– Да, теперь расхлебываем…

СМИ сыграли свою плачевную роль, замазывая реальную обстановку.

Анатолий:

– Было время, и с ребятами разговаривали, узнавали друг о друге. Про его ребят немало узнал. Ну и обычный житейский, армейский у нас коллектив.

– Жили на аэродроме.

– А куда же с него…

– С пистолетом под подушкой и гранатой под боком, на случай, если срочно лететь.

– Да, все верно. Так и жили… Первые сутки, когда все это началось, мы вертолет-то и не покидали, и поесть времени не было.

– А если поконкретнее о работе?

– В основном фактически реальной работы – это было две эвакуации из Старобешевского района. Все остальное мы вылетали, это были раненые пехотинцы. Два рейса мы сделали, а так мы вылетали на удары, именно как я вам говорил…

– Сопровождение на случай эвакуации…

– Да. Возвращались без потерь, поэтому, как говорят у спасателей: «Мы всегда пьем за безработицу».

– Или как у пожарников: чтобы пожаров не было…

Мы смеялись.

– А вы под Харьковом или в Харькове были?

Хотел спросить про капитана Жданова, попавшего в окружение.

– На Харьковское направление по крайней мере я не работал, – говорил Анатолий. – Я вам сказал, мы подбирали ребят, эвакуировали. И среди них было два больших начальника, один командир полка, а другой – командир бригады. Они в засаду попали, это на Южно-Донецком направлении. Их вытащили, и мы их эвакуировали со Старобешево. А на Харьковском направлении нет, не были.

– Там работали другие ребята…

– Наше направление Южно-Донецкое.

«Видимо, Вадим летал туда с кем-то другим», – подумал я.

– Роковой вылет…

– А здесь вот что получается. Нам, скажем так, дали новый вертолет Ми–8. Другой, потому что у Ка–27 редуктор сдох, там и вибрация, и все такое. И у нас появилось окошечко, и мы ночь переночевали на своих местах, успели помыться, а тут внезапная команда. Я, соответственно, заскочил к Вадиму в их комнату, мы на комнаты были разбиты, и кричу: «Реальная работа! Все в ружье!» И: «Полная выкладка! За нами уже едет автомобиль». Командир вертолета был с нами в машине, а борт-техник и штурман – они уже запустили вертолет, и, остановившись – нас подвезли на «газели», – мы прыгали в вертолет с раскрученными винтами. Я крайним запрыгнул в вертолет, по такой традиции я крайний сажусь, и мое место как раз возле выдвижной двери. Я только дверь закрыл, буквально пару мгновений, как сразу звук пневмоклапана[13], как знаете, воздух п-ш-ш-ш… Все, со стоянки снялись, и мы сразу покатились. По бетонке. Я у экипажа первое время не стал сильно расспрашивать о характере задачи, потому что им нужно контрольную карту прочитать, набрать высоту и так далее. Поэтому я обошел всех ребят, ведь это не автобус, где можно сказать – вертушка, это все-таки шумный транспорт. Сказал: «Ребята, реально летим за ленточку. Работа реальная. Там наших мы не встретим. То есть в случае чего, Вадим, руководи, принимай решение на открытие огня сам». Вот. «Соответственно, внимание по секторам». Ну, как только мы лиман перепрыгнули…

– А что такое «лиман перепрыгнули»?

– Это водный рубеж. Не река, а залив таганрогский.

– Вот, лиман перелетели. Море скрылось…

Анатолий:

– Дальше я открыл дверь, командира спросил: «Есть ли точные координаты?», «Есть ли сигнал маяка?» То есть успел ли летчик воспользоваться аварийным радиомаяком. Он: «Да, координаты есть, маяк включен. Летим на маяк».

– Командир майор Шевцов, – вспомнил запись на табличке.

– Да. Я дальше спрашиваю: «Кто же нас прикрывает?» Потому что мы улетали без «крыши». Как правило, на выполнение такой задачи мы летим в сопровождении боевого вертолета. А так как по аэродрому незадолго до этого был нанесен удар тактическим оружием Точкой-У, двумя ракетами, пэвэошники отработали, но тем не менее на торец полосы кассета раскрылась и успела Ил–76 повредить, который не смог своим ходом до начала спецоперации покинуть аэродром. Поэтому техника рассредоточивалась, на аэродроме оставался только наш поисковый экипаж, а боевые вертолеты были рассредоточены: Ростов и так далее. И он говорит: «Вылетает с центрального». Я говорю: «А как же без него?» – «На маршруте нагонит, или подождем». Соответственно, это добавило еще экстрима, потому что мы летим без «крыши». Мы долетели до флюсо-доломитного карьера, я уже потом читал, что это за карьер. Ну, отвалы. Я гляжу: экскаватор стоит. Здоровенный. Я понимаю, что у хохлов там оборудован пункт наблюдения, однозначно мы уже срисованы. Прижались как можно ниже к земле. И начали галсировать и ждать «кашку». Ка–52[14]. При появлении «кашки» опять вышли на курс, перепрыгнули железнодорожное полотно, которое шло от карьера, и дальше над сельхозугодиями мы уже полетели в сторону маяка.

– Маяк – это куда надо прибыть?

– Аварийный радиомаяк.

– Значит, прилетела «кашка», и вы пошли…

– Да, пошли в район. Буквально два сельхозугодья, две лесополосы, а мы же летим на предельно малой высоте без преувеличения три – пять метров над землей, чтобы как можно меньше нас – и маяки не словили, и визуально тяжело было обнаружить. Перепрыгиваем лесополосу, и вот колонна хохлов. По нам открыли огонь со стрелкотни.

– Ох ты!

– У нас по борту первый, кто начал стрелять, – Вадик. Молодец, он сразу обнаружил, перезарядил и давай поливать в ответ. Я думаю: «Ну что, надо поддержать». Перезарядил и со своей стороны начал. С одной стороны с Вадиком сидели, начали поливать. Все, дальше на боевой курс вертолет зашел, мы отработали неуправляемыми ракетами, начали на повторный заходить. Я гляжу, одна ракета пролетела мимо нас. Я понимал, что это не наша ракета, это, скорее всего, работали по «кашке», а за счет того, что у «кашки» есть бортовой комплекс обороны от ракет, бортовой комплекс ракету отвел. Открыть хотел дверь и сказать: «Сашка, что мы делаем, валим отсюда!» Потому что, скажем так, бой был неравный, и все решалось только вопросом времени, когда нас собьют.

– Сашка, командир…

– Да, да. И я успел открыть дверь, потому что я как раз за их спиной сидел, и в этот момент хлопок. Взрыв. Ракета, получается, в левый двигатель прилетела. Вертолет начало болтать. Я повернулся, дверь слизнуло. Ну, сработал механизм аварийного сброса. В салон начало поступать топливо вперемешку с маслом пробитого редуктора. Ну а представьте, когда вертолет имеет путевую скорость больше 100 километров в час, эта дисперсия резко превращается в пары. Поначалу это капало и горело, а потом это просто паяльная лампа, только диаметром сопла около метра…

На обломках вертолета

– Жуть!

– Начало все в салон. Соответственно, так как иллюминаторы открыты, мы начали в воздухе гореть. Я остался на этой стороне один, а парни, чтобы смотаться от пламени, они в сторону хвостовой балки сместились.

– От огня!

– Мы начали медленно, но уверенно, со скольжением идти падением на землю. Потому что вертолет потерял управление. Я хотел спрыгнуть, но побоялся, высота. В общем, не спрыгнул, – сказал и тут попросил: – Михаил Иваныч, давайте прервемся до завтра, потому что меня уже ищут. Звонки.

– Хорошо… – сказал и все-таки спросил: – Так в этом бою вас и сбили?

– Да.

– А на какой высоте летели?

– Да примерно около 40 метров.

– Так получается, вы не долетели до летчика, чей маяк…

– Мы его даже не нашли. Потом там очень интересная история…

– Все, до завтра… – я понял, что Анатолия срочно требуют на службе.

Утром послал спасателю эсэмэску: «Когда поговорим», и получил ответ: «Через час. Я с ночи…»

Понял, с дежурства.

Когда он позвонил, сказал:

– Не знаю, как тебе, но в мою бытность следователем тоже дежурили, но выезды нечасто были…

– У всех своя служба…

– Вот ты говоришь, как из паяльной лампы огонь… Вертолет падает. Ты сидишь, а Вадим где был?

Анатолий:

– То же самое, по левому борту. Я у выдвижной двери, а он, получается, первый иллюминатор от хвостовой балки. Его место. Там был.

– Ребята бросились в хвост…

Анатолий:

– Нас фактически отрезало пламя. Я только слышал их крики. Потому что там запах и кожи, и волос, и человеческого жира. Уже сладко от него во рту…

– То есть они на огне… – я онемел.

– Да, многие заживо сгорели. Температура была очень высокая.

– А ты благодаря, что около двери… – лепетал я.

– Да, я в другой угол сместился. Я еще огнетушителем попытался воспользоваться, но я сам получил… У меня, получается, левая нога обгоревшая. У меня ожоги степени 3Б. Пересадка даже требуется сейчас. Вот поэтому как бы… Я максимально старался голову уберечь, потому что голова тоже у меня загорелась. У меня гарнитура была на голове. Я же слушаю эфир, как бы в случае чего.

– «Гарнитура» – это что?

– Наушники.

– …вертолет идет в низ…

– И все. Я как бы для себя нашел спасительную идею… Я говорю, поначалу хотел выпрыгнуть, а потом открыл кабину экипажа и за счет того, что я невысокого роста, я Ивана (бортовика) в сторону отодвинул и просто запрыгнул туда щучкой, в кабину. Я локтями лежал на передней панели. Назовем ее так: передняя приборная панель. А ноги мои по левую строну от бедра Ивана. Что-то он мне кинул, какую-то тряпку или бушлат. Он мне затушил ноги, потому что ноги горели. А голова у меня была на уровне колен пилотов. И справа Дима (штурман), он растерялся, кричал: «Падаем!» Ручку циклического шага на себя тянет, а командир кричит на него: «Отпусти! Отпусти!» (Чтобы не мешал управлению вертолетом. – Прим. авт.). И со скольжением идем. Вертолет мало того, что вниз шел, он еще скользил вбок левым скольжением, мы уходили. И балка подворачиваться начала, поэтому мы еще во вращение начали входить. В таком положении мы начали падать. Но последнее, как говорится, флешбэк как вводное сленговое слово, лопасти об землю, земля вверх, и все, меня выключает… То есть то, что я крайнее видел, лопасти обрывает об землю ударом, потому что с наклоном шли. И все… Потом очнулся, думал, это уже, как говорится… То есть я на тот момент вообще как бы однозначно для себя не видел спасения. Я думал, мы все там и останемся. Потому что время замерло, просто вообще, как на мгновения какие-то там. Я еще успел: полжизни перед лицом проскочило. А потом очнулся, когда, ну я понимаю, что глаза-то я вроде открыл, а ничего не вижу: чернота, просто чернота. Я думаю: может, тот самый конец тоннеля будет скоро (считается, что человек перед смертью видит свет в конце тоннеля). В конце тоннеля. В чувство меня привело то, что у меня задница начала гореть. Вертолета-то останки горят. А я, получается, придавлен какой-то железякой. И воткнуло меня, как в землю. То есть у меня потом, когда я выбрался, у меня все глаза, все было в земле залеплено. Пытался встать. А за счет того, что правая нога на каком-то штыре надета, я на второй попытке просто выдохся. И просто русский благой мат. И тут слышу – Иван сзади говорит: «Ты живой, подожди». Какую-то железку он с меня раз, и говорит: «Толкайся». И он меня за пояс, как из норы кроличьей какой-то. Ну и все. И тут мы видим – останки ребят. Тут я подполз к своему спасателю, тоже Анатолию, потому что он более-менее целый был с командиром. Все остальные ребята по фрагментам разлетелись. Я подполз, у него ноги по пояс оторваны, лежит и хрипит, даже зрачки не реагируют. Ну и все, Иван говорит: «Давай, отходим. Потому что бк (боекомплект) еще полностью не отстрелили, может взорваться. Еще и топливо в расходном баке». Ну все, мы в лесополосу отошли, залегли. Успели. Ивану: «Телефон есть?» Он – по карманам. Потому что у меня вся разгрузка была пустая. От удара повылетало все вообще. Единственно, вот остался автомат, потому что он был на ремне, через голову, через плечо перенадет. Вот, и в нем неполный рожок. Остальное все запалы, все гранаты… А, и индивидуальный перевязочный пакет остался, потому что он легкий и его не выбило от удара. Слышим, может, наш вертолет, но не поняли, потому что контуженные, что за звук. Мы залегли, а, получается, по ходу лесополосы двигался УАЗ. Они остановились. Их внимание было направлено на вертолет, они нас не заметили. Мы из лесополосы: «Стоять, руки в гору!» Я очередь дал над уазиком. А, получается, они, когда спешились, их было двое. Водитель с нашей стороны, он растерялся, на колени упал: «Пацаны, не стреляйте. Мы свои, пожалуйста!» А второй, матерый, видимо, в рацию успел дать сигнал, потому что с противоположной стороны по нам открыли огонь. За счет того, что Иван чуть пониже лежал, в него не попало ничего, а я две пули схватил. Одна прошла, получается, по внутренней части плеча, а вторая, наоборот, по плечу сверху. И, грубо говоря, левая рука у меня была сломана при падении, плечо, а правое мне перебила пуля. Ну все. Тут этот матерый из-за УАЗа типа: «Мы такие же вояки, что вы, отвоевались». Типа: «Жизнь сохраним, – говорит. – Вам отсюда не выйти». Иван на меня, я на него. Как бы приняли такое не очень легкое решение. Вот…

Я слушал, сдерживаясь от возникавших вопросов.

Спасатель Анатолий:

– Ну и дальше десять месяцев по всей стране: Волноваха, Красноармейск, Днепропетровск. Там полгода в тюрьме. Дальше этапом через Запорожье в Кривой Рог, в Киев привезли. В Киеве около недели. Оттуда Львовская область, село… В Чернигове три месяца. Из Чернигова в Сумы, и из Сум, получается, через Колотиловку Белгородской области, был обмен 31 декабря[15].

– 2022 года…

– Да. Триста три дня я провел там.

– Я писал про подполковника Криштопа[16], он тоже был в плену.

– С Максимом Сергеевичем (Криштопом. – Прим. авт.) мы встречались на этапе в Киеве. И потом встретились в Чернигове. В Чернигове мы с ним провели в камере около месяца.

– Как тебе там? Ведь могли с тобой черт-те что сделать…

– По-разному. Самое страшное – это в Покровске (то же, что Красноармейск), когда были в руках СБУ. Вот там было, да. А дальше, от случая к случаю, где-то просто по башке прилетит. Где-то хорошенько прилетит. Где-то… То есть все по-разному… В Днепре я вообще два месяца в одиночке просидел.

– Твои мысли там, два месяца?

– Страшно было, что информационный вакуум. Мы же ничего не знали, что вообще творится.

– Там можно сорваться, суицид…

– Нас, когда обменяли, в Москве в Семеновский полк поселили. И вот 2 января иду, а там же солдатики, выбегает дневальный, нас же в казарме поселили, и: «Там висит!» Забежали мы с парнями, сняли его. Как говорится, откачать-то откачали, скорая приехала, забрала. Дыхание-то пошло, но гипоксия. Я потом поинтересовался у врачей: шесть дней под ИВЛ полежал, и все.

Косик, Криштоп и Малов на обмене

Сам Анатолий, триста три дня находившийся на грани жизни и смерти, выдержал, а вот этот не выдержал.

Анатолий:

– А там (я понял: в плену) тоже всякое было…

– Максим Криштоп – сильный…

– Мы там с ним умудрялись даже шутить.

– Шутки шутками, а в плену изобьют, бросят, ты же ничего не сделаешь…

Анатолий:

– Нет, конечно. Помню, обмен сорвался, потому что нас объединили Криштоп, Косик и Малов[17]. Мы называли нашу камеру «Каждой твари по паре». Один с Су–35, другой с Су–30, Максим Сергеевич с Су–34, я ПДСник[18].

– У Максима Сергеевича героическая супруга, им можно только поклониться.

Анатолий:

– Да, пришлось глотнуть…

– Иван, бортач с тобой был в плену?

– Он не со мной, нас разъединили сразу. О судьбе друг друга мы не знали.

– Ивана, говорят, через три месяца обменяли.

– Его в апреле. Около месяца он пробыл, получается.

– Он остался служить?

– Да, он сейчас в… Сызранском вертолетном училище.

– А где ты учился на поисково-спасательную службу…

– В Липецком центре имени Гагарина, где на это учат списанных летчиков…

«Списанный летчик».

Я спрашивал.

– Вот в вертолете, там, как ты говоришь, паяльная лампа. Запах печеного…

– Я что скажу. Этот запах во мне. Он для меня запомнился кровью, человеческим жиром, потому что сладко даже во рту было… Вспаханная земля, керосин, пот и особый запах, я даже не знаю, как передать… Все присутствовало…

На всю жизнь в память Анатолия врезалось смешение запахов терпящего крушение вертолета и попавших под пламя людей.

– Получается, вертолет набок…

Анатолий:

– Он, получается, не то что набок рухнул. Шел со скольжением. Любой предмет киньте, инерционная составляющая есть, не просто он, грубо говоря, на левый крен там 45 (градусов), он об землю хорошенько… Хвостовая балка черт-те куда отлетела.

– Он ударился хвостом или носом?

– Носом…

«Значит, прорыл…»

Анатолий:

– Шпангоуты не выдержали, и редуктор ушел полностью в салон. И тех, кто был в салоне, редуктором тоже придавило.

Жуть.

– Тебя Иван вытащил? Бортач.

– Да, он какую-то железку с меня снял и за пояс меня потащил…

– А что со штурманом Таранцом?

– У него голова была чем-то пополам разрублена.

– …А командир Шевцов?

– Он более-менее, руки-ноги на месте, но уже все, груз «200».

– Его вытаскивали?

– На земле лежал. Ванька говорит: «Командир все, „200“. Отходит».

– Выбросило.

– Ну я не видел, выбросило, не выбросило, он на земле лежал… Там, понимаете, мне зрение не сразу пришло. Я в этот момент был возле Толика. А Ванька – как раз возле командира. Он говорит: «Чего, Толя „200“? Командир „200“. Отходим». Я говорю: «Пошли».

– Толик – это Джелиев? – спросил я, определив его по первым инициалам на «А».

– Да.

– А Борисов, сержант? – вспомнил другую фамилию на табличке.

– Яромир? Его даже я не видел. Там фрагментов достаточно. И нога оторванная валялась. А те, кто остался в салоне, там редуктор упал, и редуктором придавило еще. Мало того, что они сгорели, их еще и редуктором… Останки ведь не сразу вернули. Вот, допустим, Толика вообще приехала часть бедра. Меня спрашивали: «Что произошло?» Когда нас паковали, уже начали по району работать «грады». Начали сыпать «градами». То есть их еще и «градами» хорошенько посекло. Почему такие останки? Борисова отец меня спрашивал: «А почему кто-то целый был?» Так, видимо, при ударе кого-то землей присыпало, а кого-то еще и на части порвало. Наши не сразу смогли эвакуировать тела. Только в июле месяце смогли. И там уже от ребят практически ничего не осталось.

– А «грады» почему? Кто-то вызвал?

– Вот это неизвестно. Понимаете, когда летишь на район и пролетаешь над своей артиллерией, а они как раз шмаляют. Грубо говоря, ты над ними, а из-под тебя еще ракета какая-нибудь выходит. Поэтому там шли бои, и навряд ли кто-то вызвал. Я думаю, они по своей задаче работали и, вероятно, район отрабатывали, засекли скопление колонны, видимо, туда и насыпали, и просто все.

– А колонна, которую вы увидели, большая? Танки, броневики…

– Нет, там «грады», потом обычные бортовые «Уралы». Уазики.

– А почему вы решили, что колонна украинская?

– По нам начали лупить, да и нам сказали, что в том районе наших не будет. То есть туда, куда мы летим, наших нет. Мы летели за линию боевого соприкосновения.

– А про Вадима не сказал, как он?.. Прыгал?..

– Понимаете, когда пламя отрезало, там не разглядеть было.

– У него травмы все, как от падения.

– Тут я не могу сказать…

– А позывной у Вадима?

– Тогда еще не было позывных…

– А во сколько произошло крушение… Днем, вечером…

– В 12 часов 15 минут…

– Вертолет упал… Он еще горел?

– Конечно…

– А вот едет уазик. Как поняли, чей он?

– Не сразу, знаков-то не было никаких. А он был обычного коричневого цвета. Пока они не спешились, мы поняли только по желтой повязке на руке. Когда они вышли.

– А то, что ты в них выстрелил, это ж риск… Могли порешить только так…

– Ну, не по ним. Когда спешились, очередь поверху. Под 45 градусов…

– Обозначились…

– В этом вылете, как я понял, на аэродроме осталась одна поисково-спасательная группа Вадима…

– Да, и лететь только нам…

– А вот были, «500-е», отказники…

– И у нас на аэродроме был метеошник, который вообще говорил: «Я вас ненавижу. Вы напали на суверенное государство».

– Ну да, а как «суверенное государство» убивало людей на Донбассе, он не знал… – произнес я и спросил: – А были случаи, чтобы Вадим подменил кого, тот отказался, а Вадим полетел?

Анатолий:

– Такого не припоминаю. На аэродроме была одна группа Вадима, и все на нее валилось.

«Ведь могли посылать группу с другого аэродрома, ее и могли подменить бойцы Кривинчука», – подумал я.

Не стал напоминать слова матери, что сын подменял отказников. Даже если такого не случилось в Таганроге, не значит, что не произошло в другом месте. В случае возникновения подобной ситуации Вадим не посрамил бы честь десантника и, вне всякого сомнения, полетел.

Спасатель Анатолий:

– Я же говорю, что абсурдно: экипаж поисковый в Таганроге, а прикрытие в Ростове. Расстояние немаленькое, 60 километров, и поэтому мы пошли в район без «крыши». И борт не был оборудован комплексом самообороны. Их еще называют «яйца судьбы», которые и предназначены к отведению ракеты ПЗРК. Грубо говоря, если по «кашке» пускали, ПВО отработало, а по нам пустили, и все, стопроцентный результат.

– А у «кашки» была попытка вас выручить? Вы внизу… Вот Роман Филипов, самолет которого сбили в Сирии. Его ведомый самолет отбивал игиловцев до тех пор, пока топливо не оказалось на исходе. Ка–52, «Аллигатор», какие-нибудь шаги принимал к защите, спасению…

Анатолий:

– Да нет. Я видел объективный контроль. Он даже ни одной управляемой ракеты не спустил. Он нарами отработал, и все…

Стало обидно за оставивший в беде своих коллег экипаж Ка–52. Хотя понимал и другое, что вряд ли «Аллигатор» мог забрать их, и не возникла ситуация, как с Нобиле[19], которого вывез со льдины самолет.

Мы продолжили. Вернулись к моменту крушения.

– Вот про падение… Ты сказал, командир кричит: «Отпусти! Отпусти!» Таранцу, а тот рычаг держит…

– Дима (штурман) ручку на себя тянет, фактически ограничивает действия командира. Мало того, что вертолет и так частично потерял управление, так он еще ручку на себя тянет, а командир кричит: «Отпусти! Отпусти!» Он тянет на себя и кричит: «Падаем! Падаем!»

– Смотрю, командир экипажа майор. Видимо, бывалый. Ты его Сашей называешь…

Анатолий:

– Тут как, о мертвых либо хорошо, либо никак…

– Но меня здесь интересует, как было… Для истории нет понятия «никак».

– Дело в том, что я как-то замещал начальника на командном пункте, и безопасник мне сказал: «Толь, на посмотри». И я увидел запись объективного контроля с Ка–52. Я видел, что на борту происходило. Сашка Шевцов как командир, он пилот отличный. Но берем в зачет, что он только что с Сирии. А в Сирии мы все-таки воевали против кого? Против крестьян в тапочках. А здесь совсем другое. Это раз.

– У хохлов оружие!

Анатолий:

– Второе, мы заходили на колонну не вдоль, а поперек.

– То есть подставляется под обстрел с широкого фронта.

Анатолий:

– И после первого неудачного второй начали… По сути, по-хорошему, при таком боестолкновении, когда нас из стрелкотни начали с колонны обстреливать, надо было сразу нырнуть на предельно малые и уйти от этого, а Сашка начал геройствовать…

– Я знал о запрете идти по пройденному маршруту, где тебя уже ждут.

Анатолий:

– Более того, мы и летчика не нашли, и сами себя угробили. Была еще ошибка командования. Командный пункт дал задачу лететь по первым координатам. А нам выдали вторые координаты, потому что хохлы уже летчика взяли, маяк переместили на другое место и ждали там, куда нас заводили.

– Вы же летели на маяк!

– Нас просто завели в клещи, мы бы оттуда не вышли. Надо было по-хорошему уходить сразу, как только увидели колонну и шанс был.

– То есть колонна была сигналом, что ждут.

Анатолий продолжал:

– Но мы не воспользовались и начали, как говорится, воевать. По-хорошему борт-то поисковый. Надо воевать и принимать бой, когда безысходная ситуация. А мы начали атаку. Поэтому как бы тут…

«Такую ошибку Николай Майданов не совершил бы», – подумал о летчике, чье имя носил вертолет.

Анатолий сетовал:

– Если бы мы пошли на первые, которые станция зафиксировала, это было место катапультирования. Мы бы пришли, увидели, что парня нет, район обшерстили и ушли бы. А мы пошли по координатам, выгодным для хохлов. То есть хохлы уже сцапали парня и переместили маяк. Хотя командный пункт говорил: идти по первым, а дали вторые…

– Кто ж тот командир, который дал ложные и послал летчиков на засаду…

– И вот все эти факторы сложились в одно.

– Особенности нашей войны, – вздохнул я. – Там учились, мы учились…

– Все по одной методичке…

Российские и украинские военные из одной армии.

– Ребят наградили орденами Мужества, – сказал о погибших. – А вас?

– Нас с Иваном тоже «Мужиками»…

– Я с этим согласен. Пусть и с огрехами, пусть с ошибками командира экипажа, с ложными координатами командования, но они шли на задание, шли в неизвестное, шли ради дела, веря в удачу, а она на этот раз отвернулась от них.

Можно ругать Сашку…

Майора.

Можно штабных…

Можно летчиков «кашки»…

Можно…

Но у меня язык не повернется сказать, что Вадим Кривинчук с его бойцами, экипажем и спасателями не проявили Мужества…

Мемориальная доска на школе

У меня не выходила из головы судьба паренька из Котельниково, где в Великую Отечественную разгромили танковую армию фельдмаршала Манштейна, и становилось понятным, почему в пятом классе этот мальчишка посвятил стихотворение Пушкину, жившему битвой при Бородино, черпал «добрые слова» в народе; тогда же написал сказку про мышонка, который отдал предпочтение деревенскому домику и без промедления вылетал на спасение раненых, попавших в засаду, на атаки и 4 марта 2022 года полетел выручать сбитого летчика.

5 января 2025 года

Я собирал материал о курсантах майора Алексея и не удивился, когда спецназовец Егор 31 декабря 2024 года, невзирая на праздник, мне согласился рассказать об однокурснике Ильсуре Беляеве.

– С Ильсуром Салаватовичем, – Егор произнес очень уважительно, – я познакомился, как и с Вадимом Кривинчуком, в Рязанском десантном училище. Ильсур был во взводе Вадима. Он хорошо общался с Кривинчуком, с другими ребятами.

Егор:

– Во взводе о нем хорошего мнения. Татарин сам по себе. Жил в Тольятти. Родом оттуда. Сам мастер спорта по спортивной гимнастике. Очень любил ходить в тренажерный зал. Не просто ходил, лишь бы железки потягать. В Интернете читал всякие статьи, про спортсменов смотрел профессиональных, как правильно заниматься. Даже ходил и сдавал анализы, чтобы посмотреть, какие витаминки ему допить нужно, чтобы в норму организм пришел. Ответственно относился к спорту, к телу. По учебе тоже скажу: умный человек. Не скажу, что сидел и зубрил, но давалась она ему довольно-таки неплохо. Увлекался зимними видами спорта – сноубордом. Ему нравилось. Меня посадил на сноуборд. Много рассказывал интересного.

– Слушай, а с горы не страшно лететь?

– А он же мастер спорта, акробат, спортивная гимнастика для него норма.

– Незаурядный парень…

– Ильсур – один из тех, кто пришел после срочки. Когда в 2014 году Крым присоединили к России, он как раз поехал в Севастополь служить, когда там нашу новую часть обосновывали. Вот он туда поехал служить и был моряком.

– Черная форма, загляденье…

– Да, он вообще в черной форме красавчик. Ильсур один из тех, кто квартиру не снимал.

– Как Вискунов, – я вспомнил их однокурсника.

– Да, он копил для снаряжения, для сноуборда. И он постоянно копил себе на мотоцикл. Под конец учебы купил мотоцикл, он очень хотел приобрести. Он начал с того, что сначала купил дорогой шлем тысяч за тридцать и сказал: «Я специально покупаю себе шлем, чтобы не отказаться от своей мечты: купить в дальнейшем себе мотоцикл. Начало будет положено такое, начну с малого». Купил себе сначала экипировку, а потом мотоцикл.

– А по папе, по маме он из какой среды?

– Он простой, из-под сохи тоже, – ответил Егор.

– Подходит к концу учеба, и куда он порулил?

– Надо сказать, что в 11-м классе, когда пошел на срочку, то ли до срочки, то ли после, у него на хорошем уровне оставалась акробатика, и его приглашали в Китай. Его и его друзей работать в цирк. Все друзья поехали, а он отказался и решил связать свою жизнь с армией. С друзьями поддерживал отношения, они в Китае работали акробатами, хорошо зарабатывали. Они постоянно связывались.

– Вот что значит наши ребята! В Китае на вес золота.

Егор:

– Так вот после распределения в Рязанском училище он попал в 3-ю бригаду спецназа в город Тольятти.

– К себе на Родину. Видимо, полковник с кадров проглядел, – вспомнил я рассказ Егора о Вадиме Кривинчуке, тоже попавшем на Родину служить, несмотря на запрет распределять в родные места.

– Проглядел. Хитрый татарин оказался.

Мы смеялись. Я рассказал о капитане Марате Ахметшине, Ряфате Хабибуллине, которые выросли в татарских семьях и проявили чудеса мужества и отваги, сражались с игиловцами в Сирии. Примеров службы татар России мог привести много.

Ильсур в училище

– Вот он в Тольятти. Как служба?

Спецназовец Егор:

– Так случилось, что поехал кататься на мотоцикле и сломал себе ключицу прямо перед СВО. И, получается, вся бригада уехала на спецоперацию, а он с учетом того, что у него ключица сломана, еще какое-то время оставался в части со срочниками. Когда залечился, его сразу отправили на СВО. Там он досрочно получил капитана, стал командиром роты. Это тоже о многом говорит, что досрочно. Мне еще до капитана полтора года, а он уже капитан. Но там случилась такая ситуация… Я знаю, что он попадал во многие передряги, его «счастливчиком» называли, потому что его группа постоянно выходила без потерь. Их там и химическими боеприпасами обкидывали, много где он был.

– Воевал…

– И крайний раз, когда он погиб, там получилось как? Когда стал командиром роты, насколько мне известно, им поставили задачу отряду спецназа что-то штурмовать. То ли посадку, то ли населенный пункт. Они с задачей не справились, к сожалению, и потеряли много людей. Ведь спецназ – это не штурмовые подразделения. А другое.

– Согласен.

Я в который раз слышал о том, как предназначенный для выполнения совсем иных задач спецназ использовали не по назначению. Элиту, в которой каждого бойца надо беречь, как зеницу ока, отправляли в бой мотострелками. И мутило от командиров, которые так обращались с воинами.

Егор:

– После чего начальник разведки на них обиделся. Затаил зуб за то, что они не выполнили задачу, хотя много людей потеряли, делали все, что возможно. Ильсур, он такой человек, он «за царя, за Родину», максимально такой. Не трус, никогда. Максимально за Россию всегда. Никогда ничего плохого не говорил ни за армию, как там мало платят…

– Служил, невзирая ни на что…

– Да. И получилось так, что ему говорят: «Ваш отряд, офицеров, я всех в пехоту распределю».

Я понял: горе-начальник.

Егор:

– Они в шоке. Они говорят: «Ладно, мы были бы такими, от задач отказывались. Постоянно везде с ребятами, за Родину, ну не получилось штурмом взять. Мы не для этого предназначены».

– Для разведки.

Егор:

– Ну и за него боролись друзья, чтобы его в пехоту не перевели. У нас же есть знакомые. Но поборолись, в пехоту не перевели, но начальник разведки оказался с большими тоже связями, и он сделал из них штурмовиков спецназа.

– Ох, е-мое! Разведчиков в атаку…

У меня невольно сжались руки в кулаки при упоминании злопамятного и самое страшное – мстительного по отношению к своим бойцам начальника. Я читал, про то, как в Великую Отечественную такие командиры получали пулю в спину. Но здесь, видимо, начальник на передовой не появлялся, куда гнал ребят-спецназовцев, да и честные парни вряд ли решились бы на такой шаг.

Егор:

– И отправил Ильсура командиром штурмовой группы спецназа…

Мне ударило в виски.

Сообщения о зачистках в высшем эшелоне Министерства обороны (ранее арестованы замминистра, начальники управлений) обнадеживали на очищение. 30 декабря 2024 года ТАСС передало об обысках в автобронетанковом управлении[20], но это мало утешало: такие, как начальник разведки, не извелись.

Егор:

– И вот крайний раз они в одном доме сидели. С хохлами вместе сидели, и хохлы над ними взорвали ТМ–62.

– А что это – ТМ–62?

– Это противотанковая мина, там много килограмм тротила. И получается, над ними взорвалась тээмка, и Ильсура плитой задавило…

Для меня как остановилось время.

Не знаю, надолго ли…

Представлял, как боец пытался вырваться из-под плиты, как пытался приподнять, вытащить ногу, руку, а плита не позволяла; что он кричал, если кричал: кого звал, если звал… Ведь видели видео, как после обстрелов израильтянами сектора Газа людей извлекали из-под завалов. И как теперь, могли это сделать или нет? Ведь обстреливали, да и бойцы Ильсура могли оказаться под этими же бетонными перекрытиями… Как вел себя командир, что он кричал им… А, может, он не мог ни пошевельнуться, ни двинуться, ни вздохнуть, прихлопнутый сверху плитой… И какие слова, мысли кружили в его голове, какие чувства испытывал этот парень из Тольятти, изнывая от боли, почему-то не поехавший в Китай зашибать деньгу акробатом, а пошедший в самое пекло на войну…

Что мне еще сказал Егор?

Вот что:

– По итогу ребята говорят: только ноги торчат, и мы не знаем, что делать…

Выходило, все-таки придавило…

Что еще?

– Ильсур в октябре женился…

– Девочка, жена, молодая вдова… – вырвалось у меня.

Она теперь тоже не выходила из моей головы.

Что еще?

– Вот так у него судьба сложилась… – продолжал Егор. – Из-за того, что начальники у нас такие… Юра Краснов тоже погиб из-за этого человека… Только я знаю, что он двух офицеров вот так положил. А сколько еще людей загубил…

Не знаю почему, но я не стал спрашивать фамилию этого начальника. Быть может, опасаясь за судьбу рассказчика.

Я хотел побольше узнать об Ильсуре, на что Егор:

– Мы с Ильсуром часто общались до СВО, а когда он уехал туда, я ребят не беспокою, потому что понимаю, что там не до этого людям. Когда есть возможность, мне пишут, и я всегда отвечаю.

Теперь спросил:

– Когда погиб Ильсур?

– Буквально недавно. В декабре… В Торецке.

– Может, что еще о нем, – мне физически хотелось узнать о капитане как можно больше.

Егор:

– Могу сказать, он очень любил футбол. И опять же, у нас получилось как? Если брать команду за рубежом, он болел за английский клуб «Ливерпуль». За него он прям. А из наших, это, конечно «Крылья Советов». Это Тольятти. Он свою команду поддерживал.

Я вспомнил, как, рассказывая о Вадиме Кривинчуке, Егор говорил о своих футбольных привязанностях: если за границей, то «Реал Мадрид», а из наших – ЦСКА.

Теперь у почитателей «Крыльев Советов» стало на одного болельщика меньше.

– Прощания не было. Еще не достали мальчика…

Егор:

– И боюсь, что не скоро смогут достать.

Егор дал мне телефон их с Ильсуром однокурсника, который после училища служил с ним.

Когда через несколько дней я позвонил однополчанину Ильсура, тот попросил называть его Сергеем и рассказал.

– Мы с ним познакомились в день мандатной комиссии, – начал рассказ Сергей. – В самый первый день, как зачислили. Нас построил тогда еще старший лейтенант, ныне майор Алексей, он еще капитана не получил, он построил, зачитал фамилии, и: «Вот вы, – назвал мою фамилию и Ильсура, – вы теперь боевая двойка». В самый первый день мы попали в одно отделение, в один взвод, и так вот мы с ним отслужили все эти годы. Он спортсмен. В 16–17 лет побеждал на первенстве по акробатике.

– Еще до училища?

– Да.

– Что же его понесло в военное? Был бы в сборной…

– У него вообще судьба была интересной. Сам родом из Тольятти парнишка. Закончил школу там без проблем. Сдал ЕГЭ. У него классные баллы были. Поступил в Москве в строительный вуз на архитектурный факультет на бюджет. И чего-то там, Москва, она такая, людей завлекает, и на втором курсе у него задолженности, и его отчислили. Перед родителями ему было стыдно. А сам приехал домой и сразу в военкомат: заберите меня в армию. И на срочку его забрали в морской спецназ. Он попал в последний набор срочников в морской спецназ.

– Сам попросился туда?

– Он говорит: «Приехали покупатели. Начали смотреть личные дела. Смотрят: целый мастер спорт есть». Конечно, они заберут его к себе: физически развитый. И его направили в Туапсе, как раз там Крым. Он служил 2014 и 2015 годы. И из Туапсе переехал в Севастополь, то есть срочку в основном в Севастополе служил.

– Севастополь, Сапун-гора… Панорама…

– Он рассказывал, что у них очень много было учений таких, тактико-специальных. Как они лазили по горам, по горной местности ходили по неделям. Как мерзли, какие там дожди, ветра были. Довольно серьезная тяжелая срочка была. Что они постоянно занимались, занимались. Водолазное снаряжение. Их учили погружаться, несмотря на то что срочниками были. Человек тридцать всего было. И пока он там служил, он и решил в Рязань поступать. Подал документы прямо со срочки, но документы потерялись, срочка закончилась, и он вернулся домой.

Ильсур (второй слева) с друзьями

– Переживал небось…

– Конечно. Вот он просто ждал, ждал, когда ему вызов придет. А уже срочка заканчивается, ему говорят: «Ну, все. Документы твои потеряны». Он был растерянный, чего делать дальше. А дальше ничего не сделаешь, конец срочки ждать.

– На контракт бы остался…

– У них там укомплектованность была высокая, и на контракт там все равно было тяжело попасть.

– А дома у него кто?

– Папа, мама, родителям под 60, брат младший, ему 24, сестра, ей 15…

– Хорошо, полная семья…

– Да-да…

– А родители у него имели отношение к спорту?

– Отец у него самбистом был…

– А Ильсур в акробатику…

– Ну вот так…

– И он домой…

Сергей:

– Да. Решил год проработать и поступать в Рязань повторно. В Тольятти в те годы безработица царила и тяжело было работу найти. И он год мыкался то туда, то сюда. Работал грузчиком какое-то время.

– Говорят, у него друзья-акробаты в цирке в Китае. А туда чего не рванул?

– Тогда этого еще не было, это во время училища. Я знаком со всеми его друзьями. Он месяцев пять работал грузчиком, а потом работал в акробатном центре как тренер. Куда дети приходят, на батутах прыгают, вот они там обучали их. Как сальто крутить…

– А ты сам к акробатике имеешь отношение?

– Нет, – Сергей рассмеялся. – В Рязани ходили, он что-то показывал, пока учились…

– Так вот, год мыканий подходит к концу, и он снова в Рязань…

– Вернемся в 2014 год. Он участвовал в разоружении украинской армии, когда мы брали Крым?

– Не-нет… – рассказывал Сергей. – Их из Туапсе перекинули как раз, когда в Крыму закончилось разоружение. Вот они заехали куда-то в Казачью бухту. Там жили на базе бывшей украинской воинской части. Рассказывал, какая разруха была там. Они жили в двухэтажных деревянных бараках. Были дыры в полу. В одежде даже нельзя было оставить еду. Если ты оставишь еду, он рассказывал, как парнишка у них оставил конфету в кармане, утром кармана не было. Крыса вместе с карманом оторвала…

– И вот с Ильсуром сошлись на мандатке…

– У него особенность такая, что очень молодо выглядел. Он был старше нас. Он в роте второй или третий по возрасту.

– После Юрия Краснова, – вспомнил я их однокурсника.

– Да, самый старший Краснов, а потом Ильсур. Потому что он с 1994 года, 30 октября родился. А выглядел он на 15–16 лет.

– А в Рязанку с боем прошли? Там же конкурс. Мы знаем, что в некоторых институтах при поступлении конкурс кошельков родителей, а здесь сам покажи себя на что ты способен…

– Надо показывать. На спецназе он был шестой. Потому что у него были высокие показатели по ЕГЭ, он хорошо сдал физо и был хороший по профотбору. Он был шестой на 165 мест.

– Неслабо!.. Вот вы в Рязанке. Как прошли ваши чудо-годы? Это же не РЭБ, даже не танки, должен столько знать и уметь, от «А» до «Я»…

Сергей засмеялся, а потом:

– Отделение у нас было интересное, скажем так. Интернациональное. У нас был чуваш, Ильсур – татарин, потом ингуш к нам добавился. Люди у нас были из разных регионов страны. Командир отделения был из Красноярска, я из Новосибирска, кто-то из Костромы. Из Самары…

– Вся Россия собралась…

– Да, раскиданы… И мы с самого начала старались сплотиться именно отделением. Внутри взвода. У нас даже внутри взвода легкая обособленность. В плане дружбы, что друг за друга стоять. С самого начала было так. И все равно мы своим отделением, кто изначально был, так прообщались всю учебу, и общаемся до сих пор.

– Не то что разлетелись и «адью»[21]. Шли единым строем…

– Конечно…

– А конфликты, отделение на отделение, взвод на взвод?

– Коллективы-то мужские. Всегда могли возникать какие-то трения. Распри. Кто-то считает, что этот взвод самый плохой, а этот самый лучший. Наш взвод всегда на середнячках. Он не считался самым крутым взводом, но и никогда в отстающих мы не были.

– Вы шли своей ровной дорогой…

– Да, да…

– А пехом в лагеря. Прыжки…

– Первый прыжок у меня был еще на гражданке.

– Стреляный воробей…

– А у Ильсура, он пока в морском спецназе был, служил срочку, их учили по крайней мере укладываться. Прыжки они не совершали, они только погружались. А потом, в училище, он первый раз прыгал. Когда нас с ним поставили в пару, как бы по боевым двойкам, мы там же и укладывали. И нам в этом моменте было проще: у него опыт укладки, я на гражданке укладывался, прыгал, нам было проще.

– Первый раз выталкивали?

Сергей:

– Нет, мы сами прыгали. У нас не было отказников. На удивление, в училище в нашей роте никогда не было отказников.

– А то: «Прыгай!» – «Нет, не буду», – я выдал и засмеялся, хотя смеяться-то было нечему. Сам еще неизвестно как бы себя повел.

– Нет… А вот сейчас в войсках у меня был период, когда со срочниками работал, там было. Выталкиваешь, не могут, цепляются. Из вертолета даже не могут его вытолкнуть два человека.

– И как же вы?

– Да никак. Просто вертолет сажают, все на него озлоблены. Из-за одного 8 не прыгнуло.

– То есть вцепился, вертолет сажают.

– Да, все. Вертолет садится…

– А не то, что руки ему отцепил и под зад пинком…

Смеялся до слез, представляя картину выкидывания.

– Нет, там вообще цепляются, что не отдерешь… – произнес Сергей.

– Были такие случаи?

– Не один раз.

– И как ты его перебарывал, или списали…

– У нас парню дали три попытки. И потом он психологически себя просто сожрал. Получается, было развитие человека. Ну вот он пришел с гражданки, весь необтесанный, непонятный, пухленький такой. Идет физическое его развитие, психологический подъем, видно, как человек растет-растет, занимается, тут хоп – прыжки, неудача на прыжках, одна, вторая, и начал сам себя психологически съедать, увядать, никакого желания у него не было, вечно грустный, сам по себе, и потом его просто в мотострелки перевели.

– Не покорил небо… Неизвестно, как теперь у него жизнь сложится… Я писал про летчика, аса, у него тоже на полетах ну не получалось, ну никак, вот-вот спишут, и раз – и прошло! Полетел и четко отлетал… Стал замкомполка по летной…

Ильсур – справа

Мы говорили.

– Вот вы удачно прыгнули…

– У всех эйфория! Первые прыжки. Быстрее-быстрее, желание больше напрыгать. Когда молодой, хочется, чтобы скорее за сотню прыжков было. Но когда прыжков двадцать сделаешь, уже не особо как прыгать хочется. В училище эти прыжки не доставляют удовольствия. Потому что в училище прыжок, как говорил замначальника училища по ВДП (воздушно-десантной подготовке): «Прыжок надо выстрадать». В училище, чтобы прыгнуть, ты встаешь в два ночи, чтобы выехать в четыре, приезжаешь в четыре, до семи утра просто стоишь, в семь утра на себя все это надеваешь, а прыгнешь в шестнадцать, в семнадцать… То есть ты весь день стоишь с парашютом, плюс 11 килограмм на тебе еще оружие, ты просто стоишь весь день. Там реально его было выстрадать.

– Это не то что по тревоге подняли, и через пятнадцать минут вылет…

Сергей:

– В училище его надо выстрадать.

– А еще что приходилось «выстрадать»? – спросил у Сергея, а так как он молчал, напомнил: – Ты участвовал в истории с погонами, когда выложили их к памятнику Маргелова?

Заговорил о нашумевшей истории с погонами.

– Да, я был каптером, – засмеялся Сергей, – у которого как раз в каптерке эти погоны срезались. Там как? Мы приехали с полигона, и еще там пошел слух, что все, с нас снимают погоны. Пока мы были на полигоне, нам никто ничего не говорил. Только мы приехали, нам говорят типа: все, срезаем погоны, больше их не носим и так далее. В этот момент, получается, у нас еще была замена формы одежды. Ну, то есть срок носки прошел, надо менять.

– И срезать погоны…

– Нет, можно было сдать прямо с погонами. И получается, я был каптером, я всю старую форму собрал с синими погонами, новую выдал, на которую уже сказали погоны не шить. Потом пришли, скажем так, пара парней, которые типа: можем мы срезать погоны или нет? Я говорю: «Срезайте, они все равно теперь никому не нужны». Просто никто не знал замысел, для чего срезаются. А потом на следующий день меня в три утра, ну как на следующий, ночью в три утра меня будит дневальный по роте, и такое типа: иди в канцелярию к командиру роты, тебя командир роты зовет…

– Майор Алексей?

– Да, тогда капитан…

– Я типа не понимаю, что происходит, начинаю вставать и ложусь обратно. Дневальный какую-то ерунду несет.

– Какая-то чушь…

– Время три утра, какой командир роты…

– Все. Опять меня будит. Я встаю, тут правда, иду, сидит командир роты, потом сидит девушка курсантка-связистка. Ну, она была жена одного из парней, кто выложил погоны. Я такой захожу ошарашенный. Я еще в одних трусах, в тапочках, мне ротный говорит: «Садись за стол». Все, я сел, он дает мне лист бумаги и ручку, и: «Пиши». Я говорю: «Чего писать?» – «Объяснительную». – «Какую объяснительную?» Он: «Пишите. В шапке: „Командующему воздушно-десантными войсками…“» Я начинаю писать и ничего не понимаю, что происходит, какая объяснительная, какой командующий, чего вообще произошло. Ну и тут он начинает говорить, как писать, чтобы я не стал соучастником всего этого мероприятия.

– Ну и что ты писал?

Сергей:

– Ну там писали, что погоны были срезаны по просьбе парней, якобы они собирались передать их в какие-то кадетские корпуса, потому что в Рязани были еще кадетские классы, которые такие же погоны носили. И им собирались передать то ли для памяти, то ли просто, чтобы у них было больше.

– С ротным договаривались, как лучше написать, – я понял, ротный выручал ребят.

– Да-да. Чтобы я случайно не стал соучастником…

– А ты уже знал, что к памятнику Маргелова выложили погоны?

– Нет, нет. Не знал, потому что они выложили в районе 10 часов вечера, а это три часа утра…

– Через пять часов…

– Это все в моменте, и мы по факту только утром узнали, что произошло… Но цепочка раскручивалась очень быстро. Потому что кто-то кого-то сдал, кто-то кого-то где-то подставил.

– А почему девушка сидела – жена вашего парнишки? Получается, ее тоже вытащили?

– Ее тоже, потому что ее вызвали, чтобы она объяснила…

– Получается, он тоже выкладывал погоны, а он был женатый и ходил в увольнение до утра.

«Мог пройти к памятнику».

– И жену тоже вызывали, она писала какую-то объяснительную. Подтверждение какое-то…

– Мне говорили, что искали, кто и что, там и соседняя рота была завязана.

Сергей:

– Там правду не найти… Как мы потом выясняли, все пошло знаете от кого? Это пошло от людей, сборников, но не по спорту, а КВНщики, певцы, в общем, самые такие заряженные спецназовцы, что это от них пошла такая идея.

– У вас были, кто КВНщики, певцы?

– Да, вот у нас рота. Есть те, кто сборники по спорту, то есть все на занятиях, а они готовятся к соревнованиям. А были кто, все на занятиях, а они поют где-то… Творческие личности, скажем, так… И от этих творческих личностей и пошла такая творческая идея… Но их там должно было быть гораздо больше, не только со спецназа, но и с ВДВ. Они договаривались. Но почему-то с ВДВ никто не пришел. Либо, по крайней мере, их никто не сдал…

Дознание устроили серьезное.

– Погон много выложили?

Сергей:

– Пятьдесят четыре или пятьдесят три пары погон было…

– Все твои из каптерки…

– Основной костяк – срезанные у меня в каптерке. Потому что нас даже потом строили, и мы должны были показать форму, типа где наши погоны…

Глубоко копали.

– То есть хотели всех приписать, у кого нет погон, значит, они выкладывали.

– А старшие командиры не поняли розыгрыша…

Я вздыхал. Не стал рассказывать, как ставший впоследствии генеральным прокурором СССР Александр Сухарев[22] в бытность курсантом в самом начале войны выстрелил из пистолета около уха ротного. Он думал, там холостой патрон, а там боевой оказался. Перешороханный ротный не потащил курсанта в Смерш, так бы Сухарева еще в тот день расстреляли. Понял.

Сергей:

– Ведь отчислили…

– Нерадостное событие…

– Согласен, нерадостное… Но было очень много подстав. Потому что пообещали, что если сознаются, то никого не отчислят. Там «слово генерала» генерал давал, люди признались, и в итоге их начали отчислять за малейший проступок. Потому что был целый замкомвзвода с другой роты, не с нашей, а с другой. Он парень такой, идейный, классный, и в итоге его отчислили, просто была подстава. Он стоит на разводе, заступает дежурным по роте, к нему приходит во время развода наш заместитель командира батальона по воспитательной работе, тоже такой, человек с гнильцой, и начинает его прямо на разводе досматривать, типа выверните из карманов, и хоп – смартфон достает. В этот же момент целый замначальника училища выбегает откуда-то из кустов, типа в подтверждение, что у курсанта запрещенный телефон, и в итоге его за этот телефон отчислили.

– А вам нельзя было смартфоны…

– Смартфоны же запрещены… И вот так всех курсантов за малейшие косяки отчисляли. Ну за что угодно. Кого за нарушение формы одежды. Просто искали любую мелочь, чтобы докопаться и отчислить. И в этом процессе и командира роты в войска отправили…

«Майора Алексея».

– Вот тебе и «слово генерала»…

– Их якобы оставили, что генерал слово сдержал, а отчислили по другим причинам, которые искали тщательно. Там самое долгое месяцев на пять кто-то задержался, а так в течение полугода всех отчислили.

– Как у ребят судьба сложилась потом?

– Я знаю, что двое точно ушли, два парня из сержантского состава, но не с нашей роты, в 45-ю бригаду на контракт. К Панькову[23]…

Паньков оказался на голову выше раздувших историю с погонами горе-командиров.

– Ушли туда. Потом каждый год пытались восстановиться. Они с третьего раза смогли только восстановиться. Они каждый раз все проходили заново. Они сдавали физо, профотбор, сдавали экзамены, и каждый раз им говорили просто: нет. И в итоге, видать, из-за СВО их взяли, они доучились, выпустились. И вот один парнишка из них, Евсеев, вот он погиб месяца четыре назад. Но уже в должности командира группы на Угледарском направлении. Такой заряженный парень.

Памятник генералу Маргелову

Мы молчали.

– Про Ильсура… Он, знаете, такой парень, что из него энергия прямо перла. Как говорили некоторые пацаны: ему жизни было мало. Ему нужна была активность. Вот в отпусках у него горнолыжка, трюки на сноубордах, ему нужна была постоянно какая-то движуха, активная, энергичная. В свободное время в училище он постоянно где-то в качалке. Спортом занимается. Всегда вовлеченный в это был. А по гражданке он душа компании. Он вокруг себя собирал людей всяких, разных. Потому что он сам тольятинский, служим мы с ним в Тольятти, и, получается, все друзья у него здесь, на месте. И он как бы подобъединил свою предыдущую компанию из гражданской жизни и компанию людей, которые военные.

– Когда служили…

– Да… Вокруг себя сплачивал людей, мог объединить. Не знаю, каким-то своим радушием.

– Может, потому что тренером был…

– Возможно. Он мог найти общие темы, как-то связать… Подход к людям…

– А можно, пока мы не убежали от этой темы, как распределение было?

– По выпуску он был в первой двадцатке по всему батальону, заходил, выбрал место в Тольятти. Его записали. И он был один из первых, кто выбрал эту бригаду.

– И к родным…

– Да, поехал домой.

– А ты куда поехал?

– Так же выбрал Тольятти.

– В Волге покупаться…

Сергей рассмеялся.

– Как Ильсуру Тольятти?

– Он всегда говорил, что это лучший город на земле, – говорил Сергей. – А мне, сказать вправду, не очень. Он такой еще советский…

Сергей был из Новосибирска.

– АвтоВАЗ там же?

– Да…

– Сколько писали про автомобильную мафию… Машину невозможно купить, грабежи…

– Да… Приехали в 2021 году, а там как раз санкции на АвтоВАЗ. Ничего не выпускается. Потом машины стали выпускаться неполной комплектации. Там жесть, и до сих пор так идет.

– Вы приехали. Как приняли в части?

– Мы прибыли, и у нас начались, если так можно назвать «лейтенантские сборы», соревнование. Потому что нас прибыло десять человек лейтенантов, а мест было всего четыре.

– Нормальное распределение…

– И начались лейтенантские сборы, соревнование, сдача физо, теоретические, практические навыки, и составлялся рейтинг, согласно которому получали места. И, получается все, кто были ниже четвертого места, все просто уходили за штат в ожидании, когда найдется им должность.

– Мне рассказывали, как в пору горе-реформ «мебельщика» офицеров на сержантские должности назначали.

– Раньше такое было, сейчас нет. У меня командир был, который год на сержантской должности прослужил… Ильсур в этих рейтингах стал первым. Ему сразу дали группу. А я был второй в рейтингах, и у меня тоже все нормально.

– И как вы зубрами-бойцами, извините, «молокососы» по возрасту командовали…

– Нелегко на самом деле, потому что по возрасту мы как бы… Но Ильсуру проще было, он выпустился, ему 27, а мне-то 23. И у него такая группа была, что половина ее татары. Там все равно проще: татарин с татарами. И молодые у него были. Но, в принципе, нормально. И коллектив нормальный, проблем таких не было. Люди в основном подготовленные, кто-то Сирию прошел, плюс старослужащие, которые с 2013 года, 2015 года, опытные. Командиры достаточно хорошие. В принципе, для становления как командира проблем не возникало. Все помогали, и подчиненные, и старший руководящий состав. Плюс у него был парнишка в группе, курсант нашего училища, отчисленный с третьего курса за айфон. Он был на должности солдата-разведчика, но он ему помогал, почти как замкомвзвода. Он вечно суетился, что-то делал. «Командир, скажи, что надо сделать. Я это все выполню». То есть он три года учился, понимал командирскую кашу, он понимал, какие могут проблемы, тяжести, и он своим поведением ограничивал Ильсура от каких-либо проблем.

– Прикрывал.

– Да, при том, что был просто солдатом.

– Такого бы солдата да каждому командиру… Это не тот, который пострадал за погоны?

– Нет, это другой.

Когда я спросил у Сергея, были ли у Ильсура творческие увлечения, писал стихи, рисовал, он сказал:

– Нет. Но есть у нас в бригаде Павел, каждый день по стишку…

Я обрадовался: в спецназе тоже водятся таланты.

Сергей прислал аудиозапись песни, которую я с интересом прослушал.

Так каждый день уходил на службу Ильсур…

Десять календарей и двое парнишек у него были в планах.

– Вот февраль 2022 года…

Сергей:

– Когда были январские праздники (2022 год), Ильсур сломал ключицу. И когда мы уезжали туда, он оставался в бригаде. Потом, у него рука даже не полностью восстановилась, он сам попросился уехать пораньше. Получается, он уехал 30 апреля. Мы с ним встретились 30 апреля на аэродроме. Меня после первого ранения из Москвы в Самару переводили, и, получается, я прилетел на самолете, а он грузился в другой самолет. Мы ручкой со ста метров друг другу помахали. Все, он улетел, а я сел в автобус и уехал в другой госпиталь.

– Даже словом не перекинулся…

– Да, только ручкой…

– И вот он уехал… Мне сказали, что его считали «счастливчиком».

Сергей:

– У нас-то округ центральный. Все время вперед: наступаем, наступаем. И у него получается: уехал в апреле, в отпуск приехал в июле. И в этот период случилось: в бронежилет попала автоматная очередь.

– Ого!

– На груди у него были магазины с патронами, и вот все пули застряли в этих магазинах. Они шли, получается, перед ним человек погиб, то есть в его группе были потери, там пулевые, плюс миномет их накрывать стал, а у него пара пуль в магазинах застряла, и все. Вышел, там ни царапинки, ничего. Его обходило как-то.

Ильсур Беляев

– В самом деле счастливчик!

– И как там, в деле, на задаче… Это же тяжелая работа.

Сергей:

– Знаете, мы с ним ни один раз говорили, и нашему майору Алексею я как-то рассказывал, мы благодарны его наставлениям. Как вот он нас воспитывал. Потому что бывает, когда хочется дать какую-то слабину, особенно, когда смотришь на других офицеров, других выпусков, других училищ, кто моложе нас, кто старше, где-то слабину дают, где-то пытаются обмануть, съюлить от выполнения задачи. Всегда в такие моменты вспоминали майора Алексея, и перед самим собой становилось стыдно, и как бы работали до конца. Не было такого, людей своих отправить: «Все, вы идите. Я буду здесь сидеть». Как бывает иногда в некоторых подразделениях.

– Разгребайтесь сами, а я потом…

– Ну да: «Я здесь посижу, а вы тройкой идите. Потом мне доложите, есть там противник или нет». Не факт, что они дойдут дотуда. И у Ильсура было, что он сам постоянно ходил со своими людьми, а не так что солдат отправил, и все. То есть он постоянно везде с ними.

Я вспомнил майора Ершова, о котором писал в книге «Солдаты СВО. На фронте и в тылу». Он, командир артиллерийской батареи севастопольских морпехов, всегда был на линии соприкосновения с противником, наводя орудия ни по чьим-то координатам, а сам, почему и удары батареи были результативными.

Сергей:

– Может, это не совсем правильно как для управленца, командир группы может погибнуть, и управление потеряно, но с человеческой точки зрения на войне показывать нужно. Потому что если видят, что сам командир ходит, солдаты идут. Он постоянно впитывал, вбивал… Про Хиро Онодо[24] рассказывал…

– Это кто такой? – спросил я.

– Японский офицер, война закончилась, а он еще тридцать лет воевал на острове. Диверсии устраивал. Еще что-то такое.

– До конца шел…

– Да, потому что не видел приказа императора, что война закончена, и продолжал воевать…

– Верность присяге!

– Воспитание такое было, в голову вбивали и про честь офицерскую… Вот, хотите послушать еще песню нашего спецназовца?

– С большим удовольствием.

Тут я послушал другую песню Павла:

– Рота охотников на нацистов… – повторил я. – Вот с апреля по июль Ильсур там. В мае 31 день, в июне… И того 60 дней…

Сергей:

– Но это у него была самая короткая командировка… А погиб он в Торецке 23 декабря 2024 года. Он по каким-то непонятным причинам был вместе с группой. Получается, они зачищали жилые дома, четырехэтажки там, пятиэтажки. И вот за три дня они два здания зачистили. Одно здание зачистили. Другое здание вместе с противником сожгли. И вот на третий или четвертый день они уже взяли полдома. То есть четырехэтажка – два подъезда. Один подъезд они уже взяли. Все, находятся в подвале. Это я пытаюсь правду найти, разговаривал с человеком, который выжил. Там всего два человека выжило из тех, кто был с Ильсуром. И, говорит, противник начал все обстреливать. То есть стрелять из стрелкотни, из гранатометов по зданию, чтобы они не могли выйти. Эта «Баба-яга» где-то кружила. Они как раз в подвале сидели и готовились к рывку налететь на соседний подъезд и зачищать. И, получается, тут услышали какой-то стук, а потом произошел взрыв. Над ними. Они были в подвале, а взрыв на первом этаже над ними произошел. Получается, всех, кто был в подвальном помещении, всех из него выкинуло в соседнее помещение в подвале. А Ильсура ударной волной как-то вглубь засосало. Он крайний стоял, и прямо плита на него сложилась. То есть можно сказать, полподъезда прямо на него упало… Просто тут опять такой момент был, что он вроде целый командир роты, а пошел… У нас командир роты редко куда ходит. Нет такого, чтобы командир роты с группой шел… Ну у нас как бы не принято: группа есть группа – обособленный организм… А тут что, командир роты пошел с группой…

– Может, что-то забуксовало, и Ильсур взял и пошел… Не смог усидеть, когда нужна помощь…

Потом, сокрушаясь, произнес:

– Взорвали над ними…

Сергей:

– Да, противник использует танковые мины. Взрывает их, чтобы здание складывалось. И тут такое произошло.

– А как мина там оказалась?

– Получается, когда их обстреливать начали, специально, чтобы не высовывались, человек просто забежал, мину поставил на этаже и убежал…

– Теперь достать его проблемы… И чтобы достать, надо разгрести…

Раньше я думал о плите над Ильсуром, теперь выходило, над ним лежал сложившийся подъезд.

С горечью произнес:

– Папа с мамой ждут…

– Да, родители не верят…

– Но тот дом уже наш (где подорвали Ильсура), – предположил я.

– Да, но, чтобы вытащить, насколько фронт нужно продвинуть, чтобы технику подогнать…

Невольно пришли мысли о молодой вдове и как дальше строить жизнь. Эти мысли вынимали часть сердца.

Ильсур Беляев с товарищем

– Какой у Ильсура позывной?

– «Ураган».

– А почему?

– Он сам себе выбрал… Ну потому что он такой, типа такая движуха, мощь. Он вечно на движухе был. Сам себе такой выбрал. Чтобы это как-то с ним было сопоставимо. Ведь Ильсур стал командиром роты, капитаном… Рос быстро… Дел было много… Они работали на Красно-лиманском, Лисичанском и Северо-Донецком направлении. Потому что они Лиман брали, Северодонецк, на Лисичанск заходили. Лиман им легко дался, почти без боев. Просто его как-то обошли, и противник отошел. А на Лисичанске они как раз во фланг входили, с фланга заходили, когда ему очередь в грудь пришлась по магазинам. Противник все равно тогда был не такой, тогда было проще, чем сейчас.

– Не был такой злой и накачанный…

– А так участвовал на Красном Лимане, на Лисичанске. Потом был в отпуске. А будучи в отпуске, при встречах, он не любил рассказывать, что было на задачах. Не любил. И это понятно. Там радостного было мало. Вот вам еще песенка нашего Павла про отпуск:

В который раз хлопал в ладоши песеннику-спецназовцу.

Сергей:

– А потом мы работали месяцев восемь, как раз когда противник пошел, Харьковское наступление.

– Балаклея, Изюм.

– Да. Получается, это все. Мы стояли на Сватовском направлении. С ним участвовали. Потом он стал замкомроты. Но у меня в роте. То есть он мой друг, он мой замкомроты, я командир группы. Мы вместе с ним на Кременной ходили…

– Кременная, там же бои…

– У нас с ним была пара задач. Потом нас перекинули, нашу бригаду. Но это такое гиблое место. Когда там десантники стояли, то есть у них много вооружения, там шло наступление. 2022 год.

– Когда Изюм. Наши уходили.

– Мы тогда на Сватовском стояли. Как раз удивлялись, как там все происходит. Как раз мобилизация началась. А мы на Кременную в 2023 заехали.

– Я разговаривал со взводным позывной «Казак», которого кинули спасать Балаклею, а там связи нет, кто куда, ничего неизвестно. Что-то бились, откатились до Изюма… А вы?

– Мы все это брали, где Сватово, определенные наши подразделения были при взятии Изюма. Я сам не брал, мы работали южнее. Вот от Сватово Боровая. Это восточный берег Оскола. То есть Изюм и Купянск – западный берег, а мы вдоль восточной части шли, все брали, вниз спускались. И про Боровую, когда с однокашником на Сватовском направлении встретились, он с Западного округа был, мы с Центрального, и про Боровую начали разговаривать. Он рассказывает: «Я там был». – «А когда ты был?» – «Когда мы ее сдавали». Получается, мы по весне ее брали, а под осень 22-го Западный округ ее сдал спустя три месяца. Было грустно…

– Не то слово… Тогда вся страна погрузилась в какой-то ступор.

Но, слава богу, в 2024 году, когда наши войска брали село за селом, город за городом, настроение изменилось.

Сергей:

– И, получается, округ перекидывали тогда по разным направлениям. Округ выполнил задачу и взял Красный Лиман, Лисичанск, после этого округ перекинули на разные направления по частям. На донецкое направление, на Запорожье, чтобы там повести наступательные действия, а тут резко противник начинает наступать на Харьковском направлении, и округ впопыхах быстрее возвращают: подразделения на вертолетах перекидывают, где-то даже без техники.

