© С. Ермаков, предисловие, комментарии, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Александр Сергеевич Грушевский (1877–1942) – историк, исследователь истории Украины, литературовед и этнограф, археограф, журналист, общественный деятель. Действительный член научного общества имени Тараса Шевченко, член Центральной рады. Младший брат М.С. Грушевского.

Родился в Ставрополе 12 августа 1877 года, в 1899 году окончил историко-филологический факультет университета Св. Владимира. Продолжил обучение в Австрии и Германии. С 1900 года стал преподавать историю в Новороссийском университете. Университет, находившийся в Одессе, был известен своими либеральными по тогдашним временам взглядами, и именно во время работы в нем А. Грушевский опубликовал свои основные научные работы в виде статей, а также приступил к подготовке монографий. Ноябрь 1906 г. ознаменовался тем, что Ученый совет при Новороссийском университете в Одессе избрал его приват-доцентом кафедры истории.

Историк читал курсы государственного устройства Древней Руси, Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, а также о периоде правления Петра Великого, вел практические занятия.

А. С. Грушевский

Мы не будем здесь задаваться вопросом о причинах, по которым Грушевский-младший пошел до некоторой степени по стопам старшего брата, известного своими сомнительными в ряде моментов теориями о неразрывном этнокультурном развитии на территории Украины, которое якобы привело к формированию особого этноса, отличного от других восточных славян. Полемика вокруг идей Михаила Грушевского порою начинается вновь и вновь – и это вполне понятно. По счастью, Александр Сергеевич в своих исследованиях подобные идеи не выпячивает (даже слово «Украина» он почти не употребляет, хотя говорит в том числе и о территориях, которые к ней вроде бы относятся). Но взгляды брата он, видимо, отчасти разделял, на это указывает то обстоятельство, что в марте 1907 года Грушевский начал читать для одесских студентов курс лекций о Великом княжестве Литовском на украинском языке. Завершился этот впервые предпринятый в системе высшего образования эксперимент скандалом: в феврале следующего года представители Одесского учебного округа потребовали у декана историко-филологического факультета объяснить, на каком основании происходит подобное. Хотя на первых порах все ограничилось выговором, в дальнейшем историку пришлось уволиться со службы. Интересно, кстати, что касательно того, когда именно и при каких обстоятельствах это произошло, в источниках имеются разночтения. Годом увольнения называют то 1906-й, то 1908-й. Но как в первом случае он мог читать лекции с марта 1907 г.? Как бы то ни было, этот вопрос в данный момент для нас с вами не очень актуален. В 1910–1917 гг. А.С. Грушевский – приват-доцент Петербургского университета, одновременно в 1911–1912 гг. преподает на Бестужевских курсах русскую филологию.

В революционном 1917-м он переезжает в Киев, где в 1918–1919 гг. преподает в своей alma mater – Киевском университете. Входил в состав Украинской Центральной рады. Работает председателем архивно-библиотечного отдела Министерства образования УНР.

С окончательным установлением советской власти А.С. Грушевский – сотрудник Киевского института народного образования, исполняет обязанности заместителя председателя исторической секции ВУАН, руководит постоянной Комиссией по составлению историко-географического словаря украинских земель и секцией социально-экономической истории Научно-исследовательской кафедры истории Украины при ВУАН, состоит в Археографической комиссии, редактирует «Историко-географический сборник ВУАН».

Проблемы начинаются в 1930-е. Во время массового голода на Украине 31 июля 1933 года был уволен с работы, а в августе 1938-го арестован как «один из руководящих участников антисоветской украинской националистической террористической организации». На основе сфальсифицированных показаний был приговорен к пяти годам ссылки в Казахстан.

Точное время и место кончины А.С. Грушевского неизвестны, официальных документов по этому вопросу найти не удалось.

По одной из версий, умер в сельской больнице в 1942 году (по утверждению местных жителей). По другим данным – скончался в 1943 году в селе Верхне-Иртышское (Казахстан). Официальных данных о его смерти и место захоронения не найдено. В сентябре 1989 года реабилитирован.

Научная деятельность Александра Грушевского не была столь яркой и скандальной, как у его старшего брата. Тем не менее его труды сыграли существенную роль в изучении прошлого «второго Русского государства» – Великого княжества Литовского. Особое внимание он обращал на необходимость сохранения архаических традиций общественного уклада и на то, что вносило в него изменения. Первая большая работа Грушевского посвящена Пинскому Полесью, а в настоящем томе серии впервые за много лет переиздается исследование «Города Великого княжества Литовского в ХІV – ХVІ вв.», впервые вышедшее в 1918 г.

Масса интересующихся, как правило, не так уж и много знает о Великом княжестве Литовском и Русском. Ну да, дескать, было такое государство то ли там, где Белоруссия, то ли там, где Прибалтика… Это не слишком справедливое положение дел. Достаточно сказать, что на ранних этапах становления единого Русского государства с центром в Москве именно Великое княжество Литовское и Русское могло занять место Москвы. И тогда некоторые исторические процессы, несомненно, протекали бы несколько иначе.

Здесь, «в Литве» дольше сохранялись вечевые традиции, хотя это ничуть не означает, что великокняжеская («господарская») центральная власть и правящие слои не стремились к укреплению своего могущества и закрепощению неимущего населения, а оно, в свою очередь, не сопротивлялось всячески усилению центральной власти.

Грушевскому удается воссоздать довольно целостную картину того, как все это происходило на протяжении почти двух столетий, Автор представляет интересную концепцию городского строя, главной особенностью которого является сохранение древнерусских вечевых традиций. Население городов упорно боролось «за старину», но та неминуемо отступала, слабела под давлением новых условий, нового государственного «уряда», что влекло за собой рост социальной напряженности и постепенное формирование новых условий жизни.

Особенностью книги А.С. Грушевского является активное использование им в тексте большого количества архаизмов. Язык Великого княжества Литовского вполне был понятен жителям Московской Руси того же времени, но это не значит, что он не отличался от их языка. Это была другая версия древнерусского языка, со своими вариантами заимствований от соседей и особенностями словообразования. Сегодня, конечно, многие из этих слов не очень понятны и могут вызывать вопросы у читателей, поэтому, что не утяжелять примечаниями основной текст книги, такие слова вынесены в специальный словарь. В него включены как специальные термины, так и некоторые слова из цитируемых документов.

С. Ермаков

Бискуп, бискупий – католический епископ.

Будова – каменная, деревянная или иная постройка, а также сам процесс строительства.

Ванчос – дубовый брус.

Войт – староста, в городах Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, основанных на Магдебургском праве, в XV–XVIII веках выборное служебное лицо, которое возглавляло магистрат.

Вряд (уряд) – порядок, распорядок, устройство, отсюда врадник, врядник.

Вырок – решение, приговор.

Гаковница – крепостное дульнозарядное ружье веков с крюком («гаком») под стволом, которым цеплялись за крепостную стену с целью уменьшения отдачи при выстреле.

Городня (городница) – название части крепостной стены.

Господарь – титул правителей Великого княжества Литовского.

Державца – временный владелец и эконом государственного имения (державы), одновременно начальник местного государственного управления и суда в Великом княжестве Литовском. До XVI века – наместник или тиун.

Дякольные люди – те, которые платили дякло, т. е. натуральный оброк различными продуктами.

Езы – приспособления для ловли рыбы.

Жадать – желать, хотеть, стремиться к чему-либо.

Захованье – сохранение.

Капшчына (капа) – налог в Великом княжестве Литовском в XV–XVI в. за содержание корчмы и продажу в ней спиртных напитков.

Кгвалт – насилие, конфликт.

Кýница – 1. Вид оброка, чинша, которую платили арендаторы и пчеловоды. Первоначально была натуральной, а с XVI в. соответствовала 12 грошам; 2. Плата девушки-крестьянки, выходившей замуж в чужую волость.

Литовская гривна (рубль, изрой, копа или капа) – денежная единица в Великом княжестве Литовском c XIII в.

Магдебургское право – одна из наиболее известных систем городского права, сложившаяся в XIII веке в городе Магдебурге. Это феодальное городское право, согласно которому экономическая деятельность, имущественные права, общественно-политическая жизнь и сословное состояние горожан регулировались собственной системой юридических норм.

Место – в это время почти исключительно употребляется в значении «город, поселение».

Мыто – одна из древнейших русских пошлин с товаров и лиц, а также место ее сбора. Упоминается в документах с XII века.

Недбальный – нерадивый.

Новина – нововведение.

Опатрность – присмотр, опека.

Ордынщина (ср. ордынский выход) – подать, собиравшаяся в Великом княжестве Литовском на выплату дани крымскому хану.

Паркан – крепостная стена, ограда.

Паркгаминовый – пергаментный.

Полть – «шмат», кусок туши животного, обычно половина.

Поплата – плата, выплата.

Привилей – законодательный акт в Королевстве Польском (с XII века) и Великом княжестве Литовском (с конца XIV века), представляющий собой жалованную грамоту, дававшуюся монархом отдельным лицам, сословиям, этноконфессиональным группам или землям.

Рада, паны-рада – высший орган государственной власти в Великом княжестве Литовском в XV – первой половине XVI века. Постоянно действующий орган центрального правительства.

Речь, речи (зд.) – вещь, вещи.

Серебщизна (серебщина) – подать, уплачиваемая серебром.

Скрыня (от «скрыть») – вид сундука, в широком смысле – его содержимое.

Служебник – слуга.

Стация – натуральные повинности населенного пункта при расквартировании в нем воинских частей.

Тивун (тиун) – должностное лицо у князя или боярина, управлявшее имением или феодальным хозяйством в XI–XVII веках.

Умова – уговор, условие.

Устава – государственный правовой документ в Великом княжестве Литовском.

Уставичне – постоянно.

Настоящая книга выходит с большим запозданием вследствие различных причин. Приготовлена она была к печати еще летом 1914 г., но вызванные войной затруднения помешали тогда же ее выпустить. Затем начались осложнения технического и типографского характера, и печатание, начавшееся в 1917 г., затянулось на несколько месяцев. Эти же причины заставили сократить объем выпускаемой книги и печатать пока первые шесть глав ее: эти главы посвящены характеристике старинного строя жизни городов, сложившегося еще в княжеский период и подвергавшегося различным воздействиям в эпоху в. князей литовских XIV–XVI вв., пока Магдебургское право не изменило «старину» этих городов.

Во внутренней политике Великого княжества Литовского важное значение имел принцип сохранения старины. Подчинивши под свою власть ряд княжеств со старою культурою, Великие князья Литовские не решились брать на себя трудной задачи переустройства быта. Они предпочли оставить, что можно было, неизменным и предоставить местной жизни идти прежним руслом, по старине, ведлуг стародавнего звычая.

Понятие старины, пользовавшейся охраною Великих князей Литовских, было довольно широко. Старина – это прежде всего писаный закон, устава, нормировавшая с давнего времени местную жизнь: местное население привыкло к этой уставе, привязалось к старинному укладу и ценило его. Но как старина, стародавний звычай пользовался бережным, внимательным отношением со стороны власти и обычай, не получивший доселе утверждения, как закон. Быт местного населения складывался отчасти ко письменным уставам, отчасти по обычаям; с теми и другими население свыклось и, перерода под власть Великих князей Литовских, хотело сохранить в будущем свою старину. Правительство, ценя привязанность населения к своей старине, оставляло неизменными и писаную уставу, и стародавный обычай.

Старина захватывала различные стороны местной жизни. Передавая место Брянск с замком и волостью кн. Ивану Можайскому, кн. Казимир обратился с листом к населению, «местичам, боярам бряньским и всим мужом бряньцом». Населению предоставляется жить по старине и служити «с отчизн своих и со всего своего именья, как хто што первей того держал». С другой стороны и князю Ивану вменяется листом придерживаться во всем старины: не гнать с имений и не отнимать имений, не вступаться в церковные земли, судить по старине, не вводить никаких новых пошлин. Таким образом, сохраняется для населения старина, как «издавна пошло», и в службе с имений, и в землевладении, и в суде[1]. Старина, охраняемая в. князем, обнимает здесь различные сферы местной жизни: административный строй, суд, служба военная земская с имений, землевладение – все это остается по-прежнему, и наместник не может вводить новин. Это подтверждение старины, как «издавна у вас пошло», касается одинаково всех кругов населения: и местичей (жителей места), и бояр, и всех мужей брянских. Как пример проявления стремления сохранить старину в податной сфере можно привести лист в. кн. Витовта Борисовской волости о тивунском доходе. Старина сохраняется неприкосновенной в области податных отношений. Тивунский доход остается прежним, население дает столько же, сколько давало ранее, а «тивуном и слугам его… ничем через пошлину не обидити»: при приеме на вес «человеку борисовцу весити по старине»[2].

Казимир IV. Художник Я. Матейко

Уставные грамоты великих князей литовских постоянно подчеркивали принцип сохранения старины во всех областях местной жизни, ссылаясь при этом на практику времени Витовта. «Бо мы, – заявлял уряд о своих принципах в управлении, – старины не рушаем, а новины не вводим, хочем все по тому мети, как было за великого князя Витовта и за Жикгимонта» (киевская земская грамота). В тех же почти выражениях высказан этот принцип и в грамоте киевским мещанам «и всим есмо пожаловали мещан киевских и все поспольство по давному, как было за великого князя Витовта: бо мы никому новины не велим уволити, а старины рухати».

И в других господарских листах проступает такое же бережное отношение к старине городского, местского уклада, какое видно в уставных земских грамотах. Отношение свое к старине местского уклада вряд высказывал в тех случаях, когда население места, местичи, дорожа своего стариною и боясь нарушений ее со стороны наместников, просило заблаговременно подтверждения этой старины; высказывал вряд свое отношение к старине и в тех случаях, когда нарушения старины уже произошли и население жалуется на допущенные наместником изменения старины. Отношение к старине местской жизни высказывалось в тесной связи с осуждением введенных наместником новин. Нарушая старину, наместник совершает кривду по отношению к населению места, дорожащему стариною. Отвечая на эти жалобы населения, вряд либо воспрещает наместнику делать новины и отменяет заведенные уже новые пошлины, либо подтверждает населению старину в полной неприкосновенности, либо указывает, чего населению не делать, несмотря на предполагаемые требования наместника. В связи с постановкой вопроса изменяется и способ выражения в господарских листах относительно сохранения местской старины. Вот, например, лист в. кн. Александра наместнику витебскому князю Михаилу Жеславскому. Перечислены в листе согласно с жалобами мещан новины, какие «увел» им наместник, и заканчивается лист общим наставлением касательно новин: «Приказуем тебе (наместнику), што бы еси им через то болш кривд не чинил и новин не уводил и делал бы еси по старому, как будет первей того бывало за предков наших… бо мы новин не уводим, а старин не рухаем»[3]. Новины, введенные наместником, являются кривдами для населения. В аналогическом случае по жалобе мещан луцких Казимир, проверивши заявления мещан касательно старины, приказывает старосте отказаться от новины, введенной его предшественником, и придерживаться старины: «Нехай то будет по тому, как издавна бывало… бо мы старины не рухаем, а новины не уводим»[4]. Опять-таки, как в листе князю Михаилу, так и в листе старосте луцкому высказывается общий принцип сохранения местской старины по поводу жалоб на новины наместника. В грамоте Смоленску в. кн. Александра включено решение господарского суда по жалобам мещан на новины наместника п. Миколая Радивиловича: наместник «хотел им новины вводити»; господарь новины отмены (отложил) и «вчинил все по старому, как перед тым бывало»: опять-таки господарем отменены новины и подтверждена старина в силу того же принципа сохранения старины[5].

Восстановляя старину места, господарь предписывал наместнику не принуждать мещан к тем новинам, какие им самим либо слугами его введены неправильно: «А инак бы еси того не чинил, абы нам большей того от них жалоба о то на тебе вжо не при ходила». Населению указывалось листом господарским, что оно может не исполнять неправильно введенных новин: «и ныне ненадобе им (мещанам луцким) под старосты луцкий подвод и возы давать» (Луцк). В грамоте мещанам киевским дан целый ряд вызволений, выраженных в отрицательной форме: мещане вызволены от обязанности ходить с послами в Орду, вызволены от обязанности сыпати ставы, кроме одного под городом: все это выражено в форме отрицательной – «а мещаном и слугам местским с послы у – в Орду не ходити, а ставов им не сыпати».

При всех жалобах мещанства на новины, нарушения старины вряд старался восстановить и сохранить старину. Если возникало сомнение, старина ли то, что указывалось мещанами, производилось расследование. Допрашивались местные старожилы (старые люди, которые бы памятали), допросом этих местных старожилов (князей и панов и землян Волынской земли) установлена старина и дело ясно: господарь предписывал придерживаться старины и не нарушать ее. Если то «обычай звечный, стародавный, а они… от давных часов от нас и от врядников свислоцких на тых податках захованы были и то есть их старина», то и впредь старина эта должна быть сохранена неизменной: «старины не рушаем и при той старине тых поданных наших мещан и волощан свислоцких зоставляем»[6].

Старина, подтверждаемая и охраняемая уставными грамотами и господарскими листами XIV–XV вв., обнимает различные стороны местского быта. Административный уклад, суд, военная земская служба, подати, повинности, торговли: во всем этом существовала старина, ценимая и оберегаемая самими местами. Когда киевляне, витебляне, смольняне, жалуясь, перечисляли в. князю те новины, какие увел наместник либо его слуги, они всегда помнили и противопоставляли этим новинам прежнюю практику. Луцкие мещане указывали, жалуясь на новины наместника, как было прежде: «а они дей (так передает лист господарский ссылку мещан на прошлое) здавна за дяди нашого за в. кн. Витовта и за Жикгимонта и перво сего за нас под старосты луцкий подвод н даивали з возы». Смоленские мещане указывали, что пан Миколай ввел им новину: приказал своим помощникам со всего места выгонять людей на Есеную «прудов сыпати», а мещане издавна того не делывали, сыпывали пруды тяглые люди. Старина рисуется мещанам в ясных конкретных образах, и они всегда готовы дать господарю требуемую справку о прошлом: заставлял, например, п. Миколай давать сторожу со всего места на свой двор, а этого «здавиа за в. князя Витовта и за Жикгимонта и за отца нашого короля е. м. николи не бывало, нижьли даивали по два сторожи до скарбу наместников». Память о прошлом жива и ясна, и все ссылки мещан на прошлое полны определенности…

Старина больших мест – Киева, Витебска. Смоленска, Полоцка сложилась еще в долитовское время. Подчинивши княжества с их центральными городами, великие князья оставляют неизменным местный уклад и отношения между центральным городом и волостями. Жизнь больших мест идет в XIV веке по прежнему руслу, жители дорожат свою стариною, тем, что сложилось издавна, «пошло издавна» – по выражению листа к. Казимира. Если этому сложившемуся и окрепшему укладу грозит опасность изменений со стороны наместника либо его служебников, население просит о сохранении прежнего строя.

Город в начале литовского периода живет общею жизнью со всею волостью, землею. Город стоит в тесной связи с землею, прочны связывающие их узы и общи их интересы.

Город является выразителем политических взглядов, симпатий и привязанностей земли. В бурные времена борьба партий или претендентов на престол городское население не остается пассивным и безмолвным зрителем. Оно интересуется происходящими политическими сдвигами, намечает свои комбинации, облюбовывает своих кандидатов, не уступая в этом отношении другим кругам общества. Конечно, эти симпатии и антипатии города не всегда могли иметь решающее значение, но временами проступали они очень явственно. Виленские горожане сыграли деятельную роль в событиях 1382 г. Когда Кейстут отправился против Димитрия-Корибута, кн. Новгород-Северского, местичи виленские, преимущественно Ганюлева чадь, воспользовались этим отсутствием князя и «засели» город для Ягайла[7]. Симпатии городского населения к кн. Свидригайлу имели немалое значение для успеха этого претендента: на такое настроение есть намек в актовом материале. Припомним также и смоленские события, обнаружившие истинная настроения различных кругов смоленских жителей при вокняжении в. кн. Казимира. Сначала смоленское население целовало крест не отступать от Вильно и подчиняться воеводе Андрею Саковичу: обещание это дали все смольняне – владыка, князья, бояре, местичи и черные люди. Но скоро за тем обнаружилась рознь: черные люди высказались против Литвы, а наместник и бояре остались верны своим прежним обещаниям. Одержавши верх, черные люди посадили воеводой кн. Андрея Дорогобужского, а на княжение призвали мстиславского князя Юрия Ливгвеньевича[8].

Таким образом, городское население не жило обособленно и в стороне от совершавшихся событий, а, наоборот, интересовалось происходившим и вместе с землею поддерживало своего избранника, не отступая иногда и перед открытою борьбою. В сложной политической борьбе, захватывавшей земли и сословия Великого княжества Литовского, города выступали и жили общею жизнью со всею землею. Чтобы целовать крест всем сообща, – владыка, князья, бояре, местичи и черные люди целовали крест, – нужны были общие народные сходки, веча, для обсуждения политической ситуации. На таком общем вече присланный в. князем воевода целовал крест местному населению, обещая ему уважать и соблюдать местные привилегии.

Вече объединяет всю землю, город и волость, различные круги населения, людей, живущих в городской черте и вне города. У этих кругов местного населения существуют общие интересы, и эти общие интересы заставляют собираться на вече для обсуждения общих дел. Сложные и важные вопросы повседневной жизни, различных ее отраслей сообща всеми обсуждаются на вече. «Бояре и местичи и вси мужи» – так перечисляет круги брянского населения лист к. Казимира – собираются по мере нужды на вече и выносят решения по различным вопросам быта города и волости.

Внимательно и ревниво следит вся земля за деятельностью местной администрации. Население, город и земля, сообща обсуждает мероприятия наместника господарского и его помощников, отмечает случаи нарушения старины, обсуждает их и жалуется великому князю, что наместник нарушает старину. Затем и помимо нарушения старины наместник может чинить тяжкости населению, притеснять население, забывая наставление господаря «заховати ее подданным нашим ласкове, а не обтяжливе»[9]. Такие кривды и тяжкости в отношениях, не нормируемых стариною, вызывают протест со стороны обижаемых и подвергаются общему обсуждению на вече. И нарушения старины, привилегий, и тяжкости вызывают у населения оппозицию против господарского наместника, выражающуюся в энергичных жалобах господарю. Сама центральная власть признает за населением право жаловаться господарю на неугодного наместника. Это ясно указано в грамотах Полоцку и Витебску: «Нам, господару, давати воеводу нашего полочанам по их воли», при этом отмечено, что такое участие земли в назначении и смене воеводы есть древняя практика (по-старому). Если сам воевода либо его наместник станет нарушать старину, привилегии земли, население может жаловаться великому князю, и тот сменит воеводу согласно с заявленным желанием земли (по их воли). Обсуждать деятельность воеводы и жаловаться на его новины и кривды будут, конечно, те же круги населения, какие просили у в. князя подтверждения привилегий, в том числе и местичи. И если новоназначенный воевода должен первого дня по приезде целовать крест к полочанам или витеблянам, то в числе принимающих обещание воеводы будут те же местичи, которые позднее станут выправлять посольство к в. князю с перечислением обид воеводы к с просьбою о назначении другого вместо неугодного (не люб).

Землям не раз приходилось пользоваться правом жалобы на неугодных воевод. Жалуясь на допущенные воеводою новины и кривды, население просило сменить и назначить другого. Такой случай был в Витебске. Тяжкости и кривды воеводы витебского п. Ивана Сапеги стали для населения невыносимы, и оно стало просить, «не хотячы того воеводы собе мети, абы его милость, водле прав и прывильев предков его милости и его милости самого, дал им иного воеводу». Ссылка на привилегии не вызвала никаких сомнений, очевидно, за населением признавалось право требовать отставки неприятного воеводы. Запрошенный господарем витебский воевода указывал, что обвинение поддерживала лишь нечисленная группа населения, а большинство боярства и мещанства, лучшие люди, стоят за него. Решено послать на место для расследования надежное и доверенное лицо; командированный должен выяснить, как относится к воеводе остальное боярство и мещанство: если там, на месте, в Витебске, выскажутся за воеводу, в. князь не будет рушати кн. Сапегу с того воеводства; если же выскажутся против пана воеводы и будут просить нового, в. князь исполнит просьбу населения. Результаты расследования заставили в. князя исполнить просьбу об отозвании п. Сапеги, и витебский воевода покинул Витебск[10].

Жаловаться господарю приходилось и на помощников наместника. Сначала население жаловалось на этих помощников самому наместнику, однако не всегда такие жалобы приводили к желанному результату. Тогда население обращалось к великому князю, перечисляло кривды и тяжкости помощников наместника и просило[11] о соответствующих распоряжениях. Смоленские горожане жаловались в. князю, что подвойских набирают в Смоленске из зброднев и они притесняют мирных жителей (дранежат); не добившись у наместника желательного решения, смольняне обратились к в. князю, и в. князь приказал наместнику, чтоб тот «подвойских которых зброднев отставил и обрал бы на подвойщаны добрых людей, не зброднев, которые бы мещаном любы были»… Поведение помощников наместника тоже сообща обсуждалось на общем собрании, и тут же решали обратиться к в. князю.

Общему обсуждению подвергались на вече вопросы касательно привилегий. При смене в. князей или при первых признаках коренных перемен население просило господаря подтвердить права и вольности. Уставные грамоты указывают, что с просьбами о подтверждении обращались к в. князю все круги тогдашнего общества: так повторялась давняя практика. В Смоленской грамоте ясно указаны круги населения, просившие в. князя о подтверждении: «били вам челом владыка… и околничии смоленскии и вси князи и панове и бояре и мещане и чорные люди и все поспольство места н земли Смоленское»[12]. Грамота полоцкая выражается сходным образом – «били нам челом бояре полоцкии и мещане и весь город (и) вся земля полоцкая»[13]. В грамотах Витебску бившие челом перечислены таким образом: «вси князи и бояре и слуги витебский… и мещане места витебского и вся земля витебская» (первая депутация к Александру о подтверждении вольностей после пропажи привилья)[14]; князи и бояре и слуги витебские и вси мещане места витебского и вся земля витебская (депутация к Сигизмунду)[15]. Во всех случаях мы видим совместное общее выступление всей земли, всех групп населения в деле исходатайствования: это старинная практика жизни крупного центра, не затронутой еще разъединяющим влиянием Магдебургского права.

Перечисляя группы населения, просившие господаря о подтверждении вольностей, уставные грамоты намечают состав общих собраний, вече, посылавших к господарю депутацию. Группы населения, бившие челом господарю о подтверждении старинных вольностей, панове, князи, мещане, посольство, все они участвовали в народных собраниях по старине. Это старая вечевая практика, она еще не исчезла, а если местами и стала исчезать, то сама центральная власть порою заботилась о ее восстановлении. Так, в грамоте Казимира Полоцку напоминается местному населению о прежней вечевой практике – «сыпались бы вси посполу на том месте, где перед тым сыймывались здавна, а без бояр мещаном и дворяном городским и черни сонмов не надобе чинить: во всих бы речах радились так, как мы им право дали». Далее указывается, чтобы местное население, «бояре и мещане и дворяне городский и все поспольство в згоде межи собою было, а дела бы наши городские вси згодно посполу справляли по давнему». Таким образом, власть заботится о сохранении прежнего уклада, предписывает придерживаться прежнего порядка сеймов и соблюдать прежнюю практику относительно мест собраний.

Вече в полном своем составе обсуждало предложения вряда касательно тех мероприятий, какие могли быть проведены лишь с согласия населения. Например, ввести в Полоцк заставу в. князь мог лишь с согласия самих полочан, «а застав нам в Ποлотеске никоторых полочанам николи не давати без их воли»[16]. Воля населения, всех его кругов, на предложение вряда была выражаема на общем собрании из всех кругов местного населения.

Вече обсуждало податные отношения. Когда господарь «жадал помочи з места Полоцкого для потребизны земское», вече в полном составе обсуждало вопрос о распределении, раскладке этой помощи между отдельными кругами местного населения[17]. Такова была старая практика. Но в пятидесятых годах XV в. начались в Полоцке пререкания относительно раскладки помочи, бояре полоцкие, не отказываясь от прежней системы раскладки, стали вносить меньше прежнего. Так как это было общее дело и уклонение бояр касалось всех, то все остальные круги местного населения стали сообща жаловаться великому князю на нарушение старой системы раскладки. «Жаловались мещане и дворяне и черные люди и все поспольство на бояр полоцких», – говорится в грамоте Казимира. Разобравши дело, в. князь решил, что бояре должны участвовать в полоцкой раскладке соответственно со своими силами: «Нехай они тую помочь к нашей потребизне, коли мы их пожадаем, кладут присягнувши». Бояре, жаловались жители, в помочи «вельми мало помогают», этой самовольно введенной боярами, выгодной для них системе раскладки, противопоставлена господарем более справедливая система: «мають бояре тую помочь класти… под сумненьем, без нашого шкодного, каждый по силе». Такое привлечение бояр к помочи в большем, чем те хотели, масштабе успокоило население Полоцка.

Вече имело в своем заведовании и контроле земскую кассу (скрыньку) и ведало поступление доходов и выдачу сумм. Такая общая скрынька была, например, в Полоцке, и ею сообща заведовали все круги местного населения, бояре, дворяне, мещане, черные люди. В этой скрыньке хранились земские суммы, и из нее производилась уплата спешной помощи «для потребизны земское», когда укажет (пожадает) господарь. Кроме сумм для выплаты помощи, собираемой со всего населения, поступали в скрыньку и другие доходы. Так, полочане имели важницу и пользовались доходами с нее сообща, «бояре поспол з мещаны»[18]. В. князь Александр обратил было этот доход в скарб, но Сигизмунд снова передал этот доход с важницы «по давнему боярам и мещанам на полы». Заведовала полоцкою важницей специальная комиссия из 2 бояр и 2 мещан, бояре и мещане распоряжались доходами.

