© Бережной С. А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Эта книга рассказов и очерков о том, о чём не расскажут военкоры или участники всевозможных ток-шоу. Я не журналист, а писатель, причём непосредственно прошедший через разведпоиски, артобстрелы, засады уже на этой войне, начавшейся не в феврале двадцать второго года, а гораздо раньше. Во всяком случае, для меня она началась весной четырнадцатого года на Донбассе. Сейчас просто её острая фаза, участвовать в которой выпало нашим современникам, нашим детям и внукам. Рассказы и очерки, по сути своей, летопись происходящих на Украине событий, дыхание истории, пульс времени.

В отличие от предыдущих книг «Контракт со смертью» и «Война становится привычкой» это художественные образы участников войны, образы людей, способных отдать жизнь за Отечество. Моя книга – это попытка рассказать об их великой миссии воинов, сражающихся за возвращение смыслов справедливости, чести, жертвенности, братства, коллективизма, дружбы народов, стойкости, отечестволюбия…

Думаю, что эта книга нужна не только людям, прошедшим испытание войной, но и тем, кто поднимает себя из безверия, бессилия, отрешенности от мира.

Это книга для всех, потому что, надеюсь, возвращает нас из беспамятства через сверхнапряжение к своим истокам. Она героическая и болевая, возвышенная по большому счёту и приземлённая в своей правде.

Это не замыленный пропагандой взгляд на события российско-украинской войны, дипломатично называемой специальной военной операцией. Точнее, прокси-войны Запада с непокорной Россией руками продажной девки по имени Украина. Это размышления о виденном и пережитом, о людях войны, долге, чести, отваге, трагедии, подлости, стяжательстве. О психологии войны.

Старался избегать шаблонности в описании героев, избегать излишней патетики, потому что геройство не только в самопожертвовании, но и в повседневности, начиная с порога военкомата. Хочется верить, что наступит время, когда можно будет рассказать о всех тех людях, с которыми пересеклись наши пути-дороги на этой войне.

По крупиночкам просеяно собранное из характеров и событий, выверено, чтобы оставить только то, что кажется главным, что выпукло показывает суть этой войны через характеры людские. Войны странной по методам и формам её ведения, по политическим решениям, по роли компрадоров. Внутренний запрет на какие-то достаточно знаковые события или портреты людей в чём-то обеднили написанное, хотя, с другой стороны, оно графически точно. Это как графика в сравнении с яркой цветовой гаммой импрессионизма.

Мы многое не знаем и что-то наверняка никогда не узнаем. Не узнаем глобальные причины начала войны, и остаётся только гадать, что в основе лежит прежде всего защита наших жизненных интересов, а уж потом денацификация и демилитаризация Украины. И вполне возможно, что чашей, переполнившей наше терпение, стало тайное заседание Бильдербергского клуба 5 февраля 2022 года, результатом которого явилось эмбарго на поставки российских углеводородов.

Не знаем, какие силы препятствовали этому решению, какая мотивация двигала ими, но наверняка не интересы Отечества. И такие силы наверняка были и остаются.

Не знаем о мотивах отказа о решения украинского вопроса в две тысячи четырнадцатом году, когда деморализованная украинская армия готова была идти за Донбассом на Киев, но кто-то всесильный парализовал волю новой донбасской власти и остановил «Русскую весну».

Продолжаю бывать в воюющих частях, собирать факты, события, судьбы людей, которые становятся героями рассказов и очерков. Быть может, напишу повесть – материалов более чем, а вот со временем цейтнот. Но сначала будет осмысление и прежде написанное покажется в чём-то наивным или даже неверным, но никто не сможет упрекнуть в неискренности. В том, что покривил совестью, что ради конъюнктуры сказал неправду.

Такой я увидел войну, принял её неизбежность и необходимость и остался верен идеалам две тысячи четырнадцатого года, идеалам «Русской весны». Такие герои этих рассказов и очерков.

Гончар[1] так бы и остался в истории специальной военной операции безымянным проводником, если бы всё прошло гладко, как и думалось теми, кто начал войну: девчата с вплетёнными в косы лентами и хлебом-солью на рушниках и разудалые парубки в шароварах и вышиванках с песнями и плясками встречают армию-освободительницу прямо на границе. В крайнем случае на харьковской окружной. Если, конечно, вообще думалось.

Звездопад на погоны ему не грозил, потому что давно их снял, а оказаться среди осыпанных наградами надеяться не стоило по той же причине: гражданская приблуда, не весть как оказавшаяся в авангарде славной армии-освободительницы.

Мы работали на соседнем направлении фронтального удара через Липцы, и спустя неделю к нам пришло стойкое ощущение, что никто ничего не планировал, что вообще в штабах думалось не о войне, а о посиделках в окружении криминального харьковского бизнеса, и все надежды были на привычный русский авось. Потому и гоняли бестолково наши полководцы батальоны и роты туда-сюда до окружной дороги и обратно, а потом вообще по окружной под прицелом ошалевшей от такой дерзости и глупости украинской армии, которая сначала робко, а потом просто обвально стала жечь наши мотолыги[2] да грузовики и вообще всю технику, добивая раненых и не позволяя забрать тела погибших.

На Харьковском направлении

Впрочем, Гончар даже не остался бы в памяти тех, кто будет писать историю этой странной войны под названием «специальная военная операция», потому что о нём просто не вспомнили бы, как и о дюжине других таких же проводников. Да и не могли вспомнить, потому что его как бы и не было. Он не входил в состав бригады, батальона, роты, взвода и даже экипажа «тигра», перешедших на рассвете границу. Он вообще не значился в списках подразделений российской армии, непонятно, как и зачем затесавшийся в ряды российского спецназа, как, впрочем, и наша крохотная группа со специфическими задачами под прикрытием фронтового агентства «ANNA News», от которой постарались избавиться: к чему лишние глаза? И спецназовцы, и комроты, и офицеры Главного управления называли Гончара просто Дядя Володя.

Впрочем, нет, о нём и таких, как он, знали те, кому по долгу службы полагалось знать. Это они подбирали их, отбирали и просеивали, словно селекционеры. Да и кто лучше них знал леса и тропы приграничья, кто ещё имел обширные связи и даже агентуру, как не эти незаметные мужики. Конечно, они гордились тем, что именно им доверили быть проводниками или разведчиками в штурмовых подразделениях, которые должны были прорвать «ленту» и повести колонны. Гордились и понимали, что им суждено остаться безвестными.

Пройдёт совсем немного времени, и его имя будут с уважением и долей восхищения передавать из уст в уста не только бойцы и офицеры 2-й Отдельной бригады специального назначения Главного управления Генштаба, по привычке именуемого коротко и таинственно ГРУ, но и оперативники этого управления.

Два года о нём не принято было рассказывать. Даже жена не знала, что с первыми залпами он с разведчиками бригады пересёк границу. Для неё он уехал в командировку в Воронеж на несколько дней, как бывало прежде. Она всё пыталась дозвониться ему, отругать за то, что «здесь такое творится, такое – ну, просто уму не постижимо»! Что война началась, а он где-то шляется, и чтобы немедленно возвращался домой. О нём и сегодня можно говорить вполголоса, да и то чуть приоткрыв занавесочку его прежней жизни и ни слова о второй настоящей: одной для всех и другой для избранных.

Воскресным утром двадцатого февраля Гончар копался в гараже со своим стареньким «фольксвагеном». За ночь, особенно к утру, подмораживало, ледок на взявшихся хрусталём лужицах и проталинках похрустывал, но уже ощущалось дыхание весны, еще обманчивое и капризное. К полудню отпускало, отчего прежде поскрипывающий снег становился мягче и тяжелее, напитываясь влагой.

В два часа пополудни его вызвал к себе Батя[3]: нужна консультация по определению логистики движения отрядов спецназа. Короче, он должен был найти скрытный и кратчайший путь, обеспечивающий максимальную скорость движения от границы до Харькова через Казачью Лопань. По большому счёту от него требовалось соединить несоединимое: в условиях зимнего бездорожья спрямить путь на Харьков в обход сёл, посёлков и городов, в обход гарнизонов, опорных пунктов, заграждений и препятствий.

То, что у Гончара полон рот своих забот, Батю не волновало. А того, в свою очередь, тоже не очень-то трогало, что у этих оторванных от семьи и дома офицеров вот уже третий месяц не было выходных, что спали они урывками и что надо было им постоянно показывать свою ретивость перед Москвой. Они на службе, которая, как известно, совсем не мёд, что опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна. Но это про нашу советскую милицию, которая уже канула в Лету, а Батя и его ребята – это армейский спецназ, это мозговая элита армии.

Гончар своё уже отпахал, а подрядился пойти в связку к ним – так это из спецназовской солидарности. Он сейчас, как та охотничья собака, еще не взявшая след, всё рыскает и петляет вокруг хозяина, задирает голову и глазами да виляющим хвостом выражает готовность выполнить любую команду, пусть даже самую абсурдную. А хозяин всё раздумывает, всё не спешит дать отмашку.

Через час Гончар уже водил остро отточенным карандашом по расстеленной на столе огромной топографической карте Генштаба образца 1988 года. Ещё той, советской, добротной и обстоятельной, да только много воды утекло с тех пор, что местность не узнать: одно снесли, другое возвели, новые дороги проложили, болота осушили, холмы просели, а то и вовсе выровнялись по горизонту, как и распаханные курганы с уничтоженными тригапунктами.

Он прошёл в отрядах ГРУ и таджикский Памир, и Кавказ, всю Чечню проползав на животе, и знал цену точности и надежности этих карт, отличающихся от туристических и масштабом да нанесенной сеткой высот и низин, детализацией, сечением рельефа, возможностью топопривязки и другими особенностями, незаметными на первый взгляд и кажущимися ненужными несведущему. Но за три с лишним десятка лет устарели карты, и Гончар с горечью вздохнул:

– Новее не нашлось? Могли бы на Барабашовской барахолке купить, все актуальнее были бы, чем этот архивный хлам.

– Да ладно кобениться, всё равно других нет и не будет. Теперь даже офицеры карты не читают – всё больше пальцем по планшету елозят.

Красные стрелы от самой границы стремительно рассекали север Харьковской области. Одна начиналась с Шебекинского погранперехода, шла через Волчанск, Старый Салтов и раздваивалась змеиным языком: один конец упирался в юго-восточную окраину Харькова в районе аэропорта, а другой – в Чугуев. Две другие начинались у Нехотеевки и сразу же расходились: одна шла прямо по Симферопольской трассе, а вторая левее через Журавлёвку, Стрелечье, Липцы, Циркуны. Третья отталкивалась от Красного Хутора, рассекала Казачью Лопань, Слатино и Дергачи. Все три стрелы пересекали окружную дорогу и смыкались в центре Харькова.

К основаниям стрел были прикреплены маленькие листочки с краткой характеристикой местности, дорог, предполагаемой скорости движения для колёсной и гусеничной «ходовки», возможные инженерные препятствия или узлы активного вооружённого сопротивление. «Хорошо, если сведения более-менее точны и получены через агентуру, а если штабные фантазии? Покрошат людишек на мелкий салат…», – мелькнула мысль у Гончара, но он тут же отогнал её прочь.

Батя даже словом не обмолвился, что проводнику предстоит идти в составе передового штурмового отряда. Он вообще был против того, чтобы использовать его на начальном этапе: ему предстояла работа в городе вместе с оперативниками Главного управления по захвату документов, активации немногочисленного подполья, изрядно прореженного и раскромсанного СБУ, нейтрализации националистов, фильтрации задержанных и многое другое, что всегда сопутствует установлению новой власти. Но это была военная часть операции, а оставалась ещё и политическая: их должны были встретить боевые отряды местной герильи[4], чтобы захватить обладминистрацию и СБУ, водрузить российские флаги, показав всему миру, что одержана победа и Харьков взят. Ни Батя, ни Гончар даже не подозревали об ещё одной составляющей: коммерческой, в которой им отводилась роль мелкой разменной монеты.

Батя внимательно выслушал Гончара, сделал необходимые пометки, обговорили условное место и время будущей встречи.

– Вы пойдёте со Второй бригадой. Пацаны грамотные, в их работу не вмешивайтесь и постарайтесь остаться живыми. Но в плен попадать не имеете права. Полевыми дорогами проведёте бригаду к Харьковской окружной дороге и возвращайтесь домой. Дальше будут работать другие.

Батя ко всем обращался исключительно на «вы», даже к рядовым бойцам. Гончар ничего не ответил, лишь кивнул: а что тут говорить? Да и вообще предстоит ли работа или опять всё перейдёт в спящую фазу? С декабря жили в неопределённости, но всё же в ожидании, лишь после заявлений Жириновского поверил, что всё случится двадцать третьего февраля. Очень хотелось верить. До физической боли. До крика и разорванной на груди рубахи. Даже воздух тревожно звенел натянутой струной, и искрило напряжение.

Из-за «ленты» тоже передавали, что ожидают вторжение именно двадцать третьего. Но утро прошло обычно, день тоже, и, хотя вечер не сулил никаких неожиданностей, тяжесть ожидания отпускала, вытекая по капле, как раздался звонок. Он по привычке бросил взгляд на часы: девятнадцать ноль-ноль. Разговора не было, в привычном понимании, лишь хрипловатый голос и всего несколько слов:

– Валькирия[5], двадцать ноль-ноль.

Это был сигнал сбора.

Гончар усмехнулся: кто-то наверху предпочитает мифологию античной Греции и скандинавского эпоса, потому и позывные в отряде Ясон, Ахилл, Спарта, Один, Тор… Теперь вот Валькирия… Неудачное название. Не хватало, чтобы всё закончилось так же. И вообще нельзя любое новое дело называть именем уже состоявшегося поражения.

И всё равно отпустило, будто гора с плеч долой, и шевельнулось в душе облегчение: ну, наконец-то!

Он сложил в рюкзак заранее подготовленные комплект белья, теплые носки, компас, нож, зажигалку, аптечку, продукты – пятнадцать лет службы старшим группы спецназа выработали привычку всегда держать наготове необходимый минимум для работы в автономке на сопредельной стороне.

В небольшом кабинете кроме Бати и Хриплого[6] находились еще пятеро незнакомых, не очень молодых, но, судя по одежде и снаряжению, явно невоенных. Хриплый, с умными карими глазами, худощавый и мускулистый, с недельной щетиной, коротко поставил задачу: находиться в разведывательно-дозорной машине, прокладывая дорогу подразделению. Главное – выбрать безопасную. Разведки впереди не будет, сапёров тоже, поэтому выбирать дорогу на нюх, на запах, на интуицию.

Гончар поморщился: войнушку затеяли, а элементарные вопросы не проработали. А они у него были: порядок связи в случае экстренной ситуации; если отстал от группы, то запасной пункт сбора; пароль. И самое главное: что делать, если попал к своим? Что говорить? На кого ссылаться? Допустимо ли разлегендирование? Ведь они могут и шлепнуть, особо не задумываясь: подозрительный гражданский с негражданским набором в рюкзаке в прифронтовой полосе. Но спрашивать не стал: промолчишь – за умного сойдёшь, а начальство вопросов не любит. К тому же к вечеру его миссия наверняка будет исчерпана.

Вторая бригада спецназа расположилась в поле за Октябрьским[7]. Сидели в машинах с выключенными двигателями, костры не разводили, мёрзли, дремали. Резкий ветер срывал снежные шапки с пахоты и гнал их через всё поле к дальней посадке. С вечера небо было вызвездило, но за полночь наползли тучи, будто ластиком стерли звёзды, а заодно и ущербный месяц, погружая землю в чёрный мрак. Невесело. Ждали сигнала.

В штабе царили обычная суета и бестолковщина. Кто-то на кого-то по рации орал благим матом. Кто-то куда-то пробегал или тащил какие-то коробки. Прогромыхали берцами парни из военной полиции, как на подбор, рослые и картинно экипированные. Тенями проскользнули сухощавые и неприметные разведчики. Хлопали двери, врывался в узкий и длинный коридор холод и старался заползти в комнаты через неплотно прикрытые двери. Кто-то спал прямо на полу, в лучшем случае раскатав спальник, а кому-то повезло устроиться на стульях или даже на диване.

К полуночи Хриплый привёз Гончара и не знакомого ему проводника лет за сорок, молчаливого и даже внешне равнодушного, к комбригу, коротавшему ночь в тесном штабном кунге[8], представил. Развернув карту на приставном столе, ещё раз проговорили задачи.

– Пойдёте со штурмовой группой третьего отряда через Казачью Лопань на Русскую Лозовую и дальше на Харьков вдоль железной дороги. Если встретите сопротивление, переходите на Симферопольскую трассу, а с теми разберут мотострелки и танкисты. – Комбриг потёр виски и поморщился.

«Видно, тяжело даются ночи без сна или полудрёма на кулаке подле телефонов и потрескивающей рации. Минимум пару суток уже мается, бедолага, судя по красным кроличьим глазам», – подумал Гончар, украдкой поглядывая на полковника.

На командирском УАЗе двинулись в сторону Октябрьского. За блокпостом спешились, подошли к сгрудившимся в поле у обочины машинам бригады. Из-за «тигра» вынырнул высокий военный в «разгрузке» поверх бронежилета и с автоматом в левой руке. Быстрым шагом подошёл к ним:

– Командир третьего отряда[9] майор… – Но комбриг жестом руки прервал доклад.

В темноте лица представившегося видно не было, но по голосу – молод. Комбриг будто прочитал его мысли и, как бы вскользь, бросил:

– У меня все молодые, да шустрые. С ним пойдёте, а пока знакомьтесь, обустраивайтесь, обживайтесь.

Знакомиться – это понятно, но вот насчёт обустраиваться и обживаться комбриг явно погорячился. Чай, не санаторий и даже не лыжная база. Хотя теперь для него машина с разведчиками – самое то, в которой придётся коротать минимум сутки, пока эта байда закончится.

Комбриг пожал руку, сел в уазик и уехал.

Гончар пересел в командирский «тигр», и машина с места рванула в сторону Церковного. Шум двигателя заглушал слова комроты и разрывал их на невнятные слоги, словно шифровальная засовская аппаратура[10], поэтому разговор отложили до прибытия на место. На окраине посёлка свернули на узкую дорогу, ведущую к Валковскому[11].

В центре хутора сжалась в пружину небольшая колонна: несколько «тигров» и два КамАЗа. Машина комроты обогнула их по обочине и стала во главе. Ночь наполнилась приглушенным ворчанием работающих двигателей.

Прошёл час. Рация захрипела, откашлялась, распорядилась дойти до Красного Хутора, остановиться и ждать команды. Выполнили не спеша, словно прогуливаясь вразвалочку по набережной. На перекрестке у околицы села вновь остановились перед железной дорогой и замерли в ожидании, выключив свет: решили соблюдать светомаскировку. Ждали команды, но рация молчала, только индикатор подмигивал красным.

– Ишь, гад, клеит, соблазняет, обидеть норовит. – Майор кивнул на мигающую лампочку рации, достал сигареты и приоткрыл окошко. – Глуши мотор.

Позади остался Валковский, впереди тускло размывал ночь уличный фонарь Красного Хутора. Холодный, морозный воздух ворвался в салон, нырнул под ноги и медленно пополз по полу, обволакивая ноги. Сидевшие сзади спецназовцы заёрзали, вжимаясь в спинки сиденьев и пытаясь сохранить тепло.

Машины, как обычно, сгрудились в кучу, как овцы, головами к центру. Где-то хлопнула дверца, заалели огоньки сигарет, говорили тихо и неразборчиво. Гончар вздохнул: бестолковщина как отличительная черта армейской организованности. Стадо баранов, которое умнеет, когда им волк кровь пускает.

– Слушай, командир, мы ведь на самой высокой точке остановились. С Казачки увидят – и арта разберёт нас в один миг, – между затяжками негромко заметил Гончар.

Ротный покрутил головой, осматриваясь: ночь по-прежнему темна, даже оставленный в полукилометре хутор растворился, справа низинка вдоль речушки – там уже Украина и до границы меньше километра. А вот тусклый фонарь на столбе на окраине села – неплохой ориентир для арты.

– В штабе здесь определили место встречи. Стратеги, – проворчал он и выбросил в окошко сигарету. – Хотя сказали, что войны не будет – маленький договорнячок, стопочку на брудершафт – и по домам разойдёмся. Возвращаемся. В два ночи должны подойти три танка. В шесть часов начнётся артподготовка, в семь мы должны быть у границы, в восемь – пересекаем. Поехали обратно. Ты прав: здесь мы, как чирей на заднице.

Всей колонной вернулись к Валковскому, но в хутор въезжать не стали, а опять столпились у околицы. «Ну привили же нам стадность за годы советской власти, да так крепко, что новое поколение прихватили её на генном уровне», – мелькнуло у Гончара, но говорить ничего не стал: нечего лезть со своими советами к командиру и повторять то, что уже было сказано полчаса назад.

Ротный выбрался из «тигра», размялся, позвал проводника:

– Дальше пойдёшь вон на том «тигрёнке». Будешь показывать дорогу, а то забурятся куда-нибудь.

Гончар забрал рюкзак, подошёл к машине, заглянул в салон: бойцы спали, прижавшись друг к другу. Будить их он не стал, лишь втиснул свой рюкзак между ними, а сам забрался в кабину стоявшего рядом КамАЗа.

На улице было мерзко и, несмотря на лёгкий мороз, сыро и туманно: метров до ста видимость, ветер пробирал до самых костей и норовил прокрасться под бушлат. Резвится, шалун, выгоняет тепло, выхолаживает. Рядом расположились артиллеристы, но разобрать, что за системы у них, из-за тумана было невозможно.

По кабине разливалось тепло, негромко урчал двигатель, и Гончар задремал. Проснулся от рыка и лязга: подошли обещанные танки, опоздав на целый час. Силуэты едва прорисовывались в темноте и было ощущение надвигающихся огромных чудовищ. Они долго выбирали место, где бы разбить своё становище, потом, сгрудившись за обочиной, угомонились, и обвалилась тишина.

Он попытался вновь заснуть, но сон уже ушел. Ворочался, устраивался поудобнее, и мысли тоже ворочались, тяжелые и совсем не радужные. Гончар вздохнул: ну, зачем нужно было людей гонять по холоду, вымораживая остатки тепла, вместо того чтобы дать отдохнуть, согреться, накормить горячим завтраком или хотя бы чаем и уже с места базирования бросить на рубеж атаки. За полчаса и адреналин бы не захлёстывал, и волнение улеглось бы, и сознание выкристаллизовалось бы…

Вылез, закурил, взглянул на часы: половина шестого утра. Остатки полудрёмы улетучились. Через полчаса должна начаться артподготовка, а значит, для кого-то оставались последние минуты жизни. И всё же не верилось, что это случится: постоим, как весной две тысячи четырнадцатого, и разъедемся.

На востоке занималась заря, багрово-кровавым узким клинком располосовавшая горизонт. Сабля в крови. Плохое знамение. Губы прошептали: «Спаси и сохрани», и рука машинально потянулась ко лбу, но от плеча опустилась: будь что будет, если правое дело, то Господь и так хранить будет, ну а если нет, то просить помощи у Бога не стоит…

Экипажи уже проснулись, кто-то курил, кто-то справлял нужду, кто-то жевал прихваченный с собою сухарь. Несколько минут – и заря заалела, поблекла и расползлась по горизонту в длину и ширину, пожирая ночное небо и перекрашивая его в тусклую серость.

Неожиданно грохот, рев и вой разорвали рассвет, и следом через несколько секунд вырос частокол разрывов на сопредельной стороне. Ну, вот и всё. Началось. Теперь дороги назад нет, отрезали её, и остаётся только вперёд. Он ждал этой минуты, ждал все десять лет, но теперь не было ни радости, ни внутреннего подъема. Скорее опустошение.

Он автоматически взглянул на часы: шесть пятнадцать. Хорошо, хоть не в четыре утра, а то бы сравнение было не в нашу пользу. Хотя и так будут твердить о внезапном и вероломном нападении. К чему всё это? Спектакль, увертюра устрашения, а по-большому счёту глупость несусветная. А еще показатель слабости. Если в Крыму обошлось практически без стрельбы и крови, и это была демонстрация устрашающей мощи армии, то вот эти стрелялки – наоборот.

Ротный зычно крикнул:

– По машинам!

Гончар нырнул в закреплённый за ним «тигр», примостился по правому борту за спиной старшего. Тот с улыбкой протянул руку:

– Димон, старший прапорщик. Прапорщик в иерархии императорской армии – знаменосец, а значит, впереди всех идёт.

– Ага, на камбузе, – съехидничал сидящий рядом с проводником сержант. – Пайки лишу, – лениво огрызнулся Димон. – А тебя как звать-величать?

– Владимир. Ваш проводник.

– Значит, дядя Володя, – подытожил прапорщик и толкнул водителя в бок. – Спишь, что ли? Давай-ка двигай в голову.

Они стали во главе колонны из «тигров» и КамАЗов, замыкали танки, и в хвосте поплелась машина разграждения.

Ожила рация и голосом ротного прохрипела:

– Скорость сорок километров, дистанция тридцать метров. Вперёд!

«Тридцать – маловато, – подумал Гончар. – Смотря какая реакция у водилы, а то запросто въедет в корму впереди идущего. Ну, а если крыть минами начнут, так как раз одной на пару машин хватит».

При въезде в Наумовку ротный приказал сбросить скорость до двадцати километров – «коробочки»[12] отстают.

– Сорок километров не выжимают, а на биатлоне летали котами наскипидаренными, каскадёры хреновы, – проворчал прапорщик. – Не торопятся. Голову даю на отсечение: как только припечёт, так они сразу рванут в тыл с крейсерской скоростью.

В Красном Хуторе в конце улицы стояли мотолыги с пехотой, танк Т-82 и ИМР[13], которые перед селом обошли «тигрят» по целине. Машина разграждения в несколько приёмов сделала заезды на полотно железной дороги с обеих сторон и, перевалив через полотно, отползла в сторону, освобождая дорогу.

Гончар взглянул на часы: семь утра. «Тигр» пошёл первым, неторопливо и без проблем перевалил через «железку», но идущая следом машина скользнула вправо и медленно сползла с насыпи. Высыпавшие из салона спецназовцы споро зацепили трос, и «тигр» Димона перетащил её через насыпь. Следом двинулась колонна, вытягиваясь в цепочку, перевалила через «железку» и двинулась вдоль неё в направлении границы. Вслед за «тиграми» шёл танк, следом мотолыги, опять танки и в хвосте тяжело урчала машина разграждения.

В полусотне метров до «ленты» колонна остановилась. От насыпи на восток поле перечёркивала сетка зелёного цвета, уходящая к Симферопольской трассе. Напротив, с украинской стороны тянулся сначала ров, по краю огороженный забором из металлической сетки, вдоль которого тянулась запорошенная снегом грунтовка. С украинской стороны в полусотне метров параллельно им через всё поле тянулись окопы.

У нашего забора суетился пограничник, что-то поправляя и громко сетуя, что понаехали тут всякие, сейчас разнесут нахрен ограждение, а ему потом восстанавливать. Рация вновь захрипела голосом ротного: велел забрать разведгруппу, которая зашла на ту сторону ещё с вечера. «Тигр» рыкнул и двинулся к пограничной вышке, возвышавшейся метрах в трёхстах. Около неё притоптывали берцами и похлопывали себя по бокам и спине трое разведчиков в мокрых и грязных маскхалатах, изрядно перемёрзшие. Со стороны казалось, что они лихо отплясывают какой-то диковинный индейский танец. Машина мягко подкатила к ним, распахнулись дверцы, и они буквально запрессовались внутрь салона. Старший группы, чертыхаясь, сказал, что вылазили всю округу до самой Казачки[14], никого не нашли и что всё можно было бы прощупать беспилотниками. Разведчиков довезли до Красного Хутора и высадили у школы, где их уже поджидал командирский уазик. Распрощавшись, вернулись к колонне, по-прежнему маявшейся у ограждения, и заняли своё место в голове колонны.

Из машины никто не выходил. Сидели молча, даже не курили, и лишь Димон хрустел сухариком. Время тянулось занудно и бестолково. Чего выжидали? Канонада давно стихла, а команды на штурм всё не было. Томительно тянулись минуты ожидания. Остатки тумана, осевшего вдоль заболоченной старицы справа от железной дороги, рассеялись. Висела непривычно тревожная тишина, и даже хуторские собаки не устраивали утренней перепалки, молчали и куры.

В восемь часов ожила рация ставшим привычным треском и скрипуче прохрипела:

– Вперёд!

– Да, с такой связью далеко не уедем. За двадцать лет после Чечни ничего не изменилось. Хоть бы почтовых голубей завели, – проворчал Гончар.

– В штабе сказали, что в обед будем уже на мобильниках. – Прапорщик усмехнулся. – И ужинать в Харькове.

Инженерный танк, урча и отфыркиваясь сизым дымом, обошёл колонну по целине, остановился перед сеткой, словно раздумывая, а затем, взревев, смял и вдавил её в мёрзлый грунт. Проводник вздохнул: как чувствовал пограничник, что придётся ремонтировать забор, если он вообще будет. А ведь могли братья-славяне аккуратно снять сетку, заштабелевать её – и катись хоть до края земли.

Машина разграждения в несколько приёмов засыпала ров, разравняла, прошлась несколько раз туда-сюда, утрамбовывая землю, и отползла в сторону, уступая дорогу «тиграм». Те рывком прошли несколько метров и опять встали, упёршись в ворота, закрытые на висячий китайский замок. Дороги не было, а вот ворота были. И такой же забор из сетки – стена Яценюка, обрывавшийся метрах в трёхстах.

Гончар усмехнулся:

– Мужики, что стали? Замок увидели? Вы на войну приехали или как?

– Да вроде команды не было ворота ломать, – повернулся Димон. – Война – дело деликатное, тут без команды стрёмно инициативу проявлять.

– Вы спецназ или куда? Ну ладно, вы в погонах, а я без, так что с меня спроса никакого. Давай-ка, парень, или в ворота двигай, или пролёт вали, но стоять себе дороже – одним снарядом для нас войну закончат.

Можно было бы пройти вдоль забора и обогнуть забор, но вдруг вот там как раз минами поле засеяли, а сапёров в экипаже не было. Их вообще в роте не было – не предусмотрели.

Водитель взглянул на прапорщика, тот кивнул, машина попятилась для разгона, взревела и резко рванулась к воротам. От удара бампером створки ворот распахнулись, и замок с петлей в дужке обиженно и одиноко остались болтаться на стойке.

К Гранову[15] «тигры» прошли сначала вдоль «железки», затем по полевой грунтовке. Осторожно, будто щупая тропу, проехали по узковатой дамбе. Впереди показалась Казачья Лопань. Около трансформаторной будки вновь остановка в ожидании приотставшей колонны – теперь не только танки, но и мотолыги не спешили показывать ретивость. Простояли больше четверти часа на виду города, продуваемые всеми ветрами. Из машины не выходили, хотя понимали, что одним снарядом укры могут сделать братскую могилу. Надеялись на привычный авось, но дверцы на всякий случай приоткрыли. Опять захрипела рация и разродилась коротким:

– Вперёд!

– Куда вперёд? Зачем вперёд? Они хоть сами знают, что почём и куда? – ворчал Димон. – Ну, почему так: пока в лейтенантах ходит – нормальный мужик с головой на плечах. Как дослужится до лампас, так дуреет по полной.

– Это точно, – подтвердил сидевший сзади сержант. – Хорошо, прапорщику эта эволюция не грозит – всегда умный.

– Правильно мыслишь. – Димон достал из кармана сухарь.

– И вообще, вегной догогой идёте, товагищи! – грассирует сержант, подражая вождю революции.

Спецназовцы заулыбались, а Гончар отметил, что ребята не унывают, и это уже показатель духа.

Опять раздался треск электрического разряда, и из рации скрипуче донеслось:

– Пройти Казачку и остановиться у лесопосадки.

Местных видно не было, лишь бабушка ковыляла с палочкой вдоль домов да двое мужиков у калитки улыбались и махали руками. Даже тени враждебности не было на лицах. Неторопливо проехали мимо них по узким улицам, выехали на окраину, остановились опять в ожидании команды. Мотолыги отставали из-за танков, а те по-прежнему совсем не торопились на войну.

В километре за городом напротив притулившейся справа к железной дороге лесопосадке снова остановились. На этот раз толпиться не стали, рассыпались веером, разбирая окрестности на сектора стрельбы. Прапорщик косился на рацию, покуривая в окошко и посматривая на посадку. Лучшее место для засады на них придумать сложно. Если в лесополке укрылись вэсэушники, то пиши пропало: никто живым не выйдет, птурами да граниками[16] сожгут всю технику, а из пулемётов да автоматов добьют выживших. О чём думали отцы-командиры, отдавая приказ? Танкисты не дураки, в паре сотен метров остановились от лесополки и навели на неё стволы.

– Ну-ка, возьми эту имитацию тайги на прицел. – Прапорщик ткнул пальцем в посадку. – Если что – чеши её и кромсай в капусту из своего карамультука, не прицеливаясь. Главное – темп и интенсивность.

Пулемётчик откинул люк, по пояс высунулся из него, передёрнул затвор и направил ствол «корда» на черные в своей наготе деревья. Минут через двадцать опять раздался треск рации, и всё тот же хриплый голос распорядился начать движение, увеличив скорость и сократив дистанцию. Дурь, конечно, танки опять отстанут, да и сокращение дистанции абсурдно при увеличении скорости, но это армия, здесь обсуждать и осуждать дебилизм командиров не принято. И вообще складывается ощущение, что колонну ведут киевские штабисты.

Ехали, говорили о достоинствах и недостатках «тигра». Так, пустые разговоры, лишь бы снять напряжение. Впереди на обочине замерла «таврия» с заиндевевшими стеклами. Боже мой, «таврия»! У нас её уже лет тридцать днём с огнём не сыщешь, а тут раритет советской эпохи сиротливо притулился у обочины, словно милостыню просит.

Димон по рации передал, чтобы к машине не лезли: может быть заминирована, и чтобы проходили мимо осторожно и не вздумали останавливаться.

– Знаю этих архаровцев, им лишь бы затрофеить что-нибудь да ободрать, как липку, – проворчал прапорщик и вздохнул. – Да я и сам не против…

Глупо, конечно, предупреждать: дорога узкая, так что продвигались на малой скорости, едва не цепляя бортом машину.

Гончар толкнул пулемётчика: присядь, иначе, если рванёт, то осколками в лучшем случае иссечёт, а то и вовсе бестолковую голову срежет. Тот нырнул в салон, но, как только миновали легковушку, вновь встал за свой «корд».

Прошли Новую Казачью. Вдали показалась Цуповка[17], от которой должны были свернуть влево, к трассе, и выйти к Алисовке. Через километр поравнялись с Токаревкой, к околице которой подступал лесок. Напротив, справа, километрах в трёх, виднелся ещё один, но покрупнее.

Выстрела никто не слышал и сначала даже не поняли, что произошло: глухой звук удара и чего-то лопнувшего, заглушаемый шумом двигателя, и из впереди идущего «тигра» повалил сизый дым.

– Это что, дымовая завеса? – Гончар тронул плечо водителя, не желая верить, что их обстреливают.

– Да нет у нас никаких дымовых шашек, – сквозь зубы зло бросил тот. – Либо на мину напоролся, либо заптурили[18], либо арта.

Он хотел что-то еще сказать, но не успел: с ходу его машина врезалась в уже полностью затянутый дымом «тигр». Капот согнулся домиком, а из запаровавшего и пробитого радиатора потёк антифриз, и клубком вырвался пар, смешиваясь с дымом. Пулемётчик медленно сполз в салон и процедил сквозь стиснутые зубы, что у него сломана рука.

Прапорщик выругался:

– Сократить дистанцию! Сократить дистанцию! Досокращались, стратеги, мать вашу!..

Он открыл окошко, высунул автомат и стал короткими очередями гасить засверкавшие на опушке огоньки. Грохот автоматных очередей оглушающе ударил по ушам, едко и кисло запахло сгоревшим порохом.

То ли граната из подствольника пришла, то ли мина прилетела, но удар пришёлся в короткий нос «тигра», тряхнув машину. Взрыв, мгновенная вспышка, оглушающий звук, будто кувалдой по бочке, словно в замедленной съёмке вздувающаяся панель, разлетающаяся на мелкие осколки.

Прапорщик выронил на колени автомат и, застонав, сжал ладонями голову. Крови не было видно, значит, контузило. Гончар схватил его автомат, высунул в окно и выпустил две короткие очереди по пульсирующим огонькам. Автомат замолчал внезапно и неожиданно: закончились патроны. Они всегда заканчиваются внезапно и неожиданно. К «тигру» потянулись трассеры, по броне защелкали и заискрили пули, рассыпаясь веером в стороны от рикошета.

Батя напутствовал ни во что не вмешиваться, только показывать дорогу и в случае огневого контакта постараться отойти в тыл: есть кому воевать, а задача проводника никем другим выполнена быть не может. А тут сразу же попали в переплёт: первая машина горит, их тоже подбита, пальба со всех сторон. А обещали рушники с хлебом-солью, цветы, девчат и парубков с песнями и танцами…

Пулемётчик со стоном сполз в салон, словно грудничка, прижимая руку к груди. Гончар отодвинул его в угол салона, высунулся из люка и из «корда» стал короткими очередями бить по всему фронту, поводя стволом, пока не закончились патроны.

– Где лента? – нырнул он в салон и толкнул пулемётчика, сидевшего, согнувшись и нянча руку.

Тот одной рукой подал ему тяжеленную ленту, набитую патронами, и проводник попытался сложить её в короб, а конец вставить в приемник, но лента всё время выскальзывала, и патрон упрямо шёл наперекос.

– Помоги!

Пулемётчик, бледный от боли, процедил сквозь зубы, что надо заменить коробку. Гончар отсоединил пустой короб, попытался присоединить новый, но он всё никак не входил в пазы, и тогда проводник вставил ленту без него. «И какой же дебил придумал, чтобы пулемётчик стоял, по пояс высунувшись? Лучшей мишени не придумать», – успел с досадой подумать он и закричал на выскочивших из первого «тигра» троих спецназовцев, чтобы ушли с линии огня. Один тащил волоком водителя, а другой, стоя в полный рост, отстреливался короткими очередями. Они не слышали Гончара и продолжали медленно пятиться на «тигр», закрывая собою сектор стрельбы. – Ты можешь повернуть башню? – крикнул проводник пулемётчику. – Давай крути её вправо.

Тот дёрнул рычажок, башня повернулась, но «корд» заклинило. Гончар быстро откинул крышку, в несколько приёмов ему удалось передёрнуть затвор, опять вставил ленту в приёмник, но спецназовцы сместились вправо, по-прежнему перекрывая линию огня. Теперь они втроем – двое стоя и один лёжа – стреляли по опушке леса.

Чертыхаясь, Гончар снял пулемёт с установки, соскользнул в салон, открыл окно, высунул в него ствол и стал короткими очередями бить в сторону железной дороги, откуда тоже тянулись трассеры.

Рация захрипела:

– Уходите.

Из-под капота валил пар: движок закипел.

– Выключи печку! – крикнул Гончар водителю. – Давай назад.

Машина попятилась, затем круто развернулась на месте и поспешила прочь с места засады, но, проехав всего метров триста, зачихала. Задергалась, задымила и остановилась: заклинил двигатель.

– Ну вот и всё, приехали, для полного счастья только не хватало стать мишенью в чистом поле, – пробурчал Гончар и скомандовал: – Все на выход, занять круговую оборону.

Конечно, он бесцеремонно посягнул на полномочия командира, но прапорщик всё ещё мычал, тиская раскалывающуюся от боли голову, но опыта войны Гончара ни у кого не было. К тому же спецназовцы подчинились беспрекословно этому молчаливому гражданскому, который оказался не таким уж и гражданским, виртуозно управлявшимся и с автоматом, и с пулемётом.

Все выскочили из машины. К ним на скорости подлетел КамАЗ, и водитель «тигра» стал разматывать трос, а двое спецназовцев помогать ему. Высунувшийся из приоткрытой дверцы водитель КамАЗа крикнул, что не сможет вытащить «тигра»: машина загружена БК и вдоль бортов мешками с песком, прикрывавшими сидевших в кузове автоматчиков.

Прапорщик пытался отстегнуть от борта «мухи»[19], но пальцы скребли броню и ему всё никак не удавалось осилить кронштейны. Проводник помог снять прикреплённые к борту «мухи», забросил за спину рюкзак и, не выпуская из рук пулемёт, подошёл к грузовику. Вместе с экипажем подбитого «тигра» забрался в кузов, пристроил «корд», расправил ленту. Кто-то стукнул ладонью по крыше кабины:

– Но-о-о, Савраска! Давай трогай!

КамАЗ взревел и натужно тронулся к селу. За околицей у фермы в молодом саду остановились. Так себе место, ни укрыться, ни спрятаться, деревца, что спички – тоненькие совсем, с палец толщиной.

Молодой боец привстал в кузове, огляделся и с плохо скрытой тревогой спросил, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

– А где наши танки?

– Да сбежали, суки, – сплюнул спецназовец. – У них аллергия на войну. Спешиваться надо, а то шандарахнет в кузов – и махом все на небесах будем.

Выгрузились, рассыпались веером, заняли круговую оборону.

– А ты что пулемет не отдашь кому-нибудь? – умащиваясь вторым номером, спросил пулемётчик.

– Если бы ты был половчее, так ни в жизнь не обручился бы с этой невестой поневоле. А то давай руки ломать, лишь бы эту дуру не таскать, – отшутился Гончар, приспосабливая «корд» на свой рюкзак.

– Да я не хотел, – извиняясь сказал второй номер и некстати добавил: – А вообще-то, меня Саня зовут.

Подошёл санинструктор, осмотрел руку пулемётчика, попросил срезать пару веток для шины. Проводник выбрал две ветки поровнее, срезал их, приставил с двух сторон к сломанной руке Сани, а санитар примотал их.

Мысль, что сейчас хохлы на танках попрут, а у них ничего нет, не давала покоя.

– Слушай, Димон, лучше бы свалить отсюда, от греха подальше. Наша задача – выйти на Алисовку и дальше к объездной, так что её надо выполнять, а здесь пусть мотострелки да танкисты с хохлами бушкуются. Это не наше направление.

Прапорщик согласно кивнул.

Вновь погрузились в КамАЗ и выскочили к трассе. Сидевший рядом с Гончаром боец поинтересовался, кто он.

– Да так, прохожий, мимо проходил.

У бойца в недоумении брови поползли вверх и замерли шалашиком.

– Понимаешь, устроили засаду на москалей, началась стрельба, дым, ничего не видно, я куда-то запрыгнул, а теперь сам не пойму, как среди вас оказался, – дурачился Гончар, говоря со всей серьёзностью и делая вид растерянности.

Спрашивавший упёр автомат в бок Гончару, но остальные засмеялись:

– Да свой это, дядя Вова, проводник наш. Шутит он, не понял, что ли?

– Шутка. Проводник я, провожаю отсюда и вечность. У нас бросок навылет и, похоже, билет в один конец.

На перекрестке КамАЗ остановился, все посыпались из кузова и бросились занимать оборону в оставленных украинцами окопах. Хорошо, что копать не надо, а то ни у кого, кроме Гончара, сапёрных лопаток не было. Он срезал дёрн, уложил его пластами перед собою, установил пулемет, прицелился, поводил перед собою по всему фронту и, довольный, улыбнулся: стрельбе ничего не мешало.

Через полчаса пришёл боец и извиняющимся тоном попросил отдать пулемёт: приказ командира. Жаль, конечно, позиция хорошая, но спорить не стал: раз командир приказал, значит, так надо. Взвалив «корд» на плечо, боец поспешил обратно.

Оставаться в окопе безоружным бессмысленно. Он вылез и пошёл к перекрестку, где стояли командир отряда и ротный мотострелков.

– Ну, что будем делать? – спросил он.

Майор ошарашенно несколько секунд смотрел на него, словно на чудо: – Ты же сгорел в «тигре»!

– Считай, что меня архангел Гавриил не принял и вернул обратно на грешную землю. Иди, говорит, выручай детвору, а то они навоюют. Короче, реинкарнация души и тела. Я был во второй машине, а сгорела первая. У нас выскочили все, только прапорщика твоего контузило не на шутку и у пулеметчика рука сломана. Про остальных не знаю.

– Дай мне танк и мотолыгу под десант. Задачу всё равно выполнять надо, – повернулся майор к ротному.

Тот кивком головы подозвал взводного, что-то сказал ему, и минут через десять приполз танк.

– Мотолыга разулась, – сказал, высовываясь из люка, танкист и чертыхнулся.

Комроты приказал дать вторую. Когда она пришла, то десантники расселись на броне, и она двинулась в сторону Харькова. Проехали с километр, десант спешился и занял оборону, а танк и мотолыга подались к месту боя. Часа через два танк притащил сцепленные тросом первую мотолыгу и подбитый «тигр».

Задул северный ветер, подмораживало, небо наливалось свинцом. Под прикрытием посадки мотострелки установили гранатомет «метис». Ветеран, ну да всё же лучше, чем ничего. Со всех сторон раздавалась стрельба: то редкая, то частили очередями.

Подъехали на легковушке гражданские, но им посоветовали возвращаться, от греха подальше. Пронесся КамАЗ с ранеными.

– Пулемётчика надо в тыл отправить. Он уже не боец – обуза, рука сломана. – Гончар закурил и посмотрел на командира группы. Тот согласно кивнул. Военные машины пролетали без остановки. Остановилась легковушка, за рулем мужчина лет шестидесяти, рядом – женщина такого же возраста: бежали от войны. К ним посадили пулемётчика, сказали, чтобы доставили в Белгород.

У санинструктора был открытый перелом пальца, из тактической перчатки торчала кость. Гончар стал убеждать его уехать вместе с пулеметчиком, но тот категорически отказался.

– Как я буду своим пацанам в глаза смотреть? Перевяжи лучше.

Гончар примотал бинтом палец к двум другим, натянул перчатку.

По дороге расхаживал пехотинец с «ксюхой»[20] в руках:

– Что, мужики, страшно? И мне страшно, только дурак не боится. Ну, погибнем здесь, так за Родину погибнем. А воевать надо, хорошо воевать, крепко.

– Таких бы побольше – и замполитов не надо, – повернулся Гончар к командиру группы.

Танкист возился с установленным на башне ПКВТ[21]. Неожиданно пулемет зататакал, и очередь пронеслась над головой, срезая ветки и засыпая ими бойцов.

– Ты что, воин, озверел? Сейчас гранатами забросаем!

Танкист нырнул в люк и в мгновение ока задраил его.

– Ты вот что… – Командир группы посмотрел на часы, потом на планшет. – Бери-ка группу и двигай на Харьков.

У Гончара разболелась голова, и никуда ехать никак не хотелось, но приказ есть приказ. Залез в кузов КамАЗа, приподнял тент, увидел длинные зелёные ящики с боекомплектом. Подумалось: если один прилёт, то поминай как звали. Но ехать-то надо…

Снова двинулись в направлении Харькова. Около Алисовки на спуске курился дымом наш подбитый «тигр». Огонь всё ещё лизал колёса, пламя вырывалось из покорёженного капота. Метрах в полуторастах от него замер танк – люки открыты, по корпусу следы копоти и огня. Ещё в сотне метров в сторону города около лесопосадки – сгоревший «буцефал»[22].

Сидевшие в кузове мотострелки сказали, что «буцефал» поджидал наших в засаде, когда показался «тигр». Из птура он подбил машину, добил её из пушки и успел снаряд всадить в идущий за «тигром» наш танк прежде, чем тот ответным выстрелом зажёг его. Подбитая «восьмидесятка»[23] сползла в кювет, мехвод погиб, в «тигре» погибло четверо спецназовцев, успел выскочить только один.

– На войне как на войне, – хмуро сказал кто-то из спецназовцев.

– Заметь, они ведь видели, какая сила прёт, могли уйти, а всё равно приняли бой. Это вам не пиндосы – свои же, братья славяне, одним словом – русские… А говорить друг с другом так и не научились, всё в морду дать норовим, – кивнул Гончар на «буцефал» и выщелкнул из пачки сигарету.

Все промолчали. Настроение, и так ни к черту под стать погоде, совсем упало.

Алисовка осталась слева, двинулись в сторону Русской Лозовой, откуда доносились звуки разрывов и пулеметной стрельбы. Догнали «гвоздики», ползущих с зачехлёнными пушками в походном положении и открытыми люками.

– И эти катят на прогулку, – сплюнул сержант и выматерился. – Хоть бы стволы расчехлили.

Русскую Лозовую обошли слева, КамАЗ свернул на целину и направился в сторону Циркунов. Темнело, но свет в домах не горел. Заехали в лес, заняли оборону. Никто не спал, обсуждали бой: шёл от силы минут десять, а показалось, что целый час. Первый бой всегда кажется долгим.

День закончился. Подкравшаяся ночь накрыла темнотой, укутала и укрыла от чужих глаз. Холодно и ветрено, мела позёмка, мелкая и колючая.

Гончар достал походный примус: привычка таскать его с собою ещё с Таджикистана, когда в пограничном спецназе служил. Разогрел банку тушенки, одним движением вскрыл её и принялся есть.

Подошел взводный, улыбнулся:

– Это же надо! Только из боя вышел, а уже сидит и тушенку жрет. Во нервы!

Поужинали, принялись устраиваться на ночлег. Кто слева, кто справа – никто не знал, и вообще в тылу ли они или на передке, а может, вообще к украм заехали, можно было только гадать. Сигарет ни у кого не осталось, но отправляться на их поиск не рискнули. Спальников ни у кого не было, спать на земле – гарантия воспаления лёгких, так что опять полезли в кузов: там хоть под тентом не задувало.

Ночь прошла довольно тихо, лишь изредка где-то постреливали. Рассвело. Позавтракали сухпайками: в машине их оказалось навалом. Пришел комроты, сказал, что, по имеющейся информации, хохлы начнут обстрел леса в семь часов утра. Гончар усмехнулся: ага, либо наши уши в Генштабе у укров сидят и стучат, не выходя из-за стола, либо привычная лабуда наших штабистов, придуманная в оправдание своей бездеятельности.

Оказалось, что лес буквально забит людьми и техникой. Совсем рядом расположились росгвардейцы и пехота. Чуть поодаль прогревали двигатели самоходчики и танкисты. «Вот бережёт же Господь нас, – подумал Гончар. – Долбанули бы ночью “градом”, так сами бы в панике друг друга передавили или перестреляли».

Он прошел по лесу. Навстречу попался генерал-майор: бушлат застёгнут на «молнию» наполовину, ремень автомата через грудь и зацеплен на одной антабке на прикладе – удобно, оружие справа под рукой и в одно мгновение движением руки уже готово к стрельбе. Так носит оружие спецура. В его-то звании, по обычаю, в тылу сидят, а этот по лесу шарится. Видать, боевой мужик, сам ходит, без охраны, не боится.

– Кто таков? – Генерал полоснул взглядом.

– Проводник, вторая бригада спецназа.

– Иди к себе, нечего здесь землю топтать.

Сигаретку бы стрельнуть у него, но суров мужик, к такому лучше не соваться.

К опушке прижался украинский «град», к кабине жались трое вэсэушников, курили, тихо переговаривались. Обожгла мысль: «неужели вляпался?» Боковым зрение увидел копошащихся у КамАЗа наших солдат, из кустов торчала корма танка, подъехал «тигр» и выбросил троих спецназовцев, которые тут же растворились в лесочке.

Он подошёл к вэсэушникам, стрельнул у них сигарету, разговорились. Оказывается, что это они в семь утра должны были накрыть пакетом «града» лес, но не стали. Свои же, славяне, что же в них стрелять? Нацики власть захватили, а они воевать с русскими не хотят. Вот и рванули по трассе навстречу российским войскам. Никто не останавливал, а когда увидели наши танки, то остановились и попросились в плен. Танкисты дали блок сигарет и отправили дальше по трассе: не мешайте, тут своих забот полон рот, а ещё вы… Пришлось ехать до питомника, где наших мотострелков упросили взять к себе под охрану. Смеются: никто в плен не берёт, маята одна, в тюрьме уже макароны дают, а они с вечера ничего не ели. Маху дали: надо было сразу в Белгород переть, уже и накормили бы, и спать уложили. А может, и паспорта дали бы…

Моросил мелкий дождь. Гончар вернулся к машине.

– Слышь, командир, надо окапываться, иначе, если начнут артой долбить, то мало не покажется. Да и бойцов надо занять, чтобы дурацкие мысли в голову не лезли.

Командир отряда согласился, и бойцы, поёживаясь, потянулись за лопатами. Проводник тоже взял лопату и с бойцами стал копать что-то вроде блиндажика. В вырытую яму набросали лапник, сверху накрылись плащ-палаткой. Сухо, не дует, дождь не достаёт, теперь жить можно.

Время тянулось медленно. В полдень по лесу отработали миномёты: окопы оказались кстати. Вечером позвал ротный, сказал, что поставлена задача выйти к Русским Тишкам и что ему придётся идти с третьим взводом. Рота будет ждать их в Борщевой.

Было их десятка полтора, усталых и мокрых. Комвзвода, лейтенант, чертыхнулся: ну почему надо весь день маяться от безделья, а ночью переться в какие-то Тишки, а? За полночь след в след двинулись через лес и через пару часов вышли к окраине села. Гончар и ещё двое спецназовцев отправились в разведку.

Шли по улице вдоль домов, завернули за угол и увидели три КрАЗа: значит, вэсэушники, у наших КрАЗов не было. Вернулись обратно, доложили комвзвода. Решили выходить из села. Перелезли через забор, вышли к крайнему дому. На шум появился хозяин. Узнав, что перед ним российские солдаты, не удивился, пустил в дом, напоил горячим чаем. Спросил: надолго ли пришли?

– Навсегда. – Лейтенант аккуратно поставил чашку и повторил: – Навсегда, батя, навсегда.

– Ну, дай-то бог. А то ведь кровью захлебнёмся…

Вроде бы поверил, а в голосе всё равно неуверенность.

Попрощались, опять запетляли вдоль домов по улице. Около какой-то фермы заняли оборону, выслав разведку. Через полчаса она вернулись: напоролись на КамАЗы с «зетками», но подходить не стали. Комзвода приказал дать зелёную ракету. Нашлась одна, её выстрелили, но ответа не было. Осторожно двинулись дальше, обошли коттеджи, вышли к лесу. На опушке увидели две СВД, аккуратно прислонённые к дереву, но брать не стали: вдруг заминированы? Опять вернулись на дорогу, перешли мост, вышли к перекрестку, повернули налево, в Борщевую, к месту сбора. На окраине села их окликнули.

Из взвода никто пароль не знал – не сообщили, но комвзвода уверенно пошёл на голос. Минут через пять позвал остальных. Закурили, сказали, что в Тишках видели КрАЗы, но вэсэушников не встретили. Выкурили ещё по сигарете, и взводный повёл свой изрядно озябший отряд к месту сбора.

В центре Борщевой стояли КамАЗы, несколько «тигров», мотолыги. Здесь же находился командир роты. Комвзвода коротко доложил обстановку и рассказал о найденных снайперских винтовках.

Гончар промёрз, натёр ноги, поэтому сразу же сменил носки, залез в кузов КамАЗа, завернулся в спасательное одеяло и провалился в сон.

Ну, вот и закончился ещё один день войны. Странной войны. Не война, а какая-то «Зарница», только раненые, погибшие и сгоревшая техника настоящие.

Проснулся оттого, что кто-то называл его позывной. Откинув брезент, выглянул: спецназовец ходил между машинами и звал его. Оказалось, приехал комбриг и хочет его видеть.

Спецназ ГРУ

Глянул на часы: восемь утра. Небо серое, зимнее, морозное.

Полковник был уже в возрасте, поджарый, с пронзительным взглядом – сразу видно, что спецназовец. Гончар подошел к нему, и тот с улыбкой протянул руку:

– Давай без официальностей. Поведёшь нас по Харькову.

– Я город плохо знаю. Задача была довести вас до окраины, а дальше другие подключатся.

– Ну, до города, так до города.

Надо было сообщить в штаб, что он жив, здоров и что ему ставят другую задачу, но мобильник капризничал: сети не было.

Третий день войны прошёл в бестолковщине и суете. Полевых кухонь не было, и в ход опять пошли сухпайки. Местные особо на контакт не шли, в разговоры не вступали, а если и спрашивали их, то отвечали односложно и норовили уйти.

С северо-востока наползли тучи, небо насупилось, срывался редкий снег. Наступил вечер. Гончар забрался в кузов машины, устроился между ящиками, накрылся своим «космоодеялом», успел подумать, что в бронике не чувствуешь жесткость пола, и провалился в пеленающий сознание сон, предупредив спецназовцев, чтобы толкнули, если захрапит.

Сквозь сон услышал, как всхрапнул, проснулся, спросил, почему не разбудили. Сержант рассмеялся:

– Впервые вижу человека, который сам себя контролирует даже во сне. С тобою и часовых не надо – всё одно супостата услышишь. Нюх у тебя собачий, верховой, как у легавой.

Утро четвёртых суток ничем не отличалось от предыдущих, разве что со стороны Харькова изредка доносились стрельба и взрывы. С воем на форсаже пронеслись две «сушки», едва не цепляя крыши домов: низко прошли, значит, пэвэо у хохлов работает. В сотне метров ревели прогреваемые танковые двигатели. По улице проехали «Уралы» с прицепленными гаубицами и КамАЗы с пехотой. Новый день вступал в свои права. Четвёртый день войны.

Тело затекло, мышцы задеревенели, и Гончар, выбравшись из кузова на землю, принялся разогревать и возвращать задеревеневшие мышцы к жизни, приседая и размахивая руками. Полевых кухонь по-прежнему не было, и солдаты грызли галеты: так себе завтрак, но хоть что-то. Вода быстро стала дефицитом и у многих закончилась еще накануне вечером. У колодца уже выстроилась очередь с фляжками, флягами, канистрами и полторашками.

В кузове нашли ещё две канистры, полные воды, на костре в таганке вскипятили чай, бросив в воду несколько пакетиков. Обжигающий чай на морозе – это же такое блаженство! Тепло разливалось по телу, согревая изнутри, и утро уже казалось не таким серым, и куда-то исчезли грустные мысли, и повеселели глаза, и появились улыбки. Сигаретку бы – и вообще жизнь удалась! Нашлась парочка, пустили их по кругу в одну затяжку – закон делиться всем и вся соблюдался строго. Только вот с сигаретами беда – закончились ещё вечером.

Гончар прошёл к магазину в надежде купить сигарет, но решётки на окнах были опущены, а на двери висел огромный амбарный замок, красноречиво говоря, что незваный гость хуже татарина, потому с русскими торговли пока не предвидится.

Выручил прапорщик – раздобыл где-то целое состояние: два блока сигарет, а значит, по пачке на брата. Живём, славяне!

Пришёл вестовой, сказал, что Гончара зовёт к себе командир отряда. Майор разложил на откидывающемся столике карту и водил по ней пальцем, слушая басовито и неразборчиво галдящую рацию. Затем повернулся к проводнику: – Серьёзная байда заваривается. Пойдёшь на втором «тигре». Задача прежняя – вывести к Харькову.

– А что тут выводить? Вот Борщевая, вот дорога, сзади Белгород, впереди Харьков, катись – не хочу хоть туда, хоть сюда – всё едино. Тем более уже не одна колонна к окружной прошла, да и обратно тоже: не наступление, а какие-то вялые фрикции импотента.

Комроты пожал плечами: что тут возразишь, но задача поставлена и её надо выполнять.

Старый знакомый комвзвода обрадовался Гончару:

– Пацаны, это дядя Володя, наш проводник, с нами пойдёт. Теперь не пропадём: и накормит, и спать уложит, и сбережёт, и сделает всё, что душа желает.

А душа у Гончара желала одного – ясности: четвёртые сутки бардака выматывали, но до неё никому не было дела. И вообще душа – субстанция нематериальная и даже в чём-то мистическая, а здесь реалии, здесь война, здесь место разума, который почему-то забился в угол и с недоумением, а порою и с ужасом смотрел на происходящее.

Проехали какое-то то ли сельцо, то ли хуторок и пошли вдоль холма. На обочине стоял КамАЗ росгвардейцев; бойцы курили, разговаривали, махали проезжавшим и улыбались. Тот самый КамАЗ, в котором коротал ночь Гончар и с которым сутки назад он мотался по полям и лесам. В кузове остались его рюкзак и чудо-одеяло, в котором даже в самый лютый мороз можно было без проблем спасаться от холода. Когда миновали его и отъехали на сотню метров, то сзади раздался оглушительный взрыв: мина легла точно в средину кузова.

Комвзвода приказал возвращаться: вдруг нужна помощь?

КамАЗ догорал, резина чадила нещадно, неподалёку сидели прямо на земле бойцы. Кого-то перевязывали, двое были накрыты плащ-палаткой с головой – «двухсотые». Вот как бывает: вчера были вместе, гоняли сигарету по кругу, а теперь разделились на живых и мёртвых.