– Конечно, надо останавливать противника…

– Наша часть, получается, только расположились на новой местности, только начали выполнять задачи, прямо с задачи людей снимают, сразу в транспорт и обратно на сватовское направление. И там тоже быстрее по посадкам, быстрее окапываться и начинать отражать.

– Противник пер…

– Пока мы там наступали, мы столько не видели ни техники, ни людей, сколько осенью 22 года. Очень много было. Потому что я даже помню, какая-то задача, мы на коптере летаем и видим: идет колонна техники в нашу сторону, 11 единиц машин. А у нас в посадке группа сидела 10 человек, и в соседней посадке тоже 10 человек, и все. То есть там такие масштабы наступления противника были, грандиозные.

– Осенью 2022-го.

– И, получается, вот эти населенные пункты только в 2024 году отбили, которые тогда потеряли. Вот именно где мы стояли. То есть там очень долго все это шло. И рубежи такие неудобные были, что противник на высоте, а мы там в низине.

– И вот вы под Кременной.

– Оказались под Кременной и тоже резко решили использовать наш батальон (спецназа) как пожарную команду. Грубо говоря, у кого-то шел неуспех, и какой-то старший командир решил: давайте заткнем дыры, вот у нас есть батальон, который сейчас на восстановлении находится. И нас туда направили. То есть мы с Ильсуром первый раз находимся на Кременной, мы вообще там не были, и у нас там сразу задача взять опорный пункт, который пехота месяц брала, наконец взяла и за два дня опять потеряла.

– Задачу спецназу…

– Да, штурмануть окоп – не совсем наша задача, – мягко выразился офицер.

Было ли это вызвано крайней необходимостью, когда нужно взять во что бы то ни стало, или заумью жаждущего наград вышестоящего командира, не знаю. Но с использованием спецназовцев в качестве штурмовиков – я бы с этим не спешил.

«Что бы сказали такому генералу матери бойцов», – пронеслось в моей голове.

Сергей:

– И, получается, мы туда пришли, выдвинулись на исходные рубежи, группы наши окопались. Благо в Кременной копать легко.

– В самой Кременной или на окраинах?

– Нет, в лесах. В Серебрянском лесничестве, получается, окопались. И начали думать, как работать. Грубо говоря, этот опорный пункт триста метров от нас был, мы местность не знаем, первый раз здесь. Надо же осмотреться, понаблюдать, продумать план действий. Ну и вот, придумали какие-то отвлекающие маневры, потом пехоту дали. В итоге их завели туда. Ну и все, как бы задачу выполнили быстро. Просто весь день кошмарили с помощью беспилотников, как бы разведывали и кошмарили параллельно. Потом придумали отвлекающие маневры, чтобы не поняли, что туда пойдут, и как бы все нам быстро удалось. Ну, грубо говоря, две задачи на Кременной, и для нас она закончилась.

– Кременная, трудное место…

– Как вам сказать. Там леса выжженные. Ну, лесов то почти нет, и очень большая насыщенность FPV-дронов. То есть любое передвижение – почти передвижение по открытке. Если оператор FPV-дрона опытный, то попасть, поразить человека проблем не составит.

– Пригодились ваши спецназовские навыки…

– То, что в училище пешие марши, когда ходишь по пятьдесят километров, дает выносливость. Как бы ты идешь без проблем. А вот те добровольцы, которые приходили, у них нет ни тренировки, чтобы постоянно это делали, ни опыта хождения, им тяжеловато. И получается, что людей надо подталкивать, подбадривать. Ты идешь, все нормально, а люди устают.

– А добровольцы почему…

– Потери-то были, восполняться надо.

– Какого-нибудь пенсионера дадут, и не знаешь, как его тащить…

– Нет, доходяг у нас не было, – засмеялся.

– Мне один боец рассказывал, как вместо выполнения задачи деда пришлось тащить…

– Бывает…

– Про Серебрянское лесничество столько писали, столько передавали, а фронт ни туды и ни сюды, как говорится.

Сергей:

– Потому что у противника насыщенность FPV-дронов и кассетные боеприпасы. Потому что они видят людей. Начинают кассетами бить. Поразить там… Ну люди наши поражены, не поражены, не в этом суть. А суть в том, что очень много таких боеприпасов, которые остаются по лесу, и потом, просто идя, можно спокойно потерять ногу. Наступишь, там пальцы оторвет. Что у нас тоже такие случаи были. По одной и той же тропе несколько раз прошли, потом опять идем, и там парнишке палец оторвало.

– И неси «трехсотого» назад…

– Ну да.

– И какое время на Кременной?

– Август – сентябрь 2023 года. Мы совсем немного там были.

– После Кременной куда?

– Мы поехали на Авдеевку…

– Слушай, я писал в книге «Они тоже воевали…» про 1-ю Славянскую бригаду. Где ребята по трубе заходили в тыл противника. Шли с аппаратами, чтобы выварить лаз. И как там варить? Кислород-то расходуется… Знаешь про такое?

– Да, наши однокашники в «тоннель» заходили. Которая бригада из Новосибирска.

– Я теперь по карте смотрю, они дальше на Краматорск идут…

Сергей:

– А мы, получается, на северном фланге. Где Коксохим, террикон. Тяжелое направление. Мы туда зашли за пару дней до наступления. Моя группа одна из первых заходила. И мы наблюдали все наше наступление, как пехота наша пошла. Отсутствие взаимодействия, очень много частей наших наступало. Взаимодействие плохое. «Дружественный» огонь. Людей отправляли, что не знали, куда ехать… Такая плохая организация, такие большие потери там были, просто ужасно. И противник уже ждал. То есть только наши первые танки пошли, там: бу-ух. Танк взлетает. Прилетает в него. Там тяжелое направление очень было.

– Это время…

– Октябрь 23 года. Первые дни, как началось. И мы как там оказались, так и были… И только в прошлом году ее взяли. В феврале 24 года. Прорывы, прорывы, постоянные попытки. Постоянные потери, – Сергей вздохнул. – Мы с севера шли. Авдеевку с севера начали разрезать. А тоннель с юга… И про Ильсура. На авдеевском направлении он работал. На авдеевском направлении он был замкомроты и уже не ходил с группами, а больше занимался организаторской работой. Он забирал тяжелораненых. Мог поехать чуть ли не на передок. Вот он за три километра до линии соприкосновения, куда и FPV-дроны летают, мог взять водителя и на гражданской тачке, просто на «Ниве». Все отказываются: «Да нет, я не поеду, нужно темноты ждать». А человек тяжелораненый, и он по светлому дню, там FPV летают, а он прямо на «Ниве» летит 10 километров. Он просто летит на «Ниве», чтобы просто человека забрать. Там человека кидают, дверь закрывается, он обратно улетает.

– В машине один…

– Нет, он и водитель. Водитель рулит, а он на связи, ему подсказывает, куда ехать, по карте прямо. Недавно с этим человеком разговаривал, который как раз выжил благодаря Ильсуру. Что Ильсур среди белого дня на «Ниве» полетел.

– Ради спасения…

Сергей:

– И когда пошел прорыв, когда обходили террикон, взяли дачи и в саму Авдеевку начали заходить, Ильсур туда пошел. Через какой-то карьер. То есть пошел он и две группы его роты. Он участвовал в штурме самой Авдеевки.

Я смотрел видео штурмов террикона, когда танки шли, их с высоты глушили, а они карабкались вверх. Экипаж с одного подбитого танка залез на другой, и рванули на высоту. Как из щелей (лазов) террикона выскакивали украинские вояки и драпали. Все в дыму, трещит, гудит, взрывается. Кто-то катается по земле, пытаясь потушить горящую одежду… Смотрел с содроганием, и не покидала мысль: ведь осилили, взяли этот «Второй Бахмут», как называли Авдеевку.

– Приехали с задачи. Упал?

Сергей:

– Физически он крепкий. Придет, помоется (если есть где), все покидал, поел, лег спать, а на следующий день все снова начинается. Постирушки, документы оформлять.

– Вас по полной программе использовали… Фронт от Донецка нужно было отодвигать.

– Ну да…

– Потом, наши взяли Тоненькое…

– Наша часть, как взяли Авдеевку, чуть севернее работала. А потом началось Очеретино. Ильсур в Очеретино был. Когда само Очеретино брали, он был в отпуске. Его взяли, как раз он вышел из отпуска и тоже туда заехал. Участвовал в боях за Мирноград, раньше Димитров. Пытались с севера обходить, но что-то не получалось, и его перекинули на Торецк. И вот там получилось так, как получилось…

– Приходилось выводить из подвалов…

– Население встречалось в основном в 2022 году. Возьмем Черниговскую область. Даже там население делилось по категориям. Кто-то был рад, а кто-то как обычно: «Зачем вы сюда пришли? Вы нам не нужны. Мы вас тут не ждали». А когда на донецком направлении наступали, там больше людей, которые радовались, плакали, что наконец-то.

– А в Гостомеле ваши были?

– Нет. Я в Черниговской был…

– Да, мы шли, но все застопорилось и нас перекинули.

Не застопорилось, а дали украинской армии передышку и получили в ответ по полной программе.

– Но гостомельская операция, пусть и не нашла логического завершения, но восхитительная. Вертолеты по-над Днепром прошли…

Сергей:

– Именно гостомельская операция, да. Именно потому что у них ВДВ отдельный род войск, где меньше людей, инстанций, утверждений. В отличие от сухопутных войск и так далее. Потому что там, где мы заходили изначально, где должны заходить, там сломались мосты. То есть те, кто маршруты прокладывал, не учли, что если пройдет дивизия танков, то они сломаются. И мы начали искать другой маршрут обхода. И, получается, там, где мы должны были идти, там были засады. То есть танки там встречали. А где в итоге мы пошли по другому маршруту, там вообще противника не было, потому что никто не знал этот маршрут, там ничего не выставлял.

– Утечка… – летели камни в адрес контрразведчиков. – А что тут скажешь: две армии, российская и украинская, вышли из одной армии. Остались связи, «кроты»… А в ВДВ царил маргеловский дух, отвергавший предательство.

В конце разговора Сергей:

– С одного взвода мы. В одном кубрике все пять лет прожили, Вадим Кривинчук, Ильсур Беляев… мы все в одном кубрике спали на соседних кроватях. И Краснов Юра наш. С нашего взвода больше всех погибших. Четыре из двадцати двух.

На присланном Сергеем фото Ильсура увидел на его груди два ордена Мужества и медаль «За отвагу» и написал Сергею сообщение:

«За что они?..»

Сергей ответил:

«Первый орден Мужества за лето 2022 года.

Второй орден Мужества за Авдеевку.

„Отвага“ за весну 2023 год.

Штурмовали опорные пункты.

Еще Ильсура представляли в августе 2023 года к Герою, но в округе не прошло. Там многое писали, как брали трофейное вооружение, как разведгруппу поляков положили…»

Когда я позвонил:

– Что там трофейное?

Сергей:

– Случай в 2022 году был. Сватовское направление. Группу Ильсура послали с инженерными заминировать посадки, чтобы противник не подошел. Они идут головняком, сопровождают инженеров и видят, что там люди какие-то копошатся. Ну и все, они недолго думая начали их накрывать. Обстреливать. Ну и полностью всех положили. Досмотрели, собрали их оружие, их документы, выяснили что это были поляки. Скорее не как наемники, а как действующие военнослужащие. Их там много было, на сватовском направлении… Под Лиманом какие-то винтовки находили. «Укроп»[25] назывались…

– Укроп?

– Да, так и называется. Они даже потом начальнику разведки и командующему округа сдавали эти винтовки. Потому что они впервые попадались. У него много стычек с противником было… Он ребят берег, я вам рассказывал. Сам с ними ходил. Вот и представляли…

– А погибшие у него…

– У него погибших было немного, это тоже влияло… Почему «счастливчиком» называли… У него погибший был в 2022 году, когда он был командиром группы. После этого не было. Но за людей он всегда переживал… Всегда все до мелочей старался продумать…

– А в Торецке все-таки… – проговорил я и спросил: – А скажи, что с Героем у Ильсура…

– Да, все собрали и представляли, но там не прошло. Скажу так, такой период был, что в округе на многих подавали, а не могут всех взять. Там еще идет отбор, кого пропустить, а кого нет.

– На других тоже подавали…

– Да, все равно не прошло. Третьим орденом Мужества наградили (посмертно)…

– На Юру Кузнецова… Теперь Ильсура…

– По Ильсуру до сих пор не могу узнать в бригаде…

Капитан Беляев

Мне тоже многое хотелось узнать.

И звучала песня спецназовца Павла:

11 января 2025 года

Майор Алексей просил написать о своих курсантах Рязанского воздушно-десантного училища, которые сложили свою голову на спецоперации, среди них – и о лейтенанте Эдгаре Тамазяне.

На сайте «Блокнот Волгодонска – Новости города» 1 августа 2022 года читаем сообщение[26]:

Родные

На сайте «Библиотеки Волгодонска» читаем[27]:

На открытии памятной доски

Далее:

Лейтенант Тамазян

Я пытался собрать побольше материала об этом ученике майора Алексея, но с теми, чьи номера телефонов мне давали, поговорить не удавалось по причине, что они не отвечали, а потом я уже был захвачен описанием судеб других бойцов.

Несмотря на это, я счел своим долгом сообщить о лейтенанте Эдгаре Тамазяне то, что нашел, и, верю, эти страницы пополнят его друзья, однополчане, другие пишущие люди.

Светлая память Эдгару Тамазяну!

11 февраля 2025 года

Одним из отдавших свою жизнь курсантов майора Алексея был лейтенант Вискунов.

На сайте новостей Екатеринбурга 7 апреля 2023 года читаем[28]:

На митинге

Мемориальная доска Вискунову

Спецназовец по имени Егор 1 января 2025 года мне рассказал:

– Вискунов Саня, он с 3-го взвода. Маленький парнишка такой, коренастый. Взрослый, он с контракта пришел к нам. С морпехов откуда-то. Очень добрый человек, тоже из-под сохи максимально, вот спокойный-спокойный человек. Я не знаю, что нужно было делать, чтобы Саню вывести. Это максимально спокойный рассудительный человек. Добрый, общительный, грамотный. Учился, не знаю легко давалась учеба или нет, но на четыре и пять. Что ни попросишь, всегда поможет. По учебе: «Сань, дай списать». Даст. «Дай тетрадку переписать» – «На». Конспектировать всегда даст без проблем.

– А жмотики: «Там, у секретчика возьми мою тетрадку…»

Мол, тот даст, хотя знает, что не даст.

– Конечно, были, без них никак. Но Саня нет. Всегда даст. Саня экономил деньги на что-то, потому что он был из немногих курсантов, кто не снимал квартиру. Вот он такой. Постоянно жил в казарме. Не снимал квартиру и постоянно откладывал. На что, не знаю. Может, на свадьбу.

– Не тратился на квартиру, где форму хранить, переодеваться… Такие сами же живут в казарме…

– Да, типа того.

Я имел в виду тех, кому-то приходилось считать каждую копейку.

А сам подумал: «Экономный паренек, и это только его красило. Из него мог вырасти рачительный глава семьи, хозяйственный командир, что спецназовцам ох как необходимо!»

Мог…

Он погиб…

Больше мне никто ничего о нем не рассказал…

Родители у него врачи. А врач сейчас там, где страшно. И медсестры, сестрички тоже там.

Я не знал, что еще писать про этого годящегося мне чуть ли не во внуки мальчика, а в голове зазвучала песня:

Почему во мне зазвучала эта песня? Видимо, потому что ее слушал Александр Вискунов.

11 февраля 2025 года

Еще одним учеником майора Алексея был лейтенант Таран.

Читаем на сайте «Россия – Родина моя» за 3 сентября 2023 года[29]:

В Интернете[30] есть видеофильм, где рассказано, как при захвате высоты лейтенант Таран пошел на хитрость, отвлек огонь противника на себя и тем самым обеспечил своим бойцам безопасное продвижение вперед.

Так его группой была занята очень важная и господствующая над окружающей местностью высота.

Я не знаю, где родился Александр Таран, кто его мама, кто отец, где они и его близкие. Где учился, как поступал в военное училище, я многого не знаю…

Но почему-то повторяю: «Мама, я прошу тебя, не плачь…»

Это из стихотворения Георгия «Я живой»[31]:

Будем держаться, чтобы не плакать.

12 февраля 2025 года

8 декабря 2024 года в Рамонской районной библиотеке Воронежской области Фонд защитника отечества провел встречу с семьями военнослужащих, погибших в зоне СВО, на которой мне предоставили возможность рассказать о воронежских книгах «Герои СВО. Воронежцы. Книга славы и памяти» и «Воины СВО. Воронежцы. Книга славы и памяти». В них рассказано о самих погибших бойцах. В завершение встречи их родным были подарены книги.

На следующий день координатор фонда Самойлова Евгения Сергеевна прислала сообщение: «Напишите о Глущенко… Он тоже погиб…» И прислала номер телефона его сестры.

Сестра и брат

Я позвонил сестре:

– Олеся Анатольевна! Можно с вами поговорить о Евгении Глущенко?

– Да, конечно…

– Вы кто ему?

– Я ему мама и сестра…

– Как это?

– Мама умерла рано, и я воспитывала Женю…

– И на сколько лет вы старше?

– Почти на десять… Он родился в 1986-м, я в 1975-м.

– А когда мама ушла из жизни?

– Когда Жене было 12 лет.

– Вам 22 года… А папа?

– Его папа умер, когда Жене было 9 лет. У нас папы разные.

– А сколько же вас братьев, сестер?

– Мы только двое. Я и он.

Я вздыхал, но спрашивал:

– А родом вы?

– Мы все рамонские… И родители тоже…

– Вам выпало о-хо-хо… Вам 22, ему 12. Он учился в школе…

– Да, в самой Рамони…

– А какой он, Женя?

– Женька у нас всегда был заводилой, занимался спортом. Качалками. Ну а так обычный мальчишка, отучился. Раньше это была Рамонская средняя школа. РСШ № 1. Он ее закончил. Поступил в Березовский сельскохозяйственный техникум на бухгалтера.

– Планы были по жизни…

Олеся Анатольевна:

– Получилось так, мы с ним работали, он хотел в ГАИ, но не получилось. Немножечко не туда свернул.

– А что там? Оступился?

– Да за друга заступился…

– Я писал про ребят с «биографиями», которые на фронте себя показали…

– Он у нас с детства был крепкий мужичок. Мужик. И ушел, как мужик. Ребята приезжали к нему, у гроба на колени становились. Он там выносил. И его вынесли. Поэтому он «приехал» домой…

Памятный уголок дома

Мы замолчали.

Потом я:

– Ну, давайте вернемся немного назад. Школа, понятно. Техникум. В ГАИ после ЧП не получилось. Работал…

– Вместе работали…

– А где?

– У меня было открыто ИП. Продовольственные товары… Потом произошло это событие. В техникуме не доучился.

– Скольким ребятам попортили судьбу эти «заступился».

– Да. Отбыл срок, вернулся, женился. Первый брак, у него дочка родилась. Потом второй брак. Работал, собирал мебель. По стройкам мотался, так как женился. Жил в Рамони рядышком со мной.

– Первый брак распался…

– Да…

– А девочка как?

– Девочка жила до четырех лет со мной.

– Ну, вы прямо мама всем…

– Потом забрали девочку, супруга уехала. Он женился второй раз. У него остался мальчик Глебушка, сейчас я его воспитываю. 9 лет. Супруга у него погибла, когда Глебушке был годик. Она разбилась на машине. И воспитывал один ребенка, ну, со мной…

– Какой-то рок преследует вашу семью…

– Вот теперь воспитываем Глебушку.

– Что значит семья… Валится одно за другим, а вы держитесь.

Восхищался сестрой, тогда как знал примеры, когда сестры предавали братьев.

– Как я понял, он из-за этих событий в армии не был.

Олеся:

– Не был…

– Вот 2022 год, ему 36 лет… И как получилось, что он на СВО оказался?

– Ну знаете, как это получилось? Он работал, Глебушка рос, жили мы вместе. Когда супруга умерла, Глебке был годик, я их забрала, мы жили вместе. Ничего, Женя работал, работал. И он как-то заговорил: «Может быть, я пойду?» Он человек, который очень мало говорил, который никогда не жаловался, но в связи с тем, что я говорила и у него было это «пятно», он не очень состоялся.

– Давало о себе знать…

– Да, что-то так. Не мог он делать то, что хотел. Ему тяжеловато было, хотя не жаловался. Я видела это. Он пошел туда спонтанно. И то я об этом узнала знаете как? Я была на работе, я сама работаю в городе, а он ездил и забирал Глеба со школы. Мне позвонили из военкомата и говорят: «Олеся Анатольевна, что-то не можем до вашего брата дозвониться». Я говорю: «А при чем здесь мой брат?» – «Он подписал контракт. У него завтра в 9 утра отправка». Я сорвалась, приехала домой, он говорит: «Я все решил. Так будет лучше». Он очень переживал за Глеба. Он говорил: «Возможно, они (ВСУ. – Прим. авт.) придут сюда, а у меня сын». Так вот он просто решил для себя и все. Для нас это было большим ударом. Но не говорил он скорее всего, что я просто не пустила бы его туда. Поэтому, он ушел…

Рядовой Глущенко

– А отправка как?

– Все собрали. Все купили. Еду, одежду, обувь, ну все, что положено. У него был список, что нужно. Покупали мы все абсолютно.

– Когда это было?

– Сентябрь 2023 года…

– По мобилизации его не позвали…

– Нет, не звали.

– Может, друзья его там, и он к ним…

Олеся Анатольевна:

– Да, говорил. Ребята служили, там тоже были. Многие из Рамони там были, приходили, они общались. Но особо не знаю, о чем общались, потому что у нас ребенок маленький в доме. Гостей-то как таковых не было.

– Вы его провожали?

– Приехали с Глебом в военкомат наш, – она замолчала.

Я понял: мешали слезы.

Произнес:

– В Рамонский…

Она:

– Да-да. Их двоих увезли. Сначала отправили на Москву, там несколько дней пробыли. Потом в нашу область вернули. Куда, не помню. Когда я начинаю об этом говорить, у меня память… В Москве дня два-три, и сюда. Я к нему приезжала два раза, и мы даже виделись. Говорил: много ребят… Ну как вам сказать, я видела его глаза. Это было для него ново. Он сказал: «Я справлюсь, не переживай. Все будет хорошо…»

– Наверно, хотел себя проявить… Ведь ограничивали. И в армию не взяли… Хотел себя мужиком показать…

Олеся Анатольевна:

– Да. Многие так говорили. Когда его привезли из Москвы, недели три были под Воронежем, тренировали. И их повезли. Мне потом ребята рассказывали, как их на передке… Хотя он мне об этом не говорил, через три недели они были на передке, и когда они подъезжали туда, их разбомбили, все вещи, вот это все. И он с первых дней хлебнул. Говорит мне: «Бежал…»

– Попали под обстрел…

– «Погибших, – сказал, – было много». Но он всегда рассказывал мало. Это первое эмоциональное столкновение. Но он выжил. Потом звонил мне и говорит: «Иду, куда иду, чего иду, не знаю». И сидит какой-то под деревом. Он: «Ты кто?» Оказывается, это был их командир роты. Под деревом нашел своего командира, и они привели его. Со смехом рассказывал… Потом он мне позвонил где-то через месяц. Связь была очень плохая. Уже было холодно. Как раз такой период, холода пошли. «Прошел, – говорит, – десять километров на вышку, чтобы набрать тебе. Сказать, что все хорошо». Ну, у нас связь с ним была очень слабая, – снова замолкала Олеся Анатольевна, что-то перебарывая внутри.

– Кем он был?

– По бумагам наводчик. Видимо, миномета. Но миномета не было, он простой мотострелок. Числился как наводчик…

– Вы эсэмэсками переписывались?

– Нет, говорили. Сказал, что за границей. Спросил: как сын, как я? Ну и все, – говорила дрожащим голосом. – Потом еще один раз очень быстро, связи практически не было, тоже быстро накоротке узнал, как у нас дела, и все. Потом долгое время его не было, я начала его разыскивать. Ребята, которые были здесь уже в России раненые, они говорили мне, что жив, рассказывали, в какой период его видели, где видели…

Говорила, и:

– На похороны приехали ребята. Один приехал из далекого госпиталя, с трубками в животе. Рассказывали, скольких ребят он вынес, как погиб мой брат. Они выводили ребят из-под обстрела. И последнего, он вернулся за последним, тот раненый был. Женя не дотащил его пять метров. Осколком Женю убило, мальчику ногу оторвало, но он выжил. – Олеся снова прерывалась.

Глубоко вздохнула и:

– Вот…

– А куда пять метров не хватило?

– Ну до какой-то линии у них… Может, окопа.

Олеся Анатольевна:

– Вернулся он за последним. Вот… Потом звонил его командир и говорил: «Я знаю, что вы сестра…» Сидели они в какой-то яме неделю. Без воды, без еды. Они же продвигались как-то вперед. И вот остались два человека. Он же был в штурмовой группе. В штурмовики ушел… Он все рассказывал, какая у него сестра, как она его любит. И потом говорит: «В нем столько было силы воли, бесстрашия, что я обоссался, не мог сдвинуться. А он кричал: „Ты чего, брат, вставай! Вставай!“ У нас задача». Он говорит: «Таких людей, как Женя, я не встречал». Вот такие истории были, мне звонили, рассказывали. Но я горжусь им…

Евгений Глущенко – справа

– Да и вами гордиться надо… А можно связаться с бойцами, кто на похороны приезжал и рассказывал…

– Да они все погибли… Я же в Интернете отслеживаю, а они перестали мне звонить. Последний раз, может, четыре месяца назад звонили. Оставалось их пятеро из тех, кто был с Женей вместе, и они пропали. Про некоторых я видела, родственники ведь выкладывали… Тут с ним в Воронеже был, они его звали «Дед», или он его так называл – я не очень помню. Делал операцию и тоже пропал куда-то…

– А позывной у Жени?

– «Глущ», – ответила Олеся Анатольевна. – Рядовой…

– Самое что ни на есть распространенное…

– Погиб в Синьковке. Харьковское направление.

– А когда вы узнали, что Жени нет?

– 30 января 2024 года мне позвонили, – произнесла, прокашливаясь. – Мне позвонили с военкомата. Сказали, что ваш брат погиб. Я была дома, и вот. В выходной день (как у работника торговли. – Прим. авт.). А все, что потом, я не очень помню… Привезли его на другой день, 31 января, в храм в центре Рамони. 1 февраля мы его похоронили. Было очень много народу. Очень много. Я помню, что просто черно людей вокруг. Черно, просто люди, люди. Людей очень много шло к нему, потому что все очень хорошо о нем отзывались. Говорили, что он был добрый, улыбчивый. Все соседи, все рамонские все были. Помню, была учительница, которая выпускала его. Весь класс был. Ну очень много людей, мне потом рассказывали. Очень много…

Я осторожно спросил про награды.

– Он награжден… Орден Мужества. Вручали в сентябре 2024 года. Вручали в администрации Глебушке, сыну. Пригласили, у меня есть дочка Яна, женина племянница, у них тоже десять лет разницы. Они очень близки с нами были. Его семья для нас – это все.

– На вручении сынишка, вы, Яна…

– Да-да… Яна, если честно, занималась похоронами. Всем, всем, всем.

– Насчет памяти. Где-нибудь досочка памятная…

Олеся Анатольевна:

– В Рамони мемориальная доска погибшим ребятам… Там, где старая администрация была, стоит памятник погибшим в Афгане, и в мирное время…

– Вот Женя как бы ушел от нас…

Олеся Анатольевна, помолчав:

– Ну, как вам сказать? Вот 15 января 2025 Жене был год. Я собирала его друзей. И только через год, – снова всхлипывала, – я начала понимать как-то… Сейчас секунду, извините, я… Каждое утро начинается с него. Целый день… Вы знаете, я вам скажу кратко. Женьку я любила даже больше, чем свою дочь. Он выбрал всю радость этой жизни, понимаете. Психологически сломана вся семья. И Глебушка, и Яна, и я. Очень тяжело. Конечно, он не выходит из головы. Каждый день мы говорим о нем. Но мы не принимаем, конечно, что он погиб. И дочка мне это говорит: «Я не могу это принять». Я просто думаю, что он придет. Когда я слышу: вот-вот… А ничего не меняется. Вот как-то так…

Глава района и военком вручили Глебу орден отца

– Мы же люди…

– Только вчера начала заниматься документами. Это Евгения (координатор фонда) меня подтолкнула с этими выплатами… Тяжело нам очень без него.

– В доме, наверно, его портрет стоит…

– Конечно, везде…

– Вы выдержали такое… Что вам позволило это вынести? ИП, родители ушли, жена Жени разбилась, его еще и по «кочкам» понесло…

Олеся Анатольевна:

– Женину смерть нам помогло пережить… Яна мне сказала, когда все это было, она молилась в церкви и просила помочь перенести… 6 января он погиб, 15 января просто так записали, и 6 марта пришла дочь и сказала, что она в положении. Ну, и что у нее родится Женька. У нас родился Женька.

– В честь Жени…

– Да. В честь дяди…

– А вот вы Олеся. Почему?

– Меня назвал папа. Он сказал: будет Олеся.

– А Женю, брата…

– Мама рассказывала, что у нее были очень сложные роды, и спасла маму Евгения, доктор.

– Вот как в жизни все замыкается… Имя мальчику от доктора, когда его не стало, сыну племянницы…

Поговорил с мужем Олеси Анатольевны:

– Александр, а когда вы узнали Женю?

– Был период, когда мы начали встречаться с Олесей Анатольевной, ну и он тоже там. Ну, и познакомились.

– Стали родственниками…

– Да, конечно… Женя всегда добивался своих целей. Любил жизнь. Он компанейский сам по себе. Много друзей, товарищей. Он мимо соседей не проходил, чтобы не улыбнуться, не сказать «здрасьте». Я имею в виду, кто в возрасте. Он уважение к любому возрасту имел. Молодого остановит, там мальчика, объяснит, что нельзя. Очень общительный был.

– Переживал за других, раз мальчика останавливал.

– Ну конечно.

– А увлечения у него?

– Любил работать физически, все время приезжал сюда в Панинский район к моей мамке в деревню. У нас тут дом, огород большой. Сажал все, помидоры, огурцы, любил этим заниматься. У нас тут деревьев он насадил много. Мы их оставили и назвали «Женькин сад». Яблони, груши. Так и зовем «Женькин сад».

– Давно познакомились с Женей?

– Ну, мы в браке с Олесей Анатольевной уже лет 17.

– То есть знаете Женю как облупленного. Он внешне – крепыш. Авторитет. Может, разруливал разные ситуации.

– Ну как? За Янку заступался, нашу дочь, не раз. Он такой, скажем так, без задней… То есть если его обидели, он не боялся. То есть человек, допустим, крепче его, он на это не смотрел. Если чувствовал, что прав, он все равно лез. Не скажу, что он задира, но он свою, даже не то, что свою, а как есть, жизненную правду отстаивал.

– Тем более биография такая, обостренное восприятие после этого…

– А как он на СВО пошел? Некоторые в Казахстан убегают.

Александр:

– Никто от Казахстана не застрахован, пусть, это им бог судья. Поэтому пусть убегают куда хотят. У нас вот так. Я просто в возрасте, был бы помоложе, может, и сам бы рванул. Я тоже участник боевых действий, но только при развале Союза еще. Тоже объездил весь Кавказ в свое время. 1991–1993 годы. Я в разведбате служил.

– Вот Олеся Анатольевна поехала Женю провожать на СВО. Вы где были?

– Вместе были. Тоже провожал.

– Вы понюхали уже в разведроте, а Женя еще ничего… Что вы ему сказали?

– Да много советов ему дал. Мы, когда узнали, конечно, были шокированы. Честно сказать, я тоже хотел рвануть с ним. «Потому что без меня, – говорю, – ему тяжело будет. Он не знает, не был в армии». Скажем так. Порыв у меня был с ним уехать, но супруга тоже имеет на меня воздействие. Говорил ему, как себя вести. Мы ожидали, что он не останется там в каких-то мотострелках, минометчиках там, мы так и думали, что он передислоцируется. Передислокация была – он ушел в штурмовую группу. То есть на самый передок, в самое пекло. Поэтому перемещаться по двое, по трое, я ему эти моменты рассказывал. «Сейчас тем более дроны. В наше время их не было. И то мы мини-группами такими, чтобы меньше всех вот этих попаданий было». Всего этого запоминай. «Никогда не скапливайтесь в толпу, – говорю. – Потому что это живая мишень». Вот…

– Вы на прощании тоже были?

– Да…

– С Ростова его как доставляли?

– Мы не ездили. С Ростова военкомат. У нас есть похоронное бюро, они непосредственно помогают. Ну, конечно, не бесплатно, но они помогают военнослужащим, кто погиб. Какие-то моменты делают бесплатно. Чисто по-землячески. Скажем так, в Москве у меня друг работает на «скорой помощи», они тоже ездят, забирают. Но это тоже не бесплатно. У них с Вооруженными силами специальные контракты.

– Вы с бойцами, кто с Женей был, общались?

– Конечно. Они много чего рассказывали. Тяжело там. Про Женю говорили: «Смелее мы не видели человека на самом деле. Откуда вот такая сила воли берется у людей, непонятно». Никогда он не оставлял на поле боя товарищей своих. Будь он убитый, раненый, он полз, говорил: «Человек должен возвратиться домой обязательно. Он не должен на чужой земле оставаться». Какие бы ситуации не были. Он все время возвращал детей матерям. Такие вот дела.

– А вот случай, что просидели в окопе без еды, без воды…

Александр:

– Ну, это разговаривали мы по телефону. Это его командир. Он не успел на похороны приехать. Он приехал в отпуск с Питера, по-моему. И позвонил сразу, узнал, что… Ему, в общем сказали, что «Гущ» погиб. Позывной «Гущ» у Жени. И рассказывал все это. Что пошли на задание, тут дроны. Не давали подняться. Пришлось отсиживаться. А сидели настолько много, – ну он не так уж и подробно, – но настолько много сидели, а с собой-то ничего не было. Думали: сейчас пройдем определенный участок и там закрепимся. И им даже не дали толком подняться. Вот в какую-то яму они, как он назвал, «лисья нора», в «лисьей норе» просидели неделю. Ни связи никакой, ничего. И Женька его в итоге поднял, и они поменяли место дислокации.

Евгений Глущенко

– Так они вдвоем оказались…

– Да.

– Неделю просидеть под обстрелами. Жратвы нет…

– Ничего нет! Он все время, как звонил, вспоминал это. Он говорит: «Знаю сестру, знаю тебя не понаслышке».

– Вам без Жени?

– Тяжело. Много надежд было. Он помогал все время. Мы там и дом покрасить, подреставрировать собирались вместе. Привести в порядок чуть-чуть. Он у нас и так хороший, но все равно… Знаете, как-то… За что здесь не возьмешься, он все время был на подхвате. Никогда просить не надо, ничего. Теперь как руки отрубили. В том году (2024-м. – Прим. авт.) начали ставить забор. Жена помогала вместо него. Ну вот знаете, ее отгоняешь, тем более там тяжелые моменты были. Ну, я понимаю, что это женщина, знаю ее, вот некому гвоздь тот же подать. И вот думаешь: «Женя, Женя, ну где ты?» Не то что даже в работе, а просто как человека нету рядом. Что-нибудь расскажет, какую-нибудь байку траванет. Анекдот. Уже помощь. Поддержит всегда. Он все время, вот садимся есть, он кусочек чего-нибудь в рот тебе подсунет. То есть вот такой вот. Он знаете, вообще. На улице он себя по-другому вел, а дома иначе, он любил семью. А бабушка, моя мамка, по нему вообще с ума сходит… И вот звонили женины друзья, и не звонят… Может, погибли…

Мы говорили. Женю вспоминали, вспоминали…

Думаю, и многие друзья-рамонцы его тоже вспоминали…

19 февраля 2025 года

Супруга майора Ершова, который штурмовал Мариуполь[32], а после ранения (остался без руки) преподавал в Военной артиллерийской академии, Ксения прислала мне фото, как ее муж совершает забег.

Как она сказала:

– Он занял второе место по бегу…

Я в который раз восхитился силе воле майора Ершова.

И проскочило от Ксении:

– У моего мужа Виктора был друг – начштаба Антон Морозов… Вот бы о ком написать…

Я хотел поговорить с Виктором, дождался, когда он пришел с Академии, где преподавал.

– Мне ваша жена прислала фотографии. На нем вы бежите на стадионе, вперед руку выкидываете, а за вами другие… И еще фото. Вы стоите во главе взвода военных…

Виктор:

– Это на чемпионате Вооруженных сил по легкой атлетике. Он проходил среди здоровых и параатлетов. Общий чемпионат и категория параспортсменов.

– Ребят, которые получили ранения…

– Да.

– А где проходил?

– В Москве, в Манеже ЦСКА.

– А тяжело было бежать?

– Не тяжело. Просто до октября месяца (2024 года) я не занимался, не готовился, а только восстанавливался. Сразу получается «с неба и в бой», – ответил по-десантному. – Без подготовки…

– Ничего себе, без подготовки, и второе место…

– Так получилось…

– А дистанция какая?

– Две. 60 метров и полтора километра.

– А на фото вы бежите…

– Это на 60 метров. Вторым пришел… А на полтора километра. 5:50, я четвертый…

– За 5 минут 50 секунд…

– Да.

– Вы выступали как отдельный боец или от Академии?

– Я от Академии шел…

– А стоите во главе взвода…

Ершов:

– Это все параатлеты… Со всех округов. А меня поставили старшим команды…

– Рядом с вами офицер, у него болтается рукав. Видимо, нет руки…

– Он просто протез не стал надевать… Он без протеза ходил.

– А там участники, у кого и ранения ног…

Виктор Ершов:

– Там просто по категориям делятся, у кого травмы ног, у кого травмы рук. У всех разные классификации. «Ноги» с «ногами» бегут, «руки» с «руками».

Я понял: у кого ранения рук отдельно и у кого ранения ног отдельно.

Команда параспортсменов

– А теперь можно спросить про Антона Морозова. Когда свела вместе судьба? Служба…

Виктор Ершов:

– Познакомились мы с ним еще в бригаде, когда проводятся такие сборы командиров рот, командиров батарей. Они проходят на базе бригады в Севастополе, и он, когда был командиром роты, мы участвовали вместе в этих сборах. Там мы и познакомились, соответственно. У нас знакомство с офицерами батальонов, которые вне Севастополя, происходит либо на учениях на полигоне, либо это сборы-мероприятия, которые проходят непосредственно в бригаде. И там офицеры между собой знакомятся, потому что происходят соревнования, каждый хочет показать свои возможности, которые он достиг во время командования своими подразделениями. На полигоне именно подразделениями, а на сборах в бригаде – свои личные достижения. Потом с Антоном мы встретились, когда он пришел начальником штаба батальона.

– Начальник штаба – это же мозг…

Ершов:

– Да, это человек, который занимается непосредственно планированием боевой подготовки к войне в мирное время, так скажем.

– Что это за человек, Антон Морозов?

– Он моложе меня и по годам, и по выпуску. Он себя сам ставил в коллективе, потому что коллектив батальона уже сложившийся и человек пришел с бригады, то есть с другой воинской части, в подразделение, которое вынесено из Севастополя. Отдельно находится.

– Со стороны…

– Пришел человек со стороны. Всегда, соответственно, его приняли, ну пришел и пришел. Ну, кто не знает. Я как бы знал: это волевой человек, характерный. Человек такой, какой не испугался, не постеснялся спросить совета, как ему действовать. Он, да, подошел ко мне: «Ты долго проходишь службу. Скажи, что здесь, как организовано». Чтобы свои веяния, как он видит, внести. Какие-то исправить ошибки. Вот это было первое обращение ко мне. А дальше Антон меня тянул, чтобы я принял участие в командовании батальона в должности заместителя командира батальона, чтобы поднять уровень боевой подготовки, так как у меня опыт был большой, и он что-то мне подсказывал, где что-то изменить. Именно в штабной культуре, чтобы он подсказывал. То есть человек культурный, человек начитанный. Но нужен был маленький совет, как в отдельной части все это организовать. Он то там служил в линейном батальоне, здесь – отдельная воинская часть. Но сложностей в командовании, в передаче каких-то навыков у него не было проблем. Он человек грамотный, начитанный. Все знал, как идет. Просто нужен был, я скажу так, совет, как организована наша воинская часть.

– Новый коллектив, притирка, где и стычка… «Пошел бы ты подальше…»

Ершов:

– Скажу, командир батальона проводил какое-то совещание и куда-то отошел. И в этот момент руководство передается начальнику штаба. И какие-то там сидят, кто-то дисциплину нарушил. Антон сразу четко дал понять, кто он есть. И все поняли, что человек пришел не ради карьерной лестницы, он сразу поставил точку на этом. И сказал: «Я здесь, и будет так, как я скажу». То есть там не то что «я вам устрою кузькину мать», а поставил в те рамки, в которых должен держать начальник штаба.

– Сразу одернул.

– Да, одернул и не дал послабления. Сказал четко, и все поняли, что это не «новая метла, которая начинает мести по-новому». Просто сказал: «Я есть, и будет так». Да, я моложе. Но на меня возложены такие обязанности, и я буду их выполнять. Я скажу, что у нас совместные учения со 126-й бригадой. Тактические учения бригады, то есть когда две стороны. Не одна сторона, а два живых организма участвуют в учениях. Один организм наступает, другой обороняется, потом через пять суток смена. И Антон выполнял свои обязанности как начальник штаба. А начальник штаба, я просто следил за его деятельностью и видел: это незаменимый человек. Это правая рука командира батальона, который непосредственно предлагает замысел, решение на карте. Он очень грамотный был при принятии решений на карте, он был той единицей, которая предлагала решение для командира батальона. Командир батальона либо утверждал, либо предлагал свое решение. Получалось так, что все, что предлагал Антон, имело свой успех.

Начальник штаба – майор Морозов

– У вас экстремальные ситуации возникали?

– Нет… Я вам скажу, если надо было в кратчайшие сроки выкопать командно-наблюдательный пункт для командира батальона, где Антон и принимал решение на карте и обрабатывал замысел, ему ничего не стоило взять лопату и со взводом связи, а взвод находится в подчинении начальника штаба, это его организм, – взять лопату и с ними копать.

– Вот вам и пример. Не то что пузатый и носатый штабист…

– Нет-нет. Был примером. Мог прийти в десантно-штурмовую роту и рассказать, показать…

– Одним словом, влился в батальон…

– Да. Кто-то, может, сначала и принял не так, но когда на совещании человек сказал, кто и что, всем сразу стало понятно. А в дальнейшем он свои навыки показал. И на двухсторонних учениях. Это самое такое мероприятие, когда подразделение участвует в учениях. Тут уже начинает работать логика офицера в принятии решений. Мы побеждаем тогда, когда мы знаем, как противник будет действовать. Мы должны перехитрить. Вот в этом вопросе у Антона голова работала на пять с плюсом.

– Ну и вот 2022 год наступил. Как тут Антон?

– Да я любую ситуацию возьму, когда принималось решение где-то на командном наблюдательном пункте командиром батальона, опять же замысел и решение докладывает начальник штаба. Тут было филигранное искусство, где Антон грамотно наносил это все на карту, как каждая рота должна действовать. Где-то возникал спор с командирами рот, но он объяснял, что если так будем действовать, это будет более эффективно и принесет больше результатов. И командир батальона соглашался. Да, когда начальник штаба непосредственно не участвует там с командирами рот, когда они ему объясняли, он где-то с ними соглашался. Не может же командир достать саблю и наголо задействовать. Он тоже вникал в обстановку, в возможности того или иного подразделения, когда ставил задачи на карте. А способны или неспособны, Антон вот в этом был хорош. Когда командир принимал решение, с ним согласовывал…

– Когда вы брали Мариуполь, вы как начальник артиллерии батальона на передке находились, чтобы точно давать цели. Возникали экстраординарные ситуации?

Майор Ершов:

– Вот мы стояли в Мариуполе, где частный кооператив. Перед магазином «Метро». И задача была… А противник находился в торговом центре «Метро». Оттуда мог вести огонь по нашим подразделениям. Задача была поставлена командиром батальона начальнику штаба подобрать наблюдательный пункт на высотном здании, откуда можно руководить и наблюдать за боевыми действиями. Антон мог поставить эту задачу кому-либо, скажем, выделенному взводу для охраны командира батальона. Антон сам, я и мое отделение пошли по этому кооперативу и выбирали себе место командно-наблюдательного пункта. Противник вел по нам огонь. Потом приняли такое решение – провести разведку боем, где Антон нам объяснил, как будем действовать в передовых группах. И, соответственно, попытались выдвинуться до самого торгового центра «Метро», где разведали, где находится противник. Да, мы были остановлены огнем. Антон в дальнейшем принял решение, какими средствами поразить эти огневые точки.

– А были ситуации, когда висели на волоске?..

Виктор:

– А здесь так и было. Там лесополоса перед «Метро». И по нам уже открыли огнь, и мы перебежками начали оттуда выходить. Потому что вступать в бой нашими силами было неэффективно. Надо было собрать информацию, где тот действовал. Потому что с высотных зданий, которые мы там подобрали, с командного пункта не так все было видно. Разведка боем показала свои результаты. Решение провести разведку боем было принято непосредственно Антоном. Он должен был составить на карте. Он самостоятельно вышел вперед, я и мое отделение выяснили, где находятся огневые точки, и их потом подавляли…

– А мариупольский дом Павлова. Когда морпехи прорвались в центр Мариуполя, это тоже его операция?

– Да… Решение либо правильное, либо неправильное. Я не могу сказать, какие решения были приняты, какие нет, но все равно начальником штаба продумывалось, как будет осуществляться эвакуация личного состава от дома Павлова, какими подразделениями, какими силами. Антон мозговую систему держал организма нашего батальона.

Морпех Морозов

– Спасать ребят из дома Павлова пошли же добровольцы, – вспомнил обстоятельства той операции.

– Да-да. Но здесь начальника штаба командир батальона не отпустил. Потому что я же говорю, начальник штаба – это мозг, который надо держать при себе. Потому что это тот человек, который может заменить командира батальона, а без него нельзя, потому что командиру батальона одному руководить подразделением, принимать решения и отражать решения на картах и вести планирующие документы просто невозможно. Для этого и есть начальник штаба. Как бы штаб – это мозг этого организма, который это все содержит.

– А когда эвакуировали ребят из дома Павлова, туда прорвались на технике, а у «Тайфуна» колеса пробили, двигатель сдох. И его за БТР подцепляли, потом танк тащил…

– Было-было… Но тут Антон с нами не участвовал, его командир батальона не отпустил. Он изъявил желание, но его не отпустили. Там Антона не было. Но дух его был…

– А когда «азовцы» пытались вырваться с «Азовстали»?

Виктор:

– У нас командно-наблюдательный пункт находился на недострое. Это высотное здание. Мы-то их контролируем и видим, где они пытаются прорваться. Бой с ними вела 1-я и 2-я роты морской пехоты. Непосредственно. А я-то сверху все видел и сразу открыл по ним артиллерийский огонь, им деваться некуда.

– После Мариуполя Антон дальше пошел?

– Да. Его крайняя точка – населенный пункт Новомихайловка. Где дружеское плечо, копая окоп, для себя командно-наблюдательный пункт копают, а тут Антон копает, и связисты копают, и мы все. Опять же на тот момент, я не знаю, вина ли командира батальона, или это личная инициатива Антона, зачем начальник штаба там оказался. Начальник штаба должен находиться не на острие атаки, а принимать решение где-то за километр, два километра. Но почему-то он находился с нами в окопе, когда противник вел по нам артиллерийский огонь. Были прилеты. У нас с Антоном была дружеская беседа, потому что все знали, что командир батальона поступил в академию, заместитель командира батальона тоже поступил в академию, а следующая должность у Антона, он должен был стать командиром батальона. И Антон начал меня подбадривать: «Давай, ты мне нужен. Потому что я понимаю твои данные, что ты мне нужен как начальник штаба». И мы просто сидели, у нас была дорожная карта, мы раскидывали, кто в дальнейшем будет занимать какие должности. То есть Антон говорит: «Я вот ухожу командиром батальона. Мы, – говорит, – за командира роты ходатайствовали. Но я не хочу, чтобы он стал начальником штаба, я хочу, чтобы ты». – «Ну если так, то давай сделаем так». В этот крайний момент мы принимали решение о своей дальнейшей роли, причем не забывая о том, что противник по нам ведет огонь, что мы отражаем огонь. Тут идет планирование сразу боевых действий, принятие решений, где, опять же, Антон предлагал, как действовать командирам рот. И я думаю, для чего он туда пришел? Чтобы своим примером, личный состав, ну устал, показать: вот начальник штаба пришел на командный пункт, чтобы поднять боевой дух подразделения.

– Командир батальона и зам потом уехали в академию?

– Да, уехали. Командир батальона после ранения и излечения, и замкомбата. Они уехали учиться в академию.

– Когда уже Антона не стало…

– Да, мы все находились в окопе в тот день 16 мая 2022 года. И командир батальона, и замкомбата, и Антон. Май месяц, знали, что комбат уйдет…

– А до Новомихайловки как добирались после Мариуполя?

– Марш где-то двое суток. Шли нормально. Это наша территория до Новомихайловки.

– Перебрасывали…

Ершов:

– Да, передвижение войск…

– Я вот по поводу этой ситуации. Вот, Роман Филиппов, нельзя было на истребителе так низко лететь, собьют. И, казалось, нарушение, но он Герой России. Оценили, как он повел себя, когда катапультировался и его окружили, крикнул: «За пацанов!»

– Да-да…

– Виктор, когда вы с Антоном это пообсуждали, и случился прилет?

– Да-да.

– А что за прилет? Сразу ранило…

– Практически в окоп. Снаряд-то прилетел в окоп. Сразу…

– Обалдеть…

– Я потом у ребят спрашивал, и они: Антон сел на бруствере, просто никто не ожидал прилета. Это спонтанно, мгновенно. И мне как сказали, как он сидел на бруствере, так и остался сидеть на бруствере. То есть осколок сразу прилетел в голову. Он сидел экипированный, и в каске и в бронежилете, но осколок попал. Антон никогда не нарушал требования: положено в каске, он в каске… Начальник штаба – все понимали, что это будущий командир батальона. Это всегда так есть и будет. Антон в тот момент был примером для личного состава. И взять в руки лопату, и взять в руки автомат, и свои грамотные тактические действия перенести на карту и объяснить, почему именно надо действовать вот так, а не как по-другому… В этом весь Антон…

Майор Морозов в районе боевых действий

– А было, что Антон накрыл кого-то?

– Именно в окопе?

– Когда погиб…

– Тут я не могу сказать… Я Антона уже потерял из виду. Уже потом, когда сам пришел в сознание, спрашивал: «Что с Антоном?» Мне сказали: «Антон погиб». Что для меня было ужасно.

– В момент взрыва вы не рядом с ним сидели?

– Метрах в двух – пяти…

– Тоже занимались чем-то…

– Да, работа началась…

Понял: копали.

– Антона потом в госпиталь уже не надо везти…

– Сказали: как сидел на бруствере, так и сидел. Несовместимое с жизнью ранение…

И накрыл – не накрыл, было – не было, суть Антона не меняло. Даже если не накрыл, то, возникни такая ситуация, накрыл бы обязательно.

– Антон знал, что Юля родила…

Майор Ершов:

– Да, знал, что родился сын. Когда мы передвигались в Новомихайловку, он мог поехать, и комбат вроде его отпускал. Я точно не скажу, но думаю, что, скорее всего, отпускал. Но Антон говорит: «Я батальон не оставлю. Тем более при совершении марша». Где какие-то новые мероприятия, где, опять же, командиру батальона будет сложно. Тут нужен человек, который является мозгом, штабом при принятии решения. Это, знаете, что суждено, то и происходит… Но он хотел увидеть сына. Хотел съездить домой. Потому что мы поняли, что Мариуполь уже освободили, что у нас будет перемещение в другой район. И у него родился сын, он проставлялся. Знаете, такая традиция в коллективе.

Жена Юля и сынишка Саша

– Конечно…

– И ему тоже комбат как бы сказал: «Давай. Я-то не против, чтобы ты поехал домой. Два-три дня. Тут причина как бы веская». Антон сказал: «Нет, я принял решение. Я остаюсь с вами». Если бы он уехал, могла и другая ситуация случиться…

– Наехать на мину…

– Но мы же загадываем вперед. Мы же не знаем…

– Другое что-то…

Виктор Ершов:

– Он остался. Остался верен своему командиру. Верен своему батальону. Он не отказался совершить марш. Причем начальник штаба оказался непосредственно на передовой… Это такое мероприятие, оно недопустимо…

– Понятно, что недопустимо. Но вот Александр Захарченко, глава ДНР, на передовой появлялся. Сами знаете, в бой ходил, помните, Дебальцевский котел… Я не в упрек кому говорю, но умей появляться тоже…

– Антон как-то награжден?

Майор Ершов:

– Знаете, лучше у Юли, его жены спросите. И мы же не служим ради награды. На тот момент с награждением в войсках и в батальоне было сложно. Шли напряженные боевые действия, и они шли без остановки. Там не было перерыва. Но именно что скажу, начальник штаба – это опять же его задача поощрять личный состав, и работа эта совершалась. То есть Антон и представлениями занимался тоже. Представления и телеграммы, которые он направлял вверх, это всегда было его делом. Он же ведет журнал боевых действий, где отражаются подвиги, это тоже его работа. Представляете, сколько ее у него всего. Нагрузка большая. Там, может, спал два-три часа, это в лучшем случае.

– Конечно, через год-два устаканилось бы все с наградами…

– Да-да. А тут пока это все новое.

– В части есть мемориал? – я спрашивал.

– Есть, всех погибших, в части… Мы вот говорим, все решения принимаются на карте, а венцом этой работы кто является – начальник штаба. Тут еще момент: это человек, который находится в самом центре, потом вспоминают о нем, когда операция имела успех, и когда она не имела успех, о них тоже вспоминают. И я и моя супруга считаем, почему он к каким-то наградам не представлен, начальник штаба сам погиб. Командир батальона ранен. Непосредственно тот, кто выполнял обязанности командира бригады, тоже ранен. Все эти мероприятия, которые забиваются в журнал боевых действий, подвиги, все это на тот момент немножко потерялось. Но, я думаю, он достоин высших наград. Непосредственно это правая рука комбата, и все решения, замыслы, которые им были представлены, они были утверждены. И не только командиром батальона, но и старшим начальником.

– А скажите, у вас скребло на сердце, вы же морская пехота, понятно, что у вас другое предназначение, а воюете на суше. Как вот десантники, их в тыл должны закидывать, а они штурмуют…

Ершов:

– Ну, тут, понимаете, у морской пехоты не было другого выхода. Она готова действовать и в степи. Она и называется – морская пехота, она не совершает прыжки, доставляется морским транспортом, сухопутным, как бы нет проблем… Но именно в новинку был бой в городе. Хотя спустя две-три недели все обкаталось и сложностей уже как бы не было. Да, применялись элитные подразделения как обычная пехота, но это везде сейчас. Это не то что вина какого-то командного состава, это такая обстановка.

Майор Морозов. Позывной «Топаз»

– История привела к этому…

– Да, по-другому как бы здесь нельзя.

– Некуда деваться…

– Конечно, если морскую пехоту держать только для морских действий, тогда кто же…

«Побеждать будет», – понял я.

– Сейчас, видите, вашей бригаде морской пехоты присвоили название «Курской». Они же там воюют, на Курском направлении. А Курск до моря очень далеко…

– Что ж, курская так курская…

– Как там вашим ребятам?

– Держатся… Курскую область с трудом освобождали от противника.

– Какой позывной у Антона?

Ершов:

– Позывных у него было два: «Топаз» и «Вьюга». Основной «Топаз», он был принят еще до прибытия Антона в батальон старыми начальниками. А вообще, у них такие позывные «Вьюга», «Вихрь». Такие, которые закручивают все действия.

– Начальник штаба.

– Вот основной у него «Топаз», но он пользовался позывным «Вьюга».

– Как хохлы на вас смотрели… Боялись?

– Конечно. Они и в новостях выкладывали, что здесь морпехи.

Мне жена Ершова Ксения сказала:

– У Антона жена замечательная…

Мне удалось связаться с женой Антона Морозова.

Я позвонил ей, слышал, как у нее на руках крутился малыш, но в подобной ситуации оказывался часто, что стало почти привычным и не мешало разговору.

– Антон, он откуда родом?

– Он родился в Вятских Полянах[33]. Мама у него работала на оружейном заводе инженером-конструктором, папа – водитель. Мама оружие делала, папа – грузы возил, дальнобойщик. Они там жили, и он там родился. Но мама у него из Вязников Владимирской области и сейчас живет там. И Антон похоронен в Вязниках. Антон в Вятских Полянах учился, окончил там музыкальную школу, театральную школу, играл на фортепиано, но больше на гитаре…

– Подождите, мы говорим о музыканте или о морпехе?

Юля:

– Он ходил в патриотический кружок «Эдельвейс» и тогда решил пойти в военное училище. Для всех такое решение было неожиданным. А он поехал поступать в Рязанское десантное училище. Поступил с первого раза. Я знаю, туда ни с первого, ни со второго раза не поступают. Я вот сама пыталась поступить…

– У него фортепиано, музыка, а физически как он?

– Одно другому не мешало. Он в качалку ходил. Очень многосторонний человек. Невысокий, но крепыш. Конечно, это КМБ (курс молодого бойца), они все худые. Плохо кушали. У них первые прыжки. Свекровь рассказывала, приехала, у него одни уши торчат, маленький, худенький. Мандатная комиссия, и все, приняли.

– А первый прыжок? Он схватился за поручень, и не оторвать?

– Нет, вы что! Он настоящий десантник.

– До Рязанки он с парашютом прыгал?

– Нет, первый прыжок был в училище. Даже когда я прыгала первый раз, ничего не схватила, тогда что про мужиков говорить.

– С вами бы потом поговорить…

– А что, я тоже служу.

– Антон поступил. А как с учебой? Ведь кто-то и бросает…

Юля у флага

Юля:

– Нет, ему нравилось. Он учился очень хорошо. Даже другим мальчишкам помогал. Он канцеляром был, бумаги писал, грамотно, что его даже в отпуск не хотели отпускать. Учился, распределился в морскую пехоту в Севастополь. Несмотря на то что они десантники, но в морскую пехоту.

– Крым, это ж райское место… Не Север, не Мурманск…

– Не знаю, но поехал.

– После Вятки холодющей такой мягкий климат…

– Ему нравился Крым. Он не любил большие шумные города. Он никогда не хотел служить ни в Москве, ни в Питере. Он не любил большие шумные города. Маленькие, небольшие ему нравились.

– А Севастополь? Бухта огромная, старинные бастионы.

– Ему нравилось. Но каждый отпуск мы ездили в Вязники собирать грибы. Он очень любил гулять по лесу, собирать. Я родилась и живу здесь, и для меня лес, речка, грибы – это все из области книжек. А ему очень нравилось.

– Чем увлекался?

– Всегда с гитарой. Как офицеры собрались, он с гитарой. На прыжки, там на земле гитару оставил, приземлился, потом в компании поет. Любимая у него песня «Одинокий волк». У всех наших любимая. Все очень просили, чтобы Антон ее спел…

Юля:

– Он ее пел с курсантских лет.

– Тоскливо… Но, видимо, компанейский парень…

– Очень. У него очень много друзей. Они сейчас все со мной на связи. Помогают.

– И как у него служба шла? Пришел лейтенантик безусый…

– Да, пришел лейтенантиком. Жили они, лейтенантики, пока в части. Потом освоились, квартиру снимали…

– А мы с ним познакомились, когда он был старшим лейтенантом. Вы знаете, у моей девочки у знакомой, у лейтенанта, был день рождения. «Заходи ко мне…» Я вот зашла, а там ребята сидели, а Антон с гитарой. И играл. Я как его увидела: «Боже, какой парень!» Но потом, правда, пропал. Он уехал в Сирию, тогда я его долго не видела. Когда он вернулся из Сирии, он пришел к нам в десантно-штурмовое подразделение командиром роты, а я там фельдшером. И с тех пор мы начали больше общаться, познакомились, начали встречаться.

– Вы у него давление мерили, а у него пульс зашкаливал, – я пошутил.

Юля засмеялась.

– Да… Нет, я вместе с ним прыгала. Я же тоже прыгаю. Если наше подразделение прыгает, и я с ним. И по должности я должна выполнять программу. Четыре прыжка в год. И вот он приехал с Сирии и начал командовать. И вот она я: «Здравствуйте! Красивая, молодая».

– А как девочками командовать… Пацанами-то ладно, по затылку можно дать..

– Ну почему… Так же и с девочками, как и с мальчиками, – особо не церемонятся.

– Ну как я понимаю, джентльмен.

– Все равно команда есть команда для всех общая, и выполняем. И все делают. Я как-то за десять лет уже привыкла.

– Вы с ним прыгали с парашютом?

– Да…

– А как он, сначала вся рота прыгнет, и он потом, или…

Юля:

– Первые прыгают самые тяжелые… Когда он был выпускающим, мне помогал выходить. Потом сам где-то. У нас, начинающих, одна высота, а у других высота побольше.

– Извините, он же к вам… Заметили, какие-то знаки внимания…

– Конечно. Глазки строил, улыбался. Песни пел, цветы дарил.

– А как-то, подчиненная и цветы… Не начнут прикалывать?

– Ну почему. Потом мы жили в служебных квартирах. Рядышком. В гости приходили и так общались. В одном дворе. Мы же все молодые. Собрались, игры настольные. Всякие…

– Но ведь ваш муж командир, а вы подчиненная… Как тут командовать…

– Он не делал поблажек. Он знал, что поблажки – это как бы неправильно. Будут вопросы у кого-то. То есть я была такой же подчиненной, как и все остальные. На меня не распространялось…

«Особое положение жены».

Юля:

– А потом как раз он недолго был у нас командиром. Он ушел на повышение и как бы облегчил себе этим жизнь. Но поблажек не было. Я так же ездила в поля. Так же со всеми укладывала зимой парашюты. Если ездила везде, то была, как и все…

– Понимаю, вам нельзя было подвести его.

– Жена офицера должна быть лучше, чем все остальные.

– А вы сама сказали, крымчаночка…

– Да, с Крыма, – ответила Юля.

– И где вы, если не секрет, родились?

– Я родилась в Севастополе. У меня мама с Крыма, а папа у меня с Николаева. Папа у меня мичман и служил на российском корабле, и мы жили в Абхазии в Очамчире. Там корабль стоял. А потом там началась война, и мы переехали в Севастополь.

– Война 1992–1993 годов…

– Да. Я родилась в 1990-м.

– В Очамчире у нас база была. А сами Очамчире сплошь в руинах после войны… Я же писал о той войне книгу[34]…

– Вот мы и переехали в Крым к родителям моей мамы. К бабушке моей. А потом папу определили в Севастополь, и мы переехали в Севастополь. Мама прилетала сюда с Очамчире, чтобы родить меня в Севастополе.

– Получается, вы морячка… Папа, наверно, вас еще девочкой брал на корабль.

Юля засмеялась.

– Да, я была у папы на корабле.

– Ну а как же вас вывело: девчонка, и прыгать с парашютом?

– Наверно, судьба. Я закончила школу, закончила Саратовский социально-экономический университет с красным дипломом, но случаем пригласили в армию, и я согласилась.

– А университет по какой специальности?

– «Менеджмент по управлению». А потом связалась с медициной. Мне стало интересно. Хотела пойти в косметологию, но ничего не получилось, а это как раз 2014 год, меня пригласили в армию медсестрой. Я согласилась. И мне так понравилось. Я никогда и не думала. Я всегда, знаете, ходила на каблуках, с длинными волосами, такая девочка-девочка была. И в армию. Сначала не поняла, что происходит, а потом втянулась. Мне так понравилось. Я настолько увлеклась, я свою жизнь без армии не представляю. Я патриот своей работы. Потом меня пригласили в десантно-штурмовое подразделение фельдшером. Я согласилась, потому что интересно, что-то новое. Хорошие наставники были. Анастасия Николаевна, старший лейтенант по ВДП (воздушно-десантной подготовке). Она первая из девушек, кто окончил Рязанское десантное училище. Она меня подготовила, все мне рассказала и «выпустила меня в небо».

Юля – парашютистка

– И как произошел первый выпуск в небо? Там, наверно, папа и мама перепугались…

– Нет, никто не перепугался. Перепугалась я. Потому что первый прыжок, непонятно еще было. Была зима, холод, рано встали, поехали. Но мне было стыдно, я была единственной девочкой, кто прыгал. И мне было стыдно: если я сейчас не прыгну, это же позорище на всю бригаду. Как это так, я одна-единственная и не прыгну, что ли? И, наверно, это меня толкнуло, и я сама, никто меня не толкал, я сама вышла, я сама прыгнула. Я закрыла глаза, что делать нельзя было, – смеялась, – но я прыгнула. Сама. И меня потом начали уважать…

Еще бы!

Юля:

– Вот все взрослые офицеры стали хвалить: «Молодец», «Сама пошла», «Умничка такая…»

– Шагнула в океан…

– Да…

Я от радости смеялся.

– И приземлились…

– Да, все отлично. А у меня настолько била энергия, настолько адреналин, я приземлилась и лежу, улыбаюсь. Смеюсь, так хорошо. Так хорошо. А ко мне все бегут. Плохо приземлись? Почему я не встаю? А у меня ведь адреналин. Так здорово, так понравилось. Такие неописуемые ощущения. Я лежу, и у меня эмоции. «Все в порядке?» Я: «Да, все хорошо»… Что за ощущения? Я даже не знаю, с чем это сравнить. Это когда ты долго-долго вкусненького ничего не ела, а съешь торт или мороженое… Это настолько приятно, это интересно, это захватывающе, это необычно. Эти потоки воздуха. Эта тишина. Это настолько все красиво. Потому что мы прыгаем с видом на море. Горы, море… Ты летишь, ты в полете, непередаваемые ощущения, смешанные. Это очень здорово. Я всем советую хоть один раз в жизни прыгнуть…

Фельдшер Юля

– Чтобы сердце оторвалось…

– Да. Но я не сказала, что это страшно. Это действительно страшно. Потому что глаза смотрят вниз, видят, что высоко, и срабатывает защита организма, что: ты куда? Но когда ты уже летишь, это, конечно, потрясающе.

– Вот вы служите. С Сирии приехал Антон. В каком году?

Юля:

– Году в 2016-м…

– Ушел на повышение…

– Да, на начальника штаба Темрюкского отдельного батальона. Наша бригада, она в Севастополе, а батальон – в Темрюке.

– Где майор Ершов, Ксения жили…

– Да. Антон из Севастополя уехал в Темрюк. Я осталась. Мы катались на два города.

– Жена офицера… А скажите, фельдшер. Я понимаю врач, а фельдшер?