В Смоленске город пользовался весчими пошлинами: вес медовый, соляной. В Смоленске и Полоцке в пользу города поступал конфискованный воск, забракованный в Риге или другом городе. Города получали доходы и со своих доходных статей, как например, бобровые гоны. Такими доходными статьями распоряжались сообща все круги населения. В Полоцке были бобровые гоны, переданные господарем городу для эксплуатации. Было это так. По общему правилу господарские бобровые гоны находились под строгим контролем и всякий ущерб, им нанесенный, строго наказывался. На этой почве у полочан с наместником и его врядниками выходили постоянные конфликты[19]. Наместник и его врядники штрафовали население за действительные или кажущиеся повреждения, учиненные населением господарским бобровым гонам. Населению это надоело, и оно предложило господарю передать во избежание дальнейших столкновений эти гоны ему, населению, за условленную ежегодную арендную сумму. Господарь согласился на это предложение, и ежегодная сумма определена в 200 рублей. Однако немного спустя полочанам показалось слишком отяготительным платить по 200 р., и стали просить господаря уменьшить им ежегодную аренду до 100 р. В. князь Александр согласился и приказал полочанам ежегодно платить за бобровые гоны 100 р. до скарбу в 2 срока, «на Встретенье, на Громници без кождого замешканья». Выплачивая господарю условленную арендную плату, город распоряжался излишками по своему усмотрению. Все эти суммы поступали в скрыню. Полоцкая грамота устанавливала порядок заведования скрыней: выбиралась комиссия из 8 человек, по 2 от разных кругов населения – от бояр, дворян, мещан и поспольства, все люди добрые, годные, верные. Скрыня запиралась четырьмя ключами: ключ боярский, дворянский, местский у мещан и ключ у поспольства. Отпирать скрыто могли, таким образом, все вместе, отдельно не могли. Выдавая из скрыни деньги, должны были вчинить личбу для общего сведения и проверки сумм.

Александр Ягеллончик. Художник А. Лессер

Вече могло налагать на население подати, платы, предназначавшиеся на городские нужды, серебщизны, поборы местские. Эти налагаемые местам серебщизны строго отличались от серебщизн земских, налагаемых господарем на все панство.

Для пограничных районом большое значение имели пограничные отношения: эти вопросы обсуждались на вече, и о них сообщали в. князю. В грамоте Казимира Пскову говорится: «…жаловали нам слуги наши, бояре полоцкии и мещане полоцкии, вся земля полоцкая, шти ж им от вас со Пскова кривды великии деються в землях и водах и в грабежах и во иных многих речах, а тын всем делом от вас нашим подданным управы нет»[20]. Позднее князь Александр установил такой порядок для разбора пограничных отношений и дел: «А коли отколе послы приедут о обидных делех земьских з Новагорода, со Пскова, з Лук, або з немец: ино наместнику нашому полоцкому с старшими бояр полоцкими, призвавши к собе войта и старших мещан, будет ди што тыкати, дела местского, послов приняти и отправити, как и перед тым бывало»[21]. Старая практика пережила введение Магдебургского права и сохранилась при магдебургском укладе. Старшие мещане должны с наместником и старшими боярами совместно обсуждать общие вопросы, как это перед тем бывало до Магдебургского права.

Вече обсуждало и торговые дела и отношения. Из Полоцка, например, грамоты посылались в Ригу по торговым вопросам. Многое в торговых отношениях разрешалось на началах взаимности: два города принимали по обоюдному соглашению одни и те же меры, одни и те же правила. Необходимо было сообща условиться об этих правилах. Например, платить ли полочанам мыто от соли и от воску в Смоленске? Уставная грамота уравнивала в этом отношении полочан и смольнян и ставила разрешение этого вопроса в зависимости от торговой политики самих полочан: если полочане будут взимать мыто со смольнян в Полоцке, то в свою очередь должны платить это мыто в Смоленске. Таким образом, полочане вольны принять ту или иную систему таможенных отношений и сообразно с этим уладить свои торговые отношения со смольнянами[22].

Город сообща заведовал теми земельными имуществами, какие были в его контроле. В Полоцке, например, бояре-полочане и мещане полоцкие сообща ведали имения Св. Софии. Это софийские имения стояли особо от имений владычных, хотя и платили известную дань владыке. Как-то раз вышел спор[23] относительно людей полоцких – долчан, путилковцев и весничан: считаться ли всем этим людям софийскими и быть в ведении бояр и мещан полоцких либо, наоборот, считаться владычными, быть в присуде владыки, ходить на пригон на владычин двор. Сначала эти люди были в присуде владыки. Бояре полоцкие заявили, что·это софийские люди, не владычные, и «на поведанье» полоцких бояр в. князь, «вынемши з рук владичиных», передал людей этих в опеку боярам и мещанам полоцким. Позднее владыка заявил, что решение это неправильно, что люди эти «звечные владычины»: разведать о старине поручено было воеводе полоцкому п. Юрию Ивановичу, и тот по расследовании подал людей владыке полоцкому Луке. Не отказались, однако, от своего бояре и мещане полоцкие, привели новые доводы, добились перемены решения и получили судовый лист в. князя в свою пользу. Снова стал бить челом владыка Лука, прося освободить людей от опеки бояр и мещан: расследование старины поручено п. Станиславу Глебовичу. Дело решено в пользу владыки. Опека бояр и мещан над спорными людьми прекращена: «Болши того в тыи люди не надобе вступатися» мещанам и боярам полоцким. Так кончился контроль полочан и веча над софийскими людьми.

Вече издавало уставы, правила, обязательные для местного населения. В Витебске и Полоцке по совету со всею землею вече издавало уставы касательно различных важных вопросов местной жизни. В Витебске была издана, например, устава, как «мають за собою людей своих похожих вольных держати»[24]. Составлена устава эта совместно всеми кругами населения, заинтересованными в разрешении названного вопроса: «И владыка витебский и вси князи и панове бояре и мещане витебские»: участники обсуждения «положили вси сами межи собою своею доброю волею». Участники совещания, выработавши уставу, предложили присоединиться к умове касательно уставы и воеводе витебскому п. Яну Глебовичу. Воевода присоединился к этой умове и обещал со своей стороны «люди волные держати потому ж и по двором господарским витебским и по своим двором витебским». Таким образом, «устава и ухвала наша посполитая», выработанная совместно всем населением, принята и воеводою. Другая витебская устава касалась способа защиты замка Витебска. Боярство витебское решило участвовать своими людьми в повинности ремонта замка по совместному уговору с другими кругами населения: решено всем совместно, боярам с мещанами и людьми витебскими (поднялися вси посполито весполок) «заробити тридцать и три городни новых». Сообща с мещанами бояре обсуждали меры на случай пожара, сообща решили не держать «лазен в замку вышнем и нижнем для огню» и тушить огонь в домах по данному сигналу (як зазвонят). Кроме того, боярство приняло обязательство «приставляли и чинити сторожу к воротам городовым» с дворищ и дворов своих по селам и в самом Витебске. Устава о стороже у городовых ворот Витебских принята всем боярством витебским: «Панове бояре Витебские призволили вси весполок». Это такая же боярская устава, как и полоцкая устава о перейме за взятый на шляху скот: воевода полоцкий п. Ян Глебович «умовил со всими паны бояры земли Полоцкое и на том положил…».

Таким образом, местное население сообща вырабатывало уставу, обязательную для всех кругов местного общества, участвовавших в обсуждении правил, и затем сообщало эту выработанную уставу наместнику, прося его присоединиться к ней. Наместник со своими помощниками рассматривал предложенную уставу и, если находил возможным, признавал ее обязательность для себя и для круга лиц, состоявших в его ближайшем ведении. Можно допустить участие представителей местного населения в заседаниях совета при наместнике, посвященных рассмотрению устав, выработанных общими собраниями.

Представители местного населения участвовали и в суде наместника. Уставные грамоты подтверждали это как старую обычную практику. «А ему (воеводе) судити по целованью нашим судом досмотревши нрава с князи и з бояры и з мещаны (витебская грамота); а воеводе нашому полоцкому… судити ему с бояры и мещаны (полоцкая грамота)». Таким образом, участие в суде наместника представителей населения, князей, бояр, мещан, являлось продолжением старинной практики. Население дорожило своим участием в суде наместника и ревниво следило за всеми отступлениями в этой сфере. Прямое нарушение старины вызывало решительные протест населения и жалобы, доходившие до великого князя. Витебские князья и бояре жаловались в. князю на местного воеводу пана Януша Костевича, что он, нарушая старую практику, «поотнимал в них чти их, который они с предков своих мели»[25]. Это умаленье чти касалось именно участья в суде наместника господарского. Ведь прежде – заявили жалобщики – «с першими воеводами витебскими всякии дела наши и земскии справовали и теж с ними суживали и ряживали и пересуд с ними на полы деливали». Рассмотревши дело, в. князь решил в пользу жалобщиков «водлуг стародавного обычая». В. князь восстановил поколебленную старину, как «бывало здавна за предков их (т. е. жалобщиков). Мають они с паном воеводою справовати и рядити по толу, как здавна бывало». Таким образом, в. князь встал на защиту старины и предписал воеводе придерживаться ее и впредь при суде. Об участии мещан в суде воеводы упоминали отдельные акты и называли имени участвовавших мещан; так сохранились, например, имена мещан витебских Андрея Михайловича и Федька Кострицы.

Приведенные факты ясно свидетельствуют, что в укладе жизни больших городов XIV–XV вв. жива была старина. Благодаря бережному и внимательному отношению в. князей и постоянным напоминаниям наместникам быт складывался здесь так же, как и бывало здавна. Города жили в тесном общении с волостями, само городское население жило еще дружно своими общими интересами и своими общими печалями. Для общих дел собирались на вече, обсуждали раскладку податей, выбирали заведующих скрынею, принимали от них отчет, рассматривали сообща вопросы, связанные с уплатою наложенной господарем помочи. При конфликтах с наместником поднимали на вече вопрос о нарушениях старины и кривдах. Обдумывали посылку специальной депутации от имени всего населения к господарю с изложением своих общих огорчений и с просьбою о заступничестве. О посылке депутации приходилось рассуждать долго и горячо. Вот, например, состав одной депутации от населения Полоцка: от дворян – двое, от мещан – десять, из числа представителей от поспольства несколько перечислено по имени и отмечено сверх того глухо – «и иные». Посланцы оповедали господарю о кривдах и новинах, о переживаемых тяжкостях и просили о подтверждении старины.

Старина больших крупных городов пользовалась в XIV–XV вв. особо внимательным и бережным отношением со стороны правительства Вел. княжества Литовского. Киев, Смоленск, Полоцк, Витебск дорожили своим старинным укладом, ревниво следили за всеми попытками наместников господарских наложить свою руку на местную жизнь, усилить контроль за ходом местной жизни. Эти города добились от господаря грамот, письменного закрепления старины в наиболее важных ее вопросах и пунктах. Следующие поколения с господарскою грамотою в руках выпрашивали у господаря подтверждения старины, как она закреплена в грамоте. У этих деятелей городской жизни XIV–XV вв. было достаточно привязанности к родной старине, Всякое стремление наместника нарушить старину и господарскую грамоту вызывало живейшее неудовольствие и протесты, представления наместнику и депутации к господарю. Если наместник нарушал старину, не закрепленную господарскою грамотою, представители города добивались у господаря специальной проверки заявлений о старине и соответствующего подтверждения старины. Старосте луцкому по поводу заявлений населения о старине приказал господарь, чтобы он «доведался от старых людей, который бы памятали: за в. князя Витовта и за Жикгимонта и перво сего за нас, даивали ль мещане подводы з возы под старосту?». Во исполнение этого приказания староста «пытал о том князей и панов и землян Волыньское земли»[26]. Заявление проверено, и старина подтверждена согласно с заявлением и проверкою. Представители больших старых городов имели глубокую привязанность к старине и достаточно влияния, чтобы защитить эту старину от поползновений наместников. Такого влияния не имели малые города, тоже дорожившие своею стариною, но не имевшие достаточно сил, чтобы отстаивать ее от поползновений наместников.

Среди вольностей и привилегий больших мест одна имела громадное значение. Это обещание в. князя, что мещане больших городов не могут быть отданы в подданство частному лицу. Такое обещание в. князя ставило мещан больших мест на одном уровне с панами, которые выделялись при передаче волости с ее населением частному лицу. В грамотах Полоцку и Витебску сделаны господарем определенные указания: «А полочаны нам не даритися никому, а витбляны нам не даритися никому». Несколько детальнее выражена эта мысль в другом месте: «А нам мещаны полоцкими, а ни их землями никого не даровати»[27]. В Витебске, например, все круги населения жили еще общей жизнью, сообща всею землею обсуждали текущие дела и выносили обязательные для всех кругов решения. А между тем между витебскими волощанами и мещанами проведена резкая грань обязательством господаря «не даритися». Господарские подданные, волощане, могли быть отданы частному лицу в подданство: это не могло случиться с витебскими панами и мещанами господарскими. Грань проведена между волощанами, с одной стороны, и земянами с мещанами, с другой. Такой вольности не имели мещане меньших мест. Здесь не было проведено этой демаркационной линии между мещанами и волощанами: паны и бояре стояли отдельно, а мещане не обособлены от волощан. Казимир дал Любеч кн. Василию Михайловичу «у в отчину»[28]. Об этом пожаловании мещане извещены особым послушным листом, смысл коего: «дали есмо… со всим по тому, как есмо сами мели и как на нас держано тымы разы: а дали есмо ему во отчину». В этой послушной грамоте упомянуты в заголовке «мещаном любецким и всим людям любечаном» две группы населения – мещане и люди. Если припомнить перечисление брянских групп населения – бояре, местичи и вси мужи, то здесь, в любецкой грамоте, не упомянуты бояре. Пропуск боярства можно объяснить тем, что мещане и волощане находились в одном положении, а боярство – в совершенно ином. Такое предположение подтверждается листом в. князя Александра[29]. Князь Василий Михайлович выпросил у в. князя Александра подтверждение данины Казимира. В этом подтверждении ясно и определенно указано относительно бояр-отчичей, что они могут, если пожелают, «добровольно со всим своим пойти прочь». Это указание свидетельствует, что здесь мещане поставлены в низшее сравнительно с боярами положение и не имеют такого влияния и значения, как бояре-отчичи.

Князь Василий Михайлович Верейский в военном походе. Лицевой летописный свод

Не пользуясь влиянием, мещане малых непривилегированных городов не могли проявить большой настойчивости в борьбе за старину, старинный уклад. И здесь быт складывался на тех же условиях, как и в больших привилегированных городах, но что расцвело пышным цветом там, не дождалось такого расцвета здесь, в малых непривилегированных городах. Строй привилегированных городов, внимательность к нему со стороны великих князей, все это вызывало зависть со стороны младших братьев, не имевших возможности добиться того же для себя.

Старые города, не успевшие добиться для себя грамот о вольностях и привилегиях в самом начале литовского периода, не успевшие получить от вряда призвания своей старины, не могли добиться этого позднее, не могли противостоять новым влияниям, усилению власти господарских наместников, их властному контролю, их вмешательству в жизнь места. Эти старые города составили первую группу непривилегированных мест.

Другие поселения возникли уже в литовскую эпоху, и с первых же моментов их развития на них отразились новые условия жизни. В тревожную пору военных опасностей усиление власти наместника, руководившего военными действиями и обороною укреплений, прошло вполне гладко.

Да ведь некоторые городские поселения и основывались-то с военными целями, чтобы противопоставить на пограничье опасному врагу солидный оплот, могущий выдержать вражеское нападение. В грамотах в. князей литовских эти цели основания новых поселений указывались вполне определенно и ясно.

Для того чтобы на тревожном порубежье создать прочный оплот против неприятельских нападений, нужно было создать непрерывную цепь замков, разместить в них гарнизоны, обеспечить постоянную и внимательную починку укреплений, гарантировать постоянную и аккуратную доставку припасов, наконец, заручиться, на случай неожиданной серьезной опасности, поддержкою всего местного населения, умеющего владеть оружием.

Чтобы достигнуть всего этого, мало было построить один лишь замок, нужно было около замка основать господарский дворец с тяглыми пашнями и тяглыми работниками и заложить город.

В таких порубежных городах, развивавшихся среди постоянных военных тревог, власть наместника, руководителя военной обороны, приобретала большое значение. Наместник имел возможность расширять на деле рамки своей компетенции, не встречая решительного отпора со стороны населения.

Специальные условия быта порубежных городских поселений содействовали усилению власти наместника-державцы и ослаблению самодеятельности городского населения при стеснительном вмешательстве наместника во все отрасли местной жизни.

Немало городских поселений, мест, возникло в XIV–XV вв. около господарских дворцов внутри панства. Незначительные сначала поселки постепенно росли и развивались, делались бойкими местами. Различные причины содействовали развитию этих поселений.

Для одних решающее значение имела близость торговых путей. Удобные для торгового движения дороги привлекали купцов. Лежавшие вдоль этих дорог поселения представляли собою удобные пункты для развития торговой деятельности и торговых сношений.

В судьбе других поселений имели большое значение природные богатства. Эти местные условия давали толчок к возникновению и усилению промышленной деятельности. Поселения стали служить центром производства либо складочным и торговым пунктом.

Постепенно разрастаясь, эти места привлекали новых и новых поселенцев, богатели и завязывали новые сношения.

Внутренний уклад этих мест строился не по той старине, какою жили большие привилегированные города. Общинное самоуправление старых привилегированных общин, как Киев, Смоленск, Полоцк, не могло развиться, не могло здесь найти удобной почвы. С первого же дня существования эти места испытали всю силу новых влияний, создавших новый уклад городской жизни в XIV–XV вв. Власть наместника, стеснявшая самодеятельность населения, вызывала самые живые протесты в старых привилегированных городах, где так ревниво следили за деятельностью господарских наместников, берегли старину и имели достаточно значения, чтобы добиться у господаря успеха, вплоть до смены наместника, который стал им не люб.

Для такой борьбы не было сил у меньших непривилегированных городов.

Возникая в ближайшем соседстве господарских дворов и замков, городские поселения и позднее сохраняли эту тесную связь.

Вместе с дворцом и его волостью городское поселение обычно составляет одно целое: все вместе, как один сложный комплекс, они переходили из власти господаря в держанье того либо иного пана, отдавались в заставу на тех или иных условиях. Двор или замок, место и волость – все это рассматривается как одно целое.

Когда господарский двор передается державце до его живота, вместе с этим двором передается и расположенное при нем место. Так, например, Дорсунишки были даны Сигизмундом п. Венславу Костевичу: двор с волостью, с боярами, слугами путными, мещанами и людьми волостными. Здесь нет специального указания о месте, но упоминание о мещанах в перечислении различных групп населения свидетельствует, что вместе с двором передано Костевичу и место.

При заставе двора опять-таки вместе с двором передается державце-наместнику и место. Например, Мереч, двор господарский, заставлен в сумме 1000 к. гр. «з местом»[30]. К воеводичу Троцкому п. Станиславу Григорьевичу перешли все поплатки и подати с места и с волости.

Передача мест с дворами в держанье и в заставу доказывает, что небольшие непривилегированные города сохраняли тесную связь с дворами, около которых они возникли. Центральная власть, со своей стороны, не проводит резкой грани между жителями места и волостью и упоминает мещан среди других групп населения, не делая какого-либо различия. При передаче господарского двора Молодечна[31] князю Михаилу Мстиславскому лист в. князя отмечает, что двор Молодечно дан с бояры, с мещаны и с татары тыми, которые на месте Молодеченском живут. При заставе двора господарского Утен переданы и все мещане, все люди волости утенской, путные, данные, тяглые, конюхи, конокормцы, лейти, псарцы и ловцы. И здесь мещане тесно сливаются с другими группами населения, нет резкой грани между волостью и местом. И для власти наместника, старосты, тоже не было ясной грани между волостью и местом.

Князь Михаил переходит на службу к Сигизмунду I Старому. Лицевой летописный свод

Место не обособилось от волости, тесно связано с нею.

Однако эта связь небольшого места с волостью отличается от связи с волостью больших влиятельных городов. Это сразу бросается в глаза при сравнении.

Там старый влиятельный город сохранял прежнюю исконную связь, прежнее влияние. Богатое влиятельное горожанство давно привыкло решать за себя и за всю волость, прекрасно зная, что волость пойдет на его призыв и выполнит его желание, его решение. В тревожные минуты жизни, в затруднительном положении волость смотрела на город, выжидая его решения, его суждения. Город это прекрасно знал, и горожане постоянно сознавали свое значение и свое влияние.

На такое значение не мог, конечно, претендовать маленький городок, возникший по воле правительства как пограничная крепость, не мог претендовать и другой небольшой городок, постепенно развившийся из поселения при господарском дворце. Жители этих небольших городов не выделились еще из общей массы населения волости, жили общею жизнью, сохраняли общие интересы, несли общие налоги и повинности, но об особом влиянии горожан на волостное население не могло быть и речи.

Не было различия между слоями этими в отношении, так сказать, удельного веса, влияния и значения в местной жизни. Одному нечего было первенствовать и главенствовать над другим: не имея особого значения и влияния, обе группы населения должны были подчиняться усмотрению наместника, его решениям и распоряжениям.

При столкновениях с наместником-державцею вместе жаловались великому князю и место, и волость. Они находились в одинаковом положении пред властным решительным державцею. Одинаковые повинности и обязанности, одинаковая беспомощность и бессилие. Была ли разница в фактическом значении, силе и влиянии? Нет, не было.

Место и волость несли одни и те же повинности, одни и те же обязанности. Когда наместник-державца произвольно увеличивал норму повинностей, место и волость одинаково чувствовали кривду и тяжесть новин. И, соединенные одними и теми же повинностями, одними и теми же кривдами, они вместе слали своих послов к великому князю со своими слезными жалобами.

И в этих жалобах тоже звучали ссылки на старину, воспоминания о стародавнем обычае, нарушаемом нововведениями державцев. Но эта старина, этот стародавний обычай – вовсе не то, что в старых, влиятельных, богатых городах. Там старина насчитывала века, здесь – десятилетия. Там она сложилась, окрепла и упрочилась; поколения вырастали, привыкали к ней и приучались ценить ее и беречь. Затронуть ту старину значило вызвать резкий и сильный протест. А здесь? В этих маленьких, недавно возникших местах старина не имела такого значения, и державцы и центральная власть меньше с нею считались. По этой причине трудно было отстаивать меньшим городам свою недавнюю старину, трудно было бороться с новинами наместника. Изредка доходило дело до открытого неповиновения, но большинство изливало свое горе в слезных жалобах великому князю на новины и кривды и безмерные тяжкости.

«Над стародавный обычай кривды чинит» – так высказываются жалобы городского населения о новинах своих державцев[32]. В конце XV и в начале XVI вв. жители меньших городов противопоставляли этот стародавний обычай тягостным и обременительным кривдам и новинам своих державцев.

«Стародавный обычай» для жителя Полоцка или Витебска представлял собою наследие старого земского самоуправления. Там, на севере, уцелело больше от прочно сложившегося строя прежнего времени[33]. Другие центры сохранили меньше от строя прежнего времени, меньше здесь уцелело. Новые города, возникшие в XIII–XV вв., старались в своем быту провести те же начала старого земского уклада, но уже не могли. Они могли задумываться о преимуществах земского широкого самоуправления, о привлекательности уклада, при котором можно было бы самим ведать свои дела, собирать в скрыньку доходы, требовать назначения облюбованного наместника, они могли мечтать обо всем этом, но добиться не могли.

В старых богатых центрах прежний строй постепенно разлагался в XV–XVI вв., несмотря на все сожаления и жалобы современников этого разложения. В меньших непривилегированных городах и не знали никогда расцвета старого общинного земского строя.

В богатых старых городах пережили упорную борьбу за старые порядки с усиливавшеюся властью наместника. В меньших непривилегированных городах властный наместник не мог встретить такой оппозиции во имя старого уклада.

Расширению власти наместников в меньших городах содействовали два обстоятельства: во-первых, наместники-державцы соединяли в своих руках самые разнообразные функции, во-вторых, власть державцев не была точно нормирована в различных отношениях и отраслях управления. Благодаря этим особенностям быта самодеятельность городского населения была ослаблена расширением власти наместников.

Актовый материал ясно обрисовывает те сложные и многочисленные роли, в которых выступали наместники-державцы, получавшие в держанье от великих князей места, замки и волости.

Каковы главные отрасли деятельности наместников-державцев, дававшие им возможность вмешиваться в внутренний уклад жизни мест и стеснять самодеятельность местского населения?

На первом плане стоит, выделяясь в ряду других, военная отрасль деятельности.

Деятельность наместников-державцев преследует в этом направлении разнообразные цели.

Наместники-державцы ведают земельное обеспечение лиц, обязанных нести военную службу, наместники-державцы раздают участки земли с обязанностью исполнять военную службу и следят за правильным исполнением военной службы соответственно с земельным обеспечением: прибавляют, если у кого мало земли, меньше, чем следовало бы по исполняемой службе[34], принимают соответственные меры и в противном случае, когда с земельного участка не несут полной службы. Ведению наместников-державцев подлежат, наряду с боярами, несущими военную земельную службу, и мещане. Военную земскую службу заступают мещане отдельных мест, как Полоцк, Волковыск, и единичные мещане различных мест, получившие или приобретшие земельные именья с условием исполнения военной земской службы. Таким образом возникает и усиливается контроль наместников за земельным хозяйством мещан, несущих военную службу. Все действия, клонящиеся к увеличению или уменьшению имения, связаны с нормою отбываемой военной земской службы, и наместники-державцы, ведя учет выставляемых воинов, контролируют подобные распоряжения землевладельцев. Контролируют наместники-державцы и передачу мещанином-землевладельцем своего имения. Когда лицо, отбывающее военную земскую службу с имений и обязанное «своею парсуною» являться на службу, становится старо и неспособно к тяготам службы, то обычно поручает оно вместо себя являться на службу сыну или какому-либо родственнику, близкому, «за сына место»: этому близкому, родственнику, и принятому «за сына место» записываются и именья. Вот пример, как распоряжение семейного характера (принятие «за сына места») и запись земли тесно сплетается с отбыванием военной службы и потому подлежит внимательному и строгому контролю державцев, ведущих учет военных сил и военнослужилого землевладения.

Руководясь этою точкою зрения, державцы могут заявлять протесты и накладывать свое запрещение, если те либо иные задуманные или осуществленные планы мещан расходятся с мерами, предпринятыми для поддержания или расширения военного контингента В. княжества[35]. В ведении наместников-державцев находятся замки с их защитниками, укреплениями, артиллериею и различными запасами. Наместники обязаны поддерживать в полном порядке укрепления замков, следить за их состоянием и принимать спешные меры по приведению в порядок. В связи с этими заботами о состоянии укреплений замков наместники-державцы контролируют правильное отбывание повинности городовой работы теми кругами населения, на которых эта работа лежит. Мещане обязаны отбывать городовую работу, ремонт укреплений, мостов и в исполнении этой повинности подлежат контролю наместников и их слуг[36]. Отбывание городовой работы может быть нормальным, в виде периодического ремонта того, что пришло в ветхость, и экстраординарным, спешным, когда ввиду военной грозы приходится наспех торопливо возводить новые укрепления и ремонтировать старые. Контроль за отбыванием городовой заботы дает наместникам-державцам право понуждать неаккуратных и подвергать их за нерадение различным наказанием. Строгость наказаний увеличивается, если нужна спешная лихорадочная работа по ремонту укреплений замка ввиду надвигающегося неприятеля, когда каждая заминка, каждое, может быть, и недолгое промедление повлечет неприятные для замка последствия. Власть наместника в такой тревожный период очень велика, и он может, ссылаясь на нужды обороны, принимать, без противодействия, самые разнообразные меры, расстраивающие нормальный ход жизни места. Аресты, заключения в вязнь, и штрафы, грабежи – вот могущественное орудие в руках наместника-державцы, и если он пользуется им неправильно, притесняя население места, опротестовать очень трудно. Широко проявляется власть наместника-державцы и в контроле обеспечения замка необходимыми запасами: если население обязано свозить дань продуктами городничему в замок для пополнения замковых шпихлеров, то контроль за правильным отбыванием этой повинности дает наместнику известный простор для вмешательств в жизнь и внутренние отношения мещанства.

При наступлении непосредственной опасности, при слухах о вторжении неприятеля наместнику-державце приходится мобилизовать все военные силы для защиты от неприятеля. По данному приказу собираются все обязанные нести военную службу и готовятся к активному выступлению. Кто обязан в случае нападения на замок находиться на бланках стен, готовится по первому приказанию занять свое место. Усиливается стража на стенах, у ворот, у подъемного моста; усиливаются посты сторожи вне замка, на шляхах, на дозорных местцах, усиливаются разъезды по дорогам. Все приходит в движение, лихорадочно готовится к обороне замка на случай нападения или к нападению на неприятеля в поле. Все должны держаться наготове, сообразно с назначенным каждому местом и или исполняемыми повинностями. Мещанства тоже касается эта лихорадочная спешка. Ведь мещане тоже принимают участие в обороне. Одни занимают свои места на бланках с оружием в руках для встречи наступающего неприятеля. Другие несут караульную службу у брамы, на постах в поле либо в разъездах по шляхам. Третьи должны по приказанию наместника выезжать вместе с ним для преследования врагов. Как разнообразно участие мещанства в обороне замков, так широк и контроль наместников-державцев как комендантов крепостей. Действительная опасность, угрожающая замку, требует полного беспрекословного подчинения населения наместнику и его помощникам. Во имя военной дисциплины наместник может требовать полного повиновения и сурово наказывать за всякое ослушание, за всякое упущение в этой области. Усмотрению державцы предоставляется полный простор. В тревожное время в ожидании мобилизации всех военных сил наместник может совершенно запретить выезд местным жителям. Из соображений поддержания дисциплины и лучшей обороны наместник может совершенно стеснить самодеятельность мещанства, его собрания для обсуждения дел, его сходки для выработки распределения повинностей.

Условия военного тревожного времени обычно не дают возможности протестовать против стеснительных распоряжений и притеснений со стороны державцы.

Финансовая отрасль деятельности наместников-державцев имела большое значение.

Как агенты финансового управления, наместники-державцы ведали поступление доходов: они собирали подати и налоги с населения и управляли господарскими дворцами.

Обе эти обязанности, лежавшие на наместниках-державцах, сообщали их деятельности особую важность. Скарб великих князей не изобиловал деньгами, и умелое хозяйственное управление наместников-державцев очень ценилось.