Сигарет ни у кого не осталось. Гончар успокоил: в следующем селе купим в магазине. Комвзвода зло сплюнул:

– Какой нахрен магазин, когда гривен всё равно нет?

– У меня есть. – Гончар достал несколько смятых купюр.

– Покажи, покажи, покажи, – неслось со всех сторон, и тянулись руки к этой заграничной невидали.

Оказывается, они даже никогда в жизни в глаза украинских денег не видели.

Опять въехали в Русские Тишки: ну, просто какой-то заколдованный круг. Или соломоново кольцо: направо пойдешь или налево – разницы нет, всё одно встретимся, потому что земля круглая. Или Гегель, с его теорией развития всего сущного по спирали на более качественном витке. Конечно, качественном: прошлый раз ночью в село зашли, ничего толком не видели, на этот раз утром, а это уже отличие.

Появились местные, в основном молодые девчонки с белыми повязками на рукавах. Не чурались, разговаривали нормально, любопытствовали. Проехали мимо закрытого магазина. У добротного кирпичного дома в три окна и мансардой стояли мужики, курили и с любопытством посматривали на подъехавшую машину. Гончар поинтересовался, где украинская армия. Мужики пожали плечами:

– А бис его знает. Давеча были, а утром уже нет. Вот вас бачим, а куда те подевались – не знаем. Скорее бы ваши заходили, а то без власти никак. Нам всё едино: белые, красные или зелёные, главное – стабильность. Да чтобы войны не было. Без власти народ дуреет, ему кнут нужен. И чтобы магазин работал.

За Циркунами перед речкой свернули влево и остановились. «Тигр» загнали в кусты, хоть и не знали, где свои, а где враг, но на всякий случай оборудовали позицию: маленький окопчик по пояс глубиной на два стрелка.

Со стороны Харькова глухо доносилась стрельба: судя по всему, палили хохлы для острастки. После обеда появились «тигры» первой роты. Ротный нервно курил глубокими затяжками и говорил рубленно и резко:

– Наши в городе напоролись на засаду. Шли на бронированных КамАЗах и «тиграх», но их птурами сожгли. Больше никто в город не зашёл: ни росгвардия, ни мотострелки. Наши там одни рубятся. Не война, а полное б…ство.

Поступила команда выдвинуться к окружной дороге и занять оборону. Эти два километра махнули в одно касание, машины загнали в сосняк и замаскировали лапником, сами заняли позиции по опушке. Рация подтвердила, что группы спецназа, зашедшие в город, ведут бой.

Гнетущая неизвестность давила, добавляя нервозность. Ближе к вечеру опять пробудилась молчавшая до того рация и известила голосом комбата: вышел на связь командир второй роты[24] и сообщил, что техника подбита, они окружены в школе, которая уже горит, и вызвал огонь на себя.

Ночью пришла машина из бригады, и кто-то сказал, что все спецназовцы, зашедшие в Харьков, погибли. Потом узнали, что всё-таки кому-то удалось вырваться.

Доносившаяся с вечера стрельба на окружной слева и справа от Циркунов к полуночи стихла. Ночь прошла в напряженном ожидании. Никто до утра так и не сомкнул глаз. Думал каждый о своём и о том, почему же никто так и не пришёл на помощь спецназовцам. Что это: головотяпство, равнодушие, халатность или предательство?

Едва рассвело, Гончар попросил взводного дать ему в сопровождение двух бойцов, чтобы сходить к подбитому КамАЗу, забрать рюкзак и флаг Харьковской области. Комроты предупредил, чтобы были осторожны, так как хохлы могли заминировать.

Рюкзак нашли метрах в десяти от машины – выбросило взрывом. Чуть в стороне лежало одеяло с обгоревшим краем. Жаль, хорошее было одеяло, выручало не раз. Вернулись. Взводный приказал снайперу дать Гончару «винторез»[25]. Тот передал винтовку, два десятка патронов и ещё полмагазина. Прапорщик Карим протянул «лимонку»:

– Держи, дорогой, это чтобы в плен не попасть. Потом Карима благодарить будешь.

– С того света, что ли?

– Э-э, брат, зачем с того? С этого. Вот как припечёт, так достанешь гранатку и сразу меня вспомнишь.

Гончар поймал себя на мысли, что сомневается в себе: сможет ли рвануть чеку? Хватит ли сил и духа? А ведь никогда раньше даже сомнений не было, всегда была готовность к самоподрыву, чтобы плена избежать, а теперь… А ведь Батя предупреждал, что в плен попадать нельзя. Он верил, что Гончар никогда в плен не сдастся, а тут сомнения… Да нет, конечно, не сдастся.

Подошёл «тигр», остановился, не глуша двигатель. Открыв дверцу, высунулся ротный:

– Всё, баста, отвоевались пока. На переформирование возвращаемся, ну а ты, дядя Володя, ещё с двумя бойцами нас прикрывать будешь. Пожалуйста, старик, на тебя надежда…

Гончар посмотрел в сторону Харькова, затем в направлении Белгорода, перевёл взгляд на винтовку, словно что-то оценивая. Усмехнулся:

– Прикрывать – так прикрывать, благодарен за высокое доверие. Винтовка – это как раз то, что надо, особенно если пойдут танки.

А жена так и не знала, где он. Ничего не сказал, когда уезжал. Ничего не рассказывал и когда вернулся. Если погиб бы, то так и не узнала бы, что случилось: пропал и всё. Исчез. Был человек – и нет его.

С севера показались мотолыги и КамАЗы с пехотой:

– Ну вот и «империя зла» идёт. Очень зла империя, добра не ждите. – Сержант повернулся к Гончару. – Поехали, дядя Вова, на сегодня мы своё отработали.

Ну, вот и всё, война для него закончилась. Бл…!

Сегодня я «муравей». Неожиданно для себя. Не моя очередь тащить медикаменты и воду в Волчанск на агрегатный завод. И вообще моей очереди нет и быть не может, хотя никакой очереди в помине нет и не было. «Муравьи» – это целый взвод материально-технического обеспечения бригады, сутки напролёт таскающие на себе пластиковые емкости с водой, рюкзаки и вьюки с медикаментами, сухарями и БК. Как ишаки навьюченные, но ишаки не ползают, а у этих весь путь делится на отрезки: шагом и во весь рост; пригнувшись и уже семенящим шажком; перебежками; на карачках; ползком. А раз ползком – значит, муравьи.

«Муравей» живёт от силы пять-шесть суток, хотя штурмовик и того меньше. Слава богу, я не штурмовик, поэтому у меня в запасе не менее четырёх суток фронтовой жизни, если останусь в бригаде. Четверо суток на войне – это целая вечность. Или мгновение. Это как посмотреть.

Я не собирался становиться «муравьём». Я вообще с «муравьями» и рядом не стоял. Я сугубо гражданский, а они армия. Я думал, что меня встретят с распростёртыми объятиями и под белы рученьки препроводят в Волчанск на агрегатный, где я с кем-нибудь поговорю, напитаюсь мужеством, проникнусь героическим моментом и выдам что-нибудь пафосное в «телеге», а потом и на странице очередной книги. Конечно же, поснимаю дозволенное, а заодно и сам запечатлеюсь непременно с мужественным лицом и пламенным взором. Но «муравей» на час? Даже на минуточку? Да никогда. Ни-ког-да и ни за что! И вообще я же не контрактник и даже не волонтёр. Я вообще по другой части. Вовсе не блажь и не погоня за адреналином – я за сюжетами. Я должен прожить жизнь «муравья», чтобы потом писать о нём. Пусть даже мгновение жизни, но «муравья».

Я приехал в штаб, как и договаривались, перед рассветом. Комбриг обещал дать сопровождение в Волчанск на агрегатный, где его батальоны дрались, выживали, погибали. Где ФАБы заживо хоронили в развалинах и своих, и укров, разбирая их на молекулы. Где наша арта заколачивала смертоносные снаряды в уже взятые, но пока не зачищенные многоэтажки наперегонки с укропами. Конечно, не по злому умыслу, а по ошибке.

Комбриг грозился обеспечить впечатлениями для будущей книги, а пока распекал комбата-два, совсем мальчишку с прилипшем ко лбу чубчиком и распахнутыми голубыми глазами. Нереально голубыми и по-детски чистыми. А ещё у комбата был перебит нос, и ротный санитар налепил ему блямбу из ваты и бинтов так, что она мешала ему смотреть, и он медленно поворачивал голову на забинтованной шее то влево, то вправо, потому что не мог охватить одним взглядом всё пространство.

За впечатлениями для будущей книги

– Да что ты, б…, вообще видел?! Ну, разъе…ли вас пару раз «хаймерсами». Ну, заполировали на х… минами да артой. Ну, прошлись, б…, стрелковкой. Ну и что?! Что ты мне тут размазываешь всякую сопливую хрень?! Достоевщину свою и нытьё оставь для слезливых барышень. Заруби себе на носу: настоящая война жесткая и даже жестокая, хотя на войне это не жестокость, а необходимость, вызванная страстным желанием выжить.

Я наслаждался слогом комбрига: сочно, экспрессивно, густо просолено и сдобрено перцем. Ну, просто Пушкин, а Александр Сергеевич знал толк в крепком словце. Да что там знал – виртуозом был наш светило русской словесности. Ну и поэзии, конечно.

Комбат просил дать разрешение на вывод своих бойцов из девятиэтажки рядом с заводом, потому что третьи сутки у них не было еды и воду они брали из батарей отопления, рыжую от ржавчины и пахнущую чем-то кислым.

– На штурм идут голодными совсем не потому, что в случае ранения в живот есть шанс выжить. Вытащили кишки, прополоскали в луже и обратно запихнули: живи, воин! Главное – не обоср…ся прямо в штаны. Иногда так накроют артой, что кишечник сам опорожняется без команды. А когда живот пуст, то штаны сухие. Беречь надо казённое имущество.

Комбриг грубиян, циник и матерщинник, но прав на все сто.

Это было позавчера, после полудня. Комбат не остался в госпитале и вернулся к своим, прихватив две полторашки воды и два цинка патронов. Утром его снял снайпер: вогнал пулю в сломанную переносицу, но вытащить его не смогли. Он так и остался в девятиэтажке вместе с остатками батальона, а к вечеру ФАБ-1500 похоронила их вместе с прорвавшимися украми.

Комбриг мужик настоящий, слово всегда держит. Только вот на месте его не оказалось: четверть часа назад полковника увезла скорая. Повезли его в госпиталь снижать давление, взмывающее вверх до немыслимых высот и падающее в преисподнюю: после контузии оно скачет, как гимнаст на батуте. Слава богу, что напоследок он успел распорядиться пропустить меня в штаб бригады.

Вместо него сидел незнакомый мрачный майор с перевязанной шарфом шеей: фуникулярная ангина лишила его возможности разговаривать и даже нормально дышать. И как он умудрился схватить эту детскую болезнь в такую жару? Говорил он едва слышно густой хрипотцой, дырявил мрачным взглядом, и казалось, что ещё секунда – и он погонит меня трёхэтажным матом, чтобы не путался под ногами. Эти товарищи военные при всех потугах изъясняться высоким штилем в минуты эмоционального подъема легко переходят на доходчивый русский матерный. Но что-то сдерживало его: может, то, что я был приятелем комбрига, может, воспитание не позволяло, хотя на воспитанника института благородных девиц он явно не тянул. Жёсткий мужик, без сантиментов. Со страдальческой гримасой на заросшем щетиной лице, он пожал протянутую руку и кивнул на топчан – присаживайся покуда, чёрт тебя подери. Я было начал рассказывать об обещании комбрига отправить меня с оказией в город, но он резко оборвал: – Забудь. И вообще, пока я здесь, то никого из посторонних в бригаде не будет. И тебя тоже.

Заместитель комбрига не хотел и слушать, чтобы я оказался в Волчанске. Во-первых, без согласования с пресс-центром армии ни один военкор не мог находиться в расположении бригады. Во-вторых, доставлять гумку вообще, и медикаменты, в частности, в Волчанск посторонним дядей не первой свежести никакой надобности нет. В-третьих, судьбу испытывать не стоит. Придёт время, и она сама так испытает на излом, что еще и не рад будешь.

Но я был упрям. По-своему упрям, и моё упрямство шло не от характера, а от стыда: сам же вслух сказал, что пойду на агрегатный, причём в присутствии начштаба, комбата разведосов и радистов. Это свидетели, хотя старательно и делали вид, что не слышат нашего разговора. Никто за язык не тянул, а теперь в кусты? В глаза никто ничего не скажет: что с гражданского взять? Да к тому же запредельно возрастного, но смотреть будут с долей скрытого превосходства. Во всяком случае, я считал, что моя честь требует защиты действием.

Замкомбрига был неумолим. Дежурный проводил меня к машине, крикнул часовому на КПП, чтобы выпустил, попрощался и ушёл. Нет, ну, так не пойдёт! Мы так не договаривались! Я что, за просто так встал в такую рань несусветную и ни свет ни заря припёрся сюда, чтобы мне под нос сунул кукиш этот хрен с майорскими звёздами? Хоть кровь из носу, но я должен быть в Волчанске, и я там буду!

Я поднял капот и тупо уставился на двигатель, прокручивая варианты. Сцена для ребят на блокпосту строго по Станиславскому. Пусть думают, что у машины какая-то поломка и крупнейший спец мирового автопрома пытается её ликвидировать. Хотя ко мне они давно привыкли – примелькался уже, выпроводить меня команды они не получали, так что, может, напрасно комедию ломаю?

Рядом резко затормозил уазик, взбив пыль. Дверца резко распахнулась и на пружинящий слой рыжей хвои, ковром покрывшей песок, спрыгнул Лёшка, комбат разведчиков. Поджарый, с круглой, наголо остриженной головой, рассечённой от виска до затылка шрамом – осколок разрезал шлем, как ножом масло, а заодно и Лёшкину черепушку, и пришлось ему полгода проваляться в госпитале. Его лукавая монгольская рожа будто светилась счастьем встречи.

Меня осенило: вот с кем проберусь в город! Господь услышал мои молитвы и послал спасителя в лице комбата. А ведь он знает об обещании комбрига помочь мне пробраться в город! Сегодня мой день, а значит, никто и ничто мне помешать не может.

Конечно, с точки зрения нормального человека, идти в город, который разбирают по кирпичику, который задыхается от трупного смрада, который изнывает от жажды, который корчится от боли – это авантюра, безбашенность, безрассудность и самоубийство. Это только внешне храбрость напоказ, а внутри загнанный под самые пятки страх. Это распирающая гордыня – грех человеческий, страшная сила, всепоглощающая и таящая саморазрушение. Это подавление комплексов, которые мы страшимся показывать – неуверенность, слабость духа, страстное желание покорить окружающих безотносительно – мужчина или женщина, ребенок или старик тем, что у тебя напрочь отсутствует. Хотя нет, это ответственность за свои слова: раз назвался груздем, то полезай в кузов. И вообще, в мужчине должен доминировать мужчина, а не размазня.

Я сугубо гражданский

Это я так оправдывал себя, потому что никто, случись что, оправдывать не будет. Скажут просто: дурак, нормальные так не делают…

– Привет, Лёш! Ну, тебя сам Господь послал, а то думаю, кто же меня проводит в город? Возьмёшь? – тискаю его за плечи и заглядываю в глаза.

Комбат радостно жал руку и кивал головой. Гляди, и комбриг оценит проявленное им уважение к его приятелю.

– На блокпосту могут прицепиться из военной полиции, так что я впишу вас в бээрку[26] как… – И комбат назвал чужую фамилию. – Запомните, хотя наверняка не пригодится.

Ну вот, не хватало ещё, чтобы какой-нибудь служака попросит предъявить документы. Тогда наверняка без комендатуры, а потом и интеллектуальной беседы в контрразведке не обойтись. Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест. Обошлось: с блокпоста ребят из военной полиции словно корова языком слизала.

Сорокалитровый тактический рюкзак производства «наших партнёров» набиваю упаковками с нефопамом, бинтами, антисептиками и всем, что край как необходимо на передовой, засовываю четыре полторашки и запихиваю и без того забитый багажник уазика комбата. Туда же летит «разгрузка», броник, каска, фляжка, аптечка, компас. Нож закрепляю на поясе, бандану повязываю на шею и усаживаюсь на заднее сиденье рядом с разведчиком. Всё, готов.

Комбат резко бросает водителю:

– Гони!

На бешеной скорости пролетаем по Новой Таволжанке, сворачиваем на Волчанскую, в конце улицы петляем вправо-влево, соскакиваем на грунтовку, метров триста катим вдоль леса и упираемся в шеренгу сосен, за которыми прячется густая дубрава. Можно бы и дальше ехать по просеке, но комбат командует:

– Стоп машина, сушите вёсла. Приехали, дальше пешком.

Под сосной на траве в ожидании комбата сидят бойцы. Немного, всего с дюжину. Это «муравьи». Они не из его разведбата, но ждут именно его: он их поведёт к себе в батальон на агрегатный.

Надеваю «броник», поверху разгрузку, цепляю аптечку и всякую нужную и ненужную ерунду, необязательно пригодящуюся, повязываю на голову бандану. Шлем надевать не стал – прицепил сзади к рюкзаку. Со стороны так обхохочешься – тот ещё вид: морда вниз, спина параллельно земле, колени согнуты! Тут и так годы к земле гнут, а с этим «баулом» на бравого солдата совсем не похож. Если только на Швейка, да и то из комиксов.

Комбат шутит:

– Надо было палки взять для скандинавской ходьбы. Заодно и от укров отбиваться, когда через лес обратно пойдёте.

– Почему через лес?

– Так там тропка петляет между сосен и тенёчек. К тому же через лес короче. Вам непременно захочется сократить путь и воспользоваться прохладой леса.

– А почему сейчас не воспользоваться «прохладой леса»? – передразниваю его.

Кто бы думал, что этот мальчишка с монгольскими скулами может так изысканно изъясняться. И даже поэтично: «прохлада леса». Это же надо!

– Там «птицы» кружат, добычу высматривают, стервятники. Если сейчас пойти, то можно задачу и не выполнить, а вот обратно можно и рискнуть.

Конечно, лесная тропа – это хорошо. Это прохлада, это защита от посторонних глаз. Но, с другой стороны, тропинка в лесу – это плохо. Даже скверно: ты ни черта не видишь, что таится за ближайшим кустом, зато сам – как на ладони. Одна радость – в сосняке без лиственного подроста светло и видимость что надо. Но здесь сосна только по кромке, лес густой, лиственный, тёмный… Зато дышится легче, чем в хвойнике. Ну вот почему в сосновом лесу дышать тяжеловато, сушит горло и дерёт…

Ну что за дурацкие мысли одолели? Лес да лес, тропа как тропа, лишь бы миной не садануло да «птичка» не капнула…

Двое бойцов подначивают друг друга, раскладывая по мешкам привезенное комбатом.

– Тебе памперсы сейчас отдать или когда штаны менять будешь?

– Себе прибереги на обратный путь.

Уже девятый час. Солнце карабкается в зенит и начинает припекать. На небе ни облачка. Вытягиваемся в цепочку: впереди разведчик, затем комбат, в спину ему дышу я, за мною «муравьи», замыкает ещё один разведчик, поджарый и, кажется, неутомимый. Он умудряется догнать комбата, что-то негромко сказать ему, потом вернуться на своё место, прочесать лес справа, опять вернуться к комбату, доложить ему и вновь занять свое место замыкающего.

Тропинка окаймляет кромку леса, и за месяц вытоптана берцами солдат. Зной выжигал землю с выжженной травой, а заодно плавил подкожный жир. Я нисколько не возражал против персональной парилки: шанс сбросить лишние килограммы меня даже радовал.

Комбат шагает широко и бесшумно, а я задыхаюсь и начинаю отставать. Нельзя, интервал определен в полтора метра, всё движение рассчитано по минутам. Впереди, в городе грохочет всё отчётливее. Наверное, нам радуется, салютует… Да нет, бьётся в конвульсиях, задыхается… И я тоже задыхаюсь, травяной настой сушит горло, забивает нос и кружит голову. Не хватает еще приступа проклятой астмы… Нет, война не для стариков с букетом болячек. Это удел молодых. Но они-то в чём виноваты, что мы не сберегли страну, не смогли управлять разумно тем, что осталось, свалились в пропасть и теперь ничего лучшего не придумали, как разрушать и убивать…

Комбат оглядывается, и я рывком сокращаю расстояние до полутора метров, спотыкаюсь и едва не падаю, успев схватиться за Лёшку. Он удерживает меня, окидывает взглядом своё войско, но я понимаю, что его взгляды для меня: ну как, дышишь ещё?

Сколько прошли? Пожалуй, километра два, а уже невмоготу. Так не годится, у них всё отработано на раз-два, а тут… Нет, так нельзя, надо идти одному…

Комбат словно услышал меня и коротко бросает:

– Привал пять минут.

Поворачивается ко мне, словно извиняясь:

– Мне ко времени надо быть на агрегатном. Давайте я вам дам бойца в сопровождение, он проводит до точки сбора. Вы только обратно до темноты успейте.

Я с облегчением выдохнул: ну, вот и проблему разрешили. Благодарен комбату: и по моему самолюбию берцами не топтался, и проблему решил.

– Слушай, Лёш, вы идите, а я сам потихоньку. Мне ведь не ко времени, у меня променад в удовольствие, а тебе воевать надо. И сопровождение мне ни к чему. Я же взросленький, без нянечки уж как-нибудь сам…

Комбат торопится, ему некогда возиться со старой ветошью, и он сует мне «азарт»[27].

– Возьмите на всякий случай. Оставите на точке.

По мне так эта штука неудобная, особенно торчащая петлёй антенна, к тому же лишний килограмм уже в тягость, но обижать отказом его не хочется. Это же забота, рация у него совсем нелишняя, а вот поди ж ты, от себя отрывает.

Наматываю на руку белую ленту – припас из дома. У всех ребят красные, а у меня белая. Как в феврале двадцать второго. Дежавю.

А со стороны Волчанска накатывает гул – работает артиллерия.

Комбат опять вытягивает в цепочку своих ребят, и вижу сначала их нагруженные рюкзаками и вьюками спины, а потом и те скрываются за вильнувшей тропой.

Запрокидываюсь на спину, не снимая рюкзака, задираю ноги и упираю их в ствол сосны. Позвоночник растягивается, кровь отливает и ногам легче. Блаженство! Пять минут прошло, пора вставать, но как не хочется!

Переваливаюсь на живот, подтягиваю ноги, поднимаюсь на колени и встаю. Да, палки не помешали бы уже сейчас, чего там ждать возвращения. Это только треть пути, а что дальше? И еще обратно топать…

Снимаю рюкзак, «разгрузку» и бронежилет. Его решил спрятать в лесу и забрать на обратном пути. Не к чему он мне: в бой не идти, а таскать на себе четверть пуда не по годам.

«Броник» прячу в терновнике – колючий, гад, не иначе у укров на пайке содержится, все руки исполосовал. Возвращаюсь на тропу, ножом делаю на сосне засечку. Опять надеваю «разгрузку» и рюкзак – ну, совсем другое дело!

Сколько прошёл? Скорее, протащился. Минут сорок или час? Не засёк время после привала, теперь гадай, чёрт возьми… Жарко, потно, тяжело, ноги давно свинцовые… Впрочем, лучше быть мокрым от пота, грязным и вонючим, чем мертвым, поэтому жмусь ближе к соснам, поглядывая на небо и по сторонам.

В Волчанске грохочет всё отчётливее. Глухо погромыхивает сзади: то ли по Шебекино бьют, то ли по Новой Таволжанке. Когда шли, то пульсирующая в висках кровь долбила посильнее канонады, глуша все звуки… Да, знатно бухает…

Кромка леса подрезала то ли вырубку, то ли поле, заросшее бурьяном, а может, заброшенную луговину. Вдоль неё ползёт тропа – натоптанная натруженными ногами бойцов. Пару раз отворачивали изрядно заросшие просеки, ныряя в лес. Куда и зачем? И что за прямоугольные проплешины редколесья виднеются? Грибной лес, наверное, побродить бы по нему с лукошком…

Навстречу ползут «муравьи». Не в буквальном смысле, конечно, а просто еле ноги передвигают. На этот раз целое отделение. Идут стайкой, тащат двоих раненых. Останавливаются, стреляют сигарету. Им не хочется торопиться, хоть и идут в тыл. Быстро придут – быстро загрузят и опять отправят обратно. А так дотащатся к сумеркам, значит, лишние три часа поживут, а может, и до утра останутся. Поедят, отоспятся…

Интересуюсь, далеко ли укры. Конечно, непросто так спрашиваю: не вляпаться бы. Для меня всегда лес был безопаснее городской улицы, но только не сейчас…

Солдат, на вид лет сорока в заляпанной кирпичной крошкой, мелом и бурой засохшей кровью, стреляет у меня вторую сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает дым медленно, смакуя:

– Да хрен его знает, где они. Может, и рядом лазят, вон за теми кустами сидят и уши греют, а может, далеко. Сплошняка нет, лес за Огурцово то ли наш, то ли укропов – те шарятся по кустам, как у себя в огороде. А ты что без автомата?

– Да вроде не положено.

– Что значит не положено? На вот, возьми. Это вот этого. – Он кивает на раненого, лежащего на носилках: глаза закрыты, дыхание редкое и прерывистое, лицо какого-то синюшного цвета.

– Ему он больше не понадобится – дойдет в дороге или на базе, но всё равно дойдет. Осколки кишки вывернули. Засунули обратно, перевязали… Другой бы уже давно Богу душу отдал, а этот живучий…

Беру автомат, от магазинов отказываюсь. Тут в случае засады и одного более чем достаточно: и нажать на курок не успеешь, если вляпаешься…

Перекур в пять затяжек, полторашка воды по кругу и – в путь. Раненому даже губы смачивать не стали: дыхание едва-едва, глаза закрыты и впрямь парень уже на переходе в мир иной… Не прощаемся, но желаем удачи и расходимся.

Сколько осталось? Километр, полтора, два? Грохочет так, что аж земля бьётся в мелкой дрожи. «Господи, спаси и сохрани. Господи…», – шепчу мысленно и упрямо топчу тропу. Бандана намокла так, что хоть выжимай. Язык, что наждак, и не ворочается, словно прилип к нёбу. Голову будто засунули в жаровню и медленно проворачивают в ожидании, когда она расколется. Глаза выедает пот, деревья, кусты, трава подёрнуты красной пеленой. Это скверно, это похоже на границу теплового удара. Шандарахнет – и поминай, как звали.

На ходу отстёгиваю фляжку и остатки лью на голову. Вроде бы легче, но не очень, хотя пелена с глаз спала, будто резкость навели. Попить бы, да полторашки трогать нельзя, табу, а фляжка теперь совсем опустела.

Волчанск грохочет, черный дым заволакивает полнеба, ощущается запах гари. Жарко, очень жарко и душно. Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к сосне, но не присаживаюсь: сил встать едва ли хватит. Ну до чего же тяжел рюкзак! Нефопам – пушинка, бинты – пушинка, а вместе тяжесть неподъемная. Закрываю глаза. «Надо идти, надо идти, надо идти», – пульсирует в висках. Через силу отрываюсь от пахнущего скипидаром ствола, делаю несколько шагов по тропе.

Навстречу медленно колышутся какие-то фигуры. Словно мираж – плывёт всё и колышется. Снимаю автомат с плеча, кладу руку на затворную раму. Нырнуть бы за сосну – всего-то шага три, да только сил нет и накатывает оглушающее равнодушие: будь что будет, но всё равно первым успею нажать на курок. Первым, не привыкать…

Они придерживают шаг, потом машут мне рукой: свои. Подходят, присаживаются. С ними пленный – дебёлый малый, багровая, вспухшая через всю щёку, царапина, синие скотчи через предплечья и на ногах выше колен. Руки связаны скотчем за спиной. Садится прямо на тропу, поджав ноги под себя по-турецки. Э-э, парень, да ты непрост. Так садятся из спецухи – пружиной выстреливают тело вверх в случае опасности, распрямляясь, и сразу нога идёт в удар.

Пленный – это подарок судьбы, удача редкостная: их сразу забирает контрразведка и увозит. У меня возник эдакий экспресс-опрос, а то когда ещё повезёт.

Достаю сигареты, угощаю разведчиков, интересуюсь:

– Сам сдался, или взяли?

– Ага, сам, как же, держи карман шире. Это только трепачи из «ящика» сказки рассказывают. Патроны кончились, вот и взяли, – затягивается сигаретой крепыш с типичной рязанской физиономией.

– За что воюешь? – спрашиваю хохла.

Тот старательно изображает хуторского дебила, через пень колоду понимающего русский язык. Морщит лоб, беря паузу, словно пытается понять вопрос, но явно переигрывает. Блин, да я сам не хуже тебя обучен по Станиславскому, так что напрасно комедию ломаешь.

Конвоир невысок и щупл: то ли бурят, то ли тувинец, раскос и внешне невозмутим. Не Макаренко, конечно, и наверняка даже не слышал о нём, но педагогическим даром убеждения обладает. Он с ноги печатает ему в подбородок, разбивая губы в кровь, и тот сразу же переходит с рагульского на чистый русский язык. Даже почти классический литературный, на котором разговаривал товарищ Ленин, а еще раньше Пушкин.

Мне совсем его не жалко. Ну, разбили ему ребята хавальник, так нас, попади к ним, давно бы на ремни порезали…

– Ты ненавидишь хохлов? – вопрос, конечно, дурацкий и не ко времени, но всё же…

Крепыш задумчиво смотрит на небо, ещё не выцветшее и без единого облачка, переводит взгляд на меня:

– Ненависть надо выстрадать. В бою для меня нет хохлов, поляков, французов – есть враг, которого надо убить, иначе он убьёт меня. А пленных поздно ненавидеть. Ему Господь дал шанс жить, так что же в божие дела вмешиваться? И потом, ненависть надо заслужить. Если дурак запутавшийся, так что ж его ненавидеть?

Крепыш хитро скалится:

– Приведём его на точку, начальство машину вышлет, чтобы в штаб доставить, час-полтора пройдёт, а это всё лучше, чем на перевалке кантоваться. Потом за ним контрики приедут, а это еще пару-тройку часов. Итого, считай, четверть суток при хорошем раскладе пройдёт. А вот не было бы его, так хрен из города выбрались бы. Жить-то хочется…

– Да какой с него толк? Видишь же, что дурака валяет…

– Э-э-э, брат, и не такие рогули соловьем заливались.

Захрипел мой «азарт», зашипел, раскашлялся, и раздался такой родной голос комбата:

– Ну, где вы?

– Да рядышком я, рядышком, вот ребят твоих встретил…

Крепыш в двух словах рассказывает, где найти точку сбора, и они неторопливо уходят.

Мне осталось совсем немного – километра полтора, от силы два. Грохот выстрелов и разрывов не утихает, сливаются, и земля припадочно бьётся в лихорадке, а небо чистое, и солнце жарит. И этот чёртов грохот, от которого ощущение, будто это ты мишень и тебя выцеливает смерть. С оглушающим треском где-то рядом что-то разрывается, и невольно втягиваю голову в плечи. Нет, всё-таки не рядом, просто очень громко, очень… Словно раскаты грома, словно рвут на части брезент, которого много, бесконечно много, а его всё рвут и рвут… Гроза в полдень, а я «Дети, бегущие от грозы» в одном лице. Сюр какой-то…

Бог не выдаст, свинья не съест

Ускоряю шаг, то задирая голову, то оглядываясь по сторонам. Свернуть бы с тропинки в лес и ломануть через чащу. Лес – это всё-таки защита, он примет в себя и взрывную волну, и осколки, укроет от чужого глаза…

Спотыкаюсь, но шаг не сбавляю. Жара, одышка, судорожно хватаю раскрытым ртом воздух, пот ручьями по лицу, форменная рубашка мокрая, хоть выжимай. Кровь в висках толчками бьётся, заглушая звуки разрывов.

Тропинка обрывается у крайнего дома. Гатищи[28]. Две трети пути позади – и слава богу. Вымершая околица без признаков жизни. Даже птиц – и тех нет, но жизнь всё-таки есть: где-то вдалеке слышно кудахтанье, доносится редкий собачий лай. Это людей нет: то ли уехали, то ли попрятались, а жизнь осталась… Пульсирует…

Мысль судорожно бьётся птицей в силках: то ли пересечь окраину села по улице и далее по дороге вдоль улицы до самой речки, то ли сразу податься влево, к железной дороге и вдоль неё до самого моста, который не миновать ни в первом случае, ни во втором. Первый вариант опаснее, но легче идти. Второй – ломиться медведем вдоль «железки», из сил выбьешься, но раньше вряд ли до моста доберёшься… А от него еще полкилометра до окраины города, где меня ждут.

Выбираю первый вариант. Лень – двигатель прогресса, а в данном случае экономия сил и вера в русский авось. Ориентирую компас, пересекаю окраину села по улице и ходко до лесочка поспешаю. Пусть опаснее, зато короче и быстрее.

Дальше иду вдоль Волчьей без остановок на отдых. От речушки не тянет прохладой, зато самого тянет к воде. Искупаться бы! В такую жару блаженство – окунуться с головой. Мечты, мечты, где ваша сладость!..

Через мост почти бегом, дальше полкилометра вдоль железки. Справа ни куста, ни деревца, и если появится птичка – пиши пропало. Зато справа, за рельсами, узкая посадка: есть куда спрятаться. И всё-таки опять выбираю полевую дорогу: хоть и опасно, зато легче идти.

От моста до окраины добрался минут за семь. Смотрю на часы: от Новой Таволжанки до Гатищ шёл пять часов. Сколько километров? Три? Пять? Семь? Неважно. В любом случае обратно налегке доберусь на час раньше, а значит, засветло.

Во дворе под навесом на снарядных ящиках сидит боец с унылым лицом, не обращая никакого внимания на грохот. Так и я давно уже ни на что не обращаю внимания. Третий год войны, так что пора привыкнуть. Спрашиваю, где старший и кому сдать медикаменты. Он молча и лениво показывает рукой на сарай. Ох, парень, ну зачем мне в сарай? Я же сюда притопал вовсе не из-за нефопама и всякой медицинской ерунды, а чтобы с тобой поговорить, с бойцами, которые пришли из Волчанска и которые идут обратно в Волчанск. Мне нужна психология, и я буду задавать вопросы.

Боже мой, ну как же долго длится день!.. Есть не хочется, фляжка давно пуста, и я сначала иду в дом, чтобы напиться вдосталь и набрать воды. Увы, воды в кране нет.

Невесть откуда прибежала «буханочка»[29] и спряталась в другом сараюшке, на воротах которого было намалёвано окно, а сами ворота выкрашены желто-белой краской под мазаную стену и состарены паяльной лампой. Из машины волокут раненых и заносят в дом. Ну, вот и работа для «муравьёв» прибыла.

Я в Волчанске по имени «муравейник». Так называют его Лёшкины ребята из разведбата. Точнее, разворошенный «муравейник». А вот удовлетворения нет. Совсем. Выдохся, перегорел, короче – спёкся. Устал зверски и даже мысли о возвращении обратно радости не добавляют и едва-едва лениво ворочаются где-то глубоко в мозгу. И то при условии, что он всё-таки есть, мозг-то. Или его остатки.

Никого ни о чем расспрашивать не хочется. Да и что спрашивать? О чём думается под снарядами и минами, разбирающих их на молекулы? Это знакомо по прошлому. Как дышится в трупном смраде? Да внимай сейчас. А как на вкус ржавая вода из батарей отопления? Не пробовал – Господь миловал. Как спится под несмолкающий ни днём, ни ночью грохот и спится ли вообще? Мне спится, да и вообще каждому по-разному. Почему топтались перед городом в первые дни, не наступали, а потом полезли в лоб? На этот вопрос даже комбриг не стал откровенничать. И почему застряли в уличных боях? Потому…

Чтобы говорить с ними на равных, надо хотя бы сутки прожить с ними, а так…

Через два часа я ушел обратно. Первыми поднялись «муравьи»: уложили раненых на носилки, перекрестились буднично и привычно, словно проделывали этот повседневный ритуал с детства, да и пошли неторопливо, вытянувшись в цепочку.

А я всё маялся, не находя себе места. Прилёг в тени под стеной дома, подложив под голову рюкзак и закрыв глаза, но сон не шёл. Непрерывный грохот то отдалялся, то приближался, но не прекращался ни на минуту. Лежал, слушал канонаду и думал, что остаться не могу, а уход мой будет сродни предательству тех, кто остаётся. Что я ничего для них, в общем-то, и не сделал: ну, притащил рюкзак медикаментов да четыре полторашки воды, так это же крохи от потребности. Что хочу остаться здесь и с ними. Что война стала для них просто работой, достаточно обременительной, тяжелой, но мужики на Руси ко всему привычные.

Я многого не знал, хотя знаю, что такое осознанная готовность к смерти. Нет, не обречённость от безысходности, а именно осознанная готовность жертвенности.

За два с лишним года войны многое повидал: обживал траншеи и блиндажи, выживал под обстрелами, глушило разрывами и от контузии заливало глаза сплошной красной пеленой: ярко-багровой, рассекаемой неоновыми сполохами, как от сварки, потому что отслоилась сетчатка. В лесах под Лиманом гнули к земле «броник», разгрузка с восемью магазинами и шестью гранатами, карабинами, эвакуационным тросом, аптечкой, ножом и всем тем, чем забиваешь карманы. А еще за плечами как минимум РД с БК, бутылкой воды, полблока сигарет и пачкой галет. И истлевала в считанные дни футболка под «броником», пропитанная потом и солью. Всё это было, но не сразу, а перманентно растянуто по времени и местам боев, а потому психика успевала вернуться в норму. Были заходы по тылам и «языки». Были мартовские «прогулки» в «серой зоне» вдоль Оскола.

Я не был штурмовиком. Я не лежал, засыпанный кирпичной крошкой, в развалинах агрегатного завода с распоротым животом или оторванной ногой, когда жизнь истекает из тебя вместе с пульсирующей кровью. Я не знаю, что такое ожидание смерти, как изорванный осколками штурмовик, который изначально уверен, что за ним никто и никогда не придёт, потому что днём на завод не пробраться, а ночью – тем более. Он знал это и всё равно шёл на штурм. Наверное, так шли русские мужики на лёд Чудского озера и на поле Куликово. И это была не покорность – осознанная готовность сложить голову во имя Руси. Парадоксально: готовность смерти как высшая ценность жизни.

Я не знаю, о чём думает боец, штурмуя город, которого уже нет, который остался только на штабных картах, и думает ли вообще.

Я не знаю, что думает отдавший приказ штурмовикам, зная, что никто из них не выйдет из боя. О чём он думает, ставя в храме свечу за души погибших.

Я не знаю, что такое быть избитым пьяным комвзвода или комроты неизвестно за что. Хотя нет, знаю: это они заливали свой страх, потому и били солдат. В морду. В кровь. А те воспринимали как должное и даже глухо не роптали. Они-то знали, что взводный или ротный вряд ли переживут их в следующей атаке, потому и прощали их. Христианское всепрощение русского православного человека.

Подсознательно я хотел быть среди этих мужиков, сражающихся в Волчанске на агрегатном заводе, но отчётливо понимал, что не сегодня. Или это оправдание того, что не останусь здесь? Так, заканчивать пора достоевщину: уже полдень, и надо засветло добраться до Новой Таволжанки.

На крыльцо вышел фельдшер с закатанными по локоть рукавами халата, который когда-то был белым. Достал сигарету, закурил:

– Скажешь на базе, чтобы прислали пакетов для «двухсотых» и перевязки побольше. Давай двигай, у них как раз перерыв на второй полдник, так что у тебя в запасе не больше часа. Хохлы теперь – европейцы, сволочи, всё собезьянничали, даже вот этот послеобеденный кофе. Но ничего, мозги вправим, вспомнят, кто они.

Солнце забралось в зенит и жарило со всей мощью, плавя асфальт. Надел «разгрузку», забросил за спину автомат, махнул рукой часовому и вышел за ворота. Ну вот и всё. Я уже больше не «муравей» – я им был только в один конец, а теперь сам по себе.

Я оглянулся: там, в районе агрегатного завода и высоток, поднимались дымы и раздавались взрывы, словно кто-то частил в огромный барабан.

Там убивали город.

Там освобождали город.

В квартире тепло, а на улице беснуется непогода. Дрожит в ознобе балконное стекло. За окном бродит расхристанная осень, швыряя горстями листья под ноги редким прохожим и вырывая из рук зонты. Ну просто шпана уличная разгулялась – раззадорилась, и нет на неё управы. Моросит дождь, холодный и мелкий, и всё норовит швырнуть пригоршню за ворот куртки.

Я пришёл к ним по просьбе моего тёзки, чтобы написать о Скрипаче. Вообще-то, его звали Антон, Антон Романович Топорков, а Скрипач – это позывной. Увлечение у него такое было – играть на скрипке.

Его больше нет – схоронили двадцать девятого сентября, спустя пятьдесят четыре дня после гибели. Рядом с другом похоронили, который спас его за два месяца до того рокового дня. Взяли лесополку, на «вилке»[30] гранату вправо – гранату влево и пошли траншею зачищать. Не повезло: граната только глушанула хохла, а он возьми да очухайся – и снова за автомат. Как раз в спину Скрипача разрядил бы, да только друг, падая в прыжке, принял весь свинец на себя. Того «бессмертного» Скрипач снял с разворота, бросился к Лёшке, а у него уже кровь на губах пузырится…

Роман Серафимович, отец Антона, сидит напротив, положив руки на колени и стиснув пальцы в замок. Говорит бесцветно, в глазах нет-нет, да закипают слёзы, и тогда голос его рвётся, на скулах бугрятся желваки, и он замолкает. Мать тоже молчит и не сводит взгляда с фотографии сына. Она всё время молчит, будто потеряла навсегда голос.

– Учился он хорошо, в технолог поступил, когда ещё аттестат школьный не получил, но с третьего курса ушел в армию. У него хромота была – сломал в детстве ногу, она и срослась неправильно. Так он упросил медкомиссию, чтобы признали годным. Другие «отмазываются» липовыми справками да болячками, откупаются, а он наоборот…

Отец вздыхает, долго смотрит в окно. А там по-прежнему беснуется осень, и начинает подвывать подзаборным псом бродяга-ветер. Я не тороплю его, мне бы только записать успеть…

– Он писал стихи – баловство, конечно, да я всё равно ничего не понимаю. – Отец извлекает из ящика стола блокнот, листает, протягивает мне.

Стихи не совсем умелые, но есть образы, есть находки, и думаю о том, сколько несостоявшихся поэтов, художников, музыкантов поглотила безвозвратно эта война. А будущих ломоносовых? И уже состоявшихся химиков, физиков, математиков, технарей? И просто людей совестливых? Добивают пассионариев, добивают…

– Хотел жене его отдать, да не взяла она. Не срослось у них что-то, разбежались. Двух мальчишек родили, жить да жить бы, а всё прахом пошло. Потом в историю вляпался и получил свои семь лет. За наркоту сел. Попросил знакомый забрать закладку, а там уже ждал участковый. Спрашивал потом у него: для чего он так сделал. Знал ведь, что Антон с наркотой не вязался, так зачем же подставил парня? А тот смеется: профилактика, говорит, пусть другим неповадно будет. И вообще считай, что сын твой – мученик, как Христос за народ страдает.

Роман Серафимович опять молчит. Взгляд вновь туманится и замирает на фото, рядом с которым на подушечке орден Мужества и медали. О чём он думает? Что сын погиб за Россию, за Русский мир? Но ведь участковый – тоже Русский мир? Значит, и за него сын тоже погиб? А разве можно так?

Не должны родители переживать своих детей. Неправильно это. Ой, как неправильно… Последовательность нарушается, даже в этом должна быть гармония очерёдности…

– Вот ведь как получается, – вздыхает отец и опять молчит.

Господи, ну не молчи. Говори, говори, говори, мне же ведь написать что-то надо…

– Он второй раз пошел на войну. Сначала в январе двадцать третьего. В «Шторм-Z» попал. Клещеевку штурмовал. Там его и ранили. В начале декабря вернулся – со снятой судимостью и с орденом. Совсем другой вернулся: здорово война перекроила его, всё больше молчал и ничего не рассказывал. Сказал только, что вернётся обратно. Там жизнь с чётко очерченными мерками добра и зла, без вранья, сразу высвечивающая самоё нутро. Там друзья настоящие остались, там земля Русская, кровью напитанная… А ещё сказал, чтобы дети никогда войны не знали, поэтому он её должен закончить. Чтобы раз и навсегда черту подвести, потому как война против естества человеческого. Сказал, что никогда прежде таких слов от Антона не слышал – что значит война с человеком делает. Какой-то очищенный стал, что ли, просветлённый…

Слева – Антон Топорков. Позывной – Скрипач

Антон на Губкина жил, и квартира – что перевалка: постоянно полнилась ребятами после ротации. Временное пристанище: одни с фронта, другие обратно… Ну а мы готовили им, кормили, стирали и молили Господа, чтобы подольше сын задержался… Может, и неправильные молитвы были, да только это родительское… И всё же не отмолили, уехал…

Отец замолкает – в который уж раз! Руки на коленях – вены витой плетёнкой кисти переплели. Натруженные руки, рабочие, мужские, будто из камня высеченные… Красивые не холёностью, а именно силой мужской, таящейся в этой внешней грубости.

– Третьего августа в ночь ушёл со своей группой на задание. Он уже командиром стал. А через трое суток, шестого, под Невским погиб. Привезли его двадцать девятого сентября – на войну короче путь, а вот обратно долог, через ростовский морг, канцелярии всякие, экспертизы… Зачем? На глазах же у всех погиб, так на тебе… Помытарить ещё надо, будто у нас горя мало и без этого. Передали ладанку, иконку, военный билет, жетон, молитву, от руки написанную…

Когда привезли Антона, я всё спрашивал, как всё это случилось. «Раз орденом наградили, значит, погиб достойно. Гордитесь им», – ответил старший. Перед выходом он ребятам играл на скрипке. Даже из других блиндажей пришли послушать. В свой второй контракт он скрипку взял с собою. Говорил, что скрасит она тоску по дому и родным. А мне почему-то жалко её было: тоже ведь на войну уходила. Не место такому нежному инструменту в окопах: попробуй сбереги её от пыли да сырости, от ран на лакированном теле, когда даже трещинка на деке может изменить звучание. Потом даже неловко стало: тут люди жизни свои кладу, не жалеют, а я скрипку пожалел… А он сберёг её: спрячет в футляр, запеленает одеялом, завернёт в полиэтилен – и под нары. Да сами убедитесь, – он встаёт, подходит к серванту, достаёт скрипку. – Вместе уходили, а вернулась она одна. Тоже осиротела…

Я осторожно принимаю скрипку: ни царапинки, блестит полировка, струну нечаянно задел, а она оборвалась резким стаккато – одна-единственная дробинка, брошенная на клавиши.

– Мне рассказывали, – продолжает отец, – как полный блиндаж набивался, когда сын настроит сурдинку, чтобы струны сильно не резонировали, прижмёт деку подбородком, поведёт смычком – и зазвучала, запела скрипка, и у кого-то заходят желваки, кто-то стиснет до скрежета зубы, кто-то украдкой рукавом коснётся повлажневших глаз. Скажет Антон: «погрустили и будет, а теперь пусть душа в пляс идёт». Поведёт он ещё раз смычком – и вырвется из блиндажа мелодия, весёлая, задорная и полетит над окопами, над полем к звёздам.

Собака у них жила по имени Дружок, привыкла, что уходили бойцы и возвращались, бывало, проводит до выхода из блиндажа да под нары нырнёт, а тут засуетилась, места себя не находя, и всё за Антоном по пятам ходила. Когда он играл на скрипке, то она положила ему голову на колени. Никогда раньше так не делала, а тут словно видит сына нашего в последний раз. А потом легла поперёк прохода, преграждая путь. Не пускала животина. Засмеялся Антон, погладил пса, пообещал вернуться… Не сдержал слово… Все четверо суток лежал Дружок на бруствере окопа, положив голову на вытянутые лапы, и смотрел в сторону Невского. Вечером зашел в блиндаж, забрался под нары, лег, а из глаз слёзы текут. Настоящие собачьи слёзы. Мужики сразу:

– Дружок, ты чего, Дружок?.

А он даже не скулит, молчит и плачет, и в его глазах такая тоска, что мужикам муторно стало. Поняли они, что Антон больше не вернётся. А Дружок своей собачьей душой боль потери друга почувствовал раньше. Может быть, как раз в те минуты, когда Дружок заплакал, Антона и не стало…

Я ушёл. Тяжело, очень тяжело. Какие тут могут быть слова утешения? Да разве боль родительскую утраты родной кровиночки можно заглушить словами? Жил человек, в чём-то грешный, но по-большому счёту святой, раз за святое дело жизнь отдал.

Остались отец с матерью.

Осталась память.

Остался след на земле.

– У нас к зэкам отношение не просто настороженное. Для многих они отверженные, их надо бояться, они источают зло, причем абсолютное. Такое же абсолютное, как хохлы. Это в понимании обывателя, с открытым ртом внимающего «ящику». А вот власть не испугалась дать им в руки оружие. Знает, что в случае чего в пыль сотрёт. Знает, что часть утилизирует здесь, часть вернётся на отсидку, а часть перевернёт страницу своей биографии и начнёт с чистого листа.

Комбриг говорил рубленно, словно нарезку кромсал для салата, и от этого слова его звучали веско и убедительно. Он вообще подавляет при первой встрече и манерой держать себя, и скрипучим голосом, и взглядом.

– Заметил, что тема зэка на СВО табуирована? – продолжает он. – Да, кто-то пробил брешь, но чернухой: мат, жаргон, грязь. Это всё равно что подбросить дровишек в костёр. – Комбриг исподлобья смотрел на меня хоть и с долей любопытства, но тяжело и мрачно. – Да понты всё это, а ведь война другая. Там всему есть место. Никто тебе не разрешит писать о зэках. Их нахождение здесь вне правового поля с момента перевода из колонии на фронт. Заметь, я не сказал «освобождение» – освобождение у них будет только спустя полгода, да и то если доживут. Или смерть до истечения срока контракта – тоже освобождение. Ладно, оставим это. Отправлю тебя во второй отряд. Там все «кашники», так что до вечера впечатлений наберёшься выше крыши.

Комбриг опять воткнул в меня взгляд холодных, со стальным отливом, прищуренных глаз, выбивая пальцами дробь на столешнице. Я понимал его: он не хотел нарушать однажды данное обещание допустить меня в бригаду и теперь мысленно проклинал себя. Думал, что отмахнулся, как от надоедливой мухи, но муха оказалась клещом.

– В общении с ними никаких любезностей и жалости, не вздумай подстраиваться и, не приведи господи, угодничать – сразу нагнут и отношение будет, как к «шестёрке». Но и высокомерия, пренебрежения, превосходства быть не должно. Они психологи, профессора, только корочки им не ВАКи[31] всякие выдают, а сама жизнь. Чем ты проще, уверенней, независимей – тем лучше. Не забывай, что мы страна зэков и вертухаев. Во всяком случае, в недавнем прошлом. Среди этих мужиков с ломанными-переломанными судьбами гораздо больше порядочных, чем в чиновничьих кабинетах и депутатских креслах. Кстати, последних здесь почти нет. – Комбриг опять сверлил взглядом в надежде, что я передумаю и откажусь от своей затеи.

Я прожил жизнь, и у меня не было иллюзий насчёт бывших зэка. Дед всегда строго исповедовал зэковское «не верь, не бойся, не проси», ещё в сталинские посадки отмотав почти два десятка лет на Колыме, и наставлял: – Ты, внучек, по жизни если и гнись, то не ломайся. Слабых завсегда топчут, они из «шестёрок» не вылазят. Так по жизни и ползут на пузе, как битая шавка, а ежели голос подадут, то их под шконку всё равно загонят. Настоящий зэк – это характер. Блатная масть подлая, им веры нет, а вот с мужиками всегда можно найти язык.

Потом, уже во взрослой жизни, сводила меня судьба с этой отверженной навсегда или на время кастой со своими субкультурой, законами, величаемыми словом «понятия», образом жизни. Всяких приходилось встречать, но подлости в них было не более, чем на гражданке. Да и свалились они в зону не с луны, а из нашей, тоже довольно подлой, жизни. И всё же они другие и сразу узнаваемы: лицом, взглядом, манерой держать себя, говорить, идти, сидеть. Во всяком случае, я всегда вычленял из толпы бывшего сидельца.

«Кашники» – это тоже характер, это особый вид зэков, не масть, а именно вид. Воюющие зэки с разной, хотя и близкой, мотивацией. Были среди них и такие, которым и сидеть-то оставалось год, полгода, а то и три месяца, но они всё равно пошли на СВО, которая была для них очищением от прошлого. Даже чистилищем.

«Кашниками» их зовут из-за литеры «К» на жетоне с личным номером. У них нет имени. У них и на зоне по-большому счёту тоже не было имени – были номер, статья, срок освобождения, да и то предполагаемый с поправкой на плюс-минус, а имя – это уже что-то второстепенное.

Командир роты встретил нейтрально, без радости и огорчения, сидя за положенными друг на друга снарядными ящиками, изображающими стол. Ну, пришёл и пришёл, так что ж теперь – от радости вприсядку пускаться?

– Лось, – протянул он лапу, не снимая тактической перчатки.

– А зовут-то как? В смысле, по имени?

– А тебе к чему?

– Да так, для контакта, – ляпнул я.

– А на хрен мне твой контакт? Притаранил бы «морковок»[32] или «сапог»[33], в ножки бы сам поклонился, а ты «контакт». Был бы бабой – тогда дело другое, тогда можно и контакт, – передразнил он и вдруг прищурился: – А ты, случаем, не того? Ну, того-этого, не из тех, ну, как их…

На лбу его от напряжения вздулась вена.

– Да ты что? – настала моя очередь «мочить» неприветливого Лося. – Ты как мог подумать?

– Да ты извини. У вас же, артистов, там все друг с другом перетрахались и во все цвета перекрасились. И вообще это дело в почёте. Богема, одним словом.

– Я не артист, я – писатель!

– Да хрен редьки не слаще. Одним словом – паразит. Ладно, – примирительно улыбнулся он. – Ты чего к нам пожаловал?

В свою очередь я вздохнул и поведал ему о тяжкой писательской доле – для достоверности будущего литературного шедевра непосредственно собирать судьбы людские и случаи из их жизни. Тот взглянул, прищурясь, как на умалишенного, и буркнул:

– Пиши фантастику, всё равно никто вашу хрень не читает.

Стало как-то тускло от сказанного, померкло утро, словно серую краску плеснули на солнечное пятно, вздохнул: обижайся – не обижайся, а работать всё равно придётся. Ну и типчик этот ротный, с таким каши не сваришь.

– Ну и сколько тебе отвалят за твой «шедевр»?

– Нисколько. Я же ведь сам, по своей воле, за бесплатно. Точнее, по блату: мы с комбригом кореша, – приврал я последнее. – Сначала книгу написать надо, потом издателя найти, напечатать, продать, вот тогда процентик, может быть, и отстегнут.

– И сколько?

– Ну, тысяч пятьдесят, если тираж хороший.

– И сколько ты таких книжек за месяц нарисуешь?

– За месяц? Ну, ты и завернул. Одну в год – и то, если повезёт.

Лось смотрел на меня, как врач-психиатр на сумасшедшего или убогого, отставив на край стола кружку с чёрно-коричневой тягучей жидкостью. За бесплатно сунуть голову в преисподнюю, где каждую секунду тебя могут нашинковать свинцом и отправить каяться к архангелу Гавриилу – это было выше его понимания.

– Ну и дурак ты, братец. Будешь? – Он кивнул на кружку с чифирем.

– Не откажусь.

Чифирить по молодости приходилось, только баловство это было, а нынче сердечко-то поизносилось, поберечься бы, да только его предложение – это проявление доверия. Это жест: тебя приглашают в свою «стаю».

– Ну что ж, давай вживайся в ткань, спрашивай, а мы посмотрим, что ты за фрукт и с чем едят. – Лось цедил сквозь жёлтые зубы густой чёрно-коричневый обжигающий настой.

Сначала мы молча сжигали нёбо чифирем – несусветная горечь вприкуску с терпкой сигаретой, и сердце билось пойманной в силки птицей, потом сначала перебрасывались односложно и куцыми фразами, а затем ниточку ухватили – и потёк ручейком неспешный разговор. Говорили о погоде, об иссушающей жаре, от которой плавился мозг, о том, что здесь живёшь на инстинктах и появляется звериное чутьё опасности. Ещё мины не вышли из стволов укроповских миномётов, а тебя уже вдавливает в землю за секунду до вздымающейся от взрывов земли. Ротный говорил, что укры попритихли, как только узнали о появлении «кашников», и что хорошо бы взять холм слева – хоть и с пупочку величиной, зато обзор даёт, да и траншея сразу же в разряд второй линии переходит.

Тактик из меня хреновый, но я старательно оглядывал едва возвышающуюся над степью всхолмлённость и согласно кивал. Хотя моё мнение ему было до лампочки: это он так, чтобы я «в ткань вжился».

Иные жаждут военкора, спешат наговориться-исповедаться, душу излить или порисоваться, а Лось морщится и гримасничает, словно лимоны ест один за другим, и конца этому «счастью» не видать. Ему не хочется славы и известности тоже не хочется – ему нужен конец этой войны. Он желает, чтобы его бойцы встретились со своими матерями, женами, детьми. Он хочет одного: чтобы не было больше войны, а ещё чтобы не было больше хохлов.

Мы вышли из подвала, который мужики привычно называют «блинчик»[34]. Солнце шпарило во всю мощь, придавливая жаром к иссушенной земле. Сразу жажда ободрала горло, но вода осталась в «блинчике». Достали сигареты, закурили, но дым застрял в горле, осадняя его горечью.

Под навесом у сарая, рассевшись на корточках, молча и сосредоточенно курили бойцы. По всему «кашники» – сухие лица, сами поджарые, взгляды искоса. «Милого узнаю по походке», а зэков по манере сидеть на корточках. При каждом удобном и неудобном случае. «Иной и пяти минут не выдержит, затекут ноги, колени не распрямить, а они могут и час, и два сидеть “в позе орла”, да еще гуськом круги нарезать», – пронеслось в голове. В мою сторону они не смотрели. Я им был неинтересен. Я вообще был из другой жизни, в которую они решили вернуться, начисто расставшись с прежней, но были пока в пути.

– Слушай, ротный, а почему вот у тех, что на корточках сидят и стену сарая спинами шлифуют, на кистях то белый, то красный шнурок, а то и вообще два сразу? Или это так, фенечки для прикола?

– Помнишь у Цоя: «группа крови на рукаве, мой порядковый номер – на рукаве, пожелай мне удачи в бою…». У них группа крови на рубашке, номер – на жетоне, а насчёт удачи – это уже как Господь распорядится. Это амбрелла, эдакая каста отверженных. Берсерки, отчаянные и бесстрашные. Там, где никто не пройдёт, идут амбрелла. У кого гепатит неизлечимый, у кого СПИД, у кого еще какая-нибудь сказочная хреновина. Настроены на смерть они – и так уже одной ногой на том свете, ещё остался лишь шажочек. Но для меня это самая что ни на есть ударная сила. А вообще-то, амбрелла – это чёрный юмор «Оркестра».

Наш разговор прервал голос, вырвавшийся из динамики «азарта» на груди ротного. Пока он говорил по рации, я отошел в сторонку, достал из рюкзака блокнот с ручкой и переложил их в карман «разгрузки». Командир подозвал одного из сидевших у сарая, что-то сказал ему, тот вернулся к своим, и они, поднявшись, торопливо скрылись за углом.

– Что-то случилось? – полюбопытствовал я.

– Да нет, обычная работа. Комбриг просил разведке встречу обеспечить. Не в урочное время выходят, пошли в обход минного поля, вот амбреллу навстречу и послал.

Теперь уже бывший посёлок на картах отмечен как ротный опорный пункт. Все укрепления – окопчики да сдвоенные-строенные ячейки между домами, а еще подвалы, в которых укрывались при обстрелах. Самый мощный укреп – это желательно не до конца разрушенный кирпичный дом с цоколем, в котором пробивали амбразуру и получался вполне приличный дзот или даже дот.

От блиндажа ротного до «передка» три сотни метров скорбной сельской улицы с полуразрушенными или подчистую стёртыми домами и постройками. Прямо за околицей начиналось минное поле – иссушенная до соломенной ржавчины часть степи, засеянная вперемежку противопехотными и противотанковыми минами вкось и поперёк сначала украми, а когда их выбили, то и нашими. Поскольку бригады менялись, то схемы полей никто не составлял и лишь сапёры поначалу наугад «подсевали», а после двух подрывов махнули рукой: будь что будет.