– Он делает все то же самое, что и врач. В подразделении, в роте, по штату не врач предусмотрен, а фельдшер. В самом батальоне есть врач. Фельдшер для оказания первой помощи в случае травм…

– И вот начинается 2022 год. Спецоперация.

Юля:

– Да, я в положении.

– А в роте вместо вас кто-то был? Вот когда Мариуполь брали.

– Да, пошла моя подружка девчонка Юля Плохотная. Но она сразу вернулась. Они попали под обстрел, после обстрела ее отправили обратно. Она молоденькая, только после училища. Очень молодая девчонка. И там, конечно, страшно. Мужчины боятся, а тут девочки. Поэтому ее сразу отправили обратно.

– Да, кроме того, сначала были и отказники. Мне рассказывали, как в Печенгской бригаде кто-то не поехал, но потом ведь подтянулись. У вас в бригаде…

– Мне трудно сказать. Я должна была вот-вот родить, я была дома. И я не могу сказать, но, в принципе, все шли на СВО. Я не могу сказать, что кто-то сильно отказывался. Но сначала пошли все, потому что никто не понимал, что происходит (в смысле трудностей, которые ждали), и шли все. А уже потом начались качели, что кто-то боялся, кто-то не захотел…

– Вот в этих качелях ваши офицеры Ершов, понятно, как себя провел, Востриков[35] – понятно, Антон – понятно… А в деталях, Антон…

– Он мне сказал, что они едут на учения. Они были в одном месте и передислоцировались в другое. Говорил: «Мы на учениях, все в порядке, но может пропасть связь». Я уже была на 8-м месяце беременности. И мне никто ничего не говорил. Все переживали, чтобы я не родила раньше времени. И он говорил: «Связь пропадет, ты не переживай». А когда уже все сказали по телевизору, тогда я и в больницу попала. Потому что у меня очень сильно поднялось давление, я лежала несколько недель в больнице, и в больнице я чуть раньше срока родила. Я очень сильно переживала. А когда я родила, все тоже молчали, ну, понятно, я ребенка кормлю, и меня старались от этого всего оградить. Информационно, максимально. Мне никто ничего не говорил, чтобы я не переживала. Потому что все это такое дело. И я была в полном неведении, что происходит.

– И вот у вас малыш появился… Его назвали как?

– Саша. Муж выбирал имя, он хотел в честь своего отца. Но я была не против, мне это имя очень нравится. Еще как мы только узнали, что будет мальчик, то сразу придумали имя.

Сын Саша и папин китель

– Ну а потом что вы узнали про Антона?

Юля:

– Я знаю, что… Все приезжают и меня благодарят, потому что он был очень грамотным руководителем. Очень переживал за свой личный состав. И все, кто приезжал, меня благодарили за Антона, потому что они говорили: «Благодаря ему мы живы». Я не знаю, насколько правда или нет, но передали так, что, когда был обстрел, погиб только мой Антон, остальные остались живы. И Антон то ли закрыл собой человека. Если бы не закрыл, тот бы погиб. Это мне ребята рассказали. Может случайно, может… Рассказывают, кого-то не пустил куда-то. Сказал: «Нет, оставайтесь».

– Может, туда нельзя идти…

– Да. Он же штабной. Начальник штаба. Он же карты рисовал, ходы продумывал. Может, сам в бою не участвовал, но планировка была на нем. И в этом плане он был очень грамотный. Он не был в атаке, а руководил людьми. Никто мне ни разу не сказал что-то плохого о нем. Все, наоборот, говорили хорошее. Я им горжусь.

Мы продолжили.

Юля:

– Я помню, ему раз позвонила, я говорю: «Я только родила. Ты на сына приедь посмотреть. Ты его не видел». Я ему только фотографию отправила. Сделала фотографию и передала, потому что связи же никакой нет. Я ему звонила с части, разрешили. Родившая женщина пришла в часть: «Дайте позвонить…» Я вышла с ним на связь, у меня истерика: «Ну приедь посмотреть. Ты же понимаешь, первый ребенок наш с тобой…» Но я еще не понимала происходящее. Я не как военнослужащая, а как женщина кричала. Он говорит: «Ты с ума сошла, как я приеду. А ребята, а служба. Я не могу». И он как бы, хотя очень хотел иметь детей… Первый единственный ребенок, копия папы. И вот его ни разу не увидел, на руки не взял. Он приехать не успел. За это мне очень обидно, и сына жалко, что он папу не увидел… Мужа жалко, что сына не увидел… Это, конечно, тяжело. Это, наверно, самый тяжелый груз. На сердце, на душе, для меня это тяжело очень. Это тяжкое для меня.

– Служил в одном батальоне с Ершовым?

– Да, это один батальон.

– Извините, вы служите… А звание есть?

– Старший сержант… Мичмана никак не дают…

– Да для меня вы майор, и не меньше…

Потом:

– Извините, когда не стало Антона?

– 16 мая 2022. В селе Новомихайловка Марьинского района. Как раз сыну два месяца исполнилось.

– Извините, а прощание…

– Мама просила похоронить его у себя в Вязниках. Много людей приехало. С кем учился, служил. Конечно не все смогли, ведь война. И я приехала с двухмесячным ребенком. Еле билеты туда купили. Обратно уехать не могли. И что… Война идет, а люди отдыхать едут. Так было обидно.

– Вы с горем, а у них совсем другие проблемы.

Юля:

– Его любят, вспоминают. Вот такой, знаете, последнюю рубаху снимет и отдаст… Он даже от должности отказывался в пользу кого-то другого. Вот была Анастасия Николаевна, она пришла с Рязанки, и девочку назначили командиром отделения. Ей трудновато было. И он поменялся с ней местами. Сам был зам по ВДП и уступил место Анастасии Николаевне: он будет командовать людьми, она – парашютами.

– Личным составом тяжелее…

– Тем более она маленькая, хрупкая… Вот еще. У офицера был перевод как раз. Он пришел на должность Антона, и Антон за штатом был. Вышел за штат. Сказал: «А как, человек пришел, надо его…»

– Это когда?

– Когда ротным был…

Я знал другие примеры, когда поступали иначе, не то что не освобождали приехавшему должность, а назначали на нижестоящую. Там таких благородных Антонов не оказалось.

– А на его могиле?

Юля:

– Памятник поставили. Флаги установили. Он был первым, кого там похоронили с СВО. Потом приезжали родственники, говорили: «Флагов нет». Мы их снова поставили. Сейчас там аллея. В части в штаб заходишь, там стоит стол, фотографии погибших. Телевизор, и там показывают про всех погибших ребят бригады фильм.

Мемориальная доска

– Награды…

– Медаль Жукова и орден Мужества…

Вот так…

Родился в Вятке, учился в Рязани, служил в Сирии и в Крыму, воевал в Мариуполе, погиб в Новомихайловке, упокоился в Вязниках.

Оставил о себе яркий след…

Гвардии майор бригады морской пехоты Антон Александрович Морозов, позывной «Вьюга».

23 февраля 2025 года

Мне про Долбилова просили написать из Фонда «Защитников», и я стал договариваться о разговоре с его сестрой Натальей. Но та могла в то время, на какое меня комбат-ветеран Барса приглашал на митинг в Диораме. Просил, чтобы я там рассказал о книгах об СВО, при этом связал с волонтером Максимом – он отвезет вас и привезет.

И я извинился перед сестрой:

– Давайте потом…

Стал собираться на митинг. Ждал, когда же приедет этот Максим, но тот не объявлялся. И вот уже боясь, что опоздаю, я позвонил:

– Максим, так мне как…

Он мне:

– Мне сказали: отбой…

Эти слова ударили в виски…

К-как же так, то звали, я готовился, все бросил, а тут… Я положил трубку, разделся, что-то крутилось в голове. Как проходили встречи в Союзе писателей, а меня не приглашали… Как тут, там забывали… И ладно меня, а бойцов, о которых я писал, их – их забывали!

На душе кипело.

Раздался звонок. Там что-то кто-то, я понял, что звонил этот волонтер и что-то объяснял, а из меня вырвалось:

– Ты нас оскорбил!..

Такое пренебрежение.

И там что-то говорили, то ли про адрес, то ли… я отключил разговор.

Потом звонок, но я уже чуть не матом… Потом звонки с незнакомых телефонов один за другим, которые я не брал. У меня все стучало в висках: отбой. Отбой… Как же так… Как…

Быть может, я был неправ, но у меня стучало и стучало…

Теперь, казалось, мог поговорить с сестрой. Но сердце стучало и отдавало в голове. Вышел на улицу, как неприкаянный час ходил, стараясь отвлечься.

Александр Долбилов с сестрой

Выморозить из себя «осадок» с «отбоем», когда дали отбой не мне, ладно я, а отбой погибшим, кого хотел вспомнить на митинге, вдов и матерей, которые исстрадались.

С какой-то припухшей головой вернулся домой.

Но что-то держало и держало.

Думал, позвонит тот же комбат…

Как-то оправдается…

Что ж…

Получить такую пощечину никак не ожидал…

Вот наконец взял себя в руки…

– Наталья Александровна, расскажите про брата Александра…

Наталья Александровна:

– Саша родился в 1977 году, 18 августа. В Сергеевке, оно рядом с Комсомольским, рядом с Рамонью. Я там тоже родилась. Проживали мы в поселке Петровском тоже рядышком. Мы там всю жизнь прожили.

– Воспитанием брата кто занимался…

– Отец с нами не жил, прожил с нами год-два. Одним словом, воспитывала нас мама.

– Какая нагрузка на маму: работа, детей покорми!

– Мама всю жизнь проработала дояркой, у нее много наград. Она до сих пор работает.

– Как только успевала, доярки ведь в самую рань на ферму…

– Вот успевала… И в школу провожала…

– Это наши мамы!.. А вы старшая?

– Нет, младшая. У нас с Сашей разница год и 7 месяцев. Я с 1979-го, а брат с 1977 года.

Я слушал про брата и сестру, и внутри сердце обливалось кровью: меня сестра предала еще десять лет назад, и это скрывала, прикидывалась любящей и называла меня «братик».

Наталья:

– Мы с братом всегда дружно жили. Хотя всякое бывало, но дружно. Дома хозяйство. И быков держали, хозяйство было большое. Мы помогали всегда маме. Быки, поросята, куры. Ну как всегда на селе. Маме помогали. Хозяйством занимались все вместе.

Бросались в глаза огрехи городской жизни, где нет этого перетекающих одно в другое потока забот, который вырабатывает в человеке совсем иное отношение к жизни, земное.

Наташа:

– В школу Саша пошел, но с 3-го класса и до 9-го в Землянске учился в интернате. Восьмилетку там закончил.

– Видимо, тяжело маме дочь и сына дома тянуть…

– Конечно, но я помню, мы всегда ездили с мамой к Саше. Учеба ему нравилась. У них своя форма была: в беретах. Учителя о нем хорошо отзывались.

– После 8-го класса идут в 9-й или в техникум…

– В 9-й он не пошел. Не пошел в школу… Работал в Петровском. Не сидел дома, он всегда работал. Женился первый раз, у него родилось трое детей. Сейчас его старшему сыну двадцать. Даниле. Да, и вот компашка, и попал…

– Многих ребят уносило не на ту тропу… – понял я, о чем говорила сестра.

– Когда он «сел», жена с ним развелась, и старший сын Данил жил с нами. С бабушкой. В колонии Саша время даром не терял, отучился на повара. Там лицей…

– Очень жизненная профессия.

Наталья Александровна:

– Вернулся домой, я за ним сама ездила. Мы его забрали из колонии. Устроился на работу. У нас колхоз развалился, и мама уехала в село Горожанка. И она работала у Казима Абасова[36]. Он фермер. Хороший человек. Дагестанец. Он труженик. И брат, как освободился, тоже работал у него. Кстати, Казим Абасов и сейчас СВОшникам помогает…

– А дети Саши…

– Он любил их. Сам работал, деньги зарабатывал, купил себе автомобиль. Маме помогал. И машинку-автомат, он все для дома. Теперь жил с женщиной гражданским браком. Они жили-жили, и тут мобилизация.

Когда разговаривал, комбат прислал эсэмску: он не очень хорошо чувствовал (ему сделали накануне операцию) и извинялся, что так получилось с моей поездкой на митинг в Диораму.

Я ему кратко описал «неувязку» с митингом и сравнил себя с актером.

Как бы поступил актер, если бы ему выходить на сцену, он собрался, настроился, а говорят: тебе отбой. Мол, шел бы ты подальше, без тебя все проведем. И когда он пошел бы «подальше», плюясь и чертыхаясь от такого отношения, ему стали кричать: «Ты вернись…» Он бы вернулся? Да какая сцена, если он в этот момент не в себе.

Потом снова говорил с Натальей Александровной.

– Вот мобилизация…

– У меня мужа мобилизовали, – отвечала сестра Александра. – В 2022 году 27 сентября. И в 2022 году еще сын Саши Данил в армию ушел. Весенний призыв. Тут еще моего двоюродного брата мобилизовали.

– Полный букет.

– Брат дождался, когда сын Данил придет из армии. Дождался его. Он всех нас собрал и сказал: «Я пойду на СВО». Он сначала хотел пойти в «Вагнер». Его отговорили. Двоюродная сестра: «Вот, подпиши с Минобороны». А так его уже в «Вагнер» взяли. Ну, и он пошел в военкомат и сказал: «Я хочу пойти на СВО. У меня сын в армии служил. У меня зять на СВО, брат на СВО двоюродный, у меня все на войне, я тут не могу сидеть. Когда мои родные служат, а я тут». Подписал контракт у нас в Рамони. Это в 2023 году…

Александр провожает сына в армию

– Надо же комиссию пройти…

– Да какую комиссию. Ну, она как бы была, прошел психиатра, всех, по-быстренькому. И 7 мая 2023 года подписал контракт. Неделю ему, по-моему, дали собраться. Я его, конечно, очень отговаривала, я говорю: «Останься». Он: «У вас Данила есть. Я пойду». Чем больше мы его отговаривали, тем он больше туда рвался. Полностью все ему купили: рюкзак, одежду, берцы. Полностью его всего одели. Я как сестра очень ему помогала. Все ему покупала. Он уехал в Волгоград. Там проходил подготовку. Два месяца была подготовка. Мы ездили к нему в Волгоград в часть. Он старался. Он не выпивал вообще. Он не кодированный. Да, он рассказывал, много ребят пьющих, на трали-вали все это было. Он молодец, он старался. Был снайпером, у него была винтовка СВД.

– Готовился…

– Командиры всегда хвалили его. Так и говорили: «Саня вообще… Гордимся тобой, что у нас есть такие парни, на которых можно положиться». Он всегда, когда звонил, говорил: «Наташа, меня командиры любят». В хороших он отношениях был с бойцами. Ребята его все уважали. Я вот до сих пор с ними со всеми на связи. Подготовку май – июнь прошли, он позвонил, говорит: «Ноть, – он меня всегда Нотя называл, – все, Ноть, мы уезжаем. Не переживай, не волнуйтесь, все будет хорошо». И, получается, в июле отправили их в Херсонскую область. Они уехали за «ленту» сразу. Были они в Алёшках[37]. Херсонское направление.

Рядовой Долбилов

– И как там? Там же не рай был…

– Там не рай. Там бомбежка. Они ходили, они охраняли позиции свои. Многие ребята, когда начали бомбить, убежали. У брата был напарник Юрка, Юрец. Позывной «Механик», друг его. Они друзья были, подружились, познакомились. Они вместе ходили задачу выполнять. Юрец. Они без фамилии. У них только позывные.

– А у брата какой позывной?

– «Колдун».

– А почему «Колдун»?

– Знаете, кто-то берет. Ну вот так вот он «Колдун». Юрец – «Механик». А кто знает, почему. «Механик», вот и все. Они постоянно ходили, задачи выполняли.

– А они кто?

– Они все, снайперы, его рота. Ходили, вроде как задачи выполняли. Ходили на позиции, возвращались. Сутки через сутки. Когда двое суток они сидели на позициях.

– Снайперская работа требует выдержки…

– Конечно. Потом пришел приказ идти на острова. Соответственно, мой брат ушел на острова. Были они там с ребятами пять дней. На островах было тяжело, опасно. Бомбежка, они по шею в воде сидели. Дроны. Это острова, там вода везде. И, соответственно, они выполняли задачу. И вот чтобы себя не «палить», они по шею в воде. Тем более все разливается. И там разлилось, и они все мокрые пять дней. Выполняли задачу. Задачу они выполнили, они приехали назад в Алешки, день отдохнули, опять же ходили на позиции. Опять туда-сюда. Работали.

Александр Долбилов – слева

– Про какой-нибудь бой рассказывал?

– Рассказывал. Потому что он пришел оттуда, его всего трясло. Просто говорит: «Летают дроны над нами. Нас бомбят». Он с ребятами. И вот ребята сами потом рассказывали: «Он сам просто накрывал собой. Санек нас накрывал собой». Они: «Мы погибнем, мы погибнем». Он: «Все будет хорошо. Держимся до последнего». Какие-то сильные эпизоды он не рассказывал, потому что я всегда плакала. А ребята все говорили: «Он постоянно за всех горой». Помогал. Спасал. Вытаскивал. Тащил на себе оттуда ребят. С островов. Всех, с кем он заходил туда. Те, кто послабее духом, он тащил на себе, когда выходили они оттуда.

– Он был снайпером. И как ему?

– Такие вещи они не рассказывают. Он снайпер – разведка.

– Во, еще сложнее!

Наталья Александровна:

– А у них там много профессий таких. Они сегодня снайпера, завтра разведка, послезавтра штурма. Они задачи выполняли разные. Командир давал задачу, и они шли. В Алешках он до декабря (2023 года) пробыл. 25 декабря он позвонил, он 24 еще звонил. Говорит: «Опять задачу надо выполнить. На Крынки». А Алешки, Крынки – это все рядом. 23 декабря их вывезли на Крынки, они недалеко с Крынками. Они раз туда пытались прорваться, второй раз, их не пускали хохлы. Третий раз – хохлы их не пускали. Они сидели там. Блиндажи, в окопах. И, получается, 25 декабря он мне позвонил: «Мы поехали. Если пять дней, – он говорит, – про меня ничего не будет, бей тревогу». Ребята уже потом рассказывали: 25 декабря они туда зашли малыми группами. Что именно там было, мне уже никто не рассказывал, но то, что там был кромешный ад, земля горела. Земля горела. Там просто был ад. Трупы на трупах. И, получается, 28 декабря брат погиб на выходе. Они зашли туда, сделали свою задачу, выполнили, и уже на выходе… Соответственно, его уже, – вздохнула, – не стало. Вот так.

– Погиб как?

– Арта.

– Да в Крынках ни одного дома нет, не спрячешься. Все сметено…

– Конечно, там везде…

– Ваш братишка в самом пекле…

Наталья:

– Он с первых дней в самом пекле. Выполнял задачи постоянно: и на Крынки, и на острова, везде ходил, выполнял задачи.

– Вытащить его сразу не смогли, – продолжала сестра, – потому что там были ожесточенные бои. Его вытащили уже в марте (2024 года). Три месяца я его искала. Госпиталя, в часть, он был объявлен БП – без вести пропавшим. Я его искала везде. Я со всеми была на связи. Госпиталя начиная с Севастополя, Ростов, Симферополь, Москва, Питер… Я звонила везде. Искала, со всеми была на связи. Конечно, информацию четкую никто не давал.

– Потом разобрались?

– Его вытащили. Я его опознавала. Ни мама, никто, опознавала его я лично. Потому что мне позвонили уже с Ростова. Сказали: «Сможете опознать?» Я сказала: «А куда я денусь, я – сестра. Мне надо брата забрать». Я его опознавала. Военком наш – хороший человек. Он поначалу говорил: «Ты сестра, по закону только дети, родители, жены опознают». Но он говорит: «Наталья Александровна, вот если, не дай бог, Саня погиб, кто будет заниматься?» Я говорю: «Я – сестра». Уже мне позвонили с Ростова, я его опознавала, опознала. И мне говорят: «Ждите». Два-три дня проходит, военком мне позвонил: «Наташа, приезжай, пришло уведомление…» А до этого я и маму возила, ДНК сдавали. Процедура «сто кругов ада». Сколько пришлось всего пережить. Нам, родственникам.

– А в Ростове как…

– Там вообще ужас. Я маму привезла в военкомат. Пока туда-сюда, все документы нужно оформлять. Военком ко мне подошел и говорит: «Саша едет домой». В 10 утра он выехал, и в 8 вечера брат у меня уже был дома. 28 марта вечером его привезли. 29 марта его похоронила. Похоронили, где мама моя родилась, в селе Пекшево. Все это наш Рамонский район.

– На сельском погосте?

– Да, как мама сказала: «Здесь все наши родственники похоронены. Сыночек будет здесь рядом с бабушкой». Там бабушки похоронены, двоюродные тетки, наша родня. И он рядом, бабушка, прабабушка. Он рядышком.

– А прощание?

– Отпевали в церкви. Отпели и поехали на кладбище.

– Его бойцы были?

– Два бойца приезжали, были его сослуживцы тоже. Они говорили. Плакали. И прощения просили, говорили: «Спасибо, что ты нам жизни спас». Много чего они говорили, конечно. Были сослуживцы, они в военной форме. Тоже были бойцы раненые. Родственников много. Больше 50 человек. Машин много. Целый автобус срочников приехал. Они несли брата на руках. Стреляли из карабинов…

Мемориал участников СВО в Рамони

– Саша откуда ушел, туда и вернулся.

– Вернулся домой…

– Память о нем…

Наталья Александровна:

– Мемориал в Рамони ребятам-СВОшникам, которые погибли. Там вбита фамилия и Саши.

– Награжден?

– Да, орденом Мужества. Его вручили сыну Даниле. С военкомата позвонили, и мы – я, мама и Данил – приехали.

– Кто вручал?

– Военком… Мы пришли, там просто все очень быстро. Мы зашли, Данила расписался, то, что получает орден он. Сын. Данилу вручили орден. И все… Еще дома есть уголок. Там фотография Саши, иконы…

– Вы сказали, с ребятами поддерживаете связь. Как у них сейчас?

Наталья Александровна:

– Не все дома. Кто-то дома по ранению в отпуске. Кто-то за «ленточкой». Вот сейчас тоже сослуживец Саши погиб 1 февраля (2025 года). Пошел тоже задачу выполнять, и бомбой троих накрыло…

– Понятно, что Саша из памяти вашей не выходит… В реалии его нет, а он с вами…

Сестра Долбилова:

– Мне за все время (с момента гибели) один раз он приснился. Он возле дома, улыбается… Маме тоже снился. Вроде как она его домой вела. Он хромал, а она ведет его домой…

– Мама ведет домой… Это же о многом говорит…

– Она к нему каждую неделю ездит. Батюшка уже говорит: «Ну прекратите, дайте ему хоть отдыхать». Часто тоже нельзя ездить на могилку. Хочу ему поставить памятник. Может, через год. Все, оградка у него, большая фотография. У него все чисто, убрано. Столик, лавочка. Мы все сделали. Стоит флаг. Три дня назад ездили, Данил с нами. Снег был, все чистим, убираем всегда. Дорожку от снега отгребли…

– Светлая память Александру Александровичу, понятно, что там не все выдержали, а он выдержал. Его трудная биография говорит о крепости характера человека.

Наталья:

– Они же на передке, они задачу выполняют, их загружают, снова задача. Ему и все по медицине дали. Как говорили: «Тебе, братан, потому что ты надежда наша. Пусть у тебя будет…» Инструктор по снайперскому делу на созвоне с братом был. И Саше гуманитарку отправляли. Грубо говоря, что у ребят не хватает, закупают, привозят. Ребята забирают. Саша просил тепловизор, ему его купили. Передали…

Сестра могла говорить о брате бесконечно.

Рядовой Александр Долбилов

Теперь на моих встречах с читателями я рассказывал и о снайпере Долбилове, погибшем в Крынках.

2 февраля 2025 года

Командир взвода БПЛА, позывной «Акра»

Жена майора Ершова, о котором я писал в книге «Солдаты СВО. На фронте и в тылу», мне сказала:

– Вы об Игоре Викульеве напишите… Он работал на БПЛА… Погиб под Курском…

И прислала мне номер телефона мамы Игоря Светланы Васильевны.

4 марта 2025 года я говорил с ней.

– Светлана Васильевна, а где появился мальчик по имени Игорь?

– Он родился в Краснодарском крае, Анапский район… Недалеко от Темрюка…

– Где служил майор Ершов…

– Да. Родился 1 декабря 1993 года…

– В год, когда страна гудела… Ну, расскажите, как рос, учился…

– Да я даже не знаю, что сказать… Такой ласковый мальчик… Никогда никого не обидит, – она всхлипывала. – Никого никогда не обзовет. Такой…

Игорь с родителями

Как всем матерям, ей трудно было говорить о погибшем сыне.

– В школу пошел где?

– Поселок Виноградный. У нас рядом лиман, а вообще у нас 20 минут до Черного моря ехать и 20 – до Азовского.

– Здесь и окончил?

– Да, отучился здесь полностью в школе.

– А склонности у сына?

– Он хотел быть артистом.

– Как здорово!

– Он собирался поступать в театральное, но, конечно, мы были против. Отправили его учиться на холодильщика в Краснодаре. Отучился два года, а потом бросил учебу, не захотел дальше учиться и пошел в армию.

– В театральное документы подавал, или до этого не дошло?

– Нет. Не дошло. Он в самодеятельности немного участвовал в нашем ДК. В сценках, танцевал с девчонками…

Скупые слова мамы меня вовсе не задевали. Понимал, сколько материнского таилось в тех ушедших в прошлое годах Игоря у простой русской женщины.

Светлана Васильевна:

– В армию, потому что ему 18 уже исполнилось. И вот он попал служить в Севастополь к морпехам. Когда мы ездили на присягу, он сказал мне, что из Севастополя его распределили в Темрюк.

– Там и стоял отдельный батальон морпехов, в котором служил Ершов, – вспомнил биографию майора.

– Служил. А когда закончилась служба, он пришел домой, поработал на стройке – у меня муж строитель. И все-таки решил вернуться на контракт.

– Туда же в Темрюк?

– Да, там у него служба всегда и проходила. Он много где был. Был в Сирии, был и в Армении, и Крым. Он много где побывал.

– И как ему служба?

– Он ничего никогда не рассказывал… Ни о Сирии, ни о Карабахе…

– А о спецоперации?

– Нет, ничего. Все что я узнала об этой войне, это уже когда я в госпитале у него была, у ребят, у которых я жила. Вот они в основном мне и рассказывали.

Я понял: Игорь получил ранение, и в госпитале с ним находилась мать.

Светлана Васильевна:

– А так у него все хорошо было всегда…

Берег маму, ее сердце.

– Его все любили…

– А как получилось, что он оказался в госпитале…

Она вздохнула, потом:

– А это он уже под Курском был. Получилось так, что был налет, а там войска. И там ранило парня. Он побежал ему помочь. И уже их нашли двоих, их двоих эвакуировали. У него было ранение в голову. В госпитале ему сделали экстренно операцию. Там подключились, конечно, все ребята. У меня есть переписка, как они там бились. И в платную больницу, и деньги собирали, переживали, – голос у Светланы Васильевны дрожал. – И вот его потом перевезли в Москву в Вишневского госпиталь, и там уже его лечили. Там несколько месяцев. У него пневмония открылась, нарыв был в легких… Ну как мне потом объяснили, что внутрибольничная бактерия, и она попала в легкие – негонойная палочка, и она его и съела, – мама останавливалась, что-то переборов внутри, продолжала. – Его прооперировали, вроде она как и зажила (рана), а вот с легкими не получилось сделать. Как мне потом объяснили, что вот эта негнойная палочка, она привыкает к антибиотикам. Когда уже последний антибиотик они использовали, мне сказали: «Готовьтесь к худшему, потому что лучшего препарата в мире нет и будет неизвестно когда», – голос у мамы надрывался. – Ну вот, через две недели он умер…

Мама плакала.

Молчали…

Потом я спросил:

– А когда Игоря ранили?

– 26 августа…

– Год? Прошлый?

– Нет, в этом году…

– Наверно, в 24-м, – шел только март, – сейчас 25-й.

– Да, да, в 2024-м…

У мамы год ухода сына не истекал…

– Ребята в госпитале что про него…

– Ну, специалист. Хороший…

– Позывной у него…

– «Пират».

Пират как-то не согласовывалось с «ласковым» мальчиком, но вскоре я избавился от этого впечатления. Ведь все, кто используют БПЛА, они и есть, по сути, пираты.

И понимая, как матери тяжело, все меньше задавал вопросов.

– Где было прощание?

– У нас дома похоронили, в Виноградном…

– Ребята приехали…

– Не особенно, потому что все на СВО. Ну приехали, конечно. Я в таком состоянии была, что… Было много народа. Как обычно, похороны, плакали, прощались. Стреляли в небо.

На могиле морпеха

– Сейчас там на могиле, – произнес и сказал про привычное для погибшего воина. – Флаг?

– У него их, по-моему, пять…

– Обычно по одному…

Мама:

– Ну у него один как морской пехоты, потом Темрюкского батальона, Российский триколор, Краснодарского края, и БПЛА…

– Награды…

– У него их много… Два ордена Мужества, медаль «За отвагу»…

Она прислала фото уголка памяти сына дома, где на подушечках лежали ордена и медали.

Я хотел как можно больше узнать о морпехе и попросил:

– А можно мне почитать переписку, когда Игорь лежал в госпитале…

– Хорошо, я пришлю…

– И с кем бы мне поговорить о нем?

– Со Славой, его командир, он тоже наш, анапский. Он сейчас там, воюет.

Вместе с перепиской прислала мне номер сотового командира.

Читал переписку Светланы Васильевны с друзьями-однополчанами сына.

Ей слали сообщения:

Видимо, однополчанин Игоря с позывным «Маэстро» матери сообщил о ранении Игоря Викульева.

Видимо, Валентина помогала бойцам.

О местонахождение Игоря с бойцами.

«Баба-яга» наносила удары.

«Баба-яга»

Выходит, «Пират» (Игорь) спасал!

Хлопотали об Игоре.

Аудиосообщение «Маэстро»:

Аудиосообщение от Валентины Лавровой:

Сергей, видимо и есть «Маэстро».

…

Братья-однополчане

Шла борьба за морпеха.

Но не получалось.

Аудиосообщение от «Маэстро»:

Аудиосообщение от «Маэстро»:

Аудиосообщение от «Маэстро»:

Аудиосообщение от «Маэстро»:

Слушал, и у меня щеки горели от стыда за нашу армию.

Неужели вылечить бойца сами не можем…

Аудиосообщение от «Маэстро».

Бойцы, не вылезая из боев под Курском, скидывались на больничку для однополчанина, которого армия кинула в пекло, не позаботившись о его спасении в случае ранения.

Аудиосообщение «Маэстро».

Аудиосообщение переслано от Валентины Лавровой.

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение «Маэстро».

Продолжал читать переписку.

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от «Маэстро».

Аудиосообщение от Викульевой Светланы Васильевны.

Невольно представлялось, как мать сутками не отходила от кровати сына. То включая шансон, то романсы, то сама пела что-то вроде колыбельной и просила у Бога забрать ее жизнь, а сына оставить жить…

А время шло и отсчитывало секунды жизни Игоря, «Пиратика», Игоречка, старшего матроса…

Отсчитывало…

21 ноября 2024 года его не стало.

В переписке еще есть:

Мать морпеха Викульева теперь молилась за друзей сына.

5 марта 2025 года я говорил с командиром Игоря, его позывной «Акра». Он давно служил в Темрюкском батальоне, в котором Игорь отбыл срочку и куда потом пришел на контракт.

– К Вам можно обращаться «Святослав»?

– Да, конечно…

– А позывной у вас?

– «Акра». Командир взвода БПЛА.

– Во! Скорее бы род войск БПЛА… А «Маэстро» кто? Мне мама Игоря прислала свою переписку с бойцами.

– Это как бы подчиненный мой, служит тоже в моем подразделении.

– В переписке есть Валентина, когда вы боролись за него в госпиталях…

– Есть фонд «Струна». В Москве…

– «Струна» – это позывной бойца, который с красным рюкзачком на спине ходил… Во время штурма Мариуполя часто показывали по телеканалам…

– С рюкзаком – это сам «Струна», а фонд в его честь. А Валентина Валентиновна, она возглавляет этот фонд сейчас.

– А вы родом…

– Виноградное, Анапский район…

– Как и Игорь… У Вас завод вин…

– Да, имени Ленина. Один из лучших среди виноделов в России. Потом его обанкротили, совхоз имени Ленина. И теперь там новые русские. Один выкупил все полностью, все поля Таманского полуострова. Совхоз имени Ленина еще обанкротили в 1998 году. А на его базе выращивают, там винный анклав.

Перед вылетом в Карабах

При упоминании таких историй я только молчал.

– Так вы с Игорем там сошлись…

Святослав:

– Да нет, когда я пришел на командира взвода год назад. А до этого мы служили в одном батальоне, но сильно не пересекались.

– Мне мама Игоря сказала, он и в Сирии, и в Карабахе, где только не был.

– Я в Карабахе был. Только в другом подразделении. Он во взводе связи был, я в ДШР (десантно-штурмовой роте).

– Про Карабах написал[39] повесть «На погибель», там армяно-азербайджанская война, 1991 год, а вы там недавно…

– Если сейчас смотреть на прошлое, Турция отжала территории. А так по факту что? Мы первые заехали туда в начале декабря (2020 год), по-моему, 6 или 7 декабря. Расставились на посты, там много было погибших армян. У нас был первый пост. Это Лачин в Нагорном Карабахе, от азербайджанцев. Ну и все, конфликт, грубо говоря, остановился, потому что мы заехали. Были различные поводы опять его возобновить, но все затормозилось. Потом мы четыре месяца там побыли, ну как бы относительно все спокойно. После чего убыли…

– Лачинский коридор – а что он из себя представляет? Это одна ниточка связи с Арменией?

– Ну да. Вот Лачин называется. Это горная местность, дорога, получается, на Степанакерт идет. И, соответственно, связующее. Им надо было забрать эту территорию. Теперь под покровительством турецкого каганата. Когда мы зашли, старейшины все, армяне, все нам рассказывали про войну 90-х годов. Соответственно, азербайджанцы нам рассказывали, что вот их тогда выгнали, а теперь они опять зашли в свои дома. Вот эти все моменты, у них как бы исторически все это тяжело, но по факту получилось, победили они, конкретно там уничтожили Армению. Потому что сама армия у Армении была закоррумпирована, ничего в ней не было технологичного. Все было старье. А Азербайджан получил материальные средства байрактары. Они их просто (армян), как котят: выявляли, уничтожали. Турция, конечно, помогла. Но уже тогда нам было, в принципе, понятно, что в дальнейшем Турция хочет вернуть в свою Османскую империю, забрать все страны под себя, неважно под каким, как говорится, компромиссом. Что по истечении времени себя и показало.

– Вот вы зашли в Лачинский коридор. Там посты. А сейчас что там? Как там ездят, как хотят?

– Я так понимаю, никто там не ездит. Армяне еще тогда выехали.

В 1991 году был исход азербайджанцев, а в 2020-м – армян.

– Армяне из Степанакерта ушли?

– Конечно, все выехали. Все, до свидания. Когда уезжали крайние миротворцы, соответственно, с ними и кто там был из местных. Предприниматели и так далее, все выехали. Там вариантов нет…

– Армянам доставалось, то из Карса их погнали, то… А я писал про войну в Карабахе, тогда православный мир столкнулся с мусульманским. И мы были на стороне армян…

– Оно так и есть. С кем из старых мы общались, они были очень расстроены, что мы позже зашли, они как бы с нами, армяне православные, а эти мусульмане, и так далее. А мы объясняем, не от нас это зависело, а когда поступила команда. А она поступила моментально, мы сразу же убыли. Нас туда даже больше заехало, мы там месяц стояли, не получали ничего, потому что заехало больше, чем положено. Абсурд, конечно. Но так было.

Я вспоминал, как власти Армении в тот момент сами подставили свой народ, поливая Россию со всех сторон, тем самым рубя сук, на котором сидели.

– Когда вы зашли, азербайджанцы остановились?

Святослав:

– Конечно, все, да. Разграничение было. Нагорный Карабах, там наш пост, и мы его контролировали. Распределились, и все их передвижения, досмотр, сопровождение, если нужно было проехать по этой дороге.

– А стычки были боевого характера?

– Такого не было. Но была стрельба пару раз. Была стычка, когда было видео заснято с поздравлением армянами наших миротворцев, парнишка один. И там как бы распиарили это: вот, миротворцы за Армению. Там конфликт такой был, но двухдневный. С точки зрения между собой: отдайте им его голову. А парнишка просто записал видео – обращение для одного из местных, который помогал армянам. И он попросил, как бы чтобы в его семье он остался помогать, он предприниматель, если можно, типа поздравление записать. А тут дочка маленькая взяла и выложила в соцсети. И раскрутилось все в политическую неприязнь.

Морпехи в Карабахе

– То есть мальчик миротворцев поздравил…

– Да-да.

– То есть практически в Степанакерте армян сейчас нет…

– Ну конечно нет, а какие армяне…

– Как людей двигают… Сколько судеб сломали… Жили, был родной угол, дом, и все рухнуло.

– Вот вы вернулись из Карабаха.

– Да, заехали в 2020-м, вернулись в 2021-м в Темрюк.

– А можно про Ершова немного…

Вспомнил героя моего очерка.

Святослав:

– Ершова Витю я знаю давно. Я именно в батальоне служил с 2017 года, а до этого я в 11-й бригаде служил. И я приезжал, был инструктором по физподготовке. И приезжал, проверял физподготовку батальона. О Вите у меня хорошее впечатление. Он как командир всегда личным примером показывал, проводил зарядку самостоятельно. Вместе с личным составом. То есть он такой ответственный. Жесткий офицер. Его уважали. Его непосредственно подразделение всегда на высоте, все четко. В мирное время, я имею в виду. К нему я всегда нормально относился. Хорошие отношения, хороший, достойный офицер. Он горел своей работой…

– Армия и держится благодаря таким, которые за дело, а не за кресло в кабинете… И вот в вашем батальоне появился Игорек…

Святослав:

– У нас, чтобы вы понимали, наша БПЛАшная деятельность появилась, грубо говоря, в том году в январе…

– 2024 году…

– Да.

– А я читал, что ВСУ создали род войск БПЛА. Они что, раньше нас создали?

Святослав:

– Они на два года раньше нас создали… У них отдельные полки, а у нас даже рот еще нет… – Святослав командовал взводом БПЛА. – В этом плане мы очень сильно отстаем…

Я в очередной раз вздыхал.

Святослав:

– В общем, в январе назначился взводным. И я уехал непосредственно на Крынки. Пошел искать свой личный состав. Они уже работали с БПЛА, но не все. Вот Игорь Викульев, он уже работал, он старшим был у людей своих, товарищей, по лету, по опыту, лучше всех у него получалось. Ну и все, там началась наша совместная работа. Там уже я их распределил. Кто, куда, что направил. Кого на обучение, кого вывел там что-то делать, там, боеприпасы, техничкой заниматься и так далее. Там уже я познакомился уже более детально с Игорем, хотел, мечтал, что, когда будет рота, на командира взвода встал. Но не получилось…

– Жаль…

– Но, говорю, себя показывал с хорошей стороны. Во-первых, бесстрашный всегда. Как специалист, он высококлассный специалист.

– Я понимаю, специалист морпех, специалист штурман, мехвод в танке, а тут БПЛА…

– Хорошо. Он полностью владел всеми видами на тот момент беспилотных летательных аппаратов. Малых беспилотных летательных аппаратов. Начиная от Mavic Classic, Mavic PRO, Mavic 3 t, Mavic uco, Mavic autel, Mavic matric. Умел четко, грамотно, непосредственно работать с командиром. Он корректировал артиллерию. Он выявлял противников. Он непосредственно работал сбросами различными, начиная от ВОГов, заканчивая всевозможной химией и вонючками и так далее. Он занимался доставкой нашим штурмовым группам продовольствия, БК, батареек и так далее. Он вел группы штурмовые, подсказывал, где противник и так далее. Над ними работал. То есть весь спектр работы он как специалист закрывал. Понятно, так как нет в нашей деятельности такого рода войск, который будет в этом году только создан в нашей армии, и мы начнем хоть нормально на общем языке разговаривать с командованием. А до этого очень тяжело нам работать, когда управляют кадровые офицеры, которые «деревянные» в этом и ничего не понимают. Они хотят развиваться, а это как летчиками командовать штурмовику.

– Было такое, летчиками командовал пехотинец…

– То есть все время была такая проблема. Мы всегда пытались донести современный вид боя, что нужно. Это очень дорогая специфика. Очень дорогая. У меня на взвод 30 миллионов в месяц уходит. Именно спонсорских денег. Потому что без этого эффективности никакой не будет.

Мне стало понятно, почему в некоторых частях беспилотники – редкое явление. Их надо приобрести, потом надо содержать. Он спикировал на цель, новый приобрети. А это очень затратно в материальном плане, а выбить «копейку» в армии с ее многоуровневой неповоротливой заскорузлой системой очень тяжело. Пока достучишься до верху, плюнешь и забудешь. Знал, как те же спецназовцы, работавшие на Днепровских островах, сами покупали лодки, на них – моторы, машины для выезда на позиции.

Святослав:

– То есть в итоге. У нас трансляция есть на все подразделения наблюдать за ними, где они, что они. То есть у нас баражирка работает, все видя. FPV-дроны – малая авиация. По оптике, обычные и так далее. Разные заряды, разная дальность полетов. Камеры. Ночные, дневные полеты. Работаем 24 на 7 (24 часа на 7 дней). Днем расчеты работают. Ночь – расчеты работают. Чтобы не было никаких подвозов, ротаций личного состава (у противника) и так далее. Все контролится 24 на 7.

– Молодцы! Всем бы так… Тогда не было бы ни прорывов врага, ни отступлений, как из Изюма.

Святослав:

– Это разведка. Аналогично работает дальше и FPV. Это баражирующая, которая уничтожает непосредственно: летят одноразки так называемые. Плюс сейчас получило распространение такое направление, как доставка и минирование дистанционное. Доставка продовольствия, БК и так далее. Потому что в некоторых направлениях невозможно, как вот сейчас на Курском направлении – перейти через реку и донести туда. Они на лодках переплывают. Переплыли – повезло. Нет – там груз «двести» (погиб. – Прим. авт.) Соответственно, дальше уже если мы им не будем поставлять ничего, жизнедеятельность – ноль. Два или три дня, и они умерли там. И поэтому без нас никуда. Если мы не работаем, там туман, война останавливается. Также если не видно противника, потому что сейчас все работают только на нашей деятельности. Все поле боя командование видит кто где, арта корректируется только операторами БПЛА, минометы корректируются только операторами БПЛА, пехота нужна только для того, чтобы куда-то дойти и закрепиться после того, как мы уже там все уничтожили артиллерией, FPV и так далее.

– Вот вам и род войск…

– Непосредственно Викульев. Вел за собой людей на тот момент.

– Что значит – вел? Это же не взвод пехотинцев…

– Я имею в виду расчет. У нас в тот момент все были самоучки. Кто пришел со связи. Кто со штурмов. Кто-то откуда-то. Набирали людей идейных, молодых, которые понимают технические вещи какие-то, владеют компьютером, когда-то играли. Потому что здесь микромоторика, здесь нужно быть современным. 35 плюс (возраст) в принципе уже не походит. Потому что это уже тяжело будет им даваться. То есть Игорь среди тех людей, которые были самоучками, он выделялся. Он был связистом хорошим, после этого он ушел в операторы БПЛА, и там он постоянно саморазвивался. А так как он любил в свое время играть там в танки, летные игры и так далее, вот тут ему это (дело БПЛА) как бы зашло. И за ним люди шли в плане обучения, насколько была возможность и время. В нем другие операторы были уверены, потому что он не создавал никакой паники, не было у него страха и так далее…

Морпех Викульев

– В Крынках как вы, БПЛА… Там же все сравняли с землей подчистую…

Позывной «Акра»:

– Ну Крынки – это детский сад по сравнению с Курском. Но всегда перед каждым сражением оно тяжелее кажется прежнего. Это потом легче…

– Что вам там удалось сделать?

– Как что сделать… Благодаря нам наши подразделения пошли вперед. До момента, когда наша деятельность там не работала, командиры их направляли просто по точкам на карте, не понимая, где они конкретно находятся, какой противник против них, что там по обстановке и так далее. На территории Крынок в тот момент их БПЛА было превосходящее. У нас совсем не было, грубо говоря, ни рода деятельности, ни вида деятельности, ничего не было. Они нас контролили, они просто уничтожали. За день могли – 10 БТРов поехало, 10 «двести». 10 сгорело. То есть не было еще понимания современного вида боя. Потому что Мариуполь (штурм Мариуполя) – это старинка. По старинке зашли БТРы, танки, все раздолбали. А тут…

– В Крынках вы работали?

Святослав:

– Да, мы пришли. Велось наблюдение, наводилась артиллерия. Выявляли передвижение противника на лодках. Уничтожали их сбросами, FPV…

– А был бой двух беспилотников между собой?

– Было, надо было попасть непосредственно в «Бабу-ягу». Пытался попасть, но на тот момент не получилось. А так, чтобы бой, нет…

– А на счету нашего Игоря что в Крынках?

– Ну, точно я не могу сказать, но он больше 20 ВСУшников уничтожил, однозначно. Сбросами, гранатами, ВОГами и так далее. Разбирали блиндажи и тому подобное.

– И лодки моторные топил…

– На лодки скидывал, это точно…

– Ну и с Крынок вас куда?

– Сначала нас должны были вывести на восстановление, но мы там побыли две недели максимум, там провели занятия, слаживание, и убыли на Донецк. Потом под Авдеевкой, там Коксохим. После этого пошли выставляться дальше, там Желанное было дальше. Пешком там порядка 15 километров шли. Пошли пешком, потому что там открытки очень много, и начали там просто работать, неделю отработали, пошел успех. Первая рота заходила на Желанное, и нас резко вывели. Были установочки, понятно, что на Курском направлении…

– Да, в августе…

– Ночью в 12 ночи 6 августа командир позвонил: «Ты приезжай». Я приехал. Он говорит: «Надо срочно до утра выводить всех и убывать в срочном порядке на Курск». Мы вот в 5 часов выехали оттуда уже по беспределу. Слава богу, без потерь благодаря опыту, который мы приобрели, и уехали на Курск. Вот под Курском разворачивались основные работы. Так как я работал по технической части, у нас было все самое современное. На Крынках этого не было. Там более-менее по старинке работали. Потому что не было у ребят опыта и так далее. А уже как раз мы провели занятия хорошо, опробовали оборудование на Авдеевке и после приехали сюда. Мы, грубо говоря, первые заехали.

Поехали на рекогносцировку. Там как бы ССО (силы специальных операций) встретились, командир батальона, замкомбата, я был, Игорь Викульев, еще пара человек. ССО сказали: «Заходите, там все чисто». Типа, сразу на Борки (село в Курской области на границе с Украиной). Я говорю комбату: «Это все обман. Мы туда введем группу малую». А они хотели, чтобы мы роту туда завели, и они положили бы ее там. Комбат мне как бы поверил и: «Да, я слушаю». А я им: «Покажите, кто у вас там летал, на чем летал и когда крайний раз?» Он говорит: «На малом беспилотнике три дня назад». Я говорю: «Так все, не актуально». Он говорит: «Садись, поехали». Мне дал точку. Я говорю: «Мы туда не поедем». И командиру: «И вообще это ССО с Украины, похоже. Они нас просто…» Они же выезжали и так и делали, они переодевались под нас.

Мне дошло:

– Под видом наших работали вражеские ССО.

Святослав:

– Да. Никто же не знал. Я же 8-го числа был в Курске, самый первый приехал сюда с «Маэстро» на машине…

– Позывной…

Святослав:

– Да. Начали там общаться с полицией, со всеми. Все в шоке, все в бронежилетах. Все всего боятся. Везде, типа, уже хохлы. В машинах, ездят в форме наших военных. Никому не верьте и так далее. Но когда доехал уже комбат, мы поехали на рекогносцировку. Пообщались.

– Это что с ССОшниками, хохлами…

– В итоге потом Викульев с командиром штурмовой роты поехали на буханке посмотреть. И на третьей точке по ним уже начали работать пулеметы. РПГ.

– По ним?!

– Да. Тут же они выходят назад, возвращаются. Докладывают. И я комбату: «Я что, был прав, что это ДРГ?» Комбат в этом плане меня слушал…

– Вот как хотели вас подставить! Под наших работали…

Святослав:

– Вот это да. В итоге мы заехали, грубо говоря, в ночь в лес. Там Белая. Беловский район. Село Белая. И оттуда, грубо говоря, в три часа ночи началось. Комбат говорит: «Едут первые Страйкеры. Выставляйте в срочном порядке расчеты». Выставились – там одно направление было в районе Озерков. Туда поехал работать Викульев со своим расчетом. На направление Гирьи поехал второй расчет. И пошли боевые действия.

– Ваш взвод БПЛА при Темрюкском батальоне?

– Ну конечно.

– Я от наших разведчиков знаю, как хохлы потоком хлынули на Курскую область. Пошли на Коренево…

– А мы на другом направлении…

Я понял: южнее Суджи.

– Как тут у вас…

– Ежедневные бои. Сутками работали. Без остановки, без сна. Разведка проводилась постоянная. Велась полностью доразведка. Они (хохлы) постоянно заезжали. Заходили туда ихние ССО подразделения и хотели закрепиться. Они не ожидали, что мы так дерзко заедем как бы туда.

– Южнее Суджи противник далеко не зашел, как это случилось в направлении Коренево…

Трофей морпехов

Святослав:

– Там как, убежали пограничники с границы. Мы пришли, через пару дней я уже познакомился с местными. Они рассказывали: хохлы думали, что никто до Белой не доедет. А они до Белой доедут, все свои силы, и закрепятся. Но в итоге не получилось. Мы, получилось, как бы заскочили и вступили с ними в бой сразу же. Нахрапом…

– У вас как? В первой линии морпехи, а вы с БПЛАшниками дальше вглубь…

– А у нас было наоборот, мы впереди пехоты. У нас заходили расчеты, а потом ввели пехоту. Потому что пехота не успела еще приехать к этому времени. Мы вот, грубо говоря, Викульев, другой расчет, FPV-расчеты, все работали как штурмовики, по сути. Шли непонятно куда, где, что находится, потому что так же там все минировалось, дороги и так далее. Они шли первые, а потом шла уже пехота. И вот так шли, грубо говоря, первые три месяца. По сути, один наш батальон и воевал на этом направлении и взял 6 населенных пунктов. Потом уже начали приезжать сюда и 177-я (каспийские морпехи), и так далее, еще куча разных спецподразделений.

– Основная нагрузка здесь на черноморцев…

Святослав:

– Конечно. У нас пацаны, которые прошли все СВО, они здесь погибли. И командиры рот, и командиры отделений. И все-все-все хорошие ребята, потому что шли, как в последний раз. Мы же не знали, что здесь. Мы приехали, хоть и наша земля, приехали заряженные с Авдеевского направления, потому что это наша земля, российская, куда дальше. Но сам факт, что мы территорию не знали, а хохлы планировали все свои мероприятия, то есть они со своей стороны «птичников» выставляли на подготовленных высотах, у них подготовленные блиндажи. То есть они понимали, куда нужно заехать, чтобы провести ДРГшные мероприятия, где закрепиться, какие дороги заминировать и так далее. А мы нахрапом шли на все это дело и все это брали.

– А почему сказал, что Крынки – рай в сравнении с Курском?

Позывной «Акра»:

– Да, Крынки – это еще рай. Потому что еще не было с той стороны такого, как здесь. Там, во-первых, река была – ограждение водяное. Туда противнику попасть не так легко. И во-вторых, там еще не было такого развитого БПЛА. Как у противника, так и у нас еще не было такого развитого, а здесь уже все самые современные «птички» и моменты. Начиная от РЭРа (установок радиоэлектронной разведки), РЭБов (установок радиоэлектронной борьбы) и заканчивая БПЛА, разведкой дальней, малой. И подразделения брошены здесь самые элитные с их стороны. Техника и так далее. Поэтому они здесь закрепились как положено. Они так же не успевали – первые населенные пункты Гирьи, Крупец, Камышное, Спальное, Борки, Плехово тут еще нормально, потому что мы, я говорю, пошли ва-банк. У нас «птицы», мы делали БК нештатное, нашли шесть тонн пластида, делали сами через токарей, они нам вытачивали болванки. Вышли на производителей, которые предоставляют «птицы», судоплатовцы есть такие, поехали к ним, они тоже в Курск приехали, и мы по 80 штук в день работали – FPV-дронами. То есть они просто не понимали, откуда у нас такое количество и как просто мы их уничтожаем. Они только высаживаются, а мы уже начинаем их разбирать. Плюс здесь мы познакомились с разработчиками оптоволокна, которые приехали испытывать. Мы одни из самых первых с ними работали. И, соответственно, серые технологии как бы и большое количество FPV-дронов, грамотная разведка позволила, грубо говоря, хохла выдвинуть на ту территорию, где они уже более серьезно закрепились. И вот сейчас уже они под Суджей, они уже рассеялись, залились[40] и так далее. Сейчас задача окружать их, обходить. Ну, понятно, леса, тут болота и холода (мы разговаривали 5 марта, когда лежал снег[41]), но синоптики говорят, в этом году погода теплая.

– Сумасшедший напряг…

– Вроде этого…

– Я вижу по карте боевых действий, с юга Суджу окружают… Ребята идут…

Владислав:

– Со всех сторон идут, конечно. У нас направление – Кириловка, Гуево. Вот с этой стороны до дороги дойти, те – с другой стороны.

Понял: стратегическая дорога на Украину.

– А было, чтобы твои ребята в бой… Ты послал их, а они в бой попали…

Владислав:

– У нас такого не было, чтобы прямо в стрелкотню. Максимально работать пытаются скрытно, чтобы не вступать в контакт с противником. Потому что у нас оборудования очень много, и технических средств.

– А если нарвешься?

– Они все идут у меня как штурмовики. Экипировка, все как положено. С автоматом, граната, все есть.

– Что Игорю Викульеву удалось сделать под Курском?

Позывной «Акра»:

– Вы даже не представляете, сколько работы у нас. Она ежедневная. Уничтожается очень много. Игоря направление, он работает же: разведка и сбросы. То есть по факту у него основное, наведение артиллерии, выявление противника, где, возможно, это сбросы гранат, ВОГов и так далее. А уже уничтожение – это баражирующие и дроны работают. Игорь выявил, и как бы нельзя сказать: сколько он? Он выявлял, а уже уничтожал технику другой FPV-дроном. И так далее.

– Как в футболе: дал пас…

– Ну конечно. Его основная работа, он на радейке постоянно с командиром батальона. Со мной. Контроль полностью всей территории, заводили подразделения, вели подразделения. Я вот говорю: «Если „неба“ нет, то все. Люди не понимают куда идти, что делать и так далее». Потому что непонятно, где враг, где эти, те. То есть он выявлял постоянно, где их расчеты, блиндажи стоят. Минометы ихние. Саушки, если долетала его «птичка».

– А как случилось, что Игорь ушел из жизни?

– Работа была в Спальном. Населенном пункте. Они работали. Там было КМП (командный пункт) комбата. Собрались. В этот день они уничтожили порядка 30–40 ссошников (хохлов), плюс 4–5 видов техники, там иностранцы заезжали, «брэдли». Подвозы, джипы ихние и так далее. Там было швах. Потому что хохлы не понимали, что происходит. Они только подъезжают, а мы их уже разбираем «птицами», и просто бегали весь день…

– Орлы!

– И после этого в этот день я приехал туда, там много народа. Я говорю: «Зря вы здесь собрались». «Пирату» говорю: «Надо менять точку. Потому что ночью точно прилетит там. „Баба-яга“ будет ответку давать».

– Не простят…

– Ну и, в принципе, так и получилось. Игорь говорит: «Командир, нормально. Ночь переночуем, а завтра поменяем дислокацию». Ну и ночью получилось, прямо как чуйка у нас, мы сидели, я говорю: «Сто процентов, сейчас что-то будет». Ну и все, докладывают, что у них там «6…6», «Небо – грязь» (условные знаки об обстреле). Они начали разбирать дома, эти «Бабы-яги». Мы – кто куда. Оборудование спасать. БПЛА. Ну и потом получилось, в районе четырех утра позвонили, сказали: «Игорь триста. Тяжелый» (ранен). Мы вопреки всем этим регламентам, ночью не вариант вывозить, потому что тяжело: «птицы» ночные работают. Мы поехали, его вытащили, вывезли, и понеслась движуха (быстро перевозить). Ну а он, как ребята говорят… Я, когда его забрали, и у врачей говорю: «У него там кругом вытекают мозги». Я держу его, он еще разговаривал. То есть он был полностью в работе: «Сокол. Сокол! (позывной комбата). Один-два…» То есть все хорошо. Я говорю: «Все, Игорь, ты уже не в работе. Тормози». Расчет, которые с ним работают, они говорят: «проходил там типа смежник (с соседнего подразделения), наш пацанчик. Его ранило, Игорь побежал его вытаскивать». И, соответственно, прилет еще одной – сброс «Бабы-яги». То есть двойка была или 155-ка[42] с «Бабы-яги», и его тоже ранило. Положили и поехали его эвакуировать.

– Вы освобождали села в Курской области, как там нашим людям под хохлами?

– Как? Они в шоке. Они предполагали, что такое возможно, но никак не верили. Ну а потом, была же эвакуация. Мы, когда заехали в Белую, там, по сути, никого не было. Только глава района бегал, бедолага, по району. Мы его встретили, я говорю: «Нам нужно помещение, подвал для технических средств». Он типа: «Мужики, я сам афганец. Ничего не отдадим». Я: «Нет, конечно». А гражданские, ну как? Те, кого эвакуировали, люди в шоке. От их жилищ ничего не осталось. Каждый дом уничтожен. Все, в основном старшее поколение, жили. Хозяйство вели.

– Вы зашли, небось, коровы ходят…

– Мы зашли, коровы, собаки, кошки, свиньи везде валялись по дорогам. По ним работали вражеские и артиллерия и дроны, потому что непонятно, это люди или кто. Много животных было брошенных, понятное дело. Много было убитых коров, быков, лошадей. Всего.

– А в плен брали? Попадались с наколками… Свастикой…

– Разные попадались. С наколками. И иностранцы. И хохлы…

– Вот в сводке МО потери ВСУ под Курском на сегодня 65 тысяч человек, почти 400 танков… Это приличное число. То есть туда как в прорву стали кидать…

– Еще снег. Как вам по зиме работать? На снегу все видно…

– Мы-то наступаем, поймите, они обороняются. Соответственно, они отходят на территорию, на которой они уже были, и готовые позиции у них есть. А мы идем вперед. Все населенные пункты уничтожены, негде сидеть. И снег нам не пользу дает, а, наоборот, вредит. Потому что на виду, когда начинаешь делать блиндаж. Для того, чтобы работать, допустим, нашей специфике, FPV-разведчики сразу выявляют это все по следам, по земле, и туда все прилетает. Вот почему четыре «200» и пять «300»? Потому что у них ежедневно отрабатывает «Баба-яга». Нет возможности выкопать блиндаж. Потому что они контролят полностью все. И как тут выкопать. А наши операторы БПЛА работают в двух километрах от штурмовиков. Поэтому мы работаем на участках самых ожесточенных боев. Просто места подлета, высоты разные, но это уже технические моменты. Поэтому со снегом это очень сложно. Подвоз и подготовка блиндажей. Если бы это пораньше, тогда да. А сейчас все небо ими закрыто.

– А простуды…

– Всего навалом…

Мы говорили.

– Насколько страшна артиллерия. Вот как показала практика, артиллерия часто не попадает. А вот эффективнее баражирки.

– А четыре погибших – это под Курском?

– Да, на курском направлении.

– Среди них Игорь Викульев.

– Да, первый. Потом остальные ребята…

– Как в таких условиях, снег, холодюга, блиндаж как вырыть? Нашим бойцам выдержать?

– На Курском направлении уже восьмой месяц работаем. Как вы думаете? Вот как. Уже устали все морально и физически, работа 24 на 7. Холод, грязь, голод, все. Кроме нас, никого нет. Вперед, вперед, вперед.

Старший матрос Викульев

И они, невзирая ни на что, идут вперед, вперед, вперед…

С той поры у меня перед глазами часто возникали пять флагов – морпехов, страны, БПЛА… – и развевались, трепеща на ветру…

P. S. Как заноза, сидел во мне вопрос: почему наши военачальники на этот раз проглядели столь тщательно подготовленную противником операцию. Неужели их Изюм ничему не научил?

6 марта 2025 года

8 декабря 2024 года в Рамонской районной библиотеке Воронежской области на встрече с родными погибших, о ком я писал в книге «Воины СВО. Воронежцы. Книга славы и памяти», координатор Фонда защитников отечества Самойлова Евгения Сергеевна рассказала мне о Романе с позывным «Казак» и дала номер его сотового телефона.

Я позвонил Роману перед Новым годом, но он отвозил «гумку» (гуманитарную помощь), и наш разговор откладывался, пока не состоялся 4 января после того, как он приехал из поездки на лбс (линию боевого соприкосновения), где встречался с бойцами. Мы говорили, я слышал, как липла к нему дочка, что-то спрашивала жена, но разговор не прерывался.

– Ты молодой или старше меня?

Роман:

– Родился в 1977 году. Но там был прикол, по паспорту я с 1979.

– Как это так получилось?

– Была такая жизненная ситуация.

– Надо было два года уменьшить, чтобы убежать от армии?

– Нет, наоборот, мне нужно, чтобы накинуть, чтобы попасть… У меня же род весь военные. Первая чеченская[43] закончилась, вот Вторая[44]. Шли все предпосылки, что опять война будет. Я сильно переживал, что на Первую не попал. В армию я пошел в 1997 году, когда отучился. Чтобы срезать и иметь больше возможностей, вот пришлось немножко похимичить. Отношение к тем, кто идет позже по возрасту, скажем так, не очень приветствовалось. Но и отношения были немножко другие. А так получилось, я отучился, и возраст опять омолодился.

На срочке

– А как же ты, в свидетельстве о рождении 1977 год, а ты 79…

– Это так, как у военных бывает по два, по три военных билета. Когда в одном записаны ранения, после которых тебя не хотят брать на службу, появляется второй чистый военный билет, в котором ничего не указано, и ты опять идешь служить.

– Это знакомо. Многие мои коллеги-милиционеры, чтобы снова попасть в Чечню, обходили медкомиссии и ехали воевать…

– Ну вот и я примерно так же сделал. И с военными билетами приходилось, так что…

– Давай немножко о твоих военных. До какого колена ты просчитал, что военные?

– Я вообще казак 7-го рода. Моя дочка – казачка восьмого колена. Мы действительно из родовых казаков. Не ряженые. Меня прадеды и дед воспитывали по домострою. По казачьему уставу. То есть, грубо говоря, в пять лет я уже и стрелять умел, и батогаем умел пользоваться, и шашку мне в руки давали. Уже и ножом умел владеть.

– Батогай – это что?

– Батогай – это короткая плетка пластуна.

– Вот 7 поколений. Ты сын кого?

– Батя военный, погиб в Афгане в 1979 году. Вертолетчик. Еще до официального ввода. Высаживался десант к замку, он был в первой группе, которая производила высадку в Кабуле. Десант высадил, и уже при отходе, точно не знаю, но у меня информация есть, им по вертушке засадили то ли с пулемета, то ли из чего. Короче, подбили вертушку, они пытались сесть, но не получилось.

– А деды?

– Мой дед на войну не попал, молодой был. Труженик тыла. Прадед. Прошел Первую мировую, революцию, и зацепил Великую Отечественную. Когда он умер, ему было 102 года. Его я еще помню. Прабабушка умерла, ей было 108, а прадеду 102. На тот момент мы жили в Казахстане. Потому что в 1929–1930 годах, когда здесь по Дону было расселение хуторов и вольниц, и тех, кто младше 18, отправили в Казахстан, а тех, кто старше 18, их отправили в Сибирь.

Шла коллективизация, были гонения.

Роман:

– Тех, кто ушли в Сибирь, про них не знаю. Пропали. Куда их дели, что получилось. А тех, кто моложе 18, их сослали в Казахстан. Есть такой город Талды-Курган. Когда СССР был, у нас родня и в Алма-Атинской области, Талды-Курганской области…

Получалось, тогда родня и переехала в Казахстан.

– Получается, твоя родина – весь Советский Союз.

– Нет, я казак, я россиянин.

– Я жил в Казахстане, у меня папа увольнялся с Байконура, служил там.

Роман:

– Мой дедушка срочку служил в Монголии, а после срочки их вербовали на постройку Байконура. То есть мой дедушка родной там тоже отметился.

– На Байконуре красиво весной, когда маки цветут.

– Ну да, когда весна, там хорошо.

– Там твои деды приучали к казачеству.

– Да, они хранили традиции. 1994 год. СССР уже развалился. И решили перебраться на историческую родину. Потому что по тем данным, которые мы имели, на Дону был хутор как раз недалеко от города Россошь. Мы из Казахстана в Россошанский район и переехали. Получается, мой род пострадал от репрессий по казакам, но у меня один из прапрадедов был у истоков создания Первой конной. С Буденным вместе создавал конницу. Он воевал хорошо, у него был портсигар от Буденного подаренный. К сожалению, один из моих родственников продал, хотя была семейная реликвия. Прадед вместе с Буденным и на Кавказе отметился. И в степях Манчжурии тоже поучаствовал.

– Закваска у тебя на армию. Ну а школу ты где заканчивал?

– В Казахстане, а техническое образование получал здесь, на территории России. В Ольховатке.

– А родной хутор как называется?

– Его нет. Его тогда сожгли дотла. Я вот приехал, ездил на машине, пытался найти. Все равно люди-то помнят. И единственно: да, там есть казачий хутор. Недалеко от него стояла станица. Деревенька, которую красноперые сожгли. Это 29–30 годы. Подавлялся бунт, людей разогнали, а дома сожгли. Населенного пункта, 32–33 годы, уже не было.

– По Дону едешь, стоит одна церквуха, что от нее осталось, а кругом голь… И вот ты в Ольховатке.

– Пошел в 28-е училище. Выучился на электрика-связиста-водителя. Не пошел на тракториста, а на связь…

– А что, так бы в танкисты попал.

– Танкиста я уже в армии освоил, так же как и другие специальности. И сразу ушел в армию.

– Выходит, как другие, от военкомата не бегал?

– Нет, я долбил, чтобы меня забрали.

– А что, кто-то не хотел, чтобы ты служил?

– У меня немножко по здоровью, вызвало подозрение. Поэтому пришлось… Я просто пытался поступить в офицерское училище, но меня зарезали.