Население должно давать грошовые дани, дачки натурою и исполнять известные повинности. За правильным поступлением податей и за правильным отбыванием повинностей следили наместники-державцы и их помощники, слуги и служебники. На обязанности державцев и их слуг лежало наблюдение за устойчивостью поступления платежей: особенно внимательно нужно было следить, как бы по какой-либо причине не уменьшились доходы господарского скарба, не произошло какого-нибудь уменьшения обычных ожидаемых поступлений. Для этого необходимо было не только следить за самим платежом податей, но иметь сверх того наблюдение за общим экономическим состоянием волости и места. Необходимость контроля и за платежными силами населения, волости и места давала возможность наместникам-державцам вмешиваться в повседневную жизнь мещанства и тормозить те или другие начинания мещан, под предлогом их вреда для экономических мер правительства[37]. Самый сбор податей происходил при таких условиях, что для наместников-державцев являлась полная возможность требовать значительно выше нормы. Контроль за отбыванием повинностей тоже давал простор для различных прижимок и многочисленные жалобы свидетельствуют, что мещанству небольших городов трудно бороться с различными притеснениями со стороны державцев. Следя за правильным поступлением податей и отбыванием повинностей, наместники-державцы понуждали всяческими мерами неаккуратных и недбалых: прибегали при этом понуждении и к арестам, и к конфискации имущества. Многое могло быть прикрыто заботами о правильном поступлении податей и приучении населения к правильному и точному платежу податей и отбыванию повинностей…

Управляя господарскими дворцами, руководя их хозяйственной жизнью, наместники-державцы снова сталкивались с мещанством. Кое-какие работы исполнялись мещанством к господарским дворцам: из места отправлялись работать к ближайшему господарскому дворцу под контролем слуг державцы. Установление деталей этих издельных повинностей лежит на служебниках наместников. По приказанию служебника мещане должны являться на назначенные работы и работать на них указанное число часов. Контроль за правильным отбыванием работ, за аккуратным выходом на работы, за продолжительностью рабочего дня давал возможность державце и его помощникам вмешиваться в повседневную жизнь мещанства и расширять свою власть. Действительная или кажущаяся неаккуратность, более поздний выход на работу, неисполнение урока – все это рассматривалось как нарушение установленного порядка и сурово наказывалось денежными взысканиями, конфискацией имущества (грабежом), побоями, заключением как ослушание и неповиновение властям.

Две главнейшие отрасли деятельности державцев – военная и финансовая – давали им много поводов непосредственного вмешательства в внутренние отношения мещанства и усиливали их воздействие на жизнь мещан.

Это усиление власти наместников-державцев и их воздействие на жизнь мещанства особенно быстро сказалось в небольших местах, не имевших привилегий и не имевших сил отстоять и осуществить своих стремлений к желательному укладу жизни.

Противостоять влиянию наместников-державцев и сохранить самостоятельность было для небольших мест тем труднее, что нельзя было опереться на какую-либо ясную и точную уставу, разграничивавшую и определявшую взаимные отношения наместника и местской общины.

В этих взаимных отношениях было достаточно неясных и невыясненных вопросов.

Каждый новоназначенный державца должен руководствоваться данною ему уставою и, кроме того, соблюдать старину.

Уставы, даваемые великим князем державце-наместнику, не обнимают собою всех административных отношений того времени: они останавливаются подробно на тех вопросах, какие наиболее интересовали правительство великих князей. Вопросы военной и финансовой отраслей ведения наместников-державцев стояли здесь на первом плане соответственно с тем вниманием, какое посвящали этим вопросам в то время.

Дополнением к основным уставам служили разъяснения, вызванные столкновениями населения с наместниками: эти дополнительные уставы или детальнее развивали то, что в общих чертах намечено основными уставами, или устанавливали совершенно новые нормы.

Но и здесь в этих дополнительных уставах центральная власть спешила полнее и детальнее разобрать вопросы военного и финансового управления. Остальные вопросы интересовали центральную власть гораздо меньше и потому не получали всестороннего обсуждения. Вопросы о взаимоотношениях между наместником-державцею и местом принадлежали именно к числу менее интересных, сравнительно с вопросами об участии в ремонте замка, в обороне, норме даней или издельных повинностей.

Для регулировки отношений между местским общинным укладом и властью наместника служила так называемая старина, которую наместник должен был соблюдать и без достаточных оснований не рушить.

В старине было много неясного, неопределенного. Старина не была единой для всего Великого княжества, для всех мест. На общую основу легла сложная прихотливая сеть привилегий, данных отдельным местам. По этой причине старина различных мест не была одинаковой. Мещане Полоцка, Киева, Смоленска представляли себе старину своего места совсем иначе, чем мещане Кричева или Мозыря: для тех и других старина была иная.

Получив в держанье замок, место и волость, новый наместник-державца отправлялся к месту служения. Руководясь данною великим князем уставою, новый наместник устраивал новые укрепления замка, содержал слуг, усиливал артиллерию, собирая подати, увеличивал запасы замка. Все это делал наместник согласно с данною уставою. Это были новины, введенные и закрепленные господарскою уставою. Население знало о господарской уставе данной наместнику, иногда и само получало такую же уставу для руководства и исполнения. Все требования и правила господарской уставы должны быть исполняемы обеими сторонами, наместником и местом. Основываясь на уставе, наместник требовал от места точного исполнения всех правил уставы так, как это требовалось врядом, и население не могло проявить «огурства» по отношению к распоряжениям господаря.

Но устава, как уже упоминалось выше, затрагивала далеко не все отношения местной жизни. Явившись к месту службы, наместник находил сложившиеся определившиеся отношения. И в быте самого непривилегированного места и в отношениях мещан и волощан многое сложилось «издавна», крепло и считалось местною стариной. Вот этой-то старины устава не затрагивала, оставляла ее неприкосновенноюй. По старине место и волость собирались для обсуждений интересных вопросов касательно общих податей и повинностей.

Сообща мещане и волощане раздумывали над системою податей и повинностей, распределяли между собою общие повинности, устанавливали, например, очередь отбывания подводной повинности или несения сторожи. Сообща раздумывали, что условия отбывания издельных работ слишком тяжелы, что для них назначены неудобные дни, слишком нарушающие обычный ход занятий. Сообща, наконец, решали протестовать против неправильных распоряжений слуг наместника и в виде протеста перестать являться на работу.

Собирались и одни мещане на свои сходки для обсуждения своих дел. И здесь обсуждались вопросы относительно исполнения повинностей и платежа налогов. Обсуждали разверстку сборов между сочленами, поднимали вопрос, как быть с выбылыми, кому платить с пустого местца? Разбирали мелкие ссоры, произошедшие на этой почве. Устанавливали правила, касающиеся отдельных сторон местской жизни (например, относительно тушения огня). Вырабатывали правила пользования местскими добрами, как выпасы и дубровы. Обсуждали свои отношения к наместнику-державце и его слугам, разбирали произошедшие недоразумения, подумывали о протесте, если взаимные отношения ухудшались.

Все это не контролировалось уставою, данною господарем. Вряду важно было, например, для скорейшего окончания пограничного замка привлечь мещан и волощан к работам в большей, чем обычно, мере: вряд мог дать соответствующее распоряжение, не интересуясь деталями. Как мещане с волощанами по старине станут сообща обсуждать вопрос о разверстке работы, как они распределят между собою эти работы, руководясь прежними прецедентами, «подлуг стародавного обычая» – всем этим вряд не интересовался. Это дело самого населения: разрешались такие вопросы применительно к старине, к стародавному звычаю и новоназначенному наместнику здесь не было места, его непосредственное участие не нужно. Здесь кончаются прямые указания уставы и начинается сфера действия старины.

Устава и старина вместе нормировали жизнь места и деятельность наместника. С уставою новоназначенный наместник знакомился в канцелярии господаря, со стариною – на месте своего служения. И уставу, и старину наместник должен быть одинаково соблюдать: таково было наставление вряда наместнику.

Что установлено и введено господарскою уставою, должно строго исполняться: за этим должен следить наместник. Во всем остальном наместник должен предоставлять населению жить по старине.

Сам вряд старался по мере возможности не нарушать старины. Где только можно, там оставлять неприкосновенным «стародавный обычай» – таков девиз самого великого князя.

«Бо мы старины не рушаем, а новины не вводим», – постоянно повторяли листы великих князей, отмечая основную точку зрения правительства.

Великие князья литовские не брали на себя полной реформы внутреннего быта. Они довольствовались немногими нужными изменениями и предоставляли в остальном полную свободу жить по старине. Росли подати и налоги, тяжелее становились повинности: это было неизбежное изменение, отмечаемое в господарских уставах при смене наместников-державцев. Вне этого все должно оставаться «по-данному»: старина времени в. кн. Витовта и Жикгимонта должна сохранять полную силу везде, где только возможно.

Большая печать Витовта. XV в.

При подтверждении прежних привилегий и льгот постоянно подчеркивается принцип сохранения старины.

Этим принципом должны руководиться и наместники-державцы. Великие князья считают и для наместников обязательным соблюдение старины. Когда до великого князя доходит известие о новине наместника и обсуждается жалоба населения на такую новину, решение постоянно сообразуется с принципом соблюдения старины. Наместник не должен нарушать старины, а должен ее соблюдать.

В общую уставную грамоту включается иногда и решение вел. князя относительно введенной наместником новины. Великий князь подтверждает вообще привилегии и льготы земли и места. Вместе с тем упоминается о допущенной наместником новине, обжалованной в жалобе населения, и выносится решение, осуждающее вообще и всякие новины и ломку старины. Таким образом, в заключительном постановлении относительно старины «бо мы новин не уводим, а старины не рухаем» дается обещание и за центральную власть, и за наместников-державцев о соблюдении старины и отказе от новин[38].

Отрицательное отношение центральной власти к новинам, вводимым наместником-державцем, ясно сказывается и в других случаях. По жалобе местного населения на новины того иди другого характера великому князю приходится разбирать введенные наместником отступления от прежнего уклада. Новины наместника-державцы считаются кривдами для населения, и наместнику предписывается отказаться от произвольных изменений старины, очень отяготительных для населения. Если указанные «тые пошлины вси им ново введены»[39], то великий князь «за ся тые вси новины вышеписаные (его милость) им отложил, а вчинил все по старому, как перед тым бывало»: вот обычный финал расследования по жалобе населения на новины, введенные наместником-державцем. На будущее время наместник-державца уже не может требовать от населения того, «чего ж здавна за великого князя Витовта и за Жикгимонта и за отца нашого короля е. м. николи не бывало». Наместник-державца должен соблюдать старину, «подле давного обычая, как перед тым бывало» и не отступать от этого «давного обычая»…

Запрещение вводить новины дается не только тому наместнику-державце, который допускал такие новины. Подобное запрещение сохраняет свое значение и для преемников нарушившего старину наместника-державцы. В решении великого князя по жалобе луцких мещан на новины наместника указано ясно, что новый наместник должен отказаться от новин предшественника и должен придерживаться старины[40]. «Как держал от нас Луческ небожчик пан Иван Ходкевич, ввел им новину» и принуждал к исполнению необычной повинности, а «здавна[41] мещане за великого князя Витовта и за Жикгимонта и перво сего за нас» той повинности не отбывали. Новоназначенная повинность отложена, и следующие наместники должны придерживаться того, что «здавна бывало…».

Бережное отношение к старине должны проявлять, подобно центральной власти, и наместники-державцы. Приведенные примеры ясно показывают, как относилась центральная власть к допущенным наместниками новинам, как она старалась восстановить нарушенный старый уклад и лишний раз подчеркнуть значение[42] старины, свои заботы о ее сохранении, где можно.

Предполагалось, что новоназначенный наместник, руководясь в точности постановлениями уставы, во всех остальных, не затронутых уставою, вопросах будет придерживаться старины, поступать сообразно с тем, как «здавна бывало», сообразно с старым звычаем.

Наместник-державца должен предоставить мещанам жить «по старине» и по старине платить подати и исполнять повинности, о которых нет специальных указаний в господарской уставе.

По старине мещанам нужно позволить собираться для обсуждения своих дел, для выработки известных правил касательно различных сторон своей жизни, для выбора своих старших, для разверстки платежей и повинностей, для разбора недоразумений, возникших в их среде, для обсуждения действий власти. Все это происходило по старине и державцы, соблюдая стародавний уклад, не должны противодействовать таким собраниям мещан: это была старина мест.

Но среди наместников-державцев были самостоятельные и властные, которые не соглашались терпеть около себя самодеятельного и энергичного мещанства. Обсуждение требований господарской уставы и критика распоряжений самого наместника должны были казаться верхом самостоятельности и весьма нежелательным явлением. И энергичные наместники-державцы принимались за сокращение старинных прав мещанства, за искоренение стародавних привычек, особенностей старого уклада, которые теперь оказались столь неприятными для властей. Такое подавление старинных «звычаев» было тем легче, что функции власти наместников-державцев были очень разнообразны, и наместникам представлялось слишком много поводов для вмешательства в дела мещанства, для подчинения мещанства своему бдительному контролю.

Вследствие этих причин то здесь, то там в отдельных городах обострялись отношения между наместниками и мещанством. Но здесь в малых городах эта борьба и вспыхивала, и протекала совершенно иначе, чем в больших крупных центрах. Слабее сознание своих прав, слабее энергия и настойчивость: небольшим непривилегированным местам трудно было вести борьбу против энергичных притязаний круто действующих державцев.

В этой глухой борьбе отдельных мест против наместников можно различить две стороны: подавление наместниками самостоятельности мещанства и экономические притеснения. Обычно эти элементы тесно соединялись, но в жалобах мещанства преимущественно выступали на первый план притеснения экономические, непомерные поборы и различные незаконные взыскивания лишних денег и дачек натурою.

Правительство великих князей литовских знало об этой глухой борьбе между местами и наместниками, знало о притеснениях наместников и не могло одобрить крутых мер наместников-державцев.

Это отношение центральной власти к политике наместников-державцев сказывается достаточно ясно в тех указаниях, какие даны в уставах касательно взаимоотношений наместников и мещанства[43].

Отправляя наместника-державцу к месту его служения, вряд давал, кроме разъяснений касательно обязанностей и круга деятельности, еще общие указания об отношении к населению. Наместнику рекомендовалось, чтобы он старался, исполняя порученные ему обязанности, «будучи там старостою, заховатися подданным нашим ласкове, а необтяжливе»[44]. Князь Василий Иванович Соломирецкий[45] обещал внимательно относиться к жителям Могилева (злюбил нам тым людем нашим могилевским легок быти). Соблюдение наместником-державцею внимательности и благожелательности к населению особенно важно на окраинах, куда необходимо всякими способами привлекать жителей, а не распугивать их, наоборот, всякими прижимками, новинами и кривдами, разоряющими население. Такую именно точку зрения высказал вряд по поводу притеснений, чинимых могилевцам, и опасений относительно ухода жителей: «а на болей яко то на вкраини»[46].

Могилев. Старинная гравюра

Не все наместники-державцы придерживались наставлений господаря относительно мягкости и внимательности к населению. Приходилось поэтому делать напоминания о соблюдении данных указаний, а наиболее непослушным и грозить, что непослушание их может привести к дурным для них последствиям. Если притеснения, на которые жалуются жители, подтвердятся при проверке, то наместник будет принужден заплатить потерпевшим за их материальные потери[47], а, кроме того, при дальнейших притеснениях потеряет в наказание за непослушание и самое свое держание[48].

Но эти напоминания и предостережения далеко не всегда помогали. Энергичные наместники-державцы не всегда считались с наставлениями и позволяли себе поступать не по уставе, «мимо тую нашу уставу», как выражались господарские листы.

Имея в своих руках уставу господарскую, мещанство могло постоянно заявлять о нарушениях уставы, и такие заявления, подкрепляемые ссылками на уставу, были очень убедительны[49]. Поэтому являлась мысль лишить мещанство возможности доказывать жалобы ссылками на документы, листы и уставы, под теми или иными предлогами отобрать у мещан господарские листы и ослабить тем самим убедительность мещанских жалоб: таковы были хитроумные планы.

Некоторым державцам такие планы вполне удавались, и мещане, отдавши уставу наместнику по той или иной благовидной причине, оставались без прямых доказательств своей правоты.

В таком положении очутились, например, свислочские мещане с волощанами[50]. Наместник стал вводить новины и притеснять мещан «непомерными платами» вопреки старине и уставе. Были у свислочан две уставы, но одна сгорела при нападении татар, а «иншую уставу отнял у них наместник Свислоцкий». Таким образом свислочане остались благодаря несчастной случайности и хитрости наместника без документа, подтверждающего их ссылки на старину. Единственный выход из создавшегося затруднительного положения – обратиться к великому князю. Так именно и поступили свислочане: они просили великого князя подтвердить их старину, иными словами, дать подтверждение прежней господарской уставы[51]. Господарь подтвердил уставу.

Опираясь на ясные и точные указания господарской уставы, мещане могли с уверенностью заявлять о тяжкостях и кривдах наместница-державцы, о введенных им новинах и о необходимости восстановления нарушенной старины[52].

Если кривды и новины чинились служебниками наместника, то жаловаться на неправильные действия служебников население должно было самому наместнику. При этом по результатам своей жалобы мещане могли видеть, как относится наместник к нарушениям старины, склонен ли он придавать большое значение сохранению старины в полной неприкосновенности, готов ли преследовать новины, вымышленные слугами, или же. наоборот, совершенно не склонен охранять и отстаивать старину от поползновений своих же помощников.

Встретив у наместника полное невнимание к своим заявлениям и жалобам на нарушения старины, мещане должны были искать другого выхода из создавшегося затруднительного положения.

Когда трудно было терпеть различные кривды и тяжкости, население указывало в своих жалобах, что многие, не стерпя таких тяжкостей, ушли с насиженного места, да и другие тоже уйдут, если де будет облегчения[53]. Это указание на ушедших и возможный уход остальных не было пустым звуком. Уйти, искать в другом месте лучших условий жизни – к этому выходу прибегали, действительно, более решительные, кому надоело терпеть постоянные кривды, тяжкости и утиски наместника и его служебников, нарушающих старину, старинный уклад.

Уход населения был очень неприятен для власти. Нарушался сложившийся хозяйственный уклад, пустели села и места, росло число пустых участков в селах и месте, оставшиеся не могли все «полнить» за ушедших, и доходам скарба грозил недобор[54].

Другие жители, которые не были так легки на подъем и не хотели бросить привычного насиженного места, решали прибегнуть к заступничеству господаря и у него просили помощи против наместника. Для этого нужно было собраться на сходку, обсудить пункты жалобы, составить «память» относительно кривд и выбрать депутатов, которые бы явились к великому князю с жалобою от имени населения[55].

Подобные сборы не всегда можно было скрыть. Ведь если державца вообще стеснял мещан в их старинных правах, запрещал сходки и обсуждение положения дел, то сходка недовольных слоев населения для составления жалобы и выбора депутатов должна была особенно задеть державцу. Чтобы помешать поездке депутатов к великому князю, державца прибегал к крайним мерам, вплоть до ареста делегатов и задержания их под тем или иным предлогом. Бороться за старину с властным и энергичным державцею было не так легко. Если такой делегации удавалось, несмотря на все препятствия, передать жалобу великому князю, то к перечню прежних кривд и тяжкостей присоединялись и недавние, вынесенные членами делегации за их настойчивые стремления исполнить возложенные на них поручения[56].

Представленные великому князю от имени всего населения – мещан и волощан – жалобы на новины рассматривались очень внимательно и заявления о старине сверялись по старым уставам и привилеям. Если заявления о старине, старинном укладе, подтверждались и нарушения, допущенные державцею, были очевидны, державце предписывалось придерживаться старины и не допускать никаких новин и нарушений прежнего уклада[57]. С таким господарским решением весело возвращались делегаты к нетерпеливо ждавшим их местным жителям: господарь подтвердил старину и строго наказал державце не делать никаких нарушений старины и старинного уклада жизни.

Однако не всегда дело кончалось с получением господарского листа по поводу допущенных державцею новин и нарушений. Бывали державцы настолько энергичные и самостоятельные, что не успокаивались с получением напоминания о строгом исполнении старины и далее вели свою тактику ломки старого уклада и непризнания сложившихся и окрепших особенностей местского быта[58].

В таких случаях и вырок господаря не прекращал постоянной борьбы населения с держащею за старину, за «стародавный звичай», за весь старый уклад жизни места, столь ценный для мещанства. И снова мещане старались противодействовать росту власти наместника, противодействовать проникновению его влияния во все отношения внутренней жизни места. Старались мещане отстоять хоть остатки самостоятельности, свое былое самоуправление, свои собрания, но во всем этом уже были сделаны большие опустошения усилившейся властью наместников-державцев.

Все более и более крепло влияние наместников на внутреннюю жизнь мест XV–XVI вв.

Давая наместнику в держанье замок, место и волость, великий князь налагал на наместника-державцу определенные обязанности и вместе с тем передавал ему право на получение в свою пользу известных доходов.

Обязанности администратора тесно сплетаются с правами на получение доходов. В многих случаях на первый план выступали именно доходы, закрывая собою и заслоняя обязанности по управлению местом и волостью.

Доходы администратора являлись вознаграждением за исполнение обязанностей, налагаемых на державцу. Но часто эти доходы мыслились совершенно отдельно от обязанностей державцы.

Держанье было наградою за прежнюю службу державцы и вместе с тем средством поощрения в будущем к такой же усердной и старательной службе на пользу государства. Понимая держание как награду за прежнюю службу и поощрение к будущей службе, придавали особое значение доходам наместника-державцы.

Выпрашивая у великого князя держанье, просители особенно подчеркивали свою прежнюю верную и усердную службу, оказанные правительству услуги, какие давали им особые права, предпочтительно пред всеми прочими, на награду-держанье.

Неоднократно указывали просители на материальный ущерб, понесенный ими вследствие особенно внимательного отношения к господарской службе. Указывая на эти материальные убытки, просители видели в держанье средство собрать нужную сумму денег и покрыть сделанные на господарской службе расходы. Подчеркивая это обстоятельство, просители надеялись встретить у великого князя полное понимание указываемых мотивов. И, действительно, великий князь вполне сочувственно относился к таким просьбам, считая вполне естественной такую мотивировку просьб о даче держанья.

Держание, которое выпрашивал чиновник, истративший свои деньги на службе правительству, должно было возместить понесенные чиновником убытки. Это считалось вполне естественным.

Дворянин Данило Дедкович был послан в Орду на службе господарской. «Травячися и впоминки даючи», издержал Д. Дедкович всего 230 к. гр. Раз все это было истрачено на службе господарской «в Орде Перекопской», то скарб должен был вернуть дворянину издержанную сумму. С этой именно целью и дал господарь Дедковичу волостку Брагинскую «за тые его шкоды, которые ему на той службе на этой сталися»[59].

Такой же взгляд на держанье имели и те просители, которые просили у великого князя замок с волостью в держанье «для успоможенья». Практика эта была достаточно развита, и некоторые волости давались с этой целью «колеей» по очереди членам местного боярства, каждому на определенный срок – на год или на два года. Так, например, переходил колеей замок Чернобыль с волостью в кругу киевских бояр. Последнее обстоятельство имело большое значенье, так как постороннее лицо не могло быть принято в эту колею. Потому все, кто просил о держании Чернобыля «колеею», подчеркивал в своей просьбе, что он «есть сам прыроженец земли Киевское». Известна смена державцев Чернобыля. Держали его Михайло Павша и Криштоф Кмитич по 2 года, затем передал господарь Чернобыль Дмитрию Ивашенцовичу на 2 года «со всим по тому, как и первшии державцы наши… держали», за Дмитрием Ивашенцовичем была очередь по 2 года Яцка и Федка Елцевичей. Еще при Ивашенцовиче просил Матфей Заморенок дать ему Чернобыль: господарь ему назначил очередь после Елцевичей и сообщил об этом в листе «ко всим бояром киевским» для их сведения[60].

Держанье и доходы с него заменяли выдачу денег из скарба тем лицам, которые сделали известные затраты, полезные для правительства. Признавая те или иные затраты полезными, правительство вместе с тем брало на себя обязательство вернуть истраченные деньги. Но сделать такую уплату скарб господарский не всегда был в состоянии и предпочитал заменить денежную уплату чем-либо иным.

Зная это, обращались к господарю с просьбами о держании в возмещение понесенных для правительства расходов.

Особенно ценна была для правительств помощь в сооружении замков, особенно когда это требовалось спешно, вследствие внешней опасности от врагов. На помощь правительству приходили отдельные лица или группы лиц. Строили на свои деньги замок или ряд укреплений, а затем получали от скарба в возмещение расходов держанье. Интересный пример помощи целою группою – это построение рамка в Чернобыле целой группой местных бояр. Участники постройки получили право на держание «колеею» один за другим по очереди. Отдельные лица заявляли господарю, что они тоже «тот замок своими людми робили», и получали от господаря очередь в колее держания[61].

Держания и доходы с них служили и в других случаях заменою денежных субсидий из скарба. Например, раз держание дано было со специальною целью сбора денег на выкуп из неволи жены с детьми. Было это так. Боярин киевский Пирхайло должен был получить в держание (колеею) волость Олевскую. Не дождавшись своей очереди, боярин просил у господаря дать ему волость не в очередь, а сверх того на один еще лишний год для сбора денег на выкуп жены из Орды. Господарь удовлетворил просьбу просителя и дал волость на лишний год[62].

Господарь относился обычно очень внимательно к подобным жалобам на потери и к просьбам о субсидии. Просителям давал господарь села, волостки, волости с замками и местами «на пожывенье» и в возмещение понесенных убытков и трат. Во всех таких случаях как у просителя, так и у великого князя на первом плане доходность держанья, финансовая сторона: за этой финансовою стороною в тени оставались вопросы административного настроя. Об обязанностях наместника говорилось в таких случаях очень мало и только мимоходом.

Обязанности наместника-державцы были очень разнообразны, а сфера ведения наместника-державцы очень обширна.

Выше даны были общие указания относительно сложности дел и обязанностей, лежавших на наместнике-державце. Эти разнообразные дела и обязанности, возложенные на наместника, определяя и соотношение наместника к в. князю, с одной стороны, и к местному населению, в том числе к мещанам, с другой стороны.

Как определялись в деталях эти сложные отношения? Как складывались, по какому типу, отношения наместника-державцы к неместному населению, к мещанству? Какие обязанности принимал на себя наместник, получая от господаря в держанье место, замок, волость? Какие обязанности принимал на себя наместник по отношению к господарю и что вместе с тем должен был требовать от населения? Через его руки проходили сборы податей: сколько он мог требовать с населения, сколько мог оставить для себя и своего штата слуг и что должен передать в скарб?

Правительство Великого княжества Литовского еще не выработало одной общей нормы этих отношений для всего государства. Большое значение имели местные особенности, и они, влияя на податную и повинностную практику, определяли в некоторых отношениях деятельность державцы, вводили ее в известные рамки. Льготы вносили особенности в быт отдельных единиц, как то отдельных мест, волостей, групп населения, и обусловливали некоторые изменения в деятельности наместников. Не по одному образцу складывались и отношения между великим князем и державцами: и здесь были различные вариации и в нравах и в обязанностях.

При отсутствии общих норм, определяющих права и обязанности державцев, необходимо было в каждом отдельном случае устанавливать особым актом права и обязанности наместника.

Это уставы, которые выдавал господарь при передаче новому наместнику-державце волости, места и замка. Вот они-то и устанавливали для отдельных случаев и отдельных наместников отношения к центральным органам и местному населению[63].

В одной уставе отмечено, как вообще возникали подобные подробные уставы. Это устава п. Семену Полозовичу на держанье замка Речицы с волощанами и мещанами. Пан С. Полозович получил Речицу в награду за верную усердную службу и обратился к господарю с просьбою дать более подробную уставу, «абы уставу нашу встановили, іптобы он мел с тое волости нашое… и собе нети…». Господарь внимательно отнесся к просьбе п. С. Полозовича и дал ему уставу, «ино мы уставуем тым-то листом нашым»[64]. Таким образом, по просьбе державцы дана господарская устава, более детально выясняющая обязанности державцы и повинности населения: для наместника-державцы было интересно получить на более подробную уставу, так как это устраняло споры относительно повинностей населения.

Речицкий замок. Реконструкция

Господарские уставы давались обычно не одному лишь названному в уставе наместнику-державце, но и для будущих его преемников по держанию. Это отмечается и в самих господарских уставах: и ясно и определенно указывается, что устава дается «и иным наместником вашим, хто потом будет от нас держати» упомянутое держание. Подобная устава сохраняла свое значение и при смене наместников-державцев, новый державца должен был руководить тою же уставою, как и его предшественник.

Некоторые господарские уставы носят характер частный, специальный. Вместе с постановлениями общего характера они заключают в себе и постановления специального, частного характера, касающиеся лишь данного наместника. По тем либо иным причинам господарь мог дать известному лицу те льготы и привилегия, которыми другие державцы пользоваться не будут. Особо льготные условия создаются лишь для определенного лица не в пример всем прочим. Иные наместники, «хто потом от нас будет держати» эту волость или замок, уже не могут претендовать на такую льготу. Понятно, что со сменой наместника державцы устава теряет и свое значение, ведь она установлена «одно на его одного парсуну»[65], а не для всех вообще державцев, только для настоящего, упомянутого наместника.

Господарские уставы, данные настоящему наместнику-державце и его будущим преемникам по держанию, сохраняли свое значение позднее, после смены державцев, при новом державце. Господарский лист отмечал в таких случаях, что старина сохраняет свое значение и новый державца должен поступать во всем так, как поступали его предшественники, прежние державцы. В таких случаях господарские листы не имели нужды пускаться в детали: достаточно было подчеркнуть значение старины, сохраняющей свою силу и на будущее время, и пример прежних державцев.

Смерть князя Василия Брянского и захват города Великим княжеством Литовским. Лицевой летописный свод

Выдаваемые при смене державцев господарские уставы обращались либо ко всему населению В. княжества, доводя до всеобщего сведения о назначении державцы, либо специально к местному населению. В первом случае уставы пользовались обычною формулой общих господарских листов: «чиним явно сим нашим листом», «чиним знаменито сим нашим листом» – таковы обращения ко всем; населению В. княжества Литовского. Другие уставы оповещали о совершившемся назначении только местное население, менее численную группу, но более заинтересованную в передаче держания. При передаче Брянска кн. Можайскому сообщение обращается к «всим бояром Бряньским и местичом и всим чужом бряньцом». Это именно те группы населения, которым наиболее интересно состоявшееся назначение и передача Брянска: они-то с большим интересом узнают о постановлениях уставы, что кн. Можайскому предписано «суды судити по старине, как… издавна пошло, а своих новых судов, а никоторых пошлин новых не вводити»[66]. Грамота п. Юрию Зеновьевичу на Могилев о передаче держания сообщает «бояром и мешаном могилевским и старцем серебреному и медовому и всим людем волости нашое Могилевское». Таким образом эти уставы в самом обращении намечают те круги населения, которых ближе всего касается назначение нового державцы, те группы, на которые простирается присуд державцы[67].

Господарские уставы не следовали одному определенному шаблону и потому не все отличаются одинаковою полнотою. Одни уставы более внимательно останавливались на одних вопросах, другие особенно интересовались и разрабатывали другие вопросы. Поэтому при сравнении ряда устав замечаются пробелы в разработке отдельных вопросов: в одних уставах рассматриваются внимательно и детально те вопросы, которые только слегка затрагиваются или же совсем опускаются другими уставами.

При сопоставлении целого ряда общих устав наместникам-державцам довольно ясно выступают общие черты, та схема, которой придерживались более или менее точно в отдельных уставах, даваемых наместникам-державцам на замки, места и волости.

Схема эта в главных чертах такова.