Слева, метрах в трёхстах, перпендикулярно траншеям вольно гуляла редкая посадка со срезанными верхушками, давно прореженная взрывами да пулемётами. Она то устремлялась ровной строчкой в направлении вэсэушников, то вдруг виляла влево, затем вправо и вновь прямо. То ли еще в советскую давность сажали под трактор с пьяным трактористом, то ли подпахали-подрезали неровно края, и получилась лесополоса с загогулинами. Справа голая, как русская правда, пожухлая однотонно-охристая степь, всхолмленная вдали терриконами в сизой дымке.

Укры не лезли – тоже надеялись на «минку»[35]. Бои перешли в дремлющую фазу боёв местного значения и стороны лишь изредка играли в пинг-понг, посылая друг ругу пулемётные очереди и мины: наши восемьдесят вторые, а укры – шестидесятые польские, подлые в своей бесшумности.

Но фронт не спал: по ночам ходили через линию окопов и наши, и укроповские разведгруппы с разной удачливостью, минировали дороги, смотрели, засекали, наводили, а если везло, то брали «языков», все больше сморенных сном на постах.

Вот и на этот раз посланная комбригом разведка третьи сутки шарилась по ближним тылам, высматривая и нанося понятные только посвященным тайные знаки и символы на карту. Чтобы по возвращении в оперативном отделе штаба поколдовали бы над ней и выдали варианты решений начштабу и комбригу.

Третьи сутки они оставались незамеченными для врага. Третьи сутки они спали «на кулаке» по два-три часа, и мозг от усталости отказывался работать и фиксировать увиденное глазами. На третьи сутки у них закончился сухпай и теперь оставалось по паре галет – весь НЗ[36]. Командир приял решение выходить, но перед выходом ближе к линии фронта разжиться «языком». Непременно и безотносительно к любой ситуации.

Разведгруппа не вышла в контрольное время к сухой старице. Сапёры прождали до рассвета и ушли лишь с запылавшей зарёй, окрасившей узкую полоску неба, падающей за горизонт, и вновь установив на тропе мины. Комбриг смотрел на карту, словно искал в ней ответ: где? Где? Где разведгруппа и почему она не вышла на связь? Звуки стрелковки не порвали в клочья ночь, и никто из дозорных не слышал стрельбы. Значит, боя при выходе не было: либо не успели до рассвета выйти к фронту, либо что-то помешало и они залегли, либо… А вот о другом «либо» думать не хотелось.

Разведчики

Командир разведчиков не включил рацию: запеленгуют – и тогда всё, точка, не выбраться. Немногим за полночь они взяли «языка» в прифронтовом посёлке – всего-то пяток километров от фронта. Бредущего по улице слегла оглушили и оттащили за угол сарая, где перемотали скотчем руки за спиной и им же заклеили рот, недвусмысленно пригрозив, что, если будет брыкаться – порешат. «Язык» покорно закивал головой в готовности выполнять все указания, лишь бы в живых оставили.

Выбраться из посёлка не удалось. Можно было, конечно, выскользнуть, но по центральной улице стали входить машины, автобусы и бэтээры, выбрасывая привезенных ими солдат, и расползались по улицам в ожидании других, которых нужно было забрать и увезти. Взять из прибывших при ротации «языка» – удача, о которой можно только мечтать, и командир решил остаться.

Вчистую сработать не удалось: «язык» попался дебёлый, заорал и, сбитый на землю, закрутился юлой, пока не погасили ударом приклада. Шум был достаточно красноречив, и из темноты ударили очереди.

Бежали, спотыкаясь в темноте и падая, таща не только двух «языков», но и двоих раненых. Спасло то, что бросились не к линии фронта, а в тыл к украм.

Рассвет застал их километрах в десяти от линии фронта. Вроде и немного, пару часов ходу, да только кругом враг. Затаиться бы, дождаться ночи и тогда идти, но раненые силы теряют и сами уже изрядно вымотались.

Их обнаружили уже на краю заминированного поля. Небольшое такое поле, метров двести глубиной, а за ним наши траншеи. Обходить сил уже не осталось, да и на сколько оно тянется – никто из них не знал, идти же к своим по минам – гарантированная смерть. Связались по рации, доложили, и комбриг распорядился ждать эвакогруппы.

А за спиной в трёх сотнях метров позиции укров, через которые им удалось проскочить, пройти, проползти, тенями просочиться. Но теперь всё, лафа кончилась. Теперь счёт на минуты, а то и на секунды: сейчас их «срисуют», доложат кому следует, и кто-то, радостно потирая руки, отдаст команду, и накроют для порядка минами, а потом пошлют группу захвата собрать едва живых раненых и контуженных разведосов. Так что ждать здесь – это агония самоубийцы.

Может быть, и дождались бы, да только не судьба… Двое залегли, взяв в прицел и посадку, и терриконы, и опорник укров. Один лёг у «языков», сорвал травинку и, зажав её между зубами, буднично сказал:

– Заорёте – кончу. Дёргаться будете – тоже кончу. Ножом. Как свиней.

Не поверить ему было нельзя: слишком равнодушно произнёс и веско. И взгляд ничего не выражающий, пустой, такому что человека зарезать, что курице голову свернуть.

Командир достал нож и пополз к нашим позициям, щупая землю лезвием. Снял одну противопехотку, ещё одну, ещё… На пятой с подвыванием и свистом легла первая мина в сотне метров. «Началось», – мелькнуло и у разведосов, и у «языков». «Господи, спаси и сохрани. Господи…»

Вторая вздыбила землю немного ближе, но даже не слышен звук стригущих траву осколков. Мины ложились вразброс, и командир подумал, что наверняка укры просто отсекают им пути и берут в полукольцо: на поле разведосы не полезут, а так прижмут к кромке и будут брать.

Командир поднял голову, посмотрел на совсем близкие наши траншеи – на десяток метров меньше, чем было до того, как он начал разминирование: нет, не успеть, не добраться.

А амбрелла, посланная комбригом на выручку, уже вышла к границе поля и лесопосадки, чтобы по ней обойти мины и вытащить разведгруппу. Оставалось всего с полкилометра…

Сидевшие в траншее «кашники» не знали ни о разведгруппе, ни о приказе комбрига. В тээрки[37] они засекли разведосов еще минут двадцать назад, когда те пробирались к линии фронта. Видели, как двоих «языков» – легко узнаваемы по закрывающему рты скотчу и связанным рукам, положили на землю, и рядом пристроился один с автоматом, как еще двое ковылявших, поддерживая друг друга – видимо, раненых, кулями свалились на траву и замерли, как двое других развернулись лицом к вражеским позициям и как ещё один пополз по минному полю, втыкая перед собою в землю лезвие ножа.

Они смотрели, курили, и старший с позывным Куга с резко очерченным лицом и глубокими бороздами по щекам проскрипел:

– Разведосы причалили. За час, пожалуй, на животе борозду запашут, если раньше их укры не достанут.

Он едва успел проговорить эти слова, как мины взрыхлили землю.

– А вот теперь достанут. – Он выругался, сделал пару глубоких затяжек и бросил сигарету под ноги, придавив её берцем. – Надо идти.

Он забросил автомат за спину, взял пучок коротких щупов и, легко выбросив сухое, мускулистое тело из траншеи, зашагал по полю. Шел неторопливо, смотря под ноги, втыкая по границам проложенной им тропы щупы и раскладывая извлечённые им мины.

Из траншеи поднялась дюжина «кашников» и молча пошла на заминированное поле. На глазах ведь разворачивалась трагедия разведгруппы, понимали, что погибнут ребята, но не могли допустить этого. Поднялись и пошли цепочкой след в след: первый, второй, третий… Без приказа вышли из траншеи. Без приказа на смерть пошли во имя жизни. Молча.

Куга подорвался первым, когда прошёл почти полсотни метров. Отброшенный взрывом, он лежал на спине, глядя в плывущие облака, и жизнь истекала из него вместе с кровью, хлеставшей из обрубков оторванных ног. Шедший вторым молча переступил через него и, так же согнувшись, пошел неторопливо, щупая перед собою щупом и раскладывая извлеченные мины. Он прошёл совсем немного, когда вздыбившаяся земля отшвырнула его в сторону.

Так и шли они молча, один за другим, и когда один падал замертво или раненным, его место занимал следующий. Раненые с оторванными ногами или руками оставались лежать, как вешки на свободной от мин тропе. А командир разведчиков смотрел на идущих по полю «кашников», стиснув зубы, и думал о том, что святее их для него сегодня никого не было.

Четверо «двухсотых», шестеро «трёхсотых» и тропа, свободная от мин, обозначенная щупами и телами. Вкололи противошоковое, наложили жгуты, перебинтовали, сказали:

– Лежите, мужики, ждите, а если можете – ползите обратно.

А сами опять идут, тропу торят, путь к спасению топчут.

Дошли двое из дюжины. Они подхватили раненых и первыми двинулись назад. Следом шли «языки» – бежать некуда: шаг в сторону – и вырвавшаяся на свободу душа устремится на суд Божий. Командир и оставшиеся двое волоком тащили подобранных раненых «кашников». На всех рук не хватило, и командир, наклоняясь над каждым, просил:

– Потерпите, братцы, сейчас только этих отнесём и сразу же за вами вернёмся. Не помирайте, прошу вас.

И они верили, что за ними придут.

И за ними вернулись.

А потом командир разведгруппы обнял каждого «кашника», говоря с трудом от перехватывающего спазмами горла:

– Спасибо, брат, мы ведь с жизнью уж распрощались… До последнего дыхания буду помнить и молиться за вас.

Никто не заподозрит командира даже в крохах сентиментальности, а тут что-то прорвало…

«Кашники», изгои, прокажённые.

Зэки без имени с литерой «К» на жетоне.

Герои земли Русской, плоть и кровь её.

Смогут ли сломить нас? Победить ли смогут?

НИКТО и НИКОГДА!

А, по сводкам, места здесь тихие, почти сельская пастораль… И совсем редкие бои местного значения…

Жизнь вертолётчиков для непосвященного скучная и пресная в своей однообразности: взлёт, выполнение БЗ[38], посадка, отчёты, документы, разбор полётов, учёба, отдых и опять взлёт… И так изо дня в день три года кряду…

О них да о лётчиках штурмовой авиации наши военкоры, а тем более всякие блогеры, рассказывают нечасто, да и то лишь покажут фрагмент видео с ударом ракетами по теряющимся вдали целям. Или вообще за горизонт. И ни слова о самих лётчиках и штурманах, о технарях, готовящих «вертушки» к полёту и принимающих их после возвращения с боевого задания. Порой с разбитыми блистерами и превращенными в дуршлаг корпусами. О том, что летают на давно исчерпавших своей ресурс машинах. Что рации устарели лет пятьдесят назад. Что поисково-спасательная группа – совсем молодые парни с абсолютным отсутствием страха, бравадой и куражом.

Чем-то схожа их жизнь с короткой жизнью штурмов в «мабуте»[39]. Не по времени, конечно, а по отваге и безбашенности. Будь моя воля – так за каждую штурмовку по медали бы давал. Даже не за штурмовку – просто за вылет.

О характерах, увлечениях, об их семьях вообще не рассказывают, словно это не живые люди, а роботы. Тот самый бездушный искусственный интеллект, который придёт им на смену. А ведь каждый из них личность, да ещё какая! У каждого свои заботы и свои проблемы, свои страсти, эмоции, поведенческая составляющая, привычки и увлечения. Кто-то пишет стихи, рассказы и даже по-детски милые сказки. Кто-то слагает песни, а кто-то не выпускает в свободные минуты из рук карандаш. И на альбомном листе рождаются портреты боевых друзей или пейзаж, натюрморт или родная «вертушка». У кого-то болеет жена и рядом бы быть с нею, но служба есть служба. Люди безмерной самоотверженности, когда сам вылет на боевое задание – уже подвиг.

Просто вылет

У спецназа ГРУ девиз: «Выше нас – только звёзды» и «Никто, кроме нас». У десантуры тоже «Никто, кроме нас» и ещё с полдюжины: «Сбили с ног – сражайся лёжа», «Десантникам визы не нужны», «Мужество, отвага, честь», «Мы всюду там, где ждут победу», «Честь дороже жизни», «Честь и Родина превыше всего», «Себе – честь, Родине – слава», «Нет задач невыполнимых» и т. д. Есть прикольные: ПВО – «Сами не летаем и другим не даём»; РВСН – «После нас только тишина», войска связи – «Громче крикнешь – дальше слышно», ну и далее в том же духе. Нынешнее время корректирует девизы на ёмкие с долей юмора и совсем без пафоса. У штурмов[40] в ходу «слабоумие и отвага». Кстати, вертолётчики тоже взяли его на вооружение. Во всяком случае, экипаж Ми-8 вертолётной эскадрильи, что сражается с февраля двадцать второго года.

В каждом полку есть свои тёркины, неунывающие балагуры, умудряющиеся жизнь однополчан скрасить шутками-прибаутками. Иногда случаются казусы поневоле на грани шутки или приличной взбучки. Рассказывать не всегда можно: и ребят подставить немудрено, и командиры не оценят или оценят совсем не так. Но кое-что поведаю. Например, о боевом замполите майоре Иване Ивановиче Коньшине с позывным Малюта одной из эскадрилий N-ского полка.

Спустился в полк с невиданных высот генерал. Настоящий, солидный, только росточка малого, зато басовитый и всё знающий. Как и положено, взгрел по первое число комполка за вакансию должности замполита, а значит, как следствие хреновую работу с личным составом. А ещё за отсутствие боевых листков и вообще наглядной агитации и ткнул пальцем в тенью проскальзывающего мимо майора:

– Вот его назначь. Ишь, лыбится, пусть пашет, чтобы служба мёдом не казалась.

Дефилируя мимо генерала, Коньшин строго выполнял Указ царя Петра I о том, что «подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый». Он закосил было под Швейка, изображая конченого придурка, но не помогло: генерал был суров и менять свои приказы не привык. Так, благодаря своей лукавой физиономии Иван Иванович стал душеприказчиком летунов и технарей, то есть заместителем командира по воспитательной работе. В прежние времена в славной Красной Армии звалась его вновь обретенная должность заместителем по политической части, или, проще, комиссаром, но это уже иная высота. Это уже не просто воспитывать, а за душу отвечать.

В то утро, уже успевшее плеснуть зной на иссушённую землю, «вертушки» только что вернулись с задания – «летали на удар» по опорнику у села N. Всё привычно: техники принимали машины, экипажи, едва покинув кабину, тут же набросились на минералку, затем выкурили по сигарете, поржали над анекдотом подошедшего зампотеха[41], пожали друг другу руки и разошлись. Кто-то потащился к своей машине, дабы попытаться разрешить какие-то свои бытовые проблемы в городе; Бурый[42], тяжело переваливаясь с ноги на ногу, двинулся к бочке, приспособленной под душ. Коньшин рысцой поспешил в кунг, где в мини-холодильнике его ждала полторашка кока-колы, но споткнулся о рык комполка. Начальство всегда появляется внезапно и в неурочный час, но комполка вынырнул, как чёрт из преисподней:

– Майор, ко мне! Оденься поприличнее, прими бравый вид, возьми автомат и дуй в штаб за наградами. Одна нога здесь, другая там. Заберешь – и сразу же к командующему.

Чертыхаясь и кляня себя за невезучесть, уже не так резво он двинулся к своему кунгу. Коньшин совсем не принц Монако и гардероб у него скуден. Ну а что может быть приличнее относительно чистой формы?

Через пять минут он смахивал на Рэмбо после недельного шатания по непролазным джунглям: слипшиеся от пота волосы и грязные потеки пота по небритому лицу, линялый комбез, выменянный прошлым летом за бутылку спирта у спецназовцев, разгрузка с нагрудными карманами, набитыми магазинами, нож на груди, бинокль, пистолет на боку, пара гранат, компас. На руках обрезанные тактические перчатки.

Первый рубеж охраны преодолел в одно касание: двое разморенных жарой бойцов только и поинтересовались куда и зачем. На втором двое развалившихся в плетёных креслах сынов гор довольно бесцеремонно остановили:

– Пастой, дарагой! Куда спешим? Кто такой красивый?

Скучно было мужикам, а тут новое лицо, и почему бы не поговорить?

– Начальник контрразведки армии полковник Малюта Скуратов! – рявкнул Саня и полоснул взглядом, словно клинком отсекая самое сокровенное.

Джигитам, несмотря на жарищу, стало холодно и неуютно. На Кавказе всегда трепетно относились к власти, а тем более к неограниченной власти контрразведки. Их мгновенно выдуло из кресел, и они мгновенно вытянулись в струну, козырнув и хором отчеканив:

– Здравия желаем, товарищ полковник! Проходите, товарищ полковник! Пожалуйста, сюда, товарищ полковник! – отталкивая друг друга, распахнули дверь.

Сама радушность – осталось только «поляну» накрыть. К счастью, майора они не знали или уже забыли историю царствования Ивана Васильевича по прозванию Грозный. Продукт девяностых – ничего не попишешь, но это как раз и спасло Коньшина.

В полутёмном коридоре его догнал запыхавшийся молоденький лейтенант:

– Извините, товарищ полковник, разрешите ваши документы?

«Ну, блин, дошутился», – мелькнуло у майора, но виду не подал.

– Документы, говоришь? – поправил он ремень автомата, прошелся ладонью по гранатам и потискал рукоять ножа, наполовину обнажая лезвие. – Ну, на, посмотри. Моли Бога, что мне некогда выяснять, почему ты такой ладный да румяный околачиваешься здесь, а не в штурмах долг Родине отдаёшь.

Иван Иванович вошёл в образ грозного царского опричника и протянул удостоверение вверх ногами. Лейтенант побледнел до полуобморочного состояния. Дрожащими руками он принял его, пожирая взглядом грозного начальника контрразведки, мысленно прощаясь с непыльной должностью, подержал секунду и, даже не взглянув в него, вернул дрожащей рукой: – Извините, товарищ полковник, извините…

– Ладно, иди служи, – милостиво махнул рукой майор.

В штабе капитан суетливо сунул Коньшину коробки с орденами и медалями, протянул акт:

– Пожалуйста, товарищ полковник, распишитесь здесь и здесь.

Замполит почувствовал, как удушающая петля захлестнула горло и зашатался стул. Всё, это провал, сейчас его по полной программе отымеют и жизнь покажется с овчинку. Вздохнув, он расписался, вывел свою фамилию и звание, услышал подобострастное «спасибо», подхватил коробки и ринулся к выходу.

И только в машине, уже за шлагбаумом, он перевёл дыхание, глотнул водички и улыбнулся: а как же здорово быть начальником контрразведки, да ещё целым полковником, когда тебе и «пожалуйста», и «спасибо», и вообще всего, что душа пожелает…

Благостные мысли прервал раздавшийся из рации бас:

– Майор, ты где? Ты, мать-перемать, почему до сих пор не забрал награды? Генерал орёт, как роженица! Три шкуры спущу, неделю будешь боевые листки выпускать и конспекты писать!

– Да забрал я всё, товарищ полковник, везу уже…

– Как забрал?! Куда забрал!! Ты что мне, мать-перемать, мозги ё…шь?!

Комполка еще долго заходился в крике, пока не услышал, что Коньшин уже у командующего и сейчас передаст коробки с наградами.

Оказалось, что от командующего звонили в штаб группировки, интересовались, не прибыл ли майор за наградами, а там отвечали, что никакого майора знать не знаем, а был начальник контрразведки полковник Малюта Скуратов, который и забрал награды.

Представ пред гневными очами командующего, Коньшин повинился, что назвался своим позывным не из озорства, а в воспитательных целях, потому как он не только штурман полка, но и воспитатель личного состава. Уж очень непочтительно вели себя гордые сыны гор.

Генерал ржал строевым конём, смахивая слезу, и трепал по плечу Ивана Ивановича:

– Ай да стервец, ай да гусар! Малюта Скуратов, говоришь? Полковник? Начальник контрразведки? Ну и наглец ты, майор. Напористый. Это ж надо: два рубежа охраны прошёл, как сперматозоид через два презерватива просочился. Ладно, иди, но смотри у меня!

Уж он-то знал, кто такой Малюта Скуратов.

Предыдущие выходные провел у вертолётчиков.

Впервые встретился с ними ещё весной двадцать второго. Тогда все от лейтенанта до полковника днём летали, а ночью охраняли свой родной аэродром. Кто-то на самом верху решил, что батальоны охраны вертолётчикам не нужны. А вокруг по ночам шныряла нечисть, и пришлось за несколько суток натянуть проволоку с консервными банками, рассыпать битое стекло по периметру – под ногой скрипит так противно и бьёт по нервам, что окраины города сразу же взрываются заполошным собачьим лаем, расставили «сигналки» и выставили посты.

Позвонил Дар Шиляев, взявшийся опекать вертолётчиков, и поведал об их беде. Быстренько подсуетились, купили с дюжину «баофенгов»[43] – китайские «партнёры» поставляли их и нам, и хохлам, поэтому запросто могли прослушивать друг друга, так что пришлось умельцам перепрошивать их, и пару простеньких «ночников». Дерьмовая штука, разве что для охоты на зайцев годились, но на безрыбье, как известно, и рак рыба.

Но всё это осталось в прошлом, да и вообще технологически война изменилась здорово. Давно появилась штатная охрана со всеми оптико-техническими наворотами, только вот бытовуха хромала.

Иногда старому, но неисправимому романтику с мозгами набекрень, которого некоторые помнили ещё по Сирии, удавалось уговорить разрешить посидеть в кабине «вертушки» для впечатлений. Экипажу я нагло впаривал, что командир велел взять с собою, да они особо не заморачивались: не пойдёшь же спрашивать, правду ли говорит этот шустрый дедуля со своими «броником» и разгрузкой.

На обилие моих красных корочек особист посматривал косо, но требовать для ознакомления не решался. Однажды на его робкий вопрос по поводу моей персоны я многозначительно ткнул пальцем в небо, а потом прикоснулся к губам: т-с-с-с, враг не дремлет. С тех пор он пребывал в задумчивости: почему этот непонятно кто, откуда и по чьему дозволению шарится по базе, да ещё ходит «на удар» с отморозками из поисково-спасательной группы?

Чурающийся полётов, как чёрт ладана, особист по возвращении шнырял вокруг экипажей, навострив уши и дотошно выпытывая, кто и как вёл себя на БЗ. Тогда как раз машины вернулись с «удара», и кто-то, смеясь, громко говорил, что если бы не вопли Коньшина в открытом эфире, то вряд ли пришли бы сегодня обратно, а уж «сушки» точно бы гробанулись.

Особист сделал стойку гончей перед броском в погоню за зайцем и метнулся к штабному кунгу. Через десять минут замполит стоял перед комполка, который с багрово-пятнистым от гнева лицом требовал ответа:

– Вам, товарищ майор, кто разрешил открытой связью работать? Вы знаете, что я с вами сделаю? Да я… – Ну и дальше по привычной армейской схеме распекания младшего старшим по званию и должности и доходчивыми словами, проникающими в глубину черепной коробки, где должен находиться мозг, начисто отсутствующий у Коньшина.

Ивану Ивановичу взгрустнулось: обращение комполка на «вы» означало высшую степень гнева. Вообще-то он был мужик строгий, но любил и всячески оберегал своих подчинённых. Но чтобы работать в открытом эфире, да ещё в бою – верх наглости! Вопиющее нарушение!

Пламенную речь комполка прервал вбежавший запыхавшийся дежурный и доложил, что Коньшина приказали срочно доставить к замкомандующему в любом виде. Даже разобранным по частям. Комполка скривился и издал мучительный стон, будто ему вырвали разом с полдюжины зубов и воткнули их в другое, не совсем подходящее для этого, место. При этом его стон напоминал рёв марала в брачный гон.

Он опустился на стул и посмотрел на майора долгим взглядом, словно того приговорили к смерти и он прощался с ним навсегда.

Сорок две минуты назад Ми-8 прикрывал «твикс – сладкую парочку» – Ка-52 и Ми-28, вышедших «на удар», и пару «сушек», которые должны были через пару минут после них «обработать» рощу за селом. Ка-52 «аллигатор», Ми-28 «ночной охотник» или по кодификации НАТО – «Havoc», то есть «Опустошитель» и старый работяга пенсионного возраста Ми-8 Бурого и Малюта с напрочь отмороженными на всю голову пээсэсниками[44]. Бурый – это позывной лётчика, а Малюта – штурмана. Радар супостата «берет» цель ещё на взлёте и ведёт до её поражения или исчезновения с экрана, но это уже от искусства пилотирования и подсказок штурмана зависит вернуться на базу целыми и невредимыми. Или даже просто вернуться.

«Вертушки» крадучись шли по балочкам и низинкам, прижимаясь к земле, и только пузатая «восьмёрка», будто деревенская баба на сносях, степенно ползла поодаль. И вдруг из посадки по курсу навстречу потянулись к машинам трассеры. Мысль сработала молниеносно: «Минимум с пяти точек бьют, а это тысяча двести пятьдесят выстрелов в минуту из ПКМ или три тысячи из КПВ[45]. В любом случае кранты, завалят «вертушки», а потом и «сушки»».

Ещё на подлете к цели навстречу протянулись трассеры – ждали и теперь встречают с радостью и салютом. Входить в зону поражения – стопроцентное сбитие, но не входить – невыполнение боевой задачи.

Решение пришло мгновенно: зажечь поле и прикрыться дымом. И Малюта заорал:

– Командир, зажигай стерню и солому. Дым закроет машины и для «сушек» укрытие.

И в эфир ушло открытым текстом, чтобы «стрекозы» не поднимались выше двухсот метров, прикрылись расстилающимся по стерне и поднимающимся дымом и работали с кабрирования. Что штурмовиков уже ждут и им тоже надо работать из дымовой завесы и в неё же «нырять» после штурмовки.

Коньшин проорал всё это в считанные секунды, не заботясь о том, что его слушают укры: не успеют среагировать! Да, нарушил запрет на пользование открытой связью, но на чашу весов поставлены машины и жизнь экипажей.

Пока занималась стерня и расползалась чернота по небесной синеве, по «вертушкам» отработали два «стингера», но их увели тепловые ловушки. Третью ракету ждать не стали, заходить «на удар» поопасались, задрали носы и с кабрирования ударили нурсами[46].

А «восьмёрка» Малюты и Бурого нарезала круги над полем немного в стороне, и они видели, как экипажи отработали, с креном легли на обратный курс и нырнули в дымовую завесу. Дым застил хохлам глаза, и они пропустили момент, когда «сушки» с оглушающим воем выскочили из черно-синих клубов, в мгновение перепахали ракетами посадку и в крутом вираже скрылись в дыму.

Всё, задача выполнена.

Пока Коньшина командирский уазик мчал к генералу, комполка подсуетился и нарисовал грозный приказ о наказании майора. Главное – вовремя отреагировать. И не себя спасал полковник, а замполита: будут мозги выворачивать, а он им сразу же приказ – наказан. И всё, разведут руками и отвалят восвояси ни с чем.

Генерал уже знал от командира штурмовиков о том, что сноровка вертолётчиков спасла его «сушки» от неминуемой гибели, но всё равно сохранял строгость, как того требует должность.

– Ну что, майор с дурацким позывным Малюта, давай кайся. Ты, болезный, с ума сошёл или как? Почему в открытом эфире работал?

Пока Иван Иванович коротко и чётко докладывал, генерал смотрел на него и думал о том, что этому майору надо в ноги кланяться за спасение «вертушек», «сушек» и их экипажей, что не о себе он думал, когда выходил в эфир, что на таких мужиках с нестандартным мышлением, отважных до безрассудства, держится армия, а может, и страна. Такому и ордена не жалко, да что напишешь в наградном? Что нарушил запрет? Так только волю дай – и сразу же эпидемия вольницы подкосит дисциплину, а это уже бардак и анархия, это недопустимо. Да и особисты вой поднимут…

Генерал вздохнул:

– Сколько годков-то тебе, болезный?

– Тридцать два. Через месяц тридцать три будет.

Генерал смотрел на него и думал, что через месяц этот майор достигнет возраста Христа, но месяц – это запредельно много и его ещё надо прожить. Что он, как ангел небесный, сражается с темными силами зла, а его ещё едва не сделали без вины виноватым.

Он встал, подошёл к сейфу, достал бутылку коньяка и стопку, налил и пододвинул ему:

– За тебя поднять бы, да не могу – в округ вызывают, так что один выпей. Разрешаю. Хотя нет: приказываю. За себя и за тех ребят, которых ты сегодня спас.

Когда Коньшин вышел, генерал приказал соединить его с комполка:

– Ну, что ты решил с этим замполитом?

– Неполное служебное объявим, товарищ генерал. Я уже приказ подготовил.

– Ну и дурак же ты, Степан Петрович. Ты бы на его месте как поступил?

– Да так же, товарищ генерал, – после секундного молчания ответил комполка. – Ладно, объяви, а я подготовлю приказ о снятии ранее наложенного взыскания. Парню орден давать надо, а мы свои задницы прикрываем…

Орден замполиту и по совместительству штурману эскадрильи майору Ивану Ивановичу Коньшину с позывным Малюта не дали, но неполное служебное соответствие сняли в тот же день.

Ещё раз о дорогом моему сердцу майоре Коньшине с позывным Малюта, штурмане эскадрильи. Всего ничего и были рядом, да запал в душу своей надёжностью. Такие в нашей обыденности краснокнижники – занесены в неё как уникальные и вымирающие виды. Внешне он совсем не свирепый опричник, чьё имя взял себе в позывной. Да и по характеру довольно мягкий и интеллигентный и даже стихи пишет в минуты затишья.

– Под интеллигента косит, – громыхает басом Бурый. – Книжонки почитывает, стишки пописывает, нас воспитывает.

Бурый только внешне снисходителен к своему штурману, а вообще-то, он любит его, как родного брата.

Случилось это в прошлом году, кажется, в июле, когда над аэродромом парит лёгкое марево и забористый запах душицы и чабреца проникает даже в сознание. Мы приехали в полк каждый со своими делами: я в батальон охраны, а мой дружок Вова Мазнев, военкор и фотокорреспондент, к замполиту, который ему что-то обещал. Вова говорил об этой тайной встрече с придыханием и напускной таинственностью.

На КПП меня ждали парни из батальона охраны, и я, на ходу махнув рукой Мазневу, поехал к комбату. И даже не мог представить, что прямо у шлагбаума после моего отъезда состоялось драматическое театрализованное представление.

Все телефоны офицеров эскадрильи внезапно «скончались», и Мазнев, отчаянно размахивая руками, орал на невозмутимого сержанта, которому едва доставал до плеча. Эдакий ритуальный танец беснующегося индейца вокруг идола. Сержант молча принимал одно за другим паспорт и удостоверения, сначала прощупывал их, потом открывал и закрывал, нюхал и смотрел на свет, пожимал плечами и вопрошал, склонив голову на бок, словно недоумевая по поводу орущего явления, и невозмутимо вопрошал:

– А ещё что-нибудь есть?

– Не-ту! Понимаешь. Не-ту!!! – вопил он, в отчаянии глядя на поднимающиеся из-за тополей «вертушки», делающие круг с набором высоты и уходящие на юго-запад.

– Так бы и сказали, чего кричать. – Сержант хмыкнул, провожая взглядом вертолёты, вернул ему документы и бревно, изображающее шлагбаум, степенно поползло вверх.

Мазнев больше никуда не спешил. Гнев и бессилие перед этой дремучей невежественной силой обессилили его, и он, сев прямо на дорогу и привалившись спиной к колесу машины, достал сигареты и затянулся горечью дыма.

Из-за этой дубины его не было на борту ушедшей «восьмёрки» с ребятами из ПСС – поисково-спасательной службы. Из-за него он не снял заветные кадры, которые ждали в агентстве. Из-за него не родятся героические строки с описанием выхода «на удар». Из-за него напрочь стёрты краски утра, а то и всего дня. Он ненавидел его какой-то глубинной пещерной ненавистью, а сержант, сев на снарядный ящик у сколоченной из горбыля «сторожевой избушки», обложенной мешкам и затянутой масксетью, смотрел на Мазнева с сочувствием и даже состраданием.

Потом выяснилось, что сержант ни при чем – он выполнял приказ Коньшина, велевшего не пускать Володю, но при этом не выдать его. Предчувствовало, видно, сердце штурмана что-то такое, что и не объяснить сразу. Короче, беду чувствовало. Потом шутил я над ним и говорил, что камлать ему шаманом вокруг костра, потому как такие вещуньи способности не по его замполитовской должности. Не подвела майора чуйка, а она на войне ой как нужна.

«Восьмёрку» сбили на отходе, и она едва перевалила через ЛБС, плюхнувшись за околицей села. Пээсэсники здорово поломались, хотя и остались все целы. Экипаж тоже отделался синяками и ушибами.

– Повезло вам, мужики, и все потому, что Вовки Мазнева не было с вами. Он вообще талисман ужаса и смерти, – пошучивал я, действительно внутренне радуясь, что его не было с ними.

А сержант исполнил свою роль дебила блестяще, разве что слюну змейкой из уголка рта не пустил. Виртуоз!

Когда уезжали с аэродрома, Мазнев попросил у КПП остановиться. Вышел из машины, подошёл к сержанту, протянул ему руку:

– Ты уж извини меня, дурака, мог бы сразу догадаться, что не по доброй воле мурыжишь.

В то утро «ходили на удар» командир звена вертолётной эскадрильи майор Бурый и штурман Малюта на ударном Ми-35. Изо дня в день ходили они по давно изученному украми курсу, но кто-то на самом верху упорно не разрешал менять маршрут. Чтобы не попасть в организованную вэсэушниками огневую засаду, приходилось постоянно маневрировать скоростью, высотой, углами и способом атаки. Короче, голь на выдумки хитра, а Господь терпел и попускал.

На этот раз отработали – пальчики оближешь, тютелька в тютельку положили ракеты и уже когда легли на обратный курс, то осколки от взорвавшейся ракеты комплекса «Пэтриот» вошли в хвостовую балку Ка-52. С того самого «Пэтриота», что был накануне разобран на мелкие части вместе с операторами нашими «Искандерами», о чем бодро трижды отрапортовало обывателю наше Минобороны.

Бурый и Малюта видели, как справа и ниже горит и кружится «вертушка», закручивая «воронку», и поливает огнём 23-мм пушечная установка – успел-таки командир нажать автоматику, как отваливается балка с задним винтом и машина грузно входит в землю-матушку. Из распахнутых створок за секунду до взрыва вылетают летчик и штурман и, падая и вставая, мчатся прочь. Взрывная волна настигает, толкает их в спину, и с дюжину метров они кубарем катятся на густому разнотравью. Факел взметнулся в небо и сразу же осел, и лишь горели разбросанные по полю дюралевые части «пятьдесят второго».

Следующая ракета должна была развалить машину Бурого и Малюты, но «охотник» нырнул в овражек, и огромное небо – утреннее, свежее, незамутнённое ни дымкой с гарью, ни языками пламени, ни столбами дыма ещё не стало для них одним на двоих.

Из лесопосадки показались укры, рассыпаясь веером по полю и стреляя на ходу. «Восьмёрка» не успевала к месту падения, и Малюта крикнул в ПУ[47]:

– Командир, садимся!

Бурый проворчал:

– Ну, ты совсем оборзел, штурман, командиру приказываешь…

Посадочная глиссада «тридцать пятого» напоминала стремительное пике коршуна на добычу. Казалось, ещё мгновение – и машина пушкой проткнёт шарик, и десять тонн металла взметнут землю в бездонное небо, но Бурый задрал нос, гася скорость и зависая, и шасси мягко коснулись земли.

– Ну, ты и виртуоз, командир, – прохрипел Малюта и, распахнув дверцу, заорал сбитому экипажу: – Сюда давай, проходимцы! Трамвай отходит!

«Восьмёрка» перепахивала поле и лесопосадку, превращая её НУРСами в щепу, а пээсэсники, выставив пулемёты и автоматы в дверные проёмы, поливали огнём разбегающихся укров.

Командир успел передать на базу, что Ка-52 сбит ракетой, и все решили, что экипаж погиб. Потускнело небо, но сторожевые собаки – местные приблуды, не завыли, как было, когда погибли весной, а затем летом экипажи «вертушек», чувствуя смерть. Нет, они просто замерли у кромки поля, устремив морды вверх, и молчали. И не ошиблись.

Сначала сел «тридцать пятый», затем, сделав круг, приземлилась в отдалении «восьмёрка». Лётчики, штурманы и технари сбились неподалёку от точки приземления, и впереди стоял с непокрытой головой комполка, засунув руки в карманы. Лицо закаменевшее, глаза потемнели, губы плотно сжаты в нитку. Первыми спрыгнули на бетонку Бурый и Малюта, следом отползли двери десантного отделения и показался сбитый экипаж.

Спасённый экипаж не сделал и пяти шагов, как аэродром взорвался криками, и они оказались в окружении бросившихся к ним однополчан.

Как-то время отодвинуло на второй план этот случай, а я так и не спросил у Коньшина, нашла ли их награда, и если да, то какая. Сам он никогда не делился – так, рядовой случай, работа такая.

Чаще говорят и пишут о героях других воинских профессий: штурмовиках, десантниках, танкистах, артиллеристах, реже о сапёрах и водителях, разведчиках и лётчиках… О разведчиках – понятно: о них не принято рассказывать при жизни в силу специфики выполняемых задач, особенно если за линией фронта. Ни разу не встречал, чтобы рассказывали о подразделениях обеспечения работы лётчиков и вертолётчиков: группах огневой поддержки, поисково-спасательных, которых можно окрестить просто эвакуационным спецназом, технарях и других. А ведь они давно заслужили доброго слова, оставаясь в тени славы других.

На аэродроме базирования решили установить памятный знак в честь погибших однополчан.

Олег Абрамов и Константин Лахнов нашли гранитный камень, вместе с Юлией Богатырёвой разработали эскиз, написали текст, изготовили памятную доску.

Площадку вымостили плиткой, вокруг высадили ели, а по периметру поставили гильзы от имитаторов. В День военной авиации – торжественное построение, речи, возложение цветов.

Закончилась официальная часть, а всё не расходились, смотрели на камень, тихо переговаривались, курили. Вдруг раздвинулись облака, хмурившееся с утра небо вдруг посветлело, брызнуло прозрачно-синим, и в лучах солнца появились вертолёты. Они шли низко, будто стелились по-над степью: уходящие на задание экипажи отдавали дань уважения погибшим товарищам.

Уже пятеро вертолётчиков полка навсегда ушли в небо. Оно приняло их, и зажглись новые звезды на ночном небосклоне. Звезда по имени Азиз, Звезда Артём, Звезда Александр…

– Направлял его на следующий класс, хотя давно должен знак мастера носить, а в ответ: молод еще. Направлял дважды наградные, а наверху дятлы тоскливые долбят, как заведённые: мало прослужил, опыта маловато, да и срок службы всего ничего, – досадует командир и тут же с уважением и восхищением произносит: – Он танки грыз, как барбарис, а они – неопытный еще. А сами дальше кабинета не летали.

Это я об Азизе расспрашивал его, когда возвращались к штабу базы. Я его впервые увидел в конце марта или в начале апреля двадцать второго года. День был серый, промозглый, низко стелились по-над землей набухшие влагой мрачные облака, хотя, скорее, тучи. Ветер злобствовал, старался проникнуть под бушлат, выгнать тепло и заставить озябнуть.

Командир встречал только что севшие «вертушки». Из торопящихся по взлётке[48] экипажей взгляд выхватил молодого вертолётчика. На голове его был белый шлемофон, на котором, словно забрало на рыцарском шлеме, темные очки. Куртка и брюки тоже чёрные. Всё контрастно, графически чёткие и жёсткие линии и цвета: чёрное, белое, серое. А еще серо и тускло вокруг.

И вдруг с какой-то едва уловимой улыбкой – вертолётчик. Торопятся экипажи в тепло, торопятся, а этот неторопливо идёт, куртка нараспашку, не торопится… Лицо у него открытое, симпатичное, улыбающееся… Пожалуй, это лицо и глаза зацепили – карие, улыбающиеся, с огоньком. Так и врезался он в мою память своей мягкой и тёплой улыбкой и этими улыбающимися глазами…

Летал Азиз на Ми-28 (ночной охотник). А еще на ударном Ми-35[49]. Ему вообще были подвластны все машины. Он был единое целое с вертолетом и такое вытворял на нем, что диву дашься. Словно постоянно испытывал его, а заодно и судьбу…

– Вот что-что, а умеют пиндосы давать меткие имена нашим машинам, – с какой-то затаённой любовью и уважением смотрел замполит на вертолёт, рассказывая об Азизе.

Несколько раз он летал с ним в паре. Работали всегда результативно и всегда дерзко. Как-то осталось несколько ракет – заданную цель Азиз поразил снайперски, вот и осталось. Уже легли на обратный курс, как заметил прячущуюся в лесочке бээмпэ, но атаковать не стал: позиция неудобная, наверняка НУРСы мимо пройдут. В лоб идти на штурмовку – непременно лесополка встретит шквальным огнём, даже до цели не дотянешь.

Азиз с вертолетом был единое целое

Он занырнул за гребень высотки, прошёл по кругу и вынырнул с другой стороны, зайдя на цель с тыла. Выпущенные ракеты рванули в том самом месте, где укрылся бээмпэ. Привычная картина: яркая огненная вспышка, комья земли, ветки и сучья, взлетевшие вверх, клубящаяся шапка черного дыма… И вдруг через мгновение страшный грохот разнёсся по округе, и сила взрыва так толкнула «вертушку», что она едва не клюнула носом: ракеты накрыли не только бээмпэ, но и артсклад.

Наблюдавшие эту атаку артнаводчики из отдельного артдивизиона по возвращении цокали языками, жадно курили и наперебой делились, как еще двое суток горел лес и разлетающиеся снаряды и осколки выстригали его под ноль. А еще сказали, что такого безбашенного летчика они еще не видели: пластался буквально над верхушками деревьев, затем «горка» и – залп. Могло самого взрывной волной снести, могли с ПЗРК или даже с пулемётов размочалить, но, видно, Богородица над ним плат раскрыла.

Достать артнаводчика до самых печенок – редкость, мужики со стальными нервами и скупые на эмоции, а тут расчувствовались…

– Волков запах крови на добычу гонит, а у Азиза какой-то кураж был, драйв, что ли. Ну, не мог он вернуться на базу без пораженной цели. Для иных попали – не попали – разницы нет, зато и живыми пришли, и весь боезапас израсходовали, а он нет, не для того летал. Если бы на борту его «вертушки» звёзды рисовать, то места до самой хвостовой балки вряд ли хватило бы.

Замполит смотрит на сливающийся с горизонтом лесок, думает, что можно сказать, а что не стоит.

– Жизнерадостный Азиз был, всегда на позитиве. Тут настроение ни к чёрту, забот полон рот, а он войдёт в кубрик – и будто солнышко из-за туч. Улыбнётся: «Ну, что грустишь, комиссар? Подними руку вверх, глубоко воздух в себя втяни и – руку резко вниз брось со словами: “да пошло всё к…”. Ну и далее уже неуставное. Да так скажет, что сразу на душе облегчение».

Его даже на гражданку звали, златые горы сулили, а он одно своё:

– Вот с фашистами закончим, тогда и подумать можно.

А мы знали, что никуда и никогда он не уйдёт: жил авиацией. Это как любовь с первого взгляда и навсегда. Когда заходил разговор о работе в какой-нибудь компании, он всегда говорил:

– Ну, что там ждет, на гражданке? Деньги – да, конечно, не сравнить с нашими, да только вас там не будет. Ведь породнила нас война, да?

Душой полка был, у него такое чувство локтя, что позавидуешь. И всегда придёт на помощь. Когда в марте погиб экипаж нашей эскадрильи, так он привозил потом сынишке погибшего лётчика подарки. Никогда не говорил об этом, потом случайно узнали. Сделает добро и молчит, никому ни слова. Говорил, что это уже гордыня, это уже не от сердца идет, когда начинаешь говорить о сделанном. Молча надо людям помогать, тогда Господь такую помощь примет. А так…

– Как в нём совмещались педантичность, скрупулезность и дотошность в плане документации и широта души – для меня до сих пор загадка. Словно в вечность заглядывал: доводил, за что брался, до конца, чтобы было красиво и глаз радовало.

Замполит опять замолкает, опять задумывается на минутку и расплывается в улыбке.

– Мы в тот день работали в районе Середы. Там наших подбили, так мы прикрывали эвакуацию экипажа и «присаживались» на пятачок. Вернулись на базу, иду к себе в «политотдел» – это ребята так мою землянку с плакатами прозвали и тут догоняет Азиз: возбуждённый, расстроенный, огорчение печатью на лице.

– Что случилось, – интересуюсь.

А он в ответ:

– Куртку высосало.

– Что значит «высосало»?

– Да понимаешь, когда взлетали, то дверцу не закрыл, вот её ветром и вытянуло.

– Ну и хрен с ней, с курткой, новую получишь или купишь.

– Да документы в ней, удостоверение и всякое там…

– Да, документы – это серьезно. Это уже измена Отечеству. Трибунал и расстрел, – делаю серьёзное лицо.

Тут дел невпроворот: проверка из политуправления грядёт, надо наглядную агитацию оформить, плакаты по стенам развесить, «боевой листок» написать, а он со своей курткой. Понуро повесив голову, пошёл Азиз каяться к командиру. Тот, на удивление, махнул рукой: мол, ладно тебе горевать, бери замполита и дуйте за курткой. Не успел приступить к работе, как влетает сияющий Азиз. Говорит, что командир разрешил лететь за курткой, но в паре со мною.

Разозлился я на него – все планы поломал, но что делать: надо друга выручать. Прилетели к месту посадки, а там тростник и место болотистое. Стали искать, но чуда не случилось, только чехлы нашли. Можно бы, конечно, и дальше бродить в поисках, да от лесополки укры потянулись к нам: вертолёт захватить, да ещё с живым экипажем – это в страшном сне не приснится. Пришлось подниматься, для острастки пушкой отработали, мечты их развеяли и ушли с разворотом.

По возвращении командир сказал, что объявит строгий выговор и даст команду выписать новые документы. Удостоверение действительно новое выписали, а с выговором, кажется, обошлось.

У Азиза была своя методика уничтожения беспилотников. Он заходил с пикирования, делал «горку» и уходил вправо, а созданный им воздушный поток переворачивал «птицу». Эффектно смотрелось что с земли, что с воздуха.

Несколько раз писал о нём ещё при его жизни. Писал о его гибели. Но вот о том, как с Олегом Абрамовым, словно одержимые, по крупицам собирали сведения о последнем ночном бое Азиза, как допытывались у его друзей и однополчан детали гибели, изучали фотографии с места падения и карты – не писал. Наша версия отличалась от официальной, но мы упорно настаивали, что он на своём «ночном охотнике» вертолёте Ми-28Н совершил ночной таран ударного беспилотника самолётного типа. Судя по дальности полёта – оперативно-тактический или стратегический беспилотник, практически неуязвимый для РЛС и являющийся высокоточным оружием. Скорость, в три раза превышающая максимальную скорость Ми-28Н. Беспрецедентный таран в мировой истории вертолётной авиации.

А нам тупо твердили об аварии, крушении, ошибке пилотирования и прочей ерунде. Это у Азиза ошибка в пилотировании «ночного охотника»? Да он мог летать с закрытыми глазами, как летучая мышь. Даже не по приборам – на одной интуиции. Почему пытались самопожертвование Азиза перевести в разряд банального лётного происшествия – гадать не хочу и конспирология ни к чему. Хотя, может быть, вовсе причина в бюрократизме, волоките и равнодушии чинов…

По сути, этот беспилотник был самый настоящий реактивный самолёт. Какая была цель у смертоносной ракеты, какой разрушительной силы заряд несла она – теперь не узнать. Но то, что Азиз спас не одну жизнь человеческую, а может, десятки и сотни – факт! Армия России потеряла уникального и самоотверженного лётчика!

Представление на награждение ушло ещё в марте двадцать четвёртого года – почти за полгода до его гибели, но кто-то не давал ему хода. А командир упрямо твердил, что всё равно добьётся награждения Азиза Звездой Героя России. И добился!

Азиз был душой полка

5 февраля 2025 года Указом Президента России № 1638 старшему лейтенанту Кудрякову Азизу Махсутовичу присвоено звание Герой Российской Федерации (посмертно).

Первым эту весть принёс Олег Абрамов. Мы радовались, как дети: наши молитвы да услышали.

Ещё в двадцать втором его командир говорил о нём с восхищением. Говорил об его уникальном мастерстве, бесстрашии и результативности. Только за семьдесят два часа налёта подтверждено видео-фотофиксацией уничтожение двадцати двух танков и всякой «брони». А ещё ПЗРК, РСЗО[50], миномётов, арты, бронированных машин, блиндажей, «опорников», пехоты…

После Гостомеля за ним началась настоящая охота. Укры называли вертолётчиков полка не иначе как личные пилоты Путина. Тридцатого марта две тысячи двадцать второго года комплексом С-300 (немыслимо!) они атаковали вертолёт. Ракета С-300 больше Ми-28, эффективная площадь рассеивания поражающих элементов не менее двухсот метров, скорость 1300 м/сек, высота до 27 км. А Азиз тогда остался жив!

Ночью двадцать пятого июля две тысячи двадцать четвёртого года его подняли по тревоге на уничтожение беспилотника. Не на рядовую «птичку», а на что-то более чем серьёзное. Поступил сигнал тревоги, что в район ответственности вошёл стратегический беспилотник, и «вертушку» Азиза отправили на поиск. Обычная штатная работа.

При осмотре места падения «ночного охотника» Азиза не нашли ни одного снаряда его пушек – они все были израсходованы в ту ночь. И когда появился беспилотник, то он пошёл на таран. Смертельный таран на высоте в двести метров. Именно эту высоту зафиксировал альтиметр[51]. Рассчитать ночью точку пересечения курса беспилотника с курсом вертолёта – сверхчеловеческие способности. Видно, сам Господь помогал ему.

Кабина пилота была насквозь прошита беспилотником длиной более двух метров. Никаких шансов на спасение.

Укры ликовали: сбили вертолёт лучшего аса России.

Они ошиблись: в этом вертолётном полку все асы!

Двадцать пятого июля две тысячи двадцать четвёртого года он не просто в свой последний полёт ушёл – он навсегда ушёл в небо. Оно приняло его, и зажглась новая звезда на ночном небосклоне. Звезда по имени Азиз…

– Вот Суворов своих солдат называл «дети мои», «братцы», «солдатушки». Берёг и заботился, потому и шли за ним в огонь и воду. Потому и боготворили его. Может ли кто из нынешних командиров обратиться к своим бойцам «братцы!»? Для этого уважать солдата надо, заботиться и беречь, верить в него. А вот скажи мне, писатель, как на духу скажи: сегодня такое возможно?

Замполит слегка полноват, на вид едва за тридцать, лицо осунувшееся с недельной щетиной, глаза воспалены от недосыпания и взгляд потухший. Мёртвый взгляд, неживой, нельзя с таким взглядом воевать. Ты уже умер, ещё не нажав на спусковой крючок автомата. Ещё не поднявшись на штурм. Даже ещё не появившись на ЛБС[52].

– Ну, во-первых, нынче забота о солдатиках централизованная от минки[53]. Во-вторых, Суворов был не замполитом, а командиром, а это вещи разные. В-третьих, нет больше в нашей славной Красной Армии комиссаров, политруков, замполитов, а ещё комсоргов и парторгов. Ликвидировали их вместе со страной, выплеснули, как помои, зато создали институт заместителей командиров по воспитательной работе.

Я говорил, будто пирог нарезал ломтями, беря из насыпанных горкой на краю стола магазины и раскладывая их рядком. А он провожал взглядом мою руку туда-сюда, словно на этом перевернутом ящике рождался шедевр какой-нибудь инсталляции.

– В-четвертых, нутро их нынче совсем не красное, а белое, потому как идею братства и равенства вытравили и ни в Конституции, ни в уставах да наставлениях днём с огнём не сыщешь. Раз держава нынче буржуинская, значит, и армия тоже Плохишам[54] служит. А раз так, то не быть тебе им ни отцом, ни братом – незачем им тебя любить, да и не за что. Так что не журись, сынку, другая у тебя нынче печаль: ты в голову солдатикам обязан втемяшить, что нынешнее устройство – благо и что голову они обязаны сложить за Россию, а не за мамону.

Мне пофигу его нытьё: встречай вышедших из боя, находи слова, чтобы вдохнуть в их опустошённые души жизнь. Найди слова, чтобы солдат легко шёл на штурм. «Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь!»[55], только вот для гладиатора смерть в поединке была практически единственным путём к свободе.

Он нормальный мужик, просто мается, душа рвётся туда, в город, а его воспитателем назначили, как в детском саду. В июне двадцать второго его рота расчищала дорогу дивизии. Тогда бестолково воевали: комроты садились в траншею в обороне или в цепи шли в атаке, вот и шандарахнуло однажды так, что на полгода в госпиталь угодил. Обратно не вернули – накрывала боль его забубённую головушку время от времени, да так, что в глазах темнело хоть волком вой на луну. Вот и оправили заведовать умами да душами солдат во вновь сформированном полку. Обещали, что временно, конечно, до полного выздоровления.

От старлея до майора путь прошёл в одно касание за три года, так что не по делу нытьё: карьера редкая. Замполитом зовут его по привычке, хотя не хочет он возиться с конспектами, отчётами, плакатами и прочим бумаготворчеством. Да и не любил он замполитовское занятие, когда надо души вывернуть, прополоскать и обратно засунуть.

Сейчас у него позывной «Баюн». Почему «Баюн»? Да не говорил он, а мурлыкал, словно кот, трущийся о ноги хозяина, вот и заработал позывной.

Он выбивает трубку об угол снарядного ящика, приспособленного под стол, сдувает просыпавшийся пепел на землю.

– Под Сталина косишь? – ехидничаю я.

– Да нет, под Мегрэ, – усмехается замполит. – Под Сталина банально, к тому же табак нужен сталинский – «Герцеговина Флор», а Сименон не сказал, каким табачком комиссар пробавлялся. Вот и у меня хрень какая-то, а не табак.

Замполит – нетипичный продукт эпохи девяностых. Он даже Сименона читал. Но это я так, ёрничаю из-за того, что не пустил он меня в Волчанск и ждёт «муравьёв»[56], чтобы они отконвоировали меня обратно в Таволжанку. Хотя зря это он: я же всё-таки тот самый платок, чтобы поплакаться в него, душу излить, сомнения развеять. Даже сопли вытереть. Ну кто ещё будет слушать его рвущие замполитовскую душу стоны?

Он вынимает фильтр, тонким проволочным ёршиком чистит камеру, дымовой канал и мундштук, вновь вставляет фильтр, соединяет чубук и мундштук, набивает камеру табаком, беря его щепоткой из металлической банки из-под леденцов. Всё делает намеренно медленно, откашливается, зажигает трубку, затягивается, выпускает дым. Его явно что-то тяготит и требует выхода.

– Вот ведь какая штука. Два года с полком, второй призыв принимаю-провожаю, а суворовским отношением к бойцам не похвастаюсь – проходное все. Не успел привыкнуть, как бойца то «задвухсотили», то «затрехсотили», то перевели куда-то. Оцифрованные мы: «двухсотые», «трёхсотые», «пятисотые»… А раньше по фамилии всех знали, а то и по имени. Да и ко мне их отношение тоже совсем, соответственно, не как к Александру Васильевичу.

Тот мог себе позволить многое – над ним только царь-батюшка был да Господь, а надо мною столько звёзд да лампасов – с ума сойти можно. И все норовят свои даже не пять копеек вставить, а целковый. Понимаешь, жизнь моя на солдат стеклась, а от них не чувствую понимания.

– А ты о чём печалишься: что не можешь, как он, к солдату всей душой, или что – для них ты совсем не Суворов? Так он сам полки свои в бой водил, шпажкой своей размахивая, а вас на передок калачом не заманишь.

– Да война другая, – вздыхает Баюн. – Сейчас комполка или комбриг может за сотню километров сидеть от передовой и по мониторам видеть всю картину боя. И его решение через минуту уже в батальоне, роте, взводе.

Пожалуй, он прав. Работают штурмы двойками-тройками на полосе фронта в полсотни метров. «Птички» высмотрели, артой накрыли, эфпивишками да «сбросами»[57] дорогу расчистили – и пошла зачистка. Повезло – взяли опорник или угол посадки, не повезло – значит, всё сначала, но уже другие пойдут за удачей. Другая война, другая тактика, далеко командир от бойца, потому и отношения другие. Разорвана нить связующая, закрываются створки души слову командирскому, потому как ни замполит, ни командир с автоматом да гранатами не идут вместе с бойцами в бой. Да и не нужны они рядом: здесь навык нужен, сноровка, везение, а не: «Ура! В атаку! За мной!»

– О лампасах мечтаешь, вот и канючишь тут.

– Я сегодня двадцать четыре похоронки написал, а ты лампасы. – Баюн отворачивается и вновь берется за свою трубку.

Его плечи обвисают, спина сгибается, словно нагрузили на него целый центнер, на скулах бугрятся желваки. Эх, Баюн, Баюн, не понял я тебя сначала, умничал, а тебя просто душа мечется, болит, стонет.

– Клён, комполка брянцев, мужик суровый, дешевого авторитета у бойцов не искал, а вот безмерное уважение в солдатских сердцах сыскал. И всё лишь потому, что, понимая риск гибели полка в результате выполнения приказа комдива, сам повёл под Кременной на штурм опорника бойцов. И взяли его вопреки всей военной науке лишь потому, что в цепи атакующих был сам Клён. Приклад автомата в щепы, взрывом оглушенный, кровь из носа, а всё равно упорно лез на высотку, ведя за собою бойцов. И те обгоняли его и старались закрыть его своим телом.

Сказал и подумал, что не к месту всё это, но хотел вырвать его из тягостных мыслей. Пусть лучше нудит про своё замполитство, пусть спорит со мною, а я с ним.

– Мне кажется, что время замполитов ушло. Далёк он от солдата, не придут к нему душу излить, сокровенным поделиться, а вот слово пастыря край как необходимо. Священник каждому полку и каждой бригаде нужен. И церковь походная, чтобы солдатик мог зайти и помолиться, снять тяжесть с души. Да и батюшка исповедует, грехи ему отпустит, а в случае смерти отпоёт. И никто не осудит, что он остаётся, а те, кого наставлял, на смерть пошли. Он души лечит словом и своим служением Богу. Словом на смерть ведёт. Словом поднимает людей в атаку, вселяет в людей веру и крепость духа, что зовётся мужеством. Просит Бога проявить милость и молитвенник из рук не выпускает.

– Сам придумал? – смотрит уже с любопытством майор.

– Да куда мне. Это отец Александр, что окормлял сто третью бригаду. Провожал колонны, окропляя святой водой, служил молебен, сам ехал с ними, осенив себя крестом. И что удивительно: когда он в колонне, когда он провожает ребят на задание, когда он в бригаде – потерь нет. Боевой батюшка и родной: первым шагал из самолёта на прыжках, мог автомат собрать и разобрать с закрытыми глазами, мог взять вечером гитару и петь. Мог, собрав вокруг себя бойцов, библию вслух читать и даже стихи. Причем свои. Сейчас батюшка – комиссар. Вот за ним пойдут. Его слова обжигающие, идущие из самого сердца, из глубин души.

– Так ты считаешь, что я полку не нужен?

– Я такого не говорил и не мог сказать. Ты – офицер, а как могу я, человек давно штатский, судить, что нужно в армии, а что нет? Да и вот твердят, что идеологии нет, что надо вернуть её, а зачем? Замполит всё-таки не политрук Клочков. Говорил он те цементирующие слова: «Позади Москва, а отступать некуда», или придумки это всё пропагандистов – не важно. Он сам воплощал идею, сам был здесь среди них, потому и верили они ему. Вот твердят, что надо идеологию вернуть, а она же есть. Вера в Бога – вот и вся идеология. И грех определён, и искупление – что ещё надо?

– С тобой трепаться, что с Богом гутарить, – усмехнулся Баюн.

Мы сидим в тени под навесом за глухой стеной сарая. Жара удушающая и изматывающая, к земле давит – распластаться бы сейчас в тенёчке и лежать, ни о чём не думая. И вдыхать хмельной аромат, плывущий по двору из сада. Но не получится: гудит и бахает убиваемый город, корчится во взрывах, не даёт отключиться.

Прямо перед нами за околицей села в сотне метров изнывает от жары лес. Почему-то укры не зажгли его «градами» или, на худой конец, минами: затрещит порохом высушенный до хрупкости настил из прошлогодней листвы да хвои, запылают свечками ёлки да сосны, погонит пал вдоль «железки». А может, ветра ждут? И тогда село превратится в огромное пепелище…

Гатищи[58], взятое ещё в мае в самом начале наступления, не разрушено, и если бы не назойливое жужжание беспилотников, то можно подумать, что это работяги-пчёлы нектар собирают. А приглушенный грохот разрывов принять за отдалённые раскаты грома. Впрочем, этот бедлам с какофонией звуков, свидетельствующих о чьей-то смерти и разрушении, никак не принять за сельскую пастораль. До окраин Волчанска по прямой километров пять-шесть, но напрямки никто не ходит; тропа в город вологодскими кружевами заплетается, закладывая заячьи петли, зато шансы выжить на этой дороге смерти повышаются.