– А куда пытался?

– В Воронежское авиационное. Но там к моему здоровью доколупались.

– А ты там на кого собирался?..

– Я хотел вертолетчиком быть.

– Так там на пилотов не учили…

– Техник, эксплуататор.

– Бортач называется.

– Да, и с него уже можно пройти допподготовку и уйти на вертолеты.

– А что со здоровьем?

– Травма немножко спины, и с почками проблема.

– Не могли не заметить…

– Ну вот так тогда получилось. Меня зарезали. Тут еще начали пытаться мне срочку зарезать. Комиссии… Но рогами в пол уперся, все равно я в армии оказался.

– Так что, в военкомате тоже препоны были? В Россошанском…

– Да, Ольховатский как бы местный деревенский, а ходили в Россошанский. Но они пытались. Я не знаю, как что, но пытались, там: «Обследуйся, лечись, потом посмотрим». Я: «Нет, я хочу служить. Забирайте меня, и все. А со всем остальным потом по ходу разберемся».

– Короче, стал нагибать: не надо тянуть, давайте в бой.

– Конечно, и никаких гвоздей…

– И куда тебя? Во флот, на подводную лодку…

Роман:

– Я в свое время и по горам лазил, и по пещерам лазил. Физухой занимался, атлетикой, легкой атлетикой, велоспортом. Это еще по молодости. А получилось, забрали меня в автобатовскую учебку.

– Где учебка?

– В Магнитогорске…

Я чуть не подпрыгнул от восторга:

– Да у меня мама и папа оттуда!

– Земля маленькая…

– В каком году в Магнитке?

– В 1997-м…

– Послушай, а там трамваи ходили? – задал для себя больной вопрос.

– Да.

– Я же рос в Магнитогорске. У бабушек-дедушек. В конце 50-х… Когда папа служил на Новой земле…

– Я еще не родился…

– И как тебе город…

– Ничего, и люди там хорошие…

– Комбинат только, сульфитка, – вспомнил запах от мартеновских печей.

– Да, там в зависимости от того, куда ветер подует, «духа» могла превратиться в зеленую, желтую, красную. Потом заново перестирываешь.

– А что такое «духа»?

Роман засмеялся:

– Ну, нательное белье. Душка. Белого цвета, штаны с карманчиком для одного места и нательная рубашка. Сушить повесил, а она… И заново стирай…

– Река Урал… Сколько раз я ее переезжал: трамвайчик ходил с правого берега на левый…

– Ходил…

С горечью подумал, как нынешние власти трамвай в Воронеже уничтожили.

– А в реке купался?

– Когда мы выезжали на прогон, технику гоняли, у нас одна из точек была на берегу Урала. У нас прапор сказал: «Кто в Урале не искупался, значит, здесь не служил». Не знаю, он нас приколоть хотел, но время ранняя весна, все искупнулись…

С удовольствием слушал о родных местах, которые раскиданы по стране, и это еще больше сближало меня с Романом.

– Сколько пробыл в Магнитке? – спросил.

– Четыре с половиной месяца. Получил младшего сержанта и был направлен в линейные войска. Попал в Ярославль в ПВО, потом перекинули меня в Верхневольск, это недалеко от финской границы, а с Верхневольска я подал рапорт и по защите черного берета оказался на Второй чеченской кампании.

– Тогда срочники воевали…

– В полный рост! Срочников начали убирать в 2002 году. Переводить армию на контракт, – говорил Роман.

– И как с «черным» беретом?

– Приехали вербовщики. Рассказали, как круто служить в хороших войсках, а не в тыловых, ПВОшных. Мне понравилась эта тема, я подал рапорт, что хочу служить в горно-штурмовой бригаде. Ну, мне одобрили. Поехал на подготовительный центр в Майкопе. Три месяца. Защитил «черный берет».

– Чему в Майкопе научился?

– Ну, физуха была неплохая на тот момент. А научили очень многому. Еще мужики, по сравнению с нами – салагами, учили очень грамотно. Как окапываться, как стрелять. Саперное дело. Штурма. Именно подготовка к боевым действиям. Конечно, дрючили по-черному. У нас хэбуху (хб – форма) раз в три дня мы меняли. Потому что мы ее затирали до дыр. Сколько пластырей, бинтов на себя наматывали, ну я промолчу. То есть нас гоняли по строевой. Не то, что ножками шагать, а взвод идет, и тут команда: «Снайпер!», «Воздух!», «Арта!». То есть надо рассредоточиться, окопаться. Такие всякие моменты. Очень сильно в нас вдалбливали. Вот у нас был мужик, старый такой, ну, нам всем казался очень старым. У него дурная привычка была, он на раскладном стульчике садился, нас выгонял на солнышко, мы ходили по кругу – по плацу или спортгородку, не знаю, как правильно назвать. Площадка засыпана крупным щебнем. Да, и мы ходили по кругу, и он время от времени из своего тенька нам орал: «Воздух!» И вот рассыпаешься, типа прикапываешься. «Отставить!» То есть помимо того, что отставить, тебе надо эту ямку опять заровнять. Опять сбиваемся в колонну, идем по кругу, ну, понимаете…

С товарищами по срочной службе

– Ходили по кругу прямо по щебню?

– А как иначе…

– А как по щебню копать?

– Лопаткой саперной. Падаешь на пузик, отползаешь и быстренько гребешь, вкапываешься.

– Молодец, «старик», тренировал.

– Я бы другое слово использовал, «тренировал»… Я вот серьезно говорю, хэбуху через три дня нам выдавали новую. Потому что локти, колена просто истирались. Рвались. Там штопать без толку.

– А пластыри почему менял…

– А когда хэбэ рвется, телом по щебенке ползешь, там все страдает – локти, пузо, колени… Сбивали до мяса…

– Да уж…

– На тот момент, когда он нас гонял, было такое желание: сейчас на стрельбы поедем и такую подлянку тебе сделаем! А уже, когда попали в Чечню, вот мы заходили в Грозный через Старые Промысла, самыми лучшими словами его вспоминал. Вот эти команды, уже реально на рефлексах работало. И вот те, кто прошли его подготовку, у нас практически все выжили.

– Сколько там пробыл?

– Четыре месяца.

– А срочка не кончается?

– Нет, я еще по срочке был.

– И как дальше?

– Мы сдали нормативы: преодоление полосы препятствий. Огневая полоса. Медицина, саперное дело. Ну, многому нас учили. Вот все это сдали. У тех, кто сдал, защита «черного берета». Не просто тебе надели, а именно ты, ну, более-менее подготовленный специалист. Готовый, знаешь, как из разного оружия стрелять, владение техникой нас обучали разной. От колесной до гусеничной. Знаний много дали, и эти знания очень сильно во всей моей службе пригодились. Я этого сержанта железнозубого вспоминаю только хорошими словами…

– А почему железнозубого?

– У него реально железные зубы были.

– И под танк ложились.

– Танк ездил… Сначала по нам холостыми стреляли, взрывпакеты кидали. Потом уже и боевыми обстреливали. И загоняли в окопы, когда гранаты кидали. Привыкали к свисту пуль и рассеиванию, то есть именно к боевым звукам. Не с целью, чтобы уничтожить, а учили этому.

– Чтобы сразу не драпанул.

Роман:

– Да, убить этот страх. Чтобы ты знал, и тело само реагировало как в какой ситуации себя вести. Сколько я потом отслужил, даже слыша звук, уже на бессознанке, тело само реагирует. Вот я слышу – это очередь или одиночный выстрел, и тело само начинает реагировать: либо прячешься, либо бежишь, либо падаешь. Ну, хорошо вбили, я говорю. Вот этому сержанту, который гонял нас тогда, звание генерала и сто лет жизни ему!

– Вот ты про посвящение… Вот, например, десантников посвящают – им после удачного прыжка с Ил–76 по заднему месту парашютом… А у вас?

– А у нас надеваешь берет и получаешь ударом приклада по грудной клетке, чтобы затвор передернулся… Тебе бьют, и ты должен выстоять.

– Удержаться…

– Да, должен берет не уронить и сам не упасть. Стоять, как скала. И автомат должен передернуть затвор. По инерции… Наш ритуал…

– Немножко жестковатый…

– Наконец ты получил «черный берет»…

– Нас отправляют на Кавказ. Я срочку отслужил два и четыре без отпусков, без ничего.

Два года и четыре месяца.

Роман:

– Немножко переслужил.

– А с Майкопа была возможность в ту же Москву рвануть… Поближе к штабам…

– Нет, я всю жизнь от штабных убегал. Дальше я расскажу. Нас закинули – через поселок я не помню, как на местном, но на русский переводится как «Ослиные уши». Это Дагестанка. Нас туда закинули, и оттуда мы пошли на Грозный. Заходили в Старые Промыслá.

– Вы идете на Грозный.

– А там весело было. Там наша подготовка, все пригодилось.

– Когда зашли в Ослиные уши, там ничего не произошло?

– Там было мирно. Уже как раз боевиков перед нами оттуда выбили, которые с Чечни пытались туда зайти[45]. То есть мы зашли, там более-менее спокойно. Потом нас доформировали, укомплектовали, вооружили, и мы пошли на Чеченскую республику.

– Ваш взвод, БТРы…

Роман:

– У нас батальон выдвигался. Батальон разбили на роты. У каждой роты свое направление, свои задачи. Наша рота заходила именно через Старые Промыслá. Были БТРы, БМП и та стрелкотня, которая положена РПГ, РПК, ПКМ, ну и калаши, куда же без них.

– Ну вот выдвинулись, вдали в горах появился Грозный.

– Он в чаше стоит.

– Вы ползете.

– Начались перестрелки. Но там легко было. А вот когда к городу подошли, там да, мы почувствовали. В городских условиях. Колонна идет, а с любого окна, с любого куста, подвала все это стреляет. Горит. Взрывается. Тем более когда нас подготовили, но все равно реальный бой, от тренировочного лагеря немножко отличается.

– Вот первый БТР у вас подбили, и вы стали. Такого не было?

– Нет, мы заскочить успели, рассеяться. А потом нам технику пожгли. Опять спасибо тем, кто нас учил. Огневой контакт начинается – с брони ныкаться. Ответный огонь. А технари уже сами должны как-то крутиться, вертеться. Вот мы с брони соскочили, закрепились. А потом да, технику нам пожгли. Там ребята погибли, кого-то успели вытащить, а кто и сам вылез.

Площадь Минутка после штурма

– Это когда вы вошли.

– Да, Старые Промысла, район Грозного.

– Вы засели. Дальше.

– Мы заняли улицу и выходили к Водоконсервке и к стадиону. Закрепились и начали кусаться.

– А что такое Водоконсервка?

– Там завод был в свое время водоконсервный.

– А что значит «стали кусаться»?

– Ну кусались, бились, воевали, грызлись. За каждое здание, за каждый подвал. Нас вышибать пытались. И мы люляторов отвешивали.

– А что такое люляторов?

– Люлей… П… лей

– Яркий у тебя язык.

Роман:

– Ну армейский, сколько лет уже там… Потихоньку продвигались. А потом пошли хорошие бои, конкретные. Единственно, у нас многие жалели, что на площадь Минутку мы не попали[46]. Нас держали то ли, как усиление, то ли – допсилу. Наше подразделение на Минутку не попало. Там ломали оборону чехов (чеченцев), чтобы признать, что город наш. Там двое суток такое месилово было, что… Ну действительно, жестяч был полный, и мы ждали команду: все, вперед! В атаку! Но, к сожалению, на Минутку я не попал.

– А может, и повезло…

– Нет, очень жалею об этом. Это финальная точка была. Когда взяли Минутку, чехи из города вышли, стали уходить в горы. Уже и дышать как-то поспокойнее стало. Там обстрелы, подрывы, это продолжалось, но интенсивных боев стало поменьше. Потом зачистка города. И потом пошли на Ханкалу, на Урус-Мортан, на Ведено, Шатой, Ачхой…

Слушал бывалого бойца и вот спросил:

– Вот твой друг погиб.

– Там, кроме мата, воя, красной пелены перед глазами больше ничего нет. Когда близкого товарища убивают, там пелена падает, и по фигу на себя, по фигу на все. Как у нас говорят: «Ни один дурак даже по синей лавочке в этот в дувал не зайдет».

– По «синей»…

– Но после таких не то что в дувал, бк кончалось, брали ножи, и тупо под пулеметный огонь кидаешься с одним ножом… Были такие случаи, пинаем и пинаем, не можем этот укрепрайон взять. А потом что-то такое хлоп, пелена падает, и уже действительно по фигу на все. Ножи в зубы и с криком вперед. Когда на нас ДРГ вышло, я орал: и «За Севастополь ответите…» Кричишь, много чего вылетает, но печатного там очень мало.

– В рукопашную приходилось? Там же тоже не лыком шиты.

– И в рукопашку ходили, и часовых снимали. Я могу сказать, у чехов есть бойцы, но это единичные. Вот этот русский дух, да еще после хорошей сержантской подготовки – нам они не соперники. Потому что схлестывались и схлестывались очень сильно. Если два, три, а ты один, там еще чего-то, они герои, а когда один на один, русаки, как правило, всегда одерживали верх.

– И сколько вы ползли по Грозному?

– По Грозному мы ползали около полугода.

– Потери были в вашем взводе?

– Потери были. Но среди тех, кто с наших двух взводов прошли железнозубого сержанта, потерь почти не было. Там несколько человек «200» и немножко «300». Но больших потерь не было, как в других подразделениях. Вот даже кто-то увидел отблеск снайперской винтовки или вспышку от выстрела снайпера, один крик – и уже люди на автомате начинали отрабатывать сектора, то есть грамотно все делать. В сравнении с теми подразделениями, которые просто с территории России завозили необстрелянных, неподготовленных, можно сказать, что у нас потерь практически не было. Мы выходили с минималкой.

– Взяли Грозный… Награды?

– Листы наградные пообещали, кому звание повысить, кому грамоту дали. Мне тогда звание подняли. Стал сержантом. Так шла служба, потом был демобилизован.

– Как называлась твоя воинская часть?

Роман:

– В тот момент 42-я мсд. Были прикомандированы. 42 мсд была, а под ее флагом служило много людей, которые были прикомандированы. Но воевали под 42 мсд. Наш батальон был прикомандированный.

– Грозный наш, куда вы пошли?

– Потом Урус-Мортан…

– В Урус-Мортане что-то было?

– Там также городские бои. Городской бой, когда подвалы, этажи. Там весело было. Были затычки, как раз отрабатывали боевые тройки. То есть снайпер, пулемет, гранатомет. Двигаемся по участку, а две тройки, правильно замаскированные, проблем создавали целую кучу.

– Их тройки…

– Да.

– И как вы с ними? Если танк подойдет, понятно.

– Да если была броня где-то рядом, просили их помочь. Когда сами вопросы решали, а если уж совсем туго, тогда вызывали арту. Даешь квадрат, точку, и арта накидывает.

– А ты все мотострелком?

– Да. Но был и мехводом бэхи (БМП), танка… В танке горел. Там история до идиотства смешная. Но получилось как? Я образование получал колесного, то есть по колесной технике. А получилось так, что мы на БМП, двоечке[47], бэшке, заходили, то ли, дай бог памяти, в Шатое, то ли где еще. И механика ранило. И командир говорит: «Кто знает, что такое дизеля? Надо машину перегнать». «Ну, я машину с мехом (механиком) ремонтировал, – говорю, – он мне показывал. Это было недавно». Говорю: «Могу попробовать». Он: «Ну, если можешь, попробуй. Сейчас мы шквал делаем, а ты бегом в машину и прячь ее за руины, чтобы не сожгли». Шквал сделали, заскочил я в бэху (БМП), она затарахтела, с коробкой разобрался, на рычаги, и я потихоньку, потихоньку начал отползать. Слышу, по броне звук. Из люка высовываюсь, и еще один парнишка запрыгивает в башню. А оказалось, он немножко знает стрелковую пушку нашу. И получилось, пока мы отползали, он почти весь бк (боекомплект) отработал. То есть мы и цели уничтожили, и машину спасли, и взвод прикрыли. Когда все утряслось, на меня командир с криком, с матом: «Ты, механик-водитель, тут у нас проблема, а ты, такой-сякой, молчишь». – «Да не механик я, я первый раз». – «Да видел, как ты едешь. Ты так четко среди кирпичей рулил, все так классно делал. Ты первый ас!» – «Да честное слово, я не…» – «Нет, и все!» И посадили на бэху, на ней ездил. Потом на танке. 64-ке. Хорошая машина. Мне честно, 64-ки очень понравились. Тоже не было механика-водителя. «А у нас механ есть! Вперед за рычаги!»

– И, как на танке, свалится еще в кювет…

– Нет, я машину не ронял, а под выстрелы попадал, это было. Я не знаю, чем нам прилетело, а вот лобовую броню нам на два пальца раскололи. Вот реально у нас пушка и щель была в броне – два пальца влазило. Там нас, конечно, контузило нехило, надымило. Но машину мы оттащили, то есть выползли с горем пополам, маленько погорели, но по мелочи.

– Подожди, попало. Башка-то уехала сразу…

– Да там, я не знаю, как мы ехали, – засмеялся. – Видать, бог вел. Все в дыму, в глазах все плывет, доползли в какие-то руины и там уже сидели, пока пехота не подошла и нас не вытащила. Но нас замочило тогда весело. Потом получил другой танк.

– Этот с трещиной…

– Да, его отправили на ремонт, а этот на Веденке, выходили на зачистку. На прикрытие. Туда мы съездили, прикрыли, отработали, все нормально. А назад что-то дернул нас черт пойти по другой дороге. И вот нарвался на фугас, хорошо, был открыт люк механика-водителя, я вторым катком цепляю фугас, взрыв, и меня через люк выкинуло.

– А откуда взрывная волна пошла?

– Снизу. Как раз вторым катком под задницей механика-водителя…

– А там что, тоже люк?

– Нет, верхний люк положено, чтобы в бою люк был закрытым. Но очень многие механики, и я в том числе, всегда ездили с открытым люком. Именно если может произойти подрыв на фугасе. Внизу, где броня рвется, днище рвется, вот эти все газы, если у тебя люк закрыт, тебя подкидывает вверх, и ты при ударе головой об люк либо голову себе разбиваешь, либо ломаешь шейные позвонки. То есть ты «200». При открытом люке у тебя есть надежда, что тебя просто выкинет, как пробку из бутылки. Ну, задницу поджаришь, это понятно. По ногам получишь. Не без последствий, но ты хотя бы живой останешься. Поэтому очень многие ездили с открытыми люками, хотя командиры ругались. Вот этот люк меня спас. Я поймал фугас, и меня просто взрывом реально как пробку из бутылки из танка выкинуло. Танк сгорел. Очухался я от того, что мне пацаны чуть ли не по морде… У меня немножко задница поджарилась, там по ногам досталось, и двойной декомпрессионный перелом позвоночника.

БМП–2

– Ого!

– Полежал…

– Где?

– В Ханкалинском госпитале… Немножко подлатали, и опять в строй.

– Опять, после такого?

– Да. Тут, господи, на этой кампании у меня тоже перелом позвоночника – осколок прилетел, две жесткие контузии, одно ухо вообще теперь не слышит, зрение упало капитально, плечо… левая нога…

Весь израненный на спецоперации.

– С Ведено куда дальше?

Роман:

– Там по разным направлениям. Когда часть пыталась стать строевой, у нас один прапорщик в свое время очень грамотно пошутил: «Если в палаточном городке появляется плац, надо тикать на фиг…»

Я засмеялся.

– И мы, в принципе, так и жили. То есть я лучше уйду в горы, где-то там выполнять боевые задачи, чем вот эта дуристика строевая.

С ним соглашался, хотя плац нужен армии: без построений, без ать-два, никуда.

Роман:

– Ну и как, годы, возраст, ну и плюс выходы, контракты, все эти ходки, и как-то стучать ножкой по плацу ну никак…

– Тебя что, в строевые части загоняли?

– Да, либо уходи. И я тикал – только дай дорогу. Раньше перевестись проще было, – продолжал рассказ мой собеседник.

– Тебе предлагали в показушную перелезть?

– Нет. Но, допустим, часть повоевала, все. В Ханкале возле аэродрома вот эта 42-я мсд, плацдарм сделали. Там же дорожки. Плац. Хождение строевой. Все эти дела. Ну не знаю, жечь время в казарме? Лучше жить в окопе и в блиндаже, чем казарма и вот эти строевые занятия бестолковые.

– И куда ты?

– Я пошел и нашел часть, которая через два дня уходит в горы на работу. Взял отношение, пришел, отдал командиру. Написал рапорт о переводе, взял сумку и ушел.

– Командир не цеплялся: куда ты…

– Да особо нет. Мы же, те, кто окопники, не совсем удобные люди. Мы за правду, за честность. Кстати говоря, в Ханкале когда служил, на тот момент, да и, надеюсь, сейчас есть, старший лейтенант Терещенко. Командир от бога. Наверно, вот то что я командиром был и как пацаны ко мне относятся, вот эти все задатки я, наверно, получил от этого сержанта железнозубого и вот от этого товарища старшего лейтенанта. Он с нами и в окопах жил, с одного котелка ел, и в дозоры ходил, и на зачистки выходил, то есть он реально был для нас отец-командир. Реально. К нему подойди с любой проблемой. Если это в рамках разумного, он всегда поможет, сделает все. Вот действительно отец-командир. И, честно говоря, у него я очень много перенял. У нас был такой момент, мы приехали с гор, с выезда, и там какая-то проверка из Москвы была, и нас попытались дрюкнуть. Начали там за форму, за все дела. А он вышел и сказал: «Знаете что, товарищи крупнозвездные. Вы сначала бойца накормите, напоите, обеспечьте, а потом его сношайте. Если вы свою работу не сделали, что до них доколупались. Кто что нарыл, тот в том и ходит». Тогда-то родилась пословица: «Форма одежды номер 8, то, что сп… л, то и носим».

– И сколько ты служил?

– У меня получается, вместе со срочкой я до 2006 года оттарабанил. Короче, всю Вторую чеченскую.

– И как ты потом?

– Заключал контракт. Потом была Грузия.

– Когда грузины на Цхинвал пошли[48]?

– Да, туда сунулись…

– А вы как действовали?

– По тоннелю заходили на броне. На тот момент исполнял обязанности командира взвода мотопехоты и был еще командиром отделения механиков-водителей.

– Вы заходили в Цхинвал?

– Нет, нас кинули в горную местность. Мы шли по зачисткам. Верхние дороги чистили, селения. Объясняли местным, что в русских стрелять не надо. Кому доступным языком, кому более доступным.

– Стычки в горах были?

– С местными время от времени «стыковались», иначе бы служба была скучная. Тоже пытались и фугасы нам кинуть, и технику поджечь. Травануть пытались. Войны меняются, а эти игры они остаются одни и те же. Там, помимо грузин, и остальных приходилось гонять, потому что, как и сейчас с Украиной. В Изюм мы зашли, вроде рады, все это, то там офицер пропал, то там пацанов пирожками отравили. То водички дали попить с тяжелыми последствиями. Ничего не меняется.

– Вы в горы поднимались…

– Поднимались, броню вкапывали, делали ДОПы, ВОПы.

– Что это такое?

– Долговременные опорные пункты… Временные опорные… Сами ходили и чистили прилегающую местность. Потом выходили выше…

– В Абхазии были?

– Нет, не поехали. Мы горы чистили. Нас кинули на тяжелые работы, где мы себя чувствовали нормально. По горам, обстрелянные, знаем, как все делается, нас кинули на такой участок фронта, что туда необстрелянных кидать себе в убыток. Насколько я прошел войны, я понял одно: два самых хреновых вида боя – это горно-лесистая местность и городской. Это две задницы, куда надо действительно кидать подготовленных, обученных, как бы ни пафосно это звучало, профессионалов. Потому что «мясо» – это «мясо», оно быстро тухнет. Без навыков и знаний там делать нечего.

– В Черном море искупался?

– Купался. Спустились на передислокацию. Там полустанок маленький. Вот пока эшелон грузили, а там от железнодорожной насыпи до моря буквально метров 500–700 максимум. То есть мы пригнали технику, ждем состав, сходили искупались, сходили к местным, вина взяли у них. Пришел состав, пока грузились, потом два или три дня мы ждали, пока нам подгонят тепловозы, которые утащат наш состав. Ракушек наловил детям, мамке привез кувшин с ручкой, типа под античную сделана. Не знаю, какого года производства, но выглядел, как старая вещь…

– Время шло…

– Потом заключал контракт с ЧВК, меня тут соблазнили.

– С «Вагнером»?

– Там немножко другая контора была, которая на нашем континенте, только где жарко и деревья больше на пальмы похожи.

– Это когда?

– 2012 или 2013 год. Сначала нас отправили на охрану аэродрома, там грузы принимать, отправлять. А потом там местные папуасы немножко обнаглели: две колонны наши сожгли. И нас отправили почистить джунгли. Так сказали: «Вы в горах привыкшие…»

– Это Африка?

– Нет, это наш континент. Не Россия и не постсоветские республики. Там пришлось вспомнить все навыки и сапера, и минера-подрывника, и нехорошие методы убеждения людей, что в наших стрелять не надо, иначе наши придут и будет очень плохо. За две зачистки мы их убедили, наши колонны больше не трогали.

– Подходит 2014 год.

– Я опять был на гражданке, дома скучно. А тут объявили набор добровольцев, которые, так скажем хотят, постоять за русский народ.

– Тогда же вас еще обвиняли, что вы наемники…

– Да, мы наемники… В спину наплевали очень сильно, хотя 2014 и 2015 годы, что я там был, перед Богом могу поклясться, что мы ничего противозаконного не делали. Зверств никаких не устраивали. Но с врагом в окопе – там разговор короткий: либо он меня, либо я его.

– Ты уехал на Донбасс…

– Да, 2014, 2015 годы я на Донбассе. Мы зашли в Луганск. На аэропорт я, к сожалению, тоже не попал. Нас кинули на кольцевую дорогу, где была знаменитая засада. Там мы «повеселились» очень хорошо. А потом на ДОП (долговременный опорный пункт) встали и стояли на ДОПе.

– А что значит «повеселились»?

– Ну, заходило две колонны, одна колонна мотопехоты и вторая бронелобые.

– На вас?

– Ну мы как бы не совсем простая пехота были, «засранцы», – словами противника назвал себя и своих ребят, – собрались с опытом, и нам предложили выйти им навстречу и немножко, как говорят, пошкодничать.

– Пощипать…

– И пощипать. Мы там навешали «подарков». Сделали красиво.

– Понятно, «подарки», но там «подарки» другие.

– «Подарки», да. Противопехотные мины – это одно. А если их немножко переснарядить и добавить, это уже будет другая песня. Сделать растяжки не только для пехоты, но и для техники. Опять те же монки[50]. «150-е». «200-е». А если туда еще повесить ящик гвоздей и вовнутрь два с половиной килограмма тротила сунуть, верхневой десант на броне этому очень будет рад. Мы трассу почти полтора километра вот такими «подарками» закидали. И землю всю усыпали. И верхотуру всю завешали. То есть, когда они зашли, они в такой огневой мешок попали.

– Интересно…

– Да, там было очень «интересно»!

Вовсе не осуждал находчивых ребят, ставших на пути противника, который в обращении с мирным населением не гнушался никакими средствами.

– Мы сидели, смотрели и ржали… – продолжал Роман.

Может, кто-то и не ржал, но, вне сомнения, донбассовцы и не донбасовцы аплодировали бы тем, кто заехал по зубам лезшим не в свой огород «гостям».

Бойцы

– Ну опять же. Наша школа все-таки дает о себе знать. Когда собирается пять-семь человек, которые с хорошим боевым опытом и с чувством юмора, значит, что-то будет «интересное»!

– У вас был костяк, сложившийся годами.

– Да-да…

– «Три товарища»… – почему-то вспомнился роман Эриха Марии Ремарка.

– Только товарищей с каждым годом все меньше становится. В эту компанию я тоже пошел с товарищами…

– Вот вы стали на ДОП.

– Наша задача была охранять периметр. У нас было три поселка под нашим контролем, то есть минные поля, растяжки, сигналки, слежение за передвижением. В случае активизации убедить, что здесь не надо ходить. То есть мы время от времени ходили пошкодничать. Это называлось: выйти пошкодничать.

– А если детальнее…

– Если детальнее, это патрон БП бесшумной стрельбы, пара ножей, взрывчатка с собой. Заходили, кошмарили. Закладывали. Уходили и обычно оставляли записку: «Лучше, суки, не стреляйте!» После двух-трех таких загулов, как правило, на нашем участке более-менее спокойно. Они понимали, что с той стороны ребята, которые очень злые и ну их на фиг шевелить.

– А скажи, я вот писал про Александра Захарченко. Он такой мужик надежный, в окопе с бойцами торчал, не пузырился, что он генерал…

Роман:

– С Захарченко я лично пересекался. В одной операции вместе участвовали. Когда был прорыв, мы стояли, отбивались, а Захарченко привел подмогу. Уже после боя, как говорится, немножко стаканчиками с ним стукнулись. Такой человек простой. Нормальный мужик, действительно, один из немногих, кого можно назвать офицером. Да, он и сам ходил. И когда мы запросы посылали, помог.

– Какие запросы?

– Вот, допустим, вы числитесь пехотным подразделением, у вас по штату стрелковое оружие, РПГ, ну АГС, максимум. А тут мы запрашиваем 300 килограмм взрывчатки, бикфордовы шнуры, радиоуправляемые детонаторы, еще там что-то. Ну и глупый вопрос: «А вам зачем это?»

– У вас спрашивают.

– Со штаба. Мы отвечаем таким же грубым ответом: «Ну потому что надо». А когда с ним познакомились, этому товарищу сказали: «Если не дадите, мы звоним ему».

– Захарченко.

– Да. Он: «Ну звоните». Один раз давай ему звонить, вот нам надо выйти, «повеселиться», а у нас нечем, он: «Сейчас решу вопрос». Нам потом привезли и с тех пор выдавали всякую гадость. Единственно, тыловые долго не могли понять, как так, пехотное подразделение, а запрашивает, немножко, оборудование спецназначения, – засмеялся. – Потому что мы тоже особо не светились. Есть несколько репортажей, где мои ребята светятся и один раз, и мое лицо чисто случайно мелькнуло. А так мы всегда старались стать спинами или вообще уйти. Не сказать, что мы были от министерства обороны, с участием министерства обороны мы оказались там. Подготовленных как спецов. Плюс изъявивших добровольное желание помочь братьям…

Кто тогда только не воевал на Донбассе.

– Вы не Струна, который ходил с красным рюкзаком, – вспомнил я командира морской пехоты, которого в 2022 году постоянно видели в репортажах из Мариуполя.

Роман:

– Нет, нет. Нас сразу предупредили, что если вдруг что, это, говорю, был единственный у меня контракт. Я не носил ни военник, ни жетон, ничего. У меня на шее, кроме крестика, ничего не было. Никаких опознователей, вообще, абсолютно.

– А скажи, Захарченко – это же ДНР, а вы в ЛНР (Луганской народной республике)?

– Нас кидали туда, где надо «пошкодничать»…

– Понятно, это могло быть любое место на Донбассе.

– Мы не ФСБ, не СОБР, не ОМОН, но «засранцы», – снова шутя назвал себя и бойцов, – которые умеют работать и выполняют работу. С Захарченко пересеклись чисто по работе, потому что стали на ДОП, просто хохлики не ожидали, что небольшое подразделение, нас было в районе 30 человек, и начнет зубы показывать. Они привыкли заходить к нашим, кошмарить и с гордо поднятыми головами не спеша уходить. А в очередной раз мы поменяли наших ребят, и с утра так получилось. Мы ночью меняемся, а они с утра решили очередной демарш устроить, а тут – мы.

– Еще остались…

– Старые ушли, а тут мы. И начали люлей им ломить. И они немножко прибалдели. Как так, то они просто ходили, а тут такие зуботычины! Мы закусили там. Кусалово хорошее было. Пришлось подмогу вызывать, потому что реально, ну не в нашу пользу счет был. У нас и бк не особо было, и по личному составу, и по технике мы проигрывали. Но Захарченко молодец, он оперативно сработал, быстренько подтащил подмогу: два танка подошли, плюс пацаны подтянулись, то есть там люлей таких насыпали, что потом месяца на два забыли, как в нашу сторону смотреть.

– И долго ты там?

– Я пробыл там 2014, 2015 год, до середины 2015 года я там пробыл, когда врубили «Стоп колеса». То есть чисто уйти в оборону. Скажем так, я уже не видел смысла войны. Надо чисто обороняться. Я считаю, что если война идет, то надо чисто идти вперед и побеждать. Ну, меня так учили.

– Ты уехал с Донбасса…

– Да, я ушел. У меня контракт кончился, я вернулся домой. Встретился опять с женой со своей первой. Попытался зацепиться дома, ну не получилось. Пошел в строители. Ну как, сварщик, строитель, электрик. И военных специальностей много, и гражданских много. Здесь в Воронеже в сити-парке «Град» три года отработал, технический специалист по обслуживанию здания.

– Наверно, с дельфинами плавал, – вспомнил океанариум «Граде».

– Нет, с дельфинами не плавал. У меня перед этим была «болезнь»: у меня свой акваланг. Была своя группа поисковая. То есть мы поднимали бойцов после Великой Отечественной войны. Работали на воронежской земле, ростовской, белгородской. Копали. Я поисковик официальный, реестровый. Чисто от казачества работал. Я подхорунжий. Под Ростовом мы нашли бабушку, которая показала захоронение, где пленных расстреляли. И мы бывший концлагерь раскапывали.

– И вот подпирает 2022 год…

– У меня до смешного: первая – она и четвертая моя жена. Еще на Кавказе, когда служил, я познакомился со своей Белочкой. Мы молодые были, горячие, вроде все хорошо, а потом поругались. Я опять в армию ушел, она не сказала, что она беременная, я на войне. Связи потерялись, а это как раз я с 2015 года пришел, узнал, что у меня есть сын. И потихоньку, потихоньку мы с ней сошлись опять, опять поженились, и сейчас у меня в доме казачка моя растет…

Позывной «Казак»

– Как здорово!

– 2022 год. Когда дело подошло к кипишу, я своей сказал: «Если будет замес, я, скорее всего, пойду». А еще до 22-го года, с женой только сошлись. Жизнь – она такая, в препонах. У меня календарных лет выслуги всего пятнадцать, по армии, по окопам. А льготной выслуги очень много. Я пошел в пенсионный фонд: «Ну как бы мне на пенсию уйти, старому вояке?» Ну те посчитали: «Календарей мало, выслуги много, а на выхлопе там 0,6».

– Всего 0,6… – шесть десятых от полной пенсии.

– Говорят: «Что толку, что у тебя льготного стажа много, а основа на календари…» Я пытался устроиться здесь у нас в Воронеже в одну из воинских частей, чтобы чисто набрать календари. Не получилось. Поездил по частям: «Я такой-то такой-то, повоевавший, такой красивый пацан. Да, – говорю, – мне, в принципе, без разницы, хоть прапорщиком, хоть рядовым. Хоть сержантом, хоть техником, мне просто, – говорю, – календари надо взять». В одной части как бы да, пошли навстречу и отправили на ВВК.

– Военно-врачебную комиссию.

– Когда я начал проходить, мне сказали: у тебя травма того, травма сего, травма этого, травма этого, травма вот этого. Короче, на фиг ты нам нужен такой! Ну и предложили: за определенную сумму денежек мы тебя пропустим.

Вроде за взятки сажали замминистра обороны, генералов, как бы шло очищение армии, но все равно мало что менялось.

Из меня вырвалось:

– Вот сволочи!

– Я говорю: «Знаете что, ребята, я в госпиталях деньги не платил и тут платить не буду…» Тут дело к этому кипишу подходит. Жена спокойна: я как бы незабираемый по травмам. Хотя я ее предупредил: «Каша заварится, я пойду». Она посмеялась. Она, правда, военный билет спрятала. Документы там часть спрятала. Моей матери в очередной раз позвонила: «Ромка опять собрался». Ну, казак, он и есть казак. Нашли выходы, нашли заходы. Я без документов, короче, опять оформился и летом в 22-м году туда.

Роман:

– У меня это пятая кампания. Пятая война. Я ушел туда.

– Куда попал?

– Я пошел в военкомат, там немножко «ля-ля тополя»…

– А в какой?

– Советского и Ленинского районов у Юго-западного рынка.

– Наверно, не особо смотрели.

– Ну, смотрели. Но опять, я же старый волчара, знаю, где говорить, а где промолчать. Как говорится, на любой вопрос есть три ответа: есть правда, есть вранье, а есть «ну я немножко умолчал…»

– Сказал, что надо.

– Да, я все это сделал, семье пришел сказал, что я опять на войну. Дочке тогда было полтора года. Моей маленькой. Собрал рюкзак, и фю-фю-фю…

Роман прислал свой стих:

Все, заключил контракт и попер воевать.

– А какая часть?

– 488-й полк. Мы заходили на Изюм со стороны Валуек, там Ольховатка.

– И кем ты там?

– Сначала меня поставили командиром минометного расчета. По факту, когда мы зашли в Изюм, зачищали его, я оказался механиком-водителем опять БМП. Вроде бэха, все знал, все поделал с ней, а снова возишься. Не в продых… У меня есть стишок «Армейский секс»…

Роман:

– На одной машине меня жарили, получил ранение, от госпитализации отказался. Поменял машину, гонял дальше. Потом мы заходили еще раз, и у нас так получилось, что штатных офицеров маленько проредили. Там была такая ситуация. Вот нас прозвали «призраками 190-й высоты». Эта высота недалеко от Изюма. На 200-й (высоте) стоял командующий обороной Изюма, а мы на 190-й. На ней место дислокации штурмов. Отсюда уходили на задачи…

На «Белочке»

Получилось так, что к нам привезли из учебок молодых лейтенантов, которые отучились четыре года. Был ускоренный выпуск. И получилось так, что, когда их привезли, по нашей позиции был артналет.

– О-е-ей…

– Ну, там мелочовка. Мы к этому привыкшие. Но дело в том, что на вечерней поверке командиры собираются: «А где офицеры?» – «А кто его знает. Свалили». И опять же мой длинный язык, который любит пошутить: «Вы же видите обстановку. Вот такие вот офицеры. Три выстрела, а они в штаны наложили и скаканули». Ну и комбат поворачивается и говорит: «Ну, ты у нас военный, ты у нас шустрый. Вот и принимай взвод. Выйти из строя, позывной „Казак“!» Я вышел. «Согласно боевому расчету и боевому времени, присваиваю вам звание младшего лейтенанта и назначаю на должность командира взвода. Принимай бойцов, и завтра идешь на штурм…» Был штурмовик, а теперь стал командирушкой нового взвода. Ну и также механики подо мной остались. Потому что в технике очень мало ребят, кто разбирается. Там свои приколы. И пришлось крутиться. Мы ходили Долгенькое, Веселенькое, Каменка, Сухая Каменка, Шервуд…

Снова обратился к стишку:

– «Калуга», «Демон»… понятно, позывные. А кто такой «Кэп»?

– Командир отделения из моего взвода.

– Вот идете на Изюм, ДРГ встречало?

– Выбивали. И лобовые были столкновения. И были ошибки, когда нам выдали карты 1954 года, что это грунтовая дорога, она проходит там-то, а когда сунулись, уже этой дороги нет. Заболоченная местность. Наши утопили танки. Мы два или три дня помогали вытаскивать танки. А потом начали местных за грудки брать и узнавать нормальные дороги. Там очень много было идиотских ситуаций. Когда на карту старую смотришь, тут лес, подъезжаешь, там леса нет, там поселок. А поселок – это огневые точки. По нам огонь. Запрашиваешь, а нам: «Что вы там это, там нет никого!» Там столько таких матов было, что…

Я вздыхал. Но ведь бойцы все равно вперед, вперед.

– И сколько вы шли до Изюма?

Роман:

– Где-то три недели. Но там как, не только наша бригада шла, там наш 488-й полк, там еще и другие шли. Там 20-я армия. 1-я танковая армия. То есть потихоньку, потихоньку, но мы давили. Вот что хорошо, не было остановок. То есть продавили, закрепились. Получили бк, получили технику, идем дальше. В Изюм заходили. Там надписи на домах, гаражах: «Живут люди…»

А потом, когда до Харькова осталось 14 километров, вот эти бестолковые команды: «Стоп колеса», «Не стрелять». Какое-то там перемирие, еще что-то, с этого момента фронт стал. То есть дали время на перегруппировку, время на ротации, время на подвоз бк, и в сентябре месяце (2022 года) после вот этих всех «перемирий» и всего остального фронт начал рушиться. Тут чисто виновато наше вышестоящее командование.

Роман:

– Вот когда началось это под Изюмом, я со своим взводом, с остатками нашей роты… Поступил приказ от командира «Бритва», царство ему небесное, тоже хороший командир был: зашло ДРГ, пинается скопом, нужна помощь. Почему-то кинули в очередной раз нас.

– Палочка-выручалочка…

– Когда мы подошли к Балаклее, выяснилось, что Балаклея полностью хохлами занята[51]. Наши, отходя, не уничтожили ни РАФы, ничто.

– А что такое РАФы?

– Место хранения боеприпасов.

– А как было в Балаклее?

– Там вообще была неразбериха. Вроде наши стояли, тут же наши снимаются, никому ничего не говорят. Мы идем вообще в эфире, где ты попадаешь в эфир, творилось вообще безобразие. А когда пошло кусалово, эфир заглушили. И хохлы поработали, «глушки» поставили, и наши «глушки». То есть нас оставили без связи. Была поставлена одна боевая задача, мы ночью пытались зайти, и нас встретили хорошим плотным огнем. Плюс с применением фосфорных зарядов. Это дрянь еще та зараза. Нам сожгли несколько машин. Откатились. Я с 488-го (полка) был, ну как, командиром в 488-м мотопехоты, штурмовиков. И с нами шла 1-я танковая. Мы откатились, нашу технику, что смогли, тросами выдернули. К сожалению, одна машина осталась там. Но по попаданию, скорее, все ребята «200». Ну там машину фосфором залило, и там без вариантов. Там фосфор, если на тебя не попал, когда он горит, он выделяет ядовитые газы, без противогаза тебе хана.

– То есть вы шли на поддержку Балаклеи.

– Именно туда. Но, оказывается, там поддерживать было некого. И нас кинули очень малым числом. То ли информация запоздала, но это был бестолковый мясной штурм. Ладно, мы откатились. Я по своим приказ: вкапываться. В ближайшие посадки мы начали врываться, там пытаться что-то… В шесть утра пришли наливники, заправили танки 1-й танковой армии, и они взяли и снялись. И уехали. У нас остался один танк, который был подбит и брошенный. Без экипажа, без ничего. Но то, что мы тащили на себе. И, короче, получается так, танки ушли, и я – все, остался со своими пацанами. И тут начинается карусель. Вышли дроны сначала, а потом пошла нас хреначить арта. И два с половиной часа арта тупо ровняла нас с землей. Там было все, начиная от восьмидесятки, стопятидесятки, польки, кассеты, то есть покуролесили они некисло. Первое, что «300-е» тяжелые были, я на своих машинах отправлял ребят. Две машины мне спалили, то, что с нашим подразделением были. Тяжелых раненых мы успели отправить сами практически всех. Вот нас выходило – я 27-й человек. Мне пришлось брать командование остатками пехоты на себя.

– Батальона?

– Роты. Осталось, 26 бойцов я вывел, я 27-й. У меня ранение позвоночника, контузия. Отошли, по ходу нам в спину долго стреляли. И мы уходили почти 27 километров и ни одного поста, никого мы не встретили. То есть все уже отступили. Мы уже, когда к Изюму подходить начали, там нарвались на пацанов, они там что-то грузили. И тут мы вылезаем все красивые, они: «Ёлы палы!» Мы: «Так и так, мы с Балаклеи». – «Какая, на хер, Балаклея, Балаклея давно хохлячья». – «Да ну, двенадцать часов, как за нее рубились». – «Нет, по информации Балаклея давно. Там наших нет». Мы: «Да мы уж в курсе, спасибо, ребята». Связи нет, ничего нет. Из 26 почти все «300-е» были. И вот мы с горем пополам кое-как выползли.

– Хорошо, раненых ты отправил…

– Да, тяжелых я отправил на двух бэшках, которые у меня остались на ходу. Все остальные легкораненые, выходили своим ходом.

– Подошли к Изюму.

– Подошли и тогда узнали, что наше направление уже сдано. Про нас просто забыли, что мы там есть.

– Через Изюм шли, там река Северский Донец… Как там люди?

Роман:

– Да понимаете, там ситуация такая. «Мягко стелют, да жестко спать». С одной стороны, я народ могу понять: что красные, что белые, лишь бы коровка молоко приносила. А там очень часто такая ситуация была. Им, в принципе, что нам хлеб продавать, что хохлам…

– Весной 23 года я в санатории Горького был, и там беженцы… Так один с Казачьей Лопани говорит, подъехали: час на сборы. Другая только собаку успела забрать…

– Не говорю, что все там такие. Были действительно за нас, русаков. Но при этом были и те, кто чисто за хохлов. Которые пацанов и травили, и офицеров вылавливали. Вот мы ходили на зачистку в Изюме, один сектор там чистили.

– Это когда?

– Наверно, июнь, июль (2022 года). Когда начали пропадать офицеры. Там же штаб армии. То капитан пропадет, то лейтенант не вернулся. И начали чистить, а выяснилось, на рынке пока ходят, закупают, еще чего-то, девочки, красивые, молодые: «Ля-ля, тополя. Вечером бы встретиться. Мы вот за русских», как это: «Люблю военных, красивых, здоровенных»[52]. Кто-то из идиотов ведется на эту фигню, вечером выходит, встречается, его куда-то ведут на квартиру на посиделки, – хлопнул в ладоши. – И через сутки его хрен могут найти. И мы ходили именно чистили вот, наработки были. И ходили, гоняли, чистили, как так происходит? Одну там поджали немножко, она говорит: «А че, мне заплатили двадцать тысяч, встретиться с тем-то, привести его туда-то. А дальше не мои проблемы». Вот тебе и дружественный народ. Так что и такое было.

– А когда Изюм брали?

Наши войска вошли в Изюм 1 апреля 2022 года.

– Труды были и проблемы были в основном из-за вот этой же несогласованности. То есть мы заходили с одной стороны, там арта, грады отработали. Все, там все чисто. А мы подходим, ни в одном дворе даже ни одного деревца сгоревшего нету. То есть работали или не работали – вообще вопрос. А даже если работали, то, по ходу, не по нашему сектору. То есть мы заходим на свой страх и риск. И опять: «А у нас вы штурмовики!» Мы – мотопехота. У нас только стрелкотня, ну и РПГшка. Ну, опять, РПГ – хорошая вещь, но это же не пушка. Ею многое не сделаешь. И приходилось вот, когда заходили, вроде как отстрелялись, а куда отстрелялись, чего отстрелялись? И нам приходилось лбом пробивать стенки.

Только вздыхал.

«Казак» с бойцом

– Давай к «призракам 190-й высоты». Это под Харьковом?

Роман:

– Да, это под Харьковом. Почему так прозвали, у нас полк 488, у него есть еще негласное название «Бессмертный полк». Его только за 2022 год три раза перекомплектовали. То есть понимаете, какие потери были. Наш батальон, мы заходили, нас было на тот момент, когда я зашел, 670 человек. На данный момент из этих шести сотен в строю, которые продолжают служить, два человека, отставить, три. Один подписал контракт еще раз. И на гражданке еще четверо. Из 600 с лишним нас осталось всего шестеро. Вот «Есенин» (вспомнил позывной) 31 декабря попал под «Бабу-ягу», его поранило, его не смогли правильно перетянуть, он просто истек кровью.

– «Есенин» позывной?

– Да, парнишка. У меня про него даже четверостишие есть. Вот бывает, когда нервы заклинит, что-то и…

– Крыл матом… Вот вы воевали…

– Да, были, где Слон…

– А что это?

– Это лесной массив. Просто если на карте смотреть на него, то этот массив похож на фигуру слона. И на наших картах он разделялся: «Хобот слона», «Жопа слона», «Сердце слона», «Сопли слона». Вот когда заходили, отсюда и пошло, что зоопарк. Вот рядом лесной массив проходил «Бабочка», «Паук»… Все это недалеко от Долгенького[53] и Мазановки. Населенные пункты.

– Долгенькое знаю… Писал в книге про бойцов, которые там…

Роман засмеялся:

– Нет, кто там не был, тот не знает… Вот это Долгенькое, сука, – вырвалось у «Казака», – извиняюсь за свой французский, я его лично три раза штурмовал. Первый раз как. У нас был бронелобый, который на танке один с полупустой каруселью выскочил вперед и в эфир кричит: «Ребята! Я иду в атаку. Не поддержите, нам хана. А так смотрите, на вашей совести. Выручайте!» И он пошел. После такого выхода в эфир мы следом дернулись и первый раз Долгенькое взяли. А танк на окраину выскочил, получил в лобешник, машина сгорела… Так вот, мы зашли. Вроде все наше. Пошли в другое место работать. Приезжаем в ППД (пункт постоянной дислокации), нам: «Надо работать». – «А чего?» – «Опять Долгенькое отбили». – «Вы чего, суки, мы ж его взяли!» – «Да пошли опять по новой». И вот так три раза. А на третий раз: «Пацаны, вы же там все знаете». И снова нас. Вот стих.

Прислал мне по ватсапу:

– «Маг» – это кто?

– Тоже командир.

– На высоте 190 вы сколько стояли?

Роман:

– Мы стояли там как? Понимаете, почему «призраки 190-й». Мы как бы там стояли долго, но там практически не находились. Это было как бы ППД обозначенный, куда привозили нам пополнение… Туда прискакиваешь, забираешь, и опять ушел в работу. ППД было 190, как бы все знали. Но нас там практически не видели, потому что приехали, заправились, бк получили и опять улетели.

– Высота 190, где Харьков?

– Да, рядом с Харьковом. Там у нас была ППДшка, где якобы мы должны были отдыхать и все остальное. Но по факту, я же вам сказал, мы туда приезжали чисто получить бк, если есть, взять еду, если есть. Потому что у нас часто было, что на четверых в сутки банка тушенки и полторашка воды. Вот это было, к сожалению.

– Хохлы ее не штурмовали.

– Нет, обстрелы по ней постоянные были. Штурма не было, но постоянно что-то присылали. Каждый день.

Роман продолжал:

– «Веселее» было только в 23-м году после Серебрянки, когда на Белгородчину попал. Когда мне дали взвод срочников 19 человек, и я от ДРГ отбивался. Реально было «весело». Пацаны от 19 до 21 года.

– И что…

– Нормально все. Мы их прокачали до «магов 7-го уровня».

– Это как?

– Обучили… И потом ребята воевали. Молодцы, красавцы. Я на любой ВОП (временный опорный пункт) встаю, когда получал новое пополнение, первым делом отучал от страха стрелять. Тем более когда бой на расстоянии ста метров, и не видишь, в кого ты попадаешь. Не живой бой, не рукопашка. Но все равно человека надо отучить от боязни стрельбы. Срочники, молодые пацаны, их долго, конечно, пришлось к этому… Ну как долго, за две недели, две-три недели, и я их отучил от боязни стрелять. Им потом даже понравилось. Потом ДРГ выходило. Потом на нас танк выходил. Нашу позицию почти в ноль разобрали. Там, слава богу, уже и ребятки наученные были. Все хорошо обошлось.

– Куда хохлы шли?

– На Щебекино. Это в 23-м году, когда в Грайворон прорыв[54] был, перед этим за два дня, об этом, кстати, говоря, нигде ни в новостях не сообщали, что первая попытка прорыва была именно через мою позицию «Ватага „Казака“». И соседнюю «Стена „Мага“». Вот они пытались через наши позиции пройти. Люлей насыпали им по полной программе. Сами чуть не сдохли, но мы отстояли. Через два дня они зашли через Грайворон.

– Я вот писал про Курск август 2024, там долбали, головы не давали поднять. А у вас как?

– То же самое. На нас выходил танк, танк стоял примерно в километре от нас. Вышел из леса. И всю карусель по нам отработал. Потом арта подключилась. Потом пошел ДРГ. А мы, стрелковые, отбились. И в течение ночи, полдня и следующая ночь мы частично восстановили свою позицию, отразили еще одну атаку. Так что пацаны, хоть и срочники, молодцы. Красавцы. Они сами кричали: «„Казак“, давай мы сейчас в атаку пойдем!» – «Не, пересидим, подождем».

– Твой позывной – «Казак»?..

– Да, он самый…

– А почему взял такой?..

– Не я его взял, мне его припаяли. Я ходил в кубанке. Я брезговал бронежилетом. Брезговал касками… Я всегда ходил либо бандана, либо кубанка.

– Так за это наказывают, если без каски.

– Да ну, наказывают. А старого-то че наказывать? «Больше взвода не дадите, дальше Изюма не отправите». Шутка эта пошла в конце 2022 года, когда начали пугать войной, фронтом, когда мы из госпиталей начали возвращаться. Эта шутка, наверно, она с меня и пошла… Когда мне должны были присвоить звание лейтенанта, начали чего-то это, а я пошел против слова командира. Не своего командира, а того проверяющего, который приехал. Он: «Я тебя!..» – «И че? Больше взвода ты не дашь, дальше Изюма не отправишь. Чем ты меня можешь напугать? Войной? Так я всю жизнь на войне. И че?..»

– А что там получилось. Из-за паркета?

– Паркетные приехали. А получилось, что у меня бойцы были одеты в том, что люди по гумке привозили. Где-то я что-то мог, где родня помогала. Ну не в уставной форме. И началось типа: «Я всю формуху направил, какого хрена у тебя бойцы на партизан похожи, на махновцев». Я говорю: «Казаки не махновцы, а ватага „Казака“, а во-вторых, если формуху направили, вот тех и е… те (дерите). А от нас идите на х… (отцепитесь)». А он приехал без звезд, без лампасов, без ничего. По факту, честно говоря, я не знал, с кем я общаюсь. А оказалось, генерал какой-то там.

Бойцы между боями

В моей книге «На полях Гражданской…» я писал про белогвардейского генерала Постовского, который на передовой предпочитал появляться в гражданке, боясь попасть в руки буденновцам.

Роман:

– Он типа: «Я тебя туда-сюда». Я: «И че? Больше взвода не дашь, дальше Изюма не отправишь». И эта шутка у очень многих, кто Изюм прошел. Очень многие ее используют, когда их пытаются пугать. «Больше взвода не дадите, дальше Изюма не отправите», – повторил в четвертый раз.

– Ты «народный лейтенант».

– Нет, я не народный, я окопник. Я окопник, – повторил. – Не паркет. Я не штабист. Мне штабные все эти дела душе противны. Знаете, как бы банально ни звучало, я очень люблю фильм «Белое солнце пустыни», когда братишка говорит: «Мне, в принципе, по барабану, мне за Отчизну обидно…»

Переиначил слова бывшего начальника таможни Павла Верещагина в фильме: «Я мзду не беру, мне за державу обидно».

Роман:

– Я из таких. Как вымирающий мамонт… Но реально, служить я рад, а прислуживать мне тошно.

– Так ты кто? – повторил я вопрос.

– Младший лейтенант, командир штурмового взвода, командир танкового взвода, командир взвода ВОП (временного опорного пункта), разжалованный из старлеев, – засмеялся.

– Как разжаловали… – у меня не укладывалось в голове.

– Ну я же сказал, мне пришло время дать лейтенанта, а за отражение атаки ДРГ пообещали через ступень переступить. Но в связи с тем, что я поругался с товарищем генералом…

– Который сам пришел без лампас…

– Короче, я мамлей…

Младший лейтенант.

Я выругался, и тут же:

– Извини, там, наверно, девочки сидят…

Услышал смех жены.

– Да эта девочка такого пережила. Ей звонили, говорили: «Ты за „Казака“ не колотись». А то она чуть-чуть труханула. «У него башка, нога, – говорят. – А так он еще почти живой».

Не колготись.

– А где бои, ну, где кукан…

Роман:

– Где кукан? На Кавказе было такое, что кукан. В Очхой-Мортане когда мы были, брали Очхой-Мортанку, попали в засаду. Мы заходили тремя отделениями.

– 30 человек, получается.

– Ну, почти 30. Добились до того, что нас осталось в строю, кто еще может стрелять, хотя мы сами «трехсотые» были, три человека. И у нас реально на брата в рожках было у кого 15, у кого 10 патронов. Мы по патрону выщелкнули, в зубы зажали, ну и бились до последнего. У нас за спиной наши ребята раненые лежат. Ну, как бог даст. И когда уже, как в фильме: и тут из-за горы выплыли вертушки, это был такой кайф!

– На самом деле вертушки или ребята подошли?

– Вышли вертушки. Мы их ждали сколько! Они часа на полтора опоздали, но они все-таки пришли. Они отработали соседнюю сопку, духов отогнали. А хохма в том, что мы так, последний патрон в зубах жали, у меня до сих пор спереди на лице щербинка. То есть… У нас всё. По 10–15 патронов, и за спиной лежат пацаны раненые, которые стрелять не могут. Мы с них все сняли, все бк, уже ни гранат, ни подствольников, ничего нету. И тут вертушки пришли, это… Было такое…

Я слушал, боясь прервать.

– А в 2022 году, в Шервуде. «Шервудский» лес…

– Где это? Я знаю Серебрянский лес, где бои…

Позывной «Казак»:

– Нет, Серебрянка – это Серебрянка, это еще мягко сказано. А вот Шервуд… Это лес чудес. Туда зашел, считай, что ты… – засмеялся. И прочитал стишок:

– Что за Шервуд? – спросил.

– Это «Шервудский» лес.

Вмешалась жена:

– Это прикол. Шервудский лес[55] в Англии. Это они так прозвали.

Роман:

– Мы там воевали. Вот еще стишок:

У нас там приколюха. Можно на армейском языке буду рассказывать? Только маркировки сами делайте. Мы зашли в Шервуд. Повоевали. Ходили на стелу, она при входе в село, как ориентир, привязка к местности. Взяли. Откатились назад. Все. Все красиво, все это. Тут комбат: «„Казак“, твоей ватаге есть работа». Я говорю: «В смысле, мы только со стелы, туда-сюда». Он говорит: «Рожки поменять успели?» – «Да успели». – «Заряжайте, и пошел». Я говорю: «Смысл в чем задачи?» Короче, ходили разведчики, видели движение, ничего не нашли, но надо проверить: есть там позиция аль нет. Я говорю: «П… ц, комбат, ну глянь „Бритва“, елы-палы, есть какие-нибудь точные вводные? Ты можешь точно сказать, что нас ждет. Как это, вообще во что мы ввязываемся». – «Там ничего нет, но надо проверить». – «Ладно, хрен с ним». Я к своим пацанам. А перед нами был второй взвод, вот как раз «Есенина».

– Который 31 декабря под «Бабу-ягу» попал.

– Да. Его тоже во все дырки совали, во все «жопы». Взвод мотыляло. Потом я стал взводником. И нас гоняли во все дырки. Где ни «жопа» (затор), там мы. «Короче, так, пацаны, – говорю. – Работа хер его знает чего, короче, нагружаемся. Бк берем по полной». Нам единственно в чем повезло, у нас РАФ был с соседями совмещенный. Хранение артиллерийских фугасных снарядов. В общем, где находится бк. Там патроны, гранаты, «мухи»… Ямка, где ну РАФ. И у соседей там «мухи» и «шмели» были. Я не знаю, на фига им выдали, а у нас не было. Короче, мы залезли к соседям, набрали этих «мух», набрали «шмелей», нагрузились. Мне ставят задачу, мне дают карту, так и так, по этому маршруту надо двигаться. Там надо проверить. Я говорю: «Там точно никого нет, или готовиться к „жопе“?» – «Нет…» Просто пройти и вернуться. Мы уже ходили в лес, уже знаем, что и как. Я говорю: «По ходу, „жопа“, грузимся по полной, как ишачки». Бк брали по самую задницу. Ладно, вышли мы на маршрут. Где-то часа два-три мы протопали вообще без проблем. Потом вышли на необозначенное минное поле, там прорубили проход. Черт его знает, кто его ставил, наши или хохлы. Честно говорю, врать даже не буду. Прорубились, на карте у себя отметил. И, получается, выходим к одной из полянок, и запах дыма.

– Костер где-то.

– Не то что костер, а все равно запах дыма. Где-то что-то горит. Ты даже дыма не видишь, огня не видишь, но запашок в воздухе…

– Потянул…

Роман:

– Что-то не то… «Ребята, поосторожнее. Поползли». Поползли. Поползли. Подползаем к овражку, а там система окопов и блиндажей. Вот. «Жопу» немножко прижали. Посидим, послушаем. Мало ли, бывает такое, отправляешься, а там, оказывается, наши сидят. Присели, а там «фишки-пышки, пушку-ляшку». Опа, поляки! Хорошо. Двух человек посылаю в дозор, те приходят: «Да, поляки. Они там, по ходу, обедать сели». И получается, что эти садятся обедать, мы тут лазаем, наш маршрут, наша территория, отмечено, что наши позиции.

Я в который раз смеялся.

«Казак»:

– А тут, оказывается, поляки сидят.

– Кушают.

– Связи нет, ничего нет, чего хочешь, то и делай. Можно просто отойти, найти связь, сообщить, либо люляторов навесить. Пацаны: «Да пошли они все на х… давай п… ы вломим!» Я говорю: «Да я, в принципе, за. Давай». Ну подползли поближе – на 8 выстрелов разложили. То есть, получается, сидят мои четыре человека, нас было всего тринадцать. Стоят четыре человека – «мухи», «шмели». То есть сидят четыре человека на выстреле и по человеку на плечо просто подкидывают, взводят и подкидывают. Отползли, все. Отмашку даю. И маленький артналет: отрабатываем «шмели», отрабатываем «мухи». С диким воплем: «Сейчас всех порву!» врываемся в окоп. Повеселились. Выбили с окопов, там положили почти 15 человек. У нас ни одного ни «трехсотого», ни «двухсотого». Там тоже тиканули, мы не стали за ними бежать. Давай шмонать: там, медицина, сигареты, еда, бк, все это. Подбираем, туда-сюда. Откатились назад. Выходим на дорогу. Стоит машина. Не наша, не нашего полка. «„Казак“?» – «Так точно, „Казак“» – «Я такой-то… Я от командира». – «От какого командира?» – «Ну „Бритву“ знаешь?» – «Знаю». – «Ну вот, смотри, сказали передать в руки письмо». Беру, вскрываю: «Если ты читаешь, значит, ты позицию занял. Как хочешь, три дня ты эту позицию должен держать».

– Назад… – я снова засмеялся.

Роман:

– Я говорю: «З… сь, радиостанция (мол, гонцу), все остальное, XXI век! Пацаны, это…» Ну как, мы отработали, все. А тут… Представляете, какая встряска! Реально… Закончился бой. В бою ведь тяжело. Приходится, в блиндаж заскакиваешь, стрелять, бросать гранату. Когда в окопе бежишь, кто-то чего-то поднимает, ты в него очередь ставишь… Ну тяжело это реально и морально тяжело. У меня пацаны уже уставшие. Уже… «Какой удерживать, блин?! Мы без отдыха». И тут приказ: «Три дня тебе держать эту позицию!» Я гонцу: «Ёпрст! Могу что-нибудь?..» Он: «Связи нет, могу только на словах передать». – «Ну передай на словах, – говорю. – Мне спирта как минимум трехлитровая банка, и потом в расчете будем». – «Ну ладно». Кинул еще: «Отвезете туда-то и отдадите тому-то. Это наше барахло, честный трофей». И пошли мы опять к овражку.

Поражался выдержке «призраков 190-й высоты».

Роман:

– Вернулись на позицию и тут же ячейки новые. Почему приходилось рыть новые ячейки. Тут маленькая такая ремарочка. Очень многие на чем погорели? Они занимали те же блиндажи, которые отбили у хохлов. На этих блиндажах лежали маркеты. Это маленькая фиговинка, и у них она уже забита в сетку. То есть хохлы отступили, но маркер висит. Наши заходят в эти блиндажи и окопы, и арта работает по этим маркерам четко. И тех, кто туда зашли, она их просто хоронит. Я своих всегда учил: «Ребята, как бы ни был блиндаж хорош, давайте копать свои ямки. Там спальник натянем, там плащ-палатку, да, хреново, да, неудобно, но, сука, мы выживем». Сначала пацаны артачились, а когда уже прошли несколько боев, начали верить мне на слово. Если командир говорит, значит, это «да», значит что-то он знает.

– Вернулись, роете.

– Мы зашли назад. В эти же блиндажи залезли, нашли у них пулеметы, снарядили, вытащили. Нашли боеприпасы. Нашли медицину, сумку медицинскую. У нас парнишка, он доктором был, немного в английском шарит: «Ребята, да тут наркота. Сумка наркоты. На гражданке стоит…» Я говорю: «Сумку ко мне. Не трогать…»

– А то в ход пойдет…

– Нет, у меня пацаны не баловались. Но подальше от соблазна, как говорится, и все хорошо. Он перебирает в сумке и говорит: «Смотри, у нас антишок такой-то. Действия такое-то. А у этой заразы почти в два раза больше. Но привыкание. А эту хрень еще со Вьетнама используют: таблетка для бесстрашия. Шприц вколешь, человек вообще страха не боится. Это же мечта наркомана». Я говорю: «Сумку на фиг. Это на фиг». Ну все, закрепились. И через три часа начинается… Бруствер выстроили из поваленных деревьев, свои норки нарыли, закрепились, и буквально часа через три по этим окопам, где мы поляков выбили, начинает арта. И бьют точно, прямо саженец в саженец. Все снаряды ложились в окопы, в блиндажи. Мы сидим буквально в пяти метрах от этого, сыпет, страшно. А мы сидим и ржем: «Обломались, мы хитрые». И вот так трое суток мы. И потом на третьи сутки на нас вышли поляки в костюмах «лешего». Костюм есть, и есть «леший» наш – там просто травка, а у них «леший» типа кожаного плаща, он является и бронежилетом, и защитой от тепловизора, и плюс сверху маскировочный халат. Они когда на нас вышли, парнишка, я не знаю, дай Бог, чтобы он остался живой, пулеметчик, мы с ним на посту были. Я между деревьями своими глазами вижу тень, он в тепляк смотрит и не наблюдает. Я голову поворачиваю за тенью, он говорит: «Я не вижу». Я говорю: «Короче, ставь гостехи, лента забита, я буду поворачивать, а ты стреляй!»

– Гостехи?

– Да, гостей принимай на ноль, без каких-либо переговоров…

– Одним словом, вали…

– Под ноль…

– Как я понимаю, ночь.