1. В начале уставы указывается, что передается в держанье: замок, место, дворцы, волость, все ли это вместе либо с какими-нибудь изъятиями, без каких-нибудь территориальных единиц, без какого-нибудь сельца или волостки. Отмечается при этом, какие группы местного населения передаются в держание, ведение и присуд наместника, отмечается, и какие группы исключаются из держания и остаются вне его. В прежнее время, когда существовало известное единство, известная цельность волости, таких изъятий было меньше. Все группы местного населения сплочены и объединены, боярские люди вместе с людьми господарскими, волощанами, участвовали в общеволостных денежных платах, работах и повинностях. Постепенно эти связи стали слабеть, господарские люди, волощане, отданные в держанье князьям, панам, боярам, стали отказываться от участия в общеволостных повинностях, стали уклоняться, и тогда волостям приходилось вернуть их обратно в «тягль», от которой те уклонялись. Затем стали слабеть связи, соединявшие волощан и мещан, место изменяет прежнему единству и обособление вполне завершается с получением Магдебургского права: поэтому в уставах на держание волостей и мест на Магдебургском праве отмечалось, что магдебургские мещане уже не подлежат присуду наместника-державцы, остаются вне его присуда и ведения. В уставах иногда отмечалось детально, по каким именно причинам известные группы населения изъяты из круга держания. Точность подобного перечисления была очевь важна, так как устраняла различные недоразумения. Если бы наместник-державца захотел привлечь в сферу своего ведения и присуда группу населения, фактически ему неподвластную, то прямая ссылка на упоминание уставы устраняла споры.

2. Далее следуют указания, с какими именно доходами и доходными статьями отданы в держанье дворцы, замок, место и волость. Со всего этого шли господарю грошовые поплаты и натуральные дачи. Из этого общего комплекса доходов деньгами и продуктами господарь мог передать наместнику-державце либо определенные доходы целиком, либо известную долю суммы доходов: в первом случае отмечалось, что наместнику-державце передана, например, дань медовая (вся); во втором случае указывалось, что наместнику предоставлено получать, например, половину тивунщины, а другая половина тивунщины остается по-прежнему за господарем и идет в его пользу либо на известные расходы по его, господаря, усмотрению[68]. Такие указания делались относительно грошовых поплатов и дачек натурою. К этим указаниям примыкают и отметки относительно судебных пошлин, промысловых налогов и торговых пошлин. Этими сборами тоже пользовался наместник-державца, и потому нужно отметить, что именно идет из этих налогов и пошлин наместнику-державце и в каком размере. Точность была желательна в избежание недоразумений и споров.

3. Затем перечисляются обязанности наместника-державцы. Важна была для правительства правильная постановка обороны, и этому вопросу придавали много значения в уставах, особенно в тревожное время и в пограничных, близких к неприятелю, районах. Наместнику-державце вменялось в обязанность заботиться о содержании замка в полном порядке на случай военных действий. Много внимания обращалось на финансовые отношения: наместники должны стремиться к развитию экономического благосостояния края и вместе с тем – к увеличению доходов скарба. Для осуществления этих целей наместники-державцы должны были прибегать к самым разнообразным мерам увеличения господарских доходов.

4. Наконец, следуют указания относительно обязанностей населения: грошовые поплаты, дачи натурою, работы и повинности – все это лежало на местном населении. Господарские доходы и наместничьи доходы: при этом разделении общего комплекса доходов на две группы упоминалось о платах и дачах населения, что давалось наместнику-державце и что выплачивалось господарю. Отдельно приходилось упоминать о работах и повинностях населения: работы на дворец господарский, на замок, работы по постройке и ремонту укреплений, повинности дорожная и подводная – все это требовало специальных и по возможности более точных указаний. Иные уставы останавливались детальнее на этих вопросах, другие упоминали о них бегло, мельком: в таких случаях оставалось много неясного, и это давало повод к спорам.

5. Заканчивались уставы общими указаниями относительно желательного направления деятельности наместников-державцев. Уставы во многих случаях предоставляли наместникам значительную свободу действий. Предполагалось, что наместники-державцы постоянно будут стремиться в своей деятельности к господарскому добру и пожитку: «Так ся лает во всем справовати и радити, яко бы было з нашым господарским добрым и пожиточным»[69]. Князю Яну Дубровицкому, новоназначенному киевскому воеводе, приказывается в листе господарском «рядити и справовати так, яко бы было з нашим господарским добрым и земским пожиточным»[70]. Интересно это сопоставление – господарского добра и земского пожитка. Деятельность наместника должна преследовать вместе обе эти цели: интересы господаря и благо государства.

Поощряя наместника-державцу к особому усердию в деле расширения хозяйства и увеличения доходов, правительство понимало, что наместники-державцы могут перегнуть палку в другую сторону и излишнее усердие о господарском пожитке может стать «обтяженьем» для населения. Наместник в своем усердии не должен «обтяжать» население. Уставы предвидят возможность такого обтяженья и прямо запрещают его. Наместник постоянно должен иметь это в виду. «Никоторого обтяженья подданным нашим тамошним не маеть чынити…» В листе господарском князю Яну Дубровицкому на воеводство Киевское приказывается: «К подданным нашим тамошним добрым закованьем без обтяжливостп ся заковати»[71]. Доброе захованье: это не раз подчеркивали господарские уставы, им хотелось утвердить в памяти наместников-державцев необходимость доброго внимательного отношения к населению, без тяжкостей. кривд и обтяженья.

Внимательное отношение к населению вообще рекомендовалось наместникам-державцам. К этому примыкает и конкретное указание для наместников. Среди населения некоторые группы имели известные привилегии. Рекомендуя вообще внимательное отношение к населению, «доброе захованье», уставы подчеркивали, что державцы, должны соблюдать те давние «права и волности», которые имеют отдельные группы населения, не должны этих прав «рушати».

Уставы рекомендовали наместникам быть внимательными, «легкими» к населению, соблюдать привилегии отдельных групп населения и воздерживаться от тяжкостей, кривд и утисков. Этими постоянными напоминаниями уставы надеялись обеспечить волощанам и мещанству спокойную мирную жизнь без утисков.

Сравнивая и сопоставляя по пунктам отдельные уставы, легко заметить, что они не следовали определенному и ясному плану со всеми его основными вопросами. Каждая устава придавала особое значение известным вопросам, уделяя меньше внимания прочим. Таким образом некоторые уставы совершенно не затрагивали известных сторон тогдашнего быта, проходили мимо них, умалчивали. При таком умолчании устав получала особое значение старина. Те отношения современного быта, которые не нормировались уставою, оставались «по старине», нормировались стариною.

Чем больше оставалось нетронутого и неизмененного в жизни отдельных мест и волостей, тем меньше новых постановлений делалось в соответствующих уставах, тем большее значение придавалось старине, остаткам старинного уклада.

Уставы делали прямые указания, что старина данной волости или данного места вполне сохраняет свою силу, что новые державцы должны руководиться стариною, не отступая от нее в своей деятельности.

При полном сохранении прежнего уклада со всеми его особенностями достаточно было ограничиться самыми общими указаниями относительно старины: новый державца должен соблюдать старину и не должен допускать отступлений от старины.

Если, несмотря на лист господарский о сохранении прежнего уклада, наместник-державца позволял себе нарушать старину, то население выпрашивало подтверждение.

Полное подтверждение старины без всяких изъятий находим, например, в господарском подтверждении уставы свислочанам. Дело в том, что свислочане утратили свои прежние господарские уставы[72]. Одну утратили по несчастной случайности – она сгорела при нападении татар. Другую уставу отобрал свислоцкий державца, не желая, чтобы мещане и волощане могли с уставою в руках жаловаться на новины и кривды. Оставшись без уставы и терпя кривды наместника, мещане и волощане просили в. князя дать подтверждение уставы. Великий князь подтвердил свислочанам их старину, выписавши все прежние постановления, нормирующие отношения населения к наместнику. Эта старина и впредь должна сохранять свое значение, и обе стороны – население и наместник – должны строго ее придерживаться во всем, ни в чем не нарушая[73]. Сохранение старины дает возможность населению – мещанам и волощанам – решительно отказаться от исполнения новин, вымышленных наместником-державцею[74], и – с другой стороны – запрещает наместнику-державце взимать с населения излишние сборы вопреки старине[75].

Гродно в XVI в. Старинная гравюра

При частичном захованье старины господарские уставы могли ограничиться самим существенным, наиболее важными постановлениями, оставляя все остальное «по старине», «подле стародавного обычая», «яко бывало здавна». Старина стародавняя и новые постановления мирно уживались рядом, в соседстве. Что указано в уставе, то и должно исполняться согласно с уставою; о чем нет прямых ясных указаний в уставе, то должно существовать по старине, в этих отношениях и население и наместник-державца должны одинаково следовать старине.

Вот, например, в уставе на держание Могилева после ряда ясных и определенных постановлений о поплатах населения и доходах державцы сделано упоминание о заховании старины. Именно старина сохраняет свое значение в нормировке целого ряда сборов: «А которыи доходы, обвестки и иншыи, што в том нашом листе не выписаны, на державцов могилевских доживали, тые и ныне потому ж он мает брати». Население по старине должно платить эти налоги, а наместник, придерживаясь старины, не должен «прибавляти» ничего лишнего против старины, против стародавнего обычая[76].

Такие же указания даны и в уставе на держание Гродна. Здесь детально отмечено, как распределены доходы господарские и наместничьи, что оставлено за господарем и что передано иаместнику-державце. Но вместе с тем сохранена в некоторых отношениях и старина: в отношениях, не затронутых уставою, все остается по-старому, все должно быть сохранено «кроме новин уставленных». В этих отношениях державца не должен чинить «мимо старину никоторое новины людом нашим у дворех наших (господарских)…». Это «захованье старины» касается целого ряда наместничьих доходов, не нормированных в уставе: новый наместник-державца, староста, будет взимать (брати) доходы эти «по старине, как и первшии старосты Городенскии бирали…»[77].

О захованье старины свидетельствуют и отметки «со всим с тым, как первые державцы тог замок держивали». Такие отметки часто встречаются в господарских листах на держанья: эти указания свидетельствуют, что по-прежнему остаются и виды доходов державцы и нормы поплатов населения. «За предков его, первших державцев» – такова обычная, ближе не определенная ссылка аа старину. Иногда делались ссылки более ясные, назывались и имена прежних державцев. Так, например, в уставе на держание Могилева кн. Соломирецкому отмечено имя предшественника, «первого державцы»: новый державца Могилева должен держать все так, как держал Могилев прежний державца пан Ян Щит и не должен брать ничего лишнего сравнительно с тем, что брал пан Ян Щит. Значит, и виды налогов и нормы их должны оставаться по-прежнему, как было во времена п. Яна Щита[78].

Постоянные напоминания о захованье старины, о строгом соблюдении прежних норм не всегда падали на добрую почву. Иные державцы не желали соблюдать прежних норм сборов и отклонялись от них, не обращая внимания на заявления населения. Тогда население жаловалось господарю, и господарь восстанавливал старину – прежнюю норму платы.

Пример восстановления старины – в споре относительно нормы «сенничого летнего». В листах господарских Александра и Сигизмунда указана норма: платить населению «сенничого летнего» по 3 гроша. Так и платила слонимская волость, а потом слуги державцы стали требовать по 7 грошей: конечно, это была уже тяжкость. По жалобе слонимских людей восстановлена прежняя практика – согласно с господарскими листами[79].

Получая господарскую уставу со ссылками на старину, на старинную практику поплатов, дачек и повинностей, наместник-державца должен исполнять предписания уставы и соблюдать старину в тех отношениях, которых не затрагивали предписания уставы.

Население очень внимательно следило за исполнением уставы наместником-державцею и заявляло протест, когда замечало нарушения уставы.

Если нарушали ясные и определенные постановления о норме поплатов, дачек и повинностей, то население могло прямо указать наместнику и его слугам на соответствующие постановления, уставы, и этим спор кончался: выяснялся вопрос о нарушении уставы.

Но бывали случаи, когда разрешить спор являлось более сложною задачей. Устава ссылалась на старину там, где не устанавливала определенных норм. Вот относительно не упомянутых, не нормированных точно поплатов и повинностей выходили долгие споры. Наместник-державца требовал известное число грошей, известное число рабочих дней и ссылался на прежнюю практику, так как устава об этом ясно и определенно не говорила. Население не соглашалось платить, давать и исполнять требуемое, но сослаться на уставу опять-таки не могло, так как устава об этом не упоминала. Такой спор выяснял важный пробел в уставе относительно существенных и интересных вопросов, волновавших население.

Возник таким образом вопрос о дополнении господарской уставы по тем пунктам, которые не были выяснены уставою, а между тем имели большое значение для населения.

Разбирая споры населения с наместником-державцею, господарь давал свои листы господарские с разъяснением спорных вопросов.

Вот эти-то господарские листы с разъяснением не затронутых уставами важных вопросов и служили дополнением тех общих устав, которые давались при передаче держания.

Возникая из споров между населением и державцею, дополнительные уставы преследовали чисто практическую цель – разрешить спор установлением нормы. Получивши дополнительную уставу, обе стороны, наместник и население, должны были одинаково руководствоваться и общею уставою и дополнительною уставою: последней – по тем вопросам, которые не были решены общею уставою.

Эти спорные вопросы выяснялись при разборе господарем жалоб населения ни новины державцы или его слуг.

Внимательно следя за деятельностью служебников наместника-державцы, население приносило жалобу на допущенные новины самому наместнику. Такие жалобы далеко не всегда встречали внимательное отношение державцы, чаще приходилось искать суда у великого князя.

Обрашались к господарю и с жалобами на новины наместника и жалобами на нежелание наместника разобрать учиненные его слугами новины. Обычно эти жалобы тесно сплетались между собою. Наместник-державца, сам не особенно внимательный к старине, практике старого времени, не удерживал своих слуг от нарушения старины. Приходилось жаловаться господарю одновременно и на слуг наместника, и на него самого.

Население собиралось для обсуждения дела на вече: здесь намечали пункты жалобы, выбирали делегатов, производили сбор денег для оплаты дорожных расходов. Получивши памятную записку о кривдах и тяжкостях, делегаты отправлялись к великому князю от имени волощан и мещан просить о «полегкости». Случалось, что такая делегация не сразу добивалась желанной цели, так как наместник-державца со своей стороны ставил препятствия делегации, не желая, чтобы жалобы волощан и мещан дошли до самого великого князя.

Делегаты представляли великому князю жалобы местного населения, волощан и мещан, и просили у господаря расследования решения. Жалобы населения обычно встречали внимательный прием господаря, рассматривались, запрашивались при этом разъяснения наместника-державцы, ссылки на старину проверялись по прежний уставам либо опросом сведущих лиц.

В результате разбора великим князем жалоб населения, волощан и мещан, являлся господарский лист, излагавший вынесенные господарем решения относительно допущенных наместником новин и устанавливавший нормы повинностей в дополнение к прежней уставе.

Эти господарские листы можно разделить на две группы.

Листы первой группы стараются ближе придерживаться самого разбирательства заявленных населением жалоб на новины наместников.

В этих листах господарь обращался обычно к наместнику, вызвавшему своими новинами, нарушениями старины, справедливые жалобы местного населения, волощан и мещан. Одна за другою излагались в листе господарском жалобы вины наместника и его служебников. Иногда господарский лист старался перечислить не все пункты жалоб населения, а только более важные, не стремясь исчерпать всех, и упоминанием – «и о иншых многих новинах и кривдах жаловали нам на тебе»[80]. Излагая жалобы волощан и мещан, господарский лист приводил вкратце ссылки жалобщиков на старину и кое-какие более интересные детали самого разбирательства[81].

Вот несколько примеров разъяснений господаря о повинностях населения в связи с разбором заявленных господарю жалоб на новины наместника.

Лист господарский наместнику кричевскому излагает все те жалобы, с которыми «вжо неоднокроть» обращались к «господарю» мещане и вся волость Кричевская, указывая на «кривды великии и новины» наместника. Все эти кривды и новины были нарушением уставы господарской «паркгаминовой», которая дана была населению для руководства, «как ся мають наместники наши кричовские справовати», что требовать с населения, какие дачки и повинности. Население видело, что наместник-державца не соблюдает уставы, не придерживается ее постановлений, и жаловалось поэтому на нарушения уставы и на новины наместника. Жалобы населения поручено рассмотреть К.И. Острожскому: все они оказались справедливыми, князь Острожский «знашол их (население) в том правыми и дал им свой лист судовый. Население освобождается от исполнения всего того, что на него несправедливо „увел“ наместник-державца. Делается ряд запрещений наместнику, чего он не должен взимать и требовать с населения: запрещается ездить на полюдье, всылать наместников (служебников), требовать привозу травы „не кони свои лете“ и т. д. Все эти запрещения стоят в самой тесной связи с принесенными господарю жалобами на новины и кривды. Жаловались „мещане и волощане“, – обращается господарь в листе своем к кричевскому наместнику, – что „на полюдье дей до них у великом почте ездишь, а перед тым дей первые державцы наши до них на полюдье не ездживали“: это запрещается державце – „и на полюде до них не ездил (бы)“ – так запрещение тесно связано с жалобою.

Князь К.И. Острожский. Неизвестный художник

Новое постановление – относительно дачи кликунов на замок: прежде давали трех, теперь вследствие раздачи волощан дворянам разрешается давать „по 2 кликуны“ на замок. Наместник должен строго придерживаться уставы и дополнительных постановлений. Если наместник и далее будет чинить новины и кривды[82], то может лишиться держанья.

У мещан витебских вышли недоразумения с воеводою витебским. Жаловались мещане, что воевода п. Иван Сапега стал чинить им кривды и вводить новины. Лист господарский излагает вкратце эти кривды и новины по жалобам, принесенным господарю. Все эти жалобы были рассмотрены, и господарь „отставил им (т. е. населению) тые вей тяжкости, што им ново был увел“ наместник-державца. На будущее время все эти кривды и тяжкости запрещаются. Население не обязано исполнять нововведенных новин наместника, а наместник не должен требовать исполнения новин. Следует целый ряд запрещений в тесной связи с заявленными господарю жалобами: чтоб наместник „кликати их не заставляя мыта в них не брал“ и т. д. Ряд запрещений устанавливает, чего наместник не может требовать от мещан и чего мещан вправе не исполнять. Эти разъяснения по жалобам на кривды дополняют прежнюю уставу, данную мещанам[83].

Приведенные примеры вскрывают тесную связь дополнительных устав первой группы с самим разбором принесенных господари жалоб на новины. Разъяснения имеют в виду исключительно поднятые жалобами вопросы, и решения носят характер запрещений, чего именно державце не делать и не требовать с населения.

Общий вывод уставы – запрещение на будущее время допущенных было новин. Больше таких новин не должно повторяться: „про то ж приказуем тобе, што бы еси им через то болш кривд не чинил и новин не уводил…“. Это приказание господаря витебскому наместнику является общим выводом из ряда постановлений по жалобам мещан на новины. Приказания и требования наместника признаны за новины. Прежняя устава дополнена рядом постановлений по вопросам, не вполне выясненным в прежней уставе. Наместник-державца должен соблюдать и прежнюю уставу, и дополнения к вей. По отношению к старине, сохраняющей свое значение, наместник должен быть очень внимательным. Ему ставится на вид отношение самого правительства, взгляды правительства касательно старины. Взгляды правительства на старину должны быть приняты во внимание державцею – „аж бы и ныне было потому ж: бо мы новин не уводим, а старин не рухаем“, державца должен сообразоваться с общими взглядами правительства.

Вторую группу составят те господарские листы, которые отходят от разбирательства жалоб населения, не находятся в такой тесной связи с самим разбором. Они отличаются от листов первой группы своим планом, распределением материала. Если листы первой группы напоминают протоколы разбирательства жалоб, то листы второй группы по разработке материала близки к общим уставам.

Вот для примера устава в. кн. Сигизмунда мозырским волощанам и мещанам, Жаловались мещане и волощане мозырские на п. Андрея Немировича, наместника мозырского, что он „им кривды делал и новины уводил“. Господарский лист начинает с упоминания о разборе спора. „Стояли очевисто“ перед господарем мещане и волощане, излагали свои жалобы, а наместник пан Андрей „поведал перед нами“, что тех кривд не делал. Начавши с общего изложения разбора спора, „смотрели есмо того дела“, господарский лист не останавливается на выяснении отдельных пунктов жалоб, а систематически излагает обязанности населения. „И мы тому поразумевшы, иж тым людем нашим в том тяжкость ся великая дееть, встановили есмо им вроком, чым мають его (т. е. наместника) поднимати…“

Возникая из спора о новинах, неправильных, вымышленных сборах наместника, дополнительная устава должна определенно высказаться именно об этих новинах. Как с ними быть! Раз господарь встановляет норму податей, то, значит, прежние, вымышленные наместником сборы отменяются. Наместник в будущем должен „рядити се подлуг того как в сим нашом листе выписано“. Наместник не должен требовать больше указанного в уставе господарской, население со своей стороны не обязано давать больше указанного в уставе и, если с него будут требовать лишнее, платить и давать „не мають“. „А што перед тым ему даивали“, того впредь давать не должны, „не мають платити вечно“… Наместник не должен требовать, население вправе не платить.

Такое же отношение к спорным вопросам, вызывавшим пререкания и столкновения между населением и державцею, проникает и в другие господарские листы, данные господарем вследствие жалоб населения. Вот, например, в господарском листе по поводу жалоб мещан и волощан свислоцких на державцу после общего изложения жалоб населения говорится: „Ино мы, бачачы на тое, иж им от тых врадников крывда великая ся дееть, на их чолом битье то есьмо вчыныли и их вызволили есмо от всих тяжкостей и новый и на том зоставуем“. Далее следует ряд постановлений касательно поплатов, дачек и повинностей. Наместник должен строго придерживаться этих новых постановлений, не должен „жадных“ крывд чинити и новин водити…»[84].

В листе господарском по поводу жалоб мещан и волощан могилевских на наместника кн. В.И. Соломирецкого дается ряд разъяснений о платах и повинностях: «на том зоставуем и в том листе нашом казали есмо ознаймити». За этим как бы общим заголовком идут сами постановления. Устава заканчивается приказанием наместнику державце: «И во всем ся в том маети державца с ними заховати водле тое уставы нашое: и на то есио им дали сесь наш лист». Население поставлено в известность касательно постановлений господаря о платах и повинностях и потому может не давать, если станут с него требовать выше нормы (может противиться распоряжениям державцы, нарушающим постановления уставы, и такое противодействие державце будет вполне законным, ибо оно основывается на прямом и ясном постановлении уставы[85].

Не следуя одному общему для всех случаев шаблону, уставы наместникам-державцам отражали отношение правительства В. княжества Литовского к отдельным вопросам современного быта.

Специальные условия жизни отдельных областей Великого княжества, например, южного степного порубежья, и обстоятельства того времени, требовавшие особого внимания правительства, все это отражалось в большей или меньшей степени на уставах наместникам-державцам. В этих уставах можно видеть с большею или меньшею отчетливостью, что особенно занимало в эти годы правительство и что находили нужным особенно настойчиво рекомендовать вниманию наместников-державцев.

Много внимания уделяли тогда вопросам обороны, поддержанию замков в полной готовности на случай войны и обороне их от наступающего врага.

Обязанности наместников-державцев в этой области сводились к поддержанию замков в полной готовности в мирное время и к напряженной обороне в военную грозу.

Уставы налагают на наместника-державцу обязанность руководить населением в исполнении повинностей, связанных с ремонтом и обороной замка.

Наместник-державца и его служебники обязаны строго и внимательно следить, чтобы население, волощане и мещане, аккуратно и неукоснительно отбывали обязанности по ремонту, по стороже и обороне замка. Особенно часто напоминали уставы об этих обязанностях наместника-державцы в те годы, когда границам В. княжества и пограничным замкам грозила опасность вражеского нападения. Тогда уставы напоминали державцам об особенной бдительности и особой внимательности вследствие наступившего тревожного времени и ожидаемого наступления грозного врага. Уставы напоминали в таких случаях о более важном и подчеркивали отдельные детали наместничьего ведения, обращая особое внимание на то, что наиболее важно было в тревожное время.

Обязанность поддерживать в полном порядке укрепления замка заставляла наместников-державцев особенно внимательно следить за состоянием укреплений. Все, что возводилось из дерева, постепенно разрушалось и требовало ремонта; что насыпалось земли, валы, различного рода сооружения, постепенно осыпалось, расползалось под влиянием ветров и дождей. Необходимо было внимательно следить за состоянием укреплений и принимать соответственные меры. Помощники наместника-державцы должны были следить за состоянием укреплений и доносить наместнику, как только начинала серьезно портиться настилка из дерева либо стена брусьев. Для ремонта державца мог пользоваться рабочими руками местного населения, обязанного нести повинности по ремонту замков и их укреплений. Если требовался более солидный ремонт и требовалось большее число рабочих, то посылались рабочие нарядом из волостей и ассигновались деньги из скарба на наем рабочих. Но случалось, что нужно было нанять рабочих для ремонта и произвести немедленные расходы для этой цели, не ожидая ассигнований денег из скарба. В случае неотложной необходимости наместник-державца должен был расходовать свои собственные деньги, так как вопросы обороны были очень важны и не допускали никакого промедления. Понимало это и само правительство В. княжества Литовского, и уставы предусматривали возможность таких экстренных расходов из собственных сумм державцы. Уставы обнадеживали наместников-державцев, что все, ими издержанное из собственных средств, будет покрыто потом из скарба. Подтверждая наместнику-державце его держание, правительство в своей уставе на держание постоянно отмечало как особо важную услугу наместников-державцев готовность их служить своими личными средствами в случае необходимости спешных издержек на ремонт укреплений.

Великое княжество Литовское в XIII–XV вв. Карта-схема

Налагали на державцев обязанность содержать из доходов держания известное число слуг, вооруженных воинов, артиллеристов, литейщиков, поддерживать и пополнять артиллерийские и интендантские склады. Уставы довольно часто подчеркивали обязанности державцев в этой области и определяли самым точным образом контингент слуг, уделяя всему этому большое внимание.

Таковы, в общих чертах, обязанности наместников в области военного дела. При рассмотрении отдельных устав легко заметить, что обязанностям этим придавалось большое значение.

В отдельных случаях некоторые уставы вносят специальные детали. При отсутствии одного общего типа вполне естественны были местные особенности в условиях держанья, в обязанностях, налагаемых на наместника-державцу господарскою уставою применительно к местным условиям.

Поддерживать в полном порядке укрепления замков – эта обязанность лежала на всех наместниках-державцах, она вытекала из того значения, какое имела линия замков в системе военной обороны Великого княжества. Всякое упущение в этой области могло быть гибельно. Нужна была особая бдительность, чтобы поддерживать линию замков в полном порядке, не позволяя им приходить в ветхость и разрушение. Такой бдительности на пограничье придавали особое значение, и о ней часто напоминали наместникам-державцам, но все-таки среди наместников на окраине были и небрежные, и невнимательные, которые допускали, чтобы укрепления замка приходили в ветхость. Отчеты ревизоров полны жалоб на дурное состояние укреплений; очевидно, далеко не все наместники-державцы на границе относились внимательно к обязанности поддерживать в полном порядке господарский замок, «оправовати» по мере надобности.

Особенно напоминали и рекомендовали внимательность и бдительность в тревожные годы на пограничье с врагами. В листе Сигизмунда кн. Андрею Пронскому на замок Черкассы указано: «Маеть он… верне а справедливо служити и всего доброго нашого и ус земского с пильностью смотрети и стеречы и тот замок наш в доброй да опатрности (зд.: опека, внимательность. – Ред.) мети». «В доброй опатрности мети», – рекомендуется и п. Никифору Бобоеду, державце замка Канева. И действительно, здесь нужно было иметь особую опатрность на опасном рубеже[86].

Рекомендуя особую опатрность державцам замков, господарь считал особою заслугою вполне внимательное исполнение инструкции. В привилее пану Яну Юрьевичу Глебовичу отмечено, что он, будучи державцею «украинного» замка Полоцка, там «на том замку… опатрене мешкал иж есмо завжды за его млсти справою от неприятелей ваших были безпечни». В таких же выражениях отмечены и заслуги п. Матея Яновича, когда он «мешкал… на том замку нашом украинном на Витебску». Так ценились внимательность и бдительность державцев украинных замков[87].

Проявлять особую внимательность, «мети добрую опатрность» – вот постоянное напоминание наместникам в тревожные годы. Князь Михаил Жеславский, державца Мстиславля и Радомля, обязан «тыи замки мети в доброй опатрности», должен «ховати на тых замках врядников, добрых людей, веры годных, который бы нам, господарю, и великому князьству Литовскому, будучи на тых замках, верне и справедливо служили…». Позднее эти замки Мстиславль и Радомль переданы п. Яну Юрьевичу Ильиничу в целях лучшей обороны и защиты: перед тем писал кн. Михаил, что «врядники его тых замков наших от неприятеля нашого Московской не суть безпечный, збыхмо их в час осмотрели». Новому державце Мстиславля и Радомля дано специальное приказание, важное для более успешной защиты замка и успокоения встревоженного населения. Новый державца Мстиславля и Радомля должен постоянно «на тых замках наших мешкати и без науки нашое (господарское) або без науки панов рад наших не мает с тых замков наших зезджати»[88]. Эго специальное постановление, отличающее позднейшую уставу от предшествовавшей: изменившиеся условия жизни, военные планы, тревоги, страх населения, напуганного возможностью неприятельского нападения, все это заставляло вносить в уставы соответствующие добавления и изменения, делать специальные приказания наместникам. Запрещения оставлять замок без особого разрешения продиктовано специальными соображениями о необходимости исключительной бдительности в тревожное время.

Наместники брали на себя обязанность наново отстроить пришедший в негодность замок или же построить совершенно новый. Князь Семен Черторыйский, получив в держанье Пропойск и Чичерск, «ся поднял» своих накладом тамошними людьми господарскими «збудовати замок у Пропойск»… Такие послуги очень ценились господарем. В привилее, данном пану Семену Полозовичу, среди его прежних заслуг подчеркнуто особенно то, что наместник-державца «на пустом месте на нас, господаря, замок збудовал и оборонами всякими за свои властныи пенязи тот замок наш вспомог»[89]. И такая готовность помочь правительству своими средствами была особенно ценна. Правительство могло чувствовать себя спокойнее, если знало, что в случае настоятельной нужды на пограничье местный державца из своих средств, не ожидая ассигновки из скарба, сделает все необходимые работы. В таких случаях наместнику-державце предоставлялась известная свобода действий. Например, в привилее князю Яну, бискупу Виленскому, на держанье замка Житомира указано: «и волен князь Ян… там замок знову зарубити и прибавити и разширити»…

Житомирский замок. Историческая реконструкция

В некоторых случаях заранее устанавливалось, что истраченные державцею суммы из собственных средств будут впоследствии ему возвращены: если державца «своим накладом» оправит замок, то господарь возместит сделанные расходы. Пану Богушу Боговитиновичу дан Каменец: при этом упомянуто, что если державца, «будуючы там замок наш, пенязий своих (што) наложить то маем ему заплатити»[90].