– Ну, прямо номер отеля с видом на море. – Я откидываюсь на белёную стену и потягиваюсь.

– Какое море? – отряхивается от мыслей замполит.

– Да это я так, о своём, вспомнилось что-то…

– А-а-а-а…

Объяснять ему, что лес у меня ассоциируется со штилевым морем, этот пенёк – с шезлонгом, а снарядные ящики с ротанговым столиком, нет смысла: может, он и на море никогда не был. А на снарядном ящике на самом краю замер плюшевый медвежонок. Для замполита это талисман – дочка прислала.

Я разливаю по кружкам чай собственного изготовления: собрал вокруг бурьяна всякого, добавил для аромата пару бутонов хозяйских роз из палисадника да горсть хвои лиственницы – и получился отвар цвета зелёно-золотистого, яркого и даже праздничного. В общем, душевный чай.

Замполит любит пофилософствовать – целый космос в его забубённой головушке! Но сегодня он сам не свой, и взгляд его замирает в одной точке. Разговор не клеится: он то надолго замолкает, то начинает торопливо говорить, что встреча наша, может быть, и последняя, что от полка осталась крохотулька, что много срочников – совсем зелёных пацанов, которые даже сапёрную лопатку в руках впервые держат, не говоря уже об автомате, и что платят им по меркам мирного времени. Что звонят жены погибших, не зная, что они уже вдовы, и просят сообщить о судьбе мужей. Что раненые по госпиталям мыкаются за справками о ранении, а их футболят и футболят. Что завалил штаб армии рапортами, а воз и ныне там…

Мне не по нраву его настроение. Не имеет права раскисать, запрещено по должности. Упадок духа – это инфекция, выкашивающая подразделение. Целиком, без остатка. Дрогнувший верой солдат уже побеждён. Его обязанность – душу, рассыпанную на кусочки калейдоскопа, собрать в единое целое.

Он опять колдует со своей трубкой: разбирает, чистит, собирает, набивает табаком, раскуривает. И думает. А потом вроде к месту, а вроде и нет выдаёт:

– С большевиками не было Христа. С коммунистами тем более – идеи хорошие, но счастье только трохи для сэбэ, как говорят хохлы. Ну, а потом он вообще ушел в рубище. Но видно любит Россию – терпеливый народ и глупый: верит во все чудеса и в царя хорошего, а так не бывает. Вон Блок поверил и написал, что впереди Иисус Христос с венчиком терновым на голове. Сквозь снега и сугробы ведёт за собою, а ведь это Россия за ним идёт. Снега, морозы, холод стылый – ее символ. Читайте, батенька, Блока, читайте. Он и умер потому, что мечта его обернулась кошмаром.

Мне его не жалко, да и не нужна ему моя жалость. Он искал ответ на свои вопросы, да только не у того искал. Не помощник я ему и не судья. Он, может быть, через час будет в Волчанске и его будут выцеливать снайперы, по нему будут работать пулемёты или его будут накрывать минами. А я… ну, что я? Я буду в другом измерении, где не в меня конкретно целят, а по городу, и у меня шансы уцелеть несоразмеримо выше.

Я вспомнил другого замполита. Он не заморачивался и не комплексовал. Он не поднимал никого в атаку и не лез в душу с душещипательными беседами. Он лежал под закрученным в спираль абрикосом-дичкой, гонял из угла в угол жёсткого рта с тонкими губами стебелёк овсяницы и, когда подошли возвратившиеся с позиций по ротации штурмовики, заорал:

– Мужики! Вы герои! Я был в штабе и там только о вас и разговоров! Говорят, что вы лучшие и таких еще не было! Честь и хвала вам!

Он проорал всё это с изображением неподдельной радости и восхищения, и не поверить ему было просто нельзя.

И едва плетущиеся штурмы сначала ошалели от воплей замполита, а потом стала сходить с грязных и потных лиц обречённость и наползала улыбка. И уже не казался он им прохвостом, и они прощали ему даже то, что он не был с ними там, под огнём, где вольно гуляла смерть, собирая обильную жатву.

Я наблюдал эти метаморфозы и вспоминал свою роту, возвращающуюся с полевых тактических занятий в казарму и еле волочащую ноги. А старшина, этот бесчувственный и безжалостный зверюга, вдруг скомандовал:

– Запе-вай!

Рота молча топает и люто ненавидит старшину, а тот ярится и орёт:

– Рота! Стой! Кру-гом! Шагом – марш!

Через полсотни метров опять:

– Запе-вай!

И сотня глоток, пуще прежнего ненавидя старшину, заглушает топот сотни сапог и взрывает тёплый вечер:

– Не плачь девчонка, пройдут года…

Не выкобенивался тогда старшина, не ломал нас, а вселял веру в то, что мы ещё способны горы свернуть, что сил растратили на мизинчик. И обратно уже шли, печатая строевой и горланя песню.

Из-за угла вывернул дежурный:

– Товарищ майор, там «муравьи» пришлёпали. Писателя ждут, торопятся, пока «птички» не прилетели…

– Слушай, Баюн, а как твоя фамилия?

– Тебе-то зачем?

– Да так…

– Суворов я. Александром нарекли, а по отчеству Васильевич.

Я уходил, а замполит оставался. Обернулся: он по-прежнему стоял у забора и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулся, махнул рукой, прощаясь…

Больше мы не встретились. Не сложилось. Судьба…

Месяц спустя приехал в город за гуманитаркой комбат разведчиков из того самого полка. Стояли, курили, любовались закатом. Он и рассказал, что замполит ушел в Волчанск, хотя надобности не было. Придумал что-то для отмазки и рванул в самое пекло. Короче, затосковал что-то, смурной ходил, а потом сбежал. Сначала был у разведчиков, затем со штурмами вгрызался в улицу по правому флангу. Ну а потом их накрыли минами. В ошмётки крошились дома, сараи, заборы, асфальт… Небо в куски ломалось: между взрывами задерёшь голову, а видишь в проём стены только кусочек, страшный в своей чистой синеве, перечёркнутый чёрным взрывом. Противоестественная незамутнённая голубая чистота. Сюр.

Их осталось пятеро-четверо штурмов и замполит. Четверо на дюжину домов. Остальные лежали в развалинах: кто немножко живой, а кто совсем неживой, как говорил Баюн. Он никогда не произносил «двухсотый» или «трёхсотый», а только так, деля на неживых и немножко живых.

Как только налёт прекратился, замполит велел этим четверым собрать раненых и вынести их к своим. Повязка на разорванном осколком плече набухла кровью, его мутило, и тошнота то и дело подкатывала к горлу, но себя он к раненым не относил. Сунувшихся было к нему штурмов он остановил, цедя сквозь зубы:

– Пристрелю. Уносите раненых.

Он положил перед собою пару гранат и заменил полупустой магазин на полный. Откинувшись на спину, он смотрел на сине-голубой лоскут ещё не выцветшего неба, и улыбка ползла по его запекшимся кровавой каймой губах.

Четверо штурмов выползли – всего-то метров триста-четыреста до первого рубежа, но не пробегаемые, не проходимые, не проползаемые. Да, видно, Богородица платом своим укрыла их и тем спасла.

Они вернулись за замполитом к вечеру, уложили его на волокушу и вытащили. Когда передавали «муравьям», старший прохрипел:

– Батя наш. Суворов. Чтобы живым доставили, иначе самолично по разряду покойников пущу.

Велес командир «муравьёв». Уже трижды за месяц поменялся состав эвакуационной группы, а его Господь миловал. Он вздохнул, но ничего не ответил: почти каждый день кто-нибудь, провожая своего друга, в котором едва теплилась жизнь, напутствовал донести, иначе, мол, не возвращайтесь. Уже и огрызаться сил нет, а тут ещё и эти грозятся. А что им сказать? Мужики из боя ещё не остывшие, лица потные: пусть грозятся, им так легче будет.

Перед тем как положить на носилки, «муравьи» сняли с майора разгрузку и «броник» с располосованным пулями да осколками чехлом. Из нагрудного кармана орменки Велес достал аккуратно свёрнутую ленту с девяностым псалмом «Живый в помощи» и иконку – образок Богородицы.

– Ты смотри, замполит, а на сердце молитву и иконку носит, – с нотками удивления произнёс «муравей».

– А ты ожидал партийный билет и устав увидеть? – криво усмехнулся Велес. – Может быть, благодаря Богородице закрыл Господь врата адовы и рая. Решил, что рано ему ещё, что жить должен. Ну, что растопырились? Ну-ка, взяли и пошли.

Обычно в полдень канонада затихала, и лишь редкие взрывы рвали полуденный зной. Лёва прощупывал тээркой[59] улицу, подолгу всматриваясь в дверные проёмы, окна, подвалы, груды обломков стен и крыш в поисках признаков жизни. И не абы чей жизни, а выживших местных. А если это кто-то из эсэушников? Ежели вон в тех кирпичах со следами штукатурки снайперская «лёжка» и таится вражина, высматривает и выцеливает, а потом жмёт на спуск – и отлетает душа славного воина 138-й бригады, так и не понявшего, что и откуда прилетело? Нет, для того он и здесь, чтобы на этом крохотном участке смерть была под его контролем.

Длинная улица, широкая, с выкрашенными в синее палисадниками, с белёными стволами абрикосов и вишен, с кустами сирени и шток-розами. Наличники уцелевших окон тоже были синими, а стены белыми. Синее и белое. Не синее и желтое, а именно синее и белое. Как в Португалии. Или в Тунисе. Там тоже только два цвета: ослепительно-белый и яркий ультрамарин. Красиво, холодно и строго.

Лёва вздохнул: здесь не Коимбра и не Хаммамет, здесь Волчанск, словно бьющийся в припадке эпилептик от взрывов и грохота. Город ещё живёт, хотя нет, доживает, это уже агония. Это в упор стреляющие руины. И нет привычной тишины. И птиц нет – развалины давно не слышали их пение. Да какое там пение: ворон – и тех нет, хотя пищи для них вдоволь. И уже выцветшее небо затянуто чёрной пеленой. А может, небо совсем и не выцвело, а выжжено в пепельный цвет? И воздух пропитан удушающим запахом гари, густо замешанным на тошнотворном запахе гниющей крови и разлагающихся на жаре трупов.

Лёва привык к этому запаху: им пропитаны месяц не стиранные форменные рубашка, брюки, «разгрузка», чехол для бронеплит и даже начавшая расползаться прокисшая от пота и соли футболка. Он впитался в волосы и кожу, и ещё долго придётся жить с ним, потому что город так и не взят, а смена призрачна – никто бригаду отводить в тыл не будет. Да и осталось-то от неё всего ничего. Просто придут другие и растворят их в себе, а в штабе новой бригады примут их документы и зачислят в свой штат. И даже номера от прежней не оставят. Хотя нет, есть же знамя, есть традиции, и никто одним махом не перечеркнёт жизнь подразделения.

Мозг фиксирует какое-то шевеление в глубине шейки погреба во дворе дома метрах в трёхстах. Полуоторванная взрывом дверь обвисла на одной петле, и свет проникал под кирпичный свод, размывая мрак. Может, показалось? Он потянулся к «плётке»[60] с изрядно поцарапанным прикладом, приладился, навёл оптику. Так и есть: живое что-то мельтешит в темном провале погреба.

Лёва взял его в сетку прицела без всяких поправок: метров триста – не расстояние при четырёхкратном увеличении всего-то каких-то семь десятков метров – не ошибёшься, да и ветра нет, только бликуют осколки оконных стёкол. Палец с курка убрал: шептало подточено на микрон и достаточно лёгкого нажима, чтобы вырвалась смерть на свободу.

Он не торопился: может, то игра теней, может, хозяева, а грех на душу брать не хочется, ну а если и супостат, так успеется душу его чёрную отпустить в небеса на суд Божий.

В темноте опять что-то зашевелилось, и, согнувшись и держась за стену, на свет вышел старик. В прицел Лёва видел заросшее щетиной старческое лицо, заношенную и разорванную на плече фуфайку, потерявшую форму кепку. Старый и немощный, он еле двигался, перебирая руками кирпичную стену. Выбравшись из погреба, он несколько раз глубоко вздохнул, посмотрел вдоль улицы направо-налево, долго изучал небо, обернулся и кого-то окликнул.

Появилась собака – чёрная и лохматая, но лаять не стала, а озиралась по сторонам, задирала голову и то смотрела на старика, словно разгадывала его мысли, то вновь оглядывалась вокруг. Последним вышел тоже немолодой мужчина в тёмной куртке и тоже стал осматриваться, привалившись спиной к косяку двери.

Дураку понятно, что они хотят выбраться сюда, к нему, но не решаются: между ними лежала не только улица с разрушенными домами, но и таилась смерть.

Сзади послышался шорох.

– Ну, что ты, как медведь, ломишься? – проворчал Лёва, не оборачиваясь. – Там старики намылились к нам, помочь бы…

– Надо рацию им сбросить, – пробравшийся Мага, умащиваясь рядышком, протянул полторашку воды Лёве. – Как позавчера бабулькам – божьим одуванчикам. Их вывели, и этих вытащим.

Вода давно стала дефицитом – полторашка на сутки на бойца в лучшем случае. Принесенную Магой воду Лёва пил с наслаждением, закрывая глаза, хотя она была до противности тёплая и совсем не утоляла жажду. Газировочки бы сейчас, да холодненькой…

Мага командир разведвзвода БПЛА. Он и его «птички» – глаза и уши бригады, точнее, того, что осталось. Это он организовал сброс рации женщинам и вёл их до первого рубежа бригады. Вэсэушники подняли свой беспилотник и отслеживали весь путь, но не стреляли: видели, что русские спасают их старушек, чьи внуки или сыновья сейчас, в Волчанске, быть может, целятся в них. И плевать, что это русские, кляты москали, враги спасают их матерей и бабушек. Главное – спасают.

А может, кто-то из них смотрел сейчас на экран монитора, видел этих двух старушек и молился, чтобы они дошли до рубежа русских, чтобы остались живы, и мысленно благодарил и Господа, и российских солдат, уровняв их в силе спасения. Может быть, за ними и впрямь сила правды, раз не один выстрел не раздался от их «побратимов»?

Этих двух старушек русские вывели на свои позиции и укрыли сначала в развалинах, а потом скоренько переправили их дальше вместе с «муравьями». И, может быть, те вэсэушники, чей палец не нажал на спуск автомата или пулемёта, подумали, что на этом крохотном пяточке растерзанной земли всего каких-то полчаса царило и властвовало добро.

– Давай срочно рацию цепляй к своим «пернатым» и записку, как ею пользоваться. – Лёва по-прежнему не сводил глаз с погреба.

Старик и второй, помоложе, всё так же выглядывали из подвала, озирались, поглядывали в небо и вдоль улицы. «Опасаются», – подумал Лёва. – «Ничего, мужики, сейчас будем вас вытаскивать. Вот только рацию ребята Мага доставят вам и будет всё о’кей».

Беспилотник крался низко, пластаясь по над землей, и казалось, что вот-вот зацепится за ветки кустарников и обрубки ветвей тополей, словно культяпки рук, в молитве тянущиеся в небо. Над входом в подвал он завис и медленно спустился на уровень головы: протяни только руки и возьми прикрепленную рацию. Тот, что помоложе, вытащил из гнезда портативную рацию и записку. Беспилотник тут же взмыл и, едва пролетев полсотни метров, рухнул в развалины, сбитый пулемётной очередью.

– Пасли, сволочи. – Лёва выругался. – Давай, Мага, выводи мужиков.

Он отложил эсвэдэшку и вновь прильнул к тээрке. «Жара, а они вырядились в фуфайку да куртку. Старики, одним словом, им всегда холодно – кровь-то остывает с годами. Хотя подвал – не Сочи, небось месяц там маялись…» – вздохнул Лёва.

Первым двинулся старик, следом тот, что моложе, и замыкала собака – огромный чёрный свалявшийся клубок шерсти. Не плелась, а шла, держа дистанцию метра в три, останавливалась, садилась, задирала голову, высматривая что-то в небе, поднималась и вновь шла, строго выдерживая эти три метра. Лёва смотрел на неё и видел её напряжение, сжатость в пружину, дрожь, прокатывающуюся волнами по её спине. «А ведь верная животина своим хозяевам», – мелькнуло в сознании. – Могла бы броситься вперёд и по камешкам винтом среди развалин, а она сзади идёт, словно прикрывает отход. Собака, а гасит инстинкт самосохранения, страх гасит…»

Они преодолели с сотню метров, как прилетела мина и взорвалась в развалинах. Вздыбленные взрывом обломки кирпича, штукатурки, рам и кровли взметнулись вверх и осыпались веером, осыпав их кирпичным крошевом и пылью. Старик присел, второй упал ничком, прикрыв голову руками, а собака припала к пыльному асфальту, вжимаясь в него. Не бросилась в сторону, не укрылась в каких-нибудь развалинах, а просто прижалась к дороге, положив голову на вытянутые лапы. Едва осела пыль, как они поднялись и заторопились вдоль улицы.

Оставалось совсем ничего, просто рукой подать, каких-то полсотни шагов до рубежа штурмов, которые затащили их хотя бы в подвал, укрыли, пережидая обстрел, и отправили в тыл, когда вторая и третья мины легли друг за другом почти одновременно, преграждая путь. Взрывная волна докатилась до развалин «хрущёвки», где укрылись Мага и Лёва, и тугой напор воздуха, напитанный кисловатым запахом сгоревшего тротила, швырнул горсть осколков, перемешанных с битым кирпичом, асфальтом, землёй.

– Кажется, накрыли стариков. – Мага выругался, глядя на неподвижные тела. – Видят же, что гражданские, а всё равно долбят, сволочи. Охотятся, развлекаются, ну, ничего, придёт время – и затанцуете, скакуны.

– Мага, глазастенький ты наш. А не могли бы твои ребятки заглянуть во-о-он в тот архитектурный шедевр советского минимализма? – Лёва кивнул на «хрущёвку», потрёпанную попаданием мин и снарядов, с обвисшими плитами перекрытия, но всё ещё стоящую с вызывающим видом среди развороченных улиц. – Сдаётся мне, что сидит там корректировщик и на его руках кровь стариков и собачки.

Мага кивнул, что-то сказал в рацию – и через минуту два беспилотника уже висели над непокорённой «хрущёвкой».

– А собачка жива, – с ноткой радости произнёс он. – И старик вроде шевелится.

В рации среди разрядов помех он расслышал стон и тут же вызвал эвакуационную группу. С полдюжины штурмовиков дворами подобрались к дому, затаились, а затем рывком преодолели эти несколько метров, отделявших их от стариков. Они не успели растянуть волокуши, как молча, оскалив клыки, на них бросилась собака, волоча ногу. Они отпрянули, замерли на мгновение, кто-то потянулся к автомату, но Лёва прокричал в рацию:

– Не стрелять! – И повторил уже спокойно и твёрдо: – В собаку не стрелять! Будет мешать – вяжите и тащите сюда. Но в неё не стрелять!

Мага с интересом наблюдал битву титанов: эвакуаторов и раненой собаки, защищающей своих хозяев.

– Вот тебе и образец собачьей преданности. Верный пёс, верный. И отважный. Наверняка джигит, наших кровей. Уважаю.

– Ага, только у вас джигиты. А вот эти мужики, что за стариками пришли, не джигиты?

– Да ладно, не кипятись. Джигиты, конечно джигиты, – примирительно улыбнулся Мага.

Дважды пыталась эвакогруппа достать стариков и дважды отступала перед оскаленной рычащей пастью. И лишь когда очнувшийся старик, тот, что помоложе, едва разлепил губы:

– Это свои, свои, свои… – пёс затих и отступил.

Едва санитары уложили на тактические носилки стариков и собаку, как вновь разорвались мины, засыпая их осколками. Кто-то вскрикнул, кто-то застонал, кто-то приподнялся, опираясь на руки и мотая контуженной головой. Из развалин вынырнули ещё штурмы, посланные на помощь, закатили – затащили – погрузили на носилки раненых, стариков и поскуливающую от боли собаку: из располосованного бока пульсировала кровь, густо окрашивая шерсть багровым.

Тяжело дыша, штурмы сидели, привалившись спинами к остаткам стен, а перед ими лежали на носилках старики и собака, уже освобожденная от «плетёнок». «Трёхсотых» бойцов уже отправили в тыл, и сидевшие ждали, когда вернутся санитары. Старик был мёртв: осколок вошел ему точно в висок. Тот, что помоложе, кривил от боли рот, из уголка которого тоненьким ручейком сочилась кровь, и стонал. Собака лежала молча, часто-часто дышала, высунув язык и смотрела на Лёву и Магу.

– Верный пёс, верный, мне б такого. – Мага положил на голову собаки свою широченную ладонь и погладил. – И что теперь с ним делать? В санроту, вестимо, не примут этот блохосборник, а у себя оставить… Тебя как зовут, джигит? Впрочем, неважно, теперь будешь Верным.

Они с Лёвой обработали ему раны и перевязали, а потом на руках он понёс пса к себе во взвод.

А Лёва всё пытался понять, почему укры отпустили с миром старух, а вот этих стариков добивали упорно, с каким-то необъяснимым ожесточением. Может, потому, что они шли к русским?

(Из жизни военкора А.Х.)

– Мужики! Я с вами!

У Паши вид бравый и даже нагловатый. Физиономия флегматичная и без особых эмоций, в глазах пустились в пляс лукавые бесенята, экипировка под Рэмбо: спецназовский армейский «броник», «разгрузка», шлем с Go Pro, только вместо автомата фотоаппарат с широкоугольным объективом.

– Ты кто? – корявый и большеголовый то ли калмык, то ли бурят сверлил Пашу своими агатами: ему только этого досадного недоразумения не хватало. – Шпион?

– Да ну что вы, какой шпион! Паша я. Военкор. Телеканал «Звезда». Хочешь, завтра по телеку вас покажут?

– На хрена мне твой телек? Домой хочу. А писак всяких терпеть не могу. Брешут всё. Не-е-е, точно шпион. В расход тебя надо.

Паша передёрнул плечами: от этих придурков всего можно ожидать.

– Э-э-э, Батыр, погоди! – жестом остановила его рыжая маломерка, опиравшаяся на ПКМ. – Я в кино хочу. Может, «Оскара» дадут. Стрелять можешь?

– Да вроде обучен, только я по другой части, – на всякий случай нырнул в «домик» Паша, но его за шиворот извлёк Батыр.

– Все мы по другой части, – проворчал он. – Хочешь с нами – бери пулемёт.

Паша прикинул: солнце давно за полдень перевалило, суета какая-то, все снуют туда-сюда, и надо было давно прибиться к какой-нибудь части, да только что-то их, частей-то, не видать. Оставаться на перекрестке разбегающихся в разные стороны дорог с перспективой встречи с укропами как минимум на двух из них совсем не прельщало. Уж лучше с этими отморозками отсюда подальше ушиться, заодно, может, что-то поснимать удастся.

День не задался у Паши с утра. Как только узнал, что укры проломили границу, то на своём «хантере» рванул в Суджу, но даже не дошёл до объездной: застучал правый амортизатор и что-то загрюкало в ходовке. Вообще-то, он застучал не сегодня и даже не вчера, но замену всё откладывал на потом. Дооткладывался.

Выручили волонтёры: добросили до Рыльска, ну а там уже до Коренево оставалось рукой подать. Хорошо хоть, что «буханка» через посёлок шла, а то бы нахлебался счастья дорожного всласть.

– А вы, если не секрет, куда?

– На Кудыкину гору. Раскудахтался тут, цыплёночек, – пресекает всякие попытки любопытствовать Батыр.

– Цыплёнок не кудахтает, – уже не так уверенно пытается сверкнуть своими птицеводческими знаниями Паша, но Батыр обрывает:

– У меня и кудахчут, и яйца несут. И ты будешь, если не заткнёшься.

Паша согласно кивнул головой, словно собрался незамедлительно приступить к обязанностям несушки. «М-да, поговорили. И чего он взъелся? Точно Батыево отродье…»

Где-то со стороны Суджи громыхало не по-детски. Из-за горизонта тянулся к небу размываемый ветром дым. По дорогам в сторону Рыльска и Льгова суетливо неслись гражданские машины. Навстречу им, торопливо и непрерывно сигналя, мчались совсем редкие уазики и КамАЗы. Суета сует.

«Сейчас бы бредущих беженцев со скарбом на обочины да пикирующих бомбардировщиков – и точная копия сорок первого года. Или лета сорок второго», – мелькнуло у Паши, но он промолчал и взглянул на часы. «Три часа пополудни. И какого чёрта я здесь оказался? Околачивался бы в Курске, в пресс-центре, щипал бы инфу по зёрнышку и нёс бы, как и остальные, околесицу про попытку прорыва ДРГ общей численностью в пятьсот «боевиков», которых успешно вытесняют обратно. Так нет же, угораздило в Суджу махнуть за свеженьким «первачком».

Паша вздохнул: вот влип, так влип. Даже не влип, а вляпался. По самую макушку вляпался. «Буханка», на которой он приехал в Коренево, пробила два колеса при одной запаске, и водитель метался в поисках шиномонтажа или местного умельца, потому что у него как у настоящего военного водилы ни ключей, ни монтировки не оказалось.

Решив добираться на попутках, выбрался на окраину и, к счастью своему (или несчастью?), столкнулся с этим осколком орды на двух уазиках и «газели».

– Ну, что рот раззявил? Ныряй в мою машину. – Батыр распахнул переднюю водительскую дверцу и ловко забросил себя в салон. – Ты со своим коромыслом поаккуратнее, а то поцарапаешь. Мне на ней еще в Киеве по Крещатику дефилировать на параде.

Коромысло – это РПК[61], который всучил военкору рыжий.

– А мы куда? – рискнул всё-таки спросить Паша, внутренне сжимаясь.

– Во Льгов, – просто и буднично пояснил Батыр и улыбнулся.

«Раз к себе взял, значит, не такое уж оно и Батыево отродье. Может, вообще мужик классный, а это просто манера общения такая», – размышлял Паша, успокаивая себя.

Рация непрерывно трещала, неслись какие-то команды, кто-то кого-то куда-то посылал, кто-то перед кем-то оправдывался, кто-то обещал кому-то открутить яйца, и трудно было выловить из всей этой какофонии хрипа, треска, обрывков фраз адресованное лично тебе. Но Батыр поймал: приказали идти в Суджу, на МАПП, выручать попавших в окружение погранцов.

Военкор Александр Харченко (прототип героя рассказа)

Паша слышал весь разговор, но промолчал: укры на «броне» кружанули четыре десятка погранцов на МАППе и из танков разбирают их на запчасти, а они на своих «шайтан-арбе» должны их деблокировать. Сколько, говоришь, там «брони» у укров? Ах, всего-навсего три десятка бэтээров и танков? Ну конечно же, мелочь! На один зубок! За эту войну он уже напитался начальственной дури по самую макушку. Так всегда бывает, когда никто ничего не знает, но выдаёт направо-налево самые безумные и бездумные команды, неисполнимые изначально.

Паша гражданский, ему можно так думать и крыть начальство почём зря, а вот Батыю и его дружине нельзя. Им дозволено только выполнять, причем беспрекословно.

На перекрестке в Кромских Быках уазик Батыра резко сворачивает на обочину и останавливается, приседая и взбивая пыль. Из машины высыпают остальные и сбиваются вокруг командира в стайку. Ни цыплят, ни щебечущих воробьёв, а орлов, готовых распотрошить каждого, вставшего на их пути. Или волков. Но это уже не стайка, а стая.

Батыр коротко доводит приказ: деблокировать суджанский МАПП. Силы противника неизвестны, но ориентировочно не менее трёх десятков танков и бэтээров, а значит, не меньше полбатальона пехоты, исходя из семи-восьми пиндосов на «броню».

Ни у кого на лицах никакой реакции, словно их это ну никак не касается. Паша затосковал: потенциальная суицидная мания у Батыра и его подельников. Уж лучше здесь застрелиться – так хоть шанс есть, что отправят в родную столицу. А там в лучшем случае прикопают где-нибудь в посадке и зверьё да птицы растащат косточки безымянные.

– А можно я в обозе останусь? Ну, покараулю тут что-нибудь, да и вам мешать не буду, – робко обозначил себя Паша.

– А как же кино? А репортаж? Отважный военкор бросается с гранатой под танк и так семь раз подряд. Или прикладом крушит бэтээры, отрывая им башни. А, как, звучит? Медаль дадут, а то и орден.

Батыр откровенно ёрничает. Он действительно не жалует корреспондентов, тем более военных. Вот если ты рядышком в одном окопе, дерёшься, ломаешь один сухпай на двоих, греешь последнюю гранату на груди, а уж потом пишешь – тогда военкор. А если приехал в тылы, пофоткался, лабуду сочинил – и дёру – ну какой, к чёрту, военкор? Хотя этот вроде ничего: и пулемёт взял, и без понтов вроде, и реально силы свои оценивает.

– Пусть остаётся, – поддержал его рыжий. – Меньше мороки, а то еще за ним приглядывай. Обузу в обозе оставлять надо.

– Ладно, – кивнул Батыр. – Займёшь позицию у памятника и жди нас. Если что, то нести далеко не надо: там и прикопают.

Паша поморщился: конечно, это он так шутит. Юмор. Чёрный. У них всегда так.

Отряд Батыра запрыгнул в машины, и они рванули строго на юг.

Паша огляделся: в сторону Льгова по-прежнему шёл поток машин, и над дорогой до самого горизонта висела пыльная взвесь. Всё отчётливее доносились грохот взрывов и артиллерийская канонада. В сторону Суджи прошла пара «вертушек», но вернулась быстро: видно, «разгрузилась» недалеко, а это уже плохо.

Он перешёл дорогу, поставил пулемёт на сошки, прилёг рядом. На него вроде никто не обращал внимания, но то, что у дороги залёг боец с пулемётом, подстёгивало водителей, и они давили на газ.

Хотелось пить, но не пойдёшь же в «Пятёрочку» через дорогу с пулемётом: и без того народ напуган, а тут воин вваливается с этим коромыслом. Веселуха!

Паша встал, поприседал, размялся. Рот сушило, горло драло наждаком и пить хотелось всё сильнее. Витязь на распутье: налево пойдёшь – в Суджу попадёшь, направо – в Коренево, на север – во Льгов доберёшься, хотя и не факт…

Сначала в мозгу навязло, потом в зубах застряло: «стою на росстанях былых, а с поднебесья звенит и плачет грустным жаворонком май…» и Паша стал напевать вполголоса, не обращая внимание ни на редких прохожих, ни на проносящиеся машины. Странная картина: погромыхивает в отдалении, но не гроза вовсе, мечутся машины, воздух пропитан опасностью и пылью, а этот солдат стоит у братской могилы и поёт. Никак умом тронулся, болезный?

Жара спала, день потускнел, но гул взрывов усилился. Из-за угла выскочили уазики и «газелька»: ну, наконец-то Батыр вернулся. Паша даже обрадовался, напрочь забыв и внешне скверное к себе отношение, и саднящее от жажды горло.

Он жадно щупал взглядом бойцов: вроде все целы, даже никто не перевязан.

– Ну что, отбили?

– Да не доехали, – бросил Батыр. – Приказали отступить: против танков жидковаты мы оказались, по мнению начальства. Сказали, чтобы в Суджу ехали погранцов забирать, но туда уже не проехать, вот и развернули с полпути.

Он помолчал и добавил:

– «Птички» задолбали: висят и висят всю дорогу. До того обнаглели, что за бойцами гоняются.

– Пить хочу. – Паша передал пулемёт рыжему, сходил в магазин, купил полторашку газировки и с наслаждением выпил половину.

– Что делать будем, командир? – Он протянул полторашку Батыру, но тот отрицательно мотнул головой.

– Водки бы. Напиться, чтобы ничего этого не видеть. Опять обос…ись. И рация села – связи нет. Промотались от Суджи до Большесолдатского – никого! Ни единой военной души! Давайте-ка до темноты подождём, а там уже решим.

Никто не возражал.

Паша достал блокнот, поприставал с расспросами, сделал несколько фото. Ну, на сегодня вроде бы и хватит на обычный репортаж.

Вечерело. Со стороны Суджи показался свет фар, попрыгал и замер: на окраине села остановились две машины. Батыр решил сначала послать разведку выяснить, кто, что и зачем, но потом передумал: если это укры да с тепловизорами, то не подойдёшь, перещелкают, как перепелов.

– Вот что, мужики, подвиг откладывается. Сваливаем до Льговской трассы. Там наверняка наши уже блокпост выставили. Того и гляди, что на радостях пулемётами покрестят, а так хоть шанс есть, что сначала фамилию спросят, а уж потом стрелять начнут.

По машинам рассаживались молча.

Небо на юге взялось багровым, заливая широкой полосой заката горизонт.

Паша закрыл глаза и улыбнулся: как здорово, что попались ему Батыр со своими отморозками, а то бы еще неизвестно, как выбирался бы из Суджи. Или уже не выбирался.

Таких историй встретил я за годы войны немало. Сначала старался запомнить, потом записывал, а теперь просто слушаю и всё пытаюсь понять природу человеческую. Понять ту силу, что делает тебя стократно сильнее, способным выносить нечеловеческие страдания и нечеловеческое напряжение. Что это компас такой, который помогает выбрать тот единственный ориентир, который возвращает тебя к жизни. Или позволяет достойно закончить свой жизненный путь, как Сергей Бекетов, крымчанин, из Малореченского Алуштинского района, который встретил летящий в него FPV-дрон с улыбкой. Это было презрение к тем, кто послал ему смерть. Презрение к самой смерти. Его торжество над ними.

Какой силой духа обладать надо, чтобы вот так, лежа на боку и подперев голову, улыбаться навстречу несущейся смерти! Оператор не был солдатом, с его солдатским кодексом чести. Настоящий солдат уважает другого солдата, а это был убийца. Просто убийца.

Вот только две истории о том, как желание жить даёт силы выживать.

Мы пили обжигающий чай и говорили о проявлениях сути человеческой на этой войне. Цветущее разнотравье на окрестных холмах да цветы чубушника и шиповника у себя в саду собрал да высушил, бережно упаковал в бумажные пакеты, положил на полку в кладовке и… напрочь забыл. Так и пролежали бы они в забвении, коли не надумал бы навести в ней маломальский порядок. Теперь вот наслаждаемся вкусом прошлогоднего лета и мудрствуем – а что еще остаётся делать, коли где-то за лесом погромыхивает монотонно и ритмично, лампочка над головой подрагивает, а иногда раскачивается, гоняя тени из одного угла к другому, всё давно привычно и буднично, а я для них редкий гость с Большой земли. Даже с другой планеты и вообще из иной галактики.

Я не говорил – я слушал, внимал, вникал, а высоченный Носорог не говорил, а вещал густым басом, но негромко и неторопливо.

Уже со второй половины лета из Волчанска было не выбраться, чтобы не попасть под удар «стервятников». И не зайти в него. Всё небо в «птичках» и днём, и ночью, и лишь спасительный дождь и утренний туман давали шанс на жизнь. И то, если ты им воспользуешься.

Висят беспилотники стаями, кружат, добычу выцеливают, по полдюжины FPV на одного бойца бросаются и рвут плоть человеческую на куски, но всё никак не насытятся. А над руинами стелется тошнотворный и всепроникающий запах распухших и разлагающихся тел, густой и плотный, который давно впитали руки, волосы, одежда, вода, галеты… И даже воспалённые бессонницей, пылью и дымом глаза истекают этим липким запахом смерти.

В руинах агрегатного завода, в развалинах многоэтажек по несколько суток лежат «трёхсотые», дожидаясь помощи. Кто-то едва стонет, кто-то скулит тихо-тихо, кто-то отрешенно остановившимся взглядом смотрит на глубокие трещины в нависшей над ним полуразрушенной стене, которая неминуемо рухнет на него при следующем обстреле.

Кто-то даже не пытается отодвинуться от висящим над головой скрученным в спираль швеллером – то ли силы истекли по капельке, то ли накрыло безразличие к своей судьбе.

Кто-то совсем равнодушен к присевшей у изголовья смерти. Они смирились с её неизбежным приходом и уже безучастны ко всему, что было, что есть и что будет.

Но есть не смирившиеся, не сдавшиеся, сохранившие в себе вековечный русский дух бунтарства, вдруг вскипающий и сбрасывающий с себя смирение и покорность.

Кто-то сам идёт, стиснув зубы и давя рвущийся наружу крик, ковыляя и опираясь на автомат.

Кто-то идёт вдвоем, вцепившись друг в друга, чтобы не упасть и поддерживая друг друга.

Кто-то ползёт, сдирая в кровь ноги и руки. И висят на локтях и коленях лохмотья одежды вперемежку с лохмотьями кожи и мяса, а открытые и стёртые раны покрыты слоем грязи вперемежку с обильно сочащейся кровью. Если не в руках, то заброшены на спину автоматы, но никто из них не бросил оружие, потому что они сами смертельное для врага оружие силы духа, силы веры, силы сопротивления. Они та степень сжатия, степень определения предела сил человеческих, которая оказалась беспредельна.

Они знают, что им никто не поможет, потому что никто не вправе оставлять позиции здоровым или даже относительно здоровым, потому что лёгкие ранения или вообще ранения, позволяющие вести бой, совсем не основание для ухода. И чем бы ни оправдывал боец покидание позиции: контузией ли, голосом свыше или страстным желанием спасти тяжелораненого друга, смерть которого здесь неизбежна, если его не вынести. Любые мотивации всё равно будут восприняты как слабость, как трусость, как желание оправдать свой уход.

И ползут на выход из города раненые и искалеченные. Изо всех сил от смерти и по смерти ползут солдаты. К жизни ползут, хотя кто-то приближается к своей смерти, но упрямо веря в жизнь.

Знают, что никто не поможет. Знают, что бредущий или ползущий «трёхсотый» – желанная цель, потому что ничто так не радует убийцу и садиста, как беспомощность жертвы. Знают: выползут – будут жить, а нет – так смерть по дороге достанет.

Кого-то жажда жить доводила до пункта сбора или блокпоста, где их уже ждало спасение. А кого всё-таки настигла смерть, то застыли они горушкой пиксельного мультикама[62] на дороге, на обочине, на тропе, вытянувшись или скрючившись эмбрионом. Придорожные холмики, верстовые тела.

Выползшие и выжившие, даже с до конца незатянувшимися ранами, они вернутся, но уже другими. Вернутся солдатами, познавшими вкус жизни и вкус смерти. Вернутся универсальными солдатами Победы.

Носорог затянулся сигаретой:

– Если думать о смерти, то тебя убьют. Непременно убьют. Программирование на жизнь спасает. Но если смерть неизбежна, то ты обязан принять её достойно. Помнишь, у Всеволода Вишневского в «Оптимистической трагедии»? Даже смерть должна быть партийной работой. Вот так!

Ты думаешь, что те, кто выползал из города, не боялись смерти? Боялись, но боролись с нею. Неравная схватка, а ведь и из неё выходили мужики победителями. Побеждает не тот, кто быстрее бегает, прыгает, стреляет, окапывается, маскируется. Это всё слагаемые науки выживания. Главное – дух. Главное – не распускать нервы и сжать зубы. Главное – жажда жизни.

Он допивает чай, тискает руку, наклоняется: этот циркуль складывается пополам, чтобы обнять. Я неловко носом тыкаюсь ему в верх «броника»: всё-таки велика детинушка – в прыжке до плеча ему не достать. Но не в росте он велик – в мудрости своей. В величии духа и веры.

Уже на обратном пути водитель рассказал, как в августе Носорог выбирался из города ползком: один осколок вошел в грудь через подмышку, второй перебил ногу – открытый оскольчатый перелом. Когда выползал, еще дважды был атакован «сбросом»: нашпиговали осколками, как буженину морковкой да чесноком. Трое суток полз, теряя сознание, шесть километров отчаянного сражения за жизнь. Вода закончилась на первом километре, замутнённое жаждой сознание и глаза тянущей ручонки дочурки: – Папка, ты должен жить. Мы ждём тебя. Мы в тебя верим.

Когда его нашли, он уже не говорил и даже не стонал, но даже на носилках продолжал ползти: подтягивался на руках и подтягивал ноги. С мерцающим сознанием, лежа на носилках, которые бегом к машине несли четверо бойцов, он продолжал ползти. К жизни выползал. И смерть отступила…

Воин новой России. Великий воин Великой России.

Уж который раз берусь за донбасские путевые заметки, но то душа не лежит, то кому-то свыше написанное не в масть: пять раз (!) слетал текст в компе, причем без восстановления. И опять обещаю себе, что вернусь ещё, непременно вернусь, тем более есть о чём поведать. И только собрался вечерком вернуться к компьютеру, как очередная подсечка вновь отбрасывает задуманное на потом.

И всё благодаря другу моему Саше Юдину, человеку редкого писательского дара. Писателей нынче много, а вот поцелованных Богом – раз-два и обчёлся. А всё потому, что жил он не на асфальте и «жизнь учил не по учебникам»: мяла она, давила, стирала в пыль, на землю сбивала и топтала, а он, набычившись и стиснув зубы, вставал, отряхивался, кровь с лица вытирал и опять шёл.

В рассказах его, повестях и романах нет вымученных сюжетов и героев – всё прожито и пережито. Вот-вот на полках магазинов появится его роман, что читается на одном дыхании – в рукописи читал-зачитывался. Да что там читается – как будто, изнывая от полуденного зноя, взахлёб пьёшь колодезную воду из ведра, что к журавлю привязано, и втекает в тебя жизненная сила. К его творчеству вернёмся после выхода книги, а пока о том, почему пришлось отложить работу над донбасскими очерками.

Не пишу о «поражении пяти бригад», убитых вэсэушников, «уничтожении инфраструктуры» и т. д. Противно. Да о вообще в области пропагандистской фантастики не работаю. Когда спрашиваешь у командования, что такое «поражение бригад», то они пожимают плечами и криво усмехаются: вопрос не по адресу. Как умудряются сосчитать убитых, им тоже не ведомо, а что касается уничтожения инфраструктуры, то это вообще ни о чём: что за инфраструктура и где, что такое уничтожить и т. д.

Меня всегда интересовала психология и её составляющая. О судьбе штурмовика мне поведал Саша Юдин. Едва начав ходить после тяжелейшей операции на сердце, он отправился «интервьюировать» бойца, сердце которого располосовал осколок и которому сделали у нас в кардиоцентре уникальную операцию. Придет время, Саша сам оправится и напишет повесть об этом человеке. Настоящем человеке, сродни герою Бориса Полевого.

Я позволю себе только несколько штрихов к психологическому портрету этого штурмовика. «Картину маслом» сделает Александр Юдин, сам человек штучный, Богом поцелованный. И зовут бойца Павел Клинков с позывным «Альп» – альпинист, значит. Время – март 2025-го. Место – Харьковское направление. Массовка – штурмы отдельной бригады. Главный герой – ничем не примечательный, обыкновенный человек, по основной профессии – промышленный альпинист. На СВО пошел не ради денег – зарабатывал в полтора раза больше, а чтобы испытать себя, а заодно и судьбу. Как сказал Саня – адреналиновый наркоман, хотя можно и поспорить… А ещё он называет себя сталинградцем – не из Волгограда, а именно сталинградцем. Значит, несет в сердце своем, в душе своей то особое состояние, тот особый характер, упорство и стойкость, которые генетически присущи нам и которые безуспешно пытались вытравить в годы безвременья.

Тройка штурмов брала лесополку. Справа и слева – другие тройки и пятёрки с аналогичной задачей. Всё обычно и отработано до автоматизма: под прикрытием арты бросок к опорнику укров. Спрыгнули в окоп, гранату влево – взрыв – очередь вдоль траншеи – и бегом до следующего поворота. Товарищ гранату вправо – взрыв – очередь вдоль траншеи и тоже бегом до следующего поворота. И так, веером, «стерилизовали» опорник, пока укров вовсе не осталось.

Перевести бы дыхание, да заутюжили фашисты минами и снарядами зачищенные от них траншеи. Вздыбилась земля, тротил выжигал кислород, грохот глушил и гнул на дно окопа. Осколок вспорол бушлат, резанул – острый и раскалённый – сердце и застрял в «плитнике» изнутри. Двух боевых товарищей смело волной огненного шторма.

Один Павел остался. Совсем один. Горит, полыхает пламенем, печет грудь, ни вздохнуть, ни пошевелиться, а мозг занозила мысль: скорее наружу, к своим, иначе не выжить. Опустился на дно окопа, стирая «броником» стенку траншеи, со стоном повернул вполоборота голову вправо, а там голова друга к ногам катится с сигаретой в зубах. А влево и смотреть не стал – там вырос свечою гриб чёрного дыма вперемежку с землёю, срезая угол траншеи, а значит, все, кто там был, уже мешанка.

Даже если когда-нибудь в траншею вернутся команды, собирающие останки «двухсотых», и отправят крутой замес плоти, фрагментов костей и почвы в Ростов для генетической экспертизы, то вряд ли кто-то сможет установить принадлежность молекул и атомов штурмовику N. И останутся они навечно безымянными под как минимум трехзначным номером.

Павел выбрался из траншеи и пошёл к своим. Он, вообще-то, не знал, куда идти – просто повернулся спиной к траншее и пошёл. Словно неведомая сила вела, укрыв от стригущих воздух осколков. Шёл с заплетающимися ногами, устремив взгляд вперёд, на север, стиснув цевьё автомата. Даже не видел, куда шёл и как шёл: багрово-красная пелена из-под ног уходила за горизонт. Он не слышал взрывы рвавшихся снарядов. Он не слышал свиста пуль и осколков. Он просто шёл. Потом опустился на колени и двигался, волоча то правую, то левую ногу. Потом полз. На боку полз, поочерёдно подтягивая то левую ногу и отталкиваясь правой, то правую и отталкиваясь левой. Переворачивался на спину и снова полз, упираясь каблуками берц и выталкивая тело. А невидящий взгляд был устремлён вверх, к плывущим белым облакам. И так почти трое суток.

Он всё ещё полз, когда его окружили наши бойцы: лежал на спине, подтягивал то одну ногу, то другую, и каблуки просто скользили по земле, царапали её, но так и не находили опору.

Его увидели, приняли сначала за укра и хотели срезать короткой очередью, но сержант из контрактников не дал: пусть ползёт. Значит, жить хочет, а резать нить эту, связующую с жизнью, уже не по-божески. Ну а потом разобрались что к чему, бросились к нему, закрыли рану, забинтовали – и бегом на руках понесли в санроту. Его еще дважды передавали по цепочке, пока не доставили в нашу областную больницу.

Кардиохирурги не верили, что человек вообще способен с такой раной выжить, тем более идти. А Павел Клинков выжил и дошёл. Значит, не всё ещё на этой земле сделал. Значит, так Господу угодно, рано свой путь завершать. А может, для примера другим жить оставил, чтобы верили в свои силы. Чтобы никогда не сдавались.

Сейчас дозированно и довольно поверхностно в общественное пространство вбрасывается инфа по операции «Поток». Не всегда точная, продиктованная желанием засветиться, желанием выкрикнуть: «Я! Я знаю! Я тоже там был!» и в том же духе.

С одним из комбригов мы разговаривали накануне реализации задуманного. Многих его бойцов знал лично еще по прежним боям под Бахмутом и Часов Яром. Знаком не по-наслышке с бойцами еще двух бригад. Писал о них, восхищался, покупали и передавали для них БПЛА, эфпивишки, тактические перчатки, «банки», сбросы и прочее. Да не в «гумке»[63] дело: после каждой встречи с ними будто силы обретаешь. Напитываешься чистотой: ни гордыни, ни самовозвеличивания, ни, тем более, зависти и подлости у них просто нет. От общения с этими мужиками состояние души благостное, будто субботнюю службу отстоял с её песнопениями. Душой сливаешься с ними и ищешь предлог остаться, да только гонят обратно: езжай, дед, домой езжай, уже навоевался, пиши теперь. О нас пиши и про нас пиши, о людях на войне, только правду пиши.

Не всегда нужно говорить правду, тем более о войне. Слишком уродлива она во всех ипостасях. А вот о людях на войне готов рассказывать день и ночь. О настоящих мужчинах, взявших в руки оружие. О перенесённом ими и пережитом. О том, что еще предстоит перенести и пережить. Об обманутых и преданных. О самоотверженных. О жертвенности, отваге, мужестве. Генетически несущих дух и память поля Куликова, Бородино, Прохоровки. Дух воина.

Несколько слов об операции «Поток». Всего несколько, потому что о многом говорить нельзя. Еще большего просто не знаю. Как родилась идея и у кого. Как получали разрешения и у кого. Как согласовывали. Как собирали «снарягу» по крошечкам, чтобы никого не насторожить – любая утечка была смерти подобна.

Всё, что написано ниже, родилось от обиды и гордости.

От моей личной обиды: комбриг обронил, что скоро весь мир поразится дерзости того, что они сделают. Что именно – он не сказал, но уже зажёг любопытство. Зазудело, засвербело: да как же без меня-то? Комбриг на мою робкую просьбу отправить меня к штурмовикам, потому что я универсальный солдат, что я мастерски стреляю (соврал: это всё в прошлом), ориентируюсь в темноте, как кошка (и это тоже в прошлом), могу спокойно обходиться сутками без еды и пару-тройку суток без воды (вот это правда), отказал цинично и грубо. Я умолял, возмущался, орал и оскорблял его, но он был невозмутим. Сухарь, не понимающей ранимой души писателя.

От гордости за штурмовиков сводного штурмового отряда. Потому что они вызывают восхищение, преклонение и гордость за их мужество и готовность к самопожертвованию. Комбриг лишил меня возможности гордиться собою, пристыдив за рвущиеся наружу тщеславие и эгоизм.

Ладно, сочтёмся. Быть бы живу.

Еще не заговорили в полный голос о проведенной операции по проникновению в ближний тыл фашистов. Это мой друг так именует украинских нацистов и наемников всех мастей, сбежавшихся на запах крови из условно цивилизованного Запада.

Сверхсекретной операции под названием «Поток».

Удержать в тайне такую масштабную подготовку в течение нескольких месяцев, привлечение гражданских специалистов «Газпрома», снаряжения, сварочных агрегатов и прочего оборудования – фантастика. Или высочайшая степень ответственности. Это спаянность не только единой целью, но и одной идеей.

Она еще не стала предметом тщательного изучения в стенах военных училищ и военных академий, и даже к пониманию масштабности её разработки, тактического мастерства реализации, результативности и психологического уровня исполнителей только подступаются.

Операция уникальна не только по масштабам и исполнению, но и по массовой готовности людей к самопожертвованию. Звучит пафосно, но как иначе выразить состояние этих добровольцев, которые готовили проход, резали вытяжки и вручную копали вентиляционные шурфы, затаскивали сварочные агрегаты, специальные «тачанки», а потом, стиснув зубы, шли, пробирались на карачках, ползли, задыхаясь, теряя сознание, почти шестнадцать километров по трубе. Шли группами по пять человек при дистанции в дюжину метров, на «привалах» рассосредотачивались до двух метров между каждым – чтобы можно было не просто передохнуть, но и надышаться на следующий бросок.

И еще максимальное гашение звуков, особенно удара металла о металл – только бы не выдать себя, чтобы враг не догадался, что под ним идут по трубе, согнувшись, «кроты» – два батальона мужества и дерзости.

Стенки трубы в маслянистом конденсате, черном, словно мазут. Когда стали выходить на свет божий, кто-то пошутил (!), что они, как черти из преисподней, – лица были чёрные от этого конденсата. Привлечённые к его исполнению газовики – высочайшего класса спецы – вообще отрицали возможность прохода в трубе. Даже не дюжину метров, а один-единственный шаг должен был закончиться гибелью. Бросок в неизвестность, в один конец без шансов на возвращение, но штурмы верили, что пройдут. Что выйдут из-под земли, чтобы сражаться и побеждать.

Накапливались в трубе на выходе – больше километра, друг от друга хотя бы на полметра, иначе задохнёшься от нехватки кислорода. Больше двух батальонов, а это больше восьмисот человек. Каждый со своей судьбой и прошлой жизнью, зачастую непростой, гнувшей и ломавшей. Их ждали матери, жены, дети. Они знали, что могут больше никогда не встретиться с ними, не обнять, не прижать к груди. Да, перед Богом и смертью все равны. Но их вела вера, что будущий бой приблизит их встречу с родными, потому что они шли не умирать – они шли побеждать.

Почти неделю без глотка свежего воздуха. Тусклый свет фонарей, давящая теснота и, не приведи господи, приступ клаустрофобии: тогда крики, паника, психоз. Но они выдержали всё. Гнетущую темноту и замкнутость пространства, когда впереди неизвестность, плечи и голова трутся о стенки трубы, нечем дышать и приступы удушья. Воздуха. Только бы глоточек воздуха, всего один-единственный…

Достаточно сказать, что кислород доставляли из других областей по легендированной схеме, чтобы понять сложность операции. Сначала откачали газ, закачали атмосферный воздух. Готовили накопители для личного состава. Задача – не только по трубе выйти в тыл. Главное – сберечь людей, не положить их в этом подземелье, не оставить навсегда…

И «Ветераны», которых за глаза зовут «землекопы», построили подземный город.

Это не привычная фронтовая операция взводного или ротного уровня. И даже не батальонной тактической группы, как можно посчитать, исходя из количества вышедших из-под земли штурмовиков в ближний тыл врага. Её можно бы отнести к дивизионному и даже корпусному уровню, потому что в результате обрушился украинский фронт. Но анализ предшествующих ей и последующих событий, задействованных сил и средств, её масштабность, степень напряженности противостояния, политическое значение не позволяют сказать однозначно. В будущем, когда станут известны все слагаемые и они будут проанализированы как в отдельности, так и в совокупности, вот тогда и будет дана относительно объективная оценка.

Но все офицеры бригадного звена других группировок, знающие командиров подразделений, задействованных в реализации этого оперативно-стратегического замысла, в один голос утверждают: эта дерзкая мысль могла родиться только у Александра Тютерева, позывной «Морпех», командира 60-й Отдельной диверсионной штурмовой бригады «Ветераны»[64].

Сверхсекретная операция под названием «Поток», в обиходе – «Труба», стала широко известна в стране и за рубежом, хотя смело можно считать её третьей по счёту: первая – в Авдеевке, вторая – под Дзержинском (Торецком). Была ещё одна, не совсем удачная и которую принято считать нулевой, но она стала той самой ошибкой, на которой учатся. Не стоит оценивать и сравнивать эти операции по масштабности и сложности – у каждой были свои особенности и свои сложности по запредельному физическому и психологическому напряжению, по практическим результатам, по задачам, вооружению, кругу посвященных.

Конечно, «нулевой» «Поток» не носил этого имени и, наверное, вообще точка выхода была безымянной. Просто планировалось наступление из-под земли, из тесной трубы коллектора, этого рукотворного ада, где сплошная темень, отсутствие притока свежего воздуха, смрад, холод, вода и грязь. Идея пройти в промзону и завязать там бои родилась у Морпеха. Он вообще был плодовит на самые сумасбродные идеи, но по результатам это безумие оборачивалось минимальными потерями и максимальным успехом.

Труба, на которую и наткнулись-то случайно, отрывая траншею, шла через очистные сооружения с их замысловатым лабиринтом подземных коммуникаций, коллекторов, помещений и вообще сооружений непонятного назначения.

Не все командиры привлечённых подразделений согласились с планом Морпеха. Кто-то скептически оценивал силы и средства, кто-то не был уверен в положительном результате, кто-то не очень верил в физические и психические возможности своих бойцов. Конечно, пройти пару километров по трубе диаметром от восьмидесяти сантиметров до метра двадцати, заполненной ледяной водой и грязью, задыхаясь от нехватки воздуха – выше сил человеческих. Но бригады «Ветераны», «Волки»[65], «Невский» давно сражались за пределами возможного.

Проход готовили «Ветераны»: расчищали дно и стенки трубы от липкой и вязкой, с тошнотворным запахом грязи, откачивали воду, а разведчики, облачившись в ОЗК[66], добытого с армейских складов, о которых даже прапорщики позабыли – настолько они были древними, проползали по трубе, намечая вентиляционные шурфы.

Месяца три шли, ставили компрессоры, откачивали воду, убирали грязь, пробивали шурфы. В других бригадах подшучивали, не веря в задуманную Морпехом операцию, а «Ветераны» молча копали, гребли, чистили, откачивали.

На совещании спорили, ругались, переходя на повышенные тона, но не на оскорбления, но потом всё-таки определи несколько лазов, силы и средства, направление движения, задачи. Хотя задача и так была ясна, как божий день: занять «промку»[67], без чего взятие Авдеевки неизбежно влекло громаднейшие потери. Решили, что пойдут исключительно добровольцы общей численностью в четыреста пятьдесят человек: две сотни «ветеранов», остальные поровну «Волки» и «Невские»[68], с полсотни бойцов газпромовской «Пламени».[69]

Было много споров «за» и «против», и это понятно: подобная операция не знала аналогов. И даже не физические нагрузки страшили – они всегда работали на пределе сил человеческих и даже больше. Опасались другого: а выдержат ли давление на психику? Прежде всего боязнь клаустрофобии, и преодолеть её может не каждый. Сопутствовавшие темень, смрад, ледяная вода, грязь отнюдь не способствовали психическому комфорту. Плюс еще психология доверия: ведь в трубу заползали штурмовики разных подразделений, еще не спаянные в единый кулак, понимающие друг друга с полуслова, с одного взгляда, с одного жеста и даже на молекулярном уровне.

Вход оказался тяжелым: надо было незаметно добраться до начала трубы, а это «перепрыгнуть» через дорогу и метров триста пробираться по окопу, втиснуться в узкий лаз и бесшумно двигаться два километра, скорчившись в три погибели и задыхаясь от смрада. Связь отсутствовала: во-первых, рации под землей оказались бесполезными, во-вторых, даже если бы волна «пробила», то её могли перехватить укры и труба бы стала братской могилой. Поэтому протянули телефонный провод, но эффект от этого был не ахти какой: телефонисты работали только на концах провода.

Начальник разведки «Волков» Филин[70] лично проверил возможность прохода по трубе, изучил местность, сравнил с картой и дал отмашку: можно начинать.

Первый блин, как известно, комом. Конечно, допускали какие-то огрехи, но чтобы срыв операции – никто даже не предполагал. Сначала шло всё по плану: штурмовики пересекли незамеченными дорогу, проникли в коллектор и дальше начался отсчет времени до их выхода…

Филин смотрел на часы: до чего медленно движутся стрелки! Выкуривалась сигарета за сигаретой, молчал телефон, томительно долго тянулись минуты. Понимал, что два километра пролезть-проползти по коллектору неимоверно тяжело – сам проверял, и всё равно мысленно твердил: «быстрее, быстрее, быстрее…»

Он вышел из штаба, опять курил и смотрел на ночное небо – хорошая ночь, ни звёздочки, как раз для разведчиков…

Телефон истошным криком разорвал напряженную тишину: штурмы вылазят из трубы и прячутся под мостом. Филин бросился к коллектору. Как он сам потом отшучивался, «для установления конституционного порядка».

Паники не было, но нервозность ощущалась. Он нашел своего комбата, и тот сообщил, что укры пустили по трубе газ. Филин психолог и знал, что лучшим средством в критической ситуации является только виртуозный и сочный мат.

– Е…ть – тарахтеть! Какой газ?! Ты, б…ть, сам нюхал?!! – И полез в трубу.

Как гончая, идущая по следу, воткнув нос в след зверя, так и Филин пробирался в трубе, чуть ли не воткнувшись носом в жижу на дне коллектора. Никаких признаков газа: ребятам уже невмоготу было дышать этой гадостью, а если кто-то произнёс слово «газы», то разум дал сбой.

Он вылез наружу, грязный и мокрый, матерясь и чертыхаясь. В эту минуту он был единственный старший офицер, и его так и воспринимали: раз кроет в душу, Бога, мать – значит, большой начальник. А раз вылез из трубы, как чёрт из преисподней, значит, свой, родной, не столоначальник и не барин вовсе.

Штурмы из «Невского» заулыбались: раз орёт, то, значит, имеет на то право, значит, большой начальник. Действительно: какого чёрта ломанули из трубы? Кто крикнул «газ!»?

Подъехал «Патриот» – командир бригады «Невский» Алексей Верещагин. То, что командиры здесь, с ними, окончательно сняло волнение.

Филин и Патриот стали группами заводить в коллектор штурмовиков. Первыми пошли сербы – почти три десятка из бригады «Волки». Филин несколько раз сам залазил в трубу, провожая штурмов до места сбора, возвращался, брал следующую группу и вновь повторял пройденный путь. После шестой «ходки» Филин в изнеможении привалился к стенке окопа, переводя дыхание. Виски ломило, и боль начинала ввинчиваться, переходя в затылок.

Патриот положил руку на плечо:

– Хватит, Филин, они теперь сами.