– Да, ночью. Мы один плащ «сняли», все-таки завалили этого урода. Я надел на себя плащ, он не тяжелый, легче нашей брони. Там настолько грамотно все сделано: мы пробовали – с расстояния 15 метров наш 5,45. Мы ставили полторашку воды вовнутрь, накрывали плащом и с 15 метров стреляли, полторашку воды не разорвало. Плащ удар настолько гасит, то есть как бронежилет, это вообще офигенная вещь. Плюс защита от тепловизора…

– Не видит…

– Это «невидимка». Вот у нас после той ночи на вторую ночь выходили эти черти в плащах, мы не спали – у нас пацаны молодцы были – мы отбились. А когда пошел огневой контакт, уже реально, один сидел на пулемете, а другой смотрит вокруг, и: «правее», «левее», «правее»… Ему с автомата помогает. Отбились все, и на следующий день на третьи сутки по нам начала работать арта минометная. Они, конечно, нам люлей навешали. Но, опять, мы перерытые. Мы уже нашли, где за деревья спрятаться. Подолбали. У меня единственный «300-й» – одного парнишку осколком цепануло. Но у него там спаренный магазин, зашло со стороны грудины, но не пробило. Мы его отправили. Все, артобстрел мы пережили, перематерились. Я говорю: «Надо выходить навстречу, может, кого чего…» И тут приходит приказ: «С позиции снять. Сдаем позицию барсикам[56]. А вы идите на другой участок на другой штурм».

– Опять машина приехала, – спросил я. – Связи ведь не было…

«Казак»:

– Какая машина?! Пришел гонец: «Вы сейчас отсюда снимаетесь. Сюда прибегут барсики. Вы бежите, берете бк и бежите дальше». – «Командир где?» – «Командир у „Кувалды“». Ну, у своего шефа. – «Найду я этого „Кувалду“». Когда со своим командиром встретился, говорю: «У меня, понимаешь, две недели из боя в бой. Хотя бы сутки надо „засранцам“ отдохнуть». Нервотрепка, все равно нервы выгорают. – «А у тебя такие „засранцы“! Вы же такие дела делаете…» – «Командир, делаем дела, пока можем. Пацаны выгорают». Самое страшное на войне, когда человек начинает выгорать. У нас, у окопных, есть такая фраза: «Ты почувствовал, что ты бога за яйца поймал…» Если боец эту фигню почувствовал, то это «200». То есть он начинает уже не бояться выстрелов, не бояться мин: я же такой-то! Обтертый калач, меня не возьмет, ну, бога за яйца. У нас всегда это было: «Ребята, если вдруг начинаешь чувствовать, что бога за яйца поймал, лучше уйди, сходи, отдохни сутки. Это самое страшное чувство». Пацаны мне пеняли: «Командир, вот ты при обстреле без броника ходишь, там, кубанку носишь…»

– Вместо каски…

Роман как не слышал:

– «Ребята, я это не ношу не из-за того, что я такой-то… Ну просто мне положено». – «Все же знают, что ты своей кубанкой хохлам на мозоль…» Вот реально, моя фамилия в списке «миротворцев», и за мой позывной, за мой шеврон назначено 10 тысяч долларов… Нет, это не похвальба, нет… Хотя, с одной стороны, похвальба. «Казак» настолько им намозолил. На Белгородчине мне привезли антидроновое ружье. Я птичек сажал, я им мешал. Мы ходили, хохляцкие позиции требушили. По радиоперехвату говорили: «„Казак“, ты со своей кубанкой назвездился, за тебя червонец платят».

«Казак» – справа

– Вот ты уже дома… Как это получилось?

Роман:

– После последнего ранения, ну, я надеюсь, что последнего. Как у нас говорят: «Крайний гость – это гвоздь в крышке гроба». Просто я сейчас подал заявление в «Барс», я хочу вернуться опять в строй.

– Есть «Барс-Крым».

– В «Барс-Крым» я не пойду. Это немножко не моя тема. Я хочу к ребятам. Нас, ребят, «призраков 190-й», нас остается все меньше. Так вот 4 апреля 2023 года я получил тяжелое ранение. Одно из моих тяжелых. Получилось, что дроны стали долбить соседнюю позицию. А антидроновое ружье только у меня было. Я выскочил и стал их садить. И не увидел, как сзади прилетело. И меня зацепило. И по госпиталям: сначала в Белгород, там порезали, осколки частично достали, подштопали и отправили в Североморск…

– Ты пролечился, и тебя комиссовали…

– Нет, я после этого еще заходил. Командовал взводом.

– А когда все-таки же домой?

– В 24-м году на долечивании был, меня направили на ВВК, хотел к своим, но ВВК меня зарезало. Там болячек… Никак не удалось обойти…

Мы говорили.

– Вот про моего командира бы написали. Позывной «Бритва». Офигенный командир. Который за бойцов жопу рвал. Сам в бою не струсил, пацанов отправил, а сам остался прикрывать и погиб. У нас в Воронеже наш бывший НШ (начальник штаба), вот он с «Бритвой»…

– Давай… – соглашался я с ходу. – А твой полк…

– 488-й… Я два раза заходил с ним…

– Он где?

– Это Клинцы…

– В нем начинал Герой России Александр Крынин[57], выпускник Михайловского кадетского корпуса. Погиб в Малой Рогани 28 марта 2022 года…

– А еще под другими частям мотался. Увольнялся я в Воронеже…

Он слал фото. То с темнокожим парнем:

– Это с кубинцем в Белгороде…

С кубинцем в Белгороде

То с усатым вихрастым бойцом со шлемом на поясе:

– Это «Чапай». Мы с ним вместе в 22-м служили, потом он заходил на Макеевку… И в этом году у него был пятый заход, и, к сожалению, погиб…

Проскочило фото: в блиндаже командир жал руку «Казаку», на груди у которого висела медаль.

– Это «За боевые отличия»…

Заканчивая разговор, перешел к последнему вопросу:

– Сейчас гуманитаркой занимаешься…

– Вожу гумку туда, где есть мои однополчане. За эти два года я поменял много частей. Потому что после каждого госпиталя, вот у меня пять ранений, пять раз менял свое участие. У меня везде свои однополчане, я их так называю, которым нужна помощь. Я не вожу никогда гумку, я очень против вот таких сборов по типу: мы потом распределим. Это неправильно, это не так. У меня есть рота того, рота того, рота того. Есть батальон того. Списываемся, созваниваемся: «Ребята, конкретно что надо?» – «Нам надо сейчас носки, трусы и газовые баллоны». В пределах необходимости. Другие пишут: «Нам бревен, досок окопаться». Кстати, насчет досок, тут получилось, спасибо жене моей, Белочке. Помогала, вовремя направила, подсказала, куда обратиться. А что не помочь? Ребят перекинули с Курска на Белгородчину, как раз на стык. Новые позиции. Лопат нету, нет, нет и вообще ничего нет. Она говорит: «В Рамони, же ты знаешь… Обратись…» Обратился, плюс свои деньги, друзья, родные помогли. Мы им закупили лопаты, ломы, бензопилы… Получилось, перед этим был обстрел. «Задвухсотило» тупо потому, что они не смогли спрятаться. «Птички», некуда спрятаться. В этот раз мы им отправили доски, бревна, лопаты, то есть они смогли закрепиться. «Потом налет был, – говорят. – Как все пригодилось. У нас только двое „трехсотых“. Все по-легкому. Мы нашли, где заныкаться». Как бы вот такое простейшее. То есть я помогаю, люди помогают…

– Напрямую, это значит – дойдет до места… А то бывало же, себе приберет какой-нибудь…

На вручении медали

– Я вам про это могу сказать. 2023 год, когда я на ВОПе с пацанами рубился… Тут как, я в «Граде» работал, потом еще в Воронеже работал, плюс родня, они закупили мешки строительные, лопаты, такое все необходимое. Привезли, мы ждем с пацанами, мороз. Где-то 15, 17 градусов. Для огневых точек. Землю мы в эти мешки набиваем, укладываем на блиндажи. И по нам ночью приходит артобстрел. Рассветает, мы выходим смотреть: «Вот если бы не мешки! У меня мешки над блиндажом разбитые». Я говорю: «Вот если бы не мешки с вот этой мерзлой землей, так бы…» Не знаю «200», но «300» точно бы наделало… Так что те же масксети натягиваем…

Беспокойная душа «Казака» вместе с добрыми людьми продолжали дело отца и дедов.

8 января 2025 года

На упомянутой в предыдущем очерке о Романе Костюкове встрече с родными героев книги «Воины СВО. Воронежцы. Книга славы и памяти» от координатора Фонда «Защитники Отечества» Самойловой Евгении Сергеевны я узнал о Сергее Кожухове, который еще недавно беспилотниками наводил ужас на противника, а теперь занимался их производством. С ним собирался поговорить сразу после Нового года, но он был плотно занят, и вот 12 января мы с ним связались. Кожухов оказался родом из города Североморска Мурманской области. Отец его служил сначала в авиации, потом в другой службе.

Здесь Сережа учился в школе, отсюда поехал учиться в Пушкино под Санкт-Петербургом в Первый пограничный кадетский корпус. Поступил, как он сказал: «Повезло, лучше других сдал вступительные», учился в 9 и 10 классе. Здесь столкнулся с первыми мальчишескими трудностями, но их преодолел. После кадетки поступил в Калининградский пограничный институт.

– Слушай, а если после института в Амурскую область зашлют, будешь тигров гонять? – спросил я.

– Да мне без разницы, где было служить… Как бы так сказать, я всего пытался добиться своими силами. У меня отец без высшего образования, а дослужился до капитана второго ранга, и это было для меня примером. И старался двигаться вперед и дорасти до того уровня, до которого дорасту, но своими силами.

– Когда ты учился в Калининграде?

– В 2011-м поступил… Но я из него ушел раньше. Немножко интерес пропал. Ушел со второго курса, меня отправили дослужить четыре месяца на срочку в «Солнечный Дагестан». Есть такое «гиблое место»…

Будущий доброволец Сережа

Почему «гиблое», я понял, когда в Интернете нашел видео[58], где стояла шеренга солдат, и к ним обращались парни кавказской национальности: «Здравствуйте, товарищи!», и те хором: «Здравствуйте, товарищи чеченцы!». Снова к ним: «Кому служите?» – «Служим Ичкерии». Потом те шли строем и так же рапортовали.

Я смеялся от то ли розыгрыша, то ли чего-то серьезного, но все это говорило о распущенности в части, где дела с дисциплиной обстояли архиплохо.

Спросил у Сергея:

– Это не при тебе было?

– Нет, не при мне. Но при мне было, трупы раскапывали на полигоне.

Дедовщина и другие проявления бардака давали о себе знать. Было время, когда армию кромсали, сокращали, офицеров бросали на произвол судьбы, солдаты выживали как могли.

– А что, кавказцев много было?

– У нас в части 99 процентов. Не знаю, но меня они уважали. В первый день, как пришел с училища, я с ними подрался. Нас двое против двадцати человек. Мы хорошо им дали, и они зауважали нас и больше не трогали…

– Да, бывают «гиблые места»…

Сергей проходил свои «университеты».

Сергей рассказывал:

– Отслужил, немного погулял и сразу документы на контракт отправил. Пока там проверки, отдохнул и в береговую охрану попал. На кораблях ходишь, берег охраняешь. Океан-то ого какой. До Новой Земли ходили. Там городочек, вроде оживает. Когда я там был, там очень холодно было.

В армии

– И как там, прятались?

– Люди северные, они приученные. И особо холода не замечали. Побыл в береговой охране, потом в 2016-м подписал контракт с министерством обороны. То на небольшом корабле плавал, а здесь в разы больше. Я был одним из тех, кто участвовал при испытании ракеты «Калибр».

– Видел, как ракета пошла…

– Да, мы их со своего корабля запускали, испытывали.

– А не наложили, когда запускали… Вдруг рванет…

Сергей Кожухов:

– Мы все наложили, когда ракета вылетела и вокруг корабля летала, сами себя чуть не потопили.

– Не стала на курс…

– Нестабильные были, все вооружение дорабатывается на испытаниях.

– Понятно, первые пуски вы как летчики, испытатели, сел в самолет и лети, а как он там…

– Ну да…

– А ты где был во время пуска?

– На своем посту сидел, наблюдал.

– Видел, как она загуляла… И ушла в воду…

– Грубо говоря, да.

– Слава богу… Служишь в ВМФ… А кем?

– Техником минно-торпедной боевой части. Мичман.

– Наверно, заморочная должность…

– Там ничего трудного. Я за пульт сел и за пять минут все освоил.

– Видел, как торпеда выходит?

– Сам пускал…

– Впечатления…

– Да никаких, потому что я в военной семье вырос и много всякого вооружения видел. Это обычная работа. Служил. В 2019 году в запас ушел.

В береговой охране

– Выслугу набрал?

– Нет, я просто устал от военной службы. Ну, скажем так, от военного дебилизма некоего. Потому что я там со своим младшим офицерским званием, а у меня больше знаний, чем у того же командира корабля. И я от этого просто устал и ушел.

– Ты мичман, а над тобой…

– Командир корабля капитан первого ранга…

– Что, за советом чай ходил к тебе пить…

– Грубо говоря, так.

– Вот, говоришь, дебилизм. Ты из семьи военного, и я из семьи военного, мы переживаем за армию, боль…

– Да, главная боль – это офицеры. Все по блату, кто как поприходил. Не по зову сердца шел, а по блату и за деньгами. В армию нужно идти ради Родины, а не ради денег. Все те, кто ради денег пришел, вообще ничего не знают.

– Конфликтовал с ними…

– Насчет конфликта сложно сказать, у всех своя голова на плечах. Сложно было объяснить людям, что некоторые моменты они делают неправильно, а нужно делать так-то и так-то. А людей за правду никто не любит. Из командиров, из офицеров как бы.

Я бы уточнил: редко кто любит.

Кожухов:

– То есть ко мне из личного состава многие стояли в очередь, ждали, когда освободится местечко, чтобы ко мне попасть. Для командиров человек, кто «слишком умный», кто несет правду, кто о подчиненных заботится, такие люди не нужны… В основном конфликт с командиром части идет, потому что ты понимаешь, как нужно служить, а он шел зарабатывать либо воровать. Когда ты человека уличаешь в этом, сразу становишься ему не нужным…

Стало понятным положение мичмана, ставшего в пику с командиром.

– Командир части на земле…

– Командир корабля, он у нас и командир части.

– Мичман капитану первого ранга тыкал… Это о многом говорит… А у тебя в подчинении были…

– Да, большое количество. Я же младшим командиром был. 30 человек в подчинении…

Мичман Кожухов

– И их интересы не всегда совпадали с интересами командира корабля…

– Я бы сказал, мои интересы не совпадали. Потому что когда ты командир, в первую очередь это забота о личном составе. Если ты заботишься о личном составе, тогда и личный состав будет делать все от себя зависящее, чтобы не подвести своего командира. А командиров это не устраивало.

– Ты ходил, права качал…

– Не то чтобы права качал, а действовал по уставу. А там люди, скажем так, не знают, что такое устав.

– И как-то это отражалось на тебе. Может, ты дальше хотел расти… Вот вашему рамонцу позывной «Казак» за успешный штурм командир объявил: «Присвоим сразу через звание старшего…» Он младший лейтенант. А у него конфликт с «лампасным», и звание накрылось…

Сергей:

– Ну и у меня примерно то же самое. Я должен был на офицерскую должность стать, лейтенанта получить, но мне зарубили. Даже я должен был старшего мичмана получить, и по выслуге лет, и по должности положено было, мне тоже не давали. Это тема такая…

Гнобили.

– Жаль, сколько таких антиподов развелось…

– И вот ты решил уйти. Тем более, у тебя и батя офицер, ты из семьи с совсем другими устоями, а оказываешься в среде с иными взглядами… Как дальше?

– Я переехал в Санкт-Петербург пожить на гражданке. Посмотреть, что это такое. Жил, тяжеловато, конечно, но на жизнь хватало. В Питере я оказался в 2019 году, как раз контракт закончился. И вот там 19-й, 20-й и 21-й, и в сентябре 2022-го приехал в Воронеж к родителям. Я ехал как бы уже зная, что пойду на СВО. Когда верховный объявил о спецоперации (февраль 2022 года) у меня сразу мысль: я в любом случае должен быть там. Я знал, что через министерство обороны я точно не пойду, потому что этой дурости наглотался и понимал, чем это может закончиться. А в Воронеже нужно было, скажем так, завершить все дела, чтобы спокойно туда уйти. Я приехал к ним, они у меня в Рамонском районе, пожил чуть-чуть, сказал, что пойду на СВО. Отец отговаривал. Мама понимала, что меня отговаривать без толку. Что сказал, значит так в любом случае будет. Видно было, что она переживала, но старалась не показывать свои переживания. Два раза, скажем так, меня ангел-хранитель в какой-то степени уберег.

– Как это…

– Я должен был пойти в сентябре.

– 2022-го?

– Да. То есть когда решение принято, у меня резко взлетела температура 40 градусов, я неделю лежал и просто умирал, в натуре. Потом все это прошло. Как оказалось, когда в подразделение приехал, в этот день ту базу, на которую я должен был приехать, расстреляли ракетами, и, скорее всего, я бы там и остался.

– Как отвело…

– Второй момент. Я снова собрался, и у меня ломается зуб. У меня пульпит, и я задерживаюсь еще на две недели, и когда приезжаю туда, узнаю, что расстреляли нашу колонну, и ребята там…

– Отвело еще раз…

– Ангел-хранитель…

– А ты каким военкоматом отправлялся?

– Я не через военкомат шел, потому что, опять же, через военкомат – это министерство обороны. Я пошел в добровольческое подразделение. Сейчас о нем много говорят, штурмовая бригада «Ветераны».

Шеврон бойца «Ветеранов»

– Слушай, это не те, которые в Авдеевке по трубе пролезли в тыл противника?

– Да, я один из тех людей, который эту трубу нашел.

– Хорошо, мы до этого еще дойдем… А как ты нашел «Ветеранов»?

– В Интернете. У них лицо нашего президента на шевроне. На тот момент это еще не бригада была, а один батальон. В общем, вещички у родителей оставил, и вперед.

– И вот ты в батальоне.

– Да, я пришел. Батальон за ленточкой, в зоне СВО.

– Постой, ты контракт за ленточкой заключал?

– Да, я приехал в подразделение…

– И вот ты прибыл. Началась служба. Звание у тебя какое? Старое «мичман» сохранили?

– У нас, добровольцев, звания не было. Только позывной «Моряк».

– Все равно от моря что-то осталось…

– Да. Через два дня мне сказали, что «птичками» буду заниматься. Буду оператором БПЛА.

– Там что, специальность такая?..

– Да нет. Все же новое. Командир пришел в подразделение, спросил: «„Птичками“ кто-нибудь управлял?» Я сказал, что один раз друг давал поднять «птичку».

– В 2022 году еще «птичек-то». Тогда не думали, что война из «птичек» состоит…

– Особо не знали. Не соображали. Я-то сам… Сказали, раз ты 15 минут летал, ты наиболее подготовленный среди всех. Будешь с «птичками» работать.

– То есть ты пришел в подразделение, а там уже два раза шарахнули по нему…

– Да-да…

– И как с «птичками»? С автоматом спрятался за дерево, а с птичкой – нет, будешь как на ладони…

Сергей:

– Тут работа своеобразная. Мой теоретический опыт военного сильно в этом помог. Я же в военном училище учился, и тактике, и всему. Торпедные аппараты…

– И тебя на передок…

– Через неделю…

– Это же осень, погода…

– Дожди, грязь, слякоть…

– Кто-то не выдерживал? Сбегал… «Пятисотые»…

– К некоторым «пятисотым» ты относишься как-то плохо. Потому что они еще ни разу не съездили на передок, историю послушали и убежали. А некоторые, вот у меня был один боец на позиции. Он все боевое задание отходил, все мои команды слушает, и после мы вышли на ротацию, он сказал: «Нет, ребята, не мое. Я поехал».

– В армии это невозможно – «поехал»…

– А у добровольцев разрешено… Но тут как, больше ты не вернешься, потому что в базе «пятисотых» будешь…

С бойцами

Что вынудило бойца уйти: столкнулся со страшным, чуть не погиб при обстреле; по его наводке нанесли удар по украинским солдатам, и он не смог это пережить; понял, что физически не потянет… Это осталось для меня вопросом.

Кожухов:

– Мы – подразделение «Ветераны», оказались на Сватовском направлении. Деревня Новоселовка, Куземовка, Берестовое. На тот момент самый опасный участок фронта был.

– Как раз после того, как мы ушли из Изюма, Купянска…

– Да… Там «Кракен» активно шел. В нем наемники из Польши, других иностранных государств. Наркоманы, обколотые. Вот ты ему в голову стреляешь, у него части головы нет, а он встает и еще тридцать секунд идет по тебе стреляет и потом падает.

«Ветераны» стали на пути «Кракена».

– Как тебя втянуло в войну?

– Тут надо, наверно, с самого начала, с боевого задания начать. Мы прибыли на передовую. Там сделали блиндажи, сектора для стрельбы. И вот я должен был отдельно высадиться от двух наших групп. Их на уазике «Патриоте» на расстоянии пяти километров расставили по фронту, чтобы «держали» оборону. А я отдельно. Только приехали на точку, где меня должны были высадить, «птичка» прилетела и нас увидела. Мы быстро отъехали в сторону, и туда отработал град. Вот так у меня началось знакомство с войной.

– У тебя задача поднять свою «птичку» следить за фронтом…

– Там как бы более обширная. Занять позицию и производить разведку боя для поражения техники… Но так как «спалили» нас, я принял решение соединиться с одной группой, недалеко в лесу находилась, и разведка закинула меня туда со вторым моим номером.

– Вы в паре…

– Мы двое – оператор БПЛА, и у него второй номер, который его прикрывает.

– Как в самолете – пилот, штурман…

– Это по-правильному, так должно быть. Сидели на позиции на самом острие к противнику, они от нас в ста метрах были через ж.-д. путь.

– Ты «птичку» поднимал и смотрел, где что.

– Я нашел в лесу точку, мне надо было на полтора километра вниз спуститься. Там командный пункт от министерства обороны. У них там рация была с артиллерией. И я бегал туда. На третий день пошла массированная атака противника, очень успешная. Я быстро схватил «птицу», бронежилет накинул, побежал вниз к командному пункту, немного не добежал, прилетел танковый снаряд где-то в метре, сломал мне спину. Я подлетел, упал, быстро перекатился, потому что понимал: в эту же точку скорее всего прилетит. Вот я только откатился, в ту точку, куда я упал, как раз прилетает снаряд, но я уже в блиндаж заползал. Офицер, который там стоял, убежал оттуда. Ниже, на другую позицию. Я один остался. Если про моего напарника? То я его с собой не взял, потому что было очень «жарко», так сказать. Оставил на позиции, где мы присоединились. Я его оставил там, а сам поехал «летать». Я понимал, что стрелять будут в меня, где бы я ни находился. В случае атаки мне легче одному добежать, чтобы начать работать, чем он (напарник) будет следить за моими действиями, ну, не отвлекаться.

– И на случай ранения тебя свяжет по рукам и ногам…

Сергей:

– Да… Ну вот, я поднял «птичку» и по рации артиллерию корректировал.

– Вот ты поднял «птичку». Что ты видишь?

– Вижу везде огонь, снаряды, авиацию противника. Но я обучался корректировке, я ее хорошо знал, и вот за 25 минут один по рации с артиллерией, они выполняли мои команды, четыре атаки отразил. Уничтожил 200 с лишним боевиков и 6 единиц техники на тот момент. Это два блуждающих пикапа с минометом. Они миномет в кузов ставили, подъезжали, стреляли. Очень сложно такую цель найти. Один внедорожник «Хаммер» с десантом. И три БМП. Причем две из них одним выстрелом уничтожил.

Внедорожник «Хаммер»

– Ты поднял «птичку», увидел, и что ты по рации передаешь?

– Координаты.

– А тут же пять метров в сторону и пустой залп…

– Мне это сложно объяснить… Если хорошо умеешь работать с координатами… Я один из тех, у кого с первого удара попадал в технику. Вся техника уничтожена одним выстрелом. Ничего сложного. Этому учился: и военное училище, и в море…

– Торпедник… Торпеду в цель пустил…

– Как бы так…

– Вот отразил четыре атаки…

– Когда я схватил рацию, я говорю: «Я „Моряк“. Работаем по моим координатам». Никто не спрашивал ничего. Потому что «птичек» в тот момент не было. Даю сразу первые координаты, потому что вижу, как едет БМП с десантом. Даю координаты на упреждение, потому что она едет достаточно быстро и стреляет вперед по посадке, где стоит наша первая линия. С министерства обороны ребята стояли. Я сказал, что выстрел с миномета. Координаты на упреждение.

– Сколько на упреждение?

– Обычно секунд 20 или 30 навести артиллеристу.

– За это время он куда-то умчится…

– Там в зоне СВО дороги накатанные.

– То есть прикидывал, куда приедет.

– Да. Снаряд летел секунд 15 от миномета. Я прикинул, где он будет через 40 секунд. И вот как раз куда он подъехал, первым снарядом в него залетело, там взорвался боекомплект…

– И что ты видишь?

– Я не обращал внимания, потому что много техники и по кустам спускается пехота. Я просто как бы увидел, что цель поражена, и сразу переключался на другой момент. Как раз в тот момент я переключился на лесопосадку возле воды и увидел выход снаряда из посадки. Тоже быстро дал координаты, и снаряд залетел в пикап. Я видел вспышку, взрыв. У них миномет как бы в кузове установлен – взлетел и упал.

– В точку!

Сергей:

– Потом я чуть-чуть отвлекся, потому что нужно было вколоть обезболивающее.

– Спина от снаряда…

– Ну да, неприятно. Я-то не знал, что там вообще, может, у меня нет половины спины, я просто на адреналине все делал. Потом по посадкам немножко пострелял (в смысле, артиллерия по его координатам постреляла. – Прим. авт.), потому что видел, что там идет стрелковый бой. Вспышки автоматные. Когда стрелковый бой утих, уже только с нашей стороны туда стрельба шла, как бы добил оставшуюся технику. И потом гробовая тишина наступила. Примерно минут на пять выкатился у них танк. Танк по мне пострелял, потом в ста метрах от меня стрельнул, блиндаж раскрыл. И укатился. Я слышал там, что в блиндаж снаряды летели. Туда как бы кое-как доковылял. Увидел, насыпало туда… Увидел четыре «трехсотых» из пехоты. В очень тяжелом состоянии. Их вытащил, дотащил до командного пункта. Офицера не было, потому что он испугался. Руки в крови, как мог, оказывал им помощь.

– У тебя…

– Ну да, я же обматывал их. Потом чуть-чуть ниже спустился. Там стоял расчет с ПЗРК-иглой. Так как их поставили в такое местечко, где они и не нужны, по-другому это не назвать, потому что там они ничего не сделают. У них была мотолыга. Я попросил, чтобы ребята ее завели, погрузить и отправить раненых в госпиталь. Они так и сделали. В госпиталь отправил, сам ушел обратно на свою позицию. Отдыхать и заряжать батареи. Я тогда не знал, что у меня перелом спины. Как бы так, нечаянно вышло. Обкололся. Лег спать. Проснулся с утра от того, что выкатились два танка и начали стрелять точно туда, где я нахожусь. Кошмарили, кошмарили, я ловил, ловил их, не получалось. Отбил еще несколько атак.

Сергей Кожухов. Позывной «Моряк»

– Твоя «птичка» летала…

– Да, я без остановки. Как только батарею заряжу, сразу уходил «летать». В общем, не смог я сжечь эти два танка, потому что, скажем так, было пару моментов, когда я их все-таки нашел, в рацию говорил, куда стрелять, а связи нету. Поэтому, когда, скажем так, стало не очень, я контузию еще получил, потому что «раскрыли» мой блиндаж с миномета. Меня контузило. Я ребятам сказал: «Все. Я на эвакуацию» Поэтому за мной машина приехала и увезла меня.

– Ты говоришь, четыре атаки… Первая – понятно, когда кошмарили. Вторая – два танка…

– Нет, вот эти 25 минут четыре наката шло. Каждый накат – это своя атака.

– Вот они пошли в атаку. Ты как бы со стороны наблюдаешь…

– С неба…

– То есть они не на тебя шли…

– Но я недалеко находился. Можно сказать, и на меня шли.

– Тебя могли схватить.

– На этот случай граната всегда была с собой…

– И какого числа этот первый бой?

Кожухов:

– 20 октября 2022 года я получил боевое задание. 24-го я получил ранение в спину. Атака 24-го была. И 29 октября я вышел с позиции на отдых.

– Пять дней со своей «птичкой»…

– Да, обкалывался обезболивающими… Работал…

– И получал… Там блиндажи «раскрывали»… Твой блиндаж…

– Был прилет, когда меня контузило. Когда увидел, у меня время остановилось, и пять минут там… В жизни это секунды, а у меня в голове как: я видел, как бревна подлетают, как вспышка вот эта яркая, как мы просто после прямого попадания перебежали в соседний блиндаж к ребятам, там сидели…

– Когда это произошло?

– 26 октября…

– За эти дни, помимо спины, еще попадание в блиндаж…

– Да, средняя контузия была…

– А подожди, ты же командиру должен доложить…

– Я сам себе командир был на этом участке…

– А те две группы, которые ты разбросал. У них как?

– Да не очень. Получилось, я всю технику забирал…

– Кошмарил хохлов…

– Что ж, надо…

– Ты командир отделения БПЛА.

Кожухов:

– Правильнее сказать, расчета БПЛА.

– А ты кому подчинялся, кто выше тебя был?

– На позиции выше меня никого не было. Я сам себе командир.

– Ладно, кто тебя послал на позицию?

– Командир роты. Была штурмовая рота, и я в ней – расчет БПЛА. Я присоединился к своей роте. Приехал на позицию. Ребята рады были, что я приехал. Я ведь изначально посмотрел, сказал, что очень плохая позиция. Сказал, где какие сектора определить. Где копать, где блиндаж сделать, где пулеметные расчеты.

– Подправил…

– А 27-го числа потом пошла дальше атака. Первую-то я забирал (в смысле – с ней работал). Опять я убежал вниз к командному пункту. Забрал. Сжег еще две БМП.

– А как сжег?

– Они ехали, я точно так же с артиллерией связался.

– Я как-то писал про одного спецназовца. Он очень переживал, когда артиллерия мазала… А у тебя артиллеристы. Я же понимаю, всякие бывают…

Сергей:

– Я бы не сказал, что они хорошие, плохие, но когда на них рявкаешь и командным голосом говоришь, сразу правильные команды, координаты…

– Где-то подправляешь…

– Да. В тот момент не только две единицы техники, но я увидел в пяти километрах от себя, где вторая часть роты стояла, там участок держала, перед ними большое количество техники скапливается. И туда приказал ударить двумя пакетами «Града». Стрельнуть. Двое суток потом там все горело. И я не знал, что я там уничтожил, и на свой счет не записываю, скажем так. Какую технику и личный состав. Но ребята потом… Я же уехал в подразделение лечиться, капаться, контузия там. А ребята потом через четыре дня приехали, ну уточнили, типа кто туда долбанул. Говорю: «Я». Они: «Жизнь нам спас. Там готовился прорыв брони. Мы бы не устояли».

Кожухов (слева) с бойцами

– А там что ты видел? Скопление техники… БМП, танк…

Кожухов:

– Я не видел конкретно технику, потому что от меня большая удаленность была. Я на полкилометра «птицу» поднял, более-менее ясная была погода, и с высоты в полкилометра увидел, что на солнце там немножко бликует металл. Видел, что какие-то маленькие силуэты ходят.

– Понял, что что-то есть, и навел.

– Это как раз, когда хохлы счастливые, вот Купянск взяли и перли, а я их… Вот мы и остановили. В частности, я и мое подразделение. Потому что когда я приехал после лечения, меня вообще все подразделение встречало, на руках качали. Я, правда, не понял почему. Сказали, по телевизору сказали: «Вот, на сватовском направлении дали жару…»

– Вот 29 октября тебя отвезли…

– Я недельку полежал, отдохнул.

– А где?

– В подразделении…

– Я-то подумал, в госпитале.

– Нет, в подразделении. Я там откапался: каждый день укол обезболивающий, по три укола в день. Как бы и нормально. Сейчас не помню, какое число было, 5-е или 6-е, я уже на бессрочное боевое задание уехал.

– 5, 6 ноября?

– Да.

– А что значит бессрочное?

Сергей Кожухов:

– Без ротации. То есть я постоянно там. Находился недалеко от передка. Я в Сватово занял дом свободный. Устроил там минибазу, где у меня оборудование лежало и так далее. Меня повысили до командира взвода БПЛА после первого боевого задания. Поэтому я уже там был с личным составом. У меня было четыре расчета. Вот я там, скажем так, постоянно выезжал на передок. Уже непосредственно каждый день от Сватово. То есть там 20 минут езды, грубо говоря, через «дорогу смерти».

– А что это за дорога?

Сергей:

– Шла в свое время там дорога, мы ее потом взорвали. Потому что на ней много нашей техники подрывали. И из личного состава – там снайпера сидели. И артиллерия ее просматривала. Много нашей сожженной техники. То есть доехать до Новоселовки от блок-поста. Это самая прямая дорога, грубо говоря, если по ней минут 5–8 нестись, то ты быстро доезжаешь. Но как бы потом нам стало невыносимо в объезд ездить – объезд два часа, долгий…

– «Дорога смерти» на виду…

– Да-да.

– А взорвали зачем?

– Чтобы по ней никто из нашей техники не ездил. Некоторые генералы говорят типа: ездите. А мы взорвали, чтобы там невозможно было проехать…

Пришлось ехать в объезд, зато безопаснее.

– И вот ты туда мотался…

– Конечно. На передке был в самой гуще событий. Почему я ездил один, потому что своих бойцов распределял по точкам, но не говорил: вот на эту позицию конкретно. Потому что говорил: «Ребята, вот направление, и точку безопасную выберете. И оттуда отработаете».

Мы говорили.

Кожухов:

– Потом где-то 10 ноября (2022 год) я поехал на разведку в Куземовку, это прямо под Новоселовкой. Хотел новые маршруты посмотреть, как обстановка, и услышал, что сильный идет стрелковый бой. А там в Новоселовку у нас группа заходила, и она, похоже, попала. Ее «Кракен» душил. Меня на телевидение по этой истории приглашали на «Звезду». Ну я «птичку» поднял, увидел, что идет как бы сильный бой. И не в нашу пользу по численности. Там был перевес раза в четыре. Машину отпустил, потом за мной приедет. У меня была с собой рация, но была единственная проблема, что я мог только на открытой частоте выйти. То есть враг сразу бы меня засек, где я находился. Ну, соответственно, я это и понимал. А что оставалось, на этой частоте вышел: «„Моряк“ на связи. Координаты принимайте…» Ребята приняли. Я там, а наши бойцы в доме засели. А «Кракен» как бы их вокруг дома окружил. Я вот аккуратно вокруг дома обстрелял. «Кракен» начал убегать. Я там добил их, и как бы в меня начала лететь ответка. Я же в эфир выходил, координаты давал. Разрывы прямо рядом со мной. Но я тем не менее занял хорошую позицию, понимал, что у меня минут 5–10 есть, пока в меня прилетит, и я увидел, что наши бойцы выходят обратно. Сами выходят, и в этот момент пролетает снаряд от польского миномета. Очередная контузия. У меня из экрана телефона, с которого я управлял, вылез осколок и перед лицом останавливается…

– Третий раз ангел-хранитель уберег…

– Да нет, у меня этих случаев: то пуля перед носом в дерево… И я телефон снимаю, выкидываю. Потому что как бы все, он уничтожен. Начинаю выбегать, «птичку» ловлю – связь сработала, она ко мне вернулась. И вот я с ней бежал на инерции 25 километров. Это все со сломанной спиной. С уколами, с боекомплектом. Бежал по дороге, по которой когда-то танки ходили. Я пробежал. Безопасная зона была километров через 15. Но просто бежали ноги… И вот я вышел на шоссе… Позвонил своим группам. Меня забрали и увезли обратно в Сватово.

– Как ты пробежал двадцать пять километров, это же суточный переход…

– Сложно сказать, как я пробежал, потому что я даже не заметил. Вот когда я выбежал на шоссе, непосредственно у нас которое тыловое шло, по которому мы к позиции начинали подъезжать, меня силы покинули. Я по горло в грязи. Как бы начался несильный дождь. Я просто на коленки сел, и все. Я понимал, что не могу двигаться, я хочу есть, с меня дождь грязь смывает… Мне очень повезло, что там связь ловила луганская. Я смог одному из расчетов своих позвонить, который с работы вернулся, и вот они выехали и забрали меня.

– Бежишь по «открытке»… Тебя их «птичка» может снять, а ты бежишь…

– В тот момент, в то время FPV-дронов еще не было. Они только-только начинали появляться. Были именно разведывательные «птицы». Меня километров пять пыталась артиллерия как бы убить. По мне везде стреляли…

– Слышал?

– Не то, что слышал. У меня разрывы рядом. Меня грязью закидывало… Но как-то повезло…

– Опять ангел-хранитель… – снова вырвалось у меня.

– Как говорят: свист снаряда, падаем, а ты бежишь…

– А у меня такая позиция на войне, что если мне суждено, то все равно умру, независимо, стоя буду или нет… Поэтому на тот момент просто бежал из опасного участка… Потому что это была единственная возможность выжить…

– Тем более ты у них наследил, что тебя кровь из носу хотели достать…

– Но вот не достали…

– И тебя куда привезли?

– В наш дом в Сватово…

– С «птичкой»…

– Да, у меня за все СВО ни одной «птички» не было потеряно…

– Вот ты с контузиями, грязный как черт, приехал…

Сергей Кожухов

Кожухов:

– Снял форму, закинул в стиральную машину. Там в доме была, как бы поставил на стирку. А сам лег в горячую ванну и часов пять-шесть там отмокал… Насквозь промокший был и заболеть никак нельзя было…

– Скажи, у тебя в подчинении несколько расчетов, они сами давали по рации координаты…

– Да…

– То есть не через тебя, а напрямую…

– Конечно, там же вопрос времени…

– Ты был в роте расчет БПЛА, а тут…

– У нас уже был батальон.

– Выходит, наши попали в окружение «Кракену».

– Да, оказалось, отряд из «Ветеранов»…

– Своих выручал…

– Когда своих, когда не своих…

– А кто был комбатом у тебя?

– «Морпех»… Он теперь возглавляет бригаду «Ветеранов».

– Слышал про такого…

– Он Героя России получил за то, что по трубам прошли…

– В Авдеевке…

Понял я.

Спрашивал.

– Вот очередная контузия…

– Я снова быстро прокапался. Она оказалась каким-то образом легкая. Наверно, потому, что у меня тогда уже были активные наушники. Наутро поехал опять на вылазку. И уничтожил те два танка, которые мне на первом боевом задании очень сильно мешали жить. Два натовских танка.

– А как ты их нашел?

– Выехал на позицию. «Летал», увидел, что в лес прилетают танковые снаряды. Начал искать по лесополкам противника. И увидел. Видно вспышку выстрела. Я давал координаты и уничтожал.

– На каком расстоянии ты их заметил?

– От меня они где-то в четырех километрах были.

– Пустил «птичку» и нашел…

– Конечно, свою родимую…

– А видел подтверждение?

– Мне из ГРУ ребята, там работали, сказали: «Это все подтвержденные цели».

– Чьи это танки были?

– Какие-то французские. А какие именно, непонятно.

– Вот Сватово… Дальше?

– Где-то 12, 13 ноября (2022 год) меня вызывают в подразделение. Приезжаю, мне: «Собирайся, утром выезжаешь на Донецк». Там шли бои за Авдеевку, и нужна была помощь.

– Весь батальон поехал?

– Нет, нам просто расширили фронт. И вот часть осталась на Сватово работать, а часть колонной выехала. Приехали в Донецк, расположились, там у нас была база. Я же человек военный, поэтому я сразу «птичку» схватил и самым первым из нашего подразделения уехал на Авдеевку смотреть, что там происходит.

Кожухов в Авдеевке. Земля горит после обстрела

– Что ты там увидел?

– Террикон в виде горы. Коксохим. С первого полета обнаружил все блиндажи противника, все точки. У меня глаз наметан, просто вижу то, что другие не могут увидеть. Я «полетал», «полетал», увидел с неба эту популярную трубу.

– Она что, по поверхности идет, не под землей?

– Ну, вход-то на поверхности. Он как бы завален был. Я увидел очертания. Ребят из разведки вызвал, мы до нее дошли. Видим вход в трубу. «Морпеху» доложили. Благополучно начало подразделение как бы рыть. И откачивать оттуда воду. Она же под землю уходит, там вода, грязь. Мы там и с аквалангом ныряли, чтобы посмотреть, насколько она длинная.

– А как выкачивали воду?

– Насосами. Купили и ставили, качали.

– Какие? Есть дыр-дыр…

– Такие дыр-дыр-дыр и ставили. Небольшие, и качали… У нас же февральская атака была первая на Авдеевку (2023 год). Мы ж тогда хотели из трубы выйти, но тогда не получилось, и мы решили не рассекречивать. И копать еще дальше вглубь. И уже в 2024 году по вот этой трубе, которую раскопали, наши ребята прошли и в тыл зашли.

– Вход у трубы какой размер?

– Метр двадцать где-то. Только на корточках можно войти…

– В глубине шире становится?

– Нет, не становится.

– И вот метр двадцать – сорок, туда лезете…

– Лезли…

– А сколько воды пришлось откачивать?

Кожухов:

– Качали больше года. Воду, грязь собирали.

– А сколько прошли?

– Я дальше не подскажу, потому что ушел заниматься своими делами. С «птичниками». То есть я трубу нашел, изначально мы там небольшую разведку провели, нырнули, посмотрели, и все. Дальше ребята конкретно этим занимались.

– Там же выходы делать… Чем вырезали?

– С помощью сварки… Сварочный аппарат им привезли и резали.

– Вот высота метр двадцать – сорок, а ты со сварочным аппаратом. И так кислорода не хватает, а еще резать.

– Там очень сложно, с кислородными баллонами ходили… Ну, это долгий путь… И этот проход – полностью заслуга «Ветеранов». И труба – это «Ветераны». Когда наши вышли в тылу Авдеевки, кто-то и поближе к Авдеевке вышли, но опять же благодаря «Ветеранам»…

– Мне бойцы 1-й Славянской бригады рассказывали, как еще дальше пошли… Но понятно, первопроходцы – «Ветераны»… А выход из нее где?

– В Авдеевке. В самом городе…

– Вы дотуда не дошли…

– Нет, в 24-м ребята нашего подразделения дотуда дошли, вылезли в тылу противника, и мы с двух сторон начали долбить, потом прорвали фланги, взяли в кольцо и добились своего…

– И вот ты «пронюхал» трубу и пошел с «птичкой» дальше работать по Авдеевке…

– Ну, «покромсал» противника еще, помог составить план наступления… В самом февральском наступлении уже не участвовал, потому что со спиной стало херовенько. Тем более, я почти полгода на тот момент на уколах. И я остался в подразделении. Уже собрался ехать в госпиталь, но все отложил, потому что пошла атака, начали много раненых привозить в подразделение. И я как единственный старший там по должности – я тогда был заместителем командира бригады по БПЛА, если на армию переводить, это должность полковника идет, – там рулил.

– Есть видео, наши танки ползли на террикон. Один, другой. Вот один затормозился, другой в обход. Танк подбили, с него экипаж на другой танк. Лезут в гору… На терриконе хохлы из лазов, бегут… Это ваши шли?

– И наши, и «пятнашка». У нас вместе с ними атака шла…

– Там и наших… И их…

– Да, там жесть… Ну, а у меня история в «Ветеранах» заканчивается тем, что когда я старшим остался, я все организовал. Нашел госпиталь, где раненым документы делают и на Россию отправляют. Вывозил на своей личной машине раненых подразделения по этим госпиталям. И в какой-то момент сам сломался, потому что на себе нес, скажем так, более крепкого мужчину, который за сто килограммов был, спина уже не выдержала… Я понял, что все процессы по эвакуации наладил, и сказал: «Ребята, я закончился…»

– Это когда?

– Середина февраля 2023 года…

– А взяли Авдеевку в 2024-м… А начали штурмовать еще тогда…

– В 2023-м мы заняли половину промзоны.

– Вот ты воевал… Сколько на твоем счету техники противника…

За ленточку

Кожухов:

– На данный момент из подтвержденных 15 единиц техники. И 874 человека личного состава противника… Это, понятное дело, в меньшую сторону считается, потому что до некоторых мест не дойти было. И в технике я всегда за одного человека считал, потому что не знал, сколько там едет. 15 единиц техники. Это четыре танка, два из них натовских. Три блуждающих пикапа с минометом. БМП раз, два, три, четыре БМП. Одна БМП американская. Еще один танк. И два пикапа без миномета без всего, в которых просто противник ехал.

– Если бы у других был такой результат, давно бы уже войну выиграли…

– Меня дважды к Герою России представляли. Но ничего я не получил, потому что добровольцем был. За Сватово и за Авдеевку представляли…

– «Морпех» представлял?

– «Морпех» вроде бы представлял, по крайней мере, он говорил. Я знаю, что меня смежные войска представляли.

– Которым ты помогал.

– Потому что я получил медаль «За отвагу». Меня подавали смежные войска. От министерства обороны как бы вручали. Ну и плюс я знаю, что на меня в общей сложности двенадцать представлений ушло. И когда в министерстве обороны «За отвагу» получал, мне полковник сказал, что будет подавать по одному представлению, потому что если их вместе отправить, то скажут либо ничего, либо одной медали достаточно. Он говорит: «Я увидел, что ты очень много сделал, и тебя считаю лучшим оператором БПЛА в зоне СВО».

– Посылали на Героя, кто, кроме «Морпеха»…

– Знаю, что из ГРУ посылали и из министерства обороны.

– А как бы концы им найти…

Сергей Кожухов:

– Я не знаю, как эти концы найти, просто знаю, что до сих пор не получил.

– С Героем, конечно, тут разброс. Я знаю черноморских морпехов, которые брали Мариуполь, там столько сделано… Столько! Но…

– В том то и обида, военкор этот, Поддубный, в его машину дрон попал, и ему дали Героя России…

– А ты под этими дронами, снарядами, минами сутками напролет…

Сергей продолжал:

– А человек, который целую бригаду противника похоронил и спас больше 500 жизней своих бойцов…

– Я всегда говорил, что главное – народная любовь. Хотя и понимаем, как все это бывает…

– Ладно я. Все жду, когда оператор БПЛА Героем России появится…

– А как с твоим контрактом…

– Я уехал. У меня контракт закончился, пока я лечение проходил. Но я уже понимал, что не могу воевать так, как воевал. Я не так мобилен, поэтому я стал заниматься гуманитарной помощью, возглавил одну кампанию, дрон свой создал, дрон-камикадзе, на СВО им работают…

– Хорошо работает?

– Неофициально, но говорят, что лучший дрон на СВО. Так как у них контракты с компаниями, а я контракта не заключаю по понятным причинам: начнутся проверки, еще чего-то… Мне это говорят только неофициально…

– А как тогда тебе ребятам помогать?

– Нет, я вооружаю. Я все вожу. Есть компания, которая делает, и меня туда пригласили помочь… Я с исполняющего обязанности начальника производства быстро дорос до исполняющего обязанности генерального директора и делаю разные модификации для зоны СВО.

Радовался.

– Раньше авиация, летчик в самолете, как без него. А теперь изменения ведения войны произошли. Беспилотники решают. А ты всех собак съел с беспилотниками. Кто такой оператор беспилотника?

– Раньше была такая фраза: сам погибай, но снайпера спасай. И вот благодаря этой войне сейчас это немножко переплелось, и оператор беспилотника на первом месте. Сам погибай, но оператора беспилотника спасай.

«Моряк» с командиром

– Какими качествами должен обладать оператор беспилотника?

– Самое главное – самообладание. Потому что грамотный оператор БПЛА, вот он занял позицию, он летает, и, когда в него летят снаряды, он должен оставаться хладнокровным. Потому что у него «птичка» в небе, и либо он уничтожает противника и это спасет кому-то жизнь, либо защищает своих бойцов. Потому что он должен быть готов пожертвовать собой, но максимально постараться сохранить свою жизнь. Не должна быть «жертва» глупой. Как у меня были моменты. Когда в меня стреляют, но я понимаю, что у меня еще 5–10 минут есть, пока стреляют, и я эти 5–10 минут буду работать. Но и, конечно, оператор БПЛА каждый день должен развиваться. Тема БПЛА стремительно растет, развивается, и нет предела ее совершенству. Потому что оператор БПЛА должен и инженером быть в плане, даже во всех планах, и сапером, потому что снаряды сам себе делаешь, и это очень опасная работа. Теперь вот новый род войск БПЛА[59].

– Наконец-то…

Хотелось спросить: почему раньше этого не сделали. Не хотелось вспоминать, как в не столь отдаленное время закрывались военные училища, готовившие специалистов по радиоэлектронной борьбе. И одним из них был Военный институт радиоэлектроники, где учились мои сыновья и в воспитательном отделе работала моя жена, которая занималась семьями военнослужащих.

– Вот ты с неба смотришь и должен дать точные координаты. Вот как…

Сергей:

– Сейчас, скажем так, все просто. На телефон устанавливается приложение. На участке фронта, на котором ты работаешь, каждый ставит себе какие-то пометки, и просто настраиваешься, чтобы была координатная сетка. Эта координатная сетка и передается. Ты визуально с неба смотришь, где есть техника противника, на карте ты находишь, скажем, эту дорогу, выбираешь упреждение, у меня это как-то получалось, и даешь команду на удар. У меня получалось, я с первого снаряда уничтожал. Кстати, видели видео, оно по всему миру разлетелось в 2022 году, где с коптера гранату в трубу закинули. Из блиндажа труба от печки стояла.

На видео от 12 декабря 2022 года в Интернете показано, как над трубой зависает граната, потом медленно подносится к горлышку трубы, туда заносится и сбрасывается. Раздается взрыв, из трубы вылетает дым.

Сергей:

– Вот это я… По всему миру разлетелось. Там многие говорили, что это они. Противник, что это его, «Вагнер», что его работа. А у меня на ноутбуке до сих пор это видео от начала и до конца.

– Класс!

Я не унимался:

– Вот воздушный бой. Самолет на самолет, кто кого. А беспилотники, если тоже драться начнут…

– А мы и не переставали. Когда в 2022 году я со своего коптера лично сбивал коптер противника. Ну, банально, я «лечу», у меня прикреплен снаряд ВОГ–17[60] снизу, и я замечаю в небе «птицу» противника. Я над ней зависаю и сбрасываю…

– Еще в 22-м году?

– Да, все это началось.

– Так что получается, мы были впереди планеты всей по беспилотникам?

– На самом деле нет, именно с хохлов это пошло. Первыми начали их использовать. Мы просто это подхватили и во многих моментах сделали лучше. К сожалению, даже сейчас толковых операторов крайне не хватает.

– Морпехи-артиллеристы, которые брали Мариуполь, тогда уже использовали беспилотники.

– Да-да… Как бы на том направлении у них не особо было, они сидели на заводе, домах, и неудобно запускать. А вот, допустим, тоже Сватово. Я работаю на этом направлении, у меня только беспилотники есть, потому что все остальные сбили, а у хохлов беспрерывно один прилетел, нас постращал, гранаты посбрасывал, за ним сразу другой прилетел. И так без остановки 24 на 7.

Я понял: часов на дни. Сплошь неделю.

– Хохлы свои дроны штамповали?

– Им Америка поставляла. Раньше ведь только гражданские дроны были, мавики. Им просто их закупали и отправляли и все. «Баба-яга» потом появилась. Это как FPV-дрон кустарного типа. Собиралась, и все.

– А вот ружья, сбивать дроны…

– Антидроновое ружье… Они и в мое время были, нам привозили. Я так дронов двадцать посадил вражеских.

– Постой, ты свой дрон пускаешь, как тебе другой сажать?

– Там, грубо говоря, на одной руке автомат, на другой пульт, чтобы управлять.

– Сажал… А он слушается?

– Ну, слушается. Но не все типы сажает. Но в тот момент что-то получалось, что-то из автомата сбивалось, что-то из пулемета.

– Представляешь состояние того хозяина, ты же воруешь у него…

– Ну да. Но в основном при посадке они как бы разбивались. Поэтому мы быстренько из них забирали батареи, карты памяти. Потому что некоторые уникумы у них карты памяти ставили, ставили запись и «летели», а потом просматриваешь, видишь те точки, с которых они взлетали. И там их потом ловишь.

– Разведданные, называется.

– Ну, да.

– А как твои ребята? Говоришь, «Морпех» Героя получил.

– За Авдеевку.

– Сейчас они под Курском.

– Воюют. Им там тяжело.

– Да, только и передавали: «птички», «птички»… И садят по всем без разбору… Может, сведешь меня с кем-нибудь…

– У меня под Курском не осталось никого из моих, все погибли…

– Как…

– Там все печально. За последнее время среди моих знакомых там легло 70 человек…

Беспилотник

Мы помолчали.

– А вот песни есть про летчиков, про танкистов, а какая-нибудь песня про беспилотников…

– Есть «Русский беспилотник» питерской группы «Ленинград».

Я слушал:

Божьим промыслом воюют, творят, живут повидавшие виды бойцы в борьбе за Донбасс и Новороссию.

15 января 2025 года

Сергей, позывной «Моряк», мне сказал:

– Есть медсестра, Кира, позывной «Архангел»… Вот о ком стоит написать…

Я понимал, что Сергей попросту не посоветует, и сразу согласился. Он прислал номер ее телефона, я позвонил, она попросила перенести разговор на вечер, когда придет с работы, и в семь вечера мы связались.

– Сама я из Башкирии. Родилась под Уфой. 60 километров от Уфы. Кушнаренковский район…

– А мои папа и мама из Магнитогорска, – с удивлением вырвалось у меня. – Рядом с Башкирией…

Кира:

– Почти земляки…

Разговор превратился в доверительную беседу.

– Как я понимаю, вы имели отношение к медицине…

– Да, я добровольно поехала за ленточку и там всему научилась… А так я училась в школе, поступила в колледж, пошла дальше по спорту. По триатлону[61], биатлону и велоспорту кандидат в мастера спорта. Есть дуатлон: это два вида бег и велик, а триатлон сначала бежите, потом на велосипеде и заканчиваете на лыжах. Три сразу.

Кира во главе колонны

– Как это, бежите по лету, а лыжи-то – зима…

– Да. Все идет сразу. Заходите в рубеж, переодеваетесь, бежим прямо по льду, по дороге, специально подготовленной, потом на велосипеде, на нем этап заканчиваем, переодеваемся, лыжные ботинки, палки и вперед на лыжах.

– А по расстоянию это сколько?

– Лыжи и велосипед по пять километров, и бег три километра.

– Три, пять и пять – получается 13 километров… А давно этот вид спорта появился?

– Но развиваться начал относительно недавно. Года с 2016-го началось развитие. Есть айронмен, там дистанции огромные бегут 42 километра кросса, плывут по 3,6 километра и на велосипеде 180 километров… Пошло от больших дистанций, и сократили до маленьких, и появился триатлон…

– Ничего себе маленькие…

С трудом представляя себе, как с таким справится человек[62].

– И соревнования проводятся где? – спросил.

– На уровне всероссийских, мировых даже есть.

– Айронмен вас не коснулся? Или там девочек нет…

– Нет, он есть, потому что там очень большие дистанции, и к этому надо очень готовиться.

– Там велосипед 180 километров…

– Это же от Воронежа до Липецка и назад… Нормально…

– Да, тяжело на самом деле… И бежать 42 километра…

– А есть девчонки, которые такое выдерживают…

– Есть…

Даже то, что девочка из башкирской провинции пошла по триатлону, меня приводило в восхищение.

– А можно было и дальше двигаться по спорту? – спросил.

– По факту да, движение было, но я отказалась от спортивной деятельности, от сборных, я решила, что буду заканчивать с ней, уехала в Москву, пыталась найти здесь работу, тут тоже свои трудности, и в какой-то момент решила, что поеду на Донбасс…

– А как в Москве…

– Тяжело зарабатывать в Москве для приезжего. Я же приехала без ничего и подрабатывала то официантом, то барменом. Ну, заработка не хватало, чтобы жить нормально. Тем более с детства интересовалась военной тематикой и когда услышала, что можно, нашла контакты и поехала в «Редут»[63].

Я немного вернулся к прошлому.

– Извините, а к медицине кто-нибудь из родных имел отношение?

– Мама у меня медик. Всю жизнь работала в процедурном кабинете, и я ходила к ней в кабинет и видела, как она внутривенно колет. С медикаментами была знакома с детства, поэтому мне было немножко полегче, когда приехала, знала, как колоть в вены, какие уколы можно делать, как смешивать…

– Вот мама, из глубинки под Уфой дочь в Москву отпустить.

– Я с детства занималась спортом и лет с 12–14 я дома редко бывала, постоянно по спорту бегала. На сборы, на соревнования. По спорту я вообще начала с баскетбола. Мама меня на гимнастику отдавала, потом я на легкую атлетику уходила. И потом пошла в спортивную школу по велоспорту, а там уже и многоборье. Биатлон, пулевая стрельба. Все было.

– Я вот смотрю на велосипедистов. Он крутит и крутит. Крутит и крутит. Какими качествами должен обладать велосипедист-спортсмен?

– Должна быть выносливость хорошая. Есть много спортсменов, у которых слабая выносливость и не могут двигаться по велоспорту. То есть все зависит от выносливости, от силы, веры в себя. Готовности преодолевать трудности.

– А в школе вас за ушко не дергали, что все спорту, а урокам…

– Ну, ругались. Был момент, когда у меня классный руководитель сгоряча сказала, что я ничего не добьюсь в спорте, бросай спорт, занимайся учебой…

– Вместо того, чтобы поддержать, – посетовал я.

– После этого я на летние каникулы уехала и с каникул вернулась уже кандидатом в мастера спорта.

Кира на дистанции

– Утерла нос училке… Все-таки, может, хотели тебя перетащить на свою сторону, может, биологом сделать…

– Хотели, – засмеялась Кира, – но не получилось. Я все-таки человек упертый. Если я чего-то хочу, я всегда своих целей добиваюсь.

– А что же ты в той же Уфе не пошла в медицинское училище? Они же чуть ли ни в каждом районе…

Кира:

– Я не хотела на самом деле в медицину уходить изначально. Мне это не нравилось. Потому что мама у меня в больнице работает, я всем этим жила с детства, и меня как-то не тянуло. Я думала, чем-то другим буду заниматься по жизни. Но когда поехала на СВО, увидела раненых солдат, увидела, чем там занимаемся, и меня захватило. Я начала изучать. Я к ребятам приходила тогда в министерство обороны, тогда работала в 5-й армии. Мы рядом жили, и я у них училась.

– Кира, извините, а вы с какого года рождения?

– С 2000-го…

– Как вы молоды, а сколько прошли… И вот Донбасс…

– До этого я там ни разу не была. Первый раз поехала, когда контракт подписала.

– Кто тебя уговорил туда поехать?

– Никто меня не уговаривал. У меня просто в голове возникла мысль, что я хочу. Что надо. Получается, начала звонить, искать. Вообще, я сначала узнала про «Вагнер». Я позвонила к ним, мне сказали, что девушек не берут. Тогда мы с подругой были знакомы, она из Тамбова. Она позвонила, ей сказали: нет. Ей прямо: категорически нет. Мне дали номер телефона госпиталя от «Вагнера». Меня хотели взять в госпиталь в «Вагнер». Помню, в Луганске у них был госпиталь, где-то там по России. Они сказали: подождать. Потом документы отправят и меня заберут. Но я уже вышла на «Редут». Сразу дозвонилась и на второй день была в Тамбове. Там много разных батальонов. «Ветераны» – один из них.

– А ты куда?

– Сначала я была в казачестве. Сразу подписала контракт. Батальон тактический казачий.

– А как, с тобой беседовали?

– Мы приехали с подругой, которая тоже со мной хотела, когда я звонила в «Вагнер», которые отказали. Мы с ней приехали. Поговорили с командиром. Командир ей отказал, а меня забрали.

– Почему отказал?

– Она девочка слабая.

– Физически?

– И физически, и боится всего.

Может, хотела себя на войне испытать.

Кира:

– Командир это сразу увидел. Ну, хочет и хочет, я как бы потом и взяла ее с собой второй раз (после попытки пойти в «Вагнер»).

– Хочет – не хочет, а вопрос: сможет – не сможет.

Кира:

– Да, он увидел… Я про нее еще расскажу, потому что потом была с ней на контракте.

– В общем, той отказали, тебе: да. А тебя как проверяли?

– Со мной побеседовали, поговорили, на что я готова. Что вообще, представляю ли я, куда пришла? Понимаю ли я это?

– А что значит «понимаю»?

Кира:

– Ну что как бы будет угроза жизни, понимаю ли я это, осознаю, что будет тяжело, будет сложно. Меня про это спрашивали.

– Ты: да, осознаю…

– Ну, я осознавала. Я понимала, куда еду. У меня не было проблем с этим. То есть я приехала, мы через неделю уже уехали на Донбасс. Нас уехало шестьдесят человек. Парни в основном. Девочек в нашем батальоне было всего шесть. Меня сначала назначили помощницей начальника штаба, но при этом мне давали еще стрельбу. Меня еще хотели снайпером сделать. Потому что стрельба у меня хорошая была, сказал командир. Командир лично проверял, как я стреляю.

– Ты же биатлоном занималась, можешь стоя стрелять.

– Я и стоя, и сидя, и лежа могу. Я не боялась отдачи, хотя первый раз стреляла из огнестрельного, но у меня все хорошо получилось.

– Все тесты-проверки прошла.

– Да.

– И вот вы поехали из Тамбова.

– Да, это было в октябре. Мы на КамАЗах по темноте заходили. Границу пересекли и ночью приехали. Останавливались по пути пообедать, потом доехали. Мы заселились в шахты, ну, в служебные помещения шахт.

– А как, вас переодели?

– Да, все выдали. Но у меня свое было частично, и все выдали. Три вещмешка дали с собой. Нас с парнями заселили по разным местам. Буквально неделю, полторы недели мы там пожили, привыкали. Прилеты были, но достаточно далеко, так скажем, от нас. Где-то километров пять, шесть, наверно. Непривычно было такое слышать, но нормально, не страшно было, так скажем… Вот первый раз, когда прилеты в трех-четырех километрах, мы немножко испугались. Но и то мальчики выбежали на улицу, а мы с девчонкой второй просто остались сидеть в кабинете и смотреть, что происходит. Такого сильного, чтобы убежать, не было. Испугаться. Мы так вздрогнули, не побежали. Поняли, что это не близко, и как бы ничего страшного.

– Ты поступила к казачье подразделение. Они что, все в кубанках?

Кира:

– Нет, просто, командир был казак. Из казачества. А все остальные обычные уже, кто-то из казачества, кто-то еще откуда-то. Но я так поняла, что ребята где-то служили вместе, очень много народу было, и они большой кучей к нам пришли.

– Наверно, уволенные, у кого до выслуги на пенсию не хватало.

– Ну мы там пожили. Командир у меня уехал и оставил за старшего…

– Двадцатидвухлетнюю девчонку…

– Что ж, и такое бывает… Принимать решения, зарплату выдавать, все вот это. Отвечать за уходы, кто покидает территорию, кто приходит, новеньких принимать, подготавливать их к контрактованию. Ну это дня четыре-пять, пока командир уезжал с замом командира в Россию, мне приходилось одной оставаться.

Кира

– Одним словом, командирша…

– У меня все хорошо было. Я делала журналы. Дала всем обязанности, у меня все было хорошо и гладко…

– Истории известно много командирш… – сказал я, а в голове пронеслись Жанна д'Арк, Мария Бочкарева – командовала женским батальном в Первую мировую, командир летного полка Марина Раскова в Великую Отечественную, командир артдивизиона Ольга Качура на Донбассе.

– Командир вернулся…

Кира:

– Мы с замом командира поехали зарплату выдавать. Поехали на передок, где группа была частично. Мы уехали туда, выдали зарплату наличкой. И там нужен был помощник, я там и осталась на передке.

– А сколько тогда платили?

– У всех по-разному. От 200 тысяч, от должности зависело.

– Я, когда вижу этих ребят (у меня рядом военный госпиталь и пункт отправки), удивляюсь, они пятитысячными расплачиваются… Сам бегал одному за сигаретами с пятитысячной в руках…

– Да…

– А где этот передок?

– На южно-донецком направлении, потом у нас забрали, не наша позиция. Мы тогда находились в Заветное Бажання, мы в Бажаннях сами стояли. А передок там 7 километров по дороге, три-четыре километра по прямой.

– Вы во второй линии стояли?

– Мы не стояли во второй линии. У нас ребята в окопах сидели, но они отказались, и мы были на огневой поддержке. Огневая у нас была, минометы были, и ребята, которые были готовы выехать, если штурм начнется с той стороны или наши пойдут наступать.

– Вы как резерв.

– Да. Но были близко. Если доехать, то минут двадцать.

– А что такое: ребята отказались. Ну, были «пятисотые».

Кира:

– «Пятисотых» было много. У всех было такое. Но ничего не поделаешь, люди не были готовы к такому. У нас добровольческое все-таки подразделение, и каждый сам принимал решение.

– И как у вас?

– У нас реально боялись. Первый раз ушло человек 30. Сколько у нас тогда было, не помню, наверно, около 200. Они подошли к командиру. Попросили и сказали, что не могут идти. И все. Их просто посадили на КамАЗ и отправили. Если красиво просят, то да, уходили. На тот момент как раз мобилизация была, поэтому сильно тогда еще не ругался никто.

– Вот ты осталась на передке. Кем?

– Я там помогала по информации. Связь министерства обороны (войсковой части. – Прим. авт.) с нашими. Передавали им информацию, нам от них. Ну как связист уже. Несколько дней. А потом меня перевели ближе. Мы тогда были, Великая Новоселовка недалеко от нас, Старомлиновка рядом и Заветное Бажання, мы там стояли. Вообще-то изначально я стояла в Старомлиновке, потом перевели в Бажання. Еще ближе.

– До передка далеко?

– Три с половиной по прямой. А по дороге километров 7. От Старомлиновки километров 10–12. И ребята батальона со мной в Бажаннях. Это еще 2022 год. Меня как раз перевели в медицинский персонал, и я уже работала вместе с министерством обороны.

– А почему перевели? Не хватало, что ли?

– У нас вообще не было медиков. У нас один медик был тогда. И девушка с ним с медицинским образованием, и в помощники меня. Нужны были люди. Меня же спрашивали, когда я только-только пришла, я сказала всем, что могу уколы делать, поэтому меня и отправили. У нас два дома, они рядом стояли. Наш медпункт и медпункт министерства обороны. И чем два медпункта, мы решили один медпункт сделать. Чтобы больше медработников было. У них 5–6 и нас двое, и мы больше могли людей принять.