Тот же принцип возмещения истраченных на постройку денег применялся и к целым группам, как применялся к отдельным лицам. Например, чернобыльский замок был оправлен киевскими боярами, и за эту оправу все участники были вознаграждены поочередным держаньем замка Чернобыля. Каждый участник оправы замка имел право на очередь в этой системе очередного держания. Отдельные лица заявляли господарю о своем участии в оправе Чернобыля и получали свою очередь в держании. Посторонние лица допускались к этому очередному держанию лишь с соблюдением интересов ближайших участников. Интересный случай вышел с п. Кмитичем: пан «принял шкоды от поганства татар» и выпросил у господаря Чернобыль в держанье на 4 года. После выяснилось, что срок в 4 года является явным нарушением системы двухгодичной очереди, и господарь сократил п. Кмитичу срок держанья с 4 лет до двух, как обычно держали участники оправы замка Чернобыля[91]. Таким образом, распоряжения в. князя относительно условий держанья замков подвергались иногда позднейшим изменениям. Конечно, население места с самым живым интересом относилось и к распоряжениям господаря, и к позднейшим изменениям в распоряжениях относительно держанья замков.

Замок тесными узами связан с жизнью места, жизнью мещанства. Постоянные сношения были у мещанства и с гарнизоном замка, теми защитниками замка, которые находились в ведении наместника. Не только в минуту опасности, когда угрожало серьезное бедствие неприятельского нападения, мещане жили общими интересами с гарнизоном замка: связи существовали всегда. Из среды мещанства выходили те специалисты различных категорий, которые исполняли для нужд замка различные работы; выходили различные ремесленники, искусные в своем ремесле, а потому и особенно ценимые наместниками-державцами, ведавшими как оправу замков, так и кадры ремесленников, работавших для этой оправы, для поддержания в полном порядке замковой артиллерии и других средств обороны. Такими специалистами были, например, пушкари.

Обязанность содержать пушкарей не раз принимали на себя наместники-державцы, иногда соединяя с этим и другие обязанности. Наместник Овруча пан Сенко Полозович «подвязался» господарю ховати «на том замку Вруцком своим накладом пушкаря», а сверх того «завжды держати сторожу в поли от поганства татар»… Наместник Речицы кн. Александр Вишневецкий обязался «уставичне своим накладом ховати пушкара доброго», а кроме того, пополнять артиллерию замка и артиллерийские запасы. Приглашая пушкарей на службу, наместника заключали с ними контракты относительно службы и контролировали исполнение пушкарской службы[92].

Брали на себя наместники-державцы и обязанность пополнять артиллерию замка, добавляя к имеющимся орудиям новые. Так именно обещал господарю державца Речицы князь Александр Вишневецкий: он обязался в первый год доставить серпентин, во второй год 2 ручницы и гаковницу, в третий год снова серпентин и так далее каждый год, пополняя артиллерию замка новыми орудиями и все это сохраняя «в доброй опатрености»…[93]

Принимали на себя наместники-державцы и обязанность пополнять артиллерийские запасы, чтобы всегда наготове было необходимое количество пороху и снарядов. Державца Мстиславля пан Ю.Ю. Зеновьевич обязался господарю иметь всегда в замке «пороков с потребу». Державца Речицы князь Александр Вишневецкий обязался «мети порохи и салетры»[94].

Обязанность содержать отряд гарнизона принимали на себя и наместники-державцы довольно часто. Величина такого отряда не была одинаковою для всех подобных случаев, а колебалась в зависимости от различных причин. Державца Мстиславля князь Михаил Жеславский обязался «на тых замках ховати 50 драбов на своих пенезех», т. е. без доплаты из скарба, кроме «слуг своих почет немалый»… Новый державца Мстиславля пан Юрий Юрьевич Зеновьевич тоже обязался «вставичьне пятьдесят пахолков добрых там ховати»[95].

В тесной связи с содержанием в замке отрядов гарнизона стояло и содержание замковой сторожи. Например, на державцу житомирского кн. Богуша Корецкого господарь возложил обязанность «обецне ховати на замку чотырех сторожев, людей Добрых, верыгодных и неподозреных…»[96].

Вид города Мстиславля в XII в. Реконструкция

К стороже замковой тесно примыкала сторожа у замковых ворот, на дорогах, ведущих в замок, как вблизи самого замка так и в поле, в отдалении от замка.

Обязанность содержать сторожу у замка и в поле тоже нередко налагали на наместников. В Овруче наместник пан Сенко Полозович «подвязался» господарю всегда держать в поле сторожу от поганства татар. В Мозыре наместник п. Андрей Немирович обязался за счет обычных доходов наместничьих «сторожу от татар стеречи». В Речице пан Полозович «на полную сторожу» обязан «своими пенязми третего человека выправляти». Интересный спор вышел в Житомире относительно сторожей. Жаловались земяне, что державца князь Богуш принуждал их к несению сторожи. Державца хотел возложить на земян отбывание сторожи, но встретил противодействие. Великий князь принял сторожу земянства и разъяснил державце, что у него достаточно доходов, с корчмы и с мыта приходит много, да и скарб выплачивает ежегодно по 100 к. гр. Поэтому державца, располагая такими доходами, свободно может сам содержать замковую сторожу, не привлекая к участию земян и не прося субсидий из скарба. Подобный спор был и в Черкассах. Староста пан Ян Хрщонович организовал польную сторожу около замка Черкасс (в четырех пунктах) и решил привлечь к участию бояр и мещан. Но местное население очень тяготилось, и ввиду постоянных жалоб населения староста обратился к господарю. Великий князь не выразил сочувствия к притязаниям старосты и, считая, что пан староста много получает с корчмы и иных много имеет платов и пожитков, предложил старосте самому содержать сторожу польную[97].

Вместе с обязанностями коменданта господарского замка и начальника его гарнизона, наместник принимал на себя обязанность командовать в случае необходимости всеми местными военными силами. По донесениям гонцов и случайных свидетелей наместник-державца мог составить ясное мнение о близости и серьезности надвигавшейся неприятельской опасности. Необходимо было собрать наличные военные силы, чтобы дать решительный отпор врагу. Наместник-державца являлся руководителем военных действий и обычно сам вел отряд против врага. По данному сигналу тревоги, при первой вести о серьезной опасности для замка происходила спешная мобилизация защитников замка. Каждый знал свое место и обязанности на случай нападения врага на замок. Мещанин-купец или ремесленник тоже занимал назначенное место как участник обороны замка. На стенах, с оружием в руках или у кучи заранее приготовленных камней, располагались защитники замка, бросившие свою обычную работу, повседневный труд; другие занимали сторожевые посты вне замка, у переправ черев реку, на дорогах.

Подобно тому как проходила мобилизация защитников замка при вести о готовящемся нападении врага на замок, совершалась и мобилизация военных сил для выхода в поле для решительной встречи с врагом. Инициатива шла обычно от наместника-державцы, который сам становился в главе собранного отряда. Но требованию наместника-державцы местные бояре и мещане, обязанные ехать против неприятеля с наместником, должны немедленно явиться для исполнения военной службы. Исключение представляли только те круги боярства, которые пользовались привилегию нести военную службу при воеводе: так, например, было в Киевском воеводстве, где бояре поветовые должны были ехать на военную службу с воеводою киевским, «як их обошлет»…

В сфере административной имели особое значение принимаемые на себя державцами обязанности по устроению военно-служилого класса. Державцы приводили в исполнение господарские распоряжения о даче имений, причем могли указывать господарю на неправильность пожалований или неверность сведений, сообщенных господарю просителем. Предоставлялось и самим наместникам-державцам устраивать и расширять служилое землевладение, раздавать пустые земли мещанам и боярам на условиях исполнения военной службы по обычной норме. Такие раздачи земель наместниками-державцами нуждались в подтверждении господаря, без подтверждения господаря дача наместника-державцы не имела полной силы и могла быть нарушена в. князем. Самою раздачею земель не ограничивалась деятельность наместника-державцы. Вряд был озабочен установлением точного соотношения между величиною земельного надела и нормою военной службы с этого земельного надела. Всякие отклонения от этого соотношения в службе бояр и мещан вызывали вмешательство наместника-державцы. Слишком малая служба с большого участка земли, с крупного имения, обращала на себя внимание служебников наместника-державцы. Слишком большая служба, которую тяжело было нести с маленького имения, после раздела имения между несколькими наследниками либо после разорения, вызывала жалобы лиц, обремененных непомерно большою службою. В том и другом случае производилось расследование, выяснялись размер земельного обеспечения и норма исполняемой военной службы, а затем принимались специальные меры для установления нормального соотношения между землею и службою. Если земли было слишком много сравнительно с тою военною службою, которая доселе отбывалась с этой земли, наместник увеличивал боярину или мещанину норму военной службы. Если, наоборот, норма военной службы была выше, чем следовало бы при данном земельном участке, решали сделать необходимую прибавку земли для установления нормального соотношения между земельным обеспечением и размером военной земской службы. Контролю наместников в вопросах земельного обеспечения военной земской службы подчинялись одинаково в земяне и мещане: власть вмешивалась в земельные отношения по жалобе заинтересованных лиц либо по заявлениям местных жителей, указывавших на существовавшие неправильности в деле отбывания военной земской службы с земель земянами или вешанами[98].

В области полицейского надзора обязанностью наместников-державцев было следить за общественным спокойствием и безопасностью. Наместник при посредстве своих служебников обязан следить за беспокойными элементами среди населения, иметь надзор за всеми приезжающими и выезжающими для задержания преступных людей и предупреждения преступлений, выслеживать подозрительных лиц и пресекать таким образом вредную деятельность злонамеренных людей. На пограничье со степью беспокойным и подозрительным элементом считались казаки, и киевским воеводам приходилось принимать особые меры, чтобы знать о характере деятельности проживавших в Киеве казаков. Так мещане, принимавшие казаков к себе на подворье, должны были немедленно сообщить (обестити) о прибывших казаках воеводе киевскому или его наместнику сообразно со старым обычаем[99]. Наместникам и их служебникам приходилось следить за казаками, приходящими в Киев, вести им внимательный учет и внимательно смотреть, чтобы не происходило «от тых казаков своволенство». В больших торговых городах, где было много приезжего люду, предававшегося в свободное время веселому разгулу, нужно было особенно внимательно следить за преступлениями против нравственности (суд киевского осминка по «непочестным речам» приезжих купцов)[100]. Вменялось в обязанность державцам и их слугам принимать особые меры против пожаров: с этою целью слуги наместников следили, чтобы бережно обращались с огнем, а то и вовсе запрещали без особой нужды сидеть с огнем по ночам. Такие запрещения были очень стеснительны для населения, и против них нередко раздавались энергичные протесты недовольных. Жаловались на такие запрещения и мещане, для которых было отяготительно обязательное раннее тушение огня, заставлявшее, например, ремесленников рано оставлять свое ремесло. Применение штрафов, притом зачастую очень высоких, предоставляло широкое поле для различных злоупотреблений и утисков со стороны служебников наместника-державцы. Мещанство жаловалось и на запрещения, и на высокие штрафы. По жалобам мещанства господарь отменял чрезмерно высокие штрафы, отменял более стеснительные запрещения, оставлял в полной силе некоторые из них, например запрещение зажигать летом огонь в корчмах при попойках[101].

Руины княжеского замка в Киеве со следами пожаров. Гравюра XVII в.

Наместникам-державцам уставы вменяли в обязанность защищать жизнь и частную собственность жителей от всяких посягательств, защищать всех от всякого рода кривд, «боронити» население от притеснений. Когда жители заявляли о тех или иных притеснениях, наместник обязан вступиться за обиженного. Например, по жалобе игумена Киевского Михайловского монастыря, что дворянин Криштоф Кмитич уступается в церковную землю, великий князь Сигизмунд писал воеводе, чтобы он вообще «от таковых кривд тую церковь Божью боронил и не дал той игумену в том кривд делати»… Боронити и не допускать кривд – вот обязанность наместника-державцы, о ней постоянно напоминали листы и уставы[102]. Такую защиту оказывали наместники-державцы мещанству.

Среди населения были группы лиц, имевшие особые привилегии. Вменялось наместникам-державцам самим соблюдать эти привилегии, а равно и охранять от нарушений со стороны других. Такой защитой пользовалось и мещанство в своих экономический правах и привилегиях. Например, мещанство, мещанское население имело свои входы в лесах и могло там брать дерево на свои потребы. Если соседи, паны или духовные владельцы, начинали мешать мещанам, начинали втискиваться в их входы, то обиженное мещанство обращалось к державце, прося его боронить от кривд. Таким образом в этих случаях для мещанской общины державца являлся защитником от соседских нарушений ее прав и привилегий. На степном порубежье мещанские общины имели доходные степные уходы. Если соседи начинали вступаться в мещанские уходы и мешать мещанству пользоваться этими уходами, то по жалобе мещанства наместник должен был боронить мещанство от таких соседских захватов. Ведь обязанность наместников-державцев и боронить население от кривд и охранять привилегии отдельных групп населения.

Приходилось наместникам-державцам выступать на защиту мещанских привилегий, когда, например, мещанство отдельных мест получало привилегию, вызволенье от дачи подвод, а проезжавшие гонцы и послы все-таки по-прежнему требовали от мещанства подвод вопреки листу и вызволенью господарскому. Так было, например, в Киеве. Мещанство киевское получило вызволенье от дачи подвод послам и гонцам литовским, московским, волоцким, турецким, перекопским, заводским и иным ордынским. Если же, вопреки этому господарскому вызволенью, послы и гонцы стали бы требовать подвод и чинить кривды, то воеводе киевскому предписывается, чтобы он «боронил от таковых людей и от кривд и не дал бы никому ни в чом месту нашему кривды и шкоды делати»[103]… Воеводе, как и наместникам-державцам, прямо вменяется в обязанность не нарушать мещанских привилегий и боронить от покушений со стороны других лиц.

В области финансового управления наместники-державцы являлись управляющими господарских дворов и сборщиками податей с населения.

При посредстве своих служебных и крестьянских старцев наместник-державца собирал денежные суммы и запасы провианта.

Руины замка в Новогрудке. Современный вид

Обязанностью наместника-державцы было собирать с населения и дворов господарских эти суммы и запасы, хранить и расходовать сообразно с указаниями уставы на держанье и специальными распоряжениями господаря. Согласно с уставою часть доходов отделялась на господаря: это бывали или определенные дани полностью, или определенная доля даней. Шла ли речь о дани медовой полностью или о половине тивунщины – причитающиеся господарю доходы должны быть выделены и переданы согласно с распоряжением господаря. От получаемых с дворов господарских продуктов определенная часть отделялась на господаря и тратилась только по указаниям самого господаря[104].

Обязанные аккуратно собирать и хранить господарские доходы, наместники придерживались в этой своей деятельности указаний устав на держанье. Передавая наместнику в держанье замок, место, дворы и волость, господарь обстоятельно указывал в уставе, что именно за ним, господарем, остается. Если на господаря шла определенная доля доходов с волости и дворов, то была надежда, что при внимательном отношении наместника-державцы к своим обязанностям, при старании поднять экономическое благосостояние дворов и волости, господарь будет получать больше[105]. Если выговаривалась определенная сумма, то сумма эта оставалась постоянною и неизменною. Пан Богуш Боговитинович, получивший двор Довкги с местом, обязался давать ежегодно господарю по 60 бочек жита, по 60 бочек овса и по 60 воз сена. Пан Миколай Старостин Жомойтский, получивший двор Оникшты с местом, обязан давать по 100 бочек жита, 100 бочек овса и спижу великоденную и колядную… по давнему. Принимая на себя такую обязанность, наместник должен был ежегодно выплачивать в определенный срок заранее условленную сумму. Денежную сумму должен был выплачивать, например, кн. Александр Вишневецкий с Речицы: ежегодно в скарб господарский вносить по 200 к. гр.[106]

Кроме таких постоянных определенных ежегодных взносов в господарский скарб с держаний, наместники иногда принимали на себя обязанность делать экстраординарные дачи кормов в особых случаях. Такими особыми случаями были приезды господаря. Уставы наместникам-державцам выговаривали дачу стации в случае приезда господаря. «Коли будем мешкати в Городве, тогды староста Городенский мает нас со всих тых дворов всякими стациями поднимати так, как было за отца и брата нашого», – говорится в уставе на Гродно старосте Юрию Радивиловичу. Обязаны были поднимать господаря в случае приезда и державцы на условиях заставы. Пан Богуш Боговитинович, получивший двор Довкги с местом, обязан «поднимати стацыями подле давности и подводы под нас (т. е. господаря) з места и волости давати по давнему». Иван Якуб Кунцович, получивший дворы Лепунь и Волкиники с местами, обязан поднимать господаря «стациями и мезлевою, бо есмо тую мезлеву дали ку его рукам для того, коли мешкаем в тых дворех наших для ловов, абы он нас тою мезлевою поднимал…». Пану Богушу Боговитиновичу застава двора Довкги заменена заставою Каменца, стация господарю ограничена здесь одним лишь днем[107]. Иногда дача стации при приезде господаря связывалась с назначением лишних доходов. Желая получить дополнительные доходы, наместник обязывался при этом давать господарю определенные кормы. Пан Ян Заберезинский, получив к воеводству Новгородскому еще «врядци – городничое и конюшое», обязался при приезде господаря в Новгородок поднимать его стациею «на кухню нашу (т. е. господарскую) и на оброки, а конем сена и овса достаток дати, поки там в Новегородке будем мешкати». Таким образом наместник-державца принял на себя специальную обязанность поднимать господаря при посещении Новгородка. Принимая на себя дачу стации натурою, наместники-державцы освобождали господарский скарб от части расходов, связанных с частыми переездами господаря, требовавшими лишних и значительных ассигнований[108].

Обязуясь собирать на господаря и хранить собранные господарские сборы натурою и грошевые дачки, наместники-державцы обязывались вместе с тем расходовать эти запасы и суммы сообразно с господарскими листами и господарскими распоряжениями.

Натуральные и денежные подати с населения, поступления с различных доходных статей[109], сборы с лесных угодий и ловов[110], мытные сборы[111], торговые пошлины, судебные пошлины – все это составляло значительные суммы, шедшие в господарский скарб. Оставляя себе причитающуюся долю сборов, наместник-державца все остальное должен был хранить до господарских распоряжений и листов либо сдавать в господарский скарб.

Господарские сборы и платы, собранные наместником-державцею, представляли собою запасный фонд, откуда производились выплаты по листам и приказаниям господаря. Если господарь, вследствие скудости обычных доходов наместника-державцы, назначал ежегодную субсидию на те либо иные расходы из скарба господарского, и эти ежегодные субсидии могли быть производимы из центрального скарба господарского[112] либо из господарских доходов, собранных наместником-державцею. Из этих господарских сумм покрывались и спешные расходы по ремонту замка, по усилению артиллерии, по найму лишних пушкарей в случае настоятельной неотложной нужды.

Возникало иногда недоумение: откуда взять необходимую сумму, если под рукою не было у наместника лишних денег, если не было и господарских сумм, а присылки денег из скарба ждать пришлось бы слишком долго? Как разрешали наместники-державцы такое недоумение, как выходили из такого затруднительного положения? Сохранились некоторые указания на тогдашнюю практику. В листе в. князя Сигизмунда киевскому воеводе об отпуске из скарба господарского специальных сумм на подниманье послов отвечено, между прочим, что если денег не будет у воеводы под рукою, или недостало бы, то можно «позычати на подниманье тых послов» деньги «как в наших людей, так и в князких, панских и духовных и светских…»[113]. Прибегали ли воеводы к таким позывам? Находили ли они и другие источники для покрытия спешных расходов? Ответ на это дает интересный факт из практики киевского воеводского управления. Ехали раз из Смоленска в Киев два мещанина – киевский Толпыка и смоленский Офонасович. В Мозыре они расстались: Толпыка остался в Мозыре, а Офонасович поспешил в Киев, причем получил от товарища на хранение 13 к. гр. В Киеве Офонасовича обмытили и из сумки, отбивши замки, взяли 13 к. гр. Толпыки. Офонасович рассказал Толпыке о всем происшедшем, но Толпыка не удовлетворился этим и стал требовать свои деньги с Офонасовича судом. На суде Офонасович рассказал все дело, как оно было, и судья, рассматривавший дело, нашел Офонасовича правым. Ведь деньги взял у Офонасовича маршалок пана воеводы Андрея Немировича на потребу господарскую, по приказанию п. воеводы, как брали деньги и у других мещан и гостей: пан воевода «казал взяти на потребу господарьскую пенязи, бо и в ыншиих мещан и в гостей брали, где ведали, пенязи». По решению судьи Толпыке нужно искать свои деньги не на Офонасовиче, а на пане воеводе, и взять для этого лист господарский до пана воеводы[114]. Очевидно, для судьи это не представило какой-либо исключительности: для судьи вполне понятно и естественно, что так нужно было поступить, «потреба господарская вказывала пенязей как то на Вкраине»: бывало так, по всей вероятности, не раз. К таким-то мерам прибегали наместники при отсутствии наличных денег на пильные господарские потребы, когда нужно было, «как то на Вкраине» спешно, при приближены опасного врага, ремонтировать укрепления замка, усилить артиллерию, пополнять артиллерийские и иные запасы…

Судебные функции наместников-державцев придавали им в глазах населения значение защитников покривженых. Судить и наказывать виновных – это была обязанность державцев. Если обиженные обращались к наместнику-державце с жалобами на обиды и не находили суда и управы, то приносили господарю жалобу, что наместник «недбало» относится к своим обязанностям и не боронит от кривд, как должен бы боронить.

К наместнику-державце обращались со своими жалобами господарские подданные и мещане. Вне присуда наместника-державцы находились люди панские и церковные, бояре, шляхта[115] могли отзываться к суду господаря, мещане магдебургские подлежали своему магдебургскому суду. Таким образом, мещане господарские жаловались на кривды от панских людей тому пану, чьи это люди, на кривды от церковных людей – архимандриту монастыря либо священникам кафедрального собора, на кривды от магдебургских людей искали суда в магдебургском суде соответствующего места. Господарский мещанин с жалобами на кривды от мещанина господарского либо подданного господарского обращался к суду наместника-державцы либо его служебника. Если ответчик не являлся сам на суд, то державца назначал срок для разбора дела и посылал децкого своего за ответчиком. Если ответчик жил тут же, в месте, децкий искал его в месте; если ответчик жил в селе или в другом месте, данный истцу децкий отправлялся за ответчиком по его месту жительства и получал вознаграждение за труды и за проезд. В назначенный рок вставали перед державцею истец и ответчик, и державца разбирал дело и выносил свое решение. За отправление правосудия державца получал в свою пользу вины, согласно с указаниями уставы на держанье.

Такова была судебная практика, таков был присуд наместника-державцы. Сообразно с этою судебною практикою потерпевший обращался к наместнику-державце и просил у него суда на своего обидчика, применяясь к сфере присуда наместника и помня о вызволеньях. Например, господарский мещанин не мог искать у наместника-державцы суда на то лицо, которое имело специальное вызволенье господарское от наместничьего присуда. От господаря получали отдельные лица вызволенье, и наместник-державца не мог их судить и рядить, не мог давать своих децких на них самих и на их людей: это было бы нарушением господарского вызволения от наместничьего присуда. Жалобщики должны были полнить о таких изъятиях из присуда наместника-державцы.

Господарский мещанин на кривды от панского мещанина или подданного должен был просить суда у пана, а не у державцы. Но господарскому мещанину приходилось иногда сомневаться в успехе своей жалобы. Казалось более надежным действовать через наместника и именно наместнику принести свою жалобу. Однако наместник не мог требовать к своему суду панских людей, не мог посылать за ними своих децких: ясные и определенные предписании господаря запрещали это. Как быть? Постепенно наметили средний путь, который не устранял совершенно наместника от суда. По жалобе господарского мещанина державца обсылал пана, и пан по этой обсылке должен был «положить рок» и обещать «право дати на своего боярина без кождое отволоки…»[116].

На практике наместники-державцы забывали иногда о решительных предписаниях господаря, «штобы еси их не судил, а ни рядил и децких бы еси своих на них не давал, а и наместник бы твой теж на них децких своих не давал». Часто представлялся соблазн расширить границы своего присуда, и наместники-державцы не всегда могли устоять против искушения. Расширить сферу присуда, привлечь к своему присуду группы населения, стоявшие обычно вне этого присуда, это наместникам-державцам казалось очень соблазнительным, и многочисленные жалобы свидетельствуют, что наместники часто проявляли именно такое стремление расширить круг своего присуда.

Жаловались бояре на эти поползновения наместников-державцев и с неудовольствием отмечали отклонения от обычной практики. Если, например, господарский мещанин жаловался на боярского человека, искал на нем своих убытков, то судить должен боярин. Наместник-державца только мог обсылать владельца и послать своего вижа для присутствия на суде владельца: всылать своих децких державца не может, как не может и «право дати» на чужого человека.

От этой практики отступал, например, винницкий державца, князь Богуш Корецкий. Земяне винницкие жаловались господарю, что державца судит их подданных, не «обсылаючи (их самих, т. е. земян) и на подданных их справедливости у них (земян) не просечы…». Наместник князь Корецкий должен бы сначала обослать земянина, чтобы тот назначил рок и дал бы жалобщику право на своего человека или слугу[117].

Приходилось земянам жаловаться и на то, что наместник-державца вопреки обычной практике всылал своих вижов в панские имения, если истец обращался со своею жалобою к наместнику. Между тем, поясняли, например, винницкие земяне, жалуясь на старосту винницкого кн. Федора Санкгушковича, такая досылка вижов является нарушением обычной практики: вижов дает сам пан, а не староста. Господарь принял сторону земян и разъяснил старосте, что если кто обратится со своею жалобою к старосте и потребует вижа у старосты, то панам вольно «давати вижи свои, как было и перед тым». Таким образом[118] старосте вменено в обязанность соблюдать обычную практику при приеме жалоб на панских людей.

Случались споры и относительно вин. Жаловалось господарю винницкое земянство. что староста кн. Федор Санкгушкович неправильно берет себе вины с их людей земянских, а прежде никогда этого не бывало. Указывая господарю на отступление от обычной практики, земяне винницкие просили у господаря восстановления той прежней практики. Господарь внял жалобе земян и восстановил прежнюю практику: староста не должен больше брать вин с земянских людей, ни теперешний староста, ни «напотом будучыи старостове…»[119].

Такие жалобы приносили господарю не одни только земяне. Жаловались на нарушения наместниками-державцами обычной практики и духовные владельцы. Так, например, жаловался господарю смоленский епископ Иосиф, что наместник смоленский п. Юрий Глебович вступается в духовные дела, судит и рядит слуг людей церковных. Между тем король е. м. «не однокроть писывал, аж бы в их дела духовный не вступалися и слуг и людей церковных не судили бы, ни рядили». В. князь Александр подтвердил прежнюю практику и запретил п. Юрию и будущим наместникам судить и рядить церковных людей[120]. Наместники нарушали церковные привилегии и незаконно вмешивались в епископский суд: господарь счел нужным напомнить о необходимости внимательно относиться к еиископскому присуду над церковными людьми.

Таким образом присуд наместника державцы был ограничен вызволеньями. С этими вызволеньями должны были сообразовываться и господарские мещане, когда просили у наместника суда на панских или церковных людей за причиненные ими кривды и утиски.

Наместники-державцы получали от господаря в держанье замки, волости, дворцы и места. Получая держанье, наместники принимали на себя определенные обязанности и вместе с тем получали право на известные доходы.

Господарь, передавая наместникам держанья, давал им уставы, в которых указывались обязанности, налагаемые на наместников, и отмечались доходы, шедшие в пользу наместников.

Держанье объединяло волость и замок, волость и место, объединяло в административном, податном и судебном отношении волощан и мещан. Держанье в этом отношении вполне следовало старине, старинной практике. Где место еще не обособилось от волости, где они были еще тесно связаны друг с другом, там и держанье, передача в держанье наместнику-державце, не вносило коренных изменений, не было каким-либо резким переломом. Сменяя господарского врядника, ведавшего «на господаря» замок, место и волость, наместник-державца получал в свое ведение те же замок, место и волость в их прежней тесной связи…

Господарский врядник ведал «на господаря» замок, место и волость, управлял, судил, поддерживал в порядке укрепления замка, руководил работами населения, собирал «на господаря» и в скарб господарский различные дани и поплатки. За исполнение всех обязанностей господарский врядник получал свое «врядничое», Доход врядничий: это было его вознаграждением за исполнение разнообразных обязанностей. Господарские же доходы собирались на господаря, шли в господарский скарб[121]. Назначая врядника, господарь указывал ему на круг его «врядничьих доходцов».

Заменяя врядника наместником-державцею, передавая ему в держанье замок, место и волость, господарь налагал на державцу те обязанности, какие лежали прежде на вряднике господарском, и за то давал ему право собирать в свою пользу известные определенные господарские доходы, выделенные из общего комплекса господарских доходов, шедших в скарб чрез руки врядника господарского.

Держание объединяло, сохраняя прежнюю практику, замок, место и волость, мещан и волощан, а потому и господарская устава о доходах наместника-державцы объединяла эти составные части держания, не проводила между ними резкой грани. Она пересчитывала, что должны давать наместнику-державце волощане и мещане, и, хотя были известные доходы, шедшие с волости, уставы о доходах не подчеркивали, что известный сбор лежал только на волости и платили его волощане, а не мещане. Ясного разграничения составных частей держанья и доходов с них в господарских уставах начала XVI в. не проводилось. Вот, например, подтверждение князю Михаилу Ивановичу дв. Молодечна: в листе господарском указывается «двор наш Молодечно», затем поясняется «з мещаны и татары тыми, который на месте Молодеченском живуть»: выходит, что около двора поселено место. Далее в листе господарском перечисляются доходы без обозначения, что из этих даней грошовых, медовых, бобровых, куничных идет с волости и что с места: волость и место еще тесно связаны друг с другом. При передаче дв. Волковыского отмечено «со всими доходы врадников и дворан наших з месту и повету Волк». Листы господарские не старались разграничить место и волость, доходы с волости и с места. Такое отсутствие стремления разграничить волость и место и доходы с них встречаем и в листах на заставу дворов. Например, Сигизмунд дал п. Богушу Босовитиновичу двор Довкги с местом, «со всими поплатки и пожитки, который з места и з волости на нас доживали»: здесь тесно примыкают друг к другу двор, место и волость, равно и доходы с места и с волости. Пану Яну Юндиловичу дан дв. Ошмена – «з вестом и зо всими людми того двора» и со всеми данями, грошовыми, медовыми, бобровыми и куничными: не сделано указания, какие доходы – с места и какие – с волости[122].