Трое из «Невского» и кто-то из «Волков» отказались снова лезть в коллектор: сказали, что лучше по земле пойдут, но опять в трубу – выше сил. Ни у кого не повернулся язык осудить их: это не было трусостью – ну, не каждый чисто психологически сможет опять повторить этот путь.

Подошли штурмовики из «Ирбиса»[71]. У них только что погиб заместитель командира отряда. Одна-единственная шальная мина легла ему под ноги, когда он перебегал дорогу. Филин знал его: хороший был мужик, набожный и очень надёжный.

Говорить ни о чём не хотелось: сегодня зам погиб, а завтра кто-то из них может не разминуться со смертью. Слова материальны, так можно и беду накликать… Молча выкурили по сигарете и штурма так же молча полезли в трубу.

Самые умные сидят, по определению, в штабе и напрямую общаются с Богом. Всё знают, всё понимают и даже предчувствуют. Вот и теперь, когда штурма уже добрались в заданную точку выхода, как в штабе решили прекратить операцию. В трубе почти три сотни человек. Три сотни штурмовиков с концентрированной волей на схватку. Позади уже пройденные почти два километра ада и всего мгновения отделяют от свободы: выход на поверхность земли – это свобода. Это освобождение от тесноты, темени, кислородного голодания, неизвестности.

И вдруг – команда: все назад. Так решило командование. Развернуться в трубе – немыслимо. И всё же смогли.

Вытаскивала разведрота «Волков». Люди выходили, как чумные. Свежий морозный воздух ночи пьянил.

Пошёл снег – мягкий и редкий.

Филин стоял с непокрытой головой, курил и думал… Впрочем, уже не важно, о чём он думал в ту минуту.

К утру снег скрыл все следы у коллектора, как и сам замаскированный вход.

Было ещё две операции с условным названием «Труба» – в Авдеевке с выходом к «Царской охоте», и в Дзержинске, но о них уже достаточно рассказано, поэтому речь пройдет о третьей операции под Суджей. С названием окончательно не определились: то ли «Труба-3», то ли «Поток», но это не важно.

Привлечённые консультантами газовики – высочайшего класса спецы – отрицали возможность прохода в трубе. Даже не дюжину метров, а один-единственный шаг должен был закончиться гибелью. Стенки трубы в маслянистом конденсате, черным, словно мазут. Конденсат – не пары воды, а метан в виде воздушно-капельной смеси (или взвеси?), уровень углекислого газа выше безопасной для жизни нормы в десятки раз, а кислорода минимально, будто и не было закачки – едва разбавил все остальные газы, уничтожающие даже признаки жизни. Кромешная темень, холод пробирает до дрожи, радикулитная сырость выкручивает мышцы, кости и суставы.

Идти почти сутки, а потом ещё четверо ждать, замерев на корточках и выключив сознание. Так и спали. Мокрые от маслянистого конденсата бушлаты, куртки, форменные рубашки, брюки, берцы и даже нательное бельё. Не согреться. Не надышаться. Над головой толща земли в шесть метров, которая способна в лепёшку раздавить человека в случае обрушения, если бы не труба.

Возле вентиляционных выходов штурмовики останавливались и широко распахнутыми ртами, как выброшенные на берег рыбы, хватали воздух и пили его жадными и частыми глотками и не могли напиться. А сзади терпеливо ждали идущие следом, немыслимой силой воли удерживая дистанцию в два метра. Два метра вперёд – и ты возвращаешь к жизни скукоживающиеся без кислорода бронхи и лёгкие, отравленную углекислым газом кровь и отмирающие клетки мозга.

Самое томительное – ждать. Темнота, холод, сырость. Коченеющие мышцы, сводимые судорогой и болью. Крадучись подбиралась клаустрофобия. Бросок в неизвестность, в один конец без шансов на возвращение, но они верили, что пройдут. Что выйдут из-под земли, чтобы сражаться и побеждать.

Придёт время – и детали «Потока» будут изучать в военных училищах и академиях, и в первую очередь даже не с точки зрения тактики, и тем более стратегии, не с точки зрения технического обеспечения, а с точки зрения психологии солдата, потому то сделанное им – солдатом Российской армии – выше физических возможностей человека. Но сила духа российского солдата оказалась выше силы физической.

Никому из штурмов не пришла в голову мысль винить тех, кто допустил врага в коренную землю Русскую в августе прошлого года, откуда славные русские кмети шли в поход на половцев с дружиной князя Игоря. Где их потомки перемололи танковые дивизии Германии, развернув войну на сто восемьдесят градусов и зашагали на Берлин. Да нет, они думали об одном: как бы быстрее выполнить задачу.

По сути, в описании блогерами и военкорами всей этой операции с проходом под землей в газовой трубе, согнувшись в три погибели, с выходом в тыл фашистов и с яростным напором, смявшим вражеский рубеж обороны, как-то в тени осталась тема психологии штурмовика. По официальным сообщениям, в трубу вошли бойцы спецназа «Ахмат», 11-й гвардейской десантно-штурмовой бригады, 30-го мотострелкового полка, бригад «Восток» и «Ветераны». Возможно, потом назовут ещё кого-то, но пока лишь они. Только добровольцы. Их отбирали не по здоровью или физическим возможностям – по жребию. Кому повезло – именно повезло! – счастливо улыбались, кому нет – огорчались до слёз.

Зашли люди разные и из разных бригад, отрядов, полка, а вышли единым организмом с единым сознанием, единой волей, единой целью. Вышли слитым воедино монолитом.

Как объясняют психологи – это состояние массовой готовности обыкновенных мужиков на самопожертвование. Они прекрасно понимали, что окажутся не просто в тылу фашистов, а будут сражаться в «полной автономке». Что, по сути, изначально обречены на гибель, если планировавшие операцию допустили просчёт. Но они давно познали вкус войны и верили в себя, в свои силы, в то, что на их стороне – военная удача, хоть она и дама капризная.

Честь и хвала разработавшим этот даже не дерзкий, а просто безумный план. Пройти почти шестнадцать с половиной километров! Не в полный рост, а согнувшись – высота трубы до самой верхней точки – один метр сорок сантиметров. Вы попробуйте пройти по беговой дорожке стадиона или по тротуару сто метров, чуть ли не пополам переломившись в пояснице, да еще неся на себе автомат, боекомплект на пять суток интенсивного боя, гранаты, «броник» и прочее снаряжение весом в два пуда минимум. И когда в трубе минимум воздуха и дышать приходилось отравляющей легкие газовой смесью. А еще надо было нести воду, двухсуточный запас продуктов, медикаменты, кислородные баллоны. Клинит позвоночник ноющей болью – не разогнуться, забиваются икры ног – каждый шаг через силу и боль, тяжело дышать, а они шли. Многие вместо продуктов набивали карманы патронами и гранатами, оставляя лишь пару-тройку сухарей. А когда покидали силы, то снимали «броники», укладывая их на дно трубы.

Изнутри труба покрыта метановой конденсатной плёнкой – чёрной и маслянистой. Надо было резать «окна» сваркой, а это неминуемый пожар из-за кислорода. И он периодически случался, этот проклятый пожар, и горели одежда, руки, лица. Тушили, вытаскивали обгоревших и раненых, и снова шли вперед, снова резали стенки трубы – они были просто обречены на выполнение невыполнимого.

Накатывала тошнота, сжигали легкие остатки газа, накрывали галлюцинации, давили темнота и стенки, теряли сознание, но шли.

С Божьей помощью шли, с молитвой, как и любое благое дело на Руси делается. И по воле Божьей, а иначе мы не можем.

Газопровод пролёг из Большое Солдатское на Кубаткино – именно эта часть была выбрана для «Потока». Почти шестнадцать километров под землёй. Наверху – фашисты с танками, артой, бэтээрами, траншеями, блиндажами, «опорниками». Надо с математической точностью рассчитать точку выхода – не приведи господи угодить в блиндаж или траншею. А потом, выбравшись, надо бесшумно пройти к месту сбора и рассредоточиться, заняв круговую оборону, превратившись в глаза и уши, пока не выберутся остальные. И, уже собравшись, веером нанести концентрированные удары, вспарывая оборону врага – на Зазулевку, Ивашковское, Мартыновку, Казачью Локню и Суджу. Но сначала взять Кубаткин – хуторок в полудюжине километров от станции Суджа.

Всё сделали, как и планировали, с точностью до минут. Выходили несколько часов на северной окраине Кубаткина чумазые от конденсата – только зубы сверкают голливудской белизной.

– Черти из преисподней, – сказал кто-то.

– Нет, не черти, а эльфы, – возразил командир группы. – Те самые, что в подземельях живут. А теперь вот на свет божий вышли. Сказочные мы, волшебные, и силы у нас немеряные.

В шесть утра раскрылся «цветочек», как сказал командир разведчиков Аид из спецназа «Ахмат». Вместе с бойцами 30-го мотострелкового полка они захватили траншеи и опорники в лесополке, откуда двинулись на штурм сёл.

Ещё не закончился стрелковый бой, как перерезали дорогу на Зазулевку, взорвав два моста через речку Суджа и тем самым лишив укров подхода резервов. Другие отряды двинулись к железной дороге, что в двух километрах восточнее Кубаткино, перешли её и ворвались в Мартыновку. Укры успели взорвать мост и бросились бежать, но это их не спасло. Перекрыли дорогу на Казачью Локню. Почти трое суток дрались в полном окружении, пока с фланга не прорвались морпехи 155-й бригады. Подоспели десантники из 106-й дивизии ВДВ 30-го полка, спецназа «Ахмат». Удары со стороны Махновки и Замостья нанесли десантники 11-й ДШБр, бригады «Ветераны» и «Восток».

Но вернёмся к штурмовым группам операции «Поток» и их командирам. Все, кто вошел в трубу, уже изначально герои. Вообще героизм – это та черта, через которую перешагнуть не каждый может. Это особое состояние, сплав отваги, мужества, дерзости, самопожертвования. Это способность отдать себя на заклание во имя великой ценности, данной Господом, – жизни. Это когда долг и честь превыше славы.

А теперь несколько слов о самом непубличном комбриге. По непубличности с ним сравним разве что бывший комбриг 11-й Павел Филяев, той самой, что шла в трубе.

Комбрига освободили от должности в канун операции. Почему? Не будем заниматься конспирологией. Скажу лишь одно: за несколько суток ЦИПСО разродилось серией клеветнических материалов о полковнике Филяеве и даже дало его фото. Да не какое-нибудь, а со встречи с Президентом. Конечно, совпадение: не Киев же решает кадровые вопросы в нашей армии.

О бригаде «Восток V» почти не говорят, даже рассказывая о «Потоке». Один из немногих, кто сказал о комбриге, это Владимир Соловьев. Действует негласный приказ: о «вагнерах» – ни слова, а он последние десять лет был у них. Был. Почему был? Он и есть та самая воинская слава и гордость России.

Так вот, непубличный комбриг – это командир добровольческой бригады «Восток». Точнее, был.

Командир добровольческого разведывательно-штурмового батальона «Восток» Борис Алексеевич Нижевёнок, позывной «Зомби», герой России, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» IV степени с мечами, пяти орденов Мужества, двух медалей «За Отвагу» и множества других наград.

Пересекались мельком еще в 2014 году при штурме луганского аэропорта. Поразительного мужества, отваги и хладнокровия человек. Немногословен, говорит всегда, не повышая голоса и не меняя тональности. Родился в соседней области, в небольшом провинциальном городке, но местные власти не желают признавать его своим. Обходят упорно молчанием, даже не объясняя причин.

А у нас что, иначе? Многие ли знают о старооскольце Андрее Богатове, позывной «Бродяга»? А ведь он Герой России, прошел Афган, Сирию, Украину, но, увы, «вагнеровец», что равносильно «чёрной метке». Да таких обладателей послужного списка в «вагнерах» более чем достаточно.

О командире спецназа «Ахмат» с позывным Аид писать, увы, пока нельзя. Наверное, ещё долго будет «нельзя»: такова его профессия. Скажу одно: «работал» под Кременной, куда мы частенько «заглядывали». Даже подогнали нам как-то сбитый ими беспилотник: отремонтируете – ваш! Был у нас, в Волчанске, а на второй день вторжения уже дрался со своей группой в Курской области. Дерзок до безобразия, как говорит мой друг Старшина[72], и мыслит нестандартно.

Уникальный во всех отношениях, штучный, таких единицы. Перед такими надо обнажать голову, признавая его старшинство и величие. Робин Гуд наших дней, уже расплатившейся карьерой, сытой и спокойной жизнью за право жить по совести и по законам справедливости.

Вообще об этом удивительном человеке можно слагать легенды, писать романы, снимать фильмы. Впрочем, зачем придумывать легенды, когда его жизнь сама изначально легенда? Человек несгибаемой воли, бесстрашия и отваги, редкий умница, носитель лучших традиций народа, верный принципам долга и чести, для которого понятия совести и справедливости – совсем не пустые слова. О таких говорят, что они высшей пробы, что они штучные.

С остальными командирами, разработавшими и осуществившими эту безумную, по меркам обычного человека, операцию оперативно-тактического и даже оперативно-стратегического уровня, познакомимся позже. Конечно, они отойдут в тень, и в ореоле славы победителей будут другие. С другими звёздами на погонах, с другими должностями.

Но о командире тридцатого мотострелкового полка и комбриге «Ветераны» не могу не сказать хотя бы несколько слов. Многие из этих комбригов и комбатов, бойцов, командиров и офицеров родились до развала Союза, становление их пришлось на девяностые, но всё равно крепка оказалась генная закваска. Скольких уже выбило, сколько еще сложат головы. С кем останемся, Россия? С завсегдатаями «голых вечеринок», со «штурмовиками» Верхнего Ларса, с затихарившимися обывателями?

Храни, Господь, сыновей и дочерей нашей России. Храни этот генофонд для продолжения её жизни. «Штурмовики Верхнего Ларса» Россию не спасут. Вот сдать могут. И продать могут со своим сознанием уличных гоп-стопников и щипачей. Но тогда это будет уже просто территория с другим именем.

Тридцатый мотострелковый полк 72-й мотострелковой дивизии 44-го армейского корпуса 2-й гвардейской общевойсковой армии сформирован в марте две тысячи двадцать четвертого года. В мае он получил боевое крещение под Волчанском, а в августе уже сражается в Курской области. Противники – 82-я десантно-штурмовая бригада, прошедшая обучение на полигонах Великобритании, и польский спецназ, который по-прежнему величают «польскими наемниками». Кстати, под Волчанском 30-й мотострелковый полк схлестнулся с 82-й десантно-штурмовой, а в Малой Локне они встретились вновь. В боях под Бердиным мотострелкам удалось взять в плен целую штурмовую группу украинских десантников.

Герой России командир первого батальона Александр Данилов – это тоже 30-й мотострелковый полк.

Мотострелки первыми вышли на поверхность пять суток спустя после проникновения в трубу. Пять суток в накопителе. Пять суток ожидания в кромешной тьме. Пять суток собачьего холода, стылости, сырости, грязи, газовой смеси вместо кислорода. Сначала поступила команда на атаку. «Ветераны» кирками пробили отделявшие от поверхности менее чем полметра грунта, расширили лаз, и «Спартак» первым выскочил на поверхность.

Он ожидал всё: пулемётные очереди, кромсающие тела, летящие гранаты или выстрелы снайпера, но ничто не нарушило предрассветную тишину. Следом вышла первая пятёрка штурмовиков, потом ещё и ещё. Они быстро заняли круговую оборону – так, на всякий случай, чтобы обеспечить беспрепятственный выход остальным.

У каждого отряда была своя задача: захватить мосты, перерезать коммуникации, взять села. Штурмовики 30-го полка должны были выбить врага из ближайших лесопосадок, забрать две деревни – Кубаткин и Зазулевку, и выйти к пригороду Суджи, и там завязать бой.

Они вышли из-под земли: чумазые, усталые, не успевшие надышаться чистым воздухом, пьянящим, хрустальным, очищающим, самые обыкновенные и самые необыкновенные штурмовики, и с остервенением бросились на врага. И они всё сделали молниеносно.

О самом комполка пока мало что можно сказать. Считают, что рано называть его фамилию и знакомить с биографией, называть ту землю, что питала его силы с рождения. Почему – не знаю. Но если вам встретится старший офицер с позывным «Баркас», то это будет тот самый командир тридцатого мотострелкового полка. Довольно молодой, подтянутый, худощавый офицер Российской армии, рождённый этой войной.

Бригада «Ветераны» – это 60-я отдельная диверсионная штурмовая бригада Добровольческого корпуса вооружённых сил России, сформированная в феврале двадцать второго года. Командир – Александр Тютерев с позывным Морпех. Именно он «идеолог» подземной войны. Как в старину делали подкопы под крепостные стены, закладывали пороховой заряд и взрывали, расчищая проход для штурма, так и он стал асом в использовании подземных коммуникаций для проникновения в тыл врага.

Ещё в ноябре прошлого года Морпех предложил проникнуть в тыл противника для нанесения удара по Судже, чтобы окружить и уничтожить группировку врага. Но в газовой трубе был метан, его прокачку останавливать нельзя – Европе поставляли. Не было бы счастья, да несчастье помогло: первого января двадцать пятого года Киев остановил подачу газа. Вот тогда и началась тщательная подготовка операции без права на ошибку.

Морпех комбриг особенный. Командиры его звания и должности на передовой практически не появляются. Комбриг – взводный, здесь надо мыслить масштабно, уметь видеть всю бригаду и уметь заглянуть в тылы врага. А Морпех нередко появлялся внезапно на самом передке, изучал позиции врага, принимал решения.

Порой сам водил своих бойцов в атаку, как в пятнадцатом на штурм Марьинки. Убежден был в глупости приказа, но перечить не стал – человек военный, он обязан был выполнять приказ. Выполнять, но вдумчиво, потому и сколотил штурмовую группу из самых доверенных и умелых офицеров и повел их на штурм. Они вышли на окраину поселка, но без поддержки остальных сил оказались в окружении. Но он предусмотрел этот итог операции и сумел вывести штурмовиков. В этом он весь – в отваге и расчете до мелочей.

Ну и несколько слов в заключение.

У многих вышедших из трубы химические ожоги и отравления. Особенно штурмы из тридцатого мотострелкового полка. В трубе провели шесть суток – двое на проход ушли и еще четверо на ожидание команды на выход. Больше всех отмерили им, вот и надышались ребята.

После операции приняли отравленных штурмов сначала полевые госпитали – не подумали, что длительное пребывание в газовой трубе для многих оказалось критическим, привело к серьезным последствиям: у них диагностировали закупорку почти девяноста процентов легких, а это даже страшнее пневмонии. Токсическое отравление не одним химическим элементом, а чуть ли не половиной таблицы Менделеева. Это было самое настоящее многокомпонентное отравление, опыта лечения которого не было.

Выцарапывание из лап смерти этих отравленных смесью токсичных веществ штурмовиков – это тоже подвиг, но уже врачей. Медицина еще не знала такого сложнейшего отравления, причем одновременно у нескольких сотен людей. Не было методики лечения, не хватало препаратов и оборудования, но они сутками не отходили от больных, спасая их. Даст Бог – спасут!

Нередко случаются какие-нибудь казусные случаи из разряда «и смех, и грех». Или просто добрые и забавные. Как, например, вот этот.

Аня разрешила написать, хотя я всё поначалу не решался: а вдруг завистники позлорадствуют? Но она, улыбаясь, отмахнулась:

– Ну и что? Значит, так Господу было угодно!

Вот так по жизни и идёт, во всём видя божье провидение.

Она – актриса, режиссер чудесных, наполненных добротой, гуманистических и философских фильмов, поэт, исполнитель авторских и вообще берущих за душу песен.

Она умна, красива, щедра на тепло души своей и сердца – большого и доброго.

Анна Арамонова

Она бескорыстна, беспокойна, лучезарна, и глаза счастье излучают. Рядом с нею уходят прочь грусть и сомнения.

Она наивна и воздушна или просто простодушна, веря, что люди тоже добры и отзывчивы.

Она не знает страха, потому и колесит по фронту даже там, куда и на танке или бэтээре страшно сунуться.

Она – солнышко лучистое, потому и назовём её просто Солнышком.

Хотел написать, что она одна такая, но рука дрогнула: да не одна она, а сотни и тысячи наших женщин, мужеству которых некоторым нашим мужикам не грех поучиться. Впрочем, это не наука, а состояние души. Это образ жизни. И живут так с открытой душой Люда Семёнова, Светлана Горбачёва, Елена Сафронова, Таня Витязь, Аня, Юля… И всё же Аня особенная…

Итак, наше Солнышко, сияющая улыбкой, впорхнула в коридор госпиталя и уже с порога сверкнула задорной улыбкой:

– Ну что, споём?

За спиной у неё туба от РПГ-26 – реквизит, подарок от штурмов, в руках гитара. У стены коридора двое в замызганных комбезах и с тряпками в руках, несколько ошарашенных свалившимся на них счастьем.

Она пела самозабвенно, и песня лилась, растекаясь по госпитальному коридору, заходя в палаты и поднимая раненых. И в приоткрытых дверях теснились раненые, сначала с удивлением, а потом с восхищением слушая её.

Из дальней палаты вышла женщина в белом халате – начмед, гроза нарушителей распорядка и дисциплины.

Когда пальцы нашего сияющего счастьем Солнышка извлекли последний аккорд и она склонилась в поклоне, начмед улыбнулась:

– Оригинально. К нам ещё никто так не приходил, чтобы сразу, с порога, да концерт. Милости просим в зал!

– А разве… – немножко растерянно произнесла Аня, но начмед уже потянула её за рукав, увлекая как раз в то помещение, из которого она вышла:

– Нет, нет, это гастарбайтеры, а мы для вас приготовили целый зал.

Анна с гитарой

А те двое с тряпками у стены были безмерно счастливы: для них пела самая красивая женщина на свете!

Мы расположились на террасе придорожной кафешки. Так себе заведеньице, что-то среднее между деревенской корчмой и испанской таверной с давно угасшими функциями питейного заведения и постоялого двора. Хотя нет, скорее между салуном Дикого Запада по количеству вооруженного люда и русским трактиром на Сибирском тракте. Главное отличие – отсутствие горячительного. Даже на пиво наложили табу, что уж говорить о том, что покрепче: фронт рядышком, так что сухой закон блюдут строго. Ну а полдюжины заштатных номеров в мансарде пустовали ввиду отсутствия спроса.

Для октября день выдался на редкость тёплым, как бывает поздним бабьим летом: на солнце – Африка, а в тенёчке – и свитерок впору. Или плед на плечи. Кофе горчило – дрянной порошок, одно название, но разве в этой глуши найдёшь кофе в зёрнах, да ещё настоящего бариста, который приготовит его в турочке да на песочке? Хорошо, хоть растворимый нашёлся…

– Я никого не предал. Мы никого не предали. Это нас предали. Это нас оставили умирать. А мы возьми и выживи. Так что, мы в этом виноваты? Мы виноваты в том, что выжили?

Пётр сверлит взглядом, словно пытается проникнуть в самую душу, голос на срыве, пальцы побелели, сжимая виски. Кипит у него сейчас всё внутри, бунтует, опоры ищет, а я молчу.

Пётр – это камень, а он и есть камень: характером твёрд, жизнь через такие жернова крутанула, что не каждому под силу. Так что давай, парень, выворачивай нутро, жалеть всё равно не буду. Мы тебя давно уже оценили: настоящий ты, штучный, таких немного, так ведь и золото в граммах на тонну меряется.

Его контузило там, на МАППе: снаряд рванул за стеной, обрушив её на Петра. Откопали, но по голове так шандарахнуло, что целый день тошнило и голова кругом. Два месяца прошло, а он тискает виски до сих пор: боль то и дело возвращалась в минуты волнения.

– Болит?

– Ага. Особенно на погоду.

– Это на всю оставшуюся. Меня порой так скручивает, что небо с овчинку, а уж дюжина лет миновала.

Позвал буфетчицу, она же официант в одном лице, какую-то скучно-пресную и равнодушно-вялую с ярко накрашенными губами и приклеенными ресницами:

– Пожалуйста, кофе средний абхазский и ещё чайничек зелёного с имбирём и мёдом.

Она по-коровьи тупо-равнодушно посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала или просто поленилась и отправилась за стойку. Средний абхазский – это для неё терра инкогнито, это из области фантастики, но для буфетчицы ничего неизведанного априори не существовало, и она насыпала две ложки кофе в чашку, бросила туда же пару кусочков сахара и плеснула кипятка – угадала! В другую чашку опустила пакетик чая с бергамотом: что имбирь, что бергамот – какая разница? Вместо мёда поставила сахарницу, но без ложки.

Пока буфетчица-официантка готовила зелье, я достал сигареты, выщелкнул одну, закурил. Пётр потянулся к пачке, но я банально-назидательно остановил:

– Тебе пока нельзя. Никотин вреден, его капля лошадь убивает, а тебе вообще микрона хватит. – И пояснил с улыбкой: – Никотин сосуды сужает, а отсюда головная боль непроходящая. Не надо, старик, ещё накуришься. Ты давай рассказывай, пока никого нет.

– Да что рассказывать? Когда нас после обмена привезли с границы, то сначала в госпиталь, а потом уже на правёж. Вызывают по одному в кабинет, за столом генерал столичный, смотрит люто и словно на кресте распинает своими вопросами с предрешенными ответами, вколачивая их в сознание калёными гвоздями:

– Вы не имели права сдаваться. Вы опозорили святое имя называться пограничниками. Вы обязаны были умереть, но не сдаваться. Застрелиться, взорвать себя, в рукопашную идти, но не сдаваться. Не было у вас такого права.

А мне до слёз обидно: за что он нас так? За то, что выжили? А почему мы должны были умереть? Кому польза от нашей смерти? Понимаешь, Саныч, погибшие ребята до сих пор по графе «пропавшие без вести» проходят. Мы видели, как их прошивали пули, как рвали осколки, как размазывали по стенам взрывы, а нам смотрят в глаза и гоняют заезженную пластинку: пропали без вести. Это мы-то, выжившие, оказывается, и не свидетели вовсе… Это нам верить нельзя…

– Да что ты комплексуешь? Этот хлыщ был с вами на переходе? Он выживал под взрывами? Его размазывало по стене? Глушило? Нет у него права судить вас. Вы держались до последнего патрона, вынесли плен, не сломались.

Конечно, излишне пафосно звучит, не ко времени и не к месту, но я намеренно так сказал. У него душа раной открытой кровоточит, а слова мои словно пластырь.

– Сутки спустя с нами уже другой генерал говорил. По-человечески и участливо. Мы почти все ранеными в плен попали, так он не спрашивал куда и когда ранили, а жалеючи так: «Болит?» Проверки, полиграф, следствие – нормальное, объективное, кропотливое, без оскорбления, госпиталь, теперь вот отпуск…

Два часа пролетели в одно касание. Уже прощаясь, Пётр, заглядывая в глаза, с надеждой выдохнул:

– Мы же не предатели, Саныч? Ну, скажи: не предатели мы?

– Дурачок, ну, конечно же, нет. Я бы тоже так поступил. И Старшина, и Бурый, и все наши. Вам Господь дал шанс выжить и отомстить. Не переживай. Всё будет хорошо.

Он не слабый – он сильный и не в утешении нуждался он, а в том, чтобы верили ему. Это не утешение – это укрепление веры в правоте сделанного. Ему же ведь ещё воевать, а плен ломает. Один раз выжил, может быть, случайно выжил, может быть, сцепив зубы, выжил, а во второй уже захочется опять выжить, но уже любой ценой. И вот этого «любой ценой» быть не должно. Это уже другое. Это уже из категории сущего и должного.

– Ты, мил-человек, делай, что должно, и будь, что будет. Не я сказал – Марк Аврелий говорил. Великий человек был, хоть и император. Научили его стоики, философы такие были, творить больше нравственных поступков. Даже в мелочах. Ты в храм иди. Найди батюшку, которому поверишь, исповедуйся ему – может, и легче станет. Может, и уйдут сомнения, а так будет тебя бросать от одного берега к другому, и мысли спеленают и зажмут в тиски так, что не вырваться. Тут крепость духа нужна, а она только в вере.

Всю вторую половину лета приграничье жило в тревоге: изо дня в день ждали нашествия, потому как Киев неспроста подтягивал к границе технику и арту, неспроста плотно заселили окрестные села, хутора, леса, посадки вдоль дорог бригады и батальоны ВСУ, теробороны и отряды ГУР. Неспроста диверсионно-разведывательные группы врага с завидной регулярностью щупали границу на прочность. Или на «дырявость».

Остро ощущали дыхание опасности пограничники первой, и единственной, линии обороны границы и тревожили суджанскую комендатуру звонками да донесениями. Та теребила областное управление, но там упорно твердили: «не паниковать, всё под контролем». А ВСУ с той стороны границы дерзили, откровенно насмехаясь и гоня к переходу танки, самоходки и бэтээры.

Впрочем, не только на Суджанском направлении накапливал враг силы прорыва, но и вообще от Белгорода до Брянска.

Граница не была оборудована ни КСП, ни «колючкой», необходимость в которых напрочь отпала с началом войны, ни сплошной линией противотанковых рвов и «пирамидок», а тем более минными полями и техническими средствами. Да и сил для её прикрытия у пограничников не было, поэтому поставили кое-где опорники да обложились «сигналками»[74]. К тому же изменилась концепция охраны границы, ликвидировали погранвойска, а саму элиту превратили в банальных контролёров. Могли бы и бабушек из ВОХРа поставить на погранпереходах.

И армия, и контора – при всех их рутинности и косности вещи крайне хрупкие и малейшее неловкое движение может разбить на мелкие осколки уже отлаженную систему. Так и случилось, когда ликвидировали погранвойска: отрапортовали о минимизации и экономической целесообразности, но не подумали, что границу просто превратили в решето. А ведь в пользу кого-то или чего-то было принято такое решение. Ну, да это было уже в прошлом, а пока границу держали только малочисленные и фактически безоружные пограничники.

Переброшенные из глубины округа «силы прикрытия» растянули жиденькой цепочкой вдоль границы, а потом и вовсе к августу почти полностью убрали «на зимние квартиры». Здесь, «на земле», понимали, что Киев со дня на день двинет свои войска, но не понимали, для чего врагу создают фактически беспрепятственный проход. Это все равно что домушнику открывать двери.

Вэсэушники уже второго августа вели беспокоящий огонь, веером разбрасывая мины, особенно досаждали коварными польскими: выхода почти не слышно, в полёте беззвучны, да и взрыв непримечателен, зато если уж ложились, то густо, щедро засыпая осколками. Роились беспилотники, FPV-дронами уничтожали ту немногочисленную технику, что еще оставалась у «зеленых фуражек».

Четвёртого августа, с утра, заметно активизировались беспилотники, иногда спускаясь до бреющего, словно стригли макушки лесопосадок, весь день безнаказанно бороздя окрестности погранперехода и проходя до самой Суджи и дальше.

На вечерней зорьке, когда тени вытягивались длиннющими языками, появились четверо из пограничного спецназа. Зашли они со стороны Олешни, молчаливые, с острым взглядом, всем видом показывая, что не расположены к общению. Даже не пришли, а просочились бестелесными тенями и неслышно материализовались около щитового блока, отстоящего отдельно. Были они в непривычном камуфляже белорусского спецназа, в прочных и лёгких кроссовках с высокой шнуровкой и голенищем, облегающим голень. Вот уже третий месяц они бесшумно приведениями заскальзывали на ту сторону, так же бесшумно возвращались обратно, приходили в заранее условленное место, где в урочный час появлялась неприметная машина и забирала их.

– Вот черти из табакерки. На ночь встретить вас – весь день заикаться будешь, – проворчал с нотками гордости и затаённой зависти Пётр.

Уже полгода он оббивал пороги высоких кабинетов с просьбой перевести его в пограничный спецназ, но всё напрасно: начальство решило, что он нужнее на переходе. Даже не объясняя, чем и почему нужнее. Единственное, что добился, так это дополнительной головной боли встречать и провожать пограничную разведку.

Пришедшие были примерно одного возраста – едва за тридцать, одного роста – среднего или немногим выше, поджарые, внешне неброские и даже чем-то похожие друг на друга – и Рысь, и Жора, и старший группы Кобра И лишь Балу выделялся ростом и таящейся недюжинной силой в развороте плеч, в широченной спине, в квадратной голове с низко посаженными глазами и пудовых кулачищах.

– Поднимешь в двадцать три ноль-ноль, – негромко бросил Кобра, тиская руку Петра. – В левом вагончике никого? Тогда в нём и расположимся.

– Замётано. Когда к себе заберёшь? – без особой надежды спросил Пётр.

– Наверное, дальше вообще без нас будете. Чует моё сердце – со дня на день начнётся. Там тоже понимают. – Кобра поднял взгляд в вечернее небо. – Так что тебя сейчас не отпустят. Ну, да ладно: вернусь – поговорим. Проход подготовил?

– Да, вот здесь. – Он открыл планшет и пальцем ткнул в карту. – Место голое, одна радость, что там не ждут. У нас там сигналки стоят, а что у них – не знаю. Скорее всего, так вообще ничего нет. Они знают, что у нас приказ к ним не соваться, вот и барствуют. Я буду ждать вас в Олешне на выходе.

Когда Пётр минута в минуту тихонько постучал в дверь вагончика, то там уже никого не было: Кобра ещё час назад увёл свою группу. Ночь выдалась не воровская, а светлая, подсвеченная ломтиком луны и россыпью звезд. Не их это была ночь – дождичек бы сейчас да ветер, чтобы все звуки глушил, но что поделаешь: приказ есть приказ. Начальству нужна была галочка в отчёте: график был составлен на месяц вперёд и подлежал неукоснительному выполнению. Конечно, информацию бы свежую, с пылу с жару, а ещё лучше «языка», но в приказе на разведпоиск задача взять «языка» не стояла, да и не могла быть. В управлении только и твердили: не провоцировать, в направлении границы не стрелять, по беспилотникам огня не открывать.

Прикомандированный офицер ГРУ догнал Кобру уже во дворе и попросил:

– Слушай, капитан, возьми «языка». Христом Богом прошу. Чует сердце: вот-вот полезут, а эти… – Он кивнул вверх. – И слушать не хотят. Им всё Масленица.

Границу группа Кобры перешла тихо и незаметно. Между Новеньким и Басовкой вброд перебрались через речушку, вдоль посадки прошли в сторону Юнаковки, но к селу подходить не стали: собаки наверняка затянут такую волынку, что и мёртвого поднимут, не то что часовых. Хотя укры с проблемой ночной охраны не заморачивались.

Дворняги в сёлах умные и опасливые, зря шум не поднимают, потому как на неурочное «гав!» может и пуля прилететь, так что вдоль околицы села прошмыгнули тихо.

Бронетехнику укры не прятали в гаражи, сараи да под навесы: загнали в посадки вдоль дороги на полпути между Юнаковкой и переходом; экипажи спали тут же, не озаботившись охранением.

– Б…ть, даже кайфа никакого: бери, как слепых кутят, и топи, – ворчал капитан, плотоядно высматривая подходящего «языка» среди спящих.

Храпевшего на моторном отсеке сержанта они взяли по классике: сначала легонько толкнули, чтобы не вскрикнул, и тут же оглушили ударом в темя. Обмотав рот скотчем, Балу кулем взвалил его на плечо и понёс в лесочек по ту сторону дороги, словно вязанку хвороста.

Сержанта привели в чувство, в полголоса объяснив мрачные перспективы дёргаться, брыкаться, издавать звуки и вообще выказывать нежелание телепортироваться из незалэжной к клятым москалям. Он огорчился, но разум возобладал и вэсэушник бодро сообщил всё, что знал. Начал с привычного, что его мобилизовали, что он повар, но после затрещины Балу наступило прояснение, что «пурга» про повара не прокатит, потому как повара на решётках танковых двигателей не спят. И мозоля на правом указательном пальце от курка автомата у них тоже нет. И что эти мужики могут разговорить любого, а потом тихо и без шума прервать жизненный путь.

Сержант оказался красноречив на редкость, рассказав, что он из 22-й механизированной бригады, что на утро намечено наступление, что на взятие МАПП отведен час, а к вечеру должны полностью зачистить Суджу.

Они вернулись ещё до рассвета. В Олешне их ждал Пётр и изрядно потрёпанный уазик.

– Завтра начнут. – Кобра взахлёб пил газировку из поданной полторашки и скупо цедил слова между глотками. – Пленный подтвердил. МАПП будут сносить артой, а потом уже пойдут на зачистку. Атаку начнут по флангам через Куриловку и Алешню, ну и, вестимо, с хохляцкого перехода.

«Языка» засунули в машину, уложив на пол между передними и задними сиденьями, сзади разместились Балу, Жора и Рысь, положив ноги на скорчившегося пленного.

– Держитесь. – Кобра заглянул в глаза Петру. – Думаю, что смогу убедить хотя бы на дорогах выставить противотанковые заслоны и прикрыть вас. Советую: будет совсем туго – уходите, нам геройствовать не с руки, нас ещё Киев да Одесса ждут.

Машина, по-кошачьи урча, плавно тронулась и скрылась за поворотом. На востоке бледно-малиновым прорезалась полоска горизонта и стала расползаться, подкрашивая облака. Кобра не очень-то верил в то, что палец о палец ударят для усиления границы.

Во-первых, войска накануне отвели не за тем, чтобы вновь возвращать их на прежние позиции. И решили это наверняка на самом высоком уровне. Да на создание артиллерийских заслонов требовалось время, а его уже не осталось.

Во-вторых, прохождение информации будет долгим: сначала дежурный офицер доложит в оперотдел, там потребуют подтверждения от воздушной разведки, но у тех беспилотники на вес золота, и никто поднимать их в воздух не решится, потому что в случае потери даже одного из них так нахлобучат, что мало не покажется. И начнётся вялое движение добытых разведкой сведений наверх, где на каждом «этаже» будет находиться сомневающийся и опасающийся лишний раз тревожить начальство.

В то время как вэсэушники уже начнут разносить в хлам наши опорники, позиции, места дислокации подразделений, сёла, посёлки и городки, сея панику, наверх пойдут доклады о провокациях и попытках прорыва диверсионно-разведывательных групп, которые уже частично уничтожены, а частично выдавлены с нашей территории.

Кобра прекрасно знал психологию этих людей, поэтому решил прежде рассказать всё московскому куратору из Главного управления разведки, а уж потом печалить знаниями своё конторское руководство.

Сутки спустя Кобра со своей крохотной группой пограничного спецназа оседлает дорогу между Горнальским монастырём[75] и Гуево и будет держать её, дав возможность уйти и насельникам монастыря, и сельчанам, и солдатам-срочникам из войск прикрытия границы, успевших расстрелять все патроны в первом же бою.

От горящего монастыря будут подниматься клубы чёрного дыма и тянуть гарью. Кобра, Жора, Балу и Рысь будут драться отчаянно и умело, даже с какой-то бравадой и куражом, потому что им было по барабану и количество врагов, и их вооружение. Они испытывали даже какой-то внутренний кураж из-за того, что наконец-то могут зубами вцепиться в горло врагу и рвать его, рвать, рвать. И никто из прежних ревнителей тишины и покоя не будет останавливать их.

За пару километров до южной окраины Гуево на опушке леса они примут свой последний бой. Из «мухи» Жора всадит в борт «брэдли» гранату, стреножив его, а Балу двумя «эргэдэшками»[76] прикончит высыпавшийся из бронемашины десант. Но уйти им не дадут: FPV-дроны один за другим ударили им под ноги. Бросившегося к ним Кобру срежут пулемётной очередью, и он, вытащив две «лимонки», разжал усики и вытянул чеку, после чего, не отпуская скобу, сложил руки на груди, засунув их под «разгрузку». Он лежал на спине, провожая взглядом плывущие облака, и улыбка растягивала его губы. Они сделали всё, что могли, и даже больше, на несколько часов остановив наступавших. Он видел бегущих к нему и слышал их крики: «Zywcem brać! Zywcem!»[77]. Один из подбежавших пнул его берцем вбок, второй склонился над ним, злорадно скалясь: «U-u-u! Psia krew!»[78], и вдруг увидел в его глазах свою смерть. Кобра отпустил скобы и злорадно улыбнулся.

Рысь ушёл, расстреляв все патроны и гранатами расчистив себе выход. Да его и не преследовали: поляки и укры заценили хватку разведчика и не сунулись следом, понимая гарантированную смерть. Через двое суток он выйдет к Большесолдатскому, а оттуда доберётся в Курск и доложит о гибели группы.

В управлении кадровики будут гадать, куда же их отнести: к пропавшим без вести, «двухсотым» или попавшим в плен? И оставят их в списках без вести пропавших: мало ли что наговорил Рысь? Свидетель в этом деле – вовсе не свидетель и веры ему нет. А вдруг попали в плен? Пусть не сами сдались, а взяли их ранеными, но всё же плен… И лишь офицер-грушник процедит сквозь зубы: «такие в плен не сдаются и даже мертвыми в него не попадают».

Ночью четвёртого, ближе к полуночи, украинская «баба яга»[79] сбросила мину на крохотный опорник погранцов: прикомандированный сапёр из «мобиков»[80] был убит, еще несколько солдат ранено. Пётр не был близко знаком с сапёром и даже не знал, как зовут его, но всё равно его смерть воспринял как гибель близкого человека. Всего один раз ползал с ним вдоль нейтралки, расставляя мины-сигналки, но поговорить не удалось.

Зло наказуемо: Пётр «завалил» беспилотник, выпустив в него половину магазина, хотя этого не должно было случиться. Во-первых, из автомата сбить беспилотник – удача редкая, больше дело случая, а во-вторых, сбить его ночью – это вообще из области фантастики.

– Не иначе сам Господь тебе помогал, – глубокомысленно изрек армейский капитан.

И погибшего сапёра, и «трёхсотых» удалось эвакуировать на Суджу еще до рассвета, засунув ему в карман куртки рапорт об обстоятельствах случившегося. А беспилотники продолжали обрабатывать сбросами «опорники» и даже сбросили мину около райбольницы, куда привезли раненых.

Весь следующий день все небо с утра и до вечера плотно принадлежало беспилотникам ВСУ: работали разведчики, выискивая цели, затем прилетали FPV и дроны со сбросами, контролируя малейшее движение на земле и разбивая машины.

Технические средства разведки ВСУ не зафиксировали резкого всплеска активности средств связи в российском приграничье. Значит, русские ни о чём не подозревают, резервы не перебрасывают и вообще всё спокойно. А русские здесь, в суджанском приграничье, всё видели и всё понимали, завалили управление своими докладами, сообщениями и рапортами о готовящемся наступлении, а им твердили в ответ: не паниковать, на провокации не поддаваться, никакого наступления не будет.

Утро было обычным и даже день обещал быть солнечным и теплее предыдущего. И, как обычно, на весь день зарядил «артиллерийский дождь»: били по площадям ствольная артиллерия, миномёты, танки выезжали на прямую наводку и безбоязненно отстреливали боекомплект.

Егоров щупал сопредельную сторону ПНБ-3[81], давно изученную до травинки. У подполковника уже вошло в привычку утро начинать с осмотра дороги, ведущей в Юнаковку, и прилегающих посадок и полей, ровных, как столешница.

– Разведка вернулась. Сказали, что фашисты завтра полезут. – Пётр коротко доложил Егорову всё, о чём поведал Кобра.

Подполковник выругался:

– Да сам вижу, что укры вот-вот двинут. Хорошо, если завтра, а то вообще могут с часу на час, а то и с минуты на минуту. Передай на опорники: готовность номер один. В случае угрозы окружения отходить на центральный терминал.

Он был уверен, что из управления подмоги не будет – обескровленное ещё в самом начале СВО, оно едва контролировало границу, и мангруппы[82], без того давно растащенные по МАППам[83] да комендатурам, тоже не придут на помощь. Да и вообще они только числились на бумаге, потому что ни людей, ни вооружения, ни техники для них не было. Сколько смогут продержаться? Час, три, пять? Три десятка погранцов и столько же приданных срочников едва ли могли выстоять пару часов интенсивного боя со своими «мухами»[84] и парой пулемётов. Ну, а если попрут «бронёй»[85], то и вовсе смахнут их, как крошки со стола.

– Недобитки фашистские. – Егоров вэсэушников и вообще киевскую власть иначе как фашистами не величал. – Была бы моя воля, так давно бы закончил всё во Львове.

Он достал сигареты, закурил, ещё раз осмотрел давно изученные до самой хилой травиночки окрестности. Вздохнул. Затянулся. Для обороны место гиблое: нерасчерченные противотанковыми рвами, окопами да блиндажами поля. Отсутствие минных заграждений. Даже если бы по всем правилам фортификации оборону сделали, так кого в траншеи да дзоты сажать? Ничему нас не учит история, снова сорок первый год и «линия Сталина» без минного заграждения, пулемётов, пушек и вообще без армии. А пограничники опять отданы на заклание. Да и совсем они другие, нынешние погранцы, ни по назначению, ни по вооружению. Давно уже они просто контролёры на проходной. Только и оставили им зелёные фуражки в память о том, что когда-то они были элитой.

Егоров начинал службу в мангруппе в Афгане, знал цену пограничным войскам и их возможностям и внутренней стойкости и не мог согласиться с тем, что из элиты сделали подобие вахтёров.

– Не-а, не вахтёров, а вохров, – ворчал прапорщик Никодимов, который умудрился к концу службы остаться и без жилья, и без жены. – Раздали бы бабам берданки и вместо нас на переходы. Пограничники – это суперармия, а из нас сделали охранников на заводской проходной.

Пётр позвонил жене. Будет ли ещё возможность услышать родной голос? Сказал, чтобы не переживала, если несколько дней не будет связи – значит, так и должно быть. Ничего не поделаешь: служба, тут не только то, что самому хочется, а что начальство решит. Или что возможно.

В терминале несуетливо пограничники набивали карманы разгрузок магазинами, укладывали гранаты в сумки, мотали жгуты на приклады, доливали фляги водой. Кто-то достал сухпай и внешне равнодушно жевал галеты, гася внутреннее беспокойство. И при всей обыденности – утро обычное, погода привычная, разносился в выцветшем небе птичий щебет и разве что цикады орали громче в непаханом третий год поле – всё равно давила какая-то напряженность, тревогой тиская сердце.

Время тянулось томительно медленно, и у каждого пульсировала мысль, что, может быть, всё обойдётся и никакого наступления не будет, а если и случится, то не здесь, не сейчас и не сегодня.

С утра арта противника разносила округу в районе Олешни – к этому уже привыкли. В полдень внутренне ожидаемые взрывы вздыбили асфальт на переходе всё-таки неожиданно, полосуя полусонную тишину дня на фрагменты. Снаряды и мины ложились плотно по всей территории перехода, рассекая его на квадраты, и затряслись, затанцевали в пляске смерти здания, земля, воздух. И хотя арта работала всего-то четверть часа, но казалось, что этот грохот никогда не закончится.

Находившиеся в терминале бросились под стены и распластались на ходившем ходуном полу. Сверху сыпались обломки кровли, грохот близких разрывов рвал барабанные перепонки и забивал нос и рот искрошенными и перемолотыми в пыль кирпичами, газоблоками, штукатуркой.

Тишина обрушилась так же внезапно, как и взорвалась. На мгновение всё замерло до слышимости заголосивших сверчков, как её тут же разобрали на молекулы пулемётными и автоматными очередями опорники.

Сметая и давя шлагбаумы, со стороны Юнаковки неторопливо двинулись два танка, стреляя на ходу из пушек. Следом, чуть в отдалении, поспевали два «брэдли»[86] с десантом.

– Ну, вот и война началась, – застёгивая ремешок шлема, негромко и даже буднично произнёс подполковник и распорядился: – Мы тут сами повоюем, а ты, прапорщик, со своими вали на правый фланг. Сдаётся мне, мы в самом начале большого шухера.

В тот день «шухера» не случилось: поползала «броня», постреляла и убралась восвояси.

– Заявочку сделали, суки. Ой, как страшно! – Егоров засмеялся зло и отрывисто. – Ничего, ответочка будет соответствующая.

Шестого августа, в три часа ночи, снаряды и мины вздыбили землю по всей линии границы, и грохот разрывов разорвал тишину, раскатившись по округе. Огненное зарево жадно пожирало небо над Суджей. Раскаты канонады доносились со стороны Олешни и Свердликово, охватывая подковой погранпереход.

Ждали наступление на МАПП, но укры обошли его слева и справа, концентрируя удар на Суджу. Лишь ближе к обеду двадцать вторая механизированная бригада ВСУ начала штурм МАППа. Они двинули танки и бэтээры со стороны Олешни вдоль бетонки. Одновременно загудел воздух рассерженными шмелями – это украинская беспилотная авиация понесла свои смертоносные сбросы на пограничный переход.

Танки шли не то чтобы ходко, но и не ползли, опасаясь подрыва. «Брэдли» тоже придержали бег, стараясь держать дистанцию и не лезть вперёд. Когда до позиций пограничников осталось около семисот метров, пулемётные расчёты окрыли плотный огонь, заставив спешиться десант и залечь.

Егоров повернулся к Петру:

– Давай-ка «мухами» поработай.

Тот вместе с сержантом, взяв по паре гранатомётов, короткими перебежками пробрался к будке. Сержант первой же гранатой сбил с танка динамическую защиту, а вторую загнал в решётку моторного отсека. Танк задымил и попятился. Пётр выстрелил по «брэдли», стреножив его: граната вошла в борт и рванула, выбросив в открытый люк столб дыма и пламени. Вторая граната сделала «свечку» перед бронетранспортёром и ушла в сторону.

Со стороны терминала вновь заработал пулемёт, не причиняя вэсэушникам особого вреда. Поднятый старлеем Коньшиным беспилотник отработал сбросами по украинской пехоте, заставив её перейти к обороне, а потом и вовсе отступить. Остальные бронетранспортёры остановились, поливая очередями терминал и вагончики, а затем попятились. Десант, отстреливаясь, короткими перебежками возвратился на исходную.

Атака захлебнулась, едва начавшись.

На самом переходе в терминале царило возбуждение. Все говорили громко, закуривая и перебивая друг друга, кто-то нервно смеялся, кто-то матерился, выплёскивая остатки страха:

– А я…! А он…! А тут эти черти выскочили с «граниками»…! И как въе…т!

– А я его как въе…л! Не меньше трёх положил! Видел, как кувыркались с «брони»?!

Они и сами поверили, что кого-то «задвухсотили», кого-то «затрёхсотили» и сожгли пару-тройку танков и «брэдли». А Пётр смотрел на них, слушал и думал, что они совсем ещё мальчишки и что это ребяческое восприятие войны моментально пройдёт, как только они окунутся в неё с головой. Как только упадёт к ним под ноги тело товарища, располосованное осколками, как только разметает по терминалу чьи-то руки, ноги, головы.

Их уже захватил азарт боя: они вышли победителями в этой короткой схватке. Они смогли подавить в себе страх, и их захватил кураж, в глазах заплясали чёртики и какой-то нервный, едва сдавливаемый, смех рвался наружу. Недолгая эйфория крохотной победы проходила, остывали они, и нависшая тишина начинала угнетать осознанием неминуемой беды. Все ждали повторного штурма, но вместо него укры начали методично складывать терминал и все строения артой. Изредка где-то в поле ложилась «ответка» – четыре-пять снарядов, на которые противник не обращал внимания.

– Сусликов гоняют, агрономы, – сплюнул командир «срочников», высокий и поджарый майор.

На вид было ему далеко за сорок: явно из мобилизованных.

– Вслепую работают, – попробовал вступиться за артиллеристов Пётр. – Некому корректировать.

Майор ничего не ответил, достал сигареты, но закуривать не стал, сунул пачку обратно в карман и побрёл к дальнему выходу, где копошились у пулемёта «срочники».

Опять стали рваться снаряды и мины, задрожала земля, и терминалы словно пустились в пляс: рушились стены, отлетала кусками кровля, и крыша зияла огромными дырами. Канонада переместилась от Свердликово дальше в глубину, со стороны Суджи и Олешни доносилась автоматно-пулемётная стрельба – шёл стрелковый бой.

Вновь на погранпереход двинулись танки и бронетранспортеры, стреляя на ходу, но гранатомётчики зажгли ещё один танк и «брэдли». По пехоте ударил АГС[87], заставив её сначала залечь, а потом споро уходить на исходную.

Самолёты сбросили кассетные бомбы, кромсая всё живое. Опять заработала артиллерия, перемешивая бетон, кирпичи и металл. Роями висели беспилотники, монотонно жужжа и время от времени заходя на цель и сбрасывая гранаты и мины.

Подполковник связался по рации с управлением, доложил обстановку, сообщил, что на переходе половина – необученные срочники, что надо сменить позиции и нужен приказ на отход, что нет возможности эвакуировать раненых и вынести убитых и что скоро закончится боекомплект…

Пётр не слышал, что отвечали Егорову, но по выражению лица командира и по тому, как в ярости он бросил трубку, было понятно, что ничего хорошего он не услышал.

– Суки! – сквозь зубы процедил подполковник.

Было ясно, что они окружены и надеяться остается только на себя. Помощи не будет.

В сгустившихся сумерках на внешний периметр выдвинули скрытые наблюдательные посты, наказав в бой не вступать: только смотреть, слушать и докладывать.

На западе стрельба стихла; со стороны Олешни она заметно поредела, а после полуночи и вовсе стихла и только из Суджи доносились стрельба и взрывы.

Ночь заползла на МАПП, по-воровски крадучись, и даже цикады не завели свой привычный скрипичный оркестр.

Подполковник вызвал Петра.

– Надо забрать наших с «опорников», а связи нет. Ты давай-ка со своими мотнись, передай мужикам, чтобы отходили на базу. Темнота – друг молодёжи, авось не заметят их укры.

Тот кивнул, взял троих пограничников и растворился в ночи. Вернулся только к рассвету, приведя бойцов.

– Всё, на «опорниках» ни единой души, – доложил он Егорову. – Всё оружие и боеприпасы забрали.

– Ну и ладушки. Отдыхайте. Вы хоть пару часиков поспите, пока без вас обойдутся. Утром наверняка полезут.

Пётр пристроился в самом дальнем углу, подмостив под голову чью-то куртку, но сон долго не шёл. Мысли крутились вокруг жены и сынишки: как они там? А вдруг не суждено больше свидеться? Надо было отправить их к родным в Саратов – всё подальше от этой войны… Эх, не успел…

Он и не заметил, как его сморил сон – не отдыхающий, а тревожный, прерывистый, не расслабляющий. И не слышал старший прапорщик Петр Астахов, как взрывы снарядов и мин сотрясали опорник и как кружили вокруг беспилотники и сбрасывали боезаряды.

Он спал тяжелым солдатским сном, хотя точнее было бы сказать: «Он забылся тяжелым солдатским сном».

С утра жара не чувствовалась, хотя по всем признакам день обещал быть жарким – ни облачка, ни ветерка. В полдень солнце, по обыкновению, зноем выжигало кислород, но теперь в небо потянулись тёмные до черноты дымы и пламя вольницей разбежалось по окрестностям, накаляя и без того пылающий жаром воздух. Со всех сторон доносились автоматные и пулемётные очереди, щедро разбавив своей трескотнёй артиллерийскую канонаду.

Егоров, оторвавшись от ПНБ[88], повернулся к Петру:

– Судя по всему, одни мы остались. Хреново, брат, чует моё большое и доброе сердце, что драться нам придётся в колечке.

– Что-то не шибко они настойчивы. Почему ни вечером не полезли, ни ночью? – Пётр повернулся к подполковнику.

– А они по принципу работают: поймать моржа и душить не спеша. Мы же никуда не денемся, сутки – другие побарахтаемся и либо лапки в гору, либо смертью храбрых. Зачем им лезть на рожон, коли мы в капкане?

Начавшийся поутру беспокоящий артобстрел около полудня стих. Все на МАППе восприняли эту неожиданную тишину не с облегчением, а с настороженностью и даже опаской, что не предвещает она ничего хорошего. – Танки! Вижу идущую с тыла бронетехнику! – крикнул наблюдатель.

На дорогу со стороны Суджи выползли танки, «брэдли» и два «козака»[89], поливая пулемётным огнём терминалы. С запада, от Басовки, и с востока, от Олешни, также показались танки и бэтээры.

– Подковой охватывают. – Егоров повёл биноклем справа налево и взял рацию. – Действуй, Пётр, теперь твой выход. Сыграйте свою партию на бис.

МАПП молчал. Война нервов. Первыми не выдержали вэсэушники: танки остановились и стали из пушек расстреливать место, откуда накануне работали «мухи» пограничников. Стреляли наугад, по площади: «опорник» по-прежнему оставался для них невидимым.

Первый танк метров с трехсот стал прямой наводкой «разбирать» КПП. Бронетранспортёры осторожно двинулись на переход, поливая пулемётными очередями пограничную будку у шлагбаума и вагончики. МАПП молчал. Молчали опорники. Замолчали и танки, обходя переход по полю, поводя стволами онемевших пушек.

– Триста метров. Двести пятьдесят, двести, сто пятьдесят… – сквозь зубы считал подполковник, держа «баофенг» у резко очерченного рта.

Когда танки выползли на уровень «опорника», подставив борта, подполковник крикнул:

– Е…ашьте «мухами»!

Из укрытой щитами с дёрном траншеи по пояс высунулся пограничник, вскинул на плечо РПГ, нажал на спуск и отбросил пустую трубу. Он брал подаваемые ему снизу «мухи»,[90] клал на плечо, почти не целясь наводил на танки и стрелял. «Муха» снизу вверх, на плечо, спуск. «Муха» снизу вверх, на плечо, спуск. И так четыре раза.

Танк задымил и попятился. РПГ-26 – это не «сапог»[91], для танков болезненно, но не смертельно.

Второй танк всадил два снаряда рядом с позицией расчета гранатомётчиков. Одного погранца тяжело ранило и посекло осколками, второго отбросило на несколько метров и здорово контузило.

Старлей Манжиев «эфпивишкой» подбил «брэдли». Кто-то изловчился и из «граника»[92] стреножил «козака». Второй расчет гранатомётчиков обошел танк слева, и дважды его гранаты взорвались на динамической защите, сорвав её, а заодно повредив моторный отсек, из которого повалил густой чёрный дым.

«Бредли» ворвался на КПП и высадил десант, но пулемётчики заставили пехоту укрыться в ангаре. Пётр схватил два РПГ-26 и бросился к ангару, но не добежал: беспилотник сбросил мину, и осколки распороли его руку и ногу. Наскоро перевязавшись, Пётр пополз к ангару, волоча на ремне гранатомёты.

Два других «бредли» и два «козака» веером двинулись к КПП, остановились метров за двести, выбросили десант. Пограничники дроном подбили бронемашину, а АГС густо прошелся по пехоте, изрядно проредив её.

Пётр подобрался поближе к ангару, прицелился и чётко положил две гранаты в окошко. Два взрыва один за другим раздались внутри помещения, и крики вместе с огнем и дымом вырвались из распахнувшихся взрывной волной ворот.

– Ну, вот и повоевали, – удовлетворенно сказал Пётр и уже через секунду не мог вспомнить, то ли вслух произнёс, то ли мысленно.

Горели танк, горели бронетранспортёры, горела трава. Высыпавший из открывшихся люков десант рассыпался по полю, двинулся было на переход, отчаянно стреляя, но, встреченный пулемётным и автоматным огнём, остановился, попятился и, отстреливаясь, бросился обратно.

Вновь заработала артиллерия, взревели «грады», перепахивая МАПП и окрестности.

После полудня появилась наша «вертушка», но близко к переходу не подходила, сделала круг в стороне и ушла обратно на северо-восток. Связь с комендатурой и управлением то отсутствовала напрочь, то появлялась вновь, и Егоров просил помощь в эвакуации раненых, давал координаты противника, а ему обещали нанести удары «ланцетами», авиацией и артой и требовали стоять насмерть.

Пётр пытался дозвониться домой, сказать, что всё нормально, что у них по-прежнему тихо, но телефон упорно молчал: соединения не было. Над Суджей поднимался дым, слышались взрывы и автоматные очереди.

Через час вэсэушники попытались забрать своих раненых и двинулись к пограничному переходу на «козаках», но их отогнали пулемётным огнём. Едва бронемашины отошли на не досягаемое для пулемётов пограничников расстояние, как начался мощный обстрел пограничного перехода. Стреляли самоходки, стреляли танки, стреляли миномёты и орудия. Стреляли фугасными, зажигательными и химическими боеприпасами. Работали «эфпиви» и беспилотники, сбрасывая взрывчатку, мины, боеприпасы АГС.

Рушились стены и перекрытия, убивая и калеча защитников МАППа. Волна огненного вала выжигала и испепеляла все попадающееся на пути. Фугасы пробивали крыши, перекрытия, бетонные полы, рушили стены и взрывались глубоко в земле, вздыбливая её чуть ли не до небес. И долго еще в воздухе жила бетонно-кирпичная взвесь, забивая лёгкие, глаза и уши.