– Там обстрелы…

– Изначально прилетов не было, они перелетали в Старомлиновку, где я была до этого, потому что здесь мы стояли на пригорке, на спуске, скажем так, с горки, и по нам было трудно попасть с той стороны.

– И как раненые…

– Там метров буквально 50 от дороги до дома. И ребят привозили, мы брали всегда носилки, ребят закидывали на носилки и несли сами. Водители помогали, все медики, мы все вместе работали. Не было такого, что девочки не носят. Мы таскали все, неважно, сто килограмм мужчина, больше. Всех брали и несли. Ходячих заводили в медпункт наш. У нас там, как гараж, был медпункт. Комнатки сделаны. И разделение «средние» и «тяжелые», кому требовался лежачий покой. И для «стоячих», кто сам мог передвигаться. Для «легких» было отдельное место, куда их принимали.

– Как тебе? Уколы, перевязки… Ты видела, как мама делала, тут перебарывать себя не пришлось…

– Нет, на самом деле. Я себе уколы всегда ставила сама, научилась. И не было чего-то бояться. Останавливаться. Я делала спокойно все.

– Перед тобой раненый: будет жить, не будет…

– Ну, слава богу. Раз мы приняли в один момент во время штурма больше 150 человек. Вот нас было семь медиков и приняли больше 150 за три дня. Из 7 медиков три постоянно уезжали на машинах вместе с ранеными. Они к нам приезжают, уезжают сразу. То есть мы работали вчетвером: один на «легких» и три на «тяжелых». Санитары, кто был свободен, приходили, помогали нам. То есть мы там все сами, замучились, можно сказать. Работали круглосуточно. То есть раненые поступают, неважно, мы спим – не спим. Если мало народу, помощь не требуется, то не будили. Мы там по три-четыре часа дежурили. И если приходило много людей и нужна была помощь, то будили. Всех будили, кто может. Кто побольше поспал. А когда мы в штурме были, буквально месяц прошел, там могли один, два человека в день быть, когда штурм начался, мы вообще не спали. У нас в 12 дня первые раненые пошли, и до часу ночи работали не останавливаясь и даже присесть не могли. Мы только заканчивали, у нас новая партия приходила. Нам поступало от трех человек до 20 человек за раз раненых. Там очень много привозили. И мы их сразу по степени тяжести и по состоянию делили.

– «Тяжелых» дальше отправляли?

– Мы абсолютно всех отправляли. Кто бы там ни был «тяжелый», палец у кого, неважно. Какие ранения не были, неважно. Потому что и контуженные приезжали, то речь, то голова.

– У вас как перевалочный пункт.

– Да.

– То есть не лечили.

– Мы на месте стабилизировали, обрабатывали, перевязывали и отправляли дальше. Здесь сохраняли жизнь и везли в Розовку, а из Розовки – в Донецк. В Розовке госпиталь военный, там операцию могли сделать, если что срочное, серьезное. Там уже квалифицированные врачи.

– Вот раненый на тебя смотрит, ты, может, последний свидетель его жизни… Не знает, будет жить или не будет…

– Да, были такие моменты… Многие плакали, многие номер диктовали и просили передать, что все хорошо. На связь выйти. То есть много чего было, на самом деле. Но, слава богу, «двухсотых» не было, которые бы прямо у нас… К нам кого привозили «трехсотых», у нас не умирали, мы всех живых доставляли в госпиталь.

– Мне про медсестру Галатову[64] рассказывали, когда та лечила противника, а у нее скребет: «Ты же мой враг, а я тебя…»

– Мы всех лечили без разбору… Пленных привозили, да. Редко, но были моменты. У нас нет разбору, мы лечим всех. Просто пленных забирают отдельно.

– И на ходу уколы делать…

– Кровоостанавливающие, обезболивающие, давление поднять – опустить, это все обязательное. У нас аптечка собиралась, это рюкзак. Он примерно четырнадцать килограмм весил у врача. Когда я выходила к ребятам на позиции, то брала этот рюкзак и на себе. Автомат, БК, рюкзак…

– А зачем рюкзак?

– Если там кто-то болеет и его нельзя эвакуировать. Или же сами отказываются, говорят: все нормально. Были моменты, нужно выехать, проверить состояние здоровья. Если там тяжелый, то забрать, если нормальный, все хорошо, то дать лекарство, чтобы пролечился. Просто лечение назначить. Это если санитара не было впереди. Если санитар был, то обычно выходил на связь, он объяснял, что ему нужно из препаратов, либо отправлял уже ко мне больных.

– И вот тебе нужно на передок…

– Беру автомат, аптечку, садимся в машину, нас довозят до «нуля», мы на «нуле» высаживаемся и бежим к окопам. Обычно бежим. Обычно заходим по «серой» и выходим по «серой». То есть, когда сумерки.

– Сейчас вообще кошмар, FPV-дроны, и не пробежишь по «открытке».

– Нет, пробежишь. Тяжело, но обычно по «серой». Самое лучшее, когда нехорошая погода и не страшно, это туман или дождь. Там вообще не страшно, там можно хоть пешком идти.

– Тебе триатлон в плюс пошел…

– Да… Но я сама по себе очень маленькая, мой вес сорок два килограмма в данный момент и рост метр пятьдесят восемь.

Кира в военной экипировке

– Дюймовочка!

– Но при этом я таскала мужиков на себе под 100 килограмм. Мы ребят носили на себе любых… Я на руку, на спину и за счет телосложения, просто правильно вес тела на себя, и несу… На меня очень удивлялись: такая маленькая, такая хрупкая, а носит… Но в основном одна не носишь. Это да, если надо вытащить его, отодвинуть немножко. Там да, там можно двадцать, тридцать, пятьдесят метров протащить…

– Про-та-щить…

– Это не тяжело на самом деле, это кажется, что тяжело. Но я работала с весами из-за спорта очень часто, и поэтому мне понятно, как правильно контролировать и распределить вес тела на себе.

– Ладно, ты спортивная, а более хрупкая девушка…

– Таких не пускали… Если не может, там им делать нечего. Это было все понятно изначально…

– То есть патриотом быть недостаточно… Нужно: сможешь, не сможешь.

– К этому нужно относиться очень серьезно. Если девушка не может, не готова…

– Дальше…

– Мы к «Ветеранам» уже присоединились. Мы вернулись, у нас был штурм большой, вот эти 150 человек приняли. Мы еще, как, жили там. Но нас уже снимать начали с того направления. И в тот момент я уехала. Мне почему-то захотелось уехать на «зеленую» зону на базу на ночь, забрать зимние вещи, приготовиться. И в этот момент наш дом просто сравняли с землей…

– О-ё-ёй… Медпункт…

– Да, я уехала буквально в 10 вечера, мне позвонили в 7 утра и сказали, что с двух часов ночи дом обстреляли, из вещей ничего не сохранилось, все «триста», кто там был.

– Наводка, наверно…

– Да, там часто такое. Они как раз Великую Новоселовку всю забрали, и там танчик выкатился и по нашему дому. Он на уклоне стоит. Они, видимо, давно знали, но возможности не было отработать. Мне звонит девочка, которая тоже работала там, но девочка только в «желтой» зоне в Заветных Бажаннях. И она мне звонит и говорит: «У нас вещей больше нету». Все в реалиях. Я: «Что с тобой?» Она: «Я – „триста“». Прямо спокойно тоже сказала.

– А что такое «желтая» зона?

– Их несколько зон. «Серая» – это между нами и той стороной. «Красная» – это где прямое столкновение с противником. Там, где уже пулевая стрельба идет. «Желтая»? Вообще есть два понятия «красной», «желтой», «зеленой» зон. Но у медицинского персонала «желтая» зона – чуть дальше, где только артиллерия достает. Она где-то километра два-три от передней линии. Там, где более-менее безопасно. А у пехоты, которая впереди стоит, «желтая» зона – это та, где они могут укрыться за камни там, за здание…

– И вот ты уехала, а твои вещи раздолбало, и что?

– Ничего. Доложила командиру, что произошло, кто «триста», какие у кого ранения, где они будут. Потом выделили деньги и всем купили новые вещи… И потом мы в Донецке были. Дальше нас направили на Авдеевку. Это январь – февраль 2023 года. Как раз, когда там штурма начинались активные.

– Мне Сергей Кожухов[65] показывал видео, как там шли наши на террикон…

– С ним мы там и познакомились… Мы на этих точках и работали.

– А как? Туда же не сунешься…

– Мы стояли тогда под мостом и принимали раненых. В тот момент в феврале я уже начала увольняться, но «Моряк» тогда поймал меня как раз, потому что медика не оставили на базе. Он мне сказал: «Надо раненых забирать». И мы с «Моряком» начали уже ездить, собирать раненых, лечить, отдавать в госпиталя. То есть официально я, можно сказать, не работала. Но я потому, знаю, согласилась помочь.

Позывной «Моряк»

– «Моряк» сам раненый, таскал раненых…

– Да. Вот вместе с ним вытаскивали всех. Он меня поймал на улице, я уже в отель собиралась.

– А у тебя же контракт…

– Я сама разорвала, потому что мне не понравилось немножко там, когда к «Ветеранам» присоединились. Командир батальона сменился, и я решила ехать домой. Командиры начали: девушки не должны быть на войне, что-то в этом роде. Нам непосильные задачи давали. Вот, к примеру, сказали: «Три дня, пересчитать весь склад». А медицины там на 400 человек минимум. Медикаменты и все-все. За три дня. Помещение 120 квадратов (квадратных метров), и все коробками заставлено. Все в этих коробках пересчитать поштучно, написать срок годности…

– Да, этих лекарств тьма…

– Да, но мы это успели! Мы справились, мы почти не спали. Но вот таких ситуаций очень много подобных было, что нам не давали работать. Девушкам там не место. Делали так, чтобы мы все уехали домой. Добровольно.

– А сколько вас девчонок оставалось?

– К тому времени уже некоторых отправили. И нас осталось только трое.

Какие чувства испытывали девушки-добровольцы, которых выпроваживали назад, мне трудно было передать.

– А что ты хотела рассказать про ту девушку, с которой в Тамбов приехала, а ее не взяли? – напомнил Кире.

– Там как, Серегу «Моряка» тогда отправила в госпиталь. Он по своему ранению туда, а я уже тоже закончила с контрактом, зарплату получила и тоже уехала. Я тогда захотела как раз в «Тигры», это тоже подразделение «Редута». Они работали в Бахмуте. И вот туда попала с этой девочкой, в апреле 2023-го, когда с Бахмута начали выходить «вагнера». «Тигры» заходили, а «вагнера» выходили.

– Меняли «Вагнер».

– Мы заменяли их.

– Я писал про одного вагнеровца, который брал Бахмут. Там тяжело было.

– Но они работали хорошо.

– А как ты в «Тигры» переходила?

– Я поехала домой и оттуда позвонила другому командиру.

– А он не стал придираться, почему ушла из «Ветеранов», что и как…

Кира:

– Да нет, там в этом нет проблем. С переходом никогда нет проблем. Выходит, в феврале я вернулась домой, и в апреле я зашла с этой девушкой. Командиру позвонила насчет нее, он не возражал: берешь и бери. У нее муж как раз работает в министерстве обороны на Херсонском направлении. Мы с ней зашли, в Луганске жили, чуть больше недели пробыли на базе, как раз курсы тактической медицины. И в сам Бахмут. Но мы там долго не пробыли и поехали дальше в Прасковеевку. Это поселок от Артемовска (Бахмута. – Прим. авт.) с правой стороны, на окраине Бахмута, так скажем. В первый день, когда мы приехали присмотреть домик, нас начали очень сильно обстреливать. Нас два с половиной часа 120-мм обстреливали. Еще 152-е были. Но их там мало прилетело, в основном 120-е летали. Прямо по дому в нас стреляли, то есть нас заметили и прямо по нам работали. Мы в подвале сидели. И девочка тогда очень испугалась. Она первый раз была в такой близи. Там километра два-три до передней зоны. И, получается, она там молиться начала, бояться, домой звонить, мужу позвонила, сказала, что вот, нас не выпускают. Нас тогда не выпускали на «зеленую» зону, ротироваться не давали, хотя сказали: едем только на неделю. И вот она испугалась очень сильно и мужу позвонила, сказала, что ее не выпустят, попросила его помочь, все остальное. И в итоге нас вместе вытащили оттуда, ее и меня. Ну командира только за нее просили, а он нас обеих убрал оттуда, отправил. И мне из-за нее пришлось расторгнуть контракт.

– Там бои были или только обстрел…

– Мы под обстрел попали, и она просто испугалась. Она сказала, что на «красной» зоне была. Очень сильно испугалась, она и меня подставила. Так с ней пришлось и уйти из подразделения. Дальше в мае 2023 года я в «Борз» попала. Это тоже подразделение «Редутовское». У них эмблема – «Красный волк».

Подразделение хорошее. Командир хороший. По медицинской части тогда главным был позывной «Скальпель». Это военный врач, он терапевт, травматолог. Я была начмедом 2-го батальона. Вот мы с ним вместе работали. Он меня поспрашивал, сказал, что я начмедом буду. Какое-то время он меня подержал фельдшером, а потом сделал начмедом 2-го батальона. Он был полностью начмедом, а я у батальона. А он у бригады. К тому времени это уже бригада была. Я уже сама обучала, мне много обязанностей дали вплоть до: мне надо было сделать кабинеты, я ходила на разведку с ребятами, смотрела, где поставить точку «нуля», как правильно работать, эвакуация раненых, все это ставили.

Мы сначала в Опытное заехали. Изначально мы тоже возле Прасковеевки стояли. Ну там рядышком поселок, уже не вспомню, как называется, мы почти в него не заходили. Тогда точки «нуля» у «Борза» не было, она была у всего «Редута» одна. И поэтому в тот момент мы сидели на «зеленой» зоне. Тогда подготовку молодежи устраивали. Потом уже зашли как раз в Опытное, под Клещеевкой это было. И на Клещеевке работали. Там уже было потяжелее, потому что мне надо было устроить полностью точку «нуля». Полностью подготовить курс тактической медицины для молодежи. У нас каждый день тренировки были с утра до вечера. Две тренировки по тактической медицине только, и мы работали по группам. И у нас были инструктора, каждый преподавал свое. Пулеметчики были, саперы, стрелки – пехота, медицина. Все что ребятам нужно, мы все проводили.

– На тебе медицина…

– Мое – тактическая медицина. «Красная», «зеленая», «желтая» зона.

– Ну и как… Ведь сколько мы знаем ребят гибнет: истек кровью…

– Ну всяких много пособий, но я свое писала на своем опыте. Я по своей теории занималась. То есть у меня ребята начинали с теории, с зоны, от чего вообще умирают, от каких ошибок. Мы искали вены на человеке. Собирать аптечку учились. Это все в теорию входило. Так что им объясняла по медикаментам. То есть из них делала младших санинструкторов, из каждого. Каждый мог оказать помощь себе, товарищу. Один одно запоминает, другой – другое. Поэтому в большой группе они друг другу помогают. И это было намного удобнее мне, а потом мы уже на практику пошли. Мы изучали, как переносить раненых, как эвакуировать, на тросе, без троса, на себе, лежа, ползком, сидя, стоя. Как можно самому отползти в случае чего. Прикрытие также, огневая поддержка. Мы все проходили. То есть определенный комплекс, который я подготавливала для ребят.

– Когда там, с какого по какое время?

– С мая по октябрь 2023 года… И вот как раз в октябре я закончила контракт и уехала домой. И все.

– Были трудные ситуации…

– Да сплошь… Когда мы приехали в Опытное, и в первый день очень много прилетало. Там поле за домом было. И двухэтажка была незащищенная. То есть нас могли спокойно достать. Находиться в таком количестве в одном доме достаточно опасно, и мы приняли решение найти дом в Бахмуте. У нас уехала группа. Нашла дом, и вот на следующий день, на второй день они поехали туда обустраивать. Мебель выносить, все лишнее, освобождать. И в этот момент их увидели и кассетами обложили ребят. А у нас ни медицины, ничего не готово было. Все по коробкам. По ящикам. Все друг на дружке, не знаем, где что лежит. И мне привозят тяжелораненого. У него осколок прошел через 8-е, 9-е ребро и вышел над тазобедренной костью. И осколки по ногам. У него за года два до этого был артериальный осколок, и нога у него в очень плохом состоянии. Плюс варикозное расширение вен очень сильное. И человек еще в возрасте. Ему 40 с лишним лет уже было. С проблемами, с давлением. А до Бахмута ехать от нас минут 20–30. То есть времени прошло. У них аптечек с собой практически нет. Там с собой чуть-чуть было медицины. Они с собой практически ничего не взяли, не подумали. Ему поставили диагноз: множественные осколочные в ноге. Вены. Что варикозное было, кровоточило.

– Как говорят, живого места не было…

Кира:

– Ему жгуты поставили, укол сделали и привезли ко мне. У меня ни медицины, ничего. Сразу как я увидела его, я вижу, он бледный, уже все. Давление примерно 70 на 50. Ну уже низкое. Уже все, при смерти. Я тогда взяла второго медика и одного помощника, чтобы погрузили в «таблетку». Ну, в «буханку». Мы положили, а у нас «буханка» даже не готова была. У нас там запаски, все лежало. То есть мы его в неготовую машину поставили на носилках, и во время дороги там участок еще необстреливаемый, неровный. А ехать до Первомайска нам где-то часа два. И у меня один рюкзак, где неизвестно, есть препараты или нету. И человек при смерти. Прямо полностью при смерти. И вот такая ситуация очень тяжелая. Мне пришлось колоть ему сразу и от кишечника, потому что я знала, что он поврежден осколками. Скорее всего, сквозное. Кровотечение сильное. Потом я ему давление мерила, постоянно контролировала давление, пульс. Я дексаметазон делала для поднятия давления… Сняли жгуты, чтобы перетянуть артериально. Но я артериальное не нашла, я просто взяла бинты, они кровеостанавливающие есть, ими перемотала. И пока он сидел, у него давление все падало и падало. Когда мерили, у него 70 на 50 и 60 на 40 стало. Уже все, прямо совсем. И я ему начала говорить, что сейчас сделаю укол, то есть я его поддерживала чисто морально. Что сделаю наркотический препарат… Наподобие морфина. Начала психологически давить, что ему сейчас станет хорошо, поддерживать. Ноги я ему облегчила, потому что ему очень тяжело из-за ног было. Потому что они болели, и плюс еще жгуты на них… Варикозное расширение – это страшно на самом деле. Они у него повздулись сильно, и это было очень опасно. И сделала укол. Мы еще внутривенно кололи ему во время езды, а там бездорожье. Мы едем, нас трясет. А по салону катаются запаски, мы их руками останавливали. Я ему внутривенно во время езды колола. Я ему катетер поставила во время езды и не останавливались. Не каждый медик так сможет…

– Катетер…

– Да, поставить катетер во время езды человеку, у которого низкое давление внутривенное, пропадать начало… Я ему раза с третьего попала кое-как и все, начала внутривенно вводить препарат. Потом дексаметазон… Минут через 10–15 после дексаметазона ему стало лучше на психологическом уровне. Человеку вовремя надо объяснить, что все будет хорошо. Что ему делают препарат, и если психологически он поверит в это, то организм начинает бороться, выдерживать. Чисто этот фактор, и я его в госпиталь сдала. Мы доехали, благо ему лучше стало, он разговаривать начал. Единственно, он пить хотел, но воду вообще нельзя давать. Его прямо сушило сильно. Когда повреждены внутренние органы, запрещено давать воду. Может разорваться и хуже стать. Кровотечение больше. То есть никакого напряжения нельзя. Ну, мы доехали, его сразу в операционную, его прооперировали. Врач сказал: «Вы все правильно сделали». Сказал, что если бы не сделали, уже «двести» бы доехал. Из-за внутренних органов всегда такое бывает. Если вовремя не среагировать, можно опоздать. И давление еще. Плюс я полностью: все записываем, передаем врачам, какие препараты вводили. Какое давление у него было, пульс. Чтобы врачи понимали, в каком состоянии раненый приехал. Его выписали через три недели, он быстро ожил. Он приехал и говорит, что врачи в Москве, когда его лечили, удивились, что быстро все зажило. Говорят, очень редко, когда с таким поражением внутренних органов так быстро выписывают. Обычно месяц-два лежат. А он за три недели уже выписался и приехал обратно.

– К вам?

– Да, он обратно вернулся, но он уже не работал, потому что внутренние органы – это уже не боевая готовность.

– Чем он занимался?

– Он сидел на охране, помогал с документами.

– Посильный труд, так скажем. Оружие почистить. Главное, чтобы не тяжело было.

– Наверно, вас, девчонок обнял.

– Я там одна была, второй был парень. Он приехал с Красного Креста, но у него мало было знаний. Он у меня учился, очень много у меня спрашивал. Мы вместе с парнем лечили его, пока ехали.

– Как встретились?

– Он позвонил: «Я приехал. Ты где?» Я вышла, он меня обнял. «Спасибо большое. Если бы не ты…»

– Архангел…

– Очень долго мне рассказывал про медиков. Как его там поддерживали. Очень благодарен был, что все так получилось.

– Таких минут у тебя…

– Много было. Был такой момент, когда в «Тиграх» была, две недели поработала с «вагнерами». Зэками. И пока я с ними работала, я их обучала также медицине. Как раз, когда я стала развивать свою инструкторскую деятельность. И мне очень помогли ребята с «вагнеров». Медик от «вагнеров» к нам приезжал, чтобы провести курс. Очень мне помогли, обучили. Я до сих пор с ним общаюсь, с этими ребятами из «Вагнера». Я очень благодарна им, потому что тогда они сильное продвижение мне дали по тактической подготовке. По медицине. Как правильно подстраивать тренировки под бойцов. Когда я тренировала ребят, как раз когда этого раненого сдала в Первомайск, я увидела одного из этих зэков. И он тоже благодарен. Много чему научила.

– У тебя на руках кто-нибудь уходил из жизни…

– Нет, слава Богу, такого не было. Мне очень повезло, что у меня ни одного «200» на моих глазах не было.

Кира прислала видео[66], на котором сидят три девушки, и та, которая в центре, говорит.

– Меня зовут Наталия, позывной «Валькирия». Я занимаюсь подготовкой бойцов по тактической медицине… И непосредственно при выходе на боевые задания я оказываю медицинскую помощь, занимаюсь эвакуацией раненых. Для того, чтобы наши раненые не стали из «трехсотых» «двухсотыми». Чтобы эти ребята по выздоровлении обратно возвращались в строй и продолжали делать то, что делаем мы… Основная задача – донести ребятам правильное отношение к стрессовой ситуации. Я обучаю тому, чтобы они знали, что делать в такой ситуации при выполнении боевых задач… Любая задача должна быть выполнена, потому что от нее может зависеть дальнейшая стратегия и тактика командования в той или иной ситуации при продвижении линии фронта, наступлении либо в оборонительных операциях. На одном патриотизме далеко не уедем. Человек должен быть подготовлен.

Я не хочу убивать. Это противоестественно, а вообще для женщины, потому что она созидатель, она рожает. Я не хочу убивать. Я хочу, чтобы бойцы которые идут и отстаивают интересы страны, они при всем этом оставались здоровыми, целыми, живыми, боеспособной единицей. Поэтому я должна до них донести достаточно массивный объем информации, который называется «курс тактической медицины»…

Сбоку сидела Кира в маске. Она бы рассказала не меньше своей однополчанки «Валькирии».

– Ты вот им как сестренка. Не та, которая будет в глаза братику улыбаться, а за его спиной предаст… А се-стрен-ка…

Кира:

– Наверно…

– А в личные отношения переходило?

Кира на занятиях

– У меня муж на СВО появился. Мы с ним как раз познакомились в «Ветеранах», пошли в «Тигры» вместе. Познакомилась как раз после штурма, я приехала, а они новенькие, у них тренировки проводила…

– Смотрели фильм «Весна на Заречной улице» про влюбившегося в училку паренька?

– Конечно… Мы просто общались там, потом уехали, познакомились с семьями друг друга, потом расписались с ним. Это было под Москвой, просто расписались, потому что времени не было, прямо перед контрактом за пару дней. И поехали как раз в «Тигры»… Но на гражданке у нас потом не сошлось…

Я вздохнул и сказал:

– Но ведь вы не одна такая на СВО…

– У меня девушка на первом контракте, позывной «Лу», Маша. Она из Улан-Уде. Она буряточка. У нас был мехвод, позывной «Камал». Вот они вместе познакомились там. После контракта она оказалась в положении, у нее сейчас дочка. Она сейчас к нему переехала, в Казани живут.

– Как здорово!

Кира:

– Вот она со мной медиком была на передке. Первом моем контракте. Дочурке почти годик…

– А их как жизнь свела?

– У нас же весна, осень, все болеют. И мы ходили по домам, и вот там жили ребята. Они нас подкармливали, вкусняшки приносили. И они заобщались близко.

– Как здорово! – опять вырвалось у меня.

– Он по контракту служит, приезжает в отпуск…

Меня всегда согревали мысли о семьях военных, которые зарождались на войне.

– Вы сказали, бойцы простыли… Они в окопе, что им делать?

Кира:

– Как минимум у них должны быть ноги в сухости. Мы им вторую обувь привозим. Стельки обогревающие обязательно. Не только стельки, но и грелки химические, чтобы они в тепле себя держали… Частая проблема, еще у них мокнут спальники. Мы меняем спальники обязательно на новые… Если сильно болеет, мы их забираем. Мы их увозим па ПВД (пункт временной дислокации) или на ППД (пункт постоянной дислокации), то есть в Донецк, в Луганск, в зависимости от того, где находимся, либо к себе, где медицинский пункт расположен, чтобы рядом медик находился. Если не сильно болеет, там укольчики, чай…

– Мне некоторые: нам-то и еду не могут принести из-за обстрела. Какой еще там медик…

Кира:

– Бывает… Когда я со «Скальпелем» работала, мы сами делали разведку, «летали» на дронах, смотрели все. Где домик будет. Сами обустраивали все. Эвакуации пути. У нас как минимум три пути эвакуации. То есть если один обкладывают, мы могли поехать по-другому.

– Даже дроны свои! Как своя «санавиация».

– Обязательно. У всех у медиков обязательно должен быть хоть один дрон в медицинской группе, чтобы разведать. Просто БПЛА, люди, которые занимаются этим, которые «летают», они порой бывают очень нужны. Они могут находиться на нескольких позициях и смотреть. Тем более если один БПЛА разведывает в одном месте территорию, другой в другом месте смотрит, где как эвакуация, где как подойти, то кто тоже должен помочь медикам увидеть все подходы?

– Мне капитан медслужбы Сергей[67] рассказывал, что раньше были медики в батальоне, на передовой, а сейчас нет, их отвели.

Кира:

– Потому что мало медиков остается. Это первая цель у противника. Один медик считается на 50 бойцов. И медиков начинают беречь, очень сильно причем. Меня командир только с руганью иногда отпускал вперед, выйти на позицию, полечить их, посмотреть. Почему я как можно сильнее тренировала ребят в «Борзе», потому что я боялась, что у меня возможности выехать не будет. Если один медик, то он обязан находиться на медпункте. Сильно раненый будет, он не может уйти.

Эмблема «Борза»

– Поэтому так накачивала на подготовке, чтобы не было: не так перевязали, не так жгут наложили…

– Поэтому они могли у меня в день раз 50 жгуты наложить минимум… Они у меня даже на время накладывали… Даже конкурс им устраивала, какие-то награды покупала, батончики там, привозила им. Что-нибудь интересненькое… Чтобы их увлечь…

– До автоматизма…

– Конечно…

– А ведь там от обстрелов сердце может разорваться, психика может поехать…

– Нужно морально подготавливаться. У нас готовка была. Они выходили на полигоны, они стреляли. Им устраивали приближенно к боевым действиям. Они делали гранаты, но безосколочные. Просто звук. И ребята были подготовленные. Если кто не выдерживал, то на тренировках. Даже во время подготовки у меня они всегда стреляли. То есть мы выходили на полигон хотя бы раз в две недели, и они у меня, можно сказать, перестреливались с пустотой. И я говорю: ранен. Ты в левую ногу. Ты – в правую. В руку. И они сами себя на месте перевязывали. Сами отползать учились. Так же в парах работали.

– Сколько умерло, не так перевязали, не так…

Кира:

– Первое место по смертности занимают кровотечения. Потому что неправильно натянут жгут или турникет. Я даже говорила: «Турникеты убирайте в аптечку». Разрешала использовать их только на товарищах. Турникет, он надевается как кольцо и рычажком затягивается. У одного рычажок, чтобы затянуть, надо крутить…

– У тебя огромный опыт… Какие требования к нашим девочкам, чтобы стать такой, как ты медсестрой?

– Честно говоря, девушкам там делать нечего, – Кира засмеялась.

– Я привык по милиции: «Девочки… Девочки…»

– Девочки – да. Но девочкам там делать нечего, потому что это очень много нервов, очень много стресса, не каждая выдержит. Вот таких, как я, это единицы. Если девушка не готова, то лучше не стоит ехать. Морально, физически очень тяжело. Девушки очень полезны в госпиталях. В госпиталях мало рук. Они и настроение поддерживают, потому что парни, когда видят девушек, они прямо радуются. У них душа горит.

– Тебе воспоминания приходят какие-нибудь с войны?

Кира:

– Бывают страшные. Бывает приятное. Иногда вспоминается, как ребята поддерживали меня. Некоторые до сих пор звонят: «Не хочешь к нам в подразделение? Нам нужен медик хороший». А иногда вспоминаю тех, кто погибли на поле боя. Плакать хочется. У нас был парнишка, когда в августе был штурм, 19 лет парнишке. Осколок в голову… У него и сыну-то был месяц…

– В добрых бы руках оказался сынок…

Кира:

– Жалко было. Он пять дней в коме пролежал в Луганске в госпитале… Не смогли его вытащить.

– А почему тебя назвали Кира?

– Вообще меня назвали Карина…

– Кариночка…

– Но я использую Кира. Короткое, для ребят…

«А для кого-то и Кариночка…»

– А кто тебе дал позывной «Архангел»?

– А я сама нашла…

Ангел ангелов…

– Вот, ты приехала из-за ленточки. Чем занята сейчас?

– С «Моряком» делаю беспилотники…

– Снова в борьбе, только здесь… В Москве…

Под конец я спросил:

– А тебе нравится какая-нибудь песня… Про медсестру…

– Нравится. Это в Великую Отечественную. Она сначала медсестрой, а потом взводом командовала. Евдокия Завалий[68]. Ее ребята наводили ужас на немцев, за что ее прозвали: «Фрау Черная Смерть».

Про Завалий нашел в новостях «ТВ-Звезда»[69]:

«На войну 16-летнюю Дусю Завалий провожала ее бабушка. В украинском селе Новый Буг она славилась тем, что лечила людей травами и предсказывала судьбу. „Сначала она не хотела меня отпускать, я ведь только за кофточкой домой забежала, а она все поняла сразу, крепко обняла, зашептала что-то и посмотрела в глаза: „Онучечка! Четыре раза будешь кровью стекать! Но тебя принесут белые гуси…“, потом перекрестила. Бабушка моя прожила на свете 114 лет“, – рассказывала ветеран войны. Часть, с которой Евдокия Завалий отправилась на войну…

Для того чтобы ее взяли на фронт, ей пришлось прибавить себе три года и сказать командиру полка, что ей 18. В полку она служила санитаркой… Во время переправы через Днепр у острова Хортица санитарка Завалий получила первое ранение – осколок снаряда угодил ей в живот. Из госпиталя Евдокия Николаевна попала в запасной полк, в котором и совершила свой первый героический поступок. Во время бомбежки она вытащила на плащ-палатке раненого офицера… Во время Будапештской наступательной операции взводу Евдокии Завалий было поручено взять штаб немецкого командования. Было решено идти по канализационному каналу, заполненному нечистотами. Так как там нечем было дышать, было выдано 18 кислородных подушек, которыми бойцы пользовались по очереди при движении по коллектору. Двое морских пехотинцев задохнулись и остались в подземелье навсегда. Выходить на поверхность стали на третьем канализационном люке. По счастливой случайности, он располагался прямо за немецким танком, и разведгруппа Завалий сумела уничтожить охрану – двух немцев с пулеметом. „Ворвались в бункер. Немцы, не ожидавшие этого, не оказали сопротивления. Самым ценным трофеем оказались оперативные карты. „Освоив“ бункер, мы начали из него стрельбу. На улице возникла невероятная паника… Не понимая, почему стреляют из их же бункера, фашистские вояки стали из автоматов бить друг друга. Беспорядочный огонь открыли танкисты“, – вспоминала потом отважная разведчица. На помощь группе Завалий вскоре подоспела рота морпехов».

Евдокия Завалий с морпехами

И вот песня «Фрау Черная Смерть»:

Как-то скромно прозвучало про медаль у Киры медаль «За отвагу»…

Во многом она походила на Евдокию, такая же от медицины, такая же помочь, спасти, такая же бесстрашная, волевая, дерзкая, сильная, которая так же рисковала жизнью и такие же преодолевала небывалые барьеры…

Поклонимся совсем еще молодой Кире…

При мысли, что такие есть девушки в нашей стране, спокойнее становится за ее будущее.

18 января 2024 года

Супруга майора артиллериста Виктора Ершова Ксения, о котором я писал в книге «Солдаты СВО. На фронте и в тылу», связала меня с раненым под Курском капитаном по имени Артур. Он лежал в госпитале, и я мог с ним поговорить.

Утром 16 января 2025 года мы списались, он оказался на процедурах, и в час дня, когда все процедуры закончились, начался наш разговор. Артур оказался родом из предгорий Дагестана, села Сиртич Табасаранского района. Отец у него всю жизнь учительствовал, мама работала акушеркой. У него две сестры, старшая и младшая, сам женат. Учился, переходил в техникум в Каспийске, год там проучился и бросил, вернулся и закончил среднюю школу с аттестатом, где все пятерки.

Село Сиртич

– Небось папа подсобил? – спросил я.

– Не-не, он сказал: «Хочешь быть человеком – учись…»

– Батя в твоей же школе преподавал?

– Да…

– Небось стыдно было батю подвести…

– Конечно…

– Вот и учился… С детства хотел кем-нибудь стать?

– Да, знаете, такого не было. Ну, думаю, куда поступлю, туда и поступлю.

– А ты где был, когда чеченцы Басаева пошли на Дагестан?

– В 1999-м?

– Да…

– У себя в ауле. Они не дошли до нас.

– Вот заканчиваешь школу…

– Времена такие, что не шибко жили. Чего там отец получал, мама получала. Поэтому знания позволяли, а возможностей поехать учиться не много. Но поступил в Ивановский государственный университет. В Дербенте был его филиал, на экономический факультет. Учился заочно, со свободным посещением.

– Если заочно учишься, в армию призывают.

– Те времена такие были, что в армию непросто было попасть в нашем регионе, потому что лимит там был ограничен. Даже желающие не попадали. Желающих было много, лимит, который выделяло минобороны, был маленький, поэтому не так быстро…

– Не попал в число счастливчиков… Вот ты учишься.

– Я параллельно учился и работал. Где-то рабочий. То на стройке, то грузчиком. Учился на платном, и нужно платить за учебу. Шесть лет отучился, в 2009-м окончил.

– Ты получил диплом и куда…

– Поехал в армию. Призвался, Табасаранский райвоенкомат.

– А выбор был, в какой род войск идти?

Артур:

– Да какой выбор, главное в армию попасть. Попадаю в Ленинградскую область. В Сосновом Бору полгода служил. В спецстрое. Я, когда приехали туда, только узнал. Нам старший команды майор Казаков, до сих пор помню его фамилию, я спрашиваю: «В какие войска?», он: «Инженерные». Думаю, ну, ладно, с минами буду работать. Приехал в часть, а там с лопатами все бегают.

– А сколько вас поехало?

– 7 человек. И мы попали в учебную роту. Там месяц, полтора. Нас привлекали на работы. Строили Ленинградскую атомную станцию в Сосновом Бору. Потом перевели в Питер, тоже спецстрой. Мы там уже строили Санкт-Петербургский городской суд. Вот это здание новое. Полгода там отслужил и все, дембель. Год отслужил, я же после вышки, и младшим сержантом уволился…

Дербент

– 2010 год…

– Да. Вернулся в родной аул. Все родня собралась, отметили возвращение. Приехал в декабре, 2011 год, пока работу искал, пока то, се. Только в 2012 году удалось устроиться в Каспийскую флотилию младшим сержантом на должность матроса. База в Каспийске. В ракетный дивизион. Контракт на три года.

– И как тебе море?

– Да я вырос на Каспии, он недалеко от меня. Километров десять. Море не чуждо для меня.

– Все равно, укачивало небось…

– Мы же береговой ракетный комплекс, не на корабле… Служил нормально. Отношения с командирами и сослуживцами замечательные. В феврале 2014-го перекинули в Севастополь.

– Участвовал в разоружении украинской армии в Крыму?

– Мы же ракетная часть. Мы американские корабли пасли. Там дослужился до сержанта, до старшего сержанта. В 2015 году мне от командира дивизиона предложили на курсы офицеров. В сентябре месяце я уехал в Михайловскую артиллерийскую академию. В Санкт-Петербург.

– Снова в Питер… Там сейчас майор Ершов[72] преподавателем. Он из черноморских морпехов.

– Знаю такого.

– Ты офицер?

– Да нет, старший сержант. Там четыре месяца курсы были, мне дали «лейтенанта» и направили в морскую пехоту в город Темрюк.

– Там с Ершовым и познакомился. Он там служил…

– Да, там.

– Как новое место?

– Сперва было тяжело. Потому что после сержанта офицером. Ну, пока вникал, но нормально. Когда с желанием служишь, все получается. Сержанты были толковые, офицеры помогали. Коллектив хороший.

Санкт-Петербургский городской суд

– Коллектив, в который попал, отличался от прежних?

– Отличался в том плане, что, когда на Кавказе служишь, там свои ребята. А тут как бы чужой регион, люди разные, менталитет разный. Привыкал, ну, нормально. Проблем с этим не было. Ершов помогал. Он тогда был командиром батареи, а я – отдельного гранатометного взвода. Все в одном батальоне. У меня АГС. Он капитан, я – лейтенант.

– В 2016 году был в Сирии. Наш батальон полностью. Я в Алеппо был, катался много по Сирии, развозил гуманитарную помощь. Сопровождал многих. Со своим взводом был в Алеппо. На Хмеймиме чуток – месяц, наверно. А так все катался по Сирии. В Хомсе был. А вот в Пальмире нет.

АГС–17

– Острые ситуации были?

– Конечно, бывало. Один раз выехали сопровождать артиллеристов под Алеппо, ну, одно отделение попало под обстрел. Но благо обошлось все, отбились. Раненых, погибших не было – укрытие хорошее было. Стали нас обстреливать. Стрелковый бой завязался, но там далековато – километр до них. Они не полезли…

– А было, что вас окружили?

– Такого не было… Бывало, выехали в сопровождении, неделю сидели на горе, спуститься уже не могли. Неделю сидели со своим взводом, но потом благополучно нас вывели оттуда.

– А лобовые столкновения…

– Нет, не было.

– А с Востриковым[73]…

– С ним в Сирии познакомился. Но в основном на совещаниях. Видно было, что человек со стержнем. Личный состав его слушался. Порядок он наводил. Серьезный.

– Выехали из Сирии.

– В конце 2016-го…

Артур:

– Попал и в Карабах. Там также был командиром отдельного взвода. Вместе с ротой закидывают меня по горам успокаивать. Они же на горных вершинах сидели. Между ними заходили, успокаивали. Армян, азербайджанцев. Месяц, полтора по горам лазил, потом спустился в коридор Лачинский и там стоял на посту. Обеспечили там проходимость, проезды, правопорядок.

– Какой по длине коридор?

– Ой, даже не знаю, где он начинается, где заканчивается. Это ущелье от Степанакерта вниз. Стычки были, но мы между ними заходили и успокаивали.

– Как успокаивали? Эти стреляют в этих, эти в этих, ты же не полезешь под пули.

– Когда мы подходили, то с флагами, со всем, чтобы видели.

– Вы на бронетехнике, не пешком же…

– Да. По высоким горам не так уж техника проходит, много приходилось пешком преодолевать, потому что снег – январь месяц, на машинах поднимались, но не везде машины ехали. Заходили, подходили, общались с ними, успокаивали.

– А если какой-нибудь провокатор выстрелит…

– Нет, не было такого. Мы там пробыли с ноября до апреля.

– Ты там побыл, армянскую жену не завел?

– Нет, – Артур засмеялся. – Я уже в 2015 году женился, когда в Сирии был.

– У тебя женушка из Сирии?

– Да нет, из Дагестана, – снова смеялся.

– А у меня у жены родня с Армении.

– Ну, Кавказ – это одна гора как бы.

– 2022 год пошел…

Артур:

– Все планово. Январь. На полигон выезд. Все как обычно, потом в феврале – строимся. Даже никто и не думал, что… Мы до последнего момента не знали, куда мы идем. Поступает команда. И пошли в сторону Мелитополя. В пригороде стояли. Блокирование, деблокирование. Без стычек, все спокойно. И пробыли до начала марта. В начале марта нас обратно вывели. Как я понял, готовили на Одессу, плавали, потом резко поменялось, и нас на Мариуполь где-то в середине марта. В 9-х, 10-х числах. Мы не долго были в Крыму после того, как нас вывели. Три-четыре дня…

– А Ершов с вами?

– Конечно. У него батарея НОНЫ, у меня отдельный гранатометный взвод. АГС–17.

– Ты его подчиненный?

– Нет, он и я подчиняемся напрямую комбату.

– Ты участвовал во взятии Мариуполя?

– Да, с моим батальоном.

– Кстати, а какой у тебя позывной?

– Пока был командиром гранатометного взвода – «Удар».

У меня невольно сжались пальцы в кулак.

– Скажи, а ты участвовал в операции, когда морпехи взяли дом в центре Мариуполя, а потом их вытаскивали?

– «Дом Павлова»? Нет-нет. Не участвовал.

– Артур, твое подразделение как работало в Мариуполе?

– Пехота шла вперед, когда они просили огня, я поддерживал их огнем. Мое подразделение находилось буквально метров 300–500 от них. Иногда бывало, что и вперед заходили вместе с пехотой. Но это в редких случаях. А так за пехотой двигались, когда пехота просила. Мы со своих гранатометов накрывали то место, где надо было поразить цель. Много гражданских вытаскивали по мере возможности. Кто свободный был, помогали людям едой-водой. На эвакуацию вывозили людей. Постоянная работа.

– В чем трудность боев была?

Артур:

– Было тяжело. Все новое, реальные боевые действия. На ходу учились. Маневры, передвижения, перемещения. Всему этому учились на ходу. В городских условиях легче было, потому что много строений. Это же не поле. Тяжело, конечно, место ночлежки. Потому что ночевали постоянно в городе. Холодно. Работа и в любой момент дня и ночи, могли дать команду на открытие огня. Поэтому постоянные дежурные возле орудий. Как бы так.

– Эффективность вашего оружия АГС.

– Обычно предназначен для поражения живой силы. Оно здание не разрушает, а чисто против пехоты. «Пламя» называется.

– Если стрелковый бой, то и ты на мушке у того же снайпера.

– Ну как бы да. Но снайпера по нам, слава богу, не работали. Потому что бой там настолько интенсивный. Прилеты были, но слава богу…

– Все знают, что автомат Калашникова – это классика. В истории оружия вошел. А АГС–17? Хорошее оружие?

– Да, хорошее. Но оно не маневренное, не штурмовое оружие. Оно тяжелое. Его надо устанавливать, чтобы им работать. Оно не штурмовое. Тело АГС–18 кило, станок – 12, это уже 30 килограммов. Полтора килограмма прицел его весит.

– Тащить придется…

Артур:

– Короб один 14 килограммов весит, снаряженный. Далеко не потащишь. Но в городе хорошо, там на машинах подвозили боеприпасы. А когда в полях работали, по три, про четыре километра мы на горбу таскали АГСы. Помимо этого, боеприпасы, очень тяжело. По три, по четыре километра.

– В атаку ходили на вас?

– Да, как бы спереди нас пехота прикрывала, до нас они не просачивались. Мы позади пехоты.

– Вот там местные жители. Вы прошли, освободили дом, а они в подвале просидели. Там такое пережили…

– Гражданские люди так относились. Ну не понимали, что от нас ждать. Но нормально, еду дадим. Воду дадим. Предлагали, потому что холодно было. Март месяц был. Погода противная. Начали люди выходить и с детьми. Вывозили их. Детей было много. Все были в подвалах. Большие подвалы. 40, 50, 60 человек.

– Дети, как замарашки.

– Да, в сырых подвалах. Тяжело им было, но держались, молодцы.

– А если в возрасте, лежачий, инвалид…

Артур:

– Женщина была 90-летняя. Сын за ней ухаживал, сыну 50 с чем-то лет. Тут бомбят, но они там живут, выживают. На кострах что-то там приготовят. Где-то что-то надыбают. Она нетранспортабельная была. На свой страх и риск на первом этаже жила. Ну, конечно, дом их разворотило, но живая осталась.

– Там по дому бах-бах… Каково ей?

– Как говорится, если не суждено человеку умереть…

– Получается, ее в подвал не спускали…

– Да-да-да…

– Хохлы в гражданскую одежду переодевались, удирали…

– Да, писали: «Люди. Дети». Перемещались по городу. Как бы так… А потом их закрыли на «Азовстали» и на Ильича.

– Ты в этом участвовал?

– Да, мы из Мариуполя ушли в мае месяце. Мы там были до последнего. Когда хохлов выводили с заводов, другие подразделения их принимали.

– У них были попытки прорыва?

– Когда были, то со всего по ним работали, и артиллерией, все по ним работало, поэтому шансов у них не было.

– А на «Азовстали» подземный город.

– Мы уже вышли, и нас направили на донецкое направление.

– Вот у тебя боец погиб…

Артур:

– В Мариуполе раненые, тяжелораненые. Слава богу погибших не было. Мои потом пошли погибшие.

– И когда ты увидел его, он умер…

– Знаете, конечно, тяжело. Но зацикливаться на этом времени не было. Времени не было, потому что дальше надо было работать.

– Мне один командир говорил, что он даже готовил к этому своих подчиненных.

– Конечно, когда я уже ротным стал, когда штурмовали, пехота ходила. Конечно, все знали, куда идут. Конечно, тяжело. Но зацикливаться на этом не стоит. Потому что работа не останавливается, надо было идти дальше-дальше. Дальше-дальше работать. Время погоревать будет на пенсии…

– Какие воспоминания оставил штурм Мариуполя?

Мариуполь после штурма

– Во-первых, это опыт реальных боевых действий. Первое время непонимание: где, что, как. На ходу учились. Да, конечно, разруха, голод, погибших много. Это через себя надо было все провести. Человек как бы ко всему привыкает.

– Но есть пределы и психики и сил… Не выдержит обстрел, выскочит, заорет… Ведь не железная психика…

Артур:

– Конечно, не железная. Но поддаваться эмоциям – считай, ты труп. Постоянно голову нужно держать трезвой. В здравом уме.

– Тебе приходилось, как говорят, приводить в чувства… По щекам…

Артур:

– Да, были и кто отказывались, конечно. После первых боев как бы не хотели. В чувства приводили людей, не только пощечиной… Разные методы, разные.

– Мы жили мирно, и тут пришлось на войну идти. Разные образы жизни.

– Взять Великую Отечественную, 41-й и 42-й годы, и отступали, и все было. В 43-м все перестроилось, и погнали… Не сразу ковалась победа… Так и теперь… Тяжело.

– С Мариуполя пошли на донецкое направление, а куда?

– На Новомихайловку. Там по лесополкам, штурмы. Нам не очень повезло. На второй день нас сильно потрепало. Наш батальон. Обстрел был. Все управление вывели из строя.

– Кто-то заложил…

– Спалили. И накрыли. Раненых много. Погибших один – начальник штаба. Раненых много. Комбат, все замы. Ершов ранение получил. Нас из офицеров оставалось совсем маленькое количество. И людей мало оставалось.

– В поле попали?

– В поле, в поле. Домов там не было.

– То есть вы не окопались.

– Да, не успели окопаться. Там выходить надо было от четырех до пяти километров пешком.

– Получилось, вышли, и вас сразу накрыли…

– Да.

– А «птички» были тогда?

– Да, уже пошли в оборот… Не в таких количествах, FPVшек не было, просто разведчики.

– И как в Новомихайловке, вот вы попали под обстрел…

– Там вытащили раненых. Отправили раненых.

– Мне жена Ершова говорила, что ты ее мужа спас…

– Таких моментов было тысячи, если все вспоминать… Его вытащили, он лежал в машине. Там всем помощь оказали, день такой был, что много раненых. Пока вытаскивали, всех начали развозить по госпиталям, и в машине лежал в «Урале» Васильич (Ершов. – Прим. авт.). Долгое время всем оказывали помощь. А его привезли и про него забыли. Я смотрю, он лежит. Я: «Васильич, ты?» Он: «Да». Еле разговаривал. Потом позвали медсестру, медбратьев, его вытащили, начали ему помощь оказывать. Просто забыли про него все… Первую помощь там оказали, и сразу на эвакуацию, потом в госпиталь.

– Вас после обстрела убрали?

– Нет, много там по деревням катались. Задачи выполняли в этих районах.

Артур продолжал:

– В начале августа (2023 год) нас вывели. Потом обратно загнали уже на правый берег Днепра. На Херсон. Там Чкалово. Безыменное. Наша бригада зашла, наш батальон. Были в Чкалово и штурмовали Безыменное.

– Сначала мы там удачно шли.

– Но людей-то меньше осталось. Подкрепления не было. Люди-то уходили, уходили. Погибшие, раненые, а притока людей не было. Тяжелое время было, конечно. Потом выводят батальон на доукомплектование. Загоняют потом нас в Энергодар. И из Энергодара нас кинули в Крынки. Там командира роты мне дали.

– Позывной изменился?

– Да, стал «Рокот». Капитана получил.

– Ты когда попал в Крынки?

– Мы выбивали их оттуда… В декабре (2023 года) зашли и только в июле (2024 года) вышли оттуда…

– Я писал про спецназовца, который погиб 4 сентября 2024 года на днепровских островах. Он рассказывал в дневниках про бои в Крынках… Так вот почему сдали Крынки? Там наш командир оказался предателем…

Артур:

– Да не оказался он предателем. Да просто халатное отношение, халтура. Да потом, когда вину понял командир взвода, что его участок, не контролировал он его, он просто сбежал на другой берег…

– Спрятался у хохлов.

– Конечно.

– На этот участок вышел десант хохлов… А почему не контролировал? Он забыл, что ли, про него?

– Да нет, халатное отношение. Никто же не думал, что хохлы перейдут реку. Никто там оборону не держал. Вот и все.

– А хохлы захватили.

– Да, конечно.

– Мы видели Крынки, дома стоят. А потом нет… Пишут, что противник мог там держаться благодаря подвалам…

Артур:

– Подвалы там добротные, кстати… Тяжело было. Рой «птичек» работал. Несмотря на это, от домика к домику. От подвала к подвалу, так и продвигались.

– И как там?

– У каждой роты свой участок. У моей роты свой. Там тяжело. И мы сильно пострадали. Они же в подвалах. У них «птички» контролировали, и когда пехота выходила, артиллерия работала, FPVшки работали. Мы старались использовать погоду. То туман, то еще что-то, вот так и продвигались. Там дачи есть и сами Крынки. И мы с дач выдвигались. Дачи были под нашими, а в самих Крынках сидел противник. И вот мы начали работать в декабре (2023). Ранение там получил.

– Как?

– Шли. Командир взвода на мину наступил, он погиб, я второй шел. Меня ранило. Ребята отправили. Полечился месяц в госпитале и обратно. В феврале обратно зашел туда же в Крынки.

– После ранения…

– Ну, а что делать, ребята там оставались.

– Я помню, министр обороны Шойгу объявил, что Крынки наши, а оказалось…

Артур:

– Мы тогда смеялись… Я помню, мы тогда штурмовали – февраль месяц.

Смешно было всем.

Ротный Артур:

– А дальше Авдеевка. Мы там три дня пробыли, и нас сразу перекинули на Курск.

– Там оказался после 6 августа[74]?

– Да… Мы штурмовали Борки. Мы приехали, нас высадили. И мы добирались до них по чуть-чуть, по чуть-чуть. По лесополкам. И потом мы взяли Борки. В 10-х числах августа начали продвигаться туда, в 15-х числах подошли туда.

– Хохлы держали лесополки?

– Они в населенном пункте были, а мы обходили через лесополки. Но меня 20 августа при подъезде к Боркам ранило. Взорвалась моя машина, и я оказался в госпитале. На мину наехали…

– На них же красные флажки не ставят.

– Да, жаль…

– А ты один ехал?

– С водителем. У него ожог, перелом. Легкое ранение. Он меня вытащил. У меня 50 процентов ожога тело. Горели же там. Сперва взрыв, выкинуло. Горел, пока в себя не пришел.

– На какой машине ехал?

– «Баги»…

– Да, это не «Урал», там от колес до кабины далеко…

– Когда двигались на Борки, какие столкновения с хохлами?

– Жесткие столкновения. Они грамотно воевали. Они заходили и сидели до самого до последнего.

– А что значит «сидели до последнего»?

– Ну, у них заднего не было. Если они сидят в какой-то точке, то они не отходят. А мы шли, шли вперед, не обращая внимания. Штурмовики работали, группа эвакуации работала по своей линии. Организованно шли.

– Мне спецназовцы рассказывали, как устраивали засады на дороге Суджа – Коренево.

– Там тяжело…

– Где твои ребята сейчас?

– Там же, продвигаются, продвигаются. Плехово они освободили, дальше Гуево.

– Прямо вдоль границы идут, отрезают. Там опасный участок, им в тыл могут ударить.

– Да… Сейчас по всему фронту на 1000 километров нигде не спокойно. Везде работают артиллерия, FPVшки…

Мы переживали за наших бойцов.

– Вот ты с самого начала на войне… Как она изменилась?

– Конечно. Как программное обеспечение телефона, обновление идет. Потому что интенсивность «птичек», разновидность «птичек», тактика людей постоянно обновляется. Потому что тяжело выбить противника. Заносили туда мины, тротил закидывали, чтобы выкуривать, FPVшки. Да уже на мотоциклах штурмовали. Разве в первые дни мы думали, что на мотоциклах станем штурмовать? Все бы смеялись. А сейчас на мотоциклах штурмуют люди. Конечно, поменялась война.

– Я вообще обалдел, когда увидел мотоциклистов. На мотоциклах они, как милиционеры, могут в любое место добраться.

– Они помогают преодолевать полтора, два километра. По «открытке», с экипировкой. Тут молодцы, как бы резко доехал – и шансов побольше, и не устаешь.

– Ты как командир… Ведь не один, за других отвечаешь. Это же не спишь, не ешь.

– Да, практически. В сутки два, три часа, все на ходу. Там о себе думать или о своих чувствах времени нет практически. Там штурмовать надо, раненых вытаскивать, кому-то боеприпасы доставлять. Там где-то окопаться надо, там где-то что-то кому-то помочь. Вот постоянная информация, постоянно на связи.

– Понятно, вы, морпехи, более тренированные. Но есть понятие «усталость»… Ни взять ни дать…

– Вот знаете, кому пожаловаться, матросу? Что он скажет? Ты не можешь ему показать слабость. Подчиненному не можешь показать. Ты семье не можешь сказать. Хоть на лице все написано, все нарисовано, но жаловаться…

– А бывает, тебе в лицо: «Командир, ты тут не прав».

– Ну если не прав, то давайте, как надо. Потому что любая задача, которая планировалась, а не то, что: «Я вам сказал, и идите, делайте». Там советуешься с командирами взводов. Непосредственно со штурмовиками, которые тебе в глаза смотрят. Конечно, ты советуешься. И то решение, которое правильно, значит, так и делает. Такого нету: «Я сказал, иди делай».

– А если старший командир, я не буду вспоминать «мясные» штурмы.

– Были, которые не шли, были, которые шли. И отказники были. Это жизнь, и всякое бывает – и герои, и трусы, и предатели.

– У меня рота милиции была в подчинении, голова шла кругом от 50 человек…

– А у меня 157…

– У каждого помимо обязанностей, папка, мамка, жена, ребенок, болячки, машина поломалась, и дома крышу перекрыть…

– Да-да…

– И что, тебе удавалось разруливать ситуации? Ты же между молотом и наковальней. Как ты…

– Нужно говорить правду. Говоришь: время тяжелое. Штурмовик? Значит, нужно штурмовать. Ну да, можешь погибнуть. Можешь инвалидом стать. Это же реальность. А если говорить не то, все равно они увидят правду.

– А личный пример. Конечно, спорный вопрос, что командир не должен, как бы это мягко сказать, высовываться.

Артур:

– Тут можно двояко рассуждать. Вот сейчас ситуация такая, что люди постоянно приходят, и командир может своего подчиненного даже не увидеть. Чисто по радиостанции через своих командиров отделений общается. Какой он пример покажет? В мирное время понятно, когда построение, командир вышел – чистый, аккуратный, опрятный, постоянно трезвый. Вот здесь личный пример. А на войне, ну какой личный пример. Ну пойдешь ты штурмовать, убьют тебя или ранят, и рота без командования.

– Хуже роте сделаешь.

– Мы же там не шибко далеко сидели от матросов. Метров двести от пехоты. Потому что организм большой, надо и тем, и тем. И артиллерия, авиация, пехота. Эвакуация, доставка боеприпасов. Когда там? Нужно постоянно думать, обеспечивать, организовывать. Ободрять, управлять. Там «птички». Какой личный пример. Каждый когда на совесть делает свою работу – это и есть личный пример.

– Именно…

– Матросу вообще по барабану. Да, быть алкоголиком – этого не должно быть. Какой матрос, такого будет слушать.

– Сейчас отказников стали привлекать, а раньше этого не было.

– Я не знаю, что кого-то посадили. Я ни одного примера не знаю…

– Это у вас – у морпехов.

– Да я знаю, человек из отпуска не вернулся – сажают…

– Вы же элита нашей армии…

Капитан Артур:

– Сейчас, понимаете, большой поток людей. Человек пришел добровольно, всю жизнь работал, там, трактористом или таксистом. Какой он морпех. Он в армии даже не служил. Дали ему автомат, обучили его, как стрелять, и получай морпеха. Что он знает о морской пехоте? Да ничего…

– Тебе письма пишут, шлют эсэмэски…

– Из роты?

– И из роты…

– Конечно, пишут. Но там единицы остались из старой гвардии. Но тяжело. Там постоянный поток людей, поэтому…

– За Курск недавно Героев давали…

– Ну, комбат наш Героя получил… Но я не хочу о нем…

– Доченька? Ей сколько, три годика?

– У меня три дочки. Третья родилась, когда я в Мариуполе работал, – засмеялся. – Они дети войны у меня. Одна, когда был в Сирии, родилась. Другая – когда в Мариуполе… Когда есть связь, разговариваем… Старшей 8 лет, младшей два года.

– Выходит, уже в школу пошла… И папанька ей задачки будет помогать решать…

Мы смеялись.

– Пошла в твою школу, где твой отец учителем?

– Он уже не работает, тяжело болен. Мама сейчас ухаживает за отцом и за детьми моими, потому что жена со мной в госпитале.

– Какая жена у тебя молодец!

– Она каждый месяц со мной.

– Как жена у Виктора Ершова, к нему в госпиталь приехала и не отходила от него… Он еще был без сознания…

– Я в госпитале с августа. Три месяца в реанимации был. Здесь, в госпитале Вишневского.

Вот жены офицеров!

Аул в Табасаранском районе

Заканчивая рассказ, Артур:

– Я не сторонник этого всего. Я хочу забыть…

А я и мои коллеги стараются как можно больше задокументировать годы войны, которые забывать нельзя.

20 января 2025 года

Меня связали с бойцом, участником спецоперации. Сейчас он, как и я, жил в Воронеже.

– Мне сказали, тебя зовут Георгий. А по отчеству?

– Георгий Васильевич.

– Мне это имя и отчество дороги, у нашей семьи был друг по Крыму, когда там в Таврическом военном округе служил мой папа. И фамилия у тебя?

– У меня как получается, отец молдаван, а мама украинка. Я сам рожден в Одессе. В 1992 году мы в Россию приехали в Рамонский район как переселенцы.

– А родился когда?

– В 1983-м. В пригороде Одессы, от города шесть километров.

– И как тебе та Одесса… Я там бывал…

– Вы знаете, я долго не мог сорваться. Я все-таки сорвался в Крым. Видя дома из камней, запах этот, пыль сольная, внутри все перевернуло.

Мне тоже вспомнились именно пыль и соль в Одессе, в Гурзуфе, в Евпатории, в Феодосии – где бывал.

Георгий:

– Я всегда считал, что Одесса – это тоже Россия. Я всегда русским себя считал. Я не из тех, вот допустим, как у нас есть азиаты, я действительно и по крови всегда считал, что я русский…

Георгий Бырдан: «Я русский»

– А почему? Отец молдаванин, мама украинка…

– Отец, знаете, милиционером был, но я его знать не знаю и знать не хочу. Он как вывез нас в детстве с братом и мамой и бросил на вокзале. Сказал: «Я сейчас за мороженым схожу», и по сей день «за мороженым ходит». Потом он пытался связаться, но нет… Я в Одессе прожил до четвертого класса. Я третий закончил и должен был в четвертый пойти в России, а здесь меня оставили на второй год. Мы даже не на летних каникулах, а в промежутке третьего класса переехали.

– А в Одессе ты учился в какой школе?

– Русской, и общение было по-русски. И там учили, и украинская книга была, и русская книга. И английский язык. У нас видите, поселок был, там одни были молдаване. Получилось, что я как бы между молдаванами застрял и украинцами. Потом начали в Россию приезжать в гости, тетка сюда замуж вышла. Она в Рамонь ездила на заработки, там полола свеклу, они тут встретились, поженились, и мы начали в гости приезжать. А у нас отец – отчим – был бандер.

– После милиционера, который вас оставил…

– Да. И мама родила сестру. Но он (бандер) часто поднимал руку.

– На твою маму?

– Да он и на нас, лупяжил. Я в больнице лежал. Вот, к примеру, из жизненной истории. Получилось, надо в школу идти, а это пять километров. И, получилось, мы с мамой вышли, и я приболел, начал кашлять, сопливить, и мама по дороге вернула меня домой. Сказала: «Иди, отлежись. А я мимо школы пойду, зайду, учительницу предупрежу, что ты заболел». Я пришел домой, а он на столе закусочку накрывал, видимо, друга ждал выпить. Он: «Ты чего вернулся?» «Мама послала домой, приболел», – говорю. А он кочергой в печке ковырялся, угли поправлял. Он говорит: «Вы ленивые, вы ничего не хотите делать», и этой кочергой мне по уху…

– А почему ты его «бандером»?

– Я вам скажу. У украинского человека, допустим, когда мы еще маленькие были и приезжали сюда просто в гости к тете, то мы уже были для некоторых… У нас песочницы были разные. То есть украинцы обычные и вот эти бандеровцы, которые поближе к Европе, и – мы. Уже с песочницы это было. Помните, Польша, Латвия и Украина. И вот эти выблюдки, вот я у тетки в России побыл две-три недели в гостях, назад приехал, я уже для них был «москаль».

– У меня жена-киевлянка… За то, что сдавала экзамен в институте на русском, выше тройки ей не светило…

– Видите, как, я там «москалем» был, а здесь в школе (в Рамони) – «гуцул».

– И как вы уехали из Одессы?

– Тетка говорит матери: «Бери своих детей и приезжай сюда. У отчима везде родственники, они тебя достанут…»

– Это не об отце…

– Да. А он сейчас пытается с нами, – говорил, волнуясь, – приглашал обратно. Я первый раз был женатый, а он – денежный, и я как-то жене рассказал про него, а мы по квартирам жили, жена как раз родила, тяжело было, и я, конечно, все это тянул. И она без моего ведома написала ему письмо, чтобы он как-то помог денежкой. А я не знал это все, а она написала ему мой номер телефона, и он звонит: «Я тебе помогу». Но там всякое. И что знает этот Воронеж, он там служил, начал Воронеж мне обгаживать, что город плохой, люди плохие, и давай туда, там и с работой устроит, и с жильем, но чтобы я забрал брата и приехал к нему.

– А сам вас бросил на автовокзале… – вспомнил слова Георгия.

– Да, меня, брата и маму. А мама интернатовская была и никому не нужна. Ее никто, кроме сестер, не мог поддержать.

– И куда же вы делись в той патовой ситуации, когда «за мороженым» свалил?

– Поехали, у подруги пожили. Подруга мамина замужем была, и мы долго не смогли. Мама устроилась работать в детский сад. Днем мы были в детском саду, а ночью в подвале жили. Я помню одну из картинок, когда есть окошко в полуподвале, я наблюдал, мама бегала за собакой. А раньше, помните, хлеб не плесневел, а черствел. Она бегала у этой собаки отбирала хлеб, чтобы нас прокормить… Было тяжко…

– И вот по подвалам, а потом выкарабкались?

Георгий Бырдан:

– А потом у мамы еще одна сестра старшая была, тоже замужем, но все-таки у нее частный дом, и она нас приютила. Приютила, а мама работала, ну тут с этим бандером она и познакомилась.

Жизнь складывалась трудно.

– Вот, в Рамонь…

Бырдан:

– Мы приехали в Рамонь, нам в селе Сомово рядом с Землянском председательша халупу дала. Мама работала на трех работах: дояркой, свеклу полола, и в столовой, и сторожем. Ну, сторожили мы с братом потихоньку. Ну, и коров доил. Как про меня печатали в рамонской газете – молодой дояр.

Георгий с мамой и сестрой

– На таких, как твоя мама, держится земля… – вырвалось у меня. – Здесь в школу.

– Да, я ведь как бы в третьем классе, и должен пойти в четвертый. А мне учительница, помню, дала задание с дробями: «Давайте решать, его сразу в пятый, потому что четвертого у нас нету, или в третьем оставим?» Ну я не справился, и получилось так, что я как бы остался на второй год, пошел в третий класс. Потом русская школа все равно мне тяжело далась. Я перешел в пятый, но она тяжело давалась.

– Почему?

– Знаете, школьное отношение, не было ни тяги, ни желания. Меня воспринимали как «гуцула». Ну это как сейчас, извините за выражение, «чурка». И через раз были и «чурка», и «гуцул», и все на свете.

– Только недоумки на такое способны…

Георгий:

– Бывали такие моменты… Вот когда СВО началось у нас поздравление в сельском клубе и поздравление матерей. И многие родители детей, с кем соперничали, дрались, они нас «гуцулами» называли, – сидят. И меня подмывало выйти на сцену и сказать: «Я вот гуцул, у нас на СВО таджик пошел, и другие из Краснодара приехали, они пошли воевать. А вы, коренные, то, что вы нас гнали: „Чего вы сюда приехали, вы гуцулы, вы чурки, а вы почему не пошли воевать?“»

Мне неприятно было слушать такое в адрес воронежцев, но возразить не мог. И как бы в свое оправдание сказал:

– Я в книжке писал про бойца по фамилии Дерменжи[75], он даже не гуцул, а гагауз! А пошел воевать… – произнес и снова вернулся к учебе: – И как со школой дальше. Надо же образование получать.