Сигизмунд I Старый. Художник Г. фон Кульмбах

Задача господарской уставы – определить, какие именно доходы идут в пользу державцы и в каком размере: определить это нужно было и для державцы, собиравшего доходы в свою пользу, и для населения, платившего налоги. Обе стороны должны были строго придерживаться господарской уставы и постоянно ею руководствоваться во избежание столкновений и споров. Вполне естественным было перейти от единичных устав наместникам-державцам к обшей норме, единой для всего В. к. Литовского. Такой общей нормы в начале XVI в. выработано не было, и при передаче наместникам-державцам замков, мест и волостей давались отдельные уставы, для данного единичного случая каждая. Уставы во многом разнились между собою, так как разнились и местные условия жизни. Существовали местные особенности, существовали местные виды доходов, свойственные только данной местности, например степному порубежью. Затем известные группы населения могли пользоваться теми или иными льготами, нужно было специально это оговорить в уставе. Наконец, и сами наместники-державцы находились не в одинаковом положении: некоторые пользовались особым благоволением власти и потому получали лишние доходы. Другие державцы получали лишние доходы по иным причинам: вследствие оскудения некоторых обычных доходов либо вследствие принятия на себя наместниками лишних обязанностей. Таким образам порою создавались для наместников-державцев специальные условия держаний, и все это необходимо было точно указать, для того чтобы у наместника-державцы не было с населением постоянных недоразумений и споров. Установить же единую общую норму и отмечать лишь отклонения от нее в отдельных случаях – такой практики в начале XVI в. еще не выработалось…

Если передача держанья происходила в нормальных условиях, если не приходилось делать особых льгот ради заслуг державцы или вследствие тревожного военного времени, «небезпечного часу», то устава, данная наместнику-державце, сохраняла свое значение, силу и для его преемников. В уставе отмечалось, что все это устанавливалось для данного наместника и для тех, кто по нем будут этот замок с волостью держать. Таким образом при передаче замка с волостью следующему державце создавался известный прецедент, известная старина, являлась возможность сослаться на прежнюю практику, как держали предшествующие державцы. Если прежняя устава дана была державце и его будущим преемникам, «и иным наместником нашим, хто потом будет держати», то при передаче новому державце устава могла не пускаться в детали и подробности, достаточно было отметить, что новый державца пользуется теми же доходами, как его предшественник. При нескольких последовательных сменах державцев с сохранением прежней уставы являлась возможность говорить об обычных доходах державцев с держанья, «со всим по тому», как было при прежних державцах, как пользовались доходами «первшин державцы»; чем пользовались прежние державцы, тем может пользоваться и вновь назначенный наместник-державца; чего не дано было тем державцам, этим не может пользоваться и новый наместник-державца.

Так постепенно складывалось понятие об обычном круге наместничьих доходов с волости, о круге доходов, которые издавна, «з стародавни» «прислушали» к держанию, замку и волости, и шли в пользу наместника-державцы. «Со всими посполитыми доходы, слушностями и обходы… которым колве обычаем с стародавня прислухающими» – читаем в господарском привилее п. Григорию Остиконичу; со всем тем, что «с стародавни к тому замку и местечку прислухало» – так упоминают уставы о круге обычных доходов державцы с держанья. Старина, старинная практика, то, что было «с стародавна», – это лежит в основе упоминаний о прежней практике, которую новый державца замка и волости должен соблюдать во всей ее полноте[123].

Говорить о стародавней практике наместничьих доходов приходилось уставам как в смысле положительном, так и в смысле отрицательном. Что имели державцы-наместники в прежнее время, то получает в свое распоряжение и новый державца; что из круга доходов ранее было изъято на господаря и не передано державцам, того не получает и новый державца. Принцип стародавности применялся, таким образом, и к изъятиям некоторых доходов. Например, передавая киевский замок со всеми доходами и мытными сборами, господарь все-таки не передавал воеводам артиста, который «давна прихоживал» на господаря: привилей кн. Янушу Дубровицкому на Киев относительно изъятия аргиша следует давней практике, аргиш «здавна» оставлялся за господарем я не передавался державцам. «Водле стародавного обычая», согласно с прежнею практикою сохранялись за господарем и не передавались державцам мытные сборы (замок Володимирский), «куницы издавна на нас доживали и теперь… мають на нас браны быти водле стародавного обычая» и другие доходы[124].

Говоря о стародавних наместничьих доходах с волости и места, уставы всегда имели в виду доходы именно с данного места и волости. Стародавний наместничий доход: этот термин устав не имел смысла одинакового для всех областей В. к. Литовского. В каждой области, в каждом районе с этим термином соединялся несколько иной смысл, так как и в сфере доходов существовали свои местные особенности. В Гродно, например, обычный наместничий доход отличался от обычного наместничьего дохода в Черкассах, в Могилеве обычный наместничий доход был иной сравнительно с Браславлем Литовским. Имели значение местные условия жизни, а затем раз сложившаяся практика сохраняла свою силу и значение и при последующих сменах державцев и старост. Поэтому уставы могли говорить не вообще о стародавнем наместничьем доходе, а о стародавнем обычном наместничьем доходе державцы Городна, державцы Речицы. державцы Браславля Литовского.

Речица в XVII в. Старинная гравюра

Присматриваясь ближе к кругу доходов отдельных державцев в различных районах, можно выделить сначала основную часть, те доходы, которые почти всегда передавались наместнику-державце из круга господарских доходов. Таковы господарские доходы с волости, доходы с дворца господарского, пожитки замковые (например, с замковых доходов и млынов замковых), судебные пошлины, торговые пошлины: это обычные составные части комплекса наместничьих доходов. В отдельных местностях к этим основным доходам присоединялись местные доходы, связанные с местными условиями жизни. Здесь являлась возможность взимать в пользу наместника-державцы известные сборы, для которых не было места в других районах: таким образом, обычный наместничий комплекс доходов расширялся путем включения новых местных доходов. При переходе из одной области в другую при перемене держанья, наместник-державца встречался с новый видами доходов, например державца Городны при переходе в Черкассы. В свою очередь и державца, скажем, Канева, переходя на север, замечал в круге доходов отсутствие некоторых доходов, которые он имел в Каневе, на степном порубежье.

Перечисляя передаваемые державце господарские доходы, уставы не следовали какому-либо одному определенному плану. Одни уставы стремились дать более подробные указания, другие ограничивались самыми краткими, существенно необходимыми, умалчивая о многом, тоже важном.

Наиболее краткими могли быть уставы в тех случаях, когда вполне признавали силу старины, старинной практики, стародавнего уклада. Раз старина оставалась неизменною, раз новый державца получал только то, что имели его предшественники, господарские уставы могли ограничиться самыми общими указаниями на те платы, пожитки, доходы, какие шли в пользу предшественников державцы. Новый державца должен руководиться стариною, старинною практикою, получать обычные доходы наместника-державцы и не должен вымышлять никаких новин, никаких новых платов.

Однако не всегда уставы могли ограничиться такими краткими указаниями. Дело в том, что старина, на которую можно было сослаться, не всегда была ясною и вполне определенною. Относительно старины, как именно понимать ее, в известных случаях могло быть разногласие между державцею и населением: какие именно платы и в каком размере население должно платить наместнику, и какие платы наместник имеет право выколачивать с населения при отказе? Сколько именно должно давать население полюдья либо кормов, либо писчего: на этой почве могли выходить и действительно выходили споры у населения с наместником: наместник заявлял, что требует по старине, население заявляло, что именно по старине оно давать этого вовсе не обязано. Вот относительно таких не вполне ясных пунктов обложения и желательны были детальные указания в уставе.

Неопределенность старины оказывала свое влияние и в вопросе об изъятиях доходов на господаря. Если бы круг обычных доходов господарских был вполне ясным и определенным, то достаточно было бы отметить, что именно из господарских доходов передано державце, тогда все остальное, за исключением переданного державце, остается за господарем. Однако не всегда было возможно ограничиться такими указаниями: во избежание неясности, путаницы и споров между населением и державцею нужны были более подробные указания и о том, что передано из господарских доходов державце, и о том, что оставлено за господарем, в распоряжении господаря.

Указывая доходы, переданные господарем наместнику-державце, господарские уставы отмечали вместе с тем и доходы, оставленные за господарем, в его распоряжении. «Дали есмо замок наш Городень… от нас держати… пану Юрью Миколаевичу Радивиловича», – говорит господарская устава на держанье Городна, – «староста и вряднии его мають доходы свои… брати по тому, как и первшии старосты Городенскии бирали». Вместе с тем устава отмечает и то, что оставлено за господарем: «Кижьли выняли есмо иа нас, господаря, пожиток…» В уставе на держанье Могилева отмечены детально обе группы доходов: «Што мает на нас, господаря, прийти и на врядника нашого… выймуем на нас, на господаря…» Подобные же отметки о господарских доходах сделаны и в других уставах: «То есмо выняли к нашим же рукам и маем обернути к нашому господарскому пожитку…»[125]

В некоторых уставах сделано довольно ясное и исчерпывающее разграничение доходов господаря и державцы. В уставе на держанье Могилева перечисление доходов начинает с доходов, оставленных за господарем: «напервей наш господарский доход» – следует перечисление того, что оставлено, вынято, на господаря. Затем указывается, чем может пользоваться державца, какие доходы «мает брати» с населения в свою пользу. Такое разграничение сохранено и при передаче Могилева после п. Юрия Зеновьевича князю Василию Соломирецкому: «Што маеть на нас, господара, прийти», все это «выименовано» отдельно от перечисления доходов державцы, что «державца князь Василей маеть з них брати в кождый год»… При передаче Городна в держанье п. Юрию Радивиловичу в уставе отдельно указаны доходы державцы и отмечены особо доходы, оставленные на господаря. Подобное же разграничение доходов проводилось и в заставных листах: «выняли есьмо на нас…»[126].

Сочетания прямых указаний о переданных доходах с отметками относительно доходов, удержанных за господарем, были очень разнообразны. Здесь не было сколько-нибудь выдержанной системы, и различные уставы относились к этому вопросу различно, останавливаясь более подробно на одних деталях и проходя мимо, замалчивая о других.

Сопоставление различных устав подчеркивает это отсутствие единства. Оттеняя известные подробности, уставы забывают о других, тоже имеющих значение: относительно этих забытых подробностей необходимо было руководиться стариною, поступать сообразно с тем, как бывало прежде.

Вот для примера господарская устава на Городио старосте Юрию Радивиловичу. Из сборов с волости господарь «вынял к своим рукам и обернул к своему господарскому пожитку некоторы сборы». Затем перечислено, что державца может брать в овою пользу. Однако по некоторым пунктам староста, не имея ясных и точных указаний в уставе, должен руководиться стариною, пользоваться, «завещати подле давного обычая» (млыны). В уставе на держанье Могилева п. Ю. Зеновьевичу перечислены доходы господарские, указаны доходы, переданные господарем державце; в конце уставы все же сделана оговорка относительно возможных пропусков уставы. Если такие пропуски окажутся, окажется, что некоторые «доходы, обвестки и иншыи» не упомянуты в уставе, то державца ц. Юрий Зеновьевич должен руководиться в отношении к этим доходам стариною, старинною практикою: «тые и ныне потому ж мает орати» (как на прежних державцев хоживало)[127]. Таким образом, и сравнительная детальность уставы не исключает совершенно ссылок на старину, и державца, имея господарскую уставу, все-таки должен по некоторым вопросам руководиться стариною, старинною практикою, стародавним обычаем.

Разграничение доходов господарских и наместничьих производилось различными способами. Господарь мог сохранить за собою, вынуть к своему пожитку известные доходы полностью: в таких случаях эти доходы совершенно и целиком выходили из круга доходов державцы. Например, при заставе дв. Каменца господарь вынул на себя «с тое заставы бобровый гоны вси и корчомныи пенязи». Другой пример – держанье Могилева. Получил Могилев кн. Василий Соломирецкий сначала в сумме 1500 к. гр. «на выбиранье пенязей» на 3 года с 23 февр. инд. 8: при этом господарь передал князю Василию Могилев со всеми данями, шедшими на господаря, державце переданы «дани грошовые, бобры и куницы». Прошло 3 года и Могилев остался у кн. Василия на обычных условиях держания: при этом из круга доходов, которыми 3 года пользовался князь Василий, взял господарь и обернул к своим рукам «дани грошовые, бобровые и куничные», как они «здавна в тое волости хожывали» на господаря. Теперь державца уже «не мает ничым ся уступати» в господарские доходы. В этих случаях доходы сохранены за господарем полностью: Могилев – грошовые, бобровые, куничные дани, Каменец – бобровые гоны, корчомные пенязи. Но доходы могли быть и разделены в известной доле между господарем и державцею. С двора Каменца при заставе дань медовая разделена так: две доли взяты на господаря, одна доля – державце. В Могилеве (устава п. Ю. Зеновьевичу) тивунщина разделена пополам: половину, 40 к. гр., берет господарь, а другую половину, 40 к. гр., берет себе державца[128].

Могилев. Гравюра начала XVIII в.

Разнообразные доходы, шедшие в пользу наместников-державцев, можно сгруппировать в несколько отдельных групп: по этим же группам можно вести рассмотрение доходов.

На первом плане необходимо поставить доходы наместника с волости, затем доходы с дворцов господарских и, наконец, пожиты с замка. Эти три первые группы доходов наместника стоят в тесной внутренней связи между собою.

С волости шли в пользу наместников-державцев денежные поплаты и кормы. Все это нормировано господарскими уставами: уставы бывали более или менее детальны и отводили старине большее или меньшее место. Постановления господаря и ссылки на старину, сохранявшую свою силу и значение, дополняли друг друга. Со всем этим должны сообразоваться наместники-державцы, иначе они навлекали на себя упреки в уклонении от ясных и определенных указаний уставы, в нарушении старины.

В основе доходов наместника с волости лежал обычный наместничий доход: сложилась эта норма в прежнее время и оставалась неизменною при смене наместников-державцев. На эту основу, обычный наместничий доход с волости, наслаивались те специальные прибавки, которые делал господарь в отдельных случаях по различным причинам отдельным наместникам-державцам за счет своих доходов.

Сочетания основного наместничьего дохода с специальными прибавками господарских доходов давали самые разнообразные комбинации. Если господарь не делал специальных прибавок наместнику-державце, то можно было вполне придерживаться старины по отношению к обычному наместничьему доходу с волости. Но если новому наместнику-державце к обычному наместничьему доходу с волости прибавлялась еще известная доля господарских доходов и это делалось только для данного определенного лица, то необходимо было точно руководиться ясными указаниями господарской уставы.

Сопоставление нескольких господарских устав о доходах с волости наглядно вскрывает то разнообразие, какое существовало здесь в этой области благодаря отсутствию единой общей схемы. Наместники-державцы различных волостей получали со своих волостей различные доходы; если в составе этих доходов были одни и те же сборы, то зачастую взимались они в различных случаях по различной норме, то высшей, то низшей.

При передаче Городна старосте Юрию Радивиловичу господарь в. кн. Сигизмунд оставил за собою стацию, «сенный пенязи подякольныи и з соляников и бобровников, колько-кольвек их есть в Городенском повете»: все это господарь «вынял» к своим рукам и обернул к «господарскому пожитку»[129].

Браславскому державце п. Павлу Сапеге и следующим державцам Браславским передана господарем стация и установлена при этом норма стации. Сбор стации бывает трижды в году: «тых трои поборы на год – о Велице дни, о Божьем Нароженьи, о Петрове дни». Волости Браславского наместничества давали не одинаковую стацию: Друйская (Друя) и Укольская (Укля) давали по 3 яловицы, по 3 вепря и по 3 барана; волость Упеская (или Опеская) – 5 яловиц, 5 вепрей, 5 баранов и волость Городинская – яловица, вепрь и баран; кроме того, 6½ пуд. масла, 1½ копы сыров, 4½ коп кур и 20 коп яиц. Такая стация шла наместнику-державце Браславскому и запрещено требовать стации «вышей того». Когда п. Сапега стал требовать стацию из 20 яловиц, 20 вепрей и 20 баранов, волощане пожаловались господарю и господарь поручил разобрать дело п. Олбрахту Кгаштовту.

Уставы могли передать господарские стации и дани не целиком, а в определенной доле, части. Пример передачи дроби господарских даней – в уставе державце дв. Никифору Бобоедову на волость Олучицкую. Шло с волости в скарб господарский всего 30 к. гр. дани; эта дань при передаче волости Бобоедову разделена так: ¹/₃ державце, ²/₃ господарю. Когда волость Олучицкая отнята была у Бобоедова за его злоупотребления и жестокость и присоединена к замку Кричевскому, то державце кн. В.С. Житинскому приказано, «всю (дань) сполна в кождый год выбравши», отсылать всю полностью «до скарба нашого (господарского)»[130].

В некоторых случаях после нескольких передач дани державцам такая передача дани считалась обычною практикою: так в уставе на держанье Речицы п. Семену Полозовичу отмечено, что население должно давать «нашу (т. е. господарскую) грошовую и медовую дань державце нашему на замок». Таким образом в Речице к 1529 г. (дата уставы) передача дани державце была стародавним обычаем и при передаче Речицы новому державце можно было сослаться на стародавний обычай, что население дает державце дань грошовую и медовую «подле стародавного обычая»[131].

Передавая наместнику-державце держанье вместе с обычными доходами и пожитками, господарь мог не ограничиться одними лишь обычными доходами, он мог прибавить некоторые новые, какими не пользовались предшественники этого державцы. Специальные прибавки делались только для одного державцы, следующие державцы не получали тех лишних доходов, какими располагал их предшественник. Прибавка лишних доходов была ласкою господарской, была средством вознаградить заслуженных чиновников за их верную старательную службу. Если кто-либо служил господарю долго и усердно, рискуя своим здоровьем и жизнью в походах либо в ответственных и опасных посылках, тратя собственные средства, такое лицо могло вполне справедливо претендовать на награду. Такою именно наградою могла быть прибавка доходов к обычному комплексу доходов и пожитков. Передавая держанье такому заслуженному лицу, господарь мог счесть обычные доходы недостаточными и в награду за заслуги прибавить лишние, создавая таким образом особо льготные условия для лица, заслужившего признательность господаря[132].

Делались специальные прибавки доходов и по жалобам наместников-державцев. Получив держанье и приняв на себя обязанности, державца замечал, что доходы и пожитки, находившиеся в его распоряжении, недостаточны для осуществления всего того, что налагала на него, державцу, господарская устава. Жить самому, содержать своих врядников и слуг, нести замковую и польную сторожу, поднимать стациею господаря, ремонтировать замок, пополнять артиллерийские запасы – для всего этого нужны были значительные средства, а их-то, жаловались державцы, и не было. Казалось иногда возможным пополнить недостаток средств излишними поборами с населения, увеличивши норму податей. Но это было лишь кажущееся облегчение. Население очень внимательно следило за деятельностью державцы, и всякое увеличение нормы податей, всякие излишние поборы вызывали решительный протест со стороны населения, а господарь принимал обычно сторону населения.

Проще было обратиться к господарю с жалобою на недостаток средств, подчеркнуть сложность принятых обязанностей и просить об усилении средств, о прибавке новых доходов. С такими жалобами часто обращались к господарю. Вот, например, ряд жалоб киевских воевод. Пан Юрий Монтовтович жаловался, что ему нечем поживиться со слугами своими. Князь Андрей Коширский жаловался, что «жадного выхованья сам и з слугами своими не мает с чего мети», и просил прибавки капщизны и мыта. Князь Януш Дубровицкий жаловался, что «с того воеводства пожитков мало маеть», а расходов много, приходится часто «чти чинити» послам и много тратить. Пан Григорий Ходкевич жаловался на недостаток средств при больших расходах: «Пры том замку дани ничого не маеть»[133].

Так формулировались многочисленные жалобы наместников-державцев на недостаток доходов. У господаря была возможность до известной степени проверить жалобы державцев на основании находившихся в канцелярии устав и реестров. Если жалоба оказывалась «слушною» и просьба заслуживающей удовлетворения, господарь делал специальную прибавку к обычным доходам.

Специальные прибавки к обычным доходам державцев была очень разнообразны. Господарь мог прибавить к волостям и обычным с них доходам те доходы, которые прежде оставлялись за ним, господарем, как дани, мытные сборы, корчемные сборы; затем мог прибавить некоторые доходы с другой волости, как например, медовую дань; далее мог прибавить эти волости полностью, со всеми с них идущими доходами; мог, наконец, назначить специальную денежную субсидию из скарба господарского. Все это были разнообразные способы повысить доходы наместника-державцы и дать ему возможность выполнить принятые обязанности. Распределение назначенной ежегодной субсидии либо прибавленных доходов зависело от самого державцы: он сам решал, на покрытие каких нужд употребить эту субсидию или известную ее часть. Цель назначения субсидии подчеркивалась в том случае, если сам наместник-державца указывал, что для определенной рубрики расходов у него не хватает денег: тогда и сама прибавка давалась с определенным назначением. Киевские воеводы часто жаловались, что чрез Киев идут оживленные дипломатические сношения по бойкому торговому пути и у них, воевод, не хватает денег для приема многочисленных послов: приходилось принимать послов, давать им помещение и полное содержание, снаряжать в дальний путь, давать проводников и повозки. Вполне соглашаясь с представлениями державцы, господарь давал субсидию на прием послов: такая субсидия получала специальное назначение. Имели специальные назначения и субсидии на слуг, на выхованье служебников субсидии деньгами либо натурою (сукном в поставах). Некоторые прибавки имели ясно выраженный временный характер, например, на содержание дополнительного числа слуг вследствие смутного, тревожного времени: с прекращением непосредственной опасности прекращались и субсидии на увеличение числа служебников державцы замка.

Большинство прибавок выпрашивалось и давалось в том расчете, что круг обязанностей державцы останется прежним и только расширяется круг его доходов для исполнения лежащих на нем обязанностей. Но некоторые прибавки были настолько значительны, что, выпрашивая их, сами воеводы предлагали взять на себя некоторые лишние обязанности. Господарь вполне соглашался с такими расчетами державцев, что прибавляемых доходов станет и для исполнения новых дополнительных обязанностей, и удовлетворял просьбы. Так, с прибавкою новых доходов налагалась обязанность оправить замок, содержать пушкарей, нести сторожу в поле, давать стацию при посещении господаря… Во всех этих случаях исполнение новых дополнительных обязанностей было условием прибавки доходов: державца обещал исполнять дополнительные обязанности и под этим условием получал право пользоваться прибавленными доходами.

Среди доходов, шедших с волости на господаря и передававшихся державце, на первом месте нужно поставить полюдье и въезд, тесно связанные между собою.

Полюдье и въезд находились в неразрывной связи с административными и судебными функциями власти князя, а затем наместника-державцы. Объезжая подвластные земли, князь чинил управу и суд, а местное население давало князю при этих объездах полюдье. Позднее при расширении территории князь уже не мог объезжать лично все свои земли: вместо князя ездили его помощники чинить управу и суд и собирать с населения полюдье. Личный объезд земель князем и личный сбор полюдья заменен объездом и сбором полюдья помощником князя. На следующей ступени своей истории полюдье утратило прежний характер неустойчивого сбора и приобретает уже значение постоянного определенного сбора с волости. При превращении полюдья в постоянный сбор появляется рядом с полюдьем особый сбор – въезд. Собственно говоря, въезд входил в состав полюдья: князь или его помощник «въезжал» в волость и чинил управу и суд. Благодаря обособлению «въезда» и его выделению из состава «полюдья» получилось два параллельных, сбора, тесно связанных с судебно-административною деятельностью князя. Полюдье и «въезд» тесно связаны друг с другом. Существовали рядом полюдье и «въезд», например, в Могилевской волости: это два совершенно самостоятельных сбора, они переведены на деньги и точно фиксированы. «Въезд» выплачивался деньгами по установленной норме, независимо от реального посещения наместником волости. Если наместник посетит волость, то волость принимает у себя и кормит наместника-державцу; если посещение волости, въезд наместника-державцы не состоится, то державце сверх «въезда» вместо содержания на месте выплачивается еще сбор в определенном размере.

Таким образом, первоначально полюдье собиралось самим князем для себя лично, затем полюдье собиралось для в. князя его наместником, наконец, в числе других господарских доходов полюдье передавалось наместнику-державце: наместник-державца собирал его лично при въезде либо поручал сбор своим врядникам, наместникам.

Практика сбора наместничьего полюдья была не везде одинакова. Местами сохранился еще фактический объезд волости наместником-державцею, фактический въезд в волость. Местами такой въезд уже не практиковался, вместо фактического въезда и сбора полюдья при объезде волости население выплачивало полюдье независимо от фактического въезда. Интересно колебание между двумя различными способами сбора полюдья и отношение населения к способу собирания полюдья. Так, например, Бчицкая волость жаловалась в. князю, что наместник мозырский нарушает старину. Прежде державца мозырский жил в Мозыре и раз в году приезжала в Бчицкую волость «на полюдье свое»: тогда волость по старине прислала державцу, «сычивали на него носатку меду, а по лисици даивали с кождого дыму». Но вот, изменяя старинную практику, наместник-державца мозырский перестал совершать ежегодный выезд свой в волость и решил держать в Бчицкой волости своего наместника. Население стало жаловаться в. князю, требуя восстановления прежней практики въезда. В Свислочской волости, наоборот, население просило об отмене фактического въезда, так как с ним связаны были большие злоупотребления. Обычно полюдье собиралось при въезде дважды в год в определенном размере. Но наместники-державцы, въезжая в волость, требовали для себя «поклоны», да и писари, приезжавшие для сбора серебщизны, требовали для себя неправильно «узъезду» по 15 р., кроме стравы. Стали жаловаться господарю, и решено было отменить старинную практику: население должно само «дань зметати» и отвезти в замок. Введенный было писарями «въезд» писарский отменен господарем. Подтверждение уставы, данное в 1540 г., показывает, что въезд уже не практиковался, писарский «въезд» был отменен, полюдье доставлялось населением державце вместе с кормами[134]. В Кричевской волости фактический въезд тоже был отменен вследствие жалоб на злоупотребления: отменены въезды как самого наместника-державцы, так и его наместников (1522). Население теперь само должно было доставлять державце кормы: перечисление этих кормов сделано в дополнительных уставах (в уставе 1526 г. эти кормы фигурируют как «стацея»). В Могилевской волости наместнику-державце выплачивали полюдье и въезд в строго определенном размере: 50 к. гр. полюдованья и 50 к. гр. «узъезду» – такая устава дана п. Ю. Зеновьевичу и кн. Василию Соломирецкому (со ссылкою на практику доходов п. Яна Щита). Позднее могилевцы стали жаловаться господарю на различные злоупотребления и притеснения кн. Василия, выставляя злоупотреблением и собирание с волости въезда. Господарь навел справки, «въезд» оказался не новиною, а стариною, так что не кн. Василий им, могилевцам, тот «уезд установил». Снисходя, однако, к жалобам населения, господарь временно отпустил населению «въезд» и вместо того передал державце часть тивунщины: тогда же господарь установил точно и норму кормов, живности для наместника[135].

Приведенные факты достаточно ясно указывают, что практика сбора с населения полюдья и въезда не была повсюду одинакова в начале XVI в. Местами еще практиковался фактический «въезд» державцы или его наместника, местами волость сама собирала полюдье и сама передавала державце. Такой переход от одной практики к другой совершился во многих случаях под прямым воздействием власти в. князя вследствие жалоб населения на злоупотребления. Местами полюдье и въезд уже получили определенную фиксацию в виде определенной суммы со всей волости (Могилев), в других районах этого еще не было в начале XVI в., и полюдье выплачивалось с дыма. Различным образом складывались и взаимоотношения между полюдьем и въездом. В Могилеве существовали рядом фиксированные полюдье и въезд. В Бчицкой волости полюдье платили деньгами, а сверх того державца «всылал» раз в году своего наместника, и волость давала наместнику державцы овес и деньги: эта практика названа стародавнею при разборе спора между населением и державцею п. Миколаем Войтеховичем Нарбутом. Писарский въезд выплачивался в Мозыре мещанами на замок, в Бчицкой волости выплачивался «узезд старостинский або писарский» деньгами (рубль узъездный) и живностью. Таким образом, параллельное существование полюдья и въезда и их взаимные отношения складывались в начале XVI в. в различных областях В. кн. Литовского по-разному[136].

Мозырский замок. Реконструкция

Живность, кормы входили в состав обычного наместничьего дохода: население давало кормы либо при объезде волости, либо привозило в место, где жил наместник-державца. Как полюдье, так и кормы, шедшие наместнику-державце, были уступкою со стороны великого князя старинного господарского дохода. Господарь передавал наместнику-державце тот доход, который раньше получали князья, его предшественники, при объездах волостей. Волости, при проезде в. князя, должны были поднимать его стациею, давать живность, припасы, необходимые для самого в. князя и для его свиты, затем все необходимое для господарского поезда, для лошадей – сено и овес, дрова для отопления и приготовления пищи: все это должно быть доставлено волостью; такою стациею должны волости «поднимати» князя при проезде.

Господарские люди поднимали в. князя стациями. При передаче господарских сел и людей державцам судьба стации не везде была одинакова; иногда господарь сохранял ее за собою, продолжал требовать и далее, иногда отказывался от стации, предоставляя ее державце. Сложена стация, например, в таких случаях: князю Крошинскому при передаче ему волостки Ереминой и людей-буйгородцев, «што бы… станов… не рядили и стациями не поднимали»; городничему полоцкому Ивану Глебовичу при даче ему людей; дьяку при даче села Тулеговичи. Во всех этих случаях господарь отказался от взимания стации и с людей, села и волостки уже нельзя было требовать той стации на господаря, какую с них требовали раньше[137].