Едва только стихли взрывы, как Пётр, превозмогая боль, с бойцами и пограничниками стал перетаскивать раненых в дальнее помещение, раскладывая их вдоль стены, вкалывая обезболивающее, накладывая жгуты и перевязывая раны. С дюжину самых тяжелых перевязал сам, остальных – другие, а кто мог, тот сам себя бинтовал.

Погибших отнесли в дальнее помещение, бывшую кладовую: там не было окон, а бетонные стены были надежнее, нежели металлические конструкции остальных сооружений.

Ближе к вечеру вэсэушники вновь попробовали вытащить своих раненых и погибших, но подошедших к переходу бронемашин «козак» расстреляли из пулемётов и гранатомётов.

В ответ вновь обстрел и бомбёжка двумя «грачами»[93]. Разрушены опорные пункты, помещения, сооружения. Всё, что могло гореть, – горело, и тяжелый и густой дым заползал в каждую щель.

На рассвете выпала роса. Россыпь алмазных капелек на кончике метёлок овсяницы. Будто бриллиантами щедро засыпали сизое поле, и они искрились и играли гранями.

– Вот и слёзы на траве. Наверное, нас оплакивает муравушка. – Незнакомый прапорщик из мотострелков криво усмехнулся.

Пётр промолчал. Он мысленно задавал себе вопросы, на которые не находил ответы. Где наши части прикрытия? Почему не идёт помощь? А областное управление ведёт себя так, как будто ничего не случилось…

Поутру подняли с главного терминала беспилотник в сторону Юнаковки. Дыша в затылок оператору, майор и капитан из армейского прикрытия около получаса пялились в экран, пока не замелькали на нём полосы помех и он не погас, будто задрапировали чёрным.

– Отлетал, болезный, – вздохнул капитан. – Сбили, суки. А картинку выдал классную. Надо Егорову сказать. Если сегодня всю эту махину двинут на нас, то сметут за четверть часа.

– Да ладно тебе, за четверть часа, – набычился майор. – Еще побрыкаемся… с полчасика, а то и с часик.

Пётр открыл банку тушёнки: когда ещё придётся, а силы нужны, но есть не хотелось.

Раздался крик наблюдателя:

– Танки на трассе со стороны Суджи!

– Может, то наши? – полыхнули надеждой глаза солдата, совсем молоденького и с конопушками на курносом носу. – Товарищ старший прапорщик, может, это и впрямь наши, а?

Пётр прильнул к биноклю, повёл им справа налево, потом обратно, опустил, вздохнул:

– Да нет, немцы это.

С лёгкой руки Егорова пограничники всех вэсэушников иначе как немцами и фашистами не называли.

Танки и бээмпэ остановились в полукилометре от МАПП и стали расползаться в рваную цепь. Пётр ещё раз поднёс бинокль к глазам: на бортах отчётливо был виден вольфсангель, или «волчий крюк», – зигзаг с вертикальной поперечиной.

– Эсэсовцы. Вторая танковая дивизия СС «Дас Райх». Между прочим, на Курской дуге воевала. Растрепали её там в хлам, – Пётр похлопал солдата по плечу. – Ничего, и этих последышей в землю закопаем.

Растянувшиеся цепью танки и бронемашины застыли в полукилометре – знали, что ничем их не достать. Из откинутых люков на броню выбрались экипажи, из десантных люков бээмпэшек высыпала и двинулась к переходу.

Вновь ударила арта, а затем со стороны Юнаковки тоже поползли танки и бээмпэ, сопровождаемые пехотой. Как под копирку, повторялся вчерашний день, разве что больше не летела «ответка», да с севера заходила «броня» вэсэушников, замыкая окружение. А ведь своих ждали…

Двое пограничников короткими перебежками добрались до въезда на переход и с двух «мух» стреножили бээмпэ. Попали удачно в моторный отсек и пламя сразу же обволокло машину. Кто сказал, что железо не горит? Горит, ещё как горит…

Зачастил АГС, густо пятная взрывами поле справа и слева от «брэдли». Высаженный десант откатился назад вместе с «бронёй», но через четверть часа вновь пошёл на штурм.

– Не стрелять, мать вашу! Подпустить метров на двести. – Подполковник выругался. – Для наших «мух» и это запредельно.

Как только вэсэушники зашли на переход, по ним плотно ударили автоматы и пулемёты. Они залегли, видимо, в расчете на поддержку танков и «брэдли», но те дальше снесённых шлагбаумов не пошли, памятуя о вчерашней судьбе «брони». Штурм со стороны Юнаковки опять захлебнулся.

Наступавшая со стороны Суджи бронетехника ближе двухсот метров подходить не стала, а пехота без поддержки на переход не полезла.

Не успели набить патронами магазины и пулемётные ленты, как оглушил грохот взрывов. Через пробитые стены и кровлю внутрь терминалов залетали и рвались внутри снаряды и мины. Крики раненых прорывались сквозь звуки разрывов. Воздух наполнился взвесью пыли, едкого и удушливого дыма от горящего пластика.

Обстрел стих так же внезапно, как и начался. Убитых оттащили в дальнюю комнату и выложили рядком, прикрыв лица куском ткани. Тяжелораненых уложили под стены, остальные перевязывались сами.

Ждали штурм, но вместо него вновь стала долбить арта, на этот раз стирая МАПП с лица земли.

Пётр снарядил магазины, рассовал их в карманы «разгрузки», взял бинокль и отправился в дальний терминал.

Мина пришла с тихими шелестом, без привычного завывания, и взорвалась громко и резко. Он бросился на пол, наотмашь больно ударился запястьем о торчащую арматуру, разбив часы. Чертыхнулся: только этого не хватало.

Мины[94] стали ложиться густо и тихо, разрываясь глухими негромкими хлопками. Польские, коварные своей бесшумностью и множеством осколков.

– К бою! – услышал он крик подполковника и подполз к окну.

На переход вновь заходили вэсэушники, но на этот раз на двух «козаках».

– Вот тузики, берегут пиндосовское имущество, – проворчал Егоров. – А нам какая печаль от этого? И вообще, какая разница, кого бить? – Сержант из армейского прикрытия приподнялся, беря пару РПГ.

– И из этих поминальные свечи зажжем.

– Погоди-ка, сынок, эти не на штурм полезли – опять недобитков своих собрать решили, – остановил его Егоров. – Тут одних агээсников с избытком будет.

Через минуту скороговоркой зачастил АГС, заставив бронемашины и пехоту вернуться обратно.

– Вот что, Пётр, распорядись, чтобы уничтожили документы, рации и телефоны. – Подполковник сидел на полу, расставив ноги, между которыми стоял цинк, и снаряжал магазины. – Эх, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Пётр без всякой надежды набрал номер телефона жены: тишина. Он вынул сим-карту, сломал её, затем извлёк аккумулятор и ударом приклада разбил его, после чего с каким-то остервенением размахнулся и саданул телефон об пол. Ну, вот и оборвалась ниточка, связующая с прошлой жизнью. Нет, с прошлой жизнью пуповиной связывает всё-таки память, а не эти штуки.

Он сгрёб в кучу все документы из сейфа и поджёг, глядя, как пламя жадно закручивает и корёжит бумагу. Никаких секретных документов на переходе не было, а те, что со штампом «для служебного пользования», никакой ценности ни для них, ни для врага не представляли. И всё же он добросовестно выполнил распоряжение командира, который по-прежнему подпирал спиной стену, прикрыв глаза. По измазанному копотью и грязью лицу подполковника пролегли две светлые полоски: он плакал. Молча и беззвучно, по-мужски. Это не были слёзы отчаяния – просто на мгновение сдали нервы. Только на мгновение, потому что в следующую минуту он вытер подшлемником лицо и улыбнулся:

– Мы еще повоюем.

С юга снова зашли две украинские «сушки»[95], стирая ракетами в пыль бывшие «опорники». Вторым заходом ударили в терминал, но промахнулись. Опять оглушающе ударили «тюльпаны», выворачивая куски асфальта и разваливая на части сооружения. «Хаймерсы» обрушили перекрытия корпуса терминала, похоронив под обломками укрывавшихся там. Взрывы были такой силы, что швеллера рвало, корёжило и закручивало в спираль. Не выдерживал металл, крошился кирпич, и невозможно было представить, что кто-то мог выжить в этом аду. МАПП густо затянуло чёрным дымом, сквозь который прорывались языки пламени.

С северо-востока зашла наша «сушка».

– Давай, братцы, мочи этих бандеровцев! – радостно закричал капитан.

Не заходя на погранпереход, штурмовик задрал нос, и от фюзеляжа отделилась серебристая капля, понёсшаяся прямо к терминалу.

– Ты что делаешь, гад?! – заорал капитан. – Мы же здесь! Мы живы, мать твою!

Мощный взрыв обрушил перекрытия, взбил тучу бетонной пыли, выжег кислород, оглушил и разметал попавших под удар ударной волны солдат и пограничников. Петру повезло: за мгновение до взрыва он успел нырнуть в досмотровую яму.

Подполковник лежал всё там же, у стены, где сидел, только без сознания, с развороченной челюстью и разбитой головой. Пётр бросился к нему, на ходу доставая шприц-тюбик с обезболивающим. После двух ампул Егоров едва слышно застонал, так и не открыв глаза и вряд ли понимая, где находится и что происходит. Подполз санитар и стал перевязывать его, каждый раз запрокидывая ему падающую на грудь голову, словно Егоров согласно кивает, смирившись с происходящим и со своей страшной раной.

Петру осколок распорол плечо, рука беспомощно обвисла и тупо ныла: даже нефопам снял только пронизывающую боль, загнав оставшуюся куда-то в подкорку.

Когда вэсэушники вновь пошли на штурм, развороченные взрывами терминалы встретили их огнём. Немыслимо, но пограничники и три десятка мальчишек-срочников не просто выжили, но ещё и сражались, и казалось, что это руины стреляют в упор.

На блеклом выцветшем небе висело бледное и белёсое солнце. Может быть, раскалённое до бела? Безветрие и плавящая жара добивала раненых, и без того лишённых сил. Мучила жажда и вода из уцелевших батарей – кирпично-ржавая, процеженная через противогазные коробки и бинты, всё равно хранила стойкий кислый привкус и запах ржавого железа и ещё сильнее вызывала желание пить, пить, пить… Сухпайки ещё оставались, но никто даже не притронулся к ним, а вот боеприпасы подходили к концу.

С ещё большим ожесточением заработала арта, зашелестели мины, и крупнокалиберные снаряды стали методично перепахивать асфальт. Терминал заходил ходуном, словно в эпилептическом припадке.

– Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше… – во весь голос заорал старшина-контрактник из войскового прикрытия границы, стараясь перекричать грохот разрывов.

Петру нравился этот неунывающий парень, жаль только, что не успел ближе познакомиться.

– За двое суток ни одна падла на помощь не пришла, – разлепил обветренные губы Логачёв, туго пеленая бинтом ногу. – По факту бросили нас и наши, и войска. Списали в расход без остатка.

– А может, так надо? Может, нами затаскивают бандеровскую сволочь на нашу территорию, чтобы прихлопнуть сразу одним махом? – робко возразил Пётр.

– Знаешь, сколько снарядов и мин по нам выпустили?

Пётр пожал плечами:

– Не знаю, не считал. Зато медицинские рюкзаки посчитал: четыре израсходовал.

– А я считал. Больше тысячи! И это помимо двух наших ФАБов.

Пётр молчал, набивая магазин патронами. Ему не хотелось спорить и вообще обсуждать, что да как, да почему: начальству виднее, да и не знают они многого, чтобы делать какие-то умозаключения. Лучше уж молчать в тряпочку: глядишь, и за умного сойдёшь.

Терминал снова забился в эпилептическом припадке, дрожали стены и разлетались куски кровли, со свистом рассекая воздух. Через четверть часа все здания и укрытия были повреждены, разбиты, разворочены. Артобстрел прекратился, раздавались стоны, кто-то громко матерился и звал на помощь.

Двое суток сражался погранпереход «Суджа». Двое суток безмерной отваги и мужества. Двое суток без сна и воды. Их расстреливали днём и ночью, а они стояли. Их жгли фосфором, плавился металл, разрывали барабанные перепонки взрывы, а они сражались. Двое суток бессмертия.

Огороженный сеткой клочок Русской земли в поле с вагончиками, терминалами, техническими помещениями, способными защитить разве что от дождя, но никак не от бомб, снарядов, осколков и пуль, погибал, но не сдавался.

А потом у пограничников и взвода прикрытия границы закончились боеприпасы, и среди развалин валялись пустые тубы гранатомётов РПГ-26 и опустошенные коробки магазинов РПК.

Логачев, майор-пограничник, принявший на себя командование обороной, склонившись к рации, хрипел:

– По красной ракете сразу же накрывайте нас артой. Повторяю, красная ракета означает, что вызываю огонь на себя.

Через час осколок искорёжил рацию, лишив сражающихся связи, а ещё через час над МАПП в небо взвилась красная ракета. И даже после того, как артиллерия перепахала территорию погранперехода, они сражались. И снова красная ракета вспорола затянутое гарью и сизым дымом августовское небо. Только вот принять этот сигнал уже было некому – наша арта была уже далеко.

Опять зашли самолёты, но только украинские, сбросив ФАБы на терминал. Бомбы взорвались у периметра, разнеся вагончик и ограждение. Вновь зароились эфпивишки, арта била фосфорными и химическими снарядами, выжигала и выкуривала. Насыщенный пылью и гарью воздух забивал нос и рот, вызывая удушливый кашель.

А солнце беспощадно пекло, и от жары у Петра учащённо пульсировали вены на висках и будто распухала голова, вызывая желание снять шлем.

Логачёв приподнялся, откинулся на стену, зафиксировал повязку, встал, опираясь на автомат, и заковылял к проходу, переступив через ошмётки разбитой рации. Уже на выходе он обернулся:

– Ну, вот и всё, товарищ старший прапорщик, фенита ля комедия. Патронов осталось, чтобы воробьёв попугать. Я к армейцам погутарить о дальнейшей нашей жизни. Как закончишь… – он кивнул на раненого, которого перевязывал Пётр, – подходи.

Логачёв, капитан и майор из армейского прикрытия негромко и как-то буднично обсуждали ситуацию. Пётр сидел молча. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не пытался убедить других в своей правоте. Они просто размышляли вслух, словно советуясь. Никто не хотел брать на себя ответственность за принимаемое решение, но прекрасно понимая, что не брать не получится. И всё же пусть оно будет коллективное.

То, что помощь не придёт, было ясно ещё двое суток назад. Патронов почти не осталось – едва хватит на пять минут боя, если не меньше. Прорываться некуда: охватившие подковой погранпереход со стороны Суджи штурмовые группы 22-й мехбригады ВСУ даже подойти на выстрел не дадут. На Олешню и Басовку не пройти – голое поле, где, как зайцев, перестреляют.

Высказались все, но никто так и не произнёс вслух нависшее в воздухе страшное слово: плен. И всё же майор, опустив голову, глухо произнёс:

– Мы будем сдаваться. Больше половины взвода ранены. Мы отвечаем перед матерями этих мальчишек. А так хоть им жизни сохраним. Ну и раненым заодно: они здесь без врача до утра загнутся. Да и бессмысленно теперь здесь оставаться… Наши жизни ещё нужны будут…

– Смысл всегда есть, но это уже философия. – Логачёв встал. – Забирай и наших раненых – пусть у них будет шанс. А мы ещё побарахтаемся.

Он шёл по проходу терминала, подволакивая ногу и ссутулив плечи, словно нёс тяжесть. Логачёв нисколько не сожалел, что не поддержал армейцев, что взял на себя ответственность за жизнь раненого Егорова, раненых и живых пограничников, что не стал убеждать офицеров в необходимости драться, даже умирая, драться, потому что нет никаких срочников, а есть солдаты, давшие присягу и перешедшие уже на иной уровень бытия.

Пётр внутренне был согласен с майором, но вслух ничего говорить не стал. А зачем? Убеждать, что они отвечают за жизнь солдат перед их матерями – это лукавство? Или это оправдание перед своей совестью, потому что никто и никогда не обвинит их в том, что они остались верны присяге. Даже матери солдат не обвинят их, что командиры поведут солдат в плен.

Обстрел прекратился. Тишина не нависла – она обрушилась своей неожиданностью и даже непривычностью.

Офицеры шли первыми, следом, ссутулившись, словно придавленные тяжким грузом, выходили на дорогу солдаты. Несли раненых, кто-то шёл, опираясь на товарища, кто-то ковылял сам.

Пётр стоял и смотрел вслед уходящим, потом ушёл в дальнюю комнату, снял бронежилет, достал из гранатной сумки «лимонку», присел у стены и закрыл глаза. Он мысленно прощался с женой и сынишкой и просил у них прощения.

Чья-то рука сильно сжала плечо. Он поднял голову: Логачёв. Губы плотно сжаты, скулы очерчены, взгляд – металл.

– Не смей. Мы должны жить, чтобы никто потом не придумывал небылицы о нашей смерти. Мы дрались до последнего, но не стали умирать и нас нельзя в этом винить. Мы не струсили. Мы не изменили присяге. Нас бросили. Нас предали. Нас предали еще летом, когда ушли войска прикрытия границы. Нас бросили второй раз, когда еще работала рация и мы просили помощи. Мы дважды вызывали огонь на себя. Нас дважды ФАБами утюжили, а мы выжили. Для чего? Да чтобы ни одна сволочь не придумывала небылиц о том, как мы дрались и погибли. Чтобы мы правду рассказали о том, что здесь происходило. Надо жить, Пётр, надо жить! Я приказываю тебе жить.

Спустя час вернулся сержант.

– Укропы обещали расстрелять всех пленных, если вы не сдадитесь.

Он помолчал, обвёл взглядом всех:

– Если останетесь, то я с вами. Я обратно не пойду. Всё одно погибать, так уж лучше здесь и в бою. Если бы не командиры, то я бы и тогда не пошел.

Он помолчал и выдавил, глядя в сторону:

– Говорят, что у соседей вчера солдат расстреляли, потому что погранцы не вышли…

Все молчали. Кто-то из пограничников глухо произнёс:

– Патронов уже нет. У меня меньше половины магазина осталось. И гранат тоже нет.

– Задарма погибать не хочется, а забрать какого-нибудь укра с собою не получится – нечем, – донеслось от прохода.

Логачёв спокойно и как-то обреченно произнёс:

– Ну что, мужики, потопали? Давайте-ка раненых берите и пошли.

Первым шёл майор, подволакивая ногу и опираясь на палку, за ним Пётр, следом вразнобой двигались остальные. Они шли навстречу неизвестности, готовые к смерти. Шли неторопливо, кто-то смотрел под ноги, кто на небо, и ни в глазах их, ни на лицах не было страха. Шли уставшие работяги, словно после рабочей смены. На носилках несли тяжелораненых. Егоров едва переставлял ноги, но всё же шёл шел сам, поддерживаемый с двух сторон пограничниками, опустив голову.

Со стороны Суджи и с севера, и с востока, и с запада едва доносилась канонада.

Их убивать не стали. Сначала окружили, приказали лечь лицом вниз на асфальт, а замешкавшиеся тут же были сбиты наземь ударами прикладов, кулаков, ног. Затем обыскали, завязали глаза, посадили в машины и повезли в сторону Юнаковки.

А навстречу через переход по уже развороченному взрывами асфальту втягивались колонны техники, конца которым не было видно, и быстро двигались в сторону Суджи.

Пленных пограничников пересадили в автозаки[96] и привезли под Сумы на какое-то предприятие с подвалами. Выгружали жёстко: швыряли из кузова наземь, пинали берцами, стараясь ударить как можно больнее в пах, в живот, по рёбрам. Со связанными за спиной руками и с завязанными глазами, они не видели ни тех, кто избивал их, ни летящие в них берцы, но на животном инстинкте предчувствовали удар и группировались.

Потом им сняли с глаз повязки, развязали руки и загнали в подвал. Фильтрация, заполнение документов и трое суток, выматывающие своей неопределённостью и тупым однообразием: допрашивали, били, опять допрашивали и опять били. Били за то, что сопротивлялись. За то, что сожгли танки и бэтээры. За то, что не называли, кто стрелял из АГС, гранатомётов, пулеметов, кто запускал беспилотники. Просматривали видео, пытаясь вычислить стрелявших, и снова били. Били за то, что не сдавались. Били день за днём – утром, днём и ночью. Били за пережитый страх. За то, что они пограничники. За то, что русские. Били просто так, потому что можно безнаказанно бить.

Никто никого не выдал.

Через трое суток перевезли в Черниговскую область, разместив в каких-то подвалах. Бетонные полы, бетонные стены, бетонные потолки, забиравшие тепло тела. Замкнутое пространство без окон, холодное и сырое. Раз в день выводили в уборную, два раза в сутки кормёжка – в термосах приносили натуральную баланду. Охранники лютовали: оскорбляли, плевали в миски, били по держащим посуду рукам и хохотали.

Поначалу, недели две подряд, приходил невысокий крепыш в маске в сопровождении двоих и тоже в масках. Допрашивал ровным, безэмоциональным голосом, по-русски говорил чисто с правильным литературным выговором без фрикативного «г», характерного для южнорусских областей, не бил, расспрашивал обстоятельно, профессионально ставя вопросы. По всему видно было, что он профи. Не допытывался, когда отмалчивались, но предупреждал, что если кто соврёт, то сразу подпишет себе смертный приговор. Произносил угрозу негромко, но так, что сомнений не оставалось: убьют. А ещё говорил, чтобы передали своим привет от Сан Саныча.

Вот это «передайте привет от Сан Саныча» вселяло, как ни странно, надежду на обмен. А может, он намеренно так говорил? Кто знает…

Егорова и Логачёва отделили сразу же, не заводя в подвал, и Пётр их больше не видел. Тяжелораненых тоже куда-то увезли. Остальным раз в неделю-полторы бросали бинты для перевязки – вот и вся медпомощь, только чтобы не сдохли.

Попавших в плен десантников и морпехов, как правило, просто забивали. Кто в тельняшке – это дорога в один конец. Ломали руки-ноги, калечили и бросали умирать.

На четвёртые сутки охрана хотела погнать пленных пограничников на работы, но те отказались. За всё время неволи их так и не смогли заставить за дополнительную пайку драить уборную, а тем более служить капо. Были и такие, сломавшиеся, всегда с опущенными головами и потупившие взгляд. Таких на обмен не брали.

А в областном управлении все два месяца плена они числились пропавшим без вести, но только не для родных. Те молились и верили, что они живы и вернутся.

Их держали в подвале. Сыро, холодно, бетонный пол забирал остатки тепла. Дважды в день в термосах приносили еду.

Как-то заметил на мешке с хлебом бирку: Черкасская область.

– Далековато завезли, и за месяц пешком не выберешься, – как бы размышляя вслух, заметил сержант, перехватив взгляд Петра.

– Нас обменяют, – ответил Пётр. – Помнишь того крепыша в балаклаве? Не случайно он просил передать нашим привет от Сан Саныча.

– Ага, обменяют, если раньше не сдохнем.

– А вот программировать себя на смерть, дружище, не надо. Мы выжили, сражаясь, но бой ещё не закончен. Теперь надо выживать, сцепив зубы, не теряя достоинство. Выживать, но не любой ценой.

Со Старшиной мы встретились через час.

– Ты понимаешь, радость переполняет, что он здесь, с нами. Он поначалу даже чурался нас. Обниму при встрече, а по спине его дрожь волнами и в глаза заглядывает, как побитая собака. Ну, какая сволочь вбила ему в голову, что они должны были умереть, но не сдаваться?

Старшина мудрый. За спиной жизнь – колдобина на колдобине, ловчая яма на яме. Падал, вставал, карабкался и выкарабкался. Мужик сильный, закалка советской десантуры.

– Вот была Курская битва – выгнулись дугой, но выстояли. Всего-то немцы на дюжину километров вспороли нашу оборону, а теперь? Сколько земли отдали, сколько людей положили, сколько жизней да душ покалечило. Вот теперь любят говорить: вторая Курская битва. А как связать их? Одна входит в историю через парадную дверь, да только другая – через чёрный ход. И весь пафос в фарс превращается. Лжи много здесь, а правда, наверное, слишком страшная и неудобная.

Старшина молчит, супит брови, думает.

– Он сейчас в сто раз сильнее прежнего. Всё, что нас не убивает, делает нас в десять, в сто раз сильнее.

Я затягиваюсь сигаретой, Старшина тянет сквозь зубы обжигающий чай.

– Пацан он ещё. Совсем мальчишка. Хотя нет, это уже в прошлом. Они только теперь мужчинами стали. Он после себя род должен оставить. Война порой под корень выкорчёвывает, так что за каждым детишек целый взвод стоять должен. И нечего мужиками разбрасываться. Обязаны они делать детей. Троих, пятерых, много-много детей, потому и не имели они права умирать.

– Знаешь, Старшина, о чем подумалось? Памятники обязаны поставить пограничникам на каждом пограничном переходе. Чтобы помнили тех, кто с одними автоматами стоял против танков. Кто здесь остался навсегда. Кто заплатил своей жизнью за ложь чужую, равнодушие и глупость. Кому земля наша Русская свята. Чтобы было куда положить цветы.

В две тысячи четырнадцатом Владимир Павлович Медведев, бывший старший прапорщик советского ВДВ, носил позывной «Медведь» и командовал ротой. Сначала была крохотная группа земляков-краснодонцев, раздобывших оружие через донских казаков и вставших на защиту родной земли от карателей. Пафосно? Да нет, они так и несли себя гордо и по-русски бунтарски, полагая, что в Киеве к власти пришли нацисты и направили карателей на Донбасс для приведения в повиновение непокорных. Потом «выросли» до взвода, а уже к лету в подчинении у Медведя была целая рота.

Был он по-мужицки крепок, сметлив и разговорчив, что нисколько не позволяло кому-либо считать его не в меру болтливым. Да нет, это была своеобразная «метода тестирования на вшивость», как пояснил Дэн. А Дэн знал, что говорил: вместе нахлебались фронтовой каши досыта.

Воевал Медведь отчаянно, напоказ, порой бравировал отвагой и ловил кураж, особенно когда выскакивал на кряж и мчался на своей раздолбанной «Ниве» вдоль «нейтралки», поливая из пулемёта укроповские траншеи: левой рукой вцепится в руль, а правой жмёт на спуск выставленного в окно пулемёта. Ну и особый шик – сигарета в уголке рта. Это был вызов, презрение к украм, а заодно и к смерти. Её он на дух не принимал, полагая, что его-то никакая укроповская пуля или осколок не возьмут.

Позывной – Бурый

Однако машина недолго бороздила степные просторы: накрыли укры беглым миномётным огнём дерзкого командира роты, благо дверца была открыта, и Медведя вынесло взрывной волной из салона. Приземлился удачно, интуитивно сгруппировавшись в комок мышц и воли. Конечно, контузило знатно, и минут двадцать сидел на «пятой точке», стиснув ладонями голову и мотая головой, как лошадь, отмахиваясь от оводов. А в двух десятках шагов догорала его «Нива»…

Вот тогда и пересеклись наши фронтовые пути-дорожки на взбунтовавшейся Луганщине.

После минского замирения Россия брови насупила, решив, что народную вольницу, да к тому же вооруженную, заявившую о строительстве республики на принципах равенства, справедливости и национализации, надо приструнить, а на роток накинуть платок. Не на шутку испугалась столица: а ну как и впрямь поднимут волну протеста идеями социализма, которые вроде бы и похоронили, а они, оказывается, живы в памяти поколения. Ополченцев, не пожелавших остепениться, разоружили и пропустили через «подвал», вразумляя, что на власть даже косого взгляда бросать нельзя, а тем более браться за оружие. Непорядок так супротив власти – какая-никакая, но от Бога!

Медведь пошёл по разряду непокорных, потому вместе с вверенными ему бойцами загребли «соратники» новой власти и отправили «на подвал». Времена были тёмные и муторные, и сам чёрт ногу сломит, кто свой, а кто чужой. Вроде все под одним флагом и одними чаяниями, а только одни стали истово «мочить» других. Причем в «одних» оказались и вчерашние уголовники, и вчерашние силовики-эсбэушники, прокурорские, судейские, милицейские и новая власть, которая вроде бы и против Киева, а на деле вроде бы и нет. И гнобили они тех, кто не только поднял свой голос против власти киевской, но еще размечтался о прежней жизни, советской, и экономики социалистической. Бунтари они и есть бунтари, поэтому во все времена и власть любая всегда стремилась их к ногтю прижать. Ну а главные смутьяны вроде Беднова, Ищенко, Мозгового и прочие носители крамолы, не внявшие увещеваниям и поверившие в справедливость, подлежали банальной стерилизации.

И за всем этим чувствовалась железная рука Москвы.

Задумался Медведь, не принял правила, установленные новой властью, но перечить не стал и, отсидев и пройдя прави́ло, вернулся к родному порогу, покряхтел-поохал, зализал раны и взялся с привычным усердием за обустройство хозяйства.

По весне завёл живность – бычков, коров, свиней и птицу, молоко, творог да мясо раздавал по интернатам и госпиталям, делился с однополчанами, особенно искалеченными и к труду уже неспособными. И всё бы хорошо, но одолела кого-то тоска-печаль о его благополучии. Тёмной ночкой полыхнули все его стога, обрекая скотину на бескормицу, и слизал огонь, как кот сметану, весь его будущий достаток.

Дознались бывшие ополченцы, чьих рук это дело, крута была бы их расправа, да только Медведь порешил:

– Не трогать его, мужики! Зависть уже сожрала этого опечалившегося изнутри, выжгла душу, разум замутила, а за зло совершенное Господь с него спросит. Ненависть да зависть и так морем разлились, пора осушать его, а не плодить.

Не согласились с ним его бывшие бойцы да казаки, но перечить не стали: слово его для них по-прежнему было законом.

Сейчас он Бурый. Почему не белый? Да всё потому, что в местах здешних медведи белые только в зоопарке. Правда, и бурых уж лет триста нет и в помине – проредил человек природу-матушку знатно. Недаром говорят, что человек – самое зловредное существо на земле. Медведь отшучивается: вот как двинет война в Заполярье, то тогда Белым станет.

После гибели сына ушёл на СВО. Сначала могилку ему обустроил, оградку сварил, цветочки посадил, а уж потом в военкомат пришёл.

Позавчера отвезли ему гуманитарку. Благодарил за детектор. Глаза блестят, говорлив и возбуждён, и лишь потом узнали причину: от свалившегося счастья весел. Хотела смертушка его с собою забрать, а он не дался, давай барахтаться, как та лягушка, что сметану в маслице сбила и выкарабкалась на свет божий. Сам ни словом не обмолвился, зато другие рассказали.

Два «урала» шли торопливо на предельной скорости – здесь правила дорожного движения не в цене. А день-то какой! Ну просто в радость, солнышко ласкает, словно мамина ладошка, пчела в облёт пошла, то ли жаворонок, то ли ещё какая пичуга облака таранит и поёт, поёт, поёт…

Дроны ждали в засаде. Есть такая новая «придумка» у вэсэушников: перевалят беспилотники передовую и затихарятся в ближнем тылу где-нибудь на опушке лесочка или у посадки в ожидании подходящей цели. Как только появится что стоящее, так сразу активизируются и устремляются в атаку. Высоко не поднимаются – по-над землёй пластаются и норовят под днище поднырнуть или в борт ударить.

– И не новая вовсе тактика, – ворчит Старшина, выслушав мой рассказ о случившемся с Бурым. – Помнишь, как в прошлом году под Попасной нас тоже пасли? Хотя здесь, может быть, и новая…

«Уралы» неслись к своей смерти, затаившейся на краю поля. Два дрона – две выбранные в жертвы машины. На дороге были и другие, но вот висевший в заоблачной выси беспилотник-разведчик выбрал почему-то именно два этих «урала» и направил на них «ждунов». Может быть, потому, что они были со снарядами для артдивизиона и шли тяжело, с надрывом.

Оба ударили в левые передние колёса с интервалом в минуту. Первая машина загорелась, водителя и сопровождающего контузило, но они не бросились искать укрытие. Старлей вывалился из кабины на обочину и тут же заорал в рацию:

– Бурый, б…ть, срочно нужна помощь! Атакованы дроном! Горим!

Машину потащило влево в кювет, но сержант еле удержал руль, что есть силы давя на педаль тормоза. Выскочив, он мгновенно сбросил бушлат и принялся им сбивать пламя. Сунув рацию в нагрудный карман, старлей сорвал с себя бушлат и бросился на помощь. Они отдавали себе отчет: если рванут в кузове снаряды, то половину округи разнесёт в щепки.

Водитель второй машины услышал жужжание и, увидев взрыв впереди идущего «урала» и катящееся по дороге оторванное колесо, заметив теперь на него заходящий слева FPV-дрон, низко, будто стригущий полевые цветы, резко нажал на тормоз. Дверцы кабины распахнулись одновременно, и из кабины ещё не остановившейся машины вывались водитель и старлей и бросились к старой ферме.

«Эфпивишка» ударила под бампер слева, оторвав его и вывернув колесо. Пламя нырнуло под капот, что-то там зажгло, и уже второй взрыв, гораздо меньшей силы, оторвал капот и зашвырнул его в посадку. Огонь лизнул лобовое стекло, нырнул через распахнутые дверцы в кабину, и из неё повалил чёрный дым.

А выскочившие из занимающейся пламенем первой машины водитель и сопровождающий бушлатами сбивали огонь, не давая ему начать пожирать тент кузова, руками срывали горящие куски, отбрасывая их в сторону и топча берцами. И руки их уже пузырились волдырями, но они словно не замечали этого.

Бурый успел оторваться на полкилометра, когда заорала рация, прося помощи. Еще хрипел динамик, как он уже крикнул водителю:

– Гони, мать твою!.. Гони!!!

Через минуту он уже был на месте. Машины горели: на первой водитель и старлей сбивали пламя, вторая только занималась, но её не тушили.

– Е…ашь ко второй машине! – крикнул он водителю, а сам, облокотившись на капот, стал короткими очередями бить навстречу заходящему в атаку беспилотнику.

Старший прапорщик советских воздушно-десантных войск Бурый политесам не обучен, но в изъяснению понятному и доходчивому даст фору любому, поэтому сержант крутнулся буквально на каблуке и через секунду уже тушил огонь на тенте второго «урала».

Попасть в беспилотник из автомата шансов практически нет, даже если ты олимпийский чемпион. Это всё равно, что из пушки по воробьям: шуму много, а толку мало. Останавливались машины, и из них выскакивали солдаты и офицеры: кто открывал огонь, кто помогал тушить «уралы». А ведь знали, что они под завязку загружены снарядами и если рванет, то встретятся на небесах.

Старший прапорщик Владимир Павлович Медведев

Через несколько минут скоротечная схватка закончилась. Дымились машины – огонь удалось сбить, лежали на поле и на дороге сбитые беспилотники, сидел прямо на асфальте Бурый, расставив ноги, вытирал лицо и курил сигарету, затягиваясь коротко и глубоко. Со стороны фермы возвращались водитель второй машины и сопровождавший груз капитан. Сзади них, след в след, шли, спотыкаясь, оглядываясь по сторонам и дырявя взглядом небо, два подполковника с брошенной ими легковушки.

– Господа офицера́, прошу до кабриолета. – Бурый таял в улыбке и разводил широко руками. – Все препятствия устранены, дорога свободна.

Если бы Бурый покрыл бы их матом, было бы понятно. Но вот это скоморошье «господа офицера́» словно отхлестало по щекам. Подполковники молча втиснулись в легковушку и рванули с места в карьер.

Засовывая пустой магазин в «разгрузку», сержант, водитель первого «урала», сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вот, поди ж ты, какие сюрпризы жизнь подсовывает. Прапорщик Бурый, занудный служака, возможно, жулик, как все прапорщики. Бывший ополченец и казак. Мог сделать вид, что не понял, когда вызывали подмогу, или вовсе временно оглох. Так нет же, вернулся, организовал отражение атаки дронов, лично завалил один беспилотник. Орал на всех и крыл их матом, невзирая на звания и должности, изгоняя из них страх. И все духом воспряли. А те, со второй машины, сбежали. И два совсем больших начальника. А ведь даже не пытались сопротивляться. И эти люди презирают казаков и считают себя правильными офицерами, а на деле просто пид…сы!

А Бурый никого не осуждал. Он вообще никого и никогда не осуждает: каждый по силам груз тащит, так что ж винить-то слабого?

В минуты затишья

Едва закончили разгрузку доставленной гуманитарки и присели на кушетку в рядок плечом к плечу, чтобы дух перевести да переброситься парой фраз о житье-бытье под землёй, дрожащей от близких взрывов, как привезли раненых из Волчанска.

За все годы этой войны здоровяков среди штурмов не встречал: всегда поджарые, сухие, жилистые. И взгляды у них жесткие, без елея, сканирующие, будто рентгеном просвечивающие. Перед такими рисовка не проходит – вмиг определят тебе цену и или примут в свою «стаю», или отвергнут навсегда. И вообще благостная размазня там не выживает. Да они иными вряд ли могут быть: сутками в «бронике», все перемещения бегом или перебежками, еда скудная, однообразная и зачастую нерегулярная.

Вот и на этот раз все раненые – истощенные, худые, глаза опустошенные и тусклые: уж и не надеялись, видно, что их вытащат в тыл. А кто-то так и не дожил до эвакуации – почти пять суток не могли к ним пробраться эвакуационные команды.

Им помогли выбраться из «буханки» – кто сам вылез, опираясь на плечи бойцов, кого вынесли на руках и уложили на носилки. Потом смотровая – чистенькая, просто вылизанная до стерильности, два топчана, на которые укладывали – усаживали раненых. Санитары тут же снимали-срезали с них одежду, обнажая донага, врачи бегло, но профессионально осматривали раны, уточняя время их получения, место и обстоятельства и диктуя фельдшеру, который заполнял карту раненого. Тщательность осмотра объяснялась не только необходимостью определения степени оперативности лечения: документы обязательно дотошно проверит особист на предмет самострела, поэтому уже сейчас предрешалась судьба солдата. У контриков[97] хлебушек, в общем-то, несладкий, поэтому обиды на них начмед не держал, но и дружбы особой старался не водить.

Штурмовики – всегда поджарые, сухие, жилистые

Уже уезжая, спросил у врача, как часто встречаются самострелы. Он взглянул на меня, как на несмышлёныша, и тихо, бесцветным хриплым голосом, ответил:

– Ни разу. Порядка десяти тысяч с мая прошло через нас – и ни одного. Все ранения боевые. Да и потом какой, нахрен, самострел, когда почти все раны осколочные и минно-взрывные…

Кого-то сразу везли – через коридор дверь в дверь – на портативную рентгеновскую установку, кого-то тщательно обтирали влажными салфетками, кому-то обрабатывали раны, обували в тапки, бинтовали, что-то вкалывали, надевали чистое бельё, обували в резиновые шлёпанцы… В общем, меняли жизнь штурма окопную на жизнь госпитальную.

– Хорошо бы их через баньку пропустить, мочалкой отдраить, как скребком лошадь, веничком пройтись, да только это уже в иной жизни будет, – тихо проскрипел надтреснутым голосом санитар, дядька за полтинник возрастом, с лицом, исполосованным морщинами, словно груша печеная.

Изредка вскрик или стон разрывали эту суетливую тишину, и тогда медсестричка Валя шептала:

– Тише, милый, тише, ты же мужчина. Потерпи, немножко потерпи…

И затихал раненый, терпеливо боль снося, лишь зажмуривал глаза да бугрились желваки. А потом, когда уже всё заканчивалось, тихо благодарил.

Все ранения – боевые

Один так ослабел, что его растрескавшиеся и покрытые коркой губы едва шевелились, силясь что-то сказать. Привезший его сержант тихо, чтобы раненый не слышал, сказал заполнявшему медкарту доктору:

– Четверо суток парень выползал из агрегатного завода. Там от завода только одни развалины и остались. До наших рукой подать – метров двести, ползком минут двадцать, а он по полсотни метров в день проползал. Без воды и еды, обессиленный совсем, а автомат всё равно тащил, намотав ремень на руку.

Валентина

Сержант говорил о нём, и в его голосе звучали гордость и высочайшее уважение к этому штурму, из раздробленной ноги которого торчал осколок белой кости. Ослепительно-белое на черно-красном. Разодранная от колена до стопы брючина, коробящаяся жестью от засохшей крови, и торчащая белая кость. Белое и красное – цвета войны. А еще хаки…

Валентина и врачи долго колдовали с его ногой, кололи ему обезболивающее, скальпелем срезали уже почерневшую кожу вокруг раны вместе с кусками плоти, перемешанной с грязью, а он лежал молча, закрыв глаза и прикусив губу. И лишь доносился скрежет его зубов.

Медсестричка Валя

Когда закончили обработку, он открыл глаза, обвёл всех мутным взглядом, дрожащей рукой достал из кармана карамельку и протянул её Валентине. Лицо смертельно бледное – белее простыни, на лбу крупными капли пота, губы сжаты и искусаны до крови, чтобы крик не рванул наружу – и рука с карамелькой, дрожащая от напряжения.

Валя взяла её. Взяла, чтобы не обидеть солдата, а у самой комок в горле.

Так и хранит до сих пор эту карамельку, как благодарность солдата.

У самой трое мальчишек – ждут маму домой. А война всё не кончается…

– Под Новосёловкой беда – «трёхсотых» вывезти не можем. Ты знаешь, комбат, порой шкурой своей ощущаю, как лесополки и земля буквально стонут от боли. Они уже не кричат – искричались все, и силы иссякли. Да и не кричали они вовсе – так, стоны душу полосовали. Это поначалу, когда пули да осколки рвали их, крик стелился над всей ЛБС, а потом он всё глуше и глуше, и уже лежат они там молча, ни звука не издают, потому как непременно прилетит на голос смертушка. Это уже земля стонет, захлёбывается в этом стоне.

Остро отточенный карандаш замполита скользит по измятому листу бумаги, вычерчивая что-то замысловатое, взгляд опущен, голос тускл и глух. Мастер он карандаши затачивать своим ножом. Не канцелярским для разрезания бумаги, своим, как бритва, заточенным, на ремне кожаном правленым.

– Да не сходи ты с ума, комиссар. Ничего мы сделать не можем: нет больше санроты, последнего фельдшера вчера в горловский госпиталь отправили. И эвакуировать больше тоже не на чем, на носилках много не вынесешь, да и носилок почти нет. – Комбат тоскливо смотрит в приоткрытую дверцу буржуйки, где беснуется огонь, пожирая сосновые полешки. – Да мне и эвакуационные команды создавать не из кого – от батальона половина осталась. Еще так неделю повоюем – и сами в штурмы пойдем.

Ему действительно тоскливо, потому что взятие Новосёловки никто не отменял, батальон уже располовинили, резервов нет и не было с самого начала операции, а тут еще беда с эвакуацией «трёхсотых». К тому же средина осени выдалась тоже серой и тоскливой с промозглостью и слякотностью, нудным дождём, непросыхающей обувью и одеждой. Тыловики, сволочи, так и не прислали сапог и дождевиков, а печки в поле не поставишь, чтобы хотя бы просушиться. Мрак.

– Как им объяснить, что некому и не на чем их вытащить оттуда? Как в глаза им смотреть буду? Что скажу их матерям, женам, детям?

– Да кончай ныть, без тебя тошно. Не увидишь ты их никогда – ты здесь, а они там. Да тебя завтра самого на ноль помножат.

Дверь распахнулась, и ввалился, шумно дыша, зам по тылу с позывным Шмель. Был он мал росточком и шустр, но жилист и терпелив и даже со спины на пацана не тянул. Во всяком случае, терпел все сыпавшиеся на него шишки и даже не огрызался.

– Не помешал? Всё планируете, на какую крышу флаг поставить? А меня сейчас эфпивишки гоняли, как зайца в поле.

– Не загнали?

– Да нет, увернулся.

– Жаль. – Комбат опять закурил.

– Что жаль? – Шмель уже снял мокрый и грязный левый берц, пристроил его около печурки и принялся стаскивать правый.

– Что тебя, дурака, дрон не догнал.

– Мрачный ты человек, комбат. Нет бы в ножки упасть и поклоны в благодарности бить, что я, такой хороший, привез десяток носилок и что через пяток минут прибудет из пятнадцатого отряда сам товарищ начальник медслужбы для эвакуации наших «трёхсотых».

– Ну, Шмель, ну и гад же ты! Что ж ты сразу не сказал?! Дай, я тебя обниму и расцелую!

– Ага, щас, ещё чего надумал! Увидит кто – враз голубизну пришьют! И это на глазах комиссара обнимашки да поцелуйчики устраивать! Совсем мозги набекрень.

Шмель стащил правый берц, напялил его на палку и прислонил к поленнице дров – пусть сушится, и потянулся с хрустом.

– Пожрать хоть дадите?

– А куда от тебя, проглота, деться? – Комбат нажал на тангенту рации. – Сочините там что-нибудь для нашего дорогого зам по тыла, а то он, болезный, изголодался совсем.

Комбата и со Шмелём связывали не только служебные отношения, но и дружба, родившаяся еще в ополчении в четырнадцатом. Шуточки-прибауточки, подколочки, смешки-смешочки – обычный стиль общения этих двух закадычных друзей.

Принесли ещё теплую кашу, галеты и кружку чая. С кашей Шмель расправился в одно касание, а вот чай уже пил мелкими глотками, постанывая от удовольствия и закатывая глаза.

– Ну, что там наши стратеги придумали? – Шмель отставил пустую чашку. – Обойти бы Новосёловку по флангам, так укры сами бы ушли. Задрала эта генеральская тупость.

– У тебя не спросили. Тоже мне Жуков. – Комбат выщелкнул из пачки сигарету, прикурил, затянулся. – Если по флангам работать начнём, так и война закончится. Там же наверху не дураки сидят, со знанием дела воюют. Им войну заканчивать незачем…

Дверь распахнулась, и на пороге вырос дежурный:

– Товарищ майор, прибыл фельдшер из пятнадцатой бригады. Просил доложить.

– Зови.

Игорь Александрович Придачин

Вошел крепкий парень в американской спецназовской форме: куртке без знаков различия, брюках со множеством накладных карманов, американских непромокаемых берцах. Дымчатые очки, размывающие жесткий и пытливый взгляд, резко очерченные скулы, жесткий рот, широкие плечи довершали внешний облик незнакомца.

– Разрешите? Начальник медсанчасти пятнадцатой бригады БАРС «Ермак» сержант Придачин.

«Суров мужик, знает себе цену», – с прищуром оценивающий взгляд комбата сканировал вошедшего. Он ему сразу глянулся, и улыбка тронула его плотно сжатые губы.

– Проходи, родной. Мы тебя, как чудо, ждем. Лесополки да опорники «трёхсотыми» завалены, а вытащить не можем: ни людей, ни машин, ни даже носилок. Выручай, брат.

– Помочь, конечно, можно, да только я один. Мне бы напарника.

– Нет у меня людей. Понимаешь? Нет! Тут Новосёлку требуют взять, а чем? Хоть яловая, но телись, мать твою!

– Я пойду. Меня возьмёшь? – Шмель по-птичьи скосил голову набок. – Со склада бригады выгреб всё, так что делать мне больше нечего. Записывай меня, комбат, в санитары. Тебя как зовут, сержант Придачин?

– Игорь.

– Ну вот что, Игорь, значит, судьба нас крепким узелком связала.

Новосёлка обуглилась. Лесополки тоже обуглились. Опорники вообще превратились в груду древесного угля. И среди этих обгоревших и обугленных кирпичей, шлака, дерева ещё теплилась жизнь: лежали штурмы с иссеченными осколками телами и ждали помощи. Или уже не ждали… А исполосованные болью души верили в спасение, в них теплилась надежда, и они ждали помощи.

В сумерках фельдшер Придачин и зам по тылу командира батальона капитан Шмель ушли на раздолбанной «буханке» к посёлку. Свистел в салоне ветер, врывающийся через насквозь прошитые осколками борта, исполнял какую-то разудалую и залихватскую песню. А впереди грохотало беспрерывно, аккомпанируя ветру, и в конвульсиях билась земля.

«Буханка» влетела на бешеной скорости в лесополку, сминая обгоревшие кусты и укрывшись под черными ветвями деревьев. Мгновенно выпрыгнувшие из неё Игорь и Шмель хватали за руки-ноги очередного «трёхсотого» – стонущего или орущего, тащили к машине и бросали на пол в распахнутую дверцу. Следующего, следующего, следующего… Не раскладывали, не укладывали ровненькими рядами, а швыряли сверху, сбоку, вдоль и поперек, лишь бы больше забрать и вывезти. И молчали мужики, корчась от разрывающей боли, стискивали зубы и сжимали их так, что крошились они, глуша стоны и крики, понимая, что вот эти двое – их ангелы-спасители, посланные свыше.

Утром и вечером, днём и ночью носилась «буханка» по лесополкам и взятым опорникам, врываясь в развалины домов, сараев, гаражей или дворы, где еще сохранились крыши или навесы, а то и просто замирая на дороге, в поле или на улице, чтобы забрать «трёхсотых».

Еще один «трехсотый»…

Игорь давно потерял счёт вынесенных-вывезенных им раненых. Потерял счет дням и ночам. Шёл, ехал, брал и нёс «трёхсотого» на руках, тащил на себе или волоком к машине, грузил, вталкивал себя на водительское место и нажимал на педаль газа. И ехал он, ехал, ехал, уворачиваясь от взрывов снарядов и мин и лавируя между воронками.

Взрывной волной от разорвавшейся сзади мины Шмеля, словно пушинку, подняло в воздух, перевернуло и швырнула на землю. Осколки и кирпичное крошево накрыли его. Сознание мутилось, тошнота подкатывала и перехватывала дыхание, огромная черная воронка закручивала и засасывала его, и он провалился в какую-то тёмную и вязкую массу.

Очнулся, когда его нёс на руках Игорь. Боль дико разламывала виски и затылок, но он через силу, прерывисто дыша, пошутил:

– Раньше я женщин на руках носил, а теперь самого несут. Хорошо, хоть не бабы. Ты уж, товарищ Игорь, нежнее неси да к груди прижми, не стесняйся…

Ни нести, ни прижимать к груди, ни даже слово произнести сил у Игоря уже не оставалось, но он упрямо шёл, пошатываясь и прижимая Шмеля к груди. А ноги заплетались, цепляясь одна за другую, и подступали одновременно страх, что не дойдёт, и злость на то, что силы оставят прежде, чем доплетётся до распахнутой дверцы машины.

Его самого мутило и швыряло из стороны в сторону, словно пьяного: контузило крепко той же самой взрывной волной, только оклемался чуток раньше.

Дошёл. У Шмеля были перебиты ноги ниже колена, и он втиснул его в кабину, ножом отсёк одна за другой четыре ветки и поочерёдно примотал их к левой и правой ногам и бережно усадил его на пассажирское сиденье.

Держась за машину, перешел к дверце водителя, забрался в кабину, перевёл дух и завел двигатель.

Опять началась гонка на перегонки со смертью. Сколько за эти несколько суток он состязался с нею? Десять, двадцать, сто раз? Не думал даже, а тут что-то навалилось, захлестнуло, вцепилось и не отпускает. Не к добру это, ой, не к добру, плохая примета. При чем здесь примета? Э-э-э, Игорь Александрович, да ты совсем сдал, парень, раз в приметы начинаешь верить.

– Эх, мужики, ну, что вы наделали? Ну, кто вам разрешил в себя железо собирать? Металлисты грёбаные… – уже на базе корил комбат. – Ну, Шмель ладно, он с детства на голову тронутый, но ты же, Игорёк, два высших образования имеешь. Уважаемый человек, а туда же. Я же запретил вам соваться на передок. Давай тебя еще потеряем, и что, на всех штурмов пусть комиссар сразу похоронки пишет?

– Да я ничего, меня только по голове шандарахнуло, а вот Шмеля жаль: обе ноги переломало. Такого напарника больше не будет… Ты давай, капитан, поправляйся, а то как я без тебя воевать-то буду? – Игорь заботливо подкладывает под голову зам по тылу бушлат.

Санитары подхватили носилки и почти бегом понесли Шмеля к «скорой помощи». Еще мгновение – и завихрилась поземка за «газелью», заметая следы.

Почти месяц Игорь Придачин мотался по ЛБС. Руль вырывали из рук ямы да ухабы, частоколом вставали то справа, то слева, то у самой лесополки взрывы взметнувшейся земли, оседавшей медленно, когда он уже успевал выскочить из зоны поражения осколками, а сзади шлейфом пластался грязно-сизый дым.

Озябший октябрь ронял листву с успевших продрогнуть деревьев, а начальника медицинского пункта отряда БАРС «Ермак» фельдшера сержанта Придачина и не думали возвращать к прежнему месту службы. «Буханка» давно дышала на ладан, но Игорь между бросками за «трёхсотыми» что-то латал в ней, что-то ремонтировал, что-то менял и «реанимировал» её раз за разом, хотя все давно ждали летального исхода.

Тринадцатого ноября утро выдалось зябкое. Порывистый ветер всё норовил сорвать тент, под которым укрылась машина, а в степи гуляла позёмка.

– Доставите «трёхсотых» в Пантелеймоновку и обратно на базу. – Комбат закурил и, глядя в сторону, как-то сразу севшим голосом произнёс: – Вы там поаккуратнее. Висят, сволочи, света белого не видать. По пять штук на бойца, и гоняются, как псы дворовые.

Игорь выехал ещё по темноте, быстро забрал раненых, надеясь хотя бы в мглистых рассветных сумерках добраться до госпиталя, но не успел: светало довольно быстро. При подъезде к Красногоровке и без того орущие детекторы вдруг взвыли, заглушая своей морзянкой все остальные звуки, предупреждая, что дрон где-то рядом и уже изготовился к атаке. Игорь крутил головой, просматривая справа налево и наоборот до самого горизонта, успевая пригнуться к приборной доске и взглядом сканировать низкое и мрачное небо.

И всё же беспилотник появился внезапно, вынырнув откуда-то сбоку, довернул на курс атаки и пошёл прямо в лоб.

Даже мысль не мелькнула выпрыгнуть: сам-то сможет, наверняка сможет, да только и Шмель, и лежащие вповалку в салоне «буханки» «трёхсотые» неминуемо перейдут в категорию «двухсотых».

Он резко нажал на тормоз и, схватив автомат, вывалился на дорогу. Привстав на одно колено, он пулю за пулей посылал в летящий дрон, моля, чтобы дрогнула рука оператора, чтобы беспилотник ошибся в траектории и ушел в сторону, взорвался перед машиной или позади неё. И Господь услышал: дрон взорвался в нескольких метрах, взрывной волной бросив сержанта на дорогу и изрешетив машину.

Два осколка разорвали ткань форменной куртки, в нагрудном кармане которой лежала миниатюрного формата Библия, ещё один остановила бронзовая иконка в наплечном кармашке, а четвёртый смял нательную иконку Божьей Матери.

Комбат нагнулся над Игорем, приобнял аккуратно, боясь причинить боль.

– Ну, ты и везунчик, парень! Шестнадцать осколков в тебя шло, четыре осколка иконки да Святое Писание остановили, остальные добрались, но не смертельно. Я распорядился наградной оформить…

«…начальник медицинского пункта – фельдшер пятнадцатого добровольческого отряда БАРС “Ермак” сержант Игорь Придачин, будучи приданным в оперативное подчинение для эвакуации раненых…».

Начальник штаба поднял голову и посмотрел на комбата:

– А когда он к нам прибыл?

– Четвёртого октября.

– Он что, у нас уже почти полтора месяца?

– Только бы у нас, а то и раненых из пятнадцатой, двадцать первой, тридцатой, сто четырнадцатой бригад и отряда «Шторм-Z» вытаскивал. Считай, половина второй гвардейской армии им спасена. Побольше бы таких… Пиши давай, не отвлекайся.

«…С 4 по 6 октября 2023 года Придачин И. А. эвакуировал 115 военнослужащих ВС РФ с н.п. Новосёловка–2, ДНР.

С 6 октября по 13 ноября 2023 года оказал квалифицированную первую медицинскую врачебную помощь более 500 раненым военнослужащим ВС РФ.

С 25 октября по 9 ноября 2023 года в районе “Террикона” и “Пентагона”, расположенного вблизи н.п. Авдеевка, ДНР, рискуя жизнью, под непрекращающимся артиллерийским огнём противника вытащил с линии боевого соприкосновения 114 раненых военнослужащим ВС РФ.

Раненым оказывал квалифицированную первую медицинскую врачебную помощь в медпункте в н.п. Красногоровка»[98].

– А написать, с какого он времени на СВО?

– Пиши, родимый, пиши. Что не нужно, в корпусе вычеркнут.

«…Придачин принимал участие в специальной военной операции с февраля 2022 г. … С 07 сентября 2023 года … на должности приданного в оперативное подчинение в/ч … 2 гвардейской общевойсковой армии, выполняющего боевые задачи в рамках специальной военной операции на территории Украины, ЛНР, ДНР.

За время прохождения военной службы сержант Придачин Игорь Александрович зарекомендовал себя с положительной стороны. Проявил себя как грамотный и мужественный доброволец, готовый в любой момент прийти на помощь своим товарищам.

Общевоинские уставы Вооруженных сил Российской Федерации знает и руководствуется ими в своей деятельности. Глубоко осознаёт долг воина, соблюдает правила воинской вежливости и дисциплины… Пользуется заслуженным авторитетом и уважением, как среди офицеров и прапорщиков, так среди солдат и сержантов.

В строевом отношении подтянут, всегда аккуратен. Физически развит хорошо. Постоянно держит свой внешний вид, вверенное оружие в образцовом состоянии. На критику командиров и товарищей реагирует адекватно, делая правильные выводы. В экстремальных ситуациях ориентируется быстро и правильно. Владеет навыками обращения с оружием СВД, ПМ, АК–74, АК–12, РПК, ПКМ и РПГ–7В.

13.11.2023 г. в 08:00 доброволец Придачин И. А., эвакуируя раненых в госпиталь н.п. Пантелеймоновка, ДНР в районе н.п. Красногоровка, ДНР, первым обнаружив барражирующий боеприпас типа FPV-дрона “Камикадзе” противника, рискуя жизнью, открыл автоматический огонь и попытался предотвратить его попадание в автомобиль с ранеными. В результате атаки дрона, произошёл взрыв, от которого Придачин И. А. получил МВТ, множественные осколочные ранения обеих рук, слепое осколочное ранение левого плеча, ЧМТ. Несмотря на множественные ранения (16 осколков), Придачин И. А., оказал первую доврачебную медицинскую помощь пострадавшим при атаке и был госпитализирован в госпиталь…

За храбрость и мужество, проявленные при выполнении боевых задач во время специальной военной операции на территории Украины, ЛНР, ДНР представлен к государственной награде орден Мужества.

По характеру выдержан, спокоен, целеустремлен. Морально устойчив. Идеологически выдержан. За время службы проявил себя, как хорошо обученный доброволец, умеющий в нужный момент правильно оценить обстановку и принять обдуманное решение, проявив при этом решимость и военную смекалку.

Вредных привычек и наклонностей не имеет, коммуникабелен.

Постоянно повышает свою боевую готовность и профессиональное мастерство, изучая при этом необходимую литературу…

Закончив писать, начштаба еще раз пробежал взглядом написанное, удовлетворенно хмыкнул и протянул представление комбату:

– А ведь парень действительно геройский. У него, оказывается, две «За Отвагу» он еще за Чечню получил и две за нынешнюю. Четыре! Понимаешь? Четыре «За Отвагу»! А ведь ни словом не обмолвился! Да, мужик настоящий.

В штабе майор из наградного отдела долго крутил представление, внимательно перечитывал, курил, потом протянул коллеге:

– Глянь-ка, что придумали. Какой-то сержант за две недели полбатальона с ЛБС вытащил. А еще полтысячи перевязал и зелёнкой смазал.

Эвакуация раненых после атаки ракетами «Хаймерс»

Тот взял наградной, внимательно прочитал и улыбнулся, возвращая:

– Там еще Бердычей нет и Каменки с Весёлой не хватает, где их бригада работала. Да и знаю его немного по рассказам командиров. И потом подумай сам: ну, зачем комбату лишнего писать чужаку, когда можно было бы по своим разбросать. Да и проверяется легко: сверка по госпиталям кем «трёхсотые» доставлены – и сразу всё ясно, как божий день.

– Слышь, а какой у него позывной?

– Не помню. А зачем тебе?

– Да так, на всякий случай. Я вот думаю, что за эти полтора месяца он, контуженный и раненый, для стольких мужиков ангелом-хранителем стал. Хотя нет, ангелом-спасателем. Или просто спасателем. Так и напишу: позывной – Спасатель.

Пройдет ещё полгода. Сержант Придачин вытащит с передка еще немало бойцов, сам будем контужен, но ордена своего так и не дождётся.

Куртку пришлось выбросить – решето сплошное, только пшено просеивать. Бронзовую нательную иконку носит по-прежнему и даже на той же самой тесёмке.