– Ну, у меня его и не было. Мама же тянула еще брата с сестрой. Братишка младше на два года, и сестра… Мама тянула, и я в школу не всегда мог идти, потому что выходил коров доить. И я запустил учебу и ничего не смог сделать. И с седьмого класса я ушел. Потом, получилось, устроился на работу – мы в сеялки засыпали посевы. Благодаря нашей хорошей председательше Зинаиде Ивановне, она нам жилье дала. Пусть старенькое дала, но было где жить. Мы, когда работали, наши мужики-трактористы любили хряпнуть по сто грамм.

– Я сам помощником комбайнера был и бегал в село ему за самогонкой.

– Вот, они на обочине выпивают, а нам, молодым, покататься, и они нам давали трактора, и мы гоняли, сеяли. И в один момент приехала председательша, увидела и говорит: «Вот этих ребят в Рамонь в УПК (Учебно-производственный комбинат) на сдачу прав». Мы отучились… А тут как, я рано начал с девочкой кружиться. Когда она забеременела, председательша и мне дала отдельно дом. Конечно, в данный момент мы воюем, ругаемся, не дают приватизировать. Пять раз начинали, сколько времени и денег ушло, а сейчас я эсвэошник, может, поможет. Дом сыпется, а я не могу в него вкладываться, потому что он еще не мой, меня может завтра выгонят оттуда.

– Вот ты отучился в УПК…

– Получил права, устроился на тракторочек Т–40. Особо не доверяли, но кормил скот, косил, потом помощником на комбайне поработал. Но девушка моя была из Воронежа и перетащила меня в город. Мне уже года двадцать два было. У ее родителей жили, потом на съемную переходили.

– Постой, а тебя не зацепила армия?

Георгий:

– Да, было с армией. В 2000-м или в 2001-м был набор (видимо, призыв на срочную), у меня ребеночек, ну стал немного косить…

– Во как у тебя: на срочку не захотел, а ведь потом на войну поехал!

– Ну да. Так вот, тогда откосил…

Наличия одного ребенка было недостаточно.

Георгий:

– Меня сначала в Орловку положили. Там психушка. Мне поставили категорию, по-моему, «д».

– Я сам побывал в психбольнице, когда учился в Москве в училище, был стресс, и лежал там, в себя приходил. Кстати, там периодически лежал Владимир Высоцкий, и тогда отделение забивало битком от желавших его послушать… А потом, служа в милиции, я уже был куратором отделения милиции, которое охраняло Орловку. Там же и подследственные были.

– Выходит, знаете, что это такое… А там как, когда привели в палату, у них там «прописка», как в тюрьме. Я пришел, меня врачиха завела в палату, сказала: «Ребята, новенький, принимайте». Дали мне кровать в углу, а там на этой кровати висели пакеты мусорные. Как называют, «чмыренное» место. И получилось так, что я положил сумки и пошел, спросил: «Ребят, где здесь можно покурить?» Взял сигареты, пошел в туалет, покурил. Возвращаюсь, на кровати у меня лежат две футболки грязные. Я: «Ребят, чьи футболки?» А там старший был цыган, он и выглядел, как мужик здоровый. Ну, он говорит: «Это тебе». Я говорю: «Спасибо, мне мама дома положила». Он: «Нет, ты не понял. Это тебе, чтобы ты постирал». Я взял эти две футболки, положил на плечо, пошел там, где душевая. Ну взял и бросил их в унитаз. Ну и сел на подоконник, опять закурил. Там вроде как медбратья есть, если что, разнимут. Я посчитал плюсы-минусы. Сел на подоконник, закурил сигарету, они заходят. Зашли втроем. «Ну че, постирал?» Я: «Да, вон замочил, заквасил». Они смотрят, они в унитазе. Ну и, получается, мне цыган в морду дал, я упал под батарею. Вскакиваю, стул схватил, стулом его ударил. Ну и они начали пинать меня, я – ходу, догнали… Я ждал-ждал, что разнимут, так и не разняли. Хороших получил люлей. Потом под конец все-таки пришли, все-таки разняли. Цыган сказал: «Ночью поговорим». Я как-то немножко испугался, на обеде вилку в рукав себе спрятал. Думаю: «Если что, буду отбиваться…» В итоге получилось так, что я лег в одежде, слышу, отбой был. Он подходит: «Пойдем покурим». Я смотрю, он один. Думаю: «Один, еще попробую выползти». Вилку оставил под подушкой, пошел с ним покурить. Он: «Ты пацан нормальный, ты молодец, все хорошо. Показал себя хорошо». Ночью ребят разбудил, заставил кровать перезаправить мне на нормальную. Постелили мне как бы на почетное место рядом с ним. Получил там уважение.

– «Прописался…» У меня такой прописки не было…

– Так вот, когда он ушел, меня оставил старшим.

– А что ты как старший обязан?

– Обязанности такие, у них же понятия тюремные. У новичков собрать весь чай, заставить кого-то из своей палаты – у нас там был большой коридор и все по очереди его чистили. И были еще в соседних палатах ребята, которые получили военную форму, а присягу еще не приняли, но они пытались нас, «духов» и «запахов», как они нас называли, подмять под себя, чтобы мы шестерили. Но я должен был как бы смотреть за своими ребятами. Но получилась там такая история: попал к ним в палату к воякам мальчик, ну, действительно видно, он отсталый. Умственная отсталость. И очень сильная. А у него никого не было, кроме бабушки. Бабушка к нему приходила. Мне его жалко стало, они его то пинали, постоянно заставляли мыть полы. Я настроил всех ребят: «Давайте разбираться с вояками. Слишком борзеть начали». Там кипиш получился, что наша палата на них, ну, дали им люлей, объяснили, что они еще никакие не военнослужащие, никакие они не мужчины…

– Вот именно, не мужчины…

Георгий:

– Потом было такое, что некоторые придурки могли прикрикнуть. Там на втором этаже были ребята, которые под судом…

– Понятно, им стационарную психушку проводили.

– Да, и в их адрес могли крикнуть плохие слова «п… сы», «пошли на х…», а у них это же очень плохое слово. И эти типы могли нарваться. А мы на улицу выходили во дворик погулять там. А все это сеткой огорожено. И они с этим типом могли стакануться. И мы затыкали этим крикунам рот, потому что мы не хотели проблем от судимых ребят, потому что им терять нечего, а мы хотели пожить…

– А как ты смог попасть в Орловку? Это тоже непросто.

– Мама, когда дружила с нашей председательшей, они вместе как-то, бывало, даже на праздник вместе попадали. Мама не терялась и знакомилась с женщинами, которые более-менее вес имели, потому что мне гражданство не хотели давать. Ко мне, допустим, приходили, проверяли, а у меня ни гражданства, ни паспорта не было. А повестки приходили. Я приходил в военкомат, ругался: «Ребята, как так, в армию меня хотите забрать, а вот у меня ничего…» Мама ходила в паспортный стол, поросят резала, таскала, пыталась, чтобы сделали гражданство. Денег ведь не было. Кто-то обещал, кто-то обманывал, кто-то кидал, и все равно мама вышла на какую-то знакомую, знакомая отправила нас туда, а там нас встретили. И она села, со мной поговорила, я объяснил, что у меня младший брат здесь, у меня девушка здесь беременная. И если бы была действительно серьезная ситуация, я не спорю, я пошел бы в армию, так же как положено. Я говорю, почему мажор[76] может, который при деньгах, откупиться и остаться, причем от него здесь толку нету, а я здесь семье помогаю…

– Крутишься…

Понимал паренька, которому надо было и матери помочь, и жене с ребенком, и брату, и вовсе не осуждал Георгия.

– Сколько отлежал в психушке?

– Месяц…

– И дальше.

– Мне поставили «не годен», и дальше жил своей обычной жизнью. Кем только ни был, подсобником, кладовщиком, потом на каре ездил. На стройках работал, там часто кидали, деньги не платили. Устраивался на заводы. Картонные. Были заводы, которые баклажки делали. Вязал арматуру. Учился всему, по три-два месяца там, там, там. Но в итоге шофером. У меня же первая жена – от нее два ребеночка. Потом получилось так, что мы вернулись назад в деревню. А я мотался по командировкам. Меня и тут кидали с деньгами, и я домой без денег приезжал. Жена постоянно кричала: «Пусть за копейки, но зато ты будешь дома». И мои путешествия привели к тому, что мы с ней разошлись. Но я с детьми связи не терял. Я долго один не гулял, но, может, с год побыл один, все надеялся помириться, но не получилось. И когда мы разошлись, я сошелся с молодой девочкой, она и написала отцу, о чем я вам говорил. Мы жили по квартирам. Дальше как, я первую забыть не мог, выпивал, и – расстались. Может, я морально устал, в случае какая проблема, горе, надо стакан выпить.

– И что, наконец в армию?

– Нет, еще раз женился. Взял девочку с ребеночком. У нее свое жилье, домик подарили ей, дачку. Мы построились там, сделали хороший дом. У нас родился ребенок. Я еще выпивал, но увидел, что могу ее потерять, в завязку ушел и вот уже лет семь вообще ни грамма.

– А как родня в Одессе?

Георгий Бырдан:

– У меня остались там двоюродные сестры, потом с ними сильно поругались, потому что они сказали, что мы (русские) там по Одессе ездили на танке «Z», давили машины. Я им пытался объяснить: «Тут война начинается, и наши солдаты не пойдут посередине Украины кататься на танке. Война начинается с краю». Это устроили ваши…

– Провокация…

– Да… Потом прошло время, и они все равно поняли, и как-то тайком мы с сестрой переписывались, и сестра говорит: «Я просто вынуждена кричать „Слава Зеленскому!“, потому что если не буду, а если еще узнают, что у нас родственники там находятся, то… И мне приходится кричать. Давай, пока эта война, мы прекратим общение, чтобы не подставили друг друга». Вот мы и перестали с ними общаться. Тут война началась, тут меня зацепило мое мужское эго. Один раз отмазался, а тут сейчас война. И если возьмем Одессу, начну туда ездить, как к себе домой… Я раньше просился, но меня не брали, потому что был комиссован.

– В военном билете стояла категория.

– Да. Но мне сделали как бы все хорошо.

– Новый военник?

– Да. И я то ли уехал в командировку в другой город, или куда еще, мне с нашего военкомата звонят: «Георгий, вы не передумали?» Я им: «А вы не передумали?» – «Нет. Приезжайте». Но я все делал тайком, чтобы жена не знала. Действительно, меня заставили идти на комиссию. Я прошел врачей, психиатра…

– Психиатр не возник?

– Нет. Все, перепроверился.

– А с гражданством?

– Я с ним еще в 19 лет решил. Сколько мы тогда мяса отвезли…

– И вот военкомат, ты там…

– Тут обо всем по-тихому договорился, все бегал в коридор, общался с ними…

– Военкоматом…

– Да. Сказал жене, что поехал в очередной рейс тут недалеко. Сам поехал в Рамонь, быстренько прошел комиссию, хорошо – военнослужащие шли без очереди, ну а потом, когда наступило время отправки, я жене все сказал: «Чё плакать. Да ты не переживай. Просто война у нас сейчас идет, а нас на подготовку, на полигон, чтобы мы научились, как держать автомат. Мы не на войну. Ну, может, месяц нас в поле подержат, постреляем в воздух, и все». Но в итоге, когда я собрал свой рюкзак, я же первый раз, особо не знал. Но нам дали военную форму, кое-какие вещи стали лишними. И контракт, документы я спрятал внизу в кармашек. Жена, когда приехала, забрала эту сумку, начала тормошить, что-то там перестирать, и она нашла этот контракт, поплакала немножко, погоревала. Молодец, она не стала меня отправлять с тоской на сердце, как бы. И я три месяца своего контракта отвоевал.

Георгий с женой

– Где началась служба?

– В Валуйках мы были. Сначала вроде вопрос, через Богучар или Валуйки, но пошли через Валуйки. Полк 752. Старался через Валуйки, потому что еще по 100 тысяч за подписание контракта давал наш воронежский губернатор. И вот нас отправили через Валуйки. Нас ушло 6 друзей – два Димки, Аланчик, Лешка, Женька и я. Шесть друзей вместе одним ходом уезжали… Мотострелки, но нас оформили наводчиками. Мы там пробыли неделю. Съездили в кафешку, покушать, на речку, там пляжик, искупаться.

– А с Валуек?

– Сразу за ленту. Сначала в Изюм. Он у нас был как тыловой. Нас там обеспечили лекарствами. Аптечками. Потом нам разъяснили, что вы, ребята, не в кино попали, посадили на «Урал», и прямо на передок. Передок у нас был Долгенькое. Там Мазановка, там был лес, который назывался «Слон», «Краб». До 27-й высоты доходили. А там спуск вниз, Мазановка. С Мазановки поднимаешься, и там точки распределенные. Мы берем точку, это в лесу плюс-минус 500 метров считалась одна точка. Мы, получилось, в лесу дубовом, там заповедник был, и вот там мы бились. Я был на штурме и на эвакуации. Мы, когда штурмуем, заводили ополченцев. Ополченцы – это местные ЛНР и ДНР. Ополченцы окапывались. Потом мы уходили, менялись с ребятами. Когда уходим, быстренько отцепляем своих ребят «200-х», «300-х». Но первым делом «300-х», потому что у них шансы остаться живыми были, а «200-х» могли на следующий день забрать. Мы только на БТРах уезжать, их из минометки обстреливали, и они опять бросали позиции. И назад. Так туда и сюда перемещались.

– Долго был под Долгеньким?

– Недели три там.

– Известно, что Долгенькое несколько раз брали и несколько раз сдавали.

– Я Долгенькое не сдавал. У меня было, что мы сдавали назад Мазановку. Приезжал наш офицер, он трезвым мира не видел, он постоянно сидел в окопе, в подвале, кого-нибудь из нас ловил, ставил старшим и говорил: «Идите». Представлял вроде как к награде, правда, мы ни одной не получили. «Ребята, выбирайте старшего и идите в бой». Один раз я пошел за водичкой, а он поймал, вышел выпивши: «Так, собери ребят, которые еще не были (в смене)». Нас семерых посылает: там надо взять 26-ю или 25-ю, уже не помню, высоту. Говорит: «Идите». Я ему: «Товарищ полковник! Нас 7 человек. Там, вы знаете, бетонные укрытия, и еще они в дубовом лесу, у вас охрана 20 человек, а вы нас семерых отправляете». – «Ребята, не переживайте, все будет, награды». А у нашего лейтенанта как штурм, так ноги заболели, потому что там погода плохая, и говорит: «Ребята, идите без меня». Ну, в общем, штурманули и взяли. Лейтенант пришел, фамилии, имена отчества, жетоны переписал. Зачем, не сказал, но мы понимали, полковник обещал же. Но так и не получили ничего. Мы вообще перемещались от одной высоты к другой и брали, ополченцы деды занимали, но сдавали, мы снова брали… А награды. Там вот пошли купаться, озеро есть, и прилетело. Так все награды получили. Считается, что если ты ранен в бою, а нам шиш..

– А первый бой?

– Когда первый раз заходили к ополченцам, с нами были налегке Росгвардия, ОМОН. Они сказали: «Ребята, вы первый день. Становитесь и выбирайте позицию, мы сейчас пройдем вперед десять метров, попробуем поговорить, может, сдадутся». Они покричали: «Сдавайтесь, мы обещаем, вас никто не тронет», а хохлы в ответ стрелять. Ну, они побежали. Мы начали стрелять и не знаем, как самим их не перебить. Росгвардия через нас: «Пацаны, уходим. Уходим». Многие, кто побежали. А я про себя скажу: я просто боялся вылезти. Я, короче, думал тоже побежать, но думаю: сейчас в спину шмальнут. И мы, несколько человек вот наших рамонских ребят, мы все-таки остались на позиции и, в общем, удержали ее. Хохлы нас начали гнать опять вниз. А я уже сказал, побоялся, что обнажу спину, когда побегу и получу в спину пулю. Нет. И я, пока рожки есть, пока цинки есть, патроны есть, гранаты есть, подствольник есть, буду держаться до последнего. Останется последний рожок или два, тогда я, может, и побегу.

– Хохлы в атаку пошли?

– Да, они как увидели, что толпа Росгвардии побежала, и выскочили. Но они не учли, что мы сзади окопанные стояли в старых окопах. И они начали прорываться налегке, и мы начали их валять. Мы начали их валять, они остановились. Была перестрелка, они назад отступили, и перестрелка затихла. Мы потихоньку, ополченцы сели, кто подкопался на 30 сантиметров, кто на 40, мы их оставили на ночь, пошли меняться. Пришли, поели, штаны свои поменяли, потому что я действительно понял, что все не как по телевизору: можно прыгнуть с одного дерева на другое и одновременно убить пять человек. Так что все нормально. И так пошла бытовая жизнь. Мы были в самом Долгеньком в школе, и с нами ребята еще были из Липецка, кипишные, любители стаканчик махнуть, любители ничего не бояться. Мы, рамонские, взяли, отделились. Там внизу, буквально в 20 метрах, детский сад. Мы почистили там все и перешли в этот детский сад. Особо тогда дронов не было, были лепестки. Все равно у них были дроны, и они по этой школе. Уже крышу пробили, уже третий этаж пробили и второй пробили. До первого дошли. Все туда летело. Помимо этого, еще ребята, естественно, бегали туда-сюда. И было понятно, благодаря дронам, что там большое количество людей. То есть хорошая цель. Ну а мы ушли в детский сад и в детском саду жили. Единственное, в школе собирались решать, кто на штурма пойдет. Бывало, действительно подвихнул ногу: «Я не могу». Или кто-то: «Ребят, я лучше приготовлю покушать. Я не выдержу, я не вытяну». Ну, мы не распекали тех, мы же все люди.

– А ваш лейтенант…

– У меня каждые два дня лейтенанты менялись. Уходили. Просились назад. В Изюм. Психологически, когда от рассвета до заката по этой школе бомбят. А ребята там за водой убегали, уходили тоже в последний раз, потому что там прилеты такие были, что он выбежал за баклажкой воды, чтобы постирать немножко, там, носки, наварить себе покушать, и больше не возвращался. Мы их потом вытаскивали. Ребята выбегали в трусах, потому что за едой сбегаешь в соседнюю улицу, а они еще и на мотоциклах катались, хохлы, настолько обнаглели. Они заходили в село на мотоциклах и там бомбили. Закидывали в подвалы гранаты. У нас же ни тепловизоров, ничего не было. Мы сделали себе растяжки просто из одних запалов, чтобы на всякий случай, как предупреждение. Вдруг и наши ребята могли зайти. Всем попробуй скажи. А тут хотя бы запал щелкнул, и мы уже за автоматы хотя бы схватились. Но опять что мы там, в темноте, друг друга перестреляли бы. Но до нас они не доходили. Были отдельные дома в поселке, они заходили, резали ребят. Если по двое, по трое живут. Мне нравились ребята, которые поопытнее, они просто отходили от этого всего, окапывались, спальный мешок ложили, сверху металл-железо ложили, самое, мне кажется, безопасное. Типа навесик, и чтобы «птичка» не видела. Но я как первый раз, и страх был, я лучше с коллективом. Если похоронят, то пусть в братской могиле. Там тоже боишься, попадет – не попадет, но если ночью пойдут кто-нибудь, ДРГшники из хохлов, то вырежут. Бывало, вырезали наших ребят. Было, конечно, весело.

Георгий Бырдан

– Хохлы пролазили…

– Пролазили. Они ночью так нас кошмарили. А днем мы идем, а они по рации: «О-о! – женский голос. – Ребятушки, свежее мясо идет». Мы глазами друг на друга посмотрим и дальше идем.

– По рации слышно.

– Да, они наши волны перехватывали. Единственно, с «Азартом» было немножко попроще. Они были прошиты.

– «Азарт» – это средство связи.

– Да, такой большой, хороший. Он более надежный.

– А вот в Долгеньком. Ты попадал, когда наших выбивали, потом наши брали…

– Нет, я там мало был…

– На «Слона», «Крабов» ходил?

– Да, мы выходили в сторону, как в Мазановку, это движение. Но я никогда не заходил туда. Не получалось нам туда заходить. Мы шли, пытались выбить, но зайти туда я ни разу не заходил.

– Ну у вас был же младший командир…

– У нас наш рамонский старшина по званию. Он еще в Чечне был. Аланчик. Осетин. Он просто в Чечне был, и у него опыт. А так мы были как бы сами по себе.

– Но команды вам же давали, вы же не самостийцы…

– Ну, они показали пальцем: «Вот нам надо, ребят, туда». Вот и все. Выпил он бутылку водки (вспомнил полковника): «Завтра, ребят, наступление». Но у нас наступление каждый день. Завтра: «Сегодня у нас наступление. Давайте, пробивайте, потому что через неделю какой-то генерал должен приехать, а у меня по документам мы уже на 35-й высоте. Давайте пробивать».

Я понимал, что и такие уникумы были в армии, с которыми пришлось ладить бойцам.

Георгий:

– Приезжал генерал, он надеялся увидеть 35-ю высоту, – говорил смеясь. – Но на 16-й начался артобстрел, и он понял, что не все, как в бумагах написано…

Вспомнился комичный случай, когда министр обороны доложил о взятии Крынок на Днепре, а там бои были в самом разгаре.

Я посмотрел карту села в Интернете:

– Вот Долгенькое, а рядом в окружении леса Мазановка.

– Вот-вот, в Мазановке мы и лупяжили…

– Из Долгенького в Мазановку пехом?

– На БТРах. Подвозили прямо к краю леса, БТР выкидывал, все быстро спрыгивали с бк, гранатами и с сухпайком и потом дальше на своих двоих. Там в начале леса, он был наш. Они где-то буквально 500 метров. То есть хохлы на край не ходили. Прорывались по полю, там еще минное поле, еще и обстреливаемое, поэтому в считаные секунды подъехать, спрыгнуть и дать БТРу уехать или «Тигру».

– Мазановка, как в лесу…

– Там в этой Мазановке, знаете, пара старых домов, еще деревянных, глиной обмазаны, избушка, трактор, это за что можно было спрятаться. Ну и дубовый лес. Но там очень много ловушек было, растяжек. Там делали растяжки «паутинка», то есть нам тоже хорошо, ребята подсказывали, говорили, смотришь, леска. Думаешь отрезать и чеку вставить и гранату обезвредить. А в итоге ее отрезаешь, и другая леска ее, наоборот, взрывает.

– За Мазановку хохлы дрались.

– Да. Мы как раз когда пришли туда, там была «группа Ондера». Это офицер, это его группа. Ондеров. Вот он как раз один из лейтенантов, который со своими ребятами ходил в бой. В итоге мы его потом оттуда вынесли. Ну там два дня, и опарыши, там жарко. Два дня труп лежит, он на следующий день раздувается и потом лопается. И все…

– Ондеров погиб…

– Да, лейтенантик погиб. Он и практически вся его группа. И вот мы всю эту группу выносили, чтобы хотя бы отдать и похоронить… Что могли. Мы штурмуем по времени, стреляем-стреляем, обмениваемся патронами, а потом уходим и все равно кого-то пытаемся забрать. Чтобы не пустыми идти.

Я спрашивал:

– Ондеров из вашего полка?

– Да, из 10-й роты. Как я слышал: «Группа Ондера», «Ондера». А фамилия Ондеров. Вы знаете, такие люди не будут знаменитыми. Знаменитыми будут такие люди, как у нас был полковник, у него уже штук 6 медалей висело, – изливал горечь боец.

А у меня по телу пробегала дрожь от возмущения.

Георгий:

– Потом приехал наш прапорщик и сказал: «Нужны добровольцы на артиллерию». Ну я сказал, хотел больше опыта, и с парнишкой, лет 19 ему, мы напросились в артиллерию. И ушли в артиллерию. Наши ребята остальные рамонские недолго в Долгеньком побыли, там, неделю максимум, там всех разбомбило, и их забрали назад в Изюм на переформирование. Их опять переформировали, и все мы попали рядом в артиллерию, кто в 1-ю батарею, кто во 2-ю. Ну все были рядом. Все в том же 752-м полку. Тут у нас был адекватный командир батареи старший лейтенант Гожин Юрий Петрович. У нас 152-я гаубица Мста[77].

Сначала я был просто номером расчета, мы заряжали, стреляли. Я на второй день сам уже стрелял из нее. С такими вещами мне нравится. Через неделю мы уже гаубицу разбирали, полностью чистили. Потом парнишка был командир расчета. Он алтаец. У него отпуск, и нам по-тихому давали отпуск через каждые три месяца.

– А гаубица какая…

– Есть САУшка, самоходная, но она навесом не бьет, а бьет прямо. А эта МСТА, она на колесах, прицепом идет, она бьет до 28 километров. А если дальнобойные снаряды зарядить, то он до 30 километров дотягивает. Она типа «рапиры».

– Говоришь, на второй день стрелял.

– Да, я сам напросился. Я сам зарядил. Единственно, что наводил не я. Был наводчик, он накрутит, я заряжу, я сам выстрелю. У нас обычно один наводит, один стреляет, остальные заряжают. Но я пытался сделать так, чтобы сначала наводишь, затем снаряд. Я старался снаряд закинуть, второй залетает, снаряд накидывает. И я потом дергаю ручку.

– За столько километров стрелять, ничего себе…

– Там высчитывается, нам цель дают. Движение земли, движение ветра, погодные условия. Все это рассчитываешь и ловишь свои цели.

– А как транспортировали…

– «Уралы», «КамаЗы»…

– Получается, ты чуть-чуть в тылу.

– На три километра я ушел в тыл. Но для снайпера техники или пушка – это первая цель. Потому что если он уничтожит пушку, то естественно для них это, во-первых, и выплаты хорошие. Во-вторых, извините меня, у нас было такое, что с одного выстрела мы группу из 40 человек ложили. Действительно, говорят, артиллерия – бог войны. Перестрелка. Они нас выщупывали, били по лесопосадке. Мы прятались, конечно. Они били. Но единственный минус, чтобы ее «распрячь» и «запрячь», вот это все, вплоть до того, прицепить к машине или отцепить, это очень долго. Мы ругались с ребятами, которые с «Градов», «Урагана». Они подъедут к нам, от нас шмальнут, а от них большая копоть и дым идет. Они «палят» нас. Они шмальнули и уехали. А нам куда деваться? Некуда. И они только подъезжают, мы с автомата в воздух: «Вы чего делаете, придурки? Что, мало поля? Мало места? Идите в другом месте стреляйте». А они чего, две минуты быстренько отработали и ушли. А потом назад прилеты ловите. Бегаешь. У нас окоп был глубиной пять метров. Я видел, как под землей земля тряслась. К нам тоже прилетали хорошие. И «Ураганы», и «Три семерки». И будь здоров.

– А что такое «три семерки»?

– Это тоже гаубица[78]. Они же 152-й калибр, 155-й. Вот эта 155-я – «Три семерки». Уже чуть-чуть покрупнее.

– И вот ты в артиллерии. Когда оказался в ней?

– После Мазановки буквально недельки через три.

– Не тогда, когда ВСУ взяли Балаклею, Изюм…

– Нет, раньше. Мы же как, кочевниками были. Если в 500 метрах перед нами выстреливали, мы меняли позицию. Потому что они уже нащупывали. В шахматном порядке били. Мы уже тогда быстренько меняли позицию. Потому что у нас и снарядов было много. У нас пять «иголочек», мы так наши пушки называем, возле каждой по 200 снарядов.

– Вот если рванет…

– Да, у нас попадали по бк, рвало. У нас и вещи сгорали. У нас сигарет не было, ходили, окурки собирали. В старых домах газету берешь, закрутишь ее. А сигарет так хотелось…

– Дефицит…

– Бывало, я сам за руль «КамаЗа» садился. У нас водители с тыла и боялись поставлять на передок снаряды, и я садился за руль «КамаЗа», потому что «птички», БПЛА летела, а я уже знал дороги, и я поставлял снаряды на нашу артиллерию.

– В бк попадало…

– Да, бк у нас снаряды. А если он начинает загораться, то в нем столько пороха, нагревается до температуры 3000 градусов. Бк рвется. А там же и шрапнели, которые с иголочками. Там были и осколочные, и фугасные. Там разные снаряды. И плюс таймеры. Я еще потом пришел, таймеры накручивал. Тоже был прикол один. У нас комбат чуть не охренел. Таймер, когда накручиваешь, там еще боевая головка на снаряд, и накручиваешь на него таймер, командир говорит тебе «230», «240», цифру. А от этого зависит, где снаряд должен взорваться. Есть, допустим, в ста метрах над землей взрывается, если, допустим, пехоту кошмаришь в лесу, а есть, которым нужно попасть в окоп, он может сначала воткнуться – снаряд, а потом взорваться. Мы их называли «кроты». Они взрывали окопы. Потому что у хохлов они какие, они же давно нас ждали. Они бетонированные, с бревнами. Потом шрапнели тоже… Но там все это регулируется, на каком расстоянии снаряд должен взорваться. И получилось, я накручиваю, можно было один раз, один только круг, там маленькие-маленькие шкалики. А я сам очкарик, подслеповатый, и я, короче, кричу: «Сто тридцатый», шкалик. Начинаю накручивать и чуть на одну ошибся. Думаю: «Блин, ну ладно. Еще один раз по новому кругу». И опять ловлю. А я же не знал, что нельзя второй раз. Тут как раз комбат (командир батареи) проходит мимо, – засмеялся. – Он как прыгнул: «Ты чего, придурок, делаешь! Он может бахнуть. Один раз, но больше не крути».

Бырдан около КамАЗа

– Взорваться?

– Да, сдетонировать может. Прямо у меня в руках.

– А на вас ДРГ налетало?

– Нет. Специально были люди, которые этим занимались. В каждом расчете должно быть 7 человек. Это командир расчета, это наводчик, это кто стреляет и остальные, которые снаряды подносят и заряжают. Но у нас еще отдельные были люди, которые стояли на «калитке». То есть мы вокруг растяжками оцеплялись. Был въезд. Мы пока спали, у этого въезда у нас ребята дежурили. Четыре человека. Двое одну ночь, двое – следующую, чтобы нас не вырезали. Были случаи, когда заблудившиеся хохлы на нас шли. Там даже не хохлы были, а немцы. Черное у них обмундирование. Шевроны – орлы. И ребята их положили. Мы там ночью вскочили, конечно. Перестрелка. Но мы на заре перешли. Потому что «птичка» плохо видит на закате и на заре. Она не может понять, включать ли тепловизор. И мы за это время перекатились в другое место. Может, это были разведчики. Но по шевронам мы поняли: немцы. У нас, допустим, разведчик, у него шеврон «летучая мышь», а у них другое. Мы же только пришли и не знали все там, ребятами были еще необстрелянными.

– Хохлы забрали трупы?

– Нет. Потом, может, когда мы отступили в сентябре (2022 года), может, и забрали.

– Когда уходили, Балаклея, Изюм…

– Да, у нас приказ был отступить от Изюма. Но мы-то, знаете, это такая глупость была.

– Мне один ваш рамонец рассказывал, как Балаклею пытался спасти…

– Мы ушли, сколько техники оставили, ребята не успели выйти… Все бегом-бегом. У нас первая побежала военная полиция, испугалась. Потом по рации все, кто может. Но у нас, видите, в семье не без уродов. Кто-то потерялся, кто-то с бодуна был, спал… Там ведь трофейной наркоты в окопах сколько было. Я не любитель этой ерунды. Когда мы заходили в окопы, там была трофейная наркота, мы ее быстренько рвали, ногами топтали, рассыпали, чтобы из наших никто не подобрал.

– Вот побежали…

– У нас все в батарее организованно. Команда пришла отступить на 6 километров, мы отступали и находили другую позицию. Постреляли два-три дня, потом еще чуть-чуть отступим. Потом отступили, и я уж не помню, поближе к Сватово, в ту сторону. И получилось, что у нас дембель. Комбат Гожин нас отпустил домой. Мы уехали.

– Как отпустил? Мы отступали, надо биться.

– А нам пришел резерв. А ведь положено на балансе 40 человек, значит, и будет 40.

– Вы оказались лишними.

– Пришли другие ребята, машина как раз поехала, а мы контрактники-трехмесячники, и он не смел нас задерживать.

– А с питанием как у вас было?

Бырдан:

– С сигаретами, с питанием плохо. Бывало, мы там выкручивались. Кто-то нам денег присылал. Ездили в тыловой Изюм и покупали сало. Но когда там были, там брошенные фермы, животные. Стреляли их и ели. А так привезут два ящика тушенки. И сваришь с тушенкой. А поваром по очереди кто-то из расчетов, у кого хорошо получалось. Мы просили, и он готовил.

– Как население?

– Едешь на «Урале» в тыловом селе, кто-то тебя перекрестит из бабулек: «Господи, помоги ему!», а кто-то пальцем по горлу: вам всем хана. Все разные были.

– Было, что кому-то не повезло, в плен попадал.

– Было. У нас с 11-й роты, с 10-й попадали. Те ребята, которые с большой техникой. На это же нужно время, чтобы собраться и отступить, а те ребята – добровольцы, которые согласились придержать всу, чтобы мы могли забрать их потом в кольцо. Там же не видно было. Оказывается, когда мы уходили, хохлы с другой стороны с тыла к ним подходили…

– Это все ваши…

– Да. Моя 9-я рота. Мы еще и смеялись, как в фильме «9-я рота»[79]. У нас были ребята, которые были со вторым заходом, кто Чечню прошли, кто-то с 2014 года воевал, как говорят, «с железными яйцами». Это мы, конечно, были более перепуганные. Но мы все равно свою задачу выполняли… Там много поляков, грузин. Поляков можно понять по одному слову: «курва»…

– Наши в плен… И техника…

– Там много им досталось, и новые БТРы. И снаряды. Мы вот прятали в лесу, а я потом в «Ютубе» видел, как они наши снаряды нам возвращали.

– Понятно, обстреливали ими… Мне рассказывали про наш танк, а потом у всу – его подбили.

Мы говорили.

– Вот погиб твой товарищ…

– Знаете, как в фильме «Солнцепек»[80]: страшно не когда убьют, не почуешь, не когда ранят, сначала больно, потом привыкнешь, страшно, когда теряешь своих близких[81]. Да, много ребят, с которыми в окопе ел тушенку, а потом их куски мяса вытаскивал. Я за свои 40 лет не находил таких друзей на гражданке, которые там были. Роднее, ближе. Знаете, когда он достал последнюю банку тушенки из рюкзака и со мной ее поделил. Или когда я уверен в нем, я залипаю, я отсидел всю ночь, допустим, на оборонке, я залипаю. И я спокойно ложусь, знаю, если прилетит, нас двоих убьет, но если начнут наступать, он обязательно, по-любому меня не забудет. Я просто уверен. Потому что со мной Дима был, мы когда шли с позиции, получилось так, что мы устали, и еще три километра идти. А у нас боеприпасы, плюс вода, и мы присели, я автомат повесил на лавочку и оставил, мы дальше пошли. А там получилось, спустились вниз. Я кинулся: «Автомат забыл. Я пошел обратно». Диме: «Ты иди, а я обратно…» И меня поразило, он: «А я тебя подожду». Я пошел на подъем, на гору, в бронежилете, в сбруе, и я там перепутал перекресток. А там есть местные жители – украинцы, и слухи были, что к ним приходили вэсэушники, и я перепутал, мы всего лишь там два дня были, и я пошел туда к хохлам, потом чувствую, дорога не та, вернулся, смотрю, на перекрестке мой друг, товарищ, испугался: «Я вижу, тебя долго нет». У него уже автомат взведенный, на предохранителе. Не бросил. Не так сильно долго меня и не было. Но все равно заволновался, прибежал. Я понял, что если какая перестрелка, он все равно бы прибежал.

– И где Дима сейчас?

– Он тоже по ранению, у него гепатит, он тоже наш, рамонский…

– Вот истекает первый контракт…

– Получается, как раз мобилизация началась[82]. 17 сентября я приехал домой, комбат пораньше отпустил за хорошие дела. У нас так получилось, мы, когда отступали, одну «иголочку», пушку, не забрали. Осколками прилетело, колеса были спущены, и мы не успели ее забрать. Мы с замполитом и нашим пареньком с Рамони взяли боеприпасы, сели на КамАЗ и практически украли у хохлов. Прямо под носом, они приняли нас за своих. Мы подъехали, они что-то кричали, в лесу слышно было, а она собранная была, единственное, надо было КамАЗом попасть и зацепить ее за дышло. Зацепили за дышло и начали уезжать, а они как увидели, в какую сторону мы поехали, начали стрелять. Мы чуть пошмаляли в их сторону и уехали.

– Еще бы, одну пушку из-под носа увели…

– Вот-вот. Потом прикол был, когда нас только привезли в артиллерию, там ребятишки все молодые, веселые. И вечером, после работы, ночью мы только методично стреляли. А так по противнику не стреляли. Методично, это в сторону направления, где мог бы противник пойти. В шахматном порядке. Что мы не дремлем. Старались реже. Потому что ночью очень светится пушка. Пламя очень большое, и мы «палим» свои позиции. Ночью, когда «птичка» поднимается, они координаты могут поймать. И чтобы не палить свои позиции, мы быстренько каждые 40 минут бух-бух. И вот вечером легли, в спальных мешках. Выкопали окоп, но еще не накрыли. Надо было углы срезать. Он еще сырой был, подсушить его. Ну и мы спали, спали в мешках. Натянули сетку и, короче, уже легли. Травили анекдоты, а я лег: «Ну все, спокойной ночи!», потом расстегиваю мешок, возьми и ляпни: «Пацаны! А вы знаете, что я хохол?» У всех глаза открылись, а я хоп, застегнулся и спать лег. Они, бедолаги, двое суток не спали, боялись, – смеялся. – Это я потом уже им сказал: «Ребят, да я уже тут приросший! С 90-х годов». Ребята с Алтая, другого края России…

– Они тебя не знали…

– Да, вторая или третья ночь. Я их пуганул. Но друг, единственно, знал. Он промолчал… А знаете, ребята на самом деле: в темноте у всех глазки пооткрывались… Говорят: «А мы, кто тебя знает, проснешься с ножом в горле…» Я им: «Вы че, у меня в Рамони мама. Жена… Там вся жизнь моя».

– А кто-нибудь из твоей батареи попал в передряги?

Бырдан:

– На данный момент я только про троих знаю ребят, я с ними вижусь и общаюсь. Мы «трехсотые», раненые вышли. Напоследок с еще парнем, рамонским. Мы перестреливались. Это уже в 2024 году в августе (Георгий снова оказался в пехоте. – Прим. авт.). И тоже пошли вроде немцы в черном. Мы их определили по одежде. У нас два офицера сзади, два лейтенанта были. Мы друг от друга буквально метров пять. И по середине прилетело, и по ногам. А она (взрывная волна) даже не успела вверх подняться, все по ногам пришлось. Либо «птичка» «ВОГ» скинула, как я понимаю, либо полька, 82-я… Что-то мелкое…

Георгий с однополчанами

– Вот… В сентябре 2022 вернулся, в августе 2024 тебя ранило…

– Да, в сентябре 2022 приехали домой. Я с товарищами сидел, и мы думали еще туда пойти, но только не через министерство обороны, а через «Вагнер». Кружились, кружились, у нас только открывалась в Воронеже их контора, приехали: «Ребята, так и так. У нас рапорта на руках, уволенные…» Они стали нас пробивать: «О, ребята, еще и обстрелянные. Все отлично». Пробили: «Ребята, а вы за министерством обороны числитесь». – «Как числимся? Мы вот», – и показываем документы. Они: «Не, вы числитесь?» – «А где, в Валуйках?» – «Нет, не в Валуйках, а вы числитесь в Москве». – «Где?» – «Ямпольский полк».

– В кантемировской танковой?

– Да, в кантемировской танковой.

– У меня сын там в Наро-Фоминске служил…

– Мы: «Ничего себе! Поедем разбираться». Поехали втроем на трех машинах в Москву. Приехали туда в Наро-Фоминск, в Ямпольский полк, начали разбираться. А там полковник и замполит начали на нас кричать: «Вы уроды! Вы ушли! Вы покинули часть!» На нас. Мы: «Вы что, вот у нас документы, уволены. Встали на учет, все как положено». – «Это все фигня. Это не документы!» Мы: «Как это не документы! С той части это не документы, а с вашей документы…» Мы еще более испугались, потому что приехали все на машинах. Мы думали, нас здесь сейчас загрузят, а машины останутся. Стали паниковать и думать, как оттуда убежать. Хотя бы машины домой. Мы как бы не боялись идти, но машины надо домой отогнать. Метались, метались, я говорю командирам: «Мы сейчас в чипок сходим, перекусим». – «Давайте». Мы вышли через второе КПП, прыгнули в машины и уехали.

– Они по ошибке на вас налетели?

– Не по ошибке. У нас контракт заканчивался, по идее, 26 сентября, а мобилизация началась 21. А мы вышли чуть раньше, за то, что спасли «иголочку». Нам комбат сказал: «Пришел резерв, вы можете пока домой. В части там пока обмоетесь…» А мы уволились 18 сентября. И мы, получается, нас уволили, все честь честью, как положено. А контракт-то до 26-го. А Путин объявил мобилизацию и всем контракт продлил.

– Вы же не могли предположить, что будет мобилизация.

– И в итоге мы приехали домой, месяц-другой отходили от первой кампании. Начали разговоры по поводу ЧВК, туда-сюда, съездили в Наро-Фоминск, и к нам приехала военная полиция: один офицер старлей и два обычных контрактника.

– За вами?

– Да.

– То есть еще неизвестно, как вас в Ямпольский перевели. Я так понял, вы в 752-м остались за штатом, ведь приехал резерв, и вас закинули в Ямпольский полк, а там после мобилизации вы и остались числиться…

Георгий на отправке

– Нет. Они вообще начали говорить, что когда нас первый раз за ленту завезли, нас уже Ямполю продали. Что мы хотя и уходили через Валуйки, но официально по документам мы Ямпольские…

– Ого, и Мазановка, и артиллерия – уже не 752-й полк, – я удивлялся.

– Да, но мы не знали, что мы ямпольские…

– Получали довольствие, деньги, а там ямпольские… Обычный армейский бардак… И вот старлей…

– Приехал к ребятам, у них адреса наши, потом ко мне. Мы показываем документы. Он говорит: «Парни, мы не хотим ни ругаться, ни воевать ни с кем. Тем более между собой. Давайте, приезжайте. Мы разберемся, все выясним». Ну, у нас все равно портфели были собраны. Мы с другом: «Ну что, поедем». А третий остался. Он говорит: «Я лучше посужусь. Это неправильно. Я лучше новый контракт заключу». Новый контракт, то есть выплаты новые. Мы договорились с военной полицией: дайте два-три дня. Сели на поезд и уехали с рюкзаками, с одеждой, в Москве на электричку до Нары, а там на такси до части. И нас в казарму определили. В казарме мы пробыли с неделю. И в 23-м году после 9 мая мы ушли. Ушли уже по другому направлению Сватово – Кременная. В составе Ямпольского полка.

– Кем на Сватово – Кременную? Тоже артиллеристом?

Георгий:

– По званию все так же рядовой, но мотострелок. Привезли в Сватово, оно как тыловое. Там три-четыре дня где-то на заводе прожили. Приехали купцы. Купцы нас сразу загнали в лесопосадку. А получается как? Поддержать опорник. Держать лесопосадку. А за Сватово есть поселок Коломыйчиха. И если за Коломыйчихой, еще небольшой поселок, там лес. То через лес выходим в Мазановку, где мы были. Но все это уже было сдано. Под контролем ВСУ… Так вот, мы в лесопосадке были, частично ходили на штурма. А так мы держали оборону. То есть четверо суток мы в лесопосадке жили, окапывались и держали оборону, минировали, потому что ДРГшники шли, а четверо суток мы уходили в сам поселок Коломыйчиха. Но там тоже обстрелы каждый день. «Бабы-яги» летали и «Феи» летали.

– «Фея» – это что?

– Маленький дрон, на нем две гранатки… Эфки, или РДГшки. Маленькие эти «Феи». Жили четверо суток в поселке. Мы придумали там в доме уголок, поставили и холодильник, и стиралка у нас работала. Тут война, обстрелы, а у нас и телевизор. Видик нашли, смотрели.

– У вас уже другой командир…

– Да, Гожин там остался, слышал, что уже майор…

– Четверо суток там, четверо здесь…

– И так жили. Было, что попадали… Нас просили, а нас было три роты: 1, 2, 3-я роты. Частично получалось, что одна рота штурмует, потом они отдыхают, вторая рота штурмует, а остальные просто на оборонке сидят. Как бы прикрывают. У нас получалось, с правой стороны перед нами лесопосадка и там уже хохлы. Они чихали, мы им рожок пустили: будьте здоровы, они нам в обратную: спасибо. И получилось, ребята с правой стороны пытались двигаться… Две лесопосадки рядом друг к другу, между ними расстояние 50–70 метров, мы – в одной, они – в другой, и с одного края наши ребята старались постоянно штурмовать, выгнать со второй лесопосадки, а с соседней тоже их кошмарили, чтобы нашим ребятам помочь, чтобы им легче было пройти. Им огневую поддержку. Или мы потом штурмуем, ребята начинают их давить. И получается, как с двух сторон их давили…

– И получалось?

Георгий Бырдан:

– Мы двигали. Но видите как, мы продвигали. Новых контрактников привозили, и было такое, что тыловых: военная полиция, тыловых ребят привозили. Их не штурмовать, а на оборонку ставили. Ну, как сказать, трусы. Дело в том, что когда мы лесопосадку взяли, их оставляли, а начался артобстрел, они все бросали от страху, потому что впервые были в боях, и уходили. Мы раза три-четыре эту лесопосадку кошмарили. И сколько тоже наших ребят там полегло…

– То есть особого движения не было.

– Там, знаете как, особо и не нужно было движение. Там вплоть до того, что наши командиры сказали: «Если пойдут чужаки, без команды не стрелять». То есть, мы должны были сказать своему «замкý», «замóк» должен был позвонить комбату, нашему лейтенанту, лейтенант должен был дать «добро», «замóк» должен идти к нам сказать: «Стреляйте». Никто, конечно, этого не делал, мы не ждали. Потому что пока вся эта процедура прошла…

– Вас бы смели… А «замóк» – кто это?

– «Замóк» – это знаете как, стоит рота, например, двадцать человек. Он как замыкающий, как старший. Он как наш посредник со старшими командирами. У нас был такой, уже обстрелянный, а то ребята с института, такой «замóк». А так он такой же обычный, как и мы, рядовой, сержант, но имел больше преимуществ. Ему давали указания, допустим, ребята, покошмарьте хохлов, пусть они вам начнут отвечать, стрелять, чтобы наши «птички» заметили их позиции. Было такое. Мы начинали обстрел, потом БМПха через нашу голову начинала обстрел. Бывало то, что они обшарятся, такой наркотой обшаривались, что шли напрямую. Сколько по ним ни стреляй, смотришь, отлетают куски одежды, и мясо, кровь, а они все равно идут. Явно они под каким-то допингом были. Ну и как получилось, последнюю ночь, у нас собачка была, рыжая. Она бегала то к хохлам, то к нам. Мы ее кормили…

– По нейтральной полосе бегала?

– Да. Жалко. А у нас еще «монки» были растянуты. И получилось так, что когда последний раз хохлы пошли, а она видно была с ними, мы услышали треск и начали стрелять по кустам. Не видим, это же ночью было, как раз только сменились и начали туда гасить. И, видно, попали по этой собаке. Мы пока с другом стреляли туда, сзади вышли два офицера, молодые ребята, летехи. Мы начали перестреливаться и попали по собаке. Собака заскулила. Я по рации пулеметчику: «Пройдись по собаке. Жалко, будет мучиться. Добей ее. Хохлы по фигу, пусть как хотят. А ты собаку…» И мы та-ды-та-ды, – по рации. И сзади как прилетело! И мы упали в окоп… Мы же вылезли из окопа, ногами стояли настолько внаглую, потому что над нами свиста не было, а там угол был – у них все направление на пулеметчика, били. А мы со стороны прилета по ним стреляли. Друг мой Дима схватил РПГ, ночь, а в РПГ морковка, когда вылетает, у нее юбка раскрывается. Я говорю: «Не дай бог, она вернется, еще зацепится за ветку…» Может, круг сделать и вернуться назад… При мне ни разу такого не было, но нам подогнали, что может зацепиться за ветку и вернуться… Говорю: «Давай лучше автоматами». Но по автоматам отбой был. Мы смотрели по теплаку, они (хохлы) бежали. Было падение, лежали, ковырялись, было попадание. Ну и собаку, попросил по рации, пулеметчик прошелся. И тут по нам…

Видимо, выстрел из гранатомета и засветил.

Георгий:

– Потом мы же в окопах были, резерв. А у нас всегда резерв был, если перестрелка, «двухсотые», «трехсотые», они прибегали, забирали. Если жесткое было нападение, они приходили. Они были на окраине села Коломыйчиха, а от села еще идти четыре километра. И постоянно на резерве у нас человек 10. Они в брониках, с автоматами. Просто в крайнем доме они кофе пили. Как смена.

Понял: прибежали за ранеными.

– Я на карте смотрел: села Коломыйчиха, там Стельмаховка, Райгородок.

Бырдан:

– Там Райгородок, Змеевка. Змеевка у нас была рядом с нами по левой руке. Мы как раз били по Стельмаховке. Они купировались там внизу, в Стельмаховке. Они от Стельмаховки в посадке стояли, и мы – от Коломыйчихи. Посадка двойная такая. Лесополосы идут параллельно друг другу. И они как бы углом.

– Вижу на карте угол рядом.

– Вот этот угол назывался «Руслан». А правее от этого угла дамба. Вот там как раз нас и бомбануло.

– «Руслан» наш…

– И через 50 метров их. Но, я вам скажу, за нашей лесопосадкой ближе к нам самое главное: там был сад с черешней и яблоками. – Георгий радостно засмеялся. – С абрикосами, с клубникой. Объедались до упада.

– Туда ходили.

– Да, они как-то стреляли. Все поле обстреляно, но по саду не стреляли. Мы легко и свободно чувствовали себя там. Мы и черешни поели, а яблоки еще не успели. Кисленькие. Нас как раз в августе и ранило.

– Вот вы в лесополоске. Обстрелы были?

– Да, танк кошмарил нас. Он со Стельмаховки. Разведчики сказали, что там у них большой окоп, и он по окопу ходил. Он выныривал, и как из окошка по нам шмальнет, и переходил на другое окошко. Он и до нас был. Наши кошмарили, кошмарили и никак не могли в него попасть.

– А у вас «птичка» была?

– Была, но редко. Только при штурме, когда мы штурмовали, она как бы координировала нас. Когда мы штурмуем, нам уже говорили: большое количество с левой лесопосадки. Там же лесопосадки все свои названия имеют. Была «Дамба», «Руслан», «Тринажка»… «Колесо» было, там, где сгорел автобус, когда хохлы уезжали, по нему попали. И мы вот так прозвали, и, когда мы наступаем, нас координируют. Допустим: «Берите, ребята, правее. Там от „Дамбы“…» Мы уже понимали наши действия. «Давите поближе со стороны „Колеса“. Потому что там больше хохлов». Там, допустим, трое, а здесь полста. Мы начинаем большое количество давить, пытаться раздавить.

– Говорят, сначала артиллерия, потом вы.

Георгий:

– Вы знаете, за все это время раза два помогала. А с другой стороны мы, когда всегда приходили, нам говорили: «Сейчас артиллерия по лесопосадке пройдет. Придете, „трехсотых“ добьете». Мы стоим на позициях, ждем артиллерию, по рации кричим: «Ну где артиллерия?» – «Какая арта, идите».

– Вы идете…

– Идем. Но как идем. Там промежуток после второй лесопосадки, когда мы ее забираем. За второй лесопосадкой очень большое поле, и мы идем чисто тупо по полю. Вы сами представляете, там еще начинается следующий лес. А они осевшие, у них бк полностью. Ну сколько я в поход возьму бк. Две баклажки воды, и возьму, ну, не знаю. У меня было 8 рожков всегда, ну и я всегда брал около 10 пачек патрон, то есть как бы. А там уже все ссылался на то, что там трофейное будет оставаться. Плюс подствольники. Я брал от 10 до 15. Брал «Воги». Плюс к тому гранаты «Ф–1» брал. РГшки, я их постоянно боялся. Потому что у них пластиковые запалы, а эти гранаты были ровесниками моей бабушки. РГН – наступательные гранаты. РГО – отступающие.

– И вы по полю идете…

– Да, по чистому листу, а они нас там… И мы все надеялись, сейчас арта по ним чуть-чуть покошмарит. Пока они там окуклятся, мы перебежим. Но потом появились мотоциклы, «баги». Они побыстрее, пошустрее. Тогда уже поудобнее, потому что вы понимаете: когда ты по полю бежишь, этот броник, вот, допустим, «монолит», он 23 килограмма, не считая всей остальной сбруи. Это рожков, не считая гранат, не считая «Вогов», не считая всего. А добеги попробуй по всему этому полю, курящий, некурящий человек…

Георгий Бырдан готов к бою

– Вы по полю, а они в посадке…

– Это неравный бой. Тем более у них и резерв рядом. Смотришь, по тебе стреляют, чувствуешь три-четыре-пять автоматов. А потом проходит 15 минут, уже чувствуешь, что по тебе около 100 автоматов стреляет. У нас есть видео, как мы шли как раз от «Руслана». Мы по максимуму в невидимой зоне собрались, кто стоял на оборонке, мы подошли. «Баги» пронеслись, ставя дымовую завесу. Обычно до середины поля, а когда на 60 процентов, как говорится, у кого какие бубенчики, насколько железные. Выбросили бк и воду, нам запас на 3–4 дня. Самим тащить очень тяжело. БТР нас подобрал, выехал к краю невидимой зоны, буквально 20 секунд постоял: нас выбросил. Мы быстренько все спрыгнули, рюкзаки накинули, и он ушел. А мы штурмовать. Бежим. Чем россыпью больше, тем меньше потерь. Забираем часть территории. Нам ведь придется ее дня три-четыре держать. Потому что пока мы не осели, не окопались, они будут пытаться ее ковырнуть. Были потери. По рации слышно: «Один упал», «Упал». Это их пулеметчик начал косить. Сбоку бил наш танк, выходил, шмальнул, опять ушел. Вот и артиллерия наша поддержала. Тогда лесополку мы взяли. БК подобрали, воду. Но через две недели всу ее отбили. Мы ополченцев поставили, а их…

– Как вы там. Кто письма писал, кто стишки. Кто бухал, кто, наоборот…

– С алкоголем у нас страшно было… Боролись… Тебя туда… В одно место…

– Если выпиваешь…

– Там даже если не выпиваешь, ты запротивился идти в бой: «Ребята, я не отказываюсь служить, дайте мне машину (технику). Я не пойду так на штурм…» И его тоже туда…

– Жесткое перевоспитание…

– Да, что потом сами просятся на штурма… Я многих ребят знаю, сколько они были в бою. Они не выпивали. Но когда-нибудь этот страшный стресс, ему бы уговорить эту бутылочку. Он не бедокурил, ничего. Он ушел в лесопосадку, я знаю его, он не алкоголик. Он даже непьющий. Но после такого, когда ты живешь рядом с трупами гниющими, которые достать не можешь. И вот попался…

– Война обнажала жуткие стороны…

Бырдан:

– Когда нас «затрехсотило», даже «Ахмат-сила» проехала мимо. Нас 6 человек было в машине. У нас в «буханке» отвалился кардан. А мы перевязанные были. Мы были практически на обстреливаемом месте, потому что в лесопосадке были пушки, и туда постоянно старались хохлы бить, чтобы попасть по пушкам. И у нас кардан сломался в «буханке», проезжал мимо «Ахмат». Ребята наши попросили: «Заберите наших „трехсотых“». Я это слышал, потому что лежал в «буханке». Они просто послали матом и уехали.

– Мне рассказывали, вагнеровцы подбирали…

– «Вагнеры» да… А вот «Ахмат» – они даже побоялись остановиться. Там место тоже кошмарное было. Там постоянно шмаляли, и танк шмалял. У нас парнишка с места, где телефон мог взять, вышел позвонить маме, так этот танк не рядом, не с двух метров, четко по нашему парнишке. Там красное пятно оставалось. Мы купили венок и там проставили…

– Насколько точно попал…

– Да. Вот я и говорю, насчет этого у всу четко… Они точно, как в луночку ложат…

– А еще были критические минуты, что думал: ну все, кукан…

Георгий:

– Были. Это когда на штурме, и у нас обычно в панике ребята кричат: «Нас берут в кольцо!» Может, слышали, когда берегут гранату одну для себя. Я ее раза три или четыре держал перед собой. Но я не знаю, для меня попасть в плен, сами понимаете, я, во-первых, украинец, для них предатель, во-вторых, артиллерист (был им), они артиллеристов на нюх не переносят, а в-третьих, за ямпольскую голову убитого (из Ямпольского полка) у них платили 240 тысяч, потому что Ямполь (полк) брал Изюм. Я был полный хороший букет для них. И я понимал, что живым там не останусь. Я до конца это себе представлял. Но я вряд ли дернул бы кольцо, если честно…

– Я писал про замкомандира летного полка. Его сбили, он пытался выйти к своим, но его взяли. Больше года находился в украинском плену, пока его обменяли, и он вернулся в строй… Он не взорвал гранату… И был по-своему прав. Хотя и прав майор летчик Роман Филипов, самолет которого подбили в Сирии, и, когда его окружили игиловцы, он подорвал их с собой.

Георгий:

– Потом мы с другом собрали, там нашли мотоблок-прицеп. Мы могли передвигаться. Ребятам сухпайки на позицию возить. Потому что четыре километра. Вот представляете, на одного человека на четыре дня как минимум нужно две баклажки по пять литров. Там же жарко. Плюс с собой взять два-три сухпайка, плюс с собой взять как минимум, ну у тебя 8 рожков и как минимум на 20 рожков еще патронов. Плюс на автоматах подствольники. Глушители – пламегасители. Это все очень тяжело. Но ты еще берешь не только себе, а берешь еще товарищу, который там ждет.

В пути

– А где находился ваш лейтенант?

– В Коломыйчихе.

– А к вам в окопы ходил…

– Один раз за четыре месяца я его видел… Приходила какая-то проверка. Мы раздевались до трусов, копали свою яму, потому что жарко было. Удивительно, никто не стрелял, хотя спиной 50 метров друг от друга. Проверка пришла, газеты принесла, приказала еще прорыть окопы туда, сюда, и все, ушла. С нами не беседовала, не спрашивала: какие у вас дела. А проверка по идее должна проверить: какие у кого вопросы, жалобы. Никогда.

А по бумагам небось отчеты шли о беседах, встречах.

– А командир полка где?

– Он сначала в Сватово жил, потом где-то что-то. В Интернете ребята начали жаловаться, в Коломыйчиху перешел. Но нам запрещали к нему идти, потому что он боялся, что для «птичек» и хохлов засветим, где у нас командир. Они же смотрят по «птичке», зашел пустой, вышел с сухпайком. Значит, там у них склад. А если ребята заходят в один и тот же дом по два, по пять человек, ага: значит, там кто-то из офицеров. Надо гасить… Мы как раз ушли оттуда, по нашему лейтенанту бухало. Там было трое летёх ротных, и получилось, что двоих «затрехсотило».

– Вот ты рядовой, а прошел сколько…

Георгий:

– Звания получал тот, кто сидел на хлевах, водители, кто готовил офицерам. Мы просили тоже, потому что при следующем звании у тебя зарплата на 10 тысяч больше. Спрашивали у нашего летёхи: «А почему по документам у нас стоит, что „зеленая“ зона, а не „красная“? Если мы даже рожу у хохлов видим».

– «Красная» – это передок.

– Да-да. «Вот так сказали – писать „зеленая“ зона». А я пробыл там как раз около четырех с половиной месяцев, получается, четверо (суток) через четверо, ни одного дня я не пропускал, нигде я не болел, с другом ходил все вовремя, а сейчас, когда уволился, личное дело пришло в военкомат. Я попросил у девчат, посмотрите, сколько у меня боевых выходов. Написали 21 день. Получается, только за май, июнь, июль, начало августа их должно быть гораздо больше…

– Если ты четыре через четыре, половина дней в любом случае твоя…

– Да, половина дней моя. И она должна учитываться в пенсионном. Стаж… Ведь опять же боевые сутки идут, как за трое… Но у меня есть справки, где написано, что 90 дней… И если что, буду судиться…

Тут еще надо отличать мобика (мобилизованного) от контрактника. Если контрактник, то получает деньги только тогда, когда в бою. А потом, если я раненый, приезжаю потом домой, все, я перестаю. Я получаю только один оклад 30 тысяч, плюс-минус. А мобик, он может здесь попроситься в часть, подойти к полковнику и сказать: «Слышь, полковник. Давай я сотку тебе из своей зарплаты каждый месяц, но только ты меня не отправляешь (на передок), и я здесь буду».

– Я раз в поезде ехал с новобранцами, так прапорщик рассказывал, что отстегивает командиру и его не отправляют за «ленточку».

Поразившая министерство обороны коррупция, когда арестовали замминистра, еще горе-генералов, не удивляла, но от нее становилось тошно.

Георгий:

– Да-да… Вот пришла гуманитарка, это элементарно, обычных футболок. Все они одного размера, зеленые. И мы как раз пришли с четырехсуточной позиции, и нас ротный попросил: «Ребята, станьте на резерв. Сейчас будут бои, и если что, нужно прикрыть наших бойцов. Вдруг „двухсотых“, „трехсотых“ вытащить надо». – «Ну хорошо». Я подошел на обоз, к ребятам, и одному обознику говорю: «Вон у тебя гора футболок, дай нам две футболки. Мы не помылись, мы ничего, мы грязные. Мы хоть салфетками оботремся и футболки чистые оденем». Обозник такой выдает две футболки мне и моему другу рамонскому Дмитрию. А второй обозник летит: «Ты че раздаешь, мы еще себе не выбрали…» Я говорю: «Ребята, а зачем вам? Вы вот здесь сидите в подвале, в тепле. У вас „Плейстейшн“ 5-я, вы играете. Вы пиццу тут едите, вам привозят с тылу. Вам зачем футболки? Эти несчастные, армейские, которые не модные… Зачем?» Им звания дали, кто рядовые, перешли в сержанты. Кто старшина. Им и награды давали, потому что он котлет хороших нажарил.

Георгий говорил о больном, я не перебивал, понимая всю силу обиды этого бойца.

– А что такое «Плейстейшн»? – спросил.

– У нас была приставка, в танчики играли. А сейчас американская «Плейстейшн», там все реальное, очки одеваешь, она дорогая. Там у этих обозников условия шикарные. А мы в одном доме двухкомнатном 12 мужиков…

– Вот твой первый контракт? Как платили?

– Было обещано по 240 тысяч в месяц. В итоге, когда нам уже выезжать, нас встретил генерал, говорит: «Ребята молодцы! Я уважаю тех, которые…» Там много было отказников, которые отказались и уехали в Россию. «Вы не отказники. Вы свой срок отстояли». Предложил идти на границу: «Никто не хочет?» Мы просили: «Товарищ генерал, дайте нам хотя бы увидеть семью. Дайте хоть пару дней. Может, вернемся». – «Но вы понимаете, ребята, что то, сколько вам обещали, вам не заплатят. Максимум по 120…» Да, нам по 120 тысяч и заплатили за эти три месяца. И то кидали кусками по 30 тысяч, по 20 тысяч. Единственное, в срок губернаторские 100 тысяч за подписание контракта. Тогда за три миллиона, которые дают за ранение, в 2022 году можно было приличную машину купить. Квартиру-однушку можно было взять.

Рядовой Бырдан

– Ты ранен.

Бырдан:

– Да, когда я лежал в госпитале в Туле, мне писали сначала – тяжелое ранение. А потом, когда вышла из отпуска женщина-полковник, старшая в госпитале, она просто переписала, что легкое ранение, и все. И мне дали три миллиона, но страховку выплатили 70 тысяч. Три миллиона по ранению и по 70 тысяч страховка. А если бы тяжелое, то три миллиона и по 300 тысяч…

– А что за ранение у тебя…

– Левая нога ляжка, голень и в стопе. Тридцать метров проходишь, и осколки начинают блуждать. В госпитале я пролежал почти месяц. Я уже скандалил, чтобы меня выпустили, потому что хотел семью увидеть. Да они меня уже не лечили, а я просто лежал, как говорится, казенные харчи ел.

– В Туле?

– Да. И там промолчали. Я сдавал кровь на гепатит, на ВИЧ. Вы же знаете, идешь к зубному, и то все проверяют, а это человек, а тут люди с войны приходят, с рваными ранами, и они промолчали, думали, что на «шарм» меня отправят. А у нас старый боец, он тоже рамонский, у него жена медичка. Получилось так, что я не помню, для чего, но я не сдал анализы, и они у меня лежали дома на комоде. А у нас праздник какой-то дома, я пригласил своего боевого товарища, и его жена пришла. Она смотрит: на комоде лежат медицинские документы, она: «У этого человека, по-моему, что-то с печенью. У него гепатит. Потому что очень повышенный алат». Я: «Не понял, это мои анализы». Она: «Сходи, сдай». Я здесь в палатку зашел, а у меня, оказывается, гепатит. А они должны были меня не сегодня завтра уже отправить.

– Куда?

– Когда я пришел с госпиталя, я 45 дней дома отбыл и после этого должен был прибыть в часть. Я прибыл в часть, и меня по гепатиту уволили. Я как пришел домой, прошел курс лечения в спеццентре за БСМП и вылечился. Лекарства мне обошлись бы в 300 тысяч, но так как СВОшник, меня вылечили бесплатно.

– А где твои ребята? Ты вместе с «Анубисом» вышел?

– Ну да. С «Анубисом». У него тоже обнаружился гепатит. Но у нас гепатит, скорее всего, появился либо от ранения в госпитале, либо еще когда мы были в Изюме, там редко купались, мылись. У нас на штанах по пятнадцать слоев крови было. Мы же кусками ребят всех выносили… Они начали оспаривать. Видите, как, я поехал в госпиталь: «Почему вы мне не сообщили, что у меня гепатит?» Они посмотрели и сказали: «Ой, да у вас и не было гепатита. Вы не сдавали». Я говорю: «Как не сдавал? Я пришел с ранениями, с дырками в ногах, и вы хотите сказать, что у меня не брали на гепатит, на ВИЧ кровь? У меня есть три боевых товарища, которые со мной здесь лежали. Я три раза сдавал из пальца и из вены у вас кровь». – «Нет, не может быть». Я: «Хорошо, может, мне тогда по ранению… Там как говорят, по ранению зацепился, но гепатит может просыпаться три месяца». То есть я сегодня зацепил его, он через три месяца может только просыпаться. «Ну хорошо». А в части меня должны были уволить по причине, что получил ранение при исполнении служебных обязанностей в боевых условиях. Они еще должны были три миллиона заплатить. В итоге я к ним прихожу, говорю по поводу этого, они знаете, что говорят: «Ты не с тем сюда пришел». Я говорю: «Хорошо, встречный вопрос». – «Будешь с нами судиться?» – «А тогда как я сюда попал?»