Чаще, однако, господарь стремился сохранить за собою по-прежнему стацию и в листах и уставах делались специальные указания о том, что стацию население должно по-старому давать господарю, как давало раньше. Видно, что в большинстве случаев господарь придавал большое значение сохранению стации. Молодечно, например, передал господарь кн. Михаилу Ивановичу Мстиславскому, «ничего на нас не выменяючи», однако стация сохранена за господарем: «Мають нас стацеею поднимати, как здавна бывало, теж послов ваших великих…» С данников сохранена за господарем стация при даче их, например, двор. Колонтаеву – при приезде господаря в Брянск «и на того его чоловека мають розметы покладать так, как и на иных наших людей»; с волости сохранена за господарем стация, например, при передаче вол. Ельней п. Богдану Семеновичу Сопеге[138]. Сохраняли за господарем стацию и с дворов господарских. В общей уставе наместникам господарских дворов Виленского и Троцкого поветов и в уставе державцам Жмудской земли подчеркивалась обязанность «всякими стацеями поднимай» господаря, «как было за отца и брата нашого, королев их милости»: господарь может приказать доставить стацию в Вильно или в другой какой-либо пункт и тогда державца должен «тую стацею до нас проводити без замешканья по тому, по чину будет и перед тым здавна за предков нашиих тое стацеи даивано…». Из дворцов господарских, отданных в держанье с сохранением за господарем стации, назовем, например, дворцы городенские. Городно дано п. Юрию Миколаевичу Радивиловичу, и при этом оговорено: «Коли будем мешкати в Городне, тогды… мает нас со всих тых дворов всякими стацеями поднимати так, как были за отца и брата нашого…» Удерживали на господаря стацию и с заставленных дворцов господарских: при заставе двора Оникшт пану Миколаю, старостичу жомойтскому, двора Довкги п. Богушу Воговитиновичу, дворов Лепунь и Волкиники п. Якубу Кунцевичу, двора Каменца п. Богушу Воговитиновичу (после двора Довкги), дворов Озер и Кринок п. Юрию Миколаевичу, двора Мереча п. Станиславу Григорьевичу (1518 г.) и п. Яну Заберезинскому (1520): во всех этих случаях при заставе дворов господарских уставы делали специальные оговорки относительно сохранения стации за господарем, державца должен «подле давного обычая поднимати (господаря) стацеями и иными речьми» (застава дв. Мереча п. Яну Заберезинскому.1520 г.). Очевидно, господарю было очень важно сохранить стацию в некоторых местностях полностью и по-прежнему требовать с населения «подыймованья стацеями»[139].

Полоцк в XVI в. Старинная гравюра

Стациею поднимало господаря население в местах, в дворцах господарских, на станах по большой дороге. На ставу Ловожском (Полоцк. повета) поднимали господаря стациями люди князя Ивана Феодоровича Полубенского, «подле давного обычая, как перед тым бывало»: такова практика подыймованья стациями на стану. Иногда при сохранении за господарем стации делалась специальная оговорка: так, державца двора Каменца должен «поднимати стадыею» господаря один день; ври заставе дворов Депуня и Волкиник отмечено, что державца при приезде господаря должен «стациями поднимали и иезлевою, бо есмо тую мезлеву дали ку его рукам для того, коли мешкаем в тых дворех наших для ловов, абы он пас тою мезлевою поднимал…»[140].

При проезде господаря население должно его «поднимати стацеями и иными речьми подле давного обычая… поднимати стациями и подводами»… Таким образом, под стациею подразумевали либо дачу съестных припасов (стация в тесном смысле слова), либо дачу съестных припасов и подвод (стация в широком смысле слова). Если давали подводы при проезде господаря, то вместе с тем давали, в случае нужды, и проводников для следования по трудным дорогам, где необходимо знание местности; запряженные телеги, возчики и проводники – все это входило в состав стации в широком смысле слова. Состав стации-кормов был достаточно широкий: давали баранов, яловиц, вепрей, волов, кур, цыплят, гусей, в постные дни давали рыбу; давали хлеб, напитки – пиво, мед; для лошадей давали сено и овес; для отопления помещения давали дрова, для освещения – лою на свечи. Таковы составные части стации, шедшей с населения господарю. Размер стации в различных случаях определялся различно: колебалось число баранов, яловиц, волов, изменялось число бочек жита и возов сена. Если господарь по специальным соображениям отменял дачу стации, то об этом сложения стации делалась специальная отметка, как например, п. Я. Кунцевичу с двора Василишек.

Живность, кормы, шедшие с населения наместнику-державце, представляли полную аналогию кормам-стации, шедшей с населения господарю. При передаче наместнику-державце замка, места и волости господарь мог совершенно отказаться от стации, и тогда вся она поступала в пользу наместника-державце. Мог господарь отказаться и от части стации: эта часть стации переходила в распоряжение наместника державцы, так, например, наместнику кричевскому кн. Василию Жилинскому передана господарем «половица стацеи», но державца, не довольствуясь этою половицею, стал требовать с населения всю стацию «сполна» и тем вызвал жалобы населения, мещан и волощан, на кривды и тяжкости. Господарская устава на держание Кричева установила норму, что должно давать население державце кн. Василию Жилинскому: «А страву по 15 к. гр., затем 5 яловиц, 5 полтей мяса, жито, овес, дрова, вся эта живность переведена на деньги, и население может вместо живности натурою платить деньгами согласно с расценкою, сколько положено за яловицу, за полоть мяса». Другие господарские уставы устанавливали иные нормы дачи наместнику-державце живности и кормов с населения. Устава на держание Могилева кн. Василию Соломирецкому временно отменила дачу «въезда», на которую жаловались местные люди, и установила, сколько давать наместнику-державце «на живность»: яловицы, жито, овес и сено, отдельно «з волости», отдельно «з места». В Речице пану Семену Полозовичу, державшему Речицу на особо льготных условиях, должны давать «мещане и вси люди наши Речицкии» 10 яловиц, 10 вепрей, затем жито и овес с сеном по особой норме «с кождое сохи, как з места, так з волости». В Мозыре по обоюдному согласию наместника с волощанами и мещанами решено вместо живности давать каждую неделю по 6 к. гр. на страву. В Свислочи население должно было давать державце своему баранов, жито, овес, сено, дрова, мед, соль, кур, яйца, сыр, масло. В Браславе давали с волостей «стацею державце: яловиц, вепров, баранов, масло, сыры, кур, яйца»[141]. Приведенные данные относятся к разным десятилетиям и различным местностям В. кн. Литовского. Менялось число баранов, яловиц и вепрей, привходили сюда иногда молочные припасы – сыр, масло, изменялись сроки доставки припасов, но самый принцип, именно дача, доставка населением, мещанами и волощанами, живности наместнику, оставался неизменным; по-прежнему мещане с волощанами должны были содержать своего наместника-державцу, доставляя ему все необходимые припасы.

Дани, шедшие с населения, передавались господарем державцам реже сравнительно с кормами. Передавая державцам кормы, живность, господарь старался сохранить дани грошовые, медовые по-прежнему за собою. Пример передачи даней – это устава кн. Вишневецкому на Речицу – «з данми грошовыми и медовыми и з бобры и с куницами, со всими доходы и пожитки, што колве с тое волости Речицкое приходит». Пример передачи части дани князю Дмитрию Путятичу при передаче в держанье Брянска: ежегодно по 13 кадей меду пресного с дани медовой и по 20 к. грошей с поголовщины. С волости Олучицкой передано державце дворянину Бобоедову 10 а. гр. из дани. С Каменца п. Богушу Боговитиновичу шла дани медовой одна часть, а две доли господарь вынял на себя[142].

Подобные передачи даней державце сравнительно редки, уряд их избегал, стараясь сохранить за скарбом весь комплекс «дани вдовой, дани грошовой, бобров и куниц и инших всяких доходов наших (господарских)». Те уставы, которые стараются придерживаться обычного наместничьего дохода, постоянно отмечают при перечислении передаваемых доходов: «кроме дани медовое и грошовое и инших доходов наших». От этого правила отступают тогда, когда держание передают на условиях заставы: условия заставы вообще являются более льготными для державцы и при заставе уступают наместнику-державце больше из господарских доходов. Эта разница в условиях держанья и заставы особенно заметна в тех случаях, когда держанье после сделанной у державцы позычки переводится на условия заставы либо волость дается сначала на условиях выбиранья пенязей, а позднее, уже после покрытия долга, остается на условиях держанья: пока державца держит волость на условиях заставы либо выбиранья пенязей, он пользуется и данями господарскими, но когда волость переходит на условия держания, державца перестает пользоваться данями, остается при обычном доходе наместника-державцы без лишних прибавок[143]. С данями переданы на условиях заставы дворы Оникшты, Мереч, Лепунь, Довкги – все эти дворы переданы господарем «з даньми грошовыми и медовыми и бобровыми». Дани, шедшие на господаря, могли быть переданы при заставе полностью либо в известной определенной доле. Например, при заставе Свислоча с волостью пану Гринку Громыке в 600 к. гр. разрешено п. Гринку брать из дани медовой 5 уставов меду, а из грошовой дани 29½ к. гр. ежегодно; другие же дани с места и волости, и бобра и куницы по-прежнему должны «даваны быти до скарбу нашого». С Каменца передана п. Богушу Боговитиновичу одна доля «дани медовое», а две доли дани выняты на господаря (застава)[144].

Дани, шедшие на господаря, часто фигурировали в составе специальных прибавок. Желая вознаградить заслуженного врядника со службу либо увеличить доходы державцы, принявшего на себя многочисленные и сложные обязанности, господарь отдавал ему дани, прежде шедшие обычно с волости до скарба. Дань господарская – грошовая, медовая, бобровая и куничная – с Рудых Белок придана была к доходам воеводства Троцкого п. Миколаю Радивилу. Дань ледовая мозырская и дани горвольские, медовая и грошовая, даны были к доходам киевского воеводства кн. Янушу Дубровицкому. Дани медовая мозырская и бчицкая приданы к доходам киевского воеводства п. Григорию Ходкевичу[145].

Врядничьи доходы включались в доход наместников-державцев довольно редко, как и господарские дани. Врядничьи доходы иди доходы – это те сборы, которые шли с населения не вообще на господарских врядников и хозяйственных агентов, а специально на отдельных врядников, как городничий, хоружий, тивун, писарь. По имени лиц, получавших эти сборы, явились наименования: городничое, хоружое, тивунщина, доход писарский; далее ловчое, сокольничое – вознаграждение хозяйственных агентов, заведовавших отдельными отраслями господарского хозяйства, бортями, рыбными ловлями, охотою, бобровыми гонами. Отправление обязанностей самым тесным образом связано на первых порах с вознаграждением: городничое выплачивается городничему за его деятельность и хлопоты, писарский доход идет писарю, тивущина выплачивается тивуну опять-таки за исполнение им своих обязанностей. Хоружему полоцкому выплачивала волость 2 к. гр. Городничему полоцкому давали с волости за данью 12 гр. ш. И другим врядникам тоже выплачивало население специальные сборы, шедшие на их содержание[146].

Когда сложились все эти врядничьи сборы, выяснился определенно состав каждого из них, явилась возможность оперировать каждым из них в отдельности, независимо от действительного исполнения связанных с этими доходами обязанностей. Если городничим или хоружим выплачивали волости определенную сумму, то господарь мог передать этот доход городничих или хоружих стороннему лицу: нужно только приказать старцам волостей сбор, шедший с их волости городничим и хоружим, передавать теперь другому лицу. Городничий и хоружий при такой передаче сборов будет получать свое вознаграждение из других сумм по указанию господаря. Так осуществлялась на практике передача врядничьего дохода независимо от действительного исполнения лежащих на вряднике обязанностей, подобно передаче даней, шедших обычно на господаря и тоже передававшихся державцам.

Врядничий доход передавался либо целиком, полностью, лишь в определенной части, причем другая часть оставалась за господарем, в распоряжении господаря. Так передавалась, например, тивунщина. Папу Сенку Полозовичу передан Овруч вместе с тивунством. Державце могилевскому п. Юрию Зенивьевичу передал господарь половину тивунщины (40 к. гр. из 80 к. гр.). Тивунщина с волости Горвольской вместе с данями придана к дoxoдам воеводства Киевского князю Янушу Дубровицкому. Тивунщина великая и малая с волости Мозырской и Бчицкой была передана как специальная прибавка к доходам воеводства Киевского Ходкевичу. Городничое новгородское передало Ивану Глинскому вместе с замком Новгородским, данным взамен взятого у Глинского Киева. Писарский доход с Рудых Белок в Мозырском повете придан воеводе троцкому к его обычным доходам[147].

Замок Берестье передан был п. Юрию Ивановичу Ильиничу на условиях заставы «з ыншыми врады и держаньи». В этих случаях передачи держанья со «вряды» или «врядци» державца, получая вряды, получал вместе с тем право заменить господарских врядников своими и получать шедшие на господарских врядников доходы. Обычно в держанье, переданном наместнику-державце, сохранялись по-прежнему за господарскими врядниками их доходы. Если с волости, переданной наместнику-державце, поступали прежде определенные сборы господарскому вряднику, например писарю, то эти сборы и далее сохранялись за врядником, державца не мог располагать этими доходами: волость собирала и передавала чрез своих старцев деньги или дачи натурою для господарского градинка. При передаче замка Речицы с волостью кн. Александру Вишневецкому переданы державце все доходы «кром доходов тых, которые на писарей наших и подскарбего земского стародавни с тое волости нашое идут»: так сохранялись за врядниками их доходы в переданных державцам волостях. При передаче державцам рядов с их доходами державцы пользовались и всеми теми доплатами и дачами, которые обычно шли господарским врядникам. Своим слугам и помощникам передавали державцы вряды, а обычные доходы, шедшие врядникам, брали себе: если служебнику, забившему господарского врядника, державца выдавал не все то, что было связано с соответствующим врядом, то из «дохода» оставался державце известный остаток, которым он мог располагать вполне по своему усмотрению.

Брестский замок. План 1657 г.

Особую группу составляли доходы державцы с господарских дворцов. Эти доходы с господарских дворцов не везде были однородны по своему составу. Основу, ядро дворцового хозяйства представляли поля, полевое хозяйство; с полями соседили сенокосы, необходимые для снабжения сеном рабочего инвентаря дворца. В некоторых дворцах занимались в более широком масштабе скотоводством, здесь паслись стада скота и табуны лошадей. При дворцах заведены были огороды. Тянули к дворцам леса, дававшие дерево для отопления и построек. Приписаны к дворцам млыны, обслуживавши нужды дворцов и ближайшей населения. Зачастую к дворцам были причислены уходы: рыбные ловли, бобровые гоны, борти и тесные пущи, богатые ценным зверем.

Говоря о дворцах, господарские уставы больше всего останавливались на полевом хозяйстве.

Господарские дворцы давали наместникам-державцам и их помощникам доход в виде сельскохозяйственных продуктов, шедших на поживенье державцев и слуг. Третья доля жита, предназначавшаяся согласно с уставами в. князя «к живности и пожитку» державцев, составляла основу дохода державцы с дворца. С ярин шла на державцев третья, а потом четвертая часть. При нормальном ходе дворцового хозяйства это – основной фонд «поживенья» державцы и его слуг. Как господарь назначал отдельным лицам за их службу «лежанье, 10 бочек жита, 10 бочек овса», так и на поживенье державцы со слугами шло определенное количество жита, овса и сена. Треть жита, шедшая на державцу и его слуг, не представляла постоянной суммы, но могла сокращаться при падении хозяйства дворцов.

При отдаче Городца п. Юрию Радивилу дано указание, что после уборки жатвы с полей дворцов городенских староста должен отдать челяди невольной месячину на весь год, а из остального берет себе ⅓, а ⅔ остается на господаря. При отдаче з. Мстиславля п. Юрью Зеновьевичу указано, что половина урожая с дворцов и фольварков должна поступать на пожиток державце и слугам, а половина «мает хована быти на снижованье тых замков наших»[148].

Сумму продуктов, поступавших в распоряжение державцы, можно было определить различными способами. Можно было указать в уставе поступавшую в распоряжение державцы часть урожая, треть, четверть. Можно было, с другой стороны, установить, что именно должен державца передать господарю, сколько бочек жита, и сколько бочек овса, сколько возов сена: отославши согласно с распоряжением господаря в указанное место определенную уставов сумму запасов, державца мог остальное употреблять на себя и своих слуг. Например, п. Богуш Боговитинович, державца двора Довкги (в заставе), отделивши для господаря 60 бочек жита, 60 бочек овса и 60 возов сена, мог остальным пользоваться сам. При этом, конечно, державца должен был отделить запас продуктов для рабочих и оставить на семена.

Придавая особое значение выяснению причитающейся державце доли продуктов полевого хозяйства, господарские уставы не оставляли без внимания и других отраслей дворцового хозяйства, приходилось останавливаться и на продуктах огородничества: всем ли без изъятия пользуется наместник-державца? Как соблюсти интересы и·господаря, если он задумает посетить свой дворец? Более удобным сочли средний путь: державца пользуется огородными речами (плодами), но за то должен при посещении господаря дать на кухню господарю необходимое количество овощей.

И для других отраслей дворцового хозяйства господарские уставы старались установить определенную устойчивую норму. Даются указания относительно эксплуатации озер и рек, устанавливается доля державцы, то «слушное на пожиток», что берет себе державца. Устава 1529 г. определяет долю державцы в ⅓ улова рыбы, остальное продается, и деньги, вырученные при продаже рыбы, передаются в господарский скарб.

Эксплуатацию лесов, приписанных к дворцам, и уходов в господарских пущах тоже старались поставить в известные пределы. В отдельных местностях существовали особые правила на этот счет. Каменецкие, например, державцы могут ловить зверей в пуще господарской, но только в определенных районах пущи каменецкой, а ловить зубров совершенно запрещено: эта охота «вынята» на господаря. При заставе двора Бирштан указано, что державца может в пуще ежегодно «бити на себе по чотыри олени а по чотыры вепры а серн што потреба»[149].

Продукты полевого хозяйства, овощи, мед с бортей, рыба, зверь – все это, вместе взятое, составляло пожитки господарского дворца.

Получая в свое заведование господарский дворец, наместник-державца должен внимательно следить за правильным ходом дворцового хозяйства. Державце поручалось заботиться о расширении господарского и земского пожитка, да и собственный интерес державцы, получавшего определенную долю урожая и прибылей, заставлял заботиться об увеличении доходности дворца.

На первом плане стояли заботы о постоянном обеспечении дворцов необходимою рабочею силою. В дворце работали невольная челядь, затем волощане и мещане, обязанные отбывать определенные работы. Совокупными их усилиями исполнялись все необходимые работы на полях и в огородах, они косили и свозили сено, участвовали в постройке зданий дворца, охраняли и «подлазили» борти, ловили рыбу, ставили езы, участвовали в охоте на зверя. Этих работников могло быть излишнее число, нужно было всем им найти дело; а если дела не было, то, оставивши на дворовые потребы действительно необходимое число людей, остальных рекомендовалось уставами «осадити ку пожитку нашему» на латке. Однако избытком рабочих могли похвастаться не все дворцы: в некоторых дворцах замечался недостаток рабочих рук, хозяйство дворцовое падало, и нужно было приложить особые усилия, чтобы поднять хозяйство господарского дворца на прежнюю высоту. Уставы поручали державцам заботиться о поширенье господарских пожитков; державцы, принимая держания, обещали поширить хозяйство, и их старания в этом направлении особенно ценились урядом.

Господарские замки приносили наместникам-державцам определенные доходы, пожитки.

Наместники-державцы жили в замке на наместничьем дворе в наместничьих хоромах. Здесь же помещалась свита наместника-державцы, его ближайшие помощники, слуги, гарнизон. Около жилых помещений находились различные хозяйственные постройки, амбары, гумна, разные склады, скотный двор, конюшни. Тут же разведены были сады и огороды.

В замок свозилось все то, что шло с окрестного населения, волости и места «на выхованье» наместника-державцы и его слуг. К замку тянулись по дорогам телеги с житом, овсом, сеном; сюда же свозили и мед, медовую дань. Все это принималось и проверялось городничим и его помощниками. Затем, после детального осмотра и проверки привезенного, все это распределялось по житницам, кладовым и погребам. Часть запасов отделялась для двора наместника-державцы, на выхованье самого наместника, его семьи, его свиты. Часть запасов шла на содержание слуг, военных людей, на содержание всякого рода мастеров, пушкарей, литейщиков, на содержание драбов. Все эти выдачи находились на учете врядников замковых и проверялись затем ближайшими помощниками державцы.

С замком обыкновенно соединялись дворцы господарские. Наместник-державца, получивший замок, получал обыкновенно при этом и дворцы. В таких случаях замок получал с дворцов необходимые продукты и сам не вел большого хозяйства. Там в дворце господарском пахали и жали, сеяли и косили. Жито, овес, село дворцоваго хозяйства поступало в распоряжение замка, замковых врядников. Запасы могли оставаться в амбарах господарского дворца и только по мере надобности перевозились в замок.

Но некоторые замки не имели дворцов, там в самих замках вели значительное хозяйство, не довольствуясь датками волости и места. К замку тянули поля, их засевали житом и овсом; к замку тянули сенокосы и на этих сенокосах косили сено для нужд замка. То, что обычно доставляли замкам господарские дворцы, заявители, не имевшие около себя дворцов, должны были получать сами своею собственною хозяйственною деятельностью.

Эти работы на замковых полях велись при помощи местного населения, волощан и мещан, обязанных являться на работу к замку. Как на дворцовые пашни, так и на замковые поля являлись по вызову урядников в указанные дни волощане и мещане и исполняли предписанные им работы. Кроме сельскохозяйственных работ на замковых полях и сенокосах, волощане и мещане исполняли ряд других работ. Волощанам с мещанами приходилось работать над сооружением и ремонтом сельскохозяйственных построек в замке. Если «двор любо згниет, а любо опадет, а любо – Боже того не дай – згорить», мещане вместе с волощанами должны оправлять, приводить в порядок сгнившее, развалившееся, сгоревшее строение. Некоторые державцы старались привлечь лиц, обязанных работать в замке, и к обязанностям домашней прислуги: даже киевских мещан пробовали державцы привлечь к обязанности топить лазню, и тогда приходилось у господаря просить соответственных разъяснений. Заставляли державцы мещан и волощан стеречь коней, хотя это была обязанность слуг державцы и челяди невольной. Заставляли мещан и волощан стеречь хоромы наместника: все это были обязанности, далекие от круга обязанностей населения, наместники-державцы старались вполне использовать даровые услуги мещан и волощан, пока более энергичные жители не обращались к господарю и господарь не давал соответственных разъяснений, запрещал притягать население, мещан и волощан, к незвыклым повиноватствам.

Размеры замкового хозяйства были различны. В Овруче, например, было поле «на замок на 200 солянок и сеножать на 200 воз», работали здесь мещане и волощане. Иногда наместники-державцы не эксплуатировали сами полей, а предпочитали отдавать пахать мещанам и волощанам за известное вознагражденье. Арендуя замковые поля, мещане давали на замок державце куницу. В Житомире ревизору сообщили, что раньше замковую землю пахали на замок, а затем перестали пахать на замок и решили вместо того сдавать в аренду мещанам и волощанам: за аренду давали на замок десятину с озимины и с ярины всякой. В Чернобыле прежде пахали толокою мещане и волощане земли «на имя Млынища а Бельцовичи», потом эти пашни сдавались в аренду: кто из мещан станет распахивать на себя пашню, дает куницу 12 гр. в год. Так сбиралась известная сумма, то большая, то меньшая, так как «пашников бывает не завжды ровно», то больше, то меньше[150].

План Новогрудского замка

Замковое хозяйство давало не только жито, овес, сено: к замкам тянули различные пожитки, доходные статьи. К замкам тянули борти, дававшие мед для замкового хозяйства и для продажи. К замкам причислены были лесные уходы, где наместники-державцы охотились на диких зверей, устраивали облавы с участием местных жителей. В приписанных к замку реках, протоках и озерах ловили рыбу на замок при участии волощан и мещан, обязанных помогать замковым неводничим при ловле рыбы в реках и озерах замковых. Мед, бобры, зверь, рыба – все это шло на нужды наместника-державцы, его свиты и гарнизона, а излишек продавался на месте или вывозился в другие торговые пункты. Все это вместе взятое составляло замковые пожитки наместника-державцы.

При замках были обыкновенно и млыны, доход с них шел наместнику на замок. Эти вымерки, мерочки с млынов, составляли определенное количество муки, колебавшееся в зависимости от условий местной жизни. Житомирцы, например, рассказывали, что в урожайный год отовсюду привозили зерно для перемола на замковые млыны, а муку отвозили в Киев и другие города: тогда замковые млыны давали большой доход, хлеба приходило на выхованье особам сорока.

Так как замковые млыны давали значительный доход, хлеб на выхованье слуг наместника, почта наместничьего, то этим доходом дорожили. Вот пример. В Новгородке были замковые млыны, вымелки шли с них на замок. Позднее мещанам разрешено было построить ратушный млын, но с тем условием, чтобы это не вызвало понижения доходов от замковых млынов. Подобное понижение доходов от перемола зерна на замковых млынах вызвало бы сокращение суммы доходов наместника-державцы и отразилось бы на состоянии господарского замка[151].

Судебные пошлины служили вознаграждением за исполнение наместниками-державцами обязанностей судьи. Наместники-державцы «удили сами все споры между членами того круга населения, который был им подчинен в судебном отношении: таковы были господарские волощане и мещане. Все споры между мещанами либо между мещанами и волощанами разбирались наместником-державцою. Вне присуда наместника-державцы находились люди частновладельческие, мещане и волощане панские, княжеские, церковные. Если заходил спор, возникало судебное дело между людьми присуда наместника-державцы и присуда пана, князя, монастыря или церковного причта, то судили совместно судьи обеих сторон, встававших на суд.

За свою деятельность судьи наместник-державца получал судебные пошлины с тяжущихся. Одни из этих пошлин целиком уплачивались наместнику-державце, другие делились между державцею и господарем так, что господарь получал определенную часть пошлин.

Первое место среди судебных пошлин занимает пересуд, шедший в пользу судей. Первоначально пересуд выплачивался либо оправданным ответчиком, либо истцом: так, в судебном выроке по делу о земянстве, решенному в пользу привлекаемых к неземянским повинностям, читаем: „И мы есмо их в том оправили и пересуд в них взяли“[152]. Позднее по уставе 1509 г. пересуд уплачивался непременно истцом, выигравшим процесс, при этом установлена была норма пересуда. Требовать пересуд можно было лишь с того, кто „доищется правом“, и в установленном размере. Принятая уставою норма пересуда введена в Литовский статут и принята в других господарских уставах: например, в уставе о доходах державцев виленских и троцких дворов указано (§ 22): „пересуд на державцы зоставуем“, то есть десятый грош. При передаче волостей в держанье господарские уставы отмечали, весь ли пересуд или какую именно долю пересуда державцы могут брать в свою пользу.

Замки Мстиславль и Радомль переданы п. Яну Ильиничу „со всими дворцы и фольварки и волостьми и присуды“[153]… В Черкассах староста взимал пересуд по 4 гр. от всякой суммы. В Каневе ввели было пересуд по 30 гр., но потом во время ревизии брали десятый грош. В Мозыре с рубля брали 5 гр.[154] В господарской уставе на м. Могилев п. Юрию Зеновьевичу указано, что державце идет пересуда по 4 гроша. Кричевскому державце Василию Жилинскому передана доля пересуда „по полтретя гроша“[155]. Случалось, что сумма пересуда дробилась и не поступала целиком наместнику-державце. Так в Луцке половина пересуда шла на маршалковство Волынской земли. В Витебске на церкви шел грош из пересуда, „коли воевода або наместник кого судить“; воевода п. Януш Костевич задерживал выдачу этих денег и получил специальное напоминание господаря об аккуратной выплате этих денег церквям витебским[156].

Налагаемые судом вины обычно шли господарю.

В уставе старосте городенскому п. Юрию Радивилу указано: „а вины всякии малыи и великии на нас выймуем кроме старостина повинного и выметного, с чого ся коли хто на него выкинет“. Желая вознаградить державцев, господарь или передавал державцам определенную долю вин или же передавал державцам целиком малые вины. При передаче Могилева п. Ю. Зеновьевичу вины великие и малые оставлены за господарем, державце передано повинное (по 4 гр. от рубля) и выметное. В уставе жмудским державцам приказано вести точную запись всех вин на господаря, а державцам – брать „на себя“ десятый грош с вин. Кричевскому державце В. Жилинскому определено в. князем Сигизмундом – вины по 5 грошей от рубля грошей. Виленским державцам уставой 1529 г. переданы малые вины: вины выше 50 гр. идут господарю, а вины до 50 гр. поступают в пользу державцы: так проведено разграничение между великими и малыми винами[157].

Рядом с пересудом и винами (в определенной уставою доле) поступает наместнику-державце и выметное, если „хто ся на него а любо на врядника нашого чим выкинет“. Чаще всего случалось „выкинуть ся“ на господаря, так что заклад поступал господарю, но „выкидывались“ и на местного державцу: тогда заклад поступал местному державце. Это именно „выметное“ часто фигурирует в перечнях тех доходов, судебных пошлин, которые передаются наместнику-державце при передаче держанья: например, в уставе могилевскому державце п. Юрию Зеновьевичу, городенскому державце п. Юрию Радивиловичу (кроме выметного)…

Поссорившиеся, но не обратившиеся к присуду державцы или помирившиеся до судебного вырока платили наместнику-державце мировую пошлину, змирщину: в Витебской и Полоцкой земле змирщина по земским уставам шла на господаря, чаще же змирщина оставлялась за наместником-державцею. Уставы наместникам-державцам о доходах отмечают о передаче им змирщины и устанавливают при этом ее размер. Общая устава державцам Виленского и Троцкого поветов определяла размер змирщины 12 гр. В южных замках староста брал тоже 12 гр. В Бельской уставе платеж змирщины устанавливался в 5 грошей.

Судебными сборами пользовались и помощники наместника-державцы, помогавшие ему при отправлении правосудия и при приведении в исполнение решений суда. Те, которые отправлялись для передачи обвиняемому вызова либо командировались с другой какой-нибудь специальной целью в связи с разбором дела, получали децкое (децкованье), вижовое (вижованье): сюда включалось вознаграждение за труд, и особо платилось за переезд, если вижу для исполнения данного поручения приходилось ехать за город – „отъехавши от города – помильное“, по расстоянию. Децкованье платилось то по грошу (Остер, Чернобыль), то по 2 гроша (Житомир, Мозырь), то 2½ гроша (Кричев, державце В. Жилинскому). За местом „от езду“ платилось по грошу с мили (помильное). Особо вознаграждались и другие действия служебников наместника: „от пригледанья присеги“ (ротное), затем „от выданья святости до присяги“, записное „дьяку врадничому“ за запись в книги, если нужно выпись из книг, то особо за выпись. Если до суда или с осуждением по суду ответчик заключался в тюрьму (вежу, колоду, нятство), слугам наместника платилась особая пошлина – повежное, поколодное: брали по грошу (Черкассы, Мозырь), по полгроша (Кричев, устава державце В. Жилинскому), по 2 гроша (у. Бельская), по 3 гроша (Канев, Чернобыль), по 4 гроша (Речица, устава п. Семену Полозовичу). Слуги наместников-державцев не прочь были увеличить в свою пользу сборы с мещан и часто произвольно увеличивали повежное, поколодное. Населению приходилось жаловаться господарю, а господарь делал державце соответственные напоминания об его слугах, „а коли дей которого человека, хотя не за вину, врадник той у колоду усадить, и он дей берет на них поколодного по 12 грошей, а перед тым… давали по грошу“. Такие разъяснения делались господарем довольно часто; очевидно, что в нарушениях норм судебных пошлин слуги наместников-державцев попадались достаточно часто.