Миниатюрную Библию всё так же положил в нагрудный карман, но теперь частенько почитывает, как только минута свободная выдаётся.

В наплечном кармашке вновь покоится резная на металле иконка Благоверного Князя Игоря Черниговского, его небесного покровителя.

Осколки хирурги вытащили не все – с полдюжины оставили: носи, мол, солдат, крепче будешь. Характер у тебя стальной, так что в довесок к нему и осколки в теле, как броня.

Всё произошло как-то сразу: привычно погрузившись в «паутину» Интернета и просматривая новинки современной военной литературы, от невеликого ума кем-то отнесенной к «лейтенантской прозе» (и поэзию ведь тоже и туда же сгребли до кучи!), «споткнулся» на «Записках сумасшедшего капитана» Дина Ветербле.

Во-первых, цепляющее название книги. Сразу же захотелось узнать насчёт причины диагноза товарищу капитану и кто его поставил.

Во-вторых, ну право слово – необычная фамилия автора. На ум сразу и не пришло, что псевдоним это – мало ли материализовалось на просторах Донбасса ещё с четырнадцатого года представителей западной цивилизации, влекомых идеями коммунизма, социализма, интернационализма, антифашизма, антинацизма и прочих «измов». Даже ирландец Патрик, танкист и старлей королевских вооруженных сил Великобритании, добрался-таки до интербригады «Пятнашка», чтобы драться с англосаксами, поработившими бог весть когда его зелёный остров. А был ещё финский комсомолец Тармо, что значит «сила». И чех Иржи… Да много их было, замечательных, мужественных, цельных, идейных… Было…

Только вот имя у автора странное и не определить по нему, какого роду-племени его носитель. Что-то таинственным веяло и итальянским, словно бродишь среди виноградников, что возделаны на склонах холмов в провинциях Беневенто, Тревизо или Венето…

Но оказался он наш, славянин, а Дин Ветербле – просто псевдоним. И зовут автора «Записок» Дмитрий Леонов с позывным «Макар», нынче майор и командир отряда штурмов морской пехоты. Пока майор, но пророчу ему великое карьерное будущее по острому его уму, разумности, тщательной взвешенности слов и решений, отваги немереной, но не безрассудной.

Ну а в-третьих, упомянул его в «телеге» Костя Леушин, московский врач и тоже сумасшедший и потенциальный пациент соответствующей клиники. Ну, кто в здравом уме будет проводить свой отпуск во фронтовом госпитале?! Вытаскивать «трёхсотых» из взятых или не совсем взятых опорников и лесополок. Впрочем, ни себя, ни своих друзей не относил я к категории нормальных – повезло нам ощущать своё единство рода и крови.

Уже достаточно вышло из-под пера фронтовиков рассказов и повестей, чтобы сказать о новом направлении в современной литературе. И о писателях, рождённых этой сволочью по имени война и не потерявших лицо. И всё же об этой литературе потом, а пока о том самом авторе со странным псевдонимом и цепляющем названии книги.

Командир отряда Дмитрий Леонов (слева). Курская область, район Горналя

Прочитал всего несколько глав – и так захотелось найти его, заглянуть в глаза, расспросить и даже просто помолчать, пока души будут разговаривать. Что называется, запал на этого человека, притягивающего, неординарного, задорного, ершистого, не боящегося шагнуть в стремнину и идти против течения. Или не в ногу с остальными. Во всяком случае, таким был герой книги – капитан Пионов и надеялся, что таким окажется и командир штурмовиков майор Леонов.

Короче, благодаря Косте Леушину, пуповиной связавшему меня и автора книги, я оказался недели полторы спустя в курском захолустье, в полудюжине вёрст от хохлацкой глухомани. Поля да отголоски степи, помнящей и дружину князя Игоря, и тумены Батыя, густо замешаны здесь с лесным буреломом, тёмным и мрачным, и неожиданно солнечными лужайками соснового редколесья с невзрачным серо-рыжим хвойным подстилом. С опушки вдруг вставала щетина тростника по берегам бочажины, где один неловкий или неосторожный шаг – и уже сомкнётся навсегда над головой черная от торфа вода с контрастно зелёной ряской.

Среди этих васнецовских пейзажей в забытом Господом хуторке квартировало управление штурмового отряда 177-го полка морской пехоты, которым и командовал майор Леонов, он же Дин Ветербле. Книгу прочесть я не успел – всего-то пяток глав «проглотил» – и сайт, на котором она обосновалась, прочно ушёл в «отключку». Так что помимо желания встречи с нестандартным командиром штурмов теплилась надежда стать ещё и обладателем книги с автографом автора.

На предельной скорости «долетел» до условленного места, где оставил свою многострадальную «ласточку», поленившись забирать «броник» и шлем (всё равно гоу-про на него забыл дома). Здесь меня уже поджидал уазик с водителем без «брони». Если бы я напялил на себя пусть даже свой лёгкий сирийский кевлар, а на голову шлем, то наверняка упал бы в его глазах до самых пяток. Да здравствует лень и прущая наружу гордыня!

Кое-как затащил себя в кабину уазика (нога последнее время «ударилась в сепаратизм»), устроился поудобнее (спина за зиму совсем в разнос пошла), представился, услышал в ответ: «Алексей» и улыбнулся. Он посмотрел на меня с некоторой опаской – эдакая старая рухлядь не на шутку в поход собралась. А я радовался тому, что не придётся топать дюжину вёрст, на что уже мысленно обрёк себя, а поеду, как барин, на персональном авто.

Машина летела, вписываясь в поворот с жутким креном по самой кромке асфальта. С такой же скоростью она проносилась и по грунтовке, не снижала её и входя в «змейку» блокпостов. Душа замирала, хотя пора бы привыкнуть: так же передвигались и под Бахмутом, и под Попасной, только там были не дороги, а направления.

Штурмовик Алексей. Отряд «Шторм-177»

Здесь машины двигаются на предельной скорости, стараясь обогнать не только время, но и судьбу, а заодно посоперничать с материализовавшимся из засады «комиком» (так кличут дроны-камикадзе). Так что даже исхоженные-изъезженные пути-дорожки могут оказаться неисповедимыми.

Вдоль обочины сгоревшая до красной окалины бронетехника – БТР-82, БМП, несколько багги, «буханки» и прочее «железо», назначение и принадлежность на этой бешеной скорости и не разобрать, да разрушенные до груды кирпичей дома и постройки.

Лесополки не очень-то прорежены и порублены осколками, леса и рощи, конечно, горели и стволы обуглены, но совсем не та апокалиптическая картина, как от Донбасса до Херсона.

На бочажине с заросшими рогозом берегами замерла цапля – большая и изящная, как балерина, а в гнёздах на столбах – аисты, уже севшие на яйца. В прежние годы улетали они в глубь России подальше от беды, а теперь совсем рядышком от войны в своих высотках расселились. А на бесконечные бухи-бахи аисты ноль внимания: ведают, значит, что мир не за горами, а за синеющим на горизонте лесом.

Не знаю, как уж представил меня командиру Костя Леушин, но, судя по тону, тот отнюдь не воспылал радостью от предстоящей встречи со мною. Хорошо, хоть не послал в известное путешествие – воспитан, чёрт побери! И джентльмен к тому же: машину прислал в условленное место, а то пришлось бы пилить на своих двоих дюжину километров, да и то не факт, что добрался бы, несмотря на всё своё упрямство.

В неказистой горенке и так было тесновато от пожившей и послужившей мебели: диван, стол к стене придвинутый и три стула в полукруг, какие-то полки, заставленные всякой всячиной. К тому же низковатый потолок несколько придавливал, и казалось, что при самом неудобном случае может пристроиться на плечах, находящихся в комнатёнке. Что ни говори, а всё-таки тесно даже мне с моими совсем не выдающимися габаритами. А тут ещё и людей многовато: замполит, большой и улыбающийся армянин по имени Сергей Георгиевич, возился у плиты, и его приходилось обходить на вираже, чтобы ненароком не уронить комиссарское тело прямо в огромную скворчащую сковороду; худенький мальчик робко и молча сидел на краешке дивана, сложив руки на острых коленках; мой сопровождающий хотя и худощавый, но далеко не субтильный, а высокий и крепко сбитый, ну и я, достаточно упитанный и претендующий на свое место под солнцем.

Замполит, солидный соответственно должности, с добродушной улыбкой предупредил, что командир сейчас будет – ночь не спал, отдыхает, и предложил чашечку кофе. Что значит традиционная культура Востока: радушие напоказ, словно всю жизнь мечтал напоить кофе незнакомого и незваного гостя, который, как известно, хуже татарина.

– Командир сейчас выйдет, – ровным тоном без эмоциональной окраски повторил Алексей, что доставил меня сюда. – Он ночью работал.

А вот теперь в его тоне звучала укоризна: ну, зачем будить?

Он был за последние три минуты вторым, кто предупредил: командир отдыхает. От его слов мне стало даже как-то неловко: человек отдыхал, а тут припёрся незнакомый дядя неизвестно для чего.

Майор появился из соседней комнаты, сразу сузив пространство вдвое. Был он роста среднего, но в плечах широкий и мощный – эдакий кубик с едва уловимыми следами сна на небритом лице, полноват, с пытливым взглядом карих глаз и склеивающим пальцы рукопожатием. Протянутую руку тиснул так, будто не с топчана встал, а от штанги оторвали его, и он еще по-прежнему сжимал её гриф. «Силён, медведь, – машинально отметил я. – Да у них тут добрая половина медвежьего племени: что замполит, что те двое во дворе, принимавших привезенные мною масксети, да и Алексей из тех же, просто после зимней спячки жирок не нагулял».

После бессонной ночи он выкроил часок для отдыха, а тут некстати хоть и званый, но довольно бесцеремонный гость, ради которого разбудили «чёрного берета» майора морской пехоты, командира отряда «Шторм» 177-го отдельного гвардейского полка морской пехоты Краснознамённой Каспийской флотилии Дмитрия Владимировича Леонова.

И всё же я не раскаивался в своей бесцеремонности: мне позарез нужен был именно он как психологический типаж воина и поэта и прозаика.

Он продемонстрировал классический образец подлинной дипломатии: тебе разорвали в клочья сон, а ты сама любезность, расплывшаяся в радушной улыбке.

Штурмовики

Невыспавшийся и наверняка голодный командир штурмов отнюдь не светился радостью и счастьем от одного только моего вида и с завидной периодичностью пытался выведать, кто я, какого роду-племени и звания и почему воспылал желанием встречи. Это сразу же напомнило экспресс-допрос «вагнерами» в подвале Попасной зимой двадцать третьего года.

Но то была ещё та компания, живущая по своим понятиям и своей культивируемой субкультурой, а эти штурмы – всё-таки регулярная часть доблестной Красной Армии. Впрочем, они тоже наверняка жили по своим особым правилам.

Командир был широк в плечах, кряжист, но легок и пружинист, ходил бесшумно, в глазах носились хвостатые чертики, улыбка то заползала в уголки рта и таилась там, то растягивала губы, приоткрывая белизну крепких и ровных зубов. Однако глаза жили отдельно сами по себе и пытливо щупали гостя. Поскольку Дмитрий Леонов, он же Дин Ветербле, уже отпахал в десанте и спецназе ГРУ, то проверка вновь прибывшего на психологическую прочность просто ритуальна.

Он нарисовал завлекательную, по его мнению, перспективу моего пребывания в его отряде: шикарный обед, знакомство с работой штаба, затем шатание по лесу в поисках приключений, стрельба из трофейного оружия, ужин. Он просто млел от программы непременного счастья, ожидая такой же реакции от меня, и был несколько огорчён, не видя должного восторга.

Коротко вразумил и огорчил, что уже настрелялся за свою жизнь до тошноты, штаб со всеми его прибамбасами неинтересен, обедать не желаю: давний принцип «на боевых» не отягощать организм едой, да и мозг работает на сытый желудок шалтай-болтай.

Заглянувший на огонёк долговязый с вислым носом капитан одобрительно хмыкнул:

– Утробу лучше не набивать, чтобы врачам с требухой меньше возни было, когда осколок или пуля брюхо вспорет, да и больше шансов выжить.

То ли спектакль продолжался, то ли это была импровизация статиста, но я сделал придурковатый вид, что ничего не понял, и поторопил командира, показывая на часы: время неумолимо скачет вприпрыжку, а надо еще многое успеть.

Стоп. Если продолжу эти описания встречи и дальнейшего бытия в деталях, то за неделю не выберусь, поэтому дальше отработаем штрихами.

– Дмитрий, позывной Макар, – сухо представился командир и, как рентгеном, просветил взглядом своих карих глаз. – Зачем пожаловали?

Во так в лоб: зачем приехал? Ни радости, ни пиетета, ни привычных проявлений гостеприимства: не изволите ли кофию? А может, чайку для сугреву души?

– Да вы садитесь. – Он кивнул на хлипкий с виду стул, не дожидаясь ответа.

– Может, кофе? Или чай? – вплыла в комнату расплывшаяся в улыбке физиономия замполита.

Чувствуется – мужик нормальный, свойский, у него даже весёлые бесенята в глазах на подтанцовках. И сам, несмотря на солидные габариты, парил по комнате, словно пёрышко лебединое. А как иначе? Штурма, что ни говори, а ходить бесшумно, словно добычу скрадывая, они могут, этого у них не отнять. Даже у замполитов, тем более когда практически весь командный состав у Макара – бывшие рядовые штурмовики. А их тенями скользить жизнь приучила, впитали они в себя, в характер, в сноровку навыки выживания. И подбирал он их не по принципу личной преданности, а в силу умения воевать, командовать, в душу солдатскую заглянуть, порыться в ней, вытащить наружу, рассмотреть-прощупать и обратно вложить, да так, чтобы хозяин её и не заметил даже.

– Кофе. Без сахара. Кружку, – принял я предложение, как дар свыше. Откажись – и не предложат больше, хотя к этому барскому напитку после Сирии отношусь равнодушно: вот там кофе – так кофе, сваренный в кружке на двух кирпичах, с запахом дыма и просто божественен.

– Ну что, начнём знакомство? Какое у вас звание? – пытливо смотрел он на меня, словно сканируя мою реакцию.

Чувствуется, что наплёл Костя сверх меры товарищу майору и теперь он определяет алгоритм поведения: дистанцию держать или можно по-простецки? Наверняка порылся Макар в инете, наскрёб кое-какую инфу и присматривается, поглядывая искоса и оценивающе.

– Да никакого. Гражданский я, пенсионер, совсем дедушка, – небрежно отмахиваюсь, а сам в свою очередь пытаюсь понять его реакцию.

Ну, при чем здесь звание? Конечно, не военкор, а просто писатель, материал для книги собираю, природой любуюсь. Вот кофе попить приехал…

В общем-то, я тоже просмотрел все сайты и странички в соцсетях насчет товарища майора и тоже прощупывал его. Великое дело – этот Интернет: и официальная инфа, и сплетни, и досужие придумки, и фантазии, только успевай делить на пятьдесят.

Ни один мускул не дрогнул на лице Дмитрия, и даже щетина не вздыбилась: чувствуется школа – мимикой управляет на все сто и даже взгляд свой контролирует, а ведь глаза почти всегда выдают.

– Ну, тогда сейчас махнём в лес, со штурмами познакомлю, постреляем…

– Только никаких стрелялок, – открещиваюсь я от «боевой» программы.

Судя по тому, о чём написал Костя, то стрельбище входит в обязательную программу для гостей, поэтому прошу отрабатывать по произвольной.

– Мне бы со штурмами погутарить, а то времени и так в обрез, – мягко, но решительно прошу я, а у товарища майора напрочь пропал слух.

– Сейчас штаб посмотрим, – гнёт он своё. – Обедать будешь?

– Только кофе, но мне уже комиссар твой готовит.

– А может, всё-таки будешь? – еще раз спрашивает Дмитрий, уплетая жареное мясо.

– Мне нельзя, – отмахиваюсь я, используя уже отработанный прием и оставляя хозяину гадать: почему нельзя? То ли мясо нельзя? То ли со здоровьем беда?

Дмитрий быстро приканчивает обед на скорую руку и энергично направляется к двери.

Вздыхаю и плетусь молча за ним. Итак, первый раунд остался за ним. Хоть и по очкам, но всё-таки одолел старика.

Штаб – каморка в сараюшке с плазмой на стене, рациями на столе и линолеумом на земляном полу. Для полного счастья не хватает коровы в углу или, на худой конец, парочки овечек в закутке. Скудно и не масштабно, но зато стерильная чистота, какой, в принципе, здесь не должно быть. Как, впрочем, и штаба: не положено, достаточно командира да замполита. Да и что там планировать в этой крохотной боевой единице, когда командиру ставится задача, а он по своему разумению решает её.

В общем-то организацией управления подразделениями меня не удивишь: бывал от артдивизиона до штаба армии, где три десятка офицеров считывают аудио, видеоинформацию, поражался рабочей тишине, обилию электроники, абсолютному отсутствию суеты, отточенности команд и их исполнению.

А здесь всё простенько и атмосфера почти домашняя. В комнатушке двое: командир роты сержант Алексей Чихладзе с позывным Чех и ещё один парень, но даже позывного не запомнил: радости не выказал, от экрана не отрывался, что-то говорил в рацию, принимал сообщения, опять говорил. Алексей таил в уголках рта улыбку и какую-то иронию в слегка прищуренных глазах. И были в его взгляде и снисходительность, и даже превосходство, как смотрит человек рабочий на бездельника, праздно шатающегося и путающегося под ногами.

Еще в доме попросил я командира подыскать что-нибудь трофейное для школьного музея, поэтому Дмитрий сразу с полки взял портативную рацию и протянул:

– На, возьми, американская. Она, правда, не работает – осколок прошил, но как экспонат сойдёт. И шеврон в придачу. С этим нынче туго: раньше этого добра навалом, а теперь стилизация под единый шеврон. Так что сразу и не узнать, поляк это, француз, бандера или ещё какой гад ползучий.

Я повертел в руках черный пластмассовый пенал с антенной, поцарапанный и потёртый, но отказываться не стал: в музее пригодится. Как-никак, но трофей, да еще наверняка со своей историей.

Пока командир отряда отвлёкся на экран, придвинулся Чех и стал показывать записанные видео: вот он мчит на квадроцикле, стегают безжалостно ветки кустарника по рукам и куртке, размытая дождями грунтовка с огромными калюжинами, где-то справа вырастают один за другим дымы разрывов с грибовидными шапками. А вот тащат волоком «трёхсотого», засовывают в самодельную металлическую корзину на «квадрике», мостят ближе к бортику, сгибая ему ноги в коленях и складывая в какую-то несуразную скрюченную позу, а сверху кладут ещё одного. Один из грузивших быстро прыгает на сиденье и, квадроцикл, взревев, с места в карьер бросает по размочаленной взрывами грунтовке.

Внимательно смотрю кадры: меня не забирает, не захватывает – тысячу раз уже видел и наяву, и на записи, и во сне. Последнее страшит: всё чаще в сны приходит война. И просыпаешься разбитым, с ломотой в каждой клеточке тела, с тупой болью в затылке и сумеречным сознанием.

Чех думает, что мне интересно – всё-таки там война, а я скорее из любопытства здесь, как раз для того, чтобы прикоснуться к ней. И неведомо ему, я уже успел повидать её всякую с восемьдесят девятого года, и острота ушла, и даже профессиональный интерес только теплится, да и не писательский вовсе. Понять хочется этих людей, бросивших семью, работу, покой, разменявших уют на вот этот сырой лес, непросыхающую одежду и берцы, тухлую воду из бочажины пополам с ряской, водомерками и лягушками. На унижения, страх, отчаяние, упрямство, упорство. На дышащую в затылок смерть, а чаще в лицо.

А еще на ощущение победителя, способность выносить неимоверную физическую усталость, на проверку выносливости, на то, чтобы понять предел своей прочности. На многое чего ещё, что на гражданской жизни не встретишь.

Наверное, что-то такое увидал в моих глазах Чех и выключил телефон. Ну, что же он такое разглядел в них? Равнодушие? Так его не было. Но что-то он увидел же? Неужели душой скудею и истекает из неё доброта сердечная?

Сейчас нет необходимости лезть под пули да под взрывы – картинку выдаст беспилотник за десяток-другой верст от фронта, а ты сиди в тёплой комнате с включенным кондиционером или в прохладной и опять-таки с кондишеном и смотри на огромной плазме, как арта накрывает опорник, как взрывы снарядов и мин корчуют лесополку, как «комик» ныряет в амбразуру дзота или в окошко «блинчика» как упрямо ползут, идут, бегут или прорываются на мотоциклах и «квадриках» штурма, как их выкашивает смерть.

Интересная картинка, динамичная, хоть сейчас бери и в кадр очередной клюквы вставляй. Можно запить горький вкус выкуренной сигареты чашкой кофе, поболтать о том о сём и сделать бодрый репортажик. И не всяк халтуру увидит или вообще не захочет увидеть. И будет обманутый обыватель верить в безрассудную отвагу военкора, который едва ли не берет со штурмами опорник или лесополку.

Но разве слепленная телекартинка заменит острокислый запах сгоревшего тротила, врывающиеся в тебя звуки взрывов, крики раненых, ощущение победителя над загнанным внутрь страхом, кураж и полное погружение в пестроту ощущений? Никогда, если ты уже не проходил всё это, не прочувствовал на собственной шкуре, не окунался с полным физическим и психическим погружением. Да и кому нужен этот придуманный лубок, коли есть возможность пройти хоть совсем крохотулечку, но честно вместе с этими ребятами?

Нельзя упускать возможность оказаться там, где ты сливаешься в единый монолит с бойцами и проживаешь их жизнь. Нет, не прав: их жизнь прожить нельзя. Она только их, эта жизнь, а вот чтобы прожить свою, но среди них и по их правилам всё-таки надо. Хотя бы для того, чтобы ценить жизнь вообще.

Привезенные с собою масксети, что сплела Светлана Горбачёва, и антитепловизорные покрывала, что подогнал Женя Бакало, свалил в кучу около старой яблони во дворе. Туда приставил коробку с двумя сотнями георгиевских ленточек – и получилась неплохая даже инсталляция. Эдакая привычная, довольно ординарная композиция, хотя и не освобожденная от своей практической функции, но уже с элементами символизма.

Ещё в штабе попросил командира дать пару человек для традиционной фотосессии: гуманитарка и около неё благодарные бойцы с лучезарными от счастья глазами. Дмитрий понимающе кивнул, что-то сказал Чеху и когда мы вышли во двор, то около привезенной гумки уже застыли два штурма. Изваяния, памятники, сфинксы, не шелохнутся в ожидании команды. Ребята крепкие, взгляды без тени любопытства – привычная процедура для отчета этим гражданским, втемяшившим в голову, что без их накидок или сетей лесополки не взять.

Как только расчехлил фотоаппарат, они сразу же по щелчку пальцев Чеха надели балаклавы, приосанились и колесом выкатили грудь. Мой «Nikon» стрекатнул короткой очередью, и они стянули балаклавы. Симпатичные лица, слегка небритые и усталые, но с тёплым взглядом.

– А вы могли быть фото прислать?

– Конечно. А куда и кому?

– А командиру нашему перешлите. Он передаст.

Усмехнулся: хитрецы, ни имён своих не назвали, ни телефонных номеров не дали, и фотографировались в балаклавах. Хотя объяснимо: разрешения от товарища майора не поступило, а самовольничать наказуемо.

Вообще-то, к этим фотоотчётам всегда относился с некоторой неприязнью, будто каждый раз приходится оправдываться в несовершенном «злодеянии». Вроде как под подозрением: довёз ли по назначению, тем ли отдал или «слевачил». Причем самое интересное в том, что волонтеры нечисты на руку судачат, как правило, непричастные к гуманитарке. Сидят такие обыватели в своей раковине и от зависти, что собственная жадность не позволяет даже с копеечкой расстаться, слухи распускают.

– Да ладно тебе, расфилософствовался. – Дмитрий будто мысли сканировал. – Поехали.

Наверное, сам не раз думал о том же. Хорошо, хоть видео снимать не стал с непременными благодарениями: «Дорогие волонтёры, низко кланяемся вам до самой земли-матушки за понимание нужды нашей».

А ведь это мы должны им в ножки кланяться, что нам предназначенные пули да осколки терзают их тела и отнимают их жизни. Что это они отправились на войну, закрутив рулетку: то ли вернутся обратно, то ли нет.

А ведь кто-то рванул штурмовать Ларс…

– Да поехали же, поехали, – торопит Дмитрий.

«Хантер»[99] рванул с места, сначала присев на задние колеса, а затем, после резкой перегазовки, вздыбился, опустился на передние и помчался. Асфальту повезло: редкие выбоины лишь придавали шарм движению «змейкой» на приличной скорости. Попытки снять сгоревшую технику или разрушенные дома заканчивались плачевно: скорость смазывала кадры, а останавливаться нельзя: «птички» караулят и так клюнут по темечку, что мало не покажется.

Сворачиваем на грунтовку – классическая, синусоидная, с калюжинами, наполненными недельной давности водой от прошедших дождей. Дорога ныряет в лес. Не тайга, а наш сосняк, прозрачный, без подроста, из тех, что зовётся мачтовым.

Кое-где виднеются оборванные растяжки, на стволе сосны проволочная петля и чека от «лимонки». Есть такая штука для утилизации людей: овальное тело гранаты с насечками на квадраты, разлетающиеся на две сотни метров. Ещё на Первой мировой славу себе заработала как потрошитель рядов наступающей пехоты. Но это так, к слову.

Бухает и бахает изрядно и довольно громко, а майор исподволь смотрит на мою реакцию: пригнусь, присяду или растянусь на земле, в страхе закрывая голову. И разочарованно вздыхает: у меня нулевая реакция. Спешу утешить его и подсластить горечь:

– Ты на меня, товарищ Дмитрий, как на красную девицу, не пялься. Я же с глухотой, эти громыхания не слышу и со зрением беда, так что ничего не жди.

Он улыбается и машет рукой: да ладно, проехали.

Стволы деревьев обуглены, трава выжжена. Пустой лес, глаз не радует.

– Свои плюсы, – басит комвзвола. – Зато клещей нет.

Клещей действительно нет, зато есть цепкие и дерзкие штурма. Обитают эти эльфы в «блинчиках». Каждое утро – забег по пересечёнке километра на три-четыре. Целыми сутками до автоматизма оттачивается каждое движение: перебежал, залёг, вскочил, побежал, упал, перекатился, отполз, вскочил, перебежал, упал, перекатился – и так до выматывания, до мыла на загривке, пока не закрепится мышечная память. А ещё стрельбы, рукопашка, метание ножей, топоров, сапёрных лопаток. Минирование и разминирование. Рэмбо. Универсальные солдаты, только у этих кавалергардов век недолог – и они это знают. Хотя есть и везунчики.

Командир взвода – невысокий крепыш, дышащий силой. Смуглый, что-то восточное в лице, половецкое, дерзко-упрямое. Наверное, из кумыков или ногайцев. Зовут Акиф, позывной Икс, старший сержант, четыре ранения, в совершенстве знание пяти языков. Хотя, включая русский и матерный, семь.

– Пять языков и взводным в штурмах? – переспрашиваю у Дмитрия. – Да ему место как минимум в «Вымпеле».

Тот тупит взгляд и старательно изображает временную потерю слуха.

– Никуда не хочу, – вставляет свои пять копеек Икс. – Вот закончится эта лабуда, и уеду к себе в Кизляр. Но сначала всех нациков вычистим под корень – нет ничего хуже отложенных дел, а эту работу нашим детям оставлять нельзя.

– Как здесь оказался?

– За братом пошёл. Он только отслужил, не успел даже девку приголубить, а тут мобилизация. Ну, как можно оставаться: младший на фронте, а я в тылу? Вот и отправился следом. Сначала рядовым был, потом взводным назначили.

– Ждем приказа о присвоении ему младшего лейтенанта, – прорезался слух у командира, и он тихо добавляет: – Давно ждём. У меня и командир роты с рядовых начинал. Тоже долго ждали, зато теперь старлей.

– Слушай, у тебя, как у «вагнеров». Там тоже штурма себе самых достойных в командиры выбирали.

– Так надёжнее. Перед ними не поюлишь, хвост не занесёшь, как перед начальством…

Комвзвода Акиф, позывной – Икс

Икс сбрасывает бушлат, и я замечаю шрамы на руке: один, второй, третий…

– А что это? – тычу пальцем на бледно-розовое пятно на поверхности кисти, будто кожа стёсана.

– Это? – переспрашивает Икс. – Да это так, чепуха. В рукопашке ножом резанули и сняли шкурку. Теперь вот новая нарастает…

Рукопашная – это не уличная драка. Здесь всё всерьёз. Это звериная свалка: оскал, кровь из разорванного рта, рычание, вой, стоны, хрип, с хэканьем удары, входящие в плоть ножи, раскалывающие черепа и ключицы удары сапёрных лопаток…

Я на миг закрыл глаза и представил его в этой схватке. Жуть.

– Это у него не первая рукопашная и не последняя. У штурмов так часто. – Майор смотрит на меня серьёзно. Даже слишком серьёзно с долей снисходительности: ну, что этот «пиджак» понять может?

– Я знаю, Дмитрий, что такое рукопашная.

Взгляд его смягчается: он верит, что я знаю.

Мы прощаемся с Иксом, и я обещаю вернуться. Хотя бы для того, чтобы просто поговорить по душам, а не кавалерийским наскоком.

Главное, чтобы он вернулся – через трое суток они «уходят на задачу». Задача – это либо штурм, либо разведка за линией фронта со взятием «языка». Три года возвращался, вернётся и на этот раз.

Между прочим, командир отряда майор Дмитрий Леонов тоже бегло изъясняется, читает и пишет на английском, может говорить и читать на арабском, ну и, конечно, сносно размовлятыся похлеще щирого западенца.

У него даже «буханка» исписана арабской вязью. Наверняка он кое-что слышал о моей Сирии как штрих-пунктир в биографии, поэтому намекает на прочтение, но я уворачиваюсь: какой прочесть! И знал-то всего с дюжину слов, да и те давно забыл.

Кстати, нецензурщина в его устах редка, как, впрочем, за целый день не слышал бранного слова от его обезбашенных штурмов. Может, потому, что с улыбкой и доверительно сообщил им, словно великую тайну доверил, что мой изысканный слух коробит мат, на котором изъясняются товарищи военные, а у штурмов наверняка хватает словарного запаса для выражения эмоций.

За годы войны я нечасто встречал самодуров среди офицеров – были, конечно, дураки, да без них в России никуда. А вот интеллектуалы – совсем не редкость. В 103-й бригаде замкомбрига по бою подполковник Марков[100] – кандидат технических наук и умница. Его подчиненный, старший прапорщик (позабыл фамилию), пишет диссертацию, а в жизни просто Левша: из любого хлама может отремонтировать любую механику.

В оскольских лесах под Изюмом встретили комбата-рэбовца[101], а по совместительству – доктора наук. Он и по виду, и по манере вести беседу – интеллигент подлинный, с глубинной внутренней культурой, а не поделка «школы лидеров».

Тот же Филин – полковник Федотов Виктор Васильевич, эрудит и поэт, эдакий Денис Давыдов по манерам и делам бесшабашным.

Но они не в чести у начальства – дураки и подлецы почему-то оказались в почёте…

Какие-то горестные мысли нахлобучили забубённую головушку, совсем не ко времени и не к месту.

Для майора в диковину какие-то имена и произведения – другое поколение, другое читают и другие песни слушают, но это не важно. Главное – они искренние, совестливые и не виноваты в том, что расхлёбываются за страшные ошибки своих отцов, за то, что это мы позволили уничтожить с нашего молчаливого согласия Державу. Испугались, растерялись, накрыло всеобщее оглупление или отравление напористыми и слащавыми речами подлецов. А уж говорить они умели! У нас вообще историческая прививка веры в хорошего царя здесь и сейчас, а потом костерить начинаем его и волосы рвать на себе, каясь в глупости, доверчивости и покорности.

Позволили совершиться страшному преступлению не только перед детьми и внуками, перед потомками, но и перед миром. Не забыть, как в начале двухтысячных на конференции в Дели старый и мудрый сикх сказал, что мы уничтожили не просто свою страну – мы уничтожили веру людей всего мира в справедливость, потому что в масштабах цивилизации мы создали государство справедливости и мира.

Но вернёмся в лес. На обгоревших стволах – агитки. Подсуетился комиссар и не столько для воспитания невоспитуемых, сколько для начальственных глаз. Я рассмеялся, представив, как замполит – огромный тбилисский армянин с глазами цвета спелого чернослива, истово бьёт поклоны и басит: «Спаси и сохрани от гнева руководства!» Высокое начальство даже полкового уровня вряд ли здесь окажется, а уж какой-нибудь чин из заоблачной выси – НИ-КОГ-ДА! Здесь климат не тот, бесконечные «грозы да осадки».

Майор покосился на меня: очень уж неуместен смех, хотя что возьмёшь с этих гражданских.

Заглянули в «блинчик». Один штурмовик спал, но, разбуженный ввалившимися незваными гостями, попытался встать. Его тут же остановил повелительным жестом Дмитрий: отдыхай. Штурмовик натянул бушлат на голову, и тут же раздалось громкое посапывание. Вообще-то, когда выматываешься, то засыпаешь еще «в полёте»: голова не коснулась подушки, а ты уже в плену Морфея. По себе знаю.

– Под утро вернулись, – пояснил командир. – По укроповским тылам работали.

Двое бодрствовали: один чистил автомат, другой занимался уборкой.

– У нас правило: двое спят, третий бодрствует. Есть охрана по периметру базы, есть еще внутри лагеря, но всегда один бодрствующий в «блинчике», пока другие отдыхают. Мы частенько «языков» из блиндажей таскаем – беспечность чревата, – поясняет взводный Акиф.

Словно из-под земли, появился ещё один – невысокий, крепенький, улыбающийся. Майор Дмитрий поздоровался со всеми за руку, а этого туземного вида штурма приобнял и засыпал вопросами о прошлом захвате пленных и трофеев.

Оказалось – памирский таджик, приехал в столицу за счастьем, но отправился по этапу на долгий срок. Обиды не держит, во всяком случае, внешне не показывает, хотя и утверждает, что наркоту джентльмены в погонах подложили: деньжат не подкинул, а они наркоту подкинули. И не из жадности не дал вовсе, а потому что не было – не успел заработать. Вот как получается – денег не заработал, а срок схлопотал.

– А Господь делиться велел. Соблюдать божьи заповеди надо, – назидательно и веско произнёс Икс, пряча улыбку.

Памирец – «Пригожинский призыв»: воевал в «Шторм-Z», ранения, награды, после госпиталя вымолил право воевать у майора Дмитрия в морской пехоте.

– Музизом его зовут, – улыбается взводный Икс. – Почему-то не по-нашему, а с виду славянин.

Музиз – памирский таджик

Музиз ходит, как снежный барс: мягко и бесшумно. Если нужно взять «языка», то непременно в группу включают его. А мне думалось о том, что будет с ним после войны: депортируют обратно в Таджикистан, где отмотают ему срок за наёмничество или с учетом заслуг предоставят гражданство в соответствии с Указом Президента? Скорее первое.

Чистивший автомат штурмовик отложил его в сторону и встал. Невысокий, крепкий и жилистый, взгляд с прищуром, будто в прицел взял. Во взгляде уверенность и сила. Позывной Цапа, зовут Андрей Царапкин. Четыре ранения. У многих «четыре» – просто какие-то сакральные цифры. У Икса четыре, у Радия – четыре, у майора Дмитрия – четыре… Хотя нет, у него всё-таки три. И слава богу!

Цапа взял «блинчик», в котором сидели укроповские спецназовцы и поливали огнём всё, что шевелилось. Впрочем, всё снаряжение и вооружение – автоматы, пистолеты, гранаты – американские. Точнее, не автоматы, а штурмовые винтовки М-16, они же AR-15, а пистолеты аналог «глока»[102]. Винтовка так себе, а вот пистолет – залюбуешься: что точность, что вес – кроме рамы, остальное композит, а в руке просто спит!

Оказывается, от нашей позиции до опорника с тем самым блиндажом было шестьсот метров. Цапа поставленную задачу не обсуждал: надо – значит, возьмём. Шестьсот метров в шлеме, «броне», «разгрузке» с восемью магазинами и шестью гранатами, за спиной рюкзак с двенадцатью магазинами и десятком гранат. Шестьсот метров, да еще под скороговорку пулемётов, бьющих ни справа, ни слева, а в упор. Сто шагов под пулемётом – это нечто нереальное. Это просто запредельно, но Цапа со своими штурмами «взяли» на одном рывке.

Две с половиной минуты или сто пятьдесят секунд бега, когда сердце бьётся не в груди, а в горле, язык вываливается под задыхающийся хрип, когда легкие рвутся на свободу, ломая и круша рёбра, когда красные круги перед глазами.

Две с половиной минуты – это много или мало? Как знать, как знать… Скорострельность пулемета в среднем шестьсот выстрелов в минуту. За две с половиной – полторы тысячи. Значит, Цапу могли убить полторы тысячи раз.

– Ты женат? – начинаю тиранить Цапу.

– Да, конечно, и дети есть.

– О чём думал, когда бежал к опорнику?

– Как о чем? – Глаза у него красивые, глубокие, но во взгляде ошалелость от такого вопроса. – Добежать бы… Задачу выполнять надо, а не думать черт знает о чем.

Цапа первым спрыгнул в траншею, гранату влево, гранату – вправо, очередь вдоль стенки влево, очередь вправо, гранату в блиндаж, следом, пластаясь вдоль дна окопа, нырок в «блинчик» – и очередь веером. Всё, фенита ля комедия.

Штурмовик Андрей Царапкин. Позывной – Цапа

Пока другие «чистили» блиндаж, Цапа бросился к другому и опять повторилось по уже отработанной схеме: граната – очередь – граната – очередь и… пленные. Зато сегодня он взял опорник с «блинчиком», в котором собрал целый арсенал начиная от «глока» и заканчивая НЛАУ[103]. А между ними – штурмовые винтовки, штурмовые гранатометы, штурмовые гранаты. И опять всё американское.

Да не главное даже, что трофеи и пленные. Главное – понять психологию этого штурма. Кто спас его от неминуемой гибели? Любовь женщины? Богородица невидимым сделала? Судьба?..

Завтра он уходит со своей группой в поиск по ту сторону границы. Верю, что вернётся. Он всегда возвращается.

Вышли из блиндажа на свет божий. Казалось бы, ничего не изменилось: прежние таранящие небо сосны, смыкающиеся макушками где-то под облаками, едва уловимый запах прелой хвои; всё так же замер под сосной квадроцикл с самодельной «авоськой» для перевозки раненых и груза. А вот настроение сразу поднялось после тусклого блиндажного света, и задышалось легко.

Дмитрий приготовил вторую часть обязательной программы: поздравление командира роты с первым офицерским званием. Повернулся к Иксу, распорядился построить отряд. Он всего полгода командует, а уже рождаются свои отрядные традиции: построение, объявление приказа министра о присвоении звания, речь – проникновенная и словесами изящная, поздравления боевых товарищей.

В отряде практически все командиры – выходцы из рядовых, пулями да осколками меченные. Взводами командуют рядовые, ротами – сержанты. Будто из-под земли появлялись штурмовики, вытягивались в две шеренги, выравнивали строй. Место правофлангового занял Кандыба – отрядный пес. Осиротевший приблудный кобелёк из ближней деревеньки, умница редкостный, отважный без меры под стать остальным безбашенным штурмам.

Заметив мое удивление, Дмитрий улыбнулся:

– На счету у него два беспилотника – взял в прыжке. Решили с комиссаром наградить пса, вот и думаем, как она будет выглядеть. Кандыба ошейник не признаёт – вольный атаман, не иначе казачьих кровей, так что надо определить, кто за него медаль носить будет.

– Смирно! – Взводный Икс строевым подходит к командиру, отдаёт честь и рапортует.

Внутренней теплотой радость в душе разливается: не вольница вовсе этот отряд штурмовиков морской пехоты, а самая настоящая армия. Еще там, на хуторе, обратил внимание на дисциплину, подчеркнутое уважение к командиру, беспрекословное выполнение команд. И при этом сохраняется внутреннее достоинство. Нет, не в каждом подразделении, не в каждой воинской части такое увидишь.

Майор принимает рапорт, а я скашиваю взгляд на фланг, где замер Кандыба. Вытянулся в струнку, мордочку свою повернул к центру строя, где стоит Дмитрий, и не дышит. Никакой он не приблудный пёс «дворянской» породы, а такой же штурмовик, как и все.

Майор с телефона зачитывает приказ министра обороны о присвоении сержанту Алексею Чихладзе первого офицерского звания – младшего лейтенанта. Теплеют взгляды, улыбки, хлопают в ладоши. Чех выходит из строя, строевым шагом подходит к Леонову, и тот, пожав руку, обнимает его по-братски. Вот эти товарищеские объятия – ключ к пониманию, почему отряд – одна семья.

После команды «вольно» отряд рассыпается, штурма обступают Чеха, обнимают, жмут руку, улыбаются, шутят и расступаются: к нему семенит Кандыба, останавливается, встаёт на задние лапы и передними обхватывает его ногу, прислонив к ней свою лохматую голову.

Кандыба – любимец отряда. От пуль и осколков не прячется, взрывов не боится, охрану несет отменно и даже на штурмы ходит. «Академиев» пёс не кончал, чистый дворняга, но ума – палата.

Спрашиваю у Дмитрия:

– Ну, вот выполните здесь все задачи, перебросят вас в другое место, а что с Кандыбой будет?

– О чём речь? – удивляется майор. – Конечно, с нами поедет. Он же наш, штурмовик, хотя и не в списочном составе. Как положено, на довольствии стоит, базу охраняет, даже на взятие Горнальского монастыря ходил, изловчился хватануть за ногу наемника. Хотя какие, к чёрту, наёмники – регулярные натовцы. То ли поляк попался, то ли француз, а может, американец – не важно, фашист, одним словом. Здоровый гад попался, стал ломать нашего штурма, а тут Кандыба. Вцепился ему в ляжку, тот от неожиданности взвыл и хватку ослабил, а боец и осадил его прикладом. Кандыба вражескую ногу отпустил, когда супостата повалили на землю ударом приклада: вкусная, наверное. Правда, удар не рассчитал. А за сбитые «мавики» орден ему полагается.

– Ты говорил, что он завалил пару беспилотников, но как?

Дмитрий подзывает оператора:

– Ну-ка, покажи гостю, как наш Кандыба работает.

Штурма расступились амфитеатром, освобождая «пятачок». Кандыба, как заправский артист, занял место в центре, обводя всех взглядом карих глаз, словно говоря:

– Ну что, двуногие, готовы? Сейчас покажу вам, как надо со всякой летающей нечестью расправляться.

Отрядный пёс Кандыба на тренировке по ловле БПЛА

Запустили «мавик». Опустил его оператор на метровую высоту, и Кандыба продемонстрировал свою ловкость и бесстрашие: в прыжке несколько раз пытался схватить его, но он каждый раз рывком уходил на высоту, словно дразня. Тогда Кандыба делает вид, что его абсолютно не интересует этот назойливо жужжащий убийца.

Оператор снижает беспилотник до метра, и тут Кандыба взвивается в прыжке, вытянувшись в струну, и бьёт лапами по корпусу. «Мавик» переворачивается и штопором падает на хвойную подстилку. Всё, охота окончена. Оператор достает из кармана кусочек чего-то съедобного – стимул! – и протягивает Кандыбе. Тот благодарно одними губами снимает с ладони вкусняшку – воспитан им, благороден.

А Чех всё ещё в окружении штурмов. Подхожу, жму руку, задаю глупый вопрос: рад ли? Он радости не скрывает: взял в ипотеку квартиру дочери, ежемесячно платить по двадцать пять тысяч, так что к звездочкам, может, и доплату какую положат. Да и вообще трое детей у него, каждая копейка на счету.

А о том, что шансов получить первым фашистскую пулю, не думает. А может, и думает об этом, но не говорит: знает и без меня, что для снайпера командир – цель лакомая и спасает лишь Господь, да только не поспевает за всем.

Две группы штурмов вернулись с зачисток окрестностей Гуева и Горналя. Месяц работали «чистильщики» на территории, давно освобожденной. Во всяком случае, так утверждает «ящик». Наверное, ложь во благо, дабы поддержать дух солдатский на других направлениях и вселить веру обществу в несокрушимость нашей армии. А что вселять, если и так знаем, на что способен наш солдат.

Кого-то утомляли две недели субтропиков на лежаках и в тени пляжных зонтов с непременным охлаждённым фрэшом и дармовым дешевым алкоголем. А эти мужики вряд ли знают, что такое пляжи Варадеро, Доминиканы и даже Анталии. Зато не желающим не то что разделять боль сражающейся России, но даже слышать о войне со злом, никогда не понять этих мужиков. Да и не хотят они этого понимания…

Костёр не развести, не просушиться, мокрые, грязные, сухарь да фляжка воды с обеззараживающими таблетками «аква-бриз» на завтрак, обед и ужин, да и то не всегда. Спали на земле, а это апрель, да и в мае холодрыга редкостная. С собою «пенка» толщиной в палец поверх лапника. Короче, все прелести «тягот и лишений воинской службы», которые надо «стойко переносить», как написано в Уставе.

Тридцать два дня и тридцать две ночи бесплотными тенями и призраками перемещались штурма во времени и пространстве в постоянной опасности. Тридцать два дня и тридцать две ночи выносливости, стойкости духа и мужества.

Тридцать два дня и тридцать две ночи ежесуточного самопожертвования.

О наградах не думали, о смерти тоже.

– Ты что, Саныч, какая смерть? Задача еще не выполнена, война не закончена, а ты смерть…

Раненых ночами выносили на руках за дюжину километров, а порой и несколько суток, но все из «трёхсотых», кто еще мог держаться на ногах – оставались. Не мыслили даже, чтобы оставить своих ребят, раз в силах держать автомат. Стыдно уйти. Двужильные они, что ли? Или даже семижильные? Да нет, просто люди они, для которых совесть – основное мерило поступка. Для которых честь и достоинство – высшее достояние.

Места для боев гиблые, болотистые да лесистые, с реками и речушками, бочажками с торфяниками, лесными озерцами. А в лесах полно «немчуры», что комарья на болоте. Немчурой штурмы зовут и нациков, и наемников, и вообще вэсэушников, предавших память своих отцов и дедов, отказавшихся от генной памяти поля Куликова, поля Бородинского и поля Прохоровского.

В «автономке» работали совсем крохотные группы взводных Фрола, он же Саша, и Димы с позывным Ракета. Совсем молодые ребята с очень взрослым взглядом. Нет, не глаза стариков, поживших и умудрённых жизнью, но взглядом знающих цену дружбе и товариществу, жизни и смерти. Они пока сержанты, но представления на присвоение им офицерских званий уже ушли. Присвоят или нет – как карта ляжет. И наград не ждут: они штурмы, у них срок жизни ничтожно мал, и если вернулся живым – будь счастлив. Но это было до того, как пришел майор Леонов. Воевать научил, выживать научил, а теперь вот и награды пошли.

Как уже говорил, часто взводами командуют сержанты и даже рядовые. Да и ротные – зачастую тоже сержанты: много офицеров выбила война в первый год. Сейчас четвертый пошел, а беда та же самая. Зато есть еще майоры Леоновы, которые «выращивают» командиров из вчерашних работяг и даже сидельцев, из своих солдат. Критерий один: умение воевать и внутренняя дисциплина. Плевать на цвет глаз, смуглая у тебя кожа или белая, волосы черные или русые, какому Богу ты молишься. Главное, как ты освоил науку воевать и не просто воевать, а побеждать, сберегая людей. Сберечь и победить!

Смотрел на них, слушал, записывал и понимал, что семья это. Что это то самое братство, рождённое войною. Что они друг за друга глотку порвут. Что вернутся домой, а там всё иное: отношения иные, взгляды иные, ценности иные… Нет, не сломаются, потому как они штурмовики отряда «Шторм-177» полка морской пехоты. «Чёрные береты», страх и ужас для врага…

Они совсем другие. Это другой мир, другой уровень сознания, потому что они видели и пережили такое, чего не знают на гражданке. И дай бог, чтобы не узнали.

И ещё раз о командире штурмов – майоре Дмитрии Леонове. Весёлый, добродушный, прямой, а ещё жесткий и требовательный – командир, выпестованный войной.

За годы службы истоптал он немало троп, износил немало берц – и Кавказ, и Сирия, и Украина. Морская пехота – и горы и ущелья Кавказа что-то не очень вяжутся. Ещё меньше «стыкуются» пустыни Сирии. Песчаный океан мало чем напоминает Каспий, но для морпехов что берег морской и пустынный, что песчаные барханы – всё едино, была бы задача поставлена, а уж они решат её.

С Украиной вроде как выровнялось, и солёный бриз с Чёрного моря приносил вечерами запах йода, но вот теперь судьба забросила в леса, болота да поля курские, привычные для других родов войск. А вот без морпехов не обошлись!

С двадцать четвёртого февраля двадцать второго года – на Украине сначала командиром роты морской пехоты, потом начштаба батальона, теперь вот командир отряда штурмовиков. Штурмы – особая категория бойцов и особая психология. Рэмбо отдыхает и вообще детский сад по сравнению с каждым штурмом. Ну какой ещё голливудский герой способен подняться в рост и пройти полкилометра под огнём автоматов, пулеметов, миномётов? Какую внутреннюю силу и мотивацию надо иметь, чтобы просто поняться в атаку всем смертям назло?

Трижды раненный, удостоенный ордена Мужества, двух медалей «За Отвагу», медали «За заслуги перед Отечеством», ещё полдюжины медалей. Но дороже этих воинских знаков доблести вера солдат в своего командира. Какими глазами смотрели они на него, ловя каждое его слово!

Будь моя воля – как минимум одна Звезда, но украшала бы его грудь за великие ратные дела, самоотверженные и на грани самопожертвования. Хотя грудь у него широкая, так что еще не одна Звезда и полдюжины «Мужиков»[104] разместятся.

Не знаю, есть ли у него какая гражданская профессия, но вот профессией защитника Отечества он овладел в совершенстве.

Наверное, не случайно нарекли род его фамилией Леонов: знаменитая фамилия.

Был во время Великой Отечественной легендарный разведчик, командир отряда Виктор Леонов, дважды Герой Советского Союза. Тоже сумасшедший капитан. У них вообще много общего, а не только фамилия.

Был дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов, легендарный космонавт.

Был генерал-лейтенант Николай Леонов, человек «тихой и незаметной профессии», легендарный разведчик.

В строю Леоновых добавилось – Дмитрий Леонов, пока ещё майор, тоже разведчик, штурмовик, спецназовец. Морская пехота России может гордиться своим сыном.

Дмитрий Леонов харизматичен. Речь ясная и чёткая, а язык сочный и красочный. Слушать его интересно. А еще он пишет стихи и песни. Вот ведь как: командир отряда штурмов майор Леонов – поэт, прозаик, и на разных языках потолковать может. Смотрел на него и видел в нём знаменитого партизана и поэта Дениса Давыдова – так же отважен, дерзок и талантлив. И вообще спецназовец Русской Императорской армии, как и майор Леонов.

Кстати, поручик Лермонтов тоже из спецназа, так что считаем, что Дмитрий призван спецназом в литературу и в одном строю и с Давыдовым, и с Лермонтовым.

Это его штурма брали Гуево и Горнальский монастырь. Поскольку к славе он равнодушен, то на экране «ящика» мелькали другие. Наверное, позабавил его своей настырностью незнакомый дяденька, и он всё-таки снизошёл, согласившись встретиться.

О многом писать не стал – оставил на потом. Дай бог, встреча непоследняя. Обратная дорога показалась короче, хотя всё та же. И машина всё тот же «хантер». И водитель прежний – Алексей. Только «птички» размножились – жужжат, как рой пчелиный, да сгоревшей техники прибавилось. И ещё лужи от дождей распластались по дороге, и грунтовки расползлись, и трава мокрая и пониклая, и земелька сырая, для лежания не комфортная. Короче, сыро и грязно.

Поля распаханы и боронками пройдены, огороды ухоженные, межой расчерченные по квадратам да прямоугольникам, а по ним важно «председатель» прохаживается – аист. Совсем не боится на обочину выходить и с укоризной разглядывать проносящиеся машины. Ему покой нужен, а тут разъездились всякие…

Не успеваю снять – скорость бешеная, резкость не навести, а тише нельзя – враз в мишень превратимся. В точке «сброса» прощаемся. Замечательный мужик, этот Алексей. Малоразговорчив, да и понятно: всё еще боль потери не отпустила и саднит рана, кровоточит… У него сын год назад погиб, вот и пошел сначала в военкомат, а потом уже в штурмы. На место сына. И не только по зову крови, по зову мести:

– Не хочу, чтобы внукам доставалось доделывать то, что мы не успели, не смогли, не дали… Нам заканчивать надо, именно нам, а не нашим детям и внукам…

Один день. Всего один день в отряде «Шторм-177» полка морской пехоты. Элиты элит.

Машина уже скрылась за поворотом, а я всё стоял на дороге и смотрел туда, на запад, куда ушёл «хантер». Садилось солнце, звенел в вышине жаворонок, в саду возле храма заливались птахи, и сладковатый запах сирени стелился вдоль улицы. И словно не было войны…

Смотрел, думал, завидовал: мужики дело делают, а я… Вернусь, обязательно вернусь и поживу с ними хотя бы недельку, если командир, конечно, позволит. Буду писать о них, фотографировать, снимать видео и вживаться в эту настоящую жизнь без лжи, подлости и гордыни, где твоя цена определяется не словами, а поступками. Где стоящий за спиной не воткнет тебе нож между лопаток, но прикроет собою.

До встречи, Дин Ветербле, он же командир отчаянных, отважных, мужественных и настоящих мужчин майор Дмитрий Леонов. Будь аккуратен – тебе еще по Крещатику победный шаг печатать!

У «Пятёрочки» на парковке свободные места таяли, как слежалый поздний мартовский снег под лучами весеннего солнца. До этого полупустой торговый зал постепенно наполнялся, росла очередь и у кассы. Всё-таки конец рабочего дня, и народ торопился подзакупиться – да скорее домой.

У кассы вторым в очереди стоял щуплый солдатик, с виду совсем подросток, если бы не форма. Плосколицый, явно либо сын тундры или тайги, либо из Батыева племени. Лицо блином, нос пуговкой, печатью усталость, а взгляд, достоинство хранящий, потому и сила в нём чувствовалась недюжинная. Не физическая, нет, а сила характера не в словах, но во взгляде, в движении руки, в тянущейся вверх макушке… Такие не сдаются, такие зубами грызть будут. В бою хладнокровные и отчаянные одновременно, страх презирающие и вообще его не ведающие.

Разгулялись мысли в очереди у кассы, может быть, и не ко времени, но пришли, будь они неладны. И вдруг как озарило: да заплатить надо за парня, вон какой щуплый и, видно, голодный. Хоть внешне опрятный, но бушлат всё-таки изрядно поношенный, берцы стоптанные, в руках сжимает тысячную купюру и украдкой поглядывает на неё, словно боясь потерять.

Он сделал шаг к кассе, поставил аккуратно полторашку кваса и положил пять небольших, в две ладони, лепёшки пиццы. Очередь замерла и посунулась вправо, вытягивая шеи, словно стараясь из-за плеча другого заглянуть и полюбопытствовать: а что же купил этот боец?

Стоявший сзади меня молодой, крепкий и симпатичный мужчина в кожаной куртке, в разрезе которой виднелись белая рубашка и галстук, вдруг вынырнул из-за моей спины и положил свою руку ему на плечо, отодвигая его в сторону:

– Я заплачу, брат. Мне плюсуйте.

Кассирша улыбнулась. Очередь огорчённо выдохнула и мелькнула мысль: «а ведь они тоже, как и я, собирались заплатить за этого солдата, да только парень в куртке оказался проворнее».

Солдат так растерялся, что перешёл на язык жестов: показывает на квас и пиццу и суёт кассирше купюру, но парень в ответ тоже жестами заговорил: пальцем своим в грудь себя потыкал, потом на кассу показал, на его продукты, потряс своей банковской карточкой и вновь воткнул свой палец себе в грудь.

Очередь заулыбалась и загалдела, объясняя солдату, что за него всё оплатят. Заблестели у того глаза, и склонил он голову, будто в поклоне, и, прижимая квас с пиццей к груди, заторопился на выход. Через стеклянную дверь было видно, как подошел он к уазику, выложил на заднее сиденье купленные продукты и стал что-то говорить водителю, показывая на магазин и возвращая ему купюру.

Трогательно. Вот встретились у кассы магазина двое: один по виду европейский русский, другой – тоже русский, но азиатских кровей, хотя кровь одинаково красная. Одного духа они, разве что внешне лицами различаются.

Да вместе мы, вместе, не развязать эти узлы, разве что разрубить… Вот и рубят…

Второй раз повторили бросок на «ларгусе»[105] от Белгорода до Луганска за пять часов. И если первый пришёлся хоть и на зиму, но всё-таки днём, то теперь пусть и весною, но ночью и в дождь, да ещё в комендантский час. А всё потому, что надо было быть в конкретном месте в конкретное время без всяких оправданий и ссылок на невозможное. Таковы требования жанра, ничего не поделаешь: или играешь по установленным правилам, или не играешь вовсе.

А потом двое суток за рулём на изматывающем бездорожье. В какой-то момент наступает жуткое состояние, когда глаза открыты, но мозг уже отключился, отправив тебя в иную реальность, когда ничего не видишь, не осознаёшь и не понимаешь, и уже Господь управляет машиной. Но неожиданно словно тумблер щёлкнул и размыло желание спать, и нет пеленающей усталости, и ты уже механический робот, но без искусственного интеллекта. Ты просто автомат с выхолощенным сознанием, бездумно выполняющий команды.

Но это всё пустяки по сравнению с массой собранных историй. Не хотелось бы безымянных героев в своих очерках и зарисовках, но «бушуют» ревнители несуществующих тайн (если нет, то надо выдумать). Меня, в общем-то, не трогают, но «делают нервы» командирам, допустившим «чужаков» во вверенные им подразделения, съемки, контакты и прочее. Ну, как мы могли три года обходиться без их разрешений? Уму непостижимо, но всё-таки смогли, лицедействуя и перевоплощаясь во множество лиц. Самое простое: волонтеры «гумку» привезли. Принимайте, радуйтесь, осчастливили вас!

А порой мы просто измученные и запуганные войной селяне, что коровы свои ищут: совсем отбились от стада, а заодно от рук. Ну а то, что вдоль линии фронта да в запретной зоне ходим, так то корова виновата – она тварь хоть и божья, да неразумная. Бредёт себе, травку пощипывая, и не разумеет, что нельзя туда без пропуска и пароля.

Иногда мы беженцы, да и одежонка подходящая: цивильные куртки, свитера, рубашки, разбитые вдрызг боты или сапоги. То жена потерялась и её непременно надо искать на позициях, потому как блудлива с молодости и всё к мужикам тянет.

Однажды устали так, что со злом ответили: СМЕРШ работает. А у кого хватит смелости спросить документы у смершевца? На «опорник» грудью ломить – отваги ребятам не занимать, а вот дурных нет у смершевца документы спрашивать.

Так что запреты и страсть к «держать и не пущать» были бессильны перед нашими сумасбродством и дерзостью.

Как-то на блокпосту пошутили, что мы от Капицы из суперсекретной организации «Хочу все знать». Но, на беду, оказался там боец то ли из военной полиции, то ли из комендатуры, помладше годками, но с обильным инеем по вискам и роскошными усами, знаток советских научно-познавательных и популярных программ отечественного телевидения. Ухмыляясь и покуривая трубку, он задушевно так поделился сокровенным:

– Да я сам, мужики, режиссер передачи «Очумелые ручки» и вот этим… – Он покрутил перед нашими носами своими лапищами с чёрной каймой под ногтями. – Могу вам сделать осмотр печени без хирургического вмешательства. Так что колитесь подобру-поздорову, кто вы, зачем и почему проявились здесь в непотребном для вас месте и что с вами делать. Иначе отведем вон к тем кустам, и занесут вас в поминальный синодик.

Говорил он, тая улыбку в усах, вроде и добро говорил, да только поверили сразу, что исполнить сказанное для него – раз плюнуть.

Пожалуй, самая трепетная по душевности встреча была с «вагнерами» с непременным подвалом, игрой нервами и обещанием «завалить» тут же в развалинах Попасной. Фотокамера «Никон» сразу же перешла в руки симпатяги в балаклаве с миндалевидными глазами то ли как трофей, то ли как предмет моей шпионской деятельности. Двое других парней задышали в затылок, чуть ли не прижимаясь плечами и фиксируя движение в удобном для них направлении.