С женой в госпитале

– После тебя по гепатиту и уволили…

– Меня с Ямпольского полка перевели в полк выздоравливающих, у него казарма напротив казармы Ямпольского полка, он также в Нарофоминске. Там те, кто на реабилитацию и опять за ленточку, либо на увольнение. Нас там было 1200 человек. Я ВВК проходил в старенькой больнице в Наре, что-то проходили в Подольске. Пока я там отсиживался и проходил ВВК, я там исполнял обязанности ротного. Пас бойцов. И я ездил срочников ловить домой по адресу. Меня просили один раз сопроводить «двухсотый» груз. Ездил в Ростов. Аж 94 цинка самолетом везли в сторону Тюмени. Мне что там в морге не понравилось, там как воинская часть. И некоторые родители на опознание приезжают издалека, и на полковника закричал: «Ну что вы делаете? Родители приходят на опознание, нельзя этот труп поднести». То есть там путь 300–400 метров от КПП дойти до морга, они вот на это смотрят: на улице кусками трупы, руки, ноги и голые тела лежат. И пока до морга доводят, там уже и отца, и мать уже несут на руках. Они, бедные, в обмороке. Я говорю: «Для чего вы это делаете? Вы животные, нельзя так». Приехал какой-то генерал, они быстро эти трупы закинули в склады, закрыли ворота, все чисто. Там кровь кошки ходят, облизывают. Собаки едят, куски какие-то отвалились. И все. Я говорю: «За что боролись…» И мы на самолете четыре остановки делали, там Ульяновск, за Уфой, выгружали ребят. У каждого один цинк, ну а если они рядом жили, по два давали каждому сопровождать. У меня один. Вопрос такой, когда привез куда-то на север, я созванивался с местным военкомом, он просил, чтобы сразу захватил документы, я вез и награды, и цинк. И я от него просил сразу документы, чтобы долго не задерживаться и домой уехать. Мы все за свой счет сопровождали. Жили в гостинице, обещали деньги отдать, но не отдали нам ничего. И эту бумагу, которую я отдал военкому, его награду, я ее ксерил, он мне подписывал, что я сдал. Сказали ее беречь около трех лет, вдруг потеряется, чтобы не было вопросов, что ты ее продал или себе забрал. Там, медаль «За отвагу». И получилось так, что когда я привез гроб отдавать родителям, стоят передо мной мама с папой и брат и смотрят на меня с вопросом: «Почему я стою, а их сын лежит?» Они начинают спрашивать, как сын погиб, а я говорю: «Я даже не знаю, как он погиб. Он просто тоже ямполь, мой сослуживец. Мы в разных сторонах были». Я думал, а вдруг это не он. Но мне отдали крест, который оторвали с кожи, родители ему дарили, говорю: «Крест это его». Они хотели цинк вскрыть, я подошел и шепотом отцу сказал: «Лучше не вскрывайте. Он там просто…» Когда ему живот разорвало, он, видимо, танкистом был, и он был сложенный, как нож, напополам. А потом его так же в холодильнике в морге держали. Мы, когда начали его класть в цинк, и я помогал ребятам тоже, он держался только на одном позвоночнике. Мы просто напополам его сломили и положили. Потому что по-другому никак нельзя было. Там лицо мышами поедено все. И я подошел: «Лучше маме не смотреть». Говорю: «Вот крестик, это же его». С него же сняли. И она все равно не поймет, там черное тело, просто объеденное. Обглоданное и обгорелое.

Георгий вздыхал.

– Ты как, в запасе?

– В запасе.

– Можешь оказаться там?

– Да. У них знаете… я хотел, пока СВОшник, сделать коррекцию глаз. Когда я пришел к врачам, меня отправили в платную поликлинику, но, естественно, все сделать бесплатно. Дорогостоящая платная поликлиника должна была мне сделать бесплатно, но для того, чтобы мне сделать, они начали меня переубеждать, что если хрусталики менять или коррекцию глаз делать, то это очень опасно. И тут же вон они каждый день по телевизору вовсю рекламируют, что приходите, лечитесь. Короче, чтобы бесплатно работу не делать.

– А деньги вам на карточку?

Георгий:

– Да, карточки. Приходили всякие инвесторы. Со «Сбербанка». С ПСБ приходили… Сначала нам газпромовскую сделали. Но я ПСБ сделал, потому что эта карточка сейчас действует и как ветеранка, как СВОшный полис и как обычная денежная карточка. То есть сейчас туда и ветеранская пенсия приходит.

– А ветеранская сколько?

– 4200…

– Нормально, один раз на рынок зайти…

Георгий засмеялся.

– Вот ты вернулся, тебя встретили…

– Родные, дети. Я и не сломался только из-за детей. Потому что мне дети сразу сказали: «Пап, без ног, без рук, но ты вернись. Мы тебя доходим». Когда первый раз вышел, сижу на кухне, чай навожу. Слышу, кто-то моему пасынку, но он мне как сын, позвонил. Думаю, кто-то из ребятишек, они играют там вместе, а он: «Да, дядя Юр». А ему в телефон кричит: «Какой дядя Юр, я тебе папа». – «Да, папа Юр, чего ты хотел?» – «Как ты живешь?» – «Да все нормально, все хорошо». – «А я с дедушкой, – своим отцом, – на рыбалке. Давай я тебя заберу, у мамы попрошу». Он говорит: «У меня здесь все есть. Здесь мой папа. Здесь рыболовные снасти. У меня здесь все здорово. Я не хочу к тебе». Я мешаю чай, а у меня ноги ватные стали и аж подкосились. За эти слова я душу готов был отдать.

– Стал ближе кровного отца…

– Есть многие семьи, знаете, мама заставляет: «Это новый твой папа. Называй его папой». А мы никогда. Я просто горжусь, что я заслужил это. Просто у меня не было отца, у меня не было такого ничего. А я добился этого.

– В рассказе Шолохова «Судьба человека» Ванюшка обнял солдата Андрея Соколова и кричит: «Папка, родненький, я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал!»

Георгий:

– Физиологически, когда сидишь в окопе и рядом в полметра прилетает взрыв, разрыв ушей, от всего мокро, я только о них и думал. У меня жена молодец, переживала очень сильно, но старалась на меня не давить. Потому что многие ребята, смотришь, звонят там по телефону. Ругаются, разводятся. Самое главное – это отношения в семье. Жене это не нравилось, но она понимала, что если я решил, то это сделаю. И она с этим смирилась и старалась мне нервы не трепать. Она, бедная, и похудела. Я приехал – она как спичка сама. И дети тут. А я приехал, знаете, когда, мы с женой договорились, детям не рассказывали. А они собирались как раз на 1 сентября. А я пришел к командиру полка: «Ну раз вы не даете никаких наград, то дайте мне „звездочку“. По идее, вместе с ветеранкой она должна идти, раз я был на боевых задачах».

– Ветеранка – это что?

– Удостоверение ветеранское. «Дайте, говорю, „звездочку“. Сейчас сын пойдет в школу, будет гордость хоть какая-то». «Звездочка» – это ветеран боевых действий.

– После госпиталя в Туле?

– Я после госпиталя в часть приехал на костылях в Нарофоминск. В части быстро отметился, мне выписали отпускной билет на 45 суток. Сделали мне печать в военном билете, что я гвардеец. «А звезду, – говорят, – ты купишь. Она 300 рублей стоит».

– Мне диплом премии «Моя Россия», кстати, за книги об СВО вручали, прислали по Интернету электронную копию диплома, сказали – распечатай и себе вручи.

Георгий смеялся:

– Нормально… У меня в военном билете написано: «СВО на территории ДНР, ЛНР и Украины в составе в/ч 34670 в период с 29.06.22 по 17.09.22 на должности наводчик. ВРИО НШ в/ч 34670 Гв. м-р А. Комов».

– Вот она важнее всех «звездочек»…

Понял: запись только про первый заход.

– Какие у тебя планы? Понятно, отлеживаешься…

– Знаете как, подрабатываю по мелочи…

– А тебе не мешают осколки…

– Мешают. А я стараюсь такую работу выполнять, чтобы особо не касалось моей левой ноги. Но мысль у меня, я хочу обратно туда. Но я все тайком хочу. Опять перед фактом поставлю.

– Это-то да, но дети…

– Меня одно успокаивает, если что-то вдруг, то государство поможет.

– Я писал про Александра Крынина, Герой России, погиб под Малой Роганью. Но когда писал, он Героем не был… Так он погиб, а у него остался сынишка. И его друг Максим Иванников говорил: «А кто заменит ему отца…» И, кстати, сам отец трех детей, умер от ран в госпитале… Помощь – это да, но… Жены у одного и другого, москвички, поехали в глухомань в гарнизоны. У нас же, знаешь, некоторые крутизна, как я, из Москвы…

Георгий с детьми

Георгий помолчав:

– Я хотел бы, чтобы мои родные, мои сестры, мой отец, мои нынешние земляки знали, что я до последнего был россиянином…

В заключении сказал о своих волновавших в тот момент болях:

– Я вот писал про бойцов 1-й Славянской бригады Самохина, Мальцева, Далибанда. Летом 2024-го с ними говорил, книга[83] вышла перед новым 2025-м, а стал им звонить порадовать, никто не ответил. А бывший комбат мне сказал: «Видимо, их нет…»

– Надо родных найти…

– Пытаюсь, но комбат не отвечает… Там еще бывший командир национальной гвардии с позывным «Русский» с ними в одном батальоне, от него пытаюсь добиться… Бьюсь, хочу найти их родных, и никак… Надо отдать дань памяти…

26 января 2025 года

Координатор фонда «Защитники Отечества» в Рамони Евгения Самойлова рассказала мне о ярком офицере с позывным «Воронеж» по имени Иван, пообещала связать меня с его женой, а так как он за «ленточкой», прислала статью в Рамонской газете: «„Воронеж“: с самого начала и до победного»[84] о нем.

Позывной «Воронеж»

Теперь я решил поговорить с Анной.

– Вот прочитал, – начал я разговор, – что вы с Иваном познакомились на СВО.

Аня:

– Да, он уже был за «ленточкой».

– А как познакомились?

– Я возила гуманитарку брату, он у меня тоже на СВО. Один из запросов поступил: нужно было передать отсюда вещи. Ваня был в отпуске, и мы передавали через него. Он был в отпуске в Воронеже. Ну мне просто дали контакт парня, через которого нужно будет передать инструменты для ремонта машин. Ну все, мы связались, организовали вот эту передачу. Ну, а потом с Ваней стали общаться как друзья.

– Это когда было?

– В мае 23-го года.

– Это как, он у вас загрузился и уехал?

– Нет, тогда мы только по видеосвязи общались, я была здесь в Орле, он в отпуске в Воронеже. Я его ориентировала, через СДЭК передавала передачу. Ну а потом, когда он уже через несколько дней уехал, он на четыре дня, что ли, приезжал, мы продолжили просто общаться. У него с девушкой какие-то проблемы, и я начала искать ему невесту. Одну подружку, вторую, родственницу свою. Все ему писали. Потом он приехал в отпуск, ко мне из Челябинска прилетела подружка, потому что ее вызвала: «Сейчас познакомлю тебя с парнем». И мы с Ваней уже встретились вживую. Из Орла поехали в Тулу погулять, чтобы они поближе познакомились. Специально поезд выбрала, чтобы они наговорились. И в итоге год у меня много попыток таких было, я почти его на своей родственнице женила, они здорово переписывались, но до встречи у них не дошло. Он говорит: «Ну не мой это человек». По видео ему звоню, он: «Не хочется с ней общаться». Вот так на дружеских началах все время общались, переписывались.

Автомобиль Ани

– Когда реально с ним встретились?

– В ноябре 23-го.

– Когда стала сватать подружек…

– Да… Я тогда вообще не рассматривала его как мужа, я была замужем. Потом получилось так, что он оказался в госпитале. Но не с ранением, а у него было воспаление легких, вот этот ковид, его там лечили. А потом отправили сюда в Россию, сначала в белгородский госпиталь, а потом в Подмосковье. И мы, так как я часто бываю в Москве по работе и по личным моментам, мы начали чаще видеться.

– Я его заставила идти учиться на офицера. Он 6 лет уже по контракту служил, а у него нет высшего образования. И он не шел учиться на офицера. Я говорю: «Ну есть такая возможность, давай, иди». Но я не знала тогда, что после обучения их отправляют в «шторма».

– А где он учился? Скоротечные курсы?

– Да, скоротечные курсы. Ну там просто в воинскую часть приезжают полковники всякие, и они проводят отбор по здоровью, собеседованиям, потом их отправляют на обучение на несколько месяцев и присваивают офицерское звание и посылают туда, где есть свободные места. Но свободные места вы сами понимаете, где есть.

– И когда у него с курсами?

– В январе 24-го года.

– Как дальше складывалось у вас с Ваней?

– Дальше я поняла, что, наверно, у нас все заходит слишком далеко, и… Я такой честный человек, пришла домой, рассказала супругу, мы двенадцать лет были в браке. Я не сказала, что я там влюбилась в Ваню, еще что-то, я сказала, что я хочу быть с тобой честна, я вижу, что наши отношения закончились и так далее. Мы расстались, он уехал в другой город, я осталась здесь, все это озвучила Ване. Ну а Ваня всегда говорил, что ему нужна только я, и он будет ждать. И даже мы как друзья общаемся, ему этого достаточно. Но говорит: «Ни с кем меня больше не сватай. Давай я просто буду ждать». Вот я ему рассказала, что я рассталась с супругом, он сказал, что его отправляют за «ленточку», в марте он сказал, что сейчас доучиваюсь, и его отправляют: дают ему взвод. У нас была возможность встретиться, ну, как встретиться. Я если понимала, что он сможет выехать куда-нибудь ближе к границе, ну я просто собирала гуманитарку в городе, затаривала машину и везла. Надо – не надо, я везла, все что надо. Вот мы там встречались на несколько часов, он забирал гуманитарку и отвозил к ребятам. И вот так вот я ездила раз в месяц к нему.

– А где это вы встречались?

– На границе, это где рядом с Россошью.

– Когда ему взвод дали…

– Да, февраль – март.

– Куда он попал?

– Сначала Купянское направление. Но там пробыл недолго. У него не сложились отношения с командиром.

– А в части чего не сложились…

Анна:

– Ваня, он такой. Он очень справедливый. Он где-то наивный, но очень справедливый. И когда за деньги ребят куда-то не отправляют, или еще что-то, он этого не приемлет. Ну и получился прямо у них там скандал. Он нагрубил, ударил и ушел просто. На него написали рапорт, он пришел в штаб и сказал: «Я туда больше не пойду. Отправляйте меня хоть на передок, хоть куда. Я с такими людьми не смогу работать». Командир его отправил в Шторм-V. Дали ему 105 человек и все заключенные, новенькие приехали.

Меня трясло от «подонков», кто делал деньги на поблажках, на левых отпусках, не отправлял на передок и т. д. и т. п. и при этом носил погоны. То, что за взятки сажали генералитет (замминистра, начальников управлений), не спускалось до нижнего звена, где подчас захлестывало мздоимство. Я знал военных, которые отдавали деньги командиру за то, что не ходили на службу, и расплодившаяся в мирное время продажность в условиях войны становилась страшным бичом для армии.

– Это когда его в Шторм-V? – уточнил.

– Да, конец марта, начало апреля. Так вот Ваню командир батальона назначает командиром штормовой роты. Все бойцы судимые. Там такая ситуация, что совсем не было офицеров, и командирами взводов пришлось ставить из самих заключенных. Ну, они быстро разошлись по своим коалициям: воры отдельно, убийцы отдельно, наркоманы отдельно. Вот такие взвода получились. У них командиры взводов из заключенных, свои авторитеты. И тут они в лагере начинают тренироваться, а к ним привозят офицеров.

– Во взвода, а Иван – ротный…

Аня:

– И надо убрать назначенных взводных из числа заключенных и на их место поставить офицеров. Вот такой был переломный момент. Иван всех собрал, сказал по-честному, что вот раньше не было офицеров, а сейчас есть. Выбрал путь откровенно говорить с ребятами. И говорит: «Авторитет никуда не денется. Вы помогайте ребятам, потому что ребята после учебки, сложно, плюс первый опыт». Поговорил с ними как есть.

– Да, донес, а не стал втюхивать…

– Да. Там тренировки, две-три недели ездили на полигон, тренировались с оружием. Многие уже на тренировках ломались, не могли идти, потому что люди разного возраста есть и с болячками. И вот тоже в этот момент он очень ответственно подошел и все делал с ребятами согласно нормативам. Плюс разобрал взвода. Он уже начал перемешивать во время тренировок. То есть сильных в первый взвод, слабых в пятый. Люди соглашались с этим, поддерживали его, и даже если там конфликтная ситуация, то уже большинство было за Ваню, и они говорили: «Ребята, так надо».

– Коллектив начал работать на него.

– Да. У него был упор на то, чтобы они доставали раненых. У Вани такая позиция: ребят на поле боя вообще не оставляем.

Сам был рядовым и знал, что это такое для бойца.

Анна:

– Или тело, или кусочек. Все что можно, выносим. Сами не выходим, пока не вынесем всех ребят. Потому что у всех есть семьи, все люди, всех ждут. Чтобы они не лежали и не гнили, как говорится. Этим у него занимался, по-моему, пятый взвод. Он туда набирал кого послабее, чтобы они занимались чисто эвакуацией. Они в лагерях побыли, и пять взводов пошли на передовую.

Анна:

– Ну а дальше был вот этот масштабный выход. О нем написано в газете «Шавлинский штурмовик». Там «Котляровский прорыв».

Она на «Ватсап» отправила мне газету.

Я смотрел газету: «Выпуск № 1 30 апреля 2024 года». На первом листе увидел: «Фронтовая газета 15-го гвардейского мотострелкового Шавлинского ордена Ленина полка»[85] и обрадовался: Фронтовая!

Невольно вспомнилось, как в Великую Отечественную были дивизионки (дивизионные газеты), фронтовые (фронтов газеты). И прежнее, уже как бы знакомое, которое исчезло после горе-реформ в армии, возвращалось в жизнь. Увидел заголовок: «Котляровский прорыв».

Я прочитал:

Аня:

– Там колонка: «Набираем пленных». Ванина фотография. Статья о нем, что они там делали.

В заметке «Набираем пленных» детальнее рассказано о бое, который описан в Рамонской газете:

Газета «Шавлинский штурмовик». Заметка о Иване (справа)

Аня:

– Вот почему Ване дали орден Мужества. Как мы знаем, его дают в редких случаях, если ты не умер и не ранен. Получается, там долгое время не было никакого прорыва. А тут они прошли не 100 метров, не 200, а они прошли за пять дней больше пяти километров. Они прорвали оборону, взяли населенный пункт, полностью очистили. За пять дней боев. Причем они бились и с техникой, и с людьми, взяли несколько пленных. Ну, многие ребята «трехсотые», наверно, 20 процентов вообще погибли. Там досталось ребятам. Но пять километров взяли…

– Редкий случай.

Аня:

– Но при этом, что я помню, мы как раз за несколько дней до выхода Вани расписались с ним.

– Перед боем…

– В Россоши расписались одним днем. Он взял у командира отгул на два дня перед выходом и сказал мне приехать, а я им привозила: им срочно нужны были рации. Я приехала. Ваня зашел в ЗАГС, сдал документы, договорился, чтобы нас расписали. Почему? Потому что у Вани нет родителей, и брат его тоже находится на СВО. И он говорит: «Если что, тебе информации никакой про меня не дадут». А я такая, у меня характер такой, что мне без разницы, я приеду по точке координат, по геолокации, куда угодно. Ну и командир его уже понимал, знал, как я реагирую, если он не выходит на связь сутки. Я звоню вплоть до генералов, мне все равно, кому писать, кому звонить. И он сказал, что «да, давай, лучше, чтобы все официально».

– Значит, регистрация в Россоши.

– Да, там большой Дворец бракосочетания. Там все быстро. Документы заполнили и: «Через час заходите, мы вас распишем». Все просто. В каком-то кабинете. Сзади нас флаг России с z-кой. Я в платье, купили напротив, Ваня в военной форме. Букет цветов.

В Россоши у ЗАГСа

– А свидетели…

– Была моя коллега, она со мной возила гуманитарку. Про нашу регистрацию никто не знал, ни родители, никто. И уже после выхода (Котляровского боя) он сделал мне официальное предложение возле Дворца Ольденбургских. В Рамони. И тогда только я сказала всем, что я с Ваней, и мы решили пожениться. Но его уже все и так знали, поэтому ждали.

После регистрации

– Во, расписались перед боем, сообщили – после…

– Да. У него выход (Котляровский бой) был в конце апреля, а это в мае. На майские праздники. Мы гуляем возле Дворца Ольденбургских, там мои подружки собрались. И он стал на колено и с кольцом сделал мне предложение. Никто не знал, что мы уже расписаны. Все начали задавать вопросы: «Когда свадьба? Когда свадьба? Может, в следующий отпуск (Ванин)?» А я сказала, что мы уже поженились, свадьбы не надо. А повенчаемся, когда закончится война.

– Вот он вышел после Котляровского прорыва…

Аня:

– Вышел он оттуда другим человеком. Он вышел последний, вообще самый-самый последний. А выходил вообще один, потому что он перетаскивал ребят до железки (там была железная дорога). Туда. Откуда их могут забрать. Получается, он сначала отправил всех раненых в эвакуацию. Вот они все выходили, и днем и ночью мне приходила одна и та же эсэмэска: все нормально. Вот какой-нибудь пацан выходит, и мне приходит эсэмэска. И я понимаю, что это не Ваня пишет, потому что ответа нет. Я пишу там: «Скажи мне кодовое слово». Кодовое слово, которое знаем только мы. «Если это ты, напиши кодовое слово». И ребята там писали: «Нет, это он попросил, когда я выйду, написать тебе, что он жив, все нормально». Это как раз когда был выход из этого боя. И только через сутки, когда ребята частью были в госпиталях, и я уже знала, что там происходило, он мне позвонил. Но у меня уже все, началась истерика. Я начала писать командиру, что сейчас приеду, у меня есть станция, какие я ребятам привозила, вы ее настройте, чтобы я услышала, что он жив. В итоге командир включил мне его голос по рации по громкой связи, показал, что он жив, что все нормально. И через два часа он вышел.

После боя, затянувшегося на пять дней.

Аня:

– Вышел. А так как ему на свадьбу не давали отпуск, ему на майские праздники дали отпуск неделю. И вот каким я его увидела. Ну, во-первых. Взгляд у него был в пустоту. Смотрел в пустоту. Он не мог спать. Его не радовала еда. У него не было эмоций. Все, о чем он думал, это о том, как там ребята. Потому что пока он в отпуске, ребята заходили на второй выход.

На штурм.

Аня:

– Он там обменялся с одним парнем из Дагестана, который за него там оставался. Он отдал ему кепку, сказал: «Давай». Поменялись они кепками, чтобы тот вышел из «выхода». Это как бы приносит удачу. Пока Ваня был в отпуске, этого парня не стало. Для него это был тяжелый удар. Серьезный. Сказать, что он где-то там плакал, да. Что ночами не спит и кричит, но до сих пор он «воюет». Вот приезжает в отпуск, там папа, когда у родителей остаемся, держит его вплоть до того, что он даже проснуться не может, «воюет» (во сне и приходится держать). Но уже прошло достаточно времени, и у нас (у Вани) получилось перейти в штаб. Ну как получилось? Ваня просился: как мне можно перейти из штурмовиков в разведку? Он ведь до этого был разведчиком. Командир полка, так как из предыдущей роты, которая заходила до Вани (до Котляровского прорыва), не вернулся никто, командир Ване сказал: «Если ты вернешься, то я тебя и начальником разведки сделаю».

Как бы согласится, только прорви оборону.

– И вот когда Ваня вернулся, сходил в отпуск, встретил этого командира полка, обратился к нему: «Товарищ полковник! Помните, вы говорили, что если я вернусь…» А он ведь тогда был героем за прорыв, орден вручили! И я ему говорю: «Вань, говори сейчас, пока помнят. Следующий выход – не факт, что вернешься. Надо сейчас куда-то переходить. Тем более ты в армии давно». Не так, что приехал первый раз, заключил контракт, нет, он давно в армии служит. После срочки остался. И командир полка сказал: «Да, я говорил. Возьму тебя в штаб». И перед третьим выходом – один выход ребята без него ходили, второй – этот прорыв с ним. И на третий он должен был пойти. Там какая-то ситуация случилась, что ехали на выход, и Ваню оставили уже в штабе. Не пустили на выход, за него другой пошел командир. Он уже ребят направлял, сидя из штаба. Там что-то случилось, командир батальона попал в госпиталь, срочно понадобился человек, который в штабе сидел, который анализировать умеет и знает территорию. «Птички» там летают, так чтобы говорил, что делать, куда смотреть, куда идти. Какой взвод отправляется… Ну и так он замначальника разведки. Потом пришел приказ, и его поставили на эту должность, и на ней до сих пор… Но это не его работа. Его это не радует, и он там только потому, что я заставляю, потому что на передовой – это не жизнь. Не факт, вернешься ты или нет.

– Ваня, наверно, столько случаев рассказывал…

– Нет, это не Ваня, чтобы рассказывать. Вот когда он с братом разговаривает, то можно подслушать. Вот в газете «Шавлинский штурмовик», которую я вам переслала, там конкретно, как они действовали. Я вот знаю, что те ребята, которые поехали на первой БМП, никто из них не вернулся, потому что их накрыло камикадзами. Вот когда они пошли штурмовать блиндажи, откуда они взяли пленных, пошел только один парень, сейчас он числится «соч» (самовольное оставление части, самоволка), он из госпиталя сбежал. Хотя он вот такой бесстрашный был в бою, но назад вернуться не смог.

Что-то внутри надломилось.

Аня:

– Они пошли и просто взяли противника на пушку. Они им сказали, что те окружены, что их тут целый взвод, а по факту они были вдвоем. Там сначала сдался один, потом вышли еще двое. – Аня говорила о деталях прорыва. – А их (хохлов) было 8 человек. То есть если бы они пошли на зачистку, могли Ваню с парнем убить. И из-за того, что они сказали: «Мы кидаем гранату», а у них-то и гранат не было, потому что это в конце боя. И не было с собой. И тогда только хохлы вышли… Во время этого боя Ване в его обычную штатную каску прилетело две пули. И они застряли, не пробили каску. А одна прошла через штаны и не затронула ногу…

Снайпер работал.

Аня:

– Но потому, что его родителя там оберегают.

– Сейчас он там?..

– Он всегда за «ленточкой». В Харьковском направлении.

– Рамонцы многие, где Кременная – Сватово.

– Он был со стороны Сватово раньше еще, когда в разведке был. В тылу, на передовой. А вообще изначально, когда он пришел, он вообще попал в пехоту. Он же почему на СВО пошел? Он в части в складе в Калининце в Подмосковье, но не смог там усидеть, потому что его ребята на передке.

– Вот, вырос же каким… А откуда он родом?

– Родился в Карачуне. У них 7 братьев и сестер. Многодетная семья. Отец – фермер. Мама, у нее приступ сахарного диабета случился неожиданно, Ване было 14 лет. Дома никого не оказалось, и ее не стало. А через год не стало и отца. Он трудяга, работяга, в достатке жили, но начал не справляться, подпивать с мужиками, у него обострилась какая-то болячка, и потом то ли тромб, то ли сердце.

– Семь детей осталось…

– Ваня самый младший, жил у сестер… Сейчас общается из родных с двумя братьями.

Жизнь била с детства.

– У него брат Ромка, мобилизованный, сейчас тоже на СВО. А Ваня пожил у одной сестры, потом у другой, в итоге он вернулся к бабушке, матери мамы, жил у нее до совершеннолетия. В 14 лет уже работал на заправке, кому копал огород, кому помогал, кто строился. Чтобы одеться нормально, чтобы ходить нормально. В Рамони он заканчивал лицей, потом – техникум.

– А мечта у него…

– Такого, чтобы он мечтал кем-то стать, у него не было. Он всегда был залюбленный, ведь младший ребенок в семье.

– А потом жизнью задавило, и было не до мечты. Стоял вопрос: как жить-выжить.

– Когда все это произошло (остался без родителей), говорит, была одна мысль, что нужно только работать, потому что ниоткуда не прибудет, не упадет. Армия помогла ему определиться. Он встретил человека, чуть постарше Вани, они до сих пор общаются. Он был на складе, и Ваня потом остался на контракте работать там. Ему дали общежитие. Единственно, у него был момент, когда он задумывался о том, еще до начала СВО, что, как закончится контракт, он пойдет в спецназ. У него уже были договоренности какие-то, но началась СВО, и он написал рапорт и пошел к ребятам.

– Вы вот говорили о его обостренном чувстве справедливости… Но откуда это?

– У него по жизни такое. Какая бы ситуация ни была, он умеет признавать и свою правоту, и всегда высказывается, как есть. Ну, наверно, все не так просто. Пока с этим трудно, это с возрастом придет, где нужно «лизнуть, не надо лаять». И у него с этим беда. Вот даже когда в штаб перешел, например, командир его нигде не обучал, просто сказал работать. Говорит: «Ну вот делай так, как я делал». А как правильно, он не знал. Потом, когда тот только ушел в отпуск, Ваня созвонился с коллегами, кто занимает такую же должность в их дивизии, и начал разбирать документы. Потому что он знает, что это важно. Он знает, что на каждого солдата нужно составлять, если он «триста», то подавать его, чтобы не было проблем с выплатами. Они же все это координируют. И вот эти карты прорисовывают не к проверке, а лучше это делать каждый день, потому что его начальник был мобилизованный и ко всему относился спустя рукава. И вот он был в отпуске, приехала проверка к Ване, и вот эта проверка с учетом всех погрешностей, его отметила с хорошей стороны.

– А как вас вывело на волонтерскую дорогу? Не все же на нее пошли…

Анна:

– Я просто помогала ребятам, если есть возможность. У меня есть возможность пообщаться с администрацией, мотивировать людей, партнеров. Начала этим заниматься, как начали приходить от бойцов первые запросы. Сначала им нужны были инструменты, утепленная форма, что-то такое ребятам заказывали. Скидывались на работе. Потом я узнала в администрации, которая тоже помогает, нужно только заполнить бланк от командира о запросах. Когда есть возможность принести сразу первому лицу и продвинуть, если что-то экстраважное, там какой-нибудь РЭП, я шла и делала.

– Это недешевое дело.

– Ну да. У нас в Орле очень развит тыл. На поддержку все собирают. Вот даже сегодня: вчера ребята обратились с Курского направления. У них запросы элементарные: крупа, носки, кофе, чай… Сейчас супруга одного из военнослужащих поедет туда. Мы быстренько скооперировались на работе, потом я поехала к партнерам в «Почту России», они собирают корзины: люди покупают и туда кладут. Объехали, взяли четыре корзины, которые максимально заполнены, все передали ребятам. Большой груз в субботу уже уедет. В этом нет ничего такого…

– Хорошо… Вы адресно собираете и отправляете?

– Конечно, адресно. И на запрос даже куда-то на администрацию. У нас администрация города и области, смотря где боец проживает, они подключают весь бизнес в добровольно-принудительном порядке.

– И правильно!

Знал чиновников, которые мало того, что сами не помогают, но и другим мешают, тормозят.

Анна:

– Поэтому, хочешь не хочешь, бизнес какую-то долю грузов обеспечивает.

– Вы сказали, что Ваня в отпуске был, а «война» в нем бродит, не отпускает.

Надпись на автомобиле Ани

Анна:

– Он до сих пор… Вот он был в отпуске. Вот он разговаривает со мной, разговаривает, разговаривает и уходит куда-то в пустоту. Я говорю, а он вообще меня не слышит. И мне приходится его тормошить. Пинать. Я говорю: «Вань, что случилось?» Он отмалчивался, отмалчивался. И когда критичная точка настала, я начала обижаться, что он меня не слышит или не хочет слышать, что происходит, он повернулся и сказал: «Ты понимаешь, когда я лежу, смотрю фильм, ем, я зависаю от того, что те ребята, которые были со мной, и даже те, кого мне приходилось убивать, они бы тоже хотели сейчас лежать со своей семьей и что-то есть и пить. У меня постоянно на этом акцентируется внимание, что бы я ни делал. У меня эти мысли постоянно в голове. Я вижу у себя в голове ребят, которые хотели бы сейчас с женой, с ребенком на катке кататься… У них же тоже семьи…» И вот он об этом постоянно думает. И туда проваливается как бы со своими мыслями.

Мы молчали…

Потом я:

– Приходилось и вдовам сообщать страшное…

Анна:

– И сообщать. В основном процессом сообщений занималась я. У меня Ванин телефон и сим-карта есть. А он только в «Телеграме» и «Ватсапе». То есть если звонят, то дозваниваются до меня. А если пишут, то дописываются до Вани. Мы так сделали. Если что, тут код приходит, чтобы нужно что-то восстановить, а там код не приходит. Поэтому чтобы телефон был в России. У нас отдельный его телефон дома лежит. И в основном – матери, жены, дети. Они звонили. И я по списку, про кого могла сказать, что погиб, я говорила. А кого нельзя было называть, того не называла.

– А как это, погиб и нельзя…

– Были ребята, которые, например, неизвестно, что с ними стало. Двое у нас таких было. Причем по одному было понятно, что его после разрыва. Танки поехали, его, скорее всего, танками просто закатало. По двум ребятам не было ни фрагментов тела, ничего, и мы не могли сообщить. Потому что матери, они кричат: «Дайте мне хотя бы похоронить сына!», «Скажите мне хоть что-то…» Поэтому…

– Вы сообщали… «Погиб сержант Васильев», как сказать матери Васильева…

– Ну я же не давала извещения о смерти… А говорила, что ждите, куда обратиться, созванивалась с Ростовом. Потом ребята сообщали, какие тела уже отправили. Я отзванивала, говорила: «Завтра-послезавтра вас уже вызовут. Будьте готовы, потому что тела уже направили». Они же должны заключение врача пройти. И так далее. Там киргиз был, парень. У него родители в Киргизии, а сестра с мужем здесь. Мы помогали юридически подготовить документы, чтобы ее, с разными фамилиями, допустили к опознанию. Вот этим тоже занимались.

– Тяжело…

– Но я всего этого не видела, как говорится, я только поддерживала их…

– Даже фразу произнести, что погиб… А если еще зэк, контингент и так тяжелый…

– Контингент действительно тяжелый, – Анна говорила, замолкала, продолжала: – Организовала чат со всеми ребятами. Даже с теми, которые до сих пор в госпиталях. Они там пишут, сообщают, где они, что они. Кто-то опять на боевые задания уходит. Кто-то комиссован, кто-то ждет протезы. Но все равно даже с учетом того, что они из заключения, все равно – с праздниками поздравляем…

– Что их не забывают…

– Опять же ситуация такая, что Ваня приезжал на пять дней в Рамонь. Я его всегда забираю, езжу в Бугаевку[86], и назад привожу тоже. Я Бугаевку проезжаю и час, полтора еду в сторону Луганска. В сторону Сватово. Новопсков, Зайдаровка. Туда отвожу Ваню, чтобы ему сумки не тащить и побыстрее добраться. И получается, что один раз на обратном пути мы не доехали буквально 20 километров, у нас пробило колесо. Ваня начал его менять, и отскочил домкрат, и Ване прямо по ноге. Сначала, думали, ничего, а потом кровь как хлыстнула, вену перебило, и в такой ситуации ему надо явиться туда, он же за «ленточкой». А там и идти пешком, и ехать, и там эти камикадзе летают. Такой участок очень сложный. У нас не было другого выбора, как поехать в часть в Москву. Я, представляете, 7 часов ехала только туда, нужно было бы передохнуть, а я поехала еще 8 часов до Москвы.

Слушал и восхищался женой Ивана.

Анна и Иван

Анна:

– Конечно же, уставшие. Заехали в обычную больницу, перебинтовали ногу, сделали рентген, что вроде бы перелома нет. Потом приехали в Наро-Фоминск в Калининец, и приезжаем в госпиталь военный. Сидим в очереди. Там такая неразбериха. Приехал сегодня на прием, а попасть можешь только через четырнадцать дней, короче, везде нужно свои порядки наводить. То есть пока ты не дойдешь до главврача, чтобы вас приняли, – волновалась Аня, – потому что его и там ждут, и он как бы между небом и землей. И в госпитале сидят ребята в очереди. Сидит парень, у него в руке спицы торчат, и он подходит к Ване и говорит: «„Воронеж“?» Ваня: «Да». И они друг друга узнают. Потом парень присылает Ване сообщение о том, что: «ты должен знать, я тебе по гроб жизни благодарен, что ты мне спас жизнь» и так далее. А это все его бывшие заключенные. И так приятно было, он прямо в очереди говорил: «Это наш командир!» Огромная очередь, они все там раненые, ждут приема. И он так… Испытывала гордость за Ваню…

– Вот какие слова… Другому кулак покажут…

Анна:

– Потому что есть бойцы невидимого фронта. Вот я слышала от одного истории, как он ходит на выходы, еще что-то, у него награды. А как потом узнала, это вранье чистой воды. То есть он сидит там при штабе постоянно, играет в какие-то подковерные игры, а когда назначают награды, вписывает себя. И я Ване говорю: «Там будет праздник какой-то, закончится война, тот наденет…» А Ваня: «Такие люди их не наденут, потому что вокруг знают, кто чем занимался…»

Если бы, – вздохнул я, – часто видя на встречах со школьниками, студентами офицеров в парадке, на груди которых не помещались медали, спроси которого про боевую, тот не мог показать ни одной.

– Вам не ближний свет из Орла мотаться за «ленточку»…

Анна:

– Ну вот я проехала за два года с гуманитарками 105 тысяч километров.

– И ехать, все-таки война, а вы едете…

– Бывали ситуации всякие… Один раз в кювет улетела. Вытаскивали… Один раз после границы остановили, якобы помочь. Предлагал выкупить гуманитарку. Я еще вышла и не знаю, как я вообще зашла и закрыла машину. Хорошо, не одна ехала… Там снимаешь дом на свой страх и риск. Чтобы переночевать там. Сейчас вроде новая Россия, но все равно опасно. Приходят вот эти бабульки, стараешься ничего не есть, не пить их. Свое все везешь. Сами пищу готовим, передаем ребятам…

– Мне рассказывали, что в Сватово чуть ли не рынок: с капотов продают гуманитарку втридорога…

– К сожалению, так и есть. Я полгода отправляла конфеты в фиолетовых фантиках не в сторону Луганска, а в сторону Брянской границы. И в 23-м году на 23 февраля как раз после мобилизации сразу, ребята там окапывались в лесах, и у меня у коллеги в деревне жила ее мать. А наши военные в домах, в которых уже никто не живет. Там сейчас въезд по пропускам, расселяют всех. И поехали туда, взяли казаны борща наготовить, котлет нажарить в ее мамкином доме, чтобы ребятам в лес отнести, накормить и с праздником поздравить. Поехали туда и, представляете, останавливаемся у местного магазина что-то докупить, и я вижу свою коробку, я на ней делала надпись: «Фантики не разбрасывать». Ну просто ручкой обычной. И я вижу две коробки с синими конфетами со своей надписью… Все, я больше туда ничего не направляла… А у нас от чистого сердца собирают в подвале гуманитарку от людей и отвозят, а тут…

– Около святого дела всегда какая-то падаль вертится… Помню, про Абхазию писал книгу[87] о войне с грузинами 92–93-го годов. Там за абхазской армией шли мародеры. Все из домов себе тащили…

– Кому война, кому – мать родная…

Анна и Иван

В разговоре узнал, что Аня посвятила Ване два стихотворения. Одно про ее лошадку-машину, на которой возит гуманитарку, другое – к Новому году. На присланном фото на крыше ее машины увидел «Z» и надпись на стекле: «Своих не бросаем».

А вот к Новому году:

…Рядом с тобой…

Мы тоже рядом с рамонцем с позывным «Воронеж» и его бойцами.

13 февраля 2025 года

Мне майор Алексей прислал сообщение, в котором написал, что мне стоит написать о его воспитаннике, курсанте Рязанского десантного училища Герое России капитане Муссагалееве Нурсултане[88].

В Интернете в программе Оренбургского государственного университета «ОГУ на перемене с Героем России Нурсултаном Муссагалеевым» от 9 декабря 2024 года нашел видео интервью Муссагалеева координатору программы Дегтяревой[89].

Дегтярева:

– Я приветствую гвардии капитана, разведчика, командира отдельной разведывательной роты, Героя России Нурсултана Серкбаевича. Здравствуйте…

– Здравствуйте…

– Вы наш земляк… Как становятся героями? Как прошло ваше детство?

– Детство. Да я как-то сильно не отличался от своих сверстников. Учился в обычной школе. Родился в обычной семье, вырос. Родители простые рабочие деревенские. Активно занимался спортом, старался, всегда хотел быть первым, мотивирующий такой фактор. Если где-то на соревнованиях не получалось, я приезжал домой, делал выводы: ну как это, человек смог, а я не смог. Значит плохо хотел, мало старался, и, как мне папа всегда говорил: «Чтобы тебя заметили, чтобы ни у кого никаких вопросов не возникало, нужно на две, а если мало, на три головы выше быть». Скажем, что касается спортсменов, чтобы у судей даже не возникло мысли где-то тебя засудить и принять другое решение. Просто было бы стыдно, и он не смог бы такое сделать.

– Вы окончили Высшее рязанское училище, вы стали командиром группы спецназа. Какие воспоминания о службе? Товарищи, друзья…

Курсант Муссагалеев

– Они были и есть. Нас отличает от других военных вузов: мы все пять лет в казарме живем. Кто-то живет два, три курса, а потом четвертый, пятый в квартирах, расквартированные, скажем. У нас нет, все пять лет в казарме. На соседних кроватях. Двухъярусные были тогда. Поэтому такая дружба, и до сих пор поддерживаем. И в зоне Специальной военной операции – ребята пишут. Какую-то нужную друг другу информацию, или нашли какой-то подозрительный объект. Там все что угодно может быть, минно-взрывные, какие-то новые беспилотные образцы, которые мы не видели никогда. Допустим, на что обратить внимание. Помогаем друг другу. Созваниваемся. Скажем, я закончил непростое училище, так сказать, непростой факультет. У нас есть традиция собираться после выпуска через 5, 10 лет, и все мы понимали, что даже уже через пять лет не все приедут. Так и получилось. Именно с моего взвода нас выпускался 21 человек, а уже погибло двое… С кем служил, с кем выполнял задачи, однозначно каждый день списываюсь, переживаю: как они там. Где-то советую, где-то общими рассуждениями поговорим, как лучше сделать.

– Вы на спецоперации с какого времени?

– Да, с первых дней.

– А на каких направлениях были?

– Киевское направление. Немного захватил Харьковское направление. Изюм. Луганское направление. Кременная, Попасная, Запорожье, Херсон. В Херсоне два раза был, на Запорожье два раза. На Кременной два раза…

– Практически на всех направлениях.

– Ну да.

– И, получилось, за год вы уже награждены высокими государственными наградами. Это и два ордена Мужества, и «За заслуги перед Отечеством» 2-ой степени… Мы понимаем, что просто так они не даются. За что эти награды?

– За то, что выполнял задачи. Выполнял их качественно. Выполнял даже без потерь с очень хорошими результатами. Вышестоящее командование это увидело, оценило. Это не одна задача, не две, не три, а десятки и более. И никогда не было, чтобы я их не выполнил. Всегда выполнял и ребята со мной. Всегда возвращались. Ко мне и из других подразделений приходили, с моей части, но других батальонов, хотели ко мне со мной в разведку ехать, на что я им говорил: «Зачем ко мне идете, ведь мы же не очень приятные задачи выполняем. Кто-то может не пойти, а мы пойдем в любом случае». Они: «Ну мы знаем, какой вы командир. Мы видели. Мы знаем, что вы нас заберете в любом состоянии».

– Но все-таки главная награда – Звезда Героя.

– Да.

Дегтярева:

– Мы помним эти кадры – 7 июня 2023 года была вручена вам эта высокая награда. Какие чувства вы тогда испытывали?

Муссагалеев:

– Знаете, когда я получил награду, самым первым, кому я позвонил и написал, это был мой друг. Потому что какие я ставил ему задачи, он выполнял. Меня никогда не подводил. Я ему сказал: «Половина Звезды твоя». Он шутник и говорит: «Давай, распиливай и отдавай». Пошутили. Он сам с Красноярского края, сибиряк. Старше меня, но первый человек, кому я посчитал нужным и должным позвонить и сказать.

– Формулировка такая: «За стратегическое мышление, храбрость и отвагу». Очень размытая формулировка. Что произошло в том бою, который длился два с половиной часа?

– За результативность. За два с половиной часа мы ввосьмером уничтожили 19 единиц техники, 57 человек личного состава. В том числе генерала теробороны.

– И все ребята остались живыми.

– Да, у меня не было даже раненых среди моего личного состава. Мое командование все это видело, наблюдало. Я не доказывал, что да как, они сами все видели.

– Никаких вопросов не было.

– Я просто пришел: «Выполнил задачу». Хотя это было внезапное перенацеливание с одной задачи на другую задачу.

Дегтярева продолжала спрашивать:

– Нурсултан, сегодня вы участник программы «Время Героев». Эту программу объявил наш президент. Она позволяет найти себя, занять управленческие должности. А какие у вас планы на будущее? Где вы видите себя в мирной жизни?

Муссагалеев:

– Скажем, есть свои задумки небольшие. Но я их пока никому не говорю.

– Может, мы первыми узнаем…

– Я так скажу: где посчитает наша великая Родина, где я буду нужен, значит, там я буду работать. Посчитает, что нужно в армию вернуться, я обратно в армию пойду. Я кадровый военный, закончил военное училище, готовился. Президент мне сказал: «Вы больше не пойдете в армию, будете готовиться, как грамотно управлять страной на разных рубежах». Пока учимся. Просто хочется не просто быть полезным, а хочется хорошее сделать. Делать на длительном этапе времени для людей, чтобы люди это видели, ценили.

Я нашел видео еще одного интервью, данном Нурсултаном Муссагалеевым молодому журналисту в программе «Лица Оренбуржья»[90]. Оно тоже значится 9 декабря 2024 года.

Муссагалеев:

– У меня не было в роду военных… После 9-го класса поступал в кадетский корпус имени Неплюева, но не поступил. Это смотивировало меня. Я был и обижен, и расстроен. Потому что, ну как, физически я очень хорошо развит. Одним из лучших сдал физо как бы. Аттестат – учился нормально. И учился в школе, и готовился. После поехал в Рязань поступать, с первого раза не поступил на тот факультет, куда я хотел. А хотел я на факультет спецназа. Остался на средне-профессиональном образовании, год проучился, все уехали в отпуска, я не поехал в отпуск и заново сдавал все экзамены на тот факультет, куда я хотел. И со второго раза поступил. И, наверно, уже на войне я понял: когда у меня что-то не получается, или… Есть такие люди, которые делают так, чтобы у тебя не получалось. По-русски говоря: палки в колеса вставляют. Такие люди меня больше мотивируют. Я заряжаюсь от этого. Почему я говорю: «Когда слишком легко, это неинтересно», по крайней мере для меня. А когда это трудно, меня больше бодрит, заряжает. У меня глаза горят, что я принципиально сделаю и докажу, что это не так, или, наоборот, что это так. Спортивный интерес всегда должен быть.

Журналист:

– Задам вопрос о службе: какой момент вы запомнили больше всего?

Нурсултан:

– Это не момент. Либо подарок судьбы, либо не знаю, как объяснить. Буквально перед разговором с вами разговаривал по телефону со своим другом, товарищем, братом. У меня родных братьев нет, а это человек, который очень дорог для меня. Он у меня был солдатом, сейчас офицер. Имеет три ордена Мужества, медаль «За отвагу», медаль «За боевые отличия». Сейчас в Москве и в скором времени получит Звезду Героя. Мы с ним с первого дня вместе. Везде были в разных ситуациях, если так можно сказать, на грани жизни и смерти. Этот человек для меня многое сделал, никогда не подводил, все, что от него требовалось, он все это выполнял.

– То есть на СВО вы обрели настоящих боевых братьев?

– Конечно. Без этого никуда и никак. Это люди, которые тебя всегда поддерживают. Если нужно, подставят плечо, прикроют спину. Неважно, солдаты это были или офицеры. Они остаются родными людьми.

– Вам вручили Звезду Героя. Какие чувства вы испытывали?

– У меня не было цели получить Звезду Героя. Я выполнял поставленные боевые задачи… – произнес и стал рассказывать про бой, про который я слышал, но внимательно слушал: – Обнаружили противника. Большое количество техники, личного состава, Оценив обстановку, принял решение вступить в бой. В ходе боя уничтожено 19 единиц техники, личный состав противника, после чего противник кинулся в бегство… Это гордость для моих родителей, что так меня воспитали, для моих солдат, благодаря им я ее и получил. Их умелым действиям…

– Что для вас значит быть Героем?

– Быть преданным нашей стране… Не просто говорить об этом… Необязательно быть со Звездой Героя, герои – те люди, которые сейчас выполняют задачи в зоне Специальной военной операции… Зная, что они могут погибнуть, они пошли…

– У вас был девиз: «Если очень захотеть, можно в космос полететь»… Используете ли вы его сейчас?

– Конечно, использую. И советую всем использовать. Если хочешь чего-то, нужно к этому стремиться, пробовать различные варианты… И когда достигаешь целей, то, оборачиваясь назад, думаешь: а раньше считал, невозможно… Меня спрашивают: «Чего бы вы пожелали молодому поколению», я говорю: «Надо ставить перед собой недосягаемые высоты и стараться их достичь». Будут трудности, придется попотеть, приложить усилия, почему я и выполнял задачи на войне где-то хитростью, где-то смекалкой, нестандартными решениями, как нас учили в училище: «Любое решение будет правильным, если оно будет выполнено».

– Вы проходите стажировку в Правительстве Оренбургской области, как вы…

– Люди, которые на СВО, они понимают, что от них зависит не судьба, а жизнь человека… Такие люди нужны… Они за правду… Справедливость… Они готовы отвечать…

И сказал много теплых слов о своих родных.

31 мая 2023 года «Комсомольская правда» на своем сайте разместила статью «Всегда стремится быть первым: оренбуржцу вручат Звезду Героя России в Кремле.

Житель Новосергиевского района Нурсултан Муссагалеев представлен к Звезде Героя России»[91]:

«Сегодня телефон Серкбая Муссагалеева из села Судьбодаровка Новосергиевского района разрывается от звонков. Сына Нурсултана награждают Звездой Героя России!»

– Все никак не могу поверить, – немного растерянно говорит он. – Все спрашивают: «Что чувствуешь?» А я и не знаю, что сказать. Сын позвонил оттуда, сказал, что награждают. Сложно слова подобрать… Как любому отцу, наверное.

Но с самого рождения Серкбай Хаирулович все же умел донести до сына важное. О том, как важно быть честным, защищать слабых, как важно идти до последнего к своей цели.

И цель уже в младших классах у Нурсултана появилась – стать военным. Все, что связано со спортом и патриотическим воспитанием в школе, было его стихией.

Нурсултан с родными

– Видели бы вы, сколько у него грамот, наград за участие в соревнованиях, – не без гордости говорит директор Судьбодаровской школы Светлана Азнабаева. – И за спортивные соревнования, и за военно-патриотические – «Зарница», «Застава», Фестиваль допризывной молодежи. Везде Нурсултан всегда был капитаном команды. С 8-го по 11-й класс он каждый год побеждал в Олимпиаде школьников по физической культуре. Бег, подтягивания, пулевая стрельба, строевая подготовка – тут ему не было равных.

Поступить мальчишке из маленького села в желаемый военный вуз в Рязань оказалось непросто. Год провел в училище, потом добился, чтобы его взяли в военный вуз, где готовят спецназ ВДВ – элиту российской армии. Обучался там 6 лет.

– Почти сразу после выпуска отправился в зону СВО, – говорит отец Нурсултана. – Мы, конечно очень переживали. Связи с ним не было. Его специальность – разведчик, как говорится, всегда на передовой.

Курсант Обрезаненко (справа) с другом готовятся к прыжкам

Тяжело далась семье новость о гибели близкого друга и земляка Нурсултана Дмитрия Обрезаненко, который также был выпускником Рязанского училища.

– Дима чуть старше, но они всегда хорошо общались, – говорит отец. – Он помогал ему, когда сын приехал поступать – подбирал квартиру, помогал сориентироваться в новом городе. Когда Диму привезли, мы Нурсултана два месяца не слышали. Какие только мысли в голову не лезли…

Но родители старались держаться и верить в лучшее. Наконец сын приехал в отпуск.

Обмолвился в двух словах, что вроде как важное задание выполнил, и должны наградить. Но вскользь, словно о чем-то незначительном. За год в СВО Нурсултан уже получил орден Мужества, медаль «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени, медаль «За боевые отличия».

– Знаете, он всегда стремился быть первым, – говорит Светлана Азнабаева. – У него даже был девиз «Если очень захотеть, можно в космос полететь». Это слова из фильма «Обыкновенный космос». Мне кажется, Нурсултану всегда была близка тема космоса и преодоления.

Редко, когда мальчишки – спортсмены, да еще и хорошо рисуют, но у Нурсултана был настоящий дар. Как-то Светлана Николаевна уговорила его поучаствовать в художественном конкурсе, посвященному первому полету человека в космос. Он нарисовал портрет Гагарина и, к своему удивлению, занял первое место в районе. Сейчас рисунок Героя висит в школьной библиотеке.

– Он всегда очень открыт, искренний и вдумчивый парень, – говорит учитель. – Приедет в отпуск, обязательно найдет время зайти, поговорить. Недавно проводил встречу с нашими ребятами. Для меня лично это общение было важно, потому что племянник мой тоже был в СВО с первых дней.

Мама Нурсултана Муссагалеева тоже работает в школе. Они договорились, что Альфия Наильевна будет передавать весточки любимому учителю от сына.

– Вчера вечером она звонит и молчит в трубку, – говорит Светлана Николаевна. – У меня все внутри оборвалось. А потом тихонько так, едва сдерживая слезы: «Все хорошо у нас, наградили его! Звезду Героя дадут! В Кремле».

На сайте «Комсомольской правды» нашел размещенную 5 апреля 2022 года статью «„Он рос, как Суворов“: в Оренбуржье простились с погибшим на Украине Дмитрием Обрезаненко»[92]:

«„Примите мои искренние соболезнования, Дмитрий был моим командиром взвода, был моим хорошим товарищем, настоящим человеком слова, лучше офицера я никогда не встречал“, – показывает Ирина Александровна Обрезаненко сообщения, которые присылали сослуживцы ее погибшего сына.

Его похоронили в конце марта, в родной Судьбодаровке Новосергиевского района.

Дмитрию Обрезаненко было 26 лет.

– Много ребят из части, где он служил, звонили, спрашивали, не верили… – отец Дмитрия Сергей Николаевич с трудом произносит каждое слово.

В них боль. Сына они видели в последний раз в августе прошлого года.

– Обещал навестить в январе, как раз отпуск остался, – говорит Ирина Александровна. – Но не получилось – отправили в командировку в Казахстан. Я переживала, конечно, но тревоги не было. Верила, что он вернется, и все будет хорошо.

После миротворческой операции в Казахстане Дмитрия Обрезаненко представили к ордену Суворова.

– Знаете, он и рос, как Суворов, – говорит мама. – В детстве такой слабенький был, постоянно болел, с температурой, бронхиты лечили. А как пошел в школу, стал заниматься спортом. Их классным руководителем был учитель ОБЖ. И в классе было много мальчишек, вот они и сколотили команду, стали участвовать в игре „Зарница“, побеждать в соревнованиях. В сборе автомата, метании гранаты ему равных не было. С тех пор мечтал об армии. Ни о чем другом даже слышать не хотел.

Во дворе отец установил турник, в школе учитель физкультуры помогал с дополнительными тренировками.

– Когда мы поехали в первый раз проходить комиссию перед поступлением, в районной больнице кардиолог сказала, что у него проблемы с сердцем, – вспоминает Ирина Александровна. – Я плакала, боялась, что его мечта не сбудется. Врач мне тогда еще замечание сделала: „Впервые вижу, что мать плачет из-за того, что сын в армию не пойдет“.

Но потом в областной больнице, после более подробного обследования, дали заключение, что со здоровьем у парня все нормально. В апреле 2013 года, когда Дима должен был выпускаться из школы, семья Обрезаненко отправилась в Рязанское воздушно-десантное командное училище на День открытых дверей.

– Как у него глаза горели! – говорит мама. – Запали в душу слова начальника, что сюда поступают честно. Если кто-то подумает дать взятку, будет уволен и преподаватель, и курсант. „Видишь, мам, начальник тоже из деревни, три раза поступал, а вот какую карьеру сделал“, – сказал мне тогда сын.

И отцу добавил: „Даже не думай за меня деньги предлагать. Хоть рубль предложишь, я поступать не стану“.

В школе Дима учился хорошо, мог получить серебряную медаль, не хватило одной пятерки. „Натягивать“ не просил, хоть мама и была завучем. Говорил, что главное, чтобы знания остались в голове. В спорте показатели тоже были отличные. Поэтому в училище ВДВ он поступил с первого раза.

– В этом году, летом, первый контракт у Димы заканчивался, и он хотел перевестись в отряд „Альфа“ под управлением ФСБ, – рассказывает отец. – Говорил, что хочет туда, где сложнее, где борются с терроризмом, защищают людей. Поэтому и грезил ВДВ и их девизом „никто, кроме нас“. Он всегда такой был – открытый, честный, шел к своей цели. Я учил его защищать младших. Говорил, мол, пусть тебя побьют один раз, сынок, второй раз не сунутся, если увидят, что ты не испугался…

О том, что Дима принимает участие в спецоперации на Украине, родители узнали уже в феврале. Его друг из части в Подмосковье, где сын служил, прислал матери сообщение.

– Он наговаривал мне голосовые по вечерам иногда: „У Димы все хорошо, мы связывались, он скучает, говорит, как только вернется в Россию, сразу приедет“, – вспоминает Ирина Александровна. – Я засыпала и просыпалась в ожидании этих голосовых. Но тревога была все дни, не унималась. В ночь на 4 марта я вообще места себе не находила, какая-то тяжесть на душе, волнение. Наговорила этому другу со слезами: „Пожалуйста, передай Диме, что мы очень скучаем, очень-очень его любим“. И муж всю ночь бродил: то покурит встанет, то ворочается. Уснули на какие-то считаные минуты. Именно в это время он и погиб…

Старший лейтенант Обрезаненко

„Ваш сын, гвардии старший лейтенант, Обрезаненко Дмитрий Сергеевич, под огнем противника выдвинулся для восстановления связи… В ходе непрерывного артиллерийского обстрела погиб, получив ранения, несовместимые с жизнью…“ – родители вновь и вновь перечитывают письмо от командира войсковой части.

Каждое слово, как гвоздь.

– Батюшка приехал его отпевать, – говорит Сергей Николаевич. – Тот же самый, что благословлял перед поступлением в училище. Обещал молиться за сына…

Жениться Дима не успел. В начале марта, почти перед гибелью, он позвонил в часть и попросил найти его девушку, привезти ее из Москвы, чтобы поговорить. Просил передать родителям: „Я перед вами виноват, но я исправлюсь“.

– Да в чем же он мог быть виноват? – не может сдержать слез мама. – Мы даже не ругались на него никогда. Скажу иногда резко: „Дима, я от тебя такого не ожидала“, и он тут же все исправит. Учился сам, хорошо, я и не видела, когда уроки делал, спортом увлекался. К алкоголю, сигаретам – не притронется. Он был умницей. Офицер, старший лейтенант. Наша опора, поддержка! Мы им так гордились! Я всегда ему говорила: „Ты мой генерал“.

Проводить Диму в последний путь приехали десятки человек – сослуживцы, друзья, представители администрации района, области.

– Нам очень помогли, поддержали, все, кто мог, – говорит Сергей Обрезаненко. – Звонили столько людей, его коллеги, говорили, приедут навестить, как только будет возможность…

Ирина Александровна работает учителем, признается, что сейчас ходит в класс просто, чтобы хоть как-то отвлечься. Сергей Николаевич – водитель большегруза. Их дочка учится в магистратуре, младший сын еще школьник.

– Как он гордился братом! – говорит Сергей Николаевич. – Военный, десантник. Они хорошо общались, и с сестренкой были душа в душу.

Дмитрий погиб на той же земле, где когда-то родился его прадед, участник Великой Отечественной войны».

Удалось связаться с однокурсником Нурсултана по имени Егор, который рассказал:

– Я вам говорил про Вадима Кривинчука, моего земляка. Но с Нурсултаном у меня не такие близкие отношения, как с Вадимом, но общались. Мы же в разных взводах были. Он к нам как прапорщик пришел. И он как рыба в воде был. Его постоянно дежурным ставили, потому что у него хорошо получалось, и командир роты определил – он один из тех, кто постоянно дежурным ходит.

– Алексей В. (командир роты) его как штрафника использовал?

– Нет, не как штрафника, а как человека, который, наоборот, уже знает. Ему нечего объяснять, и Алексей В. ему доверял. Если он кого-то ставил в наряд, то это, наоборот, считалось почтительным. Потому что Алексей В. очень щепетильно подходил к назначению на такие должности.

– Таким образом, у вас штатный дежурный Муссагалеев. Строгий, наверно, вас гонял…

– Ну да. Нурсултан один из дежурных, с кем я любил ходить в наряды, потому что с ним наряды проходили спокойно. Он такой человек, который общался, как с равным. Сержант, выше других. Нет, с ним на равных. И спокойно наряд проходил. Без проблем. Обязанности распределяли. В этом плане могу его в лучшую сторону отметить среди дежурных за пять лет. По общению спокойный, деревенский парень. Спортом занимался. У него получалось. Не занимался профессионально, а при этом очень хорошая физическая форма у человека была. По знаниям, не в обиду Нурсултану, троечник, четверочник. Но, видите, добился многого. В плане учебы ему, может, плохо давалось, тяжело, всякое зубрить, учить наизусть. Но он смекалистый по жизни, и как в военной сфере он молодец. Как офицер. Что-то родить, что-то найти. Командовать бойцами, в этом плане он молодец. Спору нет. Он не штабной офицер, а полевой, настоящий командир.

Старший лейтенант Муссагалеев

– Кто в школе отличник, все у него идеально, не значит, что из него получится хороший командир.

– Полностью согласен! Я про это и говорю: не штабной офицер. Дерзкий такой, за словом в карман никогда не лез. Казах, они же такой народ дерзкий.

Я бы сказал: вольный, от степей.

Егор:

– Вспыльчивый. За себя мог всегда постоять. За своих друзей тоже всегда горой стоял. Не давал никого в обиду. Вот что могу сказать. А насчет нарядов – лучший дежурный среди всех.

– Как он распределился…

– Насколько мне известно, – вспоминал Егор. – Он попал в 45-ю бригаду спецназа. Знаете, такую в Кубинке?

– Там командир, у которого челюсть искусственная, после ранения.

– Паньков, Герой России. У нас это считается одним из лучших распределений, и туда очень сложно попасть. У них там свой отбор. Паньков – человек весомый в Вооруженных силах, и у него свои критерии. Насколько мне известно, когда Нурсултан распределился туда, он там проходил отбор вот этот первичный…

– Паньковский…

– Да. И, насколько мне известно, ему сказали: «Ищи себе другое место».

– Как Алексею Владимировичу, вашему курсовому командиру говорили, и он мотался…

– Да. По их критериям он не подошел. Либо у него другие были ситуации.

– Да там за что угодно и можно не угодить…

Егор:

– По итогу он попал в 76-ю дивизию. Нашел себе место, перевелся с 45-й во Псков в 76-ю и поехал в командировку на Украину и после первой же командировки получил досрочно звание капитана и Героя России. В 45-й бригаде не пригодился, а здесь как отличился. Я вам говорил, он одного полковника вытащил. Со слов наших курсантов, Нурсултан там на СВО встретил нашего преподавателя – полковника. Поздоровался, говорит: «Помните, не помните?» Ну тот типа, помню, разгильдяй такой был. И как там все случилось, не знаю. При обстреле во время боевых действий получилось так, что, то ли ранило этого полковника, то ли еще что, но Нурсултан его тащил. А он довольно мясистый полковник, с пузиком. И не представляю, что у этого полковника в голове крутилось, ведь относился к Нурсултану: «Ты ничего не добьешься, троечник, разгильдяй…»

– Да, сбросит еще со спины в канаву…

– А он ему жизнь спас! Насколько мне известно, Нурсултана там быстро командиром роты поставили. Он взял на себя командование ротой, за счет этого и получил Героя России, потому что грамотно руководил подразделением будучи молодым офицером.

Жизнь бойца, капитана Нурсултана Муссагалеева только началась, но прошла уже через горнило войны, и теперь вывела его на гражданскую стезю, где после ратных дел ему предстоит делать благие мирные дела.

12 февраля 2025 года

Старший лейтенант Еремин

На сайте Герои страны читаем[93]:

При разговоре со спецназовцем по имени Егор спросил:

– Еремин, ты с ним не пересекался?

Егор:

– Он с первого взвода Нурсултана Муссагалеева. Много про Ерему не скажу, но знаю, что он был на старших курсах «журналистом». Такой спокойный парень, не выделялся из всей массы. Вот курсант-четверочник, может, красный диплом, не помню. Журнал хорошо вел, общался со всеми. Но чтобы выделить, не скажу.

– Журнал, это же крокодил. Мог разрисовать на всю роту!

– Да нет, «крокодил», скажем так, замполиты вели. А журнал, он оценки записывал…

– Учебный журнал…

Я пытался поговорить об Андрее с его сослуживцем по имени Нурик, но он на мои звонки не ответил, хотя потом и говорили, что будто я не дозвонился, но я особо не дозванивался, а приступал к очеркам о других бойцах, надеясь, что время придет и кто-то пожелает написать об этом когда-то курсанте майора Алексея, или – он сам.

И решил предложить прочитать захвативший меня чей-то стих столь широко заполнившей Интернет безымянной поэзии об СВО:

P. S. Позже я нашел, что стихотворение написано Михаилом Дяконовым в 2024 году.

19 февраля 2025 года