А Старшина уже поднимал артдивизион «в ружьё», метаясь по улицам разбитого в хлам города, чтобы спасать Саныча, то есть меня. Слава богу, не понадобилось: волей случая занесло в подвал к одному из командиров «музыкантов», который узнал в бродяжного вида наглеце человека из ближнего круга Марата Мусина, руководителя фронтового агентства «АННА Ньюс», всегда остававшегося в тени, но тем и привлекшим его внимание. А может, и неслучайно появился этот невысокий, но крепкий вагнеровский командир в балаклаве со смеющимися с хитринкой глазами в том злополучном подвале с едва мерцающей лампочкой и гудящем генераторе. Только охранявший его старший «лички» не скрывал чисто выбритого лица: а зачем скрывать, если срок мой на этой земле уже отмерян. Вот эта открытость лица «вагнеровца» как раз заставила пробежать между лопатками по спине холодку, зубы заломило, словно от глотка ледяной воды.

И всё-таки нам всегда чертовски везло, хотя дергать Бога за бороду, наверное, хватит. Но не сиделось дома – в этом году апрель выдался на удивление тёплым и звал погулять вольным казаком по курскому приграничью, будто своего мало. Хотя до фронта всего полчаса езды, но всё слишком домашнее, что ли.

Старшина накануне вечером строго-настрого приказал предстать пред его светлы очи ровно в восемь утра в славном городе Курске и ни секундой позже. Удивительно, но я, изрядно поплутав по закоулкам окраины областной столицы, ясным солнечным утром въехал на его улицу и замер у гостеприимно распахнутой калитки тютелька в тютельку в восемь ноль-ноль.

Ожидавший у ворот Старшина обнажил запястье, мельком взглянул на наручные часы и довольно хмыкнул.

Чашечка кофе в два глотка на ходу – и помчались за проводником на базу отдельного отряда спецназа. Причем исключительно офицерского с абсолютно сухим законом, отказом от курения и нецензурщины, непременными «качалками», внутренней субкультурой и железной дисциплиной.

– Не знай тебя, решил бы, что окунулся в девяностые с подвалами с низкими потолками, полом, устеленным матами, развешанными «грушами» да «мешками», штангами, «блинами», гантелями и непременно понятиями, – поделился я своими наблюдениями с командиром отряда Аркадием, на что он усмехнулся:

– Что-то есть, да только мы горячими утюгами лавочников не гладим, «стрелки» не забиваем и на «сходняки» никого не собираем. Но это отложенное. Пока. Вот когда всё закончится, тогда и нас пустят в дело. Или в расход.

Он рассмеялся, только холодный взгляд серых глаз остался прежним, да и смех был похож на усмешку. Закон жизни: использовали и за ненадобностью выбросили. Конечно, они не изъясняются вроде «извините, сэр, не могли бы вы подать вон ту гранатку, чтобы я передал её с выдернутой чекой нашим неразумным хохликам» или «не будете ли столь любезны занять вон тот опорничек, который нам не даёт покоя вот уже вторую неделю». Всё чётко, коротко и ясно, и я внутренне каждый раз подтягивался, и уходила расхлябанность.

Они, как на подбор, аполлоны, только плечи широки и спины трапецией, на животе пресс в кубиках – кино, да и только. Даже Старшина рот раскрыл от такой фактуры и поцокал языком: вот это да! А еще удивительной мужской красоты лица с излучаемыми свет глазами. И без киношной рафинированности. Трое или четверо пишут стихи и слагают песни, а парочка в дуэте и соло исполняют так, что плотно засевшие на экране «звёзды» взвыли бы с тоски и удавились от своей бесталанности. А товарищ капитан с позывным «Тайга» пишет летопись отряда сочным и удивительным по красоте слогом. Господи, ну сколько талантов взращивает земля Русская! И она же их принимает без скидки на возраст лучших из лучших…

И еще штришок: самый интеллигентный и добрый отрядный Доктор Айболит с позывным Пилюлькин, стеснительной улыбкой и мягким, вкрадчивым голосом однажды в рукопашной сломал две руки супостатам. Точнее, по руке каждому: огорчился, что хотели ему чистенькую и выглаженную форму попортить. Перехватывал вражью руку с ножом и просто ломал её легко, как прутик, приговаривая: «Не балуй!» Не об колено ломал, а руками: перехватывал одной рукой за кисть, а второй за локоть и – хрясь! А после боя старательно накладывал шины на их сломанные руки, перематывал и гипсовал, строго увещевая не баловать ножичками, ибо это вредно для здоровья. Пилюлькин был настолько убедителен, что эти два укропа поклялись никогда даже не смотреть в сторону острых предметов.

Их не знают в лицо и даже по именам – только позывные. Выполняли особые задачи что в мирное время (условно мирное, потому что для них война с беспределом, криминалом, террором и прочей отрыжкой человечества – суть их жизни), что сейчас. Причём выполняют настолько филигранно, что обходятся почти без потерь. Почти.

Но теперь несколько слов о том, что привело меня в приграничье Курской области второго мая.

Как-то услышал байку, что месяц-другой назад поутру заехал в нашу деревеньку украинский танк. Постучал пушкой по крыше дома, словно путник прося крова. Испуганные хозяева выглянули и обалдели, то есть сильно удивились. А из танка глухо доносятся крики: «Мы сдаваться приехали, а выбраться не можем: люки заварены!» Сбежались мужики, нашли «болгарку», срезали швы сварочные и освободили «воинов света». На всякий случай обступили их с вилами наперевес, да только танкисты руки вверх тянут и говорят, что все снаряды в боеукладке нетронуты, ствол пушки блестит и в пулемёте лента заправлена, но не стреляная.

С сомнением слушал эти россказни: то ли байка, то ли «утка» пропагандистская. Уж очень неправдоподобно: и село безымянно, и куда танк делся, и почему наши военкоры из пропагандистского пула мимо прошли. Хотя про заваренные люки раньше много слухов бродило по соцсетям и даже по «ящику» без указания локации и идентифицирующих подробностей, да как-то улеглись сами по себе.

И всё же решил докопаться до истины: был ли «мальчик» или это всё досужие придумки? Старшина в сомнении пожал плечами: маловероятно, конечно, хотя слухи ходили, только время указывали разное: то ли в конце февраля этого года, то ли в начале марта, а может, и вовсе в прошлом году. Разматывали клубочек, расспрашивали в разных подразделениях, у местных допытывались и в конце концов вышли на десантуру из 11-й десантно-штурмовой бригады. Ну а потом и название села узнали, в котором случилось чудесное освобождение. Только туда сейчас не добраться: эфпивишки стаями гоняются за каждой божьей душой, да и ракеты летают, жить спокойно не дают.

Это должно было отложить поиск до лучших времён, да только когда они наступят? Никто из Министерства обороны и слушать не хотел, чтобы какие-то гражданские болтались вдоль ЛБС в собирании фольклора, к которому относила байка про танк с заваренными люками, но разве Старшину удержишь, когда он уже закусил удила? Каким-то чудом он вышел на этот отряд спецов, которые согласились помочь, но с условием, что ни место их базирования, ни имена, ни цели и задачи, ни фото с их лицами не станут достоянием общественности.

После долгих дипломатических переговоров высокие договаривающиеся стороны в лице командира и Старшины пришли к соглашению, что нам будет выделена охрана в лице капитана Олега с позывным Сибирь, и мы получаем право на фотографирование его с закрытым балаклавой лицом. Мы были довольны: по лесам шарились ДРГ и выбиравшиеся из окружения нацики и наёмники, голодные и озлобленные. К тому же стаями летали «стервятники», так что лишний «карамультук» не помешает.

Конечно, автомат против беспилотника не очень эффективен, но только не в руках Сибири. Ну а два старичка-разбойничка тоже навыка не утратили, так что доказать перевес щита над копьём в данном конкретном случае сможем.

Сибирь знал места эти сносно: исхожено-исползано немало еще в бытность прошлогоднего укроповского захода, а Старшина вообще ориентировался с закрытыми глазами. Но вот незадача: к искомому сельцу вело несколько дорог и надо было делать выбор. Условно безопасный путь отмели сразу: слишком долог, к тому же последние два десятка километров всё равно под присмотром беспилотников.

Три другие дороги отличались лишь частотой и глубиной вспашки снарядами да минами, но не отсутствием эфпивишек: те барражировали везде с несущественной разницей где гуще, а где пожиже. Выбрали самую короткую и, естественно, самую интересную.

Детектор орал и подвывал, как мартовский кот: «птички» летали где-то совсем рядом, то приближаясь, то отдаляясь. В какой-то момент они оказались, что называется, на броске гранаты, так что пришлось таранить придорожные кусты. Если бы покидание машины на время входило в программу Олимпийских игр, то мы заняли бы весь пьедестал.

Нам повезло: три наших беспилотника кого-то яростно атаковали, детектор разрывался, на шкале то и дело менялись частоты, расстояния и количество, дымом быстро заволокло окрестности и дорогу, чем мы не преминули воспользоваться. Машина в руках Старшины – вовсе не автомобиль, а реактивный болид, поэтому мы летим на бреющем в условиях нулевой видимости, закладывая глубокие виражи.

Да бог с ними, с «птичками» рукотворными. Едва ушли от беспилотников, как расплескалось справа по курсу гладь озера, а на нём белоснежные то ли барашки от волн, то ли пена. Оказалось – лебеди. Обычно пара-другая, а тут как под Евпаторией – около сотни, а может, и того больше. Фотоаппарат бы сюда, да разбил объектив несколько дней назад у морпехов при «выполнении гимнастических упражнений»: кувырков, прыжков и бега с препятствиями. Молодость свою армейскую вспомнил, сдачу норм ВСК[106]. А снимать на телефон – это всё равно что в противогазе целовать ручку даме. Но Старшина, одной рукой крутя баранку, второй всё-таки фотографировал на телефонную камеру. Попала в объектив только четверть стаи лебединой, да и то в кадр не вошёл взлёт её: легкий, стремительный и шумный. Красота неописуемая и такой восторг вызвала, что даже на секунду забыли о беснующихся где-то рядом эфпивишках.

Всё-таки танк был. Украинский. Т-62. Их у нас на консервации с гулькин нос, но вэсэушники где-то разжились ими и в мехбригады рассовали. Как-никак, а техника, пусть и ползающая, зато стреляющая. И экипаж в танке с заваренными люками тоже был. Только случилось это на четвёртый день прорыва границы в августе прошлого года, а не в феврале, марте или апреле этого года.

За полчаса до появления в селе в размытых утренних сумерках призраком появился танк перед позициями десантников 11-й десантно-штурмовой бригады. Сначала рычание утробное и лязг траков а потом и сам он выплыл из рассветного тумана. Раннее ещё было утро и росное, когда по низинам да балкам стлался парным молоком холодный туман, а солнце всё ещё путалось за поросшим лесом холмом, карабкаясь к макушке.

Десантники хотели было из «граника» в борт засадить, да только раздались истошные вопли из этого железного чудища. Оказывается, что по приказу начальства заварили все люки и послали экипаж героически умирать за ридну нэньку. Видно, малый срок жизни отпустили они им, раз не предусмотрели немаловажный фактор: заварить-то «побратимы» люки заварили, да только ведь экипажу надо не только воевать, но и нужду справлять, а как, коли все выходы блокированы сварными швами?

– Короче, на четвёртые сутки «загазованность» превысила допустимую норму, вот и рванули они сдаваться, – покуривая сигарету, молвил Владимир Николаевич. Тот самый, что помогал извлекать из «неволи» танкистов.

Танк по крыше дома пушкой своей гладкоствольной не стучал, да и танкисты не орали благим матом, умоляя освободить: уже проорали на «опорнике» о своей беде и десантура направила их в это село. В сопровождении уазика и двоих десантников.

Он вошел на единственную улицу села ходко и остановился у храма. Ошалевший от грохочущего и пылящего чудища петух, взлетевший было на изгородь, что-то заголосил пронзительно и ринулся обратно во двор, рассекая опущенными крыльями пыль. Дворняга робко тявкнула и нырнула в будку от греха подальше. Стайка воробьев, оживлённо гомонящих в чубушнике, обступивших церковную ограду, вспорхнула из кустов чубушника и подняли несусветный гвалт.

Сладкий утренний сон Владимиру Николаевичу действительно прервали, только не танкисты, а десантники. Намаялся за день, картошку выкапывая, а тут натруженная спина ныла так, что хоть волком вой. Торопился с картошкой-то: а ну как укры село займут? Тогда картошке конец, да и хозяйство разорят. Повезло им: вэсэушники вокруг сёла да хутора позанимали, а к ним в село почему-то не зашли. Может, силы подистощились, может, стратегия такая, только уже на третий день десантура подошла и село в оборону взяла.

Разбудили его, попросили помочь люки вскрыть. Танк – не консервная банка, его так просто не распотрошить. Три отрезных диска на «болгарке» Владимир Николаевич перевёл, пока срезал сварные швы.

Вылезли танкисты шустро, будто пробка из бутылки шампанского вышибленная, и не руки их вверх взмыли, а штаны к берцам вмиг спустили. И сидели они в позе орла с блаженными улыбками, благодаря избавителей. Поскольку картина здорово тянет на натурализм, то оставим пленников на этой лужайке в центре села.

Дал Владимир ведра и давай освобождённый из неволи экипаж мыть танк изнутри, открыв все люки. Выдраили его так, что «военприемку» он прошёл бы на «пять». Селяне стояли поодаль и смотрели: мужики курили, женщины сетовали:

– Это что же удумали, ироды. Живых людей в ентом склепе замуровать без воды и уборной. Да рази можно?

Когда «уборку» закончили, трое забрались в уазик, а четвертый и десантник полезли в танк. Без охраны поехали, как свои.

Вот так клубочек и распустили в ниточку, добравшись до самого кончика. «Факт, конечно, был, да мотивация у них с изъянчиком, – хмыкнул капитан Олег. – Я бы даже сказал, что с запашком…».

Слушали мы Владимира Николаевича, смотрели на лес за балкой, на старый покосившийся храм – мощный, кряжистый, но давший крен. И что-то символичное было в этом «пизанском наклоне»: то ли подняться желает, то ли сопротивляется из последних сил падению. Символ непокорности и непокоряемости русской веры и русского духа.

А в поднебесье заливался жаворонок, и всё о том, что противоестественно убивать и калечить. Что создал Господь землю вовсе не для того, чтобы курочить её взрывами. Что не сеял он зло – это люди сами по недомыслию ли или по злобе своей решили гнобить себе подобных. А может, о любви и мире пел…

– Вон на той колокольне снайпершу сняли как раз в третий день после того, как танкистов освободили. – Владимир Николаевич показал сначала в сторону храма, затем на неказистый дом на склоне в густых зарослях чубушника. – Вон в том домике медпункт был, и жила там Наташа из Луганска. И снайпер, и медсестра – всё в одном лице. Хорошая дивчина, да только глаза тёмные от грусти: видно, что горя нахлебалась через край. Вот она как раз заметила отблеск оптики, когда раненых выгружали, но виду не подала. Занесли всех бойцов в дом, десантники вроде разбрелись по округе, а сами в колечко колоколенку ту взяли. Сама она, Наташа-то, в окошко вылезла с обратной стороны – и крадучись к храму. Приладила винтовочку и…бац! Одним выстрелом снайпершу сняла. А может, не снайперша вовсе, а наблюдатель, но всё одно вражина.

Владимир Николаевич мял в пальцах давно погасшую сигарету, потом положил окурок на землю и тщательно вдавил его в землю. Опять долго смотрел на храм, вздохнул и продолжил:

– Наши ребята поднялись на колокольню, но по лестнице вытаскивать тело её не стали – узкий проход и крутой, а сбросили вниз. Там уже обыскали, подъехал «Урал», за руки, за ноги раскачали и бросили в кузов. Точно, снайперша она была: с колокольни винтовку принесли, бинокль, что-то ещё. Тоже в кузов положили и увезли. Вроде молодая была, волосы белые, длинные – косынка слетела, и рассыпались они по траве. А лица не видел – как-то ко мне боком лежала.

Не солдат, не мужик, а женщина лежала, и не умершая по воле Божьей, а убитая людьми. И как-то мне не по себе стало. Ей бы род человеческий продолжать, жизнь зарождать, а она сама смерть несла и приняла её в чужой стороне. А Наташа не подходила к ней: в тот же вечер уехала. Поначалу переписывалась с нашими женщинами, но о снайперше на колокольне ни словом не обмолвилась, а потом связь оборвалась.

Владимир Николаевич – мужик занятный. Дебёлый, кряжистый, эдакий медведь, и сила чувствуется медвежья в его лапищах, в развороте плеч, в негромком говоре, каком-то размеренном и веском. И смотрит он на собеседника как-то по-особому, с прищуром и чуть голову склонив набок.

Вроде бы обо всём переговорили и наслушались, уже прощались, пожимая руки с пожеланиями беречь себя, когда он неожиданно произнёс:

– Тут в феврале короткий бой был. Наши прищучили америкосов, когда те заплутали и ломанули по околице села в сторону границы. Немного их было, с дюжину, и тихонько прошмыгнуть могли, да со страху стрелять начали по нашему дозору. Ну те в ответ огнём их прижали, остальные подоспели и кого положили, кого в плен взяли. А двоих вон в том заброшенном колхозном садочке оставили. – Владимир Николаевич показал рукой на поднимавшийся частокол деревьев и густым подростом по опушке, которые поначалу приняли за лес. – Только стрелять закончили и пиндосы руки в гору потянули, как прилетели кассетники и засыпали «лепестками» да «колокольчиками» и сад, и посадки, и поля и даже часть наших огородов. Приезжали потом сапёры, огороды очистили, а сад и лесополосу трогать не стали: не до них сейчас.

– Так пиндосы и сейчас там?

– Да где ж им быть? Ить мертвяки пока ещё сами не ходють.

Старшина сделал стойку, как охотничья собака, и шумно втянул в себя воздух. Я издал стон и закрыл глаза: всё, Старшина взял след, и с мыслью поскорее выбираться отсюда предстояло расстаться.

Солнце вскарабкалось в зенит и пригревало по-летнему.

Сбросив куртку, Старшина вот уже четверть часа щупал пальчиками земельку, осторожно разгребая прошлогоднюю листву и убирая каждую веточку вокруг убитого. Был он в зимнем камуфляже с белым капюшоном и в белой маске. Не в балаклаве, а именно плотной кожаной маске, закрывавшей лицо до самых глаз. А может, и не кожаной, а из плотного, влагоотталкивающего материала, но теперь это уже не важно: защитная маска превратилась в посмертную маску, из-под которой вползали опарыши.

Защелкнув карабин на разгрузке, Старшина размотал шнур и, отойдя на дюжину метров, прилёг рядышком, укрывшись за поваленным стволом дерева.

– Нахрен он нужен, этот дохлый фашист, – опять затянул я свою волынку, но Старшина отрезал:

– Надо. – И потянул шнур.

С трудом, но удалось почти на метр перетащить убитого: под ним ничего не было, значит, погиб в бою и «побратимы» не успели его заминировать.

Старшина вернулся к нему, стащил разгрузку, осмотрел, снял с него «броник» – хороший, керамика, наверняка пятого класса защиты. Обнажив нож, стал аккуратно разрезать куртку, форменку, теплое нательное бельё с крестами по всему полю. Армейская одежда и камуфляж были явно иностранного производства, а берцы и вовсе американские. Нож с ножнами на липучке смахивал на швейцарский штурмовой, пластиковая кобура, в которой покоился девятнадцатизарядный австрийский «глок», американская автоматическая штурмовая винтовка. Даже по этому минимуму «ассортимента» было ясно, что непростой «двухсотый», очень информационный даже в таком «полуразобранном» виде, тащить бы его надо к себе и передавать контрикам: пусть образцы для ДНК отбирают, пытаются отпечатки снять, осмотрят криминалисты и фотографируют…

Ни документов, ни жетона у него не было, но внешнему виду можно было предположить, что он либо наемник, либо спецназовец. По-хорошему грузить бы его в нашу машину и везти за сотню верст в Курск, а потом пытаться пристроить его кому-нибудь, но зная нашу бюрократию и её виртуозность по отпихиванию и отмахиванию – да никогда!

Споров нашивки и шевроны, Старшина присел на поваленную сосну и «выпал в осадок», устремив взгляд куда-то вдаль. О чем думал, дорогой мой Витя Носов, старшина советских ВДВ? О том, что зря полезли мы в этот сад и тронули упокоившихся там укров? Пусть бы дожидались специальных команд, которые упаковали бы их в пластиковые мешки, если к тому времени будет что паковать. Или об этом конкретном безымянном украинском солдате, а может, наемнике, пришедшем сюда убивать и встретившем свою смерть, как кару, именно за то, что пришел на чужую ему землю убивать. Что это его смерть – плата за ненависть, захлебнувшую его сознание и лишившую его разума.

Через четверть часа я не выдержал и затеребил его:

– Вить, ехать пора. Солнце к закату двинулось, а мне еще в Белгород возвращаться…

– Да, да, сейчас…

Он встал непривычно по-стариковски устало, словно взвалили ему на плечи тяжесть, прихватил алую пехотную лопатку, подошел к «подснежнику»[107], постоял в раздумье, отмерил пару шагов, расчистил место и стал копать. Он углубился по пояс, когда я предложил сменить его, но Старшина отказался:

– Не надо, я сам.

Он выкопал яму метра в полтора, мы положили в неё убитого, на лицо натянули капюшон и сверху положили пару еловых лап. Когда насыпали холмик над могилой, Старшина вытер пучком пожухлой травы лоток лопатки и всунул её в чехол:

– Человек он всё-таки, потому и должен быть похоронен по-человечески. Не знаем, кто он был при жизни, но пусть будет так. Мы же всё-таки люди…

А негров искать мы не стали: тяжело на сердце стало. Может, ещё вернёмся, а может, и нет…

Вот уже третий год нет-нет, да вставлю несколько строк о Филине в тот или иной очерк или рассказ. Поначалу только позывным называл, а после появления его фото и всех исходных данных: фамилия, имя, отчество, адрес, семья, послужной список и прочее из его биографии на сайте «Миротворец»[108], то «конспирация» стала совсем ни к чему.

Итак, полковник Виктор Васильевич Федотов, позывной Филин. Должности называть нет смысла – они у него разные в зависимости от состояния здоровья и обстоятельств. Он один из тех немногих офицеров, для которых понятие чести и долга – не пустой звук. Умница, для которого нет невыполнимых задач, но при этом принцип – максимум сберечь людей – нерушим. У него нет пропавших без вести, потому что для него закон: раненый или погибший должен быть вынесен. Нет не вынесенных «двухсотых», а тем более «трёхсотых», потому и просто боготворят его бойцы, верят ему и в него безоговорочно.

Он совсем не паинька, ищущий солдатской любви и благосклонности начальства. Он просто выполняет свой долг служению Отечеству, как бы высокопарно это ни звучало. И матом огреет, как оглоблей оглоушит, и с места не сдвинется, не выказывая почтения командованию, ежели считает его неправым. И всё равно его любят, с ним считаются, ему завидуют, и когда он уйдёт «на дембель», то без него будет тяжко. Всем.

Это мы так считали, пока он ещё служил, хотя, конечно, же жил червячок сомнения: а ну как мы ошибаемся? А ну как переоцениваем? Оказывается, даже недооценили.

У Филина закончился контракт, и мы везли его домой. Каждый раз, отправляясь в отпуск, в госпиталь или домой по окончании контракта, он клялся и божился, что это всё, финиш, он своё отслужил и больше от домашнего уюта ни ногой, разве что на дачу малину выращивать, шашлыки жарить да водку хлестать. Хотя какая там водка, когда страшные головные боли мутили сознание и швыряли его из стороны в сторону, вынуждая передвигаться по-над стеночкой, держась за неё. Потом «отлёживался» в «больничке», весь опутанный капельницами, системами, трубками и проводками, закормленный до тошноты микстурами и пилюлями, осмотренный, просвеченный, ощупанный и прощупанный, получал справочку о том, что ему, в общем-то, давно прогулы ставит боженька на небесах, и отправлялся на дачу.

Позывной – Филин

Наслушавшись соловьёв и вволю надышавшись травяным и цветочным духмяным настоем, томлённым на изнуряющем солнце, Филин начинал сходить с ума от этой сельской пасторали и всё чаще, и, как бы между прочим, позванивал бывшим сослуживцам, интересуясь, как и что у милой ему сердцу бригады. Не простая бригада – добровольческая, Первая разведывательно-диверсионная с названием «Волки». Отбор в неё был, как в отряд космонавтов: здоровье, конечно, требовалось, и умение воевать тоже, но прежде всего внутренняя готовность к самопожертвованию, умение подавлять страх, думать, принимать решение и, главное, дух особый. Внутренний дух стойкости и жертвенности.

«Волки» провожали его до самых границ республики. Бойцы жали ему руки, обнимали, ходуном ходили желваки под иссушенной ветрами, выдубленной солнцем да морозами кожей на лицах, и влажнели глаза. Отворачивались мужики, шмыгали носами, словно сопливые пацаны, прижимали его к себе и шептали:

– Эх, Филин, Филин… Как же мы без тебя…

Надо было видеть, как трепетно провожали его бойцы, как слёзы стояли в глазах заматеревших на войне и совсем не сентиментальных мужиков – настоящих мужчин, которым что курице голову отсечь одним движением ножа, что врагу – всё едино. Как жадно ловили каждое его слово и каждый жест. У них нет званий, а прошлые не в счёт, но к нему обращаются не только по позывному «товарищ Филин» или просто «товарищ командир», но как высшая степень уважения «товарищ полковник». А это дороже всяких бронзулеток!

Они сгрудились у пункта пропуска и долго-долго не уходили, с тоской смотря нам вслед. Не Филин покидал бригаду – это часть их жизни истекала вместе с ним навсегда…

Мы отмахали почти тысячу километров, а ему всё звонили и звонили: доклады, советы, просто пожелания, а он отвечал, указывал на необходимость передислокации взвода, роты, отряда с одного фланга на другой, объяснял, что надо сделать, а что нет, надо ли выставлять засаду и кого выдвинуть в дозор, а потом спохватывался, что он уже не командир и из голоса уходил металл. Хотя для оставшихся он всё равно оставался командиром – пуповину эту не оборвать…

Не мог остаться дома, когда и сын воюет, и друзья его тоже воюют

Отношение к командирам и вправду везде разное: одних откровенно ненавидят, других презирают, третьих осуждают, четвёртых терпят, а вот Филина боготворят. Все эти армейские ЧВК – совсем не доблестная Красная Армия, а всего лишь её суррогат, но в структуре Минобороны. Как говорил мой добрый приятель по поводу частных военных компаний вообще и «Редута», в частности, то это грязные, подлые, беспринципные наёмники.

Конечно, это совсем не так: нормальные мужики, которым по тем или иным причинам места в армии не нашлось. Точнее, или армия их не устроила, либо они пришлись армии не ко двору со своей неукротимой тягой с анархии и вольностям Стеньки Разина.

Хотя, может быть, это была просто бравада: он гордился, что сражается именно в своей бригаде, поэтому раз за разом заключал контракт. И вовсе не потому, что это партизанщина. Отнюдь: в отрядах, батальонах и бригадах армейских ЧВК дисциплина была похлеще, чем в строевых подразделениях. Причина в другом: там практически не было реализации принципа: «я начальник – ты дурак», да и отношения между командирами и бойцами были иными. Здесь торжествовал принцип абсолютного доверия и ценили там способности командира не по числу звёзд на погонах, а по разуму и умению воевать, по бережливости солдата, по действительно сплочённости и братству, рождённому войной.

«Редут» – это несколько бригад, батальонов, отрядов: «Волки», «Невский», «Ветераны», «Медведи», «Дон», «Терек», «Святой Георгий Победоносец», «Север-Z», «Оскол» и другие. Филин – в одном или одной из них с прошлого года. А поначалу с весны двадцать второго года воевал в одной из республиканских армий. Точнее, в Первом армейском корпусе на очень высокой должности. В общем, особа, приближенная максимально к самому… Ну, к тому самому, который при встречах непременно сетовал:

– Ну, что ты, Васильевич, от наград наших отказываешься? Хочешь, орден дадим? Или даже Звезду?

Филин отмахивался:

– Служить пока ещё могу и даже рад, а вот прислуживать никогда не буду. Достоин – награждайте, а по-лакейски с барского плеча никакую награду не приму.

Обижался гражданин, товарищ, барин, то бишь главный начальник, но понимал, что Филин гордый, потому не страдает гибкостью позвоночника, ущерб гибкости ума, вот и прёт, как танк, напропалую, хотя мог бы уважить чина высокого, а он прёт. Впрочем, нет. Не могу, потому что он полковник Федотов Виктор Васильевич с позывным Филин. И этим все сказано. Это – диагноз.

Контузии давали о себе знать все чаще и чаще: на погоду, на бессонницу, на нервотрёпку, и признали его однажды врачи абсолютно непригодным к службе. Проставили в акте медосвидетельствования категорию, не оставляющую права на дальнейшую жизнь вообще и военную, в частности, и отпустили на гражданку в свободное плавание. Точнее – депортировали, потому как распоряжение о его комиссовании носило исключительно императивный характер.

Надо знать Филина: он просто проигнорировал врачей, считая себя и Склифосовским, и Парацельсом, и Авиценной. Во всяком случае, если на что запал, то его и оглоблей не собьёшь с выбранного пути. И вернулся он через «Редут» обратно в бригаду, потому что не мог, ну, просто физически не мог остаться дома, когда и сын воюет, и друзья его тоже воюют. Три месяца войны, две недели в госпитале и опять три месяца боёв. Завидное постоянство этого упрямого русского офицера.

Выжимал себя Филин, выкручивал, как через валик выжимают бельё или проволоку катают и воевал, зубами вцепившись в жизнь, несмотря на ранения и контузии. Понимало руководство, что, уйди Филин – и другая станет бригада. Стержень исчезнет, на котором вся пирамида держится. Всеми силами старались удержать его, исписали горушку представлений к орденам и медалям, да пропадали они все, как в преисподнюю. Потом кто-то описал всё служение Филина Отчизне, как бы высокопарно это ни звучало, в одном представлении со множеством подписей и печатей: эдакий свод всех свершений духа.

Упрямый русский офицер

Результат довольно типичный: пока девственная тишина. Может, причина в колючести и независимости Филина: ну, нет должной почтительности и пиетета в обращении с начальством. Хоть режь по кусочкам, а всё равно нет в нём угодливости и понимания ранимости души начальников. Они же, как барышни, обходительности требуют и капризны.

Может, прочитали и охренели: ну, не в силах человеческих сделать всё это. Может, просто не поверили – лабуда какая-то, так у нас не воюют. А вот он воюет, и именно так, без нарочитой бравады, разумно, тысячу раз просчитав варианты решения. Потому и потери у него тяготеют к нулю, и то лишь тогда бывают, когда их просто не может не быть, когда они закономерные – война прожорлива и вечно голодна.

Может, взыграла банальная человеческая зависть, отложившая представление на край стола или вообще спрятав его подальше от глаз начальственных. Всяко бывает среди людей-человеков.

За два с лишним года войны ни один боец его бригады не блеял жалобно о том, что их бросают в «мясные штурмы». Что их не лелеют и не целуют в маковку. Что им вообще приходится воевать. К нему просили перевести из соседних бригад, полков и батальонов. К нему шли из госпиталей. К нему сбегали бойцы из других подразделений, плюнув на то, что запишут в дезертиры. К нему просто приходили мужики с гражданки и упрашивали его взять их к себе. К нему умоляли направить, потому что для него люди – ценнее царской милости.

Он никогда не придумывал взятие городков, поселков и опорников – эдакий «штурм в кредит», ставший обычным явлением в последний год – это забава для других. За одно только предложение подобного он мог и «фейс» заполировать, невзирая на погоны. Он их реально брал, зачищал, уходил вперёд и лишь потом докладывал о победе. Принцип: «ошибаться можно – врать нельзя» он исповедовал всю свою армейскую жизнь.

Его бригаду бросали для затыкания дыр в разорванной обороне соседей, и она останавливала прорыв. Более того, он не только восстанавливал прежнюю линию фронта, но и на полкилометра уходил вперёд. Можно бы и дальше, да только бригада не резиновая и людей не родишь, а обещанные подкрепления почему-то не появлялись. Хотя для него была это не победа – это тактический успех.

Победа – это когда западная граница бывшего Союза.

Полковник Виктор Васильевич Федотов

Мы отмахали уже две с лишним сотни вёрст, когда «проснулся» телефон Филина: ему опять привычно докладывали о ситуации и просили совета. И неслось в эфир привычное:

– Трепать-тарахтеть! Два отделения перебрось на левый фланг и усиль АГС. «Кашников» разверни во фронт – они выдержат, они упорные, они не отступают…

И вдруг, словно опомнившись, взрывался:

– Трепать-тарахтеть! Да я же дембель! Без меня, братцы, без меня теперь…

И еще оставшиеся пять часов пути рвали дорожные разговоры в клочья телефонные звонки, и всё повторялось сначала. А я по-хорошему завидовал ему: он нужен. Он всё равно нужен даже на дембеле, и в этом его сила и счастье.

Корпусу потребовался «язык». Срочно. Кровь из носа, но достань. Посылать штурмов на опорник бесполезно: эти черти как сговорились никого в плен не брать даже в качестве «языка». Да и занятие это не для них: на мягких лапках подойти так, чтобы ни лист осенний не зашуршал, ни ветка сухая не треснула, ни даже шевеление воздуха присевшую на цветок бабочку не вспугнуло.

Пять суток назад Филин наставлял группу отобранных для поиска штурмов:

– Бойцы, трепать-тарахтеть, алгоритм прост, как неструганая сосновая доска: выбрать бедолагу и спеленать его, но нежно, сильно по головке прикладиком не стучать и целёхоньким доставить пред светлы очи наших командиров. Ясно?

– Так точно, товарищ Филин, постараемся…

По тому, как они хмуро переглядывались, закрался в душу Филина червячок сомнения: не приведут, бродяги, заветного «языка». Штурма они и есть штурма, грубые мужланы: сначала окопчик да блиндажики нафаршируют автоматным свинцом да гранат нашвыряют, а потом давай волыну тянуть, что никто сдаваться не хотел, что языка русского не понимали и не вняли, что их нижайше просят проследовать в бригаду и вообще никудышние были укры, так себе, барахло, вот и пришлось…

Филин матерился и называл их не очень лестно, а они тупили взгляды и пожимали плечами:

– Вы, товарищ Филин, уж не взыщите строго. С пониманием отнеситесь. Просим понять и простить.

И понимал он, и прощал: штурмы привыкли работать в связке двоечками-троечками, поначалу вроде и тихо, а потом в раж входят и давай буйствовать, как шпана вокзальная, буфет разносящая. Потому что, видите ли, не долили им, болезным, заветных прозрачных капель.

Хотя поначалу кипел он праведным гневом, но остывал, да только в штабе отказывались понимать и прощать, наяривая гневом праведным холку Филину.

– Трепать-тарахтеть, – ворчал по возвращении в бригаду Филин и ломал голову, как же достать этого чёртова «языка».

Его беспилотники и разведчики уже на четверть сотни километров пропахали укроповский тыл, прочесали гребёнкой частой каждый окопчик, как под микроскопом, каждую балочку и кустик прощупали, но начальство упёрлось: давай «языка». Живого укра подавай, да к тому же разговорчивого и обременённого знаниями. А какие знания у тех, кого в окоп засунули? Они же живут всего от силы неделю, а то и меньше, по темноте привезли, выгрузили, отвели к траншее и приказали дожидаться, когда наступить их очередь быть перемолотыми в фарш. Ни хрена не знают, да и по штату не положено им знать. Их задача – умереть в этом окопе или в соседнем, а может быть, и штурмануть вон ту лесополку, что третьего дня взяли москали, но всё равно умереть. А в Житомир или в Ужгород улетит казённая бумага, что их сын, муж, брат или отец пропал без вести, чтобы деньги не платить, хотя будет он лежать совсем мёртвый, отлично видимый даже не в бинокль, а невооруженным глазом.

Оставался Муса, но рисковать им из-за какого-то паршивого бандеровца?

Муса невысок, жилист, молниеносен, как бросок кобры. От его удара увернуться невозможно, да и увидеть даже замах тоже не получится. Ходит по-кошачьи мягко и неслышно, словно добычу скрадывает.

Мусу нашли в подвале. Он спал, свернувшись калачиком на старом и засаленном матрасе, примостив под голову рюкзак. Ни сопения, ни, тем более, храпа не издавал его приоткрытый рот. В блиндажной печке потрескивали сухие сосновые поленья, разгоняя сырость и холод по углам. Едва тронули за плечо, как тут же распахнулись его раскосые глаза.

– Филин зовёт.

Муса подтянул колени к подбородку и пружиной распрямил ноги, вставая рывком, словно выполняя какое-то гимнастическое упражнение. Выйдя во двор, плеснул в лицо пригоршню воды, вытер его насухо банданой и направился в штаб.

Филин встретил его радушно, по меркам начальника и подчинённого, во всяком случае, встал, шагнул навстречу, улыбнулся и крепко пожал руку.

– Нужен «язык». Знаю, что тебе отдохнуть надо, выспаться, но, кроме тебя, посылать некого. Разве что самому идти, да ты ведь не возьмёшь, скажешь, что стар я уже для такой работы.

Оба улыбнулись: Муса на два десятка лет старше Филина, хотя на вид едва за полсотни дашь.

Муса брутален, хотя роста малого. С виду щупловат, но разденется – торс, живот в кубиках и сплошь витые мышцы. Отслужил в десанте, ушёл в запас майором накануне распада державы. Индивидуальной подгонки камуфляж. Штатовская разгрузка с поправкой на капризы Мусы. Штатовские берцы – мягкие и непромокаемые (бывают и такие!). Китайский броник, лёгкий и керамический, пятой степени защиты. Пистолет в пластиковой тактической кобуре. Швейцарский штурмовой нож на боку и второй, небольшой, на груди. Рядом штатовская «моторола».

– Бери, кого хочешь.

– Ты же знаешь, Василич, один я работаю. Разве что с тобою идти – это я завсегда, да тебе по должности не положено по тылам бесовским шастать. Или что, мне уже веры нет?

– Да что ты, старина, просто вдвоем-втроем всё легче.

Муса покачал головой, не соглашаясь:

– Сказал же, что один пойду. Когда доставить?

На Филина словно удавку набросили и затягивают, требуя к утру «языка» взять, но Мусе этого не сказал:

– Сам смотри по обстановке. А кому срочно приспичило, тот пусть сам и идёт.

– Понятно, – усмехнулся разведчик. – Пойду я…

– Иди. – Филин обнял его, вышел на крыльцо, закурил.

Они были вместе еще с Первой чеченской, только Муса отправился на неё контрабасом[109], а Филин всё ещё мотал кадровую. После контракта не виделись, но связи не теряли, и, как только началась война, Муса позвонил:

– Собираешься?

– Собираюсь.

– Возьмёшь?

– Спрашиваешь! Ну как тебе не стыдно даже думать такое… Сам хотел звонить, – соврал Филин. – Да ты опередил.

Через месяц Муса уже был в бригаде. Хоть и значился он в разведроте, но Филин держал его на особом положении, и не только из-за возраста или по старой дружбе. Просто равных ему по опыту в бригаде, пожалуй, и не было, и его мнение для Филина было законом.

Муса ушёл в ночь. Под шум дождя ушёл. Один. Тихо собрался, ни шлем, ни «броник» брать не стал – он их никогда не брал: уж лучше гранат побольше да патронов, чем тащить эту тяжесть на себе.

Филин лично проводил его до траншей, и Муса, легко забросив тело на бруствер, тотчас же растворился в ночи. Как ни прислушивался Филин, ни шороха, никакого иного звука он не услышал, лишь барабанили капли дождя по траве, глине, шлему, плащ-накидке…

Он еще с час слушал ночь и лишь потом шепотом наказал бойцам:

– Вы мне, трепать-тарахтеть, смотрите в оба. Особая это ночь, так что, ежели что-то подозрительное, немедленно на КП сообщайте.

Он вернулся в штаб, прилёг на топчане и долго еще лежал с закрытыми глазами, а сон всё не шёл. Мысленно он вновь вместе с Мусой мотался по чеченским горам, устраивал засады, брал «языков»…

А Муса спал. Спал сладко и одновременно сторожко, как спит собака. Пройдя с пяток вёрст, он забрался в давно присмотренную с беспилотника разваленную старую мельницу. Бревна ветряка лежали вповалку друг на друге, сплетясь в замысловатую вязь. Он протиснулся вглубь, на всякий случай закрыл лаз полуистлевшей доской от лопасти и заснул. Без сновидений.

Просто Муса

Ветряк стоял на юру, свысока оглядывая расположившийся в полукилометре поселок. На первый взгляд опасное место, у всех на виду, но это для непосвящённых. Развалины ветряка – самое подходящее для укрытия место – никому и в голову не придёт, что в этой рухляди из трухлявых брёвен и горбылей, торчащих в разные стороны, кто-то может затаиться. К тому же Муса выбрал его неслучайно: видно всю округу, все пути-дороги, кто и куда едет, кто и где живет. И дом, что за школой в саду, заприметил: крутились около него машины, подъезжали и уезжали, заходили и выходили военные – наверняка штаб.

После пополудни нахмурило, наползли тучи, подгоняемые пронизывающим ветром, похолодало, и уже в сумерках пошел дождь, нудный, холодный, долгий. Судя по всему, зарядил он на всю ночь. Другой бы посетовал на непогоду и огорчился, а Муса обрадовался: что может быть лучше плохой погоды? Что может быть лучше, когда гуляка-ветер и разухабистый дождь глушат и смывают твои шаги? Что может быть лучше, когда дождь наводит дремоту на недруга, притупляет его слух и сквозь пелену дождя глаз теряет остроту?

«Языка» Муса захватил поздно вечером. Сначала спустился в село, тенью бесплотной проскользнул к облюбованному им дому за школой в саду, затаился. Часовой укрылся от дождя под навесом сарая, дожидаясь смены. Можно было бы снять и его, но Муса дожидался «гуся» пожирнее, желательно кого-нибудь из штабных. Дождь усилился и тупо молотил «морзянку».

Вышедший из дома в наброшенной на плечи куртке военный юркнул за угол дома и тут же, оглушенный, был подхвачен Мусой и взвален на плечи. Он донёс его до ветряка, опустил на напитанную дождём землю, привел пленника в чувство. Муса был убедителен, объяснив его перспективы и настоятельно рекомендовав быть паинькой. Стянув ему руки за спиною стяжкой и для верности замотав сверху скотчем, он повел его к фронту.

Муса вернулся на рассвете, подгоняя бредущего «языка». Он вышел точно на дозорных, промокших и озябших, распорядился сообщить о своем возвращении с добычей и встретить их. Посланным ему навстречу бойцам кивнул, не выказывая особой радости – ну, встретили, да и ладно. Он вообще считал немужской чертой бурно выражать радость, тем более по такой мелочи, как возвращение из разведпоиска. Ну, такой он, Муса, суровый сын гор.

– Филину сообщили? – только и спросил он.

– Сразу же, Муса. Обрадовался товарищ полковник, хотел сам бежать навстречу, да из штаба корпуса позвонили, вот и задержался малость.

Разведчик не разомкнул губ, только мелькнула искорка в его агатовых глазах.

Мина прилетела ниоткуда и бесшумно, вздыбив землю кусками липкой грязи. Коварная польская мина. Но за мгновение до того, как она коснулась промокшего чернозёма, Муса почувствовал её. Даже не её, а приближение смерти. Он сшиб на землю пленного и накрыл собою. Приказ-то был доставить его живым, вот и спасал он свою добычу.

Мусу несли на носилках четверо. Филин шёл рядом, тиская его руку, и под туго натянутой кожей перекатывались желваки. Веки разведчика дрогнули и открылись:

– Командир, хохол жив?

– Да жив, жив, трепать-тарахтеть.

– Ну и слава богу. – Улыбка растянула сухие губы Мусы, и он умиротворенно закрыл глаза.

– Ты, брат, смотри у меня, не умирай, а то своей рукой порешу. Я тебе помирать не позволяю. Приказываю жить.

«Язык» оказался не только разговорчивым, но и знающим. Понадобились ли кому его знания – никто не знает, только и бригада, и дивизия ещё три месяца вели позиционные бои, практически не двигаясь ни вперёд, ни назад. Бои местного значения.

А Мусу списали по ранению. Обещанный за взятие «языка» орден ему не дали – затерялся где-то в штабах наградной.

В беседке под навесом начальник штаба 35-й армии генерал Шкильнюк колдовал над картой, грузно нависая над столом. Батальоны армии зацепились за Камышеваху, но пересечёнка и густые леса приосколья не давали оперативного простора войскам.

Артналёт начался внезапно. Мины ложились густо, вырывая куски асфальта и швыряя их в воздух. Густо запахло сгоревшим тротилом. Все бросились в укрытие. Оставалось несколько шагов до спасительного подвала, краем глаза выцепил среди заметавшихся по двору бойцов четверых молоденьких солдат, замерших в растерянности. Ещё мгновение – и разметает тела их взрывом, разорвёт, раскромсает…

Генерал-майор Валерий Витальевич Шкильнюк

Он метнулся к ним. Гора мышц и воли. Внешне могуч – чувствуется недюжинная сила. Степенный и неторопливый, мастер спорта по самбо, начавший службу в легендарной учебке спецназа советских Воздушно-десантных войск в Гайжюнай. «Господь придумал рай, а чёрт ВДВ и Гайжюнай» – лучше и не скажешь.

Дюжина шагов к замершим бойцам, ещё дюжина до траншеи. Секунда, мгновение, но мины густо пятнают землю, успеть бы… Сгрёб генерал их в охапку и потащил-понёс впереди себя, сбросил в спасительную траншею, но сам спрыгнуть не успел: взрыв 120-мм мины ударил в спину, подсекая ноги, и опрокинул, буквально втискивая его в землю. Теряя сознание, он успел увидеть вжавшихся в стенку окопа солдат, их испуганные глаза и что-то шепчущие губы…

Мы встретились с ним в госпитале – эдакий медведище с едва сходящимся на груди больничным халатом. Взгляд не тупит – смотрит в глаза, будто рентгеном просвечивает и сканирует, голос ровный, четкий, густой под стать мощи физической.

Когда мимоходом Виталий Писанков обронил, что лежит в госпитале генерал, закрывший собою солдат, не очень-то и поверил: это вне стандартов понимания. Это не по правилам. Вот наоборот – это да, это орден, ну в крайнем случае медаль.

Выпытывал у него: почему он бросился спасать солдат? А он удивленно бровь ломает шалашиком:

– Я русский офицер. Я присягал спасать мир, Родину, людей. В тот миг я видел мальчишек, которые должны были неминуемого погибнуть под рвущимися минами, и их надо было спасать.

Не патетика это – образ жизни. Его алгоритм поведения в любой ситуации: спасать.

В перевязочной увидел у него со спины сплошной кровоподтек от шеи до пяток. Багрово-синюшный, исполосованный шрамами от осколков, даже мы ощущали эту физическую боль, а он шутил, видя наше замешательство. В жизни пришлось повидать немало генералов да полковников, командиров разных уровней, но он был нетипичен. Удивительно, но создавалось ощущение давнего приятельства, и в то же время Валерий Витальевич незаметно сразу же выстраивал дистанцию, которую не смеешь переступить, понимания, что за нарушение «границы» мало не покажется.

Своей генеральской властью он разрешил нашей крохотной группе работать в армии и даже не цензурировал отснятые нами кадры, из которых мы лепили – именно лепили – короткометражки да писали зарисовки и очерки в надежде, что когда-нибудь они лягут в основу повести об его армии.

Июльский зной разматывал все силы, а вечерами комарьё да не привычный для наших мест гнус высасывали нашу перемешанную с потом и оттого пересолённую кровь, лишая отдыха. В тот день задержались в разведбате, где гостил «сосед» – командир рэбовцев. В отличие от комбата разведосов подполковник рэбовцев смахивал на профессора не только своими фирменными очками в тонкой оправе, но и внутренней интеллигентностью, речью с оттенком преподавательской лекционности, умением органично держать вилку в левой руке и вообще ненарочитостью общения.

Комбат разведосов был совсем другим – мосластый, громогласный, какой-то корявый и кряжистый, как старый вяз, и вообще видавший виды то ли геолог, то ли вальщик с лесоповала, создавая полный контраст рэбовцу. Не хватало третьего, чтобы уравновесить эти две крайности, и он появился. Неожиданно, хотя и неудивительно.

Сначала раздался приглушенный разговор во дворе, а затем распахнулась дверь и в комнату вошёл Шкильнюк. Был он в камуфляже, «бронике», разгрузке с торчащими из карманов магазинами, гранатными сумками, ножом на ремне. На первый взгляд ни дать ни взять могло показаться, что кто-то из «отмороженных» разведосов явился с задания, а совсем не начальник штаба армии.

Я присягал спасать мир, родину, людей

Мы должны были встретиться у него в штабе, но он сам неожиданно появился у разведчиков. Не удивились: он мог запросто уйти в ночь с разведгруппой в тыл врага за «языком» или «расчехлить» опорник, обнаружить «закладуху» – замаскированный под кирпич фугас в ограде и извлечь его, не дожидаясь сапёров.

Офицеры вскочили, вытянувшись в струну, но при этом было ощущение, что вошел не просто старший начальник, а старый товарищ, которому искренне рады. На столе появилась горячая буханка хлеба – сами пекут, леденцы и чайник с ароматом полевых трав.

Чаевничали недолго, и тактично генерал, не говоря ни слова, умудрился дать понять, что надо ему остаться с комбатом и рэбовцем без посторонних. Мы попросили разрешения выйти во двор покурить и уже там, среди обступивших домик высоченных сосен, поинтересовались невзначай у разведчиков:

– Мужики, а кто этот большой дядька?

Невысокий жилистый боец окинул нас взглядом и усмехнулся:

– Вы, дядя, шуткуйте через раз, а то будто не знаете. Батя наш, строгий, но справедливый. Мы за него в огонь и в воду. Сам на КамАЗе мотается без охраны. Ни черта не боится.

В голосе говорившего было столько любви, уважения и гордости, что подумалось: а редко о ком так солдаты говорят. А ведь такое солдатское слово – дороже любой награды.

Генерал вышел во двор, следом офицеры.

– Ну что, со мною поедете?

– Будем обязаны, если возьмёте, товарищ генерал.

В тот день мы колесили с ним и командиром 103-й бригады полковником Пономарёвым по просёлкам, грунтовкам и по тому, что когда-то в другой жизни было асфальтом, рискуя напороться на мину или засаду. А Шкильнюк добродушно улыбался и отшучивался на наши опасения:

– Вы же сегодня у меня в «личке» работает, так чего же опасаться?

«Личка» ещё та из нашей «жмур-команды», однако Старшина прошептал:

– Вот это мужик! Ты знаешь, да за такого генерала и жизнь положить в случае чего не жалко.

И весь день держался Витя поближе к нему, ощупывая взглядом обступавшие дорогу кусты да деревья, а в сёлах – дома, сараи, сады…

Заехали в село, которое он брал месяц назад – вшестером против целой роты. Шесть бойцов и генерал с автоматом в руках – дерзость необыкновенная! Укры оценили, рванули за околицу, но успели-таки взорвать все три моста, надеясь надолго задержать наши войска. Увы, не получилось: за трое суток (!) он восстановил их. Три моста за трое суток! Немыслимо!

Вышедшие на улицу сельчане видели в нём всемогущего волшебника и, окружив нас, засыпали словами благодарности, заодно прося помощи в ремонте детского сада и школы. И никто не обращался к нему по званию – только Валерий Витальевич. Он их надежда, защитник и спаситель, а в его лице – вся армия России. И думалось, что, дай волю таким генералам – и война давно бы закончилась. А солдаты называют его Батей. Товарищ Батя. Вот как-то так.

Позывной проводника 2-й Отдельной гвардейской ордена Жукова бригады специального назначения (2-я обрСПиН ГРУ).

Мотолыга (армейский сленг) – МТЛБ – многоцелевой транспортёр-тягач легкий бронированный.

Позывной старшего офицера разведки группировки харьковского направления.

Герилья (исп.) – 1. Городские партизаны; 2. Расхожее название всей совокупности тактических наработок и способов ведения партизанской войны с заведомо превосходящими силами противника в городских условиях.

1. В скандинавской мифологии дева-воительница, которая реет на крылатом коне над полем битвы и выбирает павших героев для сопровождения в небесный чертог – Вальхаллу. 2. Заговор армейской верхушки вермахта 20 июля 1944 года, известный как «операция Валькирия», закончился провалом, арестами и гибелью организаторов и участников.

Офицер Главного управления Генштаба (ГРУ).

Посёлок в Белгородском районе.

Кунг (аббревиатура) – кузов универсальный нулевого (нормального) габарита. Закрытый кузова-фургона военных грузовых автомобилей.

В данном случае командир отряда соответствовал командиру роты.

ЗАС – засекречивающая аппаратура связи.

Хутор Ваковский.

Коробочки (армейский сленг) – танки.

ИМР – инженерная машина разграждения на базе танка Т-55, предназначенная для прокладки пути, проделывания проходов в препятствиях и т. д.

Казачья Лопань.

Украинский хутор на левом берегу реки Лопань в 1 км от п. Казачья Лопань и в 2 км от села.

Граник (армейский сленг) – ручной противотанковый гранатомёт.

Украинское село на левом берегу реки Лопань, население около 1000 человек.

Заптурить – поразить из ПТУРа.

Реактивная противотанковая граната РПГ-18.

Ксюха (армейский сленг) – автомат АКС-74У (автомат Калашникова складной укороченный образца 1974 года).

ПКВТ – 14,5 мм танковый крупнокалиберный пулемёт Владимирова.

БТР-4, бронетранспортёр «буцефал», 30-мм нарезная автоматическая пушка, 7,62 мм пулемёт, 30-мм автоматический станковый гранатомёт.

Танк Т-80БВМ. Вооружение: 125-мм гладкоствольная пушка, 7,62-мм пулемет ПКТ и 12,7-мм противовоздушного пулемета НСВТ, высокоточные управляемые ракеты 9М119М «Рефлекс».

Утром 27 февраля 2022 года отряд 2-й бригады спецназа ГРУ зашёл в Харьков, но был заблокирован украинскими силами и укрылся в 134-й школе, где произошел бой. Командир – капитан А. Жихарев.

ВСС – винтовка снайперская специальная – бесшумная снайперская винтовка подразделений специального назначения.

Бээрка (армейский сленг) – боевое распоряжение.

«Азарт» – цифровая радиостанция шестого поколения Р-187-П1 «Азарт».

Гатищи – село подле Волчанска.

Буханка – микроавтобус повышенной проходимости.

Вилка (армейский сленг) – раздвоение траншеи.

ВАК – высшая аттестационная комиссия.

Морковка (армейский сленг) – граната для ручного противотанкового гранатомёта (РПГ).

Сапог (армейский сленг) – СПГ-9, станковый противотанковый гранатомёт.

Блинчик (армейский сленг) – блиндаж.

Минка» (армейский сленг) – минное поле.

Сухпай (армейский сленг) – сухой паёк. НЗ – неприкосновенный запас.

Тээрка (армейский сленг) – труба разведчика, 4-х или 8-микратный перископ.

БЗ – боевое задание.

Мабута (армейский сленг) – пехота.

Штурмы́ (армейский сленг) – штурмовики.

Зампотех – заместитель командира по технической части.

Бурый – позывной лётчика.

Баофенг – китайская радиостанция Baofeng BF-888S.

Пээсэс – поисково-спасательная служба.

ПКМ – пулемёт Калашникова, модернизированный 7,62 мм. КПВ – крупнокалиберный пулемёт Владимирова 14,5 мм.

НУРС – неуправляемый ракетный снаряд.

ПУ – переговорное устройство.

Взлётка (армейский сленг) – взлётная полоса.

Ми-35 – модернизированная версия Ми-24 («Крокодил»), по версии НАТО – «Hind-E» («Лань»).

ПЗРК – противоракетный зенитный ракетный комплекс; РСЗО – ракетная система залпового огня.

Альтиметр – прибор, предназначенный для измерения высоты.

ЛБС – линия боевого соприкосновения.

Минка (армейский сленг) – Министерство обороны.

Плохиш – отрицательный герой сказки А. Гайдара «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове».

Ave, Caesar, morituri te salutant (лат.) – «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя». При императоре Клавдии приветствовали императора гладиаторы, отправляющиеся на арену.

«Муравьи» (армейский сленг) – военнослужащие, переносящие продукты, воду, боеприпасы в город и доставляющие раненых с поля боя до места эвакуации.

«Птичка» (армейский сленг) – беспилотник; «эфпивишка» (FPV) – как правило, к цели несет кумулятивный или осколочно-фугасный заряд или сброс-боеприпас.

Гатищи – село между Волчанском и Огурцово.

Тээрка (ТР) – перископ 4-х или 8-микратного увеличения.

Плётка, эсвэдэшка, весло (армейский сленг) – СВД, снайперская винтовка Драгунова, 7,62 мм.

РПК – ручной пулемёт Калашникова 7,62 мм с магазином на 50 патронов.

Мультикам – универсальный камуфляжный рисунок.

Гумка (армейский сленг) – гуманитарная помощь.

60-я отдельная диверсионная штурмовая бригада ВС РФ, сформирована в феврале 2022 года.

1-я добровольческая разведывательно-штурмовая бригада «Волки».

ОЗК – общевойсковой защитный комплект – костюм химической защиты (СССР).

Промка (армейский сленг) – промышленная зона.

Невские – бойцы отряда имени Святого благоверного князя Александра Невского Добровольческой разведывательно-диверсионной бригады.

«Пламя» – ЧВК Газпрома, входит в состав ВС РФ.

Филин – позывной полковника Федотова Виктора Васильевича.

«Ирбис» – диверсионно-разведывательный отряд Добровольческого штурмового корпуса «Редут».

Позывной Виктора Константиновича Носова.

Рассказ основан на беседах с возвратившимися из плена пограничниками. Имена, фамилии и позывные изменены.

КСП – контрольно-следовая полоса; «колючка» (армейский сленг) – колючая проволока; «сигналки» (армейский сленг) – сигнальные мины.

Горнальский Свято-Николаевский Белогорский монастырь в селе Горналь Суджанского района.

Эргэдэшка (армейский сленг) – РГД-5, ручная наступательная осколочная граната дистанционного типа.

Zywcem brać! Zywcem! – Живым брать! Живым! (польск.)

U-u-u! Psia krew! – У-у-у! Сукин сын! (польск.).

«Баба-яга» – неофициальное название семейства тяжелых украинских беспилотников.

Мобики (армейский сленг) – мобилизованные.

ПНБ-3 – прибор наблюдательный бинокулярный «Сокол». Для наблюдения и определения угловых координат объектов со стационарных и временных наблюдательных пунктов в дневных условиях и в ночное время при свете прожекторов.

Мапгруппа – моторизованная манёвренная группа.

МАПП – многосторонний автомобильный пункт пропуска – точка для законного перемещения лиц и товаров через государственную границу по автомобильной дороге.

Муха (армейский сленг) – одноразовая реактивная граната.

Броня (армейский сленг) – в данном случае бронетехника.

М-2 «Брэдли» – боевая машина пехоты США.

АГС – 30-мм автоматический гранатомет на станке.

ПНБ – прибор наблюдательный бинокулярный.

«Козак-2» – бронемашина ВСУ.

Одноразовый гранатомёт РПГ-26 «Аглень» – реактивная противотанковая граната.

Сапог (армейский сленг) – РПГ-7, ручной противотанковый гранатомёт.

Граник (армейский сленг) – гранатомет.

Грач (армейский сленг) – советский бронированный дозвуковой штурмовик Су-25.

Мины польского легкого пехотного миномёта LMP-2017, 60–61 мм, после подрыва распадаются на 1500 поражающих элементов.

Сушка (армейский сленг) – штурмовик Су-25.

Автозак – автомашина для перевозки заключенных.

Контрики (армейский сленг) – сотрудники контрразведки.

Из наградного листа к награждению орденом Мужества. Орфография и пунктуации сохранены.

УАЗ «Хантер» – российский автомобиль повышенной проходимости.

Сергей Николаевич Марков, ныне полковник, тогда заместитель командира бригады по боевой подготовке.

Рэбовец – командир подразделения радиоэлектронной борьбы.

«Глок» – пистолет австрийской оружейной фирмы «Глок».

NLAW – шведско-британская переносная противотанковая управляемая ракета.

Мужик (армейский сленг) – орден Мужества.

LADA «Largus» – российский автомобиль малого класса.

ВСК – военно-армейский комплекс, аналог ГТО.

«Подснежник» (армейский сленг) – вытаявшее по весне из-под снега тело погибшего.

Миротворец – скандально известный украинский сайт, созданный в августе 2014 года, предназначенный для сбора информации о людях, которых авторы сайта называют сепаратистами или их сторонниками.

Контрабасы (армейский сленг) – это военнослужащие-контрактники, то есть лица, заключившие добровольные контракты с Министерством обороны.