При исполнении обязанностей административных и по контролю за отбыванием повинностей наместники-державцы и их слуги получали в свою пользу целый ряд сборов, носивших общее наименование поклонов либо поборов. Эти сборы очень разнообразны и связаны с разными службами и нарядами слуг державцев. Почти всякое служебное действие помощников державцы оплачивалось специальными поборами и поклонами со стороны мещан и волощан. Одни из этих поборов и поклонов шли слугам наместника-державцы, другие получал сам державца.

Поклоны платились мещанами и волощанами при назначении либо утверждении державцею местских и волостных властей. Местские власти, старшие места, войты (домагдебургского уклада) обычно выбирались населением и приносили державце поклон при вступлении в отправление должности. Но державца мог не соглашаться на выбор самих мещан, мог тем либо другим способом навязать мещанам свой выбор, поставить мещанам в старшие то или иное доверенное лицо: в таком случае выбор населения заменялся назначением по усмотрению наместника-державцы и поклон наместнику-державце связывался с назначением мещанам старшего по усмотрению самого наместника.

Свадебную куницу давали наместнику-державце при совершении брака. Не было одной общей нормы, и в различных местностях давали свадебную куницу по различной норме. Принимались во внимание при установлении высоты куницы и различные обстоятельства. Различалась куница от девушки и от вдовы: если выходила замуж девушка, то куницу обычно давали меньшую, чем при выходе замуж вдовы. Затем в некоторых местностях соблюдали различие, выходила ли девушка и вдова за местного жителя, за „тутошного“, либо за стороннего, из другого места. Наконец, кое-где принимали во внимание, если вдова уходила „со статком“, и увеличивали в таком случае свадебную куницу. Вот несколько цифр. Киевскому мещанству установлена свадебная куница шерстью, а не будет куницы шерстью, давать вместо того 5 гр. При соблюдения различия куниц от девушки и от вдовы брали куницу: в Черкассах – 12 гр. и 30 гр. (от вдовы брали больше), в Каневе – 6 гр. и 30 гр., Виннице – 12 гр. и 40 гр., Браславле – 12 гр. и 40 гр. При соблюдении различия, выходила ли невеста замуж за тутошнего или чужеволостца – давали в Остре 6 гр. и 12 гр. (если за чужеволостца – больше), в Мозыре – 2 гр. и 12 гр. В Житомире при выходе замуж девушки и вдовы за местного жителя („межд собою“) старосте ничего не давали, а только сторожу паркановому на сорочку давали 3 гр.; выходя за чужеволостца, девушка давала— 12 гр., вдова – 30 гр. В Бчицкой волости при выходе замуж за местного жителя давали грош да ручник простой. Если „вдова со статком до иншого города замуж идет“, то в Браславле брали 2 к. гр. выходного; в Остре от вдовы, что выходит со статной, брали 30 гр. (а обычно от вдовы – 12 гр.). Местами державцы произвольно повышали норму свадебной куницы и брали больше, чем нужно[158].

В праздники жители поздравляли своего державцу-наместника и приносили ему поклон; местами этот поклон получил наименование колядки, были и другие наименования. В Черкассах давали мещане старосте колядку по 6 гр. В Житомире мещане ходили к старосте с колядою и с великоденным. В Виннице мещане давали колядку старосте о Божьем Нароженьи по 2 калача пшеничных и такую же колядку „о Велицедни“. В Новгородце давали на замок коляду и волочобное. Иногда наместники-державца отступали от обычной практики относительно праздничной куницы и требовали слишком много, не по старине. Черкасские мещане рассказывали ревизору, жалуясь на своего старосту, что им изменили старинную практику относительно куницы. Прежде давали старосте на день Божьего Нарожеиья куницу. Соединялись для этого несколько мещан, пять или шесть парсун, и сообща подносили старосте куницу шерстью. Однако старосте п. Дашковичу показалось этого мало, и стал он требовать по кунице или лисице с каждого мещанина, наймита и казака, а кто не даст, с того требовал 12 гр. с каждого. Для мещан это было слишком тяжело[159].

Сохранившиеся фрагменты городской стены в Виннице. Современный вид

В пользу наместников-державцев поступал ряд сборов, связанных с занятиями и промыслами мещанства.

С мещан, пахавших землю „за местом“, поступала наместнику-державце десятина. Такой платеж десятины с полей был распространенною практикою: иногда десятина натурою заменялась определенною суммою. Шедшие на замок десятины давали наместникам-державцам известный доход, который наместники не прочь были расширить. Во Владимире староста п. Януш хотел привернуть к замку те десятины, которые мещане и люди володимерские, распахивая землю, давали на церковь Св. Иоакима и Анны, „што в замку Володимерском“. Узнавши, что мещане и люди издавна (звечно) давали эту десятину на замковую церковь, пан староста отступился от своего намерения и приказал по-прежнему давать десятину на церковь Св. Иоакима и Анны[160].

В различных местностях размер десятины (деньгами) был различен, изменялись и самые условия взимания этой десятины с распаханных мещанами земель под местом.

В Мозыре те мещане, которые распахивали земли за местом, давали куницу по 7 гр. и писчого 2 п.: эти участки земли называясь куничною землею[161].

Сбор с мещанских земель в других местностях взимали не в виде десятины. Так, каневцы сообщили при ревизии, что прежде распахивали, где хотели, и ничего не давали. Но поздно ввели десятину и стали взимать ее с каневцев, распахивавших землю под пашню. В последний год, сообщили каневцы ревизору, взято было с мещан-каневцев жита – 10 к., ярины – 10 к. Мещане жаловались на это нововведение десятины, для них отяготительной, стеснявшей развитие сельского хозяйства.

Если по тем либо иным причинам прекращали разработку замковой пашни пригоном[162], то переходили обычно к системе аренды. В Чернобыле, например, была пашня дворная, когда еще не было там замка: тогда мещане и волощане „доживали на толоку орати и жати“. Позднее мещане эти пашни стали распахивать для себя на правах аренды. Кто станет распахивать, тот дает на замок куницу – 12 гр. в год: таким путем составляется известная сумма, хотя и неустойчивая, так как „не завжды ровно пашников бывает“, замечала ревизия со слов жителей.

В других замках за распашку брали десятину. Так, в Житомире перестали пахать пашню на замок, а позволили распахивать желающим: за право распашки платили на замок десятину и озимины, и с ярины всякой.

Относительно этой десятины мещане при ревизии постоянно заявляли, что это доход непостоянный, и при всяком сокращении местного сельского хозяйства, при уменьшении мещанских полей под местом постоянно сокращалась и общая сумма десятины, шедшей на замок державце-наместнику[163].

Мещане, занимавшиеся ремеслами, тоже обложены в пользу замка и наместника-державцы. Давали мещане-ремесленники на замок свои изделия, снабжая таким образом замок необходимым инвентарем (иногда эта дача изделий переводилась на деньги), либо приходили работать в замок по вызову наместника-державцы в случае нужды. В Киеве лучники давали на замок воеводе луки своего изделия к Рождеству и Пасхе. Как-то раз лучники киевские перестали было давать на замок луки. В. князь по заявлению воеводы напомнил лучникам о неукоснительном соблюдении ими прежней практики касательно дачи луков. Давали свои изделия на замок и киевские ковали (давали топоры) и киевские чоботари (чоботы) ·– подлуг давнего обычая: в. князь подтвердил эту старинную практику и запретил киевским местским властям вступаться в эти старинные воеводские доходы. В Минске ремесленники-мещане тоже давали наместнику-державце свои изделия, как то: нароги, серпы, защепки, сокеры и иные вещи. Когда минские мещане-ремесленники перестали было давать свои изделия, в. князь напомнил им о необходимости снабжать наместника различными орудиями. Волковыским державцам местные ковали давали нароги ко двору: в других местностях тоже практиковалась такая дача ремесленных изделий на замок державце для нужд его хозяйства[164].

Мещане, занимавшиеся специально рыболовством, должны были отдавать на замок наместнику известную долю своего улова либо платить условленную сумму денег. Так рыболовы луцкие давали место доли улова плат урочистый, выходило всего, сообщили ревизору, 8 к. гр.: за этот урочистый плат рыболовы могли свободно ловить рыбу в указанных границах, а когда их начали было стеснять в свободной ловле рыбы, то луцкие рыболовы стали жаловаться, что не могут выплачивать следуемой с них суммы. В Речице мещане и волощане, ловившие рыбу езами на Днепре и на других реках и речках и озерах, должны были давать на замок державце нашему (господарскому) десятого осетра и со всяких рыб десятую рыбу. В Волковыске группа рыболовов „служила рыбою“ и давала наместнику-державце рыбу, часть улова[165].

Мещане, занимавшиеся в своих уходах вне места ловлею зверя и рыбы, давали на замок наместнику, возвращаясь с добычей, известную долю улова, добычи. Охота на зверя и рыбу давала свежее и копченое мясо для пищи, давала шкуры и меха для домашнего обихода и для торговли в месте на торгу либо для вывоза. Раздавая уходы, места, где ловили рыбу, зверей, водили пчел, староста брал с мещан известную сумму денег за право эксплуатировать данный уход. Таким образом в пользу наместника-державцы поступали арендные деньги за право пользоваться уходами рыбными, звериными, бобровыми и пчелиными. Разрешение пользоваться уходами давалось обычно на год, и потом снова мещане разбирали уходы, платя наместнику-державце условленную плату. В разверстке уходов, состоявших в ведении наместника-державцы, могли участвовать и посторонние, но мещане старались не выпускать уходов из своих рук и не допускать посторонних людей, местных жителей – не мещан либо жителей других мест: в таком же направлении старались мещане действовать и на наместника-державцу, жалуясь на его отступления от старинной практики.

Плата за пользование уходами была различна в различных местностях, не было единой общей нормы. В Виннице мещане, пользовавшиеся теми пасеками, которые считались за замком, давали старосте куницу, по несколько грошей, как умовятся со старостою (Ревизия). В Браславле те, что шли в Звенигородщину или в „вышние дубровы меду брати“, платили старосте по 12 гр. каждый. Такие же взносы делали наместнику мещане за право пользоваться уходами для ловли рыбы, бобров, пушного зверя. Наряду с единовременными взносами за право пользоваться уходами существовала и практика дачи наместнику-державце определенной доли добычи. В Браславле старосте давали от воза зверины печени, а от каждого убитого зверя – грудину. Мещане черкасские, жалуясь в. князю на старосту п. Остафия Дашковича, заявили, что староста стал брать с добычников слишком много: „если кто поймай“ зверя, наловит рыбы или убьет бобра, староста со всего забирай себе половину, а это очень много и обременительно для мещанства. В Речице всякий убивший зверя должен дать наместнику-державце „от каждого зверя по плечу (кром заяца)“, от бобров и куниц» тоже должны дать часть добычи, считая бобра в копу грошей, куницу – в 10 грош. Все эти сборы от добычников поступали в пользу наместника-державцы и составляли известную сумму, изменившуюся в различных местностях В. княжества и колебавшуюся по годам в зависимости от различных условий[166].

В своем стремлении обложить постоянным сбором промыслы мещанства наместники-державцы были очень наблюдательны и настойчивы. Например, мещане мест, расположенных по большим рекам, занимались перевозом по рекам купеческих караванов. При этом мещане старались захватить в свои руки этот извоз и не допустить посторонних к этому занятию. Так было в Каневе и в Черкассах: мещане добивались того, чтоб купцы, проезжающие через их место, брали бы челны под свои товары только у них, мещан, и ни у кого больше. Рассматривая этот извоз мещан, имевших челны, как постоянное и прибыльное занятие, наместники-державцы решили обложить мещан постоянным определенным сбором в свою пользу. Мещане черкасские сначала пробовали было жаловаться в. князю, что таких сборов раньше не было и староста п. Дашкевич ввел им отяготительную новину, но позднее должны были примириться с постоянным устойчивым сбором с каждого мещанского челна, служившего для перевозки купеческих караванов[167].

Торговые пошлины, уступавшиеся господарем наместникам-державцам, составляли значительную долю замковых доходов.

Передавая наместнику-державце замок с местом и волостью, господарь указывал при этом, какие торговые пошлины наместник-державца может обратить в свою пользу[168]. Торговые пошлины могли быть переданы господарем и позднее, как специальная прибавка по жалобе на слишком малые доходы замка. Так, «для недостатку киевского» воеводе киевскому п. Юрию Монтовтовичу прибавлено господарем к обычным киевским воеводским доходам мыто киевское (кроме оргиша) и корчемные доходы. Если господарь удерживал за собою все или известные торговые пошлины, то делалась об этом соответствующая отметка, как например, в привилеи кн. Феодору Сангушку при передаче ему староства Володимерского – «окром мыта нашого тамошнего володимерского». Оставленные за господарем торговые пошлины собирались в господарский скарб[169].

Торговые пошлины распадались на две большие группы: 1) мыта, пошлины с купцов иностранных либо иногородних, взимавшиеся в крупных торговых центрах, и затем 2) собственно торговые пенязи с местных лиц, занимавшихся торговлею в месте на торгу.

Купцы, приезжавшие в место, должны были прежде всего сообщить о своем прибытии местным властям, наместнику-державце и его помощнику: при этом купцы сообщали о своем дальнейшем пути и намереваются ли они торговать в месте своими товарами, либо думают только проехать через место, не останавливаясь для торговли. При таком сообщении, явке у помощника наместника-державцы купцы давали обестку. Называли обесткою (в широком смысле слова) всякую явку у местных властей, всякое извещение о новоприбывшем лице, временно остановившемся в месте либо переселившемся на постоянное жительство в место. Давали сведения о новоприбывших сами приехавшие (Винница – 3 гр. обестки) либо те лица, у которых остановились новоприбывшие (Киев, под угрозою штрафа 12 к. гр. вины, подлуг давнего обычая). Если кто-либо захочет переселиться в место, должен дать обестку на замок (Житомир – 12 гр.)[170].

Обестка купеческая вносилась купцами, приезжавшими с торговыми караванами. Торговцы перевозили свои товары на возах и лодках: при каждом возе был обыкновенно один человек из челяди купца. Взималась обестка с сухопутного каравана с воза, иногда «от головы», предполагалось, что при счете возов и людей получится одинаковое число, брали обестку как «от старшое головы», т. е. хозяев, так и от челяди (Чернобыль). При взимании обестки с торгового каравана, шедшего водою, считали по числу людей на комягах (Остер)[171].

Обестка была общераспространенным сбором с купцов. Когда веча отдельных мест еще заключали самостоятельные торговые договоры с другими местами, применялась система взаимных торговых льгот для мест, связанных оживленными торговыми сношениями. Веча двух мест могли взаимно освободить своих сограждан-купцов от платежа обестки. Такой договор, известно, был между Смоленском и соседними местами, как Кричев, Мстиславль: не брали в Смоленске обестки с купцов-мстиславцев, и взаимно смоленские купцы не давали обвестки в Мстиславле. Этот договор соблюдался строго, но с падением значения веча и усилением значения наместников-державцев постановления веча уже не пользовались таким вниманием, и рядничие наместников смоленских стали брать обестку с мстиславцев, и в свою очередь купцам-смоленцам пришлось давать обестку в Мстиславле. Население жаловалось господарю на нарушение торговых договоров[172].

На подъездных путях к месту купеческие караваны давали на мостах и греблях особое мостовое мыто. Пользуясь более удобными путями сообщения, проезжавшие купцы должны были уплачивать свою долю на постройку и ремонт этих путей. Платили проезжавшие и панам, устраивавшим мосты и гребли в своих маетностях, – платили и на замок за проезд по путям, мостам и греблям, устроенным под руководством замковых властей. К пожиткам, например, замка Городенского причислено и мыто мостововое на Немане[173].

Мыто с товаров не имело еще единой для всего княжества таксы: в различных местах существовали различные системы обложения и различные ставки с товаров. Мыто взималось либо по числу возов, либо в определенном проценте с оценки товаров. Если весь купеческий караван вез один и тот же товар и все возы были одинаковы, то мыто легко можно было взимать по числу возов. Интересны принимавшиеся меры против обмана со стороны купцов: чтобы купцы, стараясь заплатить поменьше мыта с меньшего числа возов, не слишком нагружали свои возы, тогда брали штраф, если чрезмерно нагруженный товаром воз не выдержит и сломается в черте места во время переезда по улицам. В Киеве при поломке воза в черте места между р. Почайной и Золотыми Воротами весь товар с сломавшегося воза поступал в пользу воеводы. Это старинный обычай, и его подтвердил господарь вследствие пререканий на этой почве между воеводою и мещанами: врядили по-старому, как и перед тем бывало. При взимании мыта по оценке товара давали на замок определенную сумму с копы. В Киеве купцы приезжие давали п. воеводе по 2 гр. от копы; купцы, направлявшиеся в Вышгород по реке или сухим путем, давали 4 гр. от копы. По 3 гроша с копы давали в Черкассах и Житомире[174].

Особое положение занимали караваны, шедшие с юга степными путями, с товарами из далеких восточных стран, с дорогими материями, пряностями, благовониями, дорогими каменьями. Правительство дорожило этими торговыми сношениями и старалось предоставить этим караванам безопасный путь чрез пределы княжества: проход караванов, хотя и не особенно частый, доставлял населению много выгод. Сборы от этих караванов видоизменялись в различных замках и вообще отличались от обычных сборов, взимавшихся с купцов. Иногда эти сборы в пользу наместника-державцы имели характер подарков. В Черкассах с каравана давали старосте подарки – камку, шелк, ковер, сафьян и прочее; подстаросте давали шелк, сафьян, перец и прочее. При возвращении через Черкассы в Орду давали старосте шубу лисью, шлык лисий, сагайдак, седло. Такая же система одаривания наместника-державцы существовала и в Каневе; в Остре давали эти караваны «поклон товаром»[175]. В Киеве от каравана давали мыто по обычной норме, а сверх того давали подарок, не нормированный в деталях, «поклон по доброй воле», как тогда выражались, «идучи з турков речами едвабными. а з Москвы – собольми и иншими товарами тамошними». В Житомире мыто брали с караванов в значительно большем размере, чем обычно с купцов: караваны давали в Житомире десятый грош, т. е. 6 грошей с копы, но караваны бывали здесь очень редко, заметили жители ревизору, раз был при князе Пронском, а другой раз – при кн. Корецком. Так как караваны давали наместникам больше, чем обычные купцы, то наместники прилагали все усилия, чтобы заполучить к себе караван, а для этого готовы были «отвести» караван от другого соседнего замка необычными путями: избавясь от уплаты нового старостинского сбора в другом замке, хозяин должен был питать особую благодарность старосте за эту услугу, оказанную каравану. Соседние старосты внимательно смотрели за движением караванов, и следование каравана необычным путем мимо в обход их замка вызывало неудовольствие и жалобы на товарного соседа[176].

Мыта, шедшие с товаров, различались по тем товарам, от которых их взимали. Так различали мыто от соли, от воску, рыбное мыто, медовое, дровяное.

Соль составляла важную статью торговли, и потому соляным мытам и соляным коморам, где эти мыта взимались, уделяли много внимания урядники господарского скарба[177]. Для соляного мыта не существовало единой общей нормы, в различных замках брали различно. В Черкассах, например, староста брал с соли и обестку и мыто; обестка – с каждого десятка по котлу десятичному, а мыто – с десятка (артели соляников) по ковшу соли (ковш в безмен). Князь Пронский увеличил этот сбор и стал брать больше, облагая каждого человека в десятке, сколько их ни было. В Житомире брали мыто от соли по числу возов: от воза 200 гол. соли. В Киеве брали мыто от соли, привезенной сухим путем или по реке: с челна давали на замок по камеи соли, а купцы, привозившие белую соль из Подолии, давали мыта от воза великого и малого одинаково, по 300 головажек соли. В Мозыре мыто взимали от соли по безмену соли с каждого воза и 2 камня с каждой комяги. Таким образом, взимание мыта от соли происходило двояким образом, либо от артели солепромышленников, либо от воза и комяги[178].

Воск представлял видную статью вывоза из В. княжества за границу, и этому вывозу придавали большое значение. Мыто брали от воска по весу, от камня брали обычно по 6 грошей. Специальные условия торговли воском несколько осложнили систему взимания мыта. Необходимо достаточно ясным и убедительным образом засвидетельствовать доброкачественность воска в штуках и камнях и тем уберечь покупателей от обманов. Наиболее удобным казалось применять наложение печати, печатание доброкачественного воска в удостоверение его доброкачественности. Воск в кусках различной величины и разного веса перетапливали в капице (топнице), выливали в определенную форму, обычную для продажного воска, и налагали «знаменованье» местной печатью (воски топленый мають печатью своею местскою знаменовати). За перетапливанье «знаменованье» воска частных лиц в коннице (топнице) и воскобойне взимался с владельцев воска специальный сбор[179].

С рыбы брали специальное рыбное мыто. В Киеве различали мыто от рыбы, провозимой через Киев, и мыто от рыбы, привозимой в Киев для рыбного торга. Те, кто уходил ловить рыбу на Днепре ниже Киева, возвращаясь с рыбою после ловли, при проезде через Киев, давали воеводе десятую рыбу или, во избежание пересчитывания и перекладывания рыбы, давали от комяги по несколько грошей, от 6 до 10, как умовятся. Сбор десятой рыбы производил осмник на берегу (правило для киевлян, привозивших рыбу по Днепру из Черкасс). Если рыба привозилась в Киев «з верху» и поступала в продажу, то осмник должен «мыта своего на торгу смотрети». Следующая по времени грамота, разъяснявшая вопрос о воеводских доходах в Киеве, установила сбор от бочки просольной рыбы – 6 гр. – и оставила сбор десятой рыбы с рыбы свежей (в том числе и от осетров) и вяленой. Позднее, как сообщили ревизору при ревизии, брали от бочки осетрины 6 гр. и от бочки соленой рыбы – 3 гр. В Мозыре система взимания мыта с рыбы тоже была довольно сложна. Кто продавал рыбу, давал десятую рыбу, или десятый грош, или десятую бочку, если рыбы привезено очень много. Кто покупал, давал грош обестки от каждой бочки рыбы. Таким образом, при продаже рыбы в Мозыре торговая пошлина уплачивалась и продавцом, и покупателем. Кто провозил через Мозырь рыбу, возвращаясь с ловли «по входом рыбным по Припяти и по Днепру, где колвек аж до моря», давал десятую рыбу, все равно, как мозырец, так и чужегородец. В Житомире при взимании рыбного мыта отличали чужегородцев и своих, житомирцев: чужегородцы давали старостинского мыта по 2 гр. от бочки соленой рыбы, свои, житомирцы, давали тридцатую рыбу. Тридцатую рыбу на замок давали с комяги и в Чернобыле[180].

На замок давали и платили наместнику-державце торговые пошлины те мещане, которые занимались торговлей на торгу. Эти торговые пошлины давались на замок либо натурой, либо с переводом на деньги определенною суммою. Киевские перекупщики, что сидели на торгу на ряду и продавали хлебы и «иныи ярины», давали каждую субботу осмнику воеводину от товару по денге. Если «человек новотный похочет на ряду сести и тыми странными речами торговати», он должен дать осмнику куницу – двенадцать грошей[181].

Смоленск в XVI в. Старинная гравюра

Подобные же торговые пошлины поступали на замок наместнику-державце и с мещан, торговавших в ятках. Вот для примера мясоторговцы, резавшие скот и продававшие мясо в мясных лавках, и резники в Киеве давали на замок от каждой яловицы по грошу. На день Св. Петра мясника давали в Киеве на замок по яловице. В Смоленске наместнику платили резники, которые в месте жили и мясо продавали; когда окольничие и врядники наместников смоленских стали взимать «по полугрошку со стягу» мяса и у тех, которые привозили «к городу мясо продавати целыми стяги», жители сочли это новиною и стали жаловаться великому князю на тягостное нововведение. В Речице уставою, данною п. Семену Полозовичу, предписано резникам давать мясо на державцу: «который резник колко убьеть быдла на продажу, от каждого маеть давати на державцу по грошовнику мяса». Иная введена практика в м. Клещелязях – «з яток мясных мает давати кождый резник и кождого торгу во плечу мяса бараньего на двор наш». В м. Высоком мещане давали «по каменю лою а по полуфунту перца» с каждой ятки. В Орше резники или мясники повинны давать «до замку кождый рок кождый з них лою камень… або грошей 15», оршанские резники «особливе повивни давать от кождого быдляти битого на замок полгрудины»; те мясники, которые товар свой «з сел до места до торгу возят, тые потому ж такий доход повинни давать». Нужно добавить, что практика эта не была введена вновь грамотою, а только подтверждена ею, как «старый звычай», сохранивший свое значение и для дальнейшего времени[182].

В пользу наместников-державцев уступал господарь и доход, шедший с корчем, где продавались пиво, мед и водка (вино горелое, горелка); корчмы именовались пивными, медовыми и горелчаными. Плат корчемный, кань, капщизна, то удерживался за господарем[183], то передавался им наместнику-державце при передаче держанья[184]. Не было выработано единой общей практики, и зависело это от усмотрения господаря, как и всякое расширение доходов наместника-державцы. Корчемный плат мог быть прибавлен господарем, как специальная прибавка, к переданным ранее доходам, если наместник-державца заявлял господарю, докучал, что ему, державце, мало переданных доходов: если господарь находил, что пожитков действительно мало, то прибавлял наместнику еще и корчемный плат, капь, капщизну[185].

Мещане, желавшие устроить в своем доме корчму и заняться шинкованьем вина горелого, пива и меда, должны были сообщить об этом служебнику державцы-наместника и затем платить со своей корчмы корчемный плат, корчемные пенязи. Заботясь об увеличении доходов, вряд стремился обложить пошлиною не только шинкованье, торговлю пивом, медом, вином, но и самое производство этих напитков, хотя бы и для домашнего употребления. Вводились ограничения домашнего приготовления напитков, а равно и приготовления напитков для распития их на пиру целым обществом. Таким образом подверглись ограничениям складчины, когда целые общества устраивали пир и угощали приготовленными напитками своих членов и приглашенных гостей («зложенье пива и меда, склад, кануны»[186].

«Мещаном корчмы держати, а капщизну давати на замок наш», – указывала господарская грамота киевским мещанам. Капь ежегодно уплачивалась мещанами в установленном размере, с каждой отдельной корчмы, в Киеве кань уплачивали мещане о Рождестве, с неаккуратных плательщиков кань правили с декованьем[187].

Собирали с мещанских корчем плат корчемный либо служебники наместника-державцы, либо специально посылаемые врядники в. князя, дворяне. По поручению господаря дворяне объезжали места и собирали на господаря в скарб капщизну. Разрешивши пану Ивашку Сапеге завести корчму[188] в его доме в Браславле с освобождением от дачи на господаря капщизны, в. князь указал, что «наместники браславские и теж дворяне наши тыи, которых посылаем поплат корчомный выбирати до Браславля, с того дому з его корчмы не мают никоторое капщины брати». Получивши приказание «правити корчомныи пенези», дворяне господарские получали вместе с тем и свои доходцы за труд[189], писчее[190]. Если сбор корчемных пенязей поручался наместнику-державце либо передавался в пользу наместника, то наместник посылал своих служебников выбирать корчемный плат с мещанских корчом по установленной норме.

Как особую льготу господарь мог пожаловать тому или иному мещанину за его службу либо оказанные услуги вольную корчму. С такой корчмы наместник-державца и его служебники не повинны брать капщины. Мешане, получившие лист господарский на вольную корчму, могли открыть в своих домах корчмы и торговать в них, не платя капщины. Доход с корчмы, не обложенной капщиною, рассматривался как источник содержания, жалованье или награда. На поживенье дана вольная корчма, например новоназначенному в Смоленск пушкарю Саве «за братьею его. Остановим детям»: пока Сава с братьею будут служить «на том замку нашом», они могут свободно «держать корчму и поживенье собе с нее мети». В Городне вольная корчма дана муралям городенским с сохранением за ними их прежних служб. Для вознаграждения за понесенные от татар убытки назначена господарем вольная корчма в Минске на год В. Шепелевичу, попавшему «у шкоды великие от поганьства татар». Вознаграждением за убытки на войне назначена корчма кн. Федору Прихабскому. Лицо, получившее корчму вольную, вращало в свою пользу все шедшие с такой корчмы доходы. Были иногда случаи, что господарь по тем или иным причинам отменял выданные им листы на вольные корчмы. Так, например, было в Минске при в. кн. Александре. Отдавши корчму минскую Ивану Новокрещенному в аренду, господарь отменил все данные ранее князьям, панам и мещанам листы на вольные корчмы и заранее признал, что если кому и прикажет «напотом, запаметавши того, корчму волную дати», то такой лист не имеет никакой силы[191].

Для капщины не было установлено единой нормы по всему В. княжеству, хотя замечается некоторое однообразие. Чаще всего давали мещане с корчмы пивной или медовой копу, с корчмы горелчаной – полкопы. Встречалась и половинная ставка – Вильно, Клещелязи – полкопы с корчмы пивной или медовой. В Киеве мещане повинны давать по грамоте 1494 г. с корчмы 2½ к. гр. и писчого грош: может быть, здесь подразумевалась торговля всеми крепкими напитками и норма сборов получилась путем сложения: копа, копа и полкопы[192].

Получив от господаря корчмы и корчомные платы в свою пользу, наместник-державца мог ограничиться одним лишь сбором вещизны, мог прибегнуть и к иной системе эксплуатации. Державца мог сам эксплуатировать корчмы. Так было в Черкассах. Староста покупал пресный мед по заранее им установленной цене, уставою, независимо от рыночной цены на мед, при этом староста запрещал продавать мед посторонним. Кадь пресного меду покупалась по 85 гр., а с кади, рассытивши, получал староста за сыту 8 к. 25 гр. и за воск 30 гр.: такой подсчет сообщили ревизору местные жители при ревизии. В Каневе, по подсчетам, жителей, староста получал с кади меду 8 к. 40 к. за сыту, 34 гр. – за воск. Доходы с корчмы, сообщили жители ревизору неустойчивы, колебались в зависимости от различных причин. В Черкассах, например, шинковали медом в двух корчмах. Расходовалось меду, говорили жители ревизору, неодинаково, иногда больше, иногда меньше. Выпивали в день одну кадь; если собиралось много народу – выпивали в день три кади и больше; летом в рабочее время одной кади сыченья хватало на несколько дней (ревизия Черкасс). Такие же разъяснения дали ревизору и в Каневе: выпивали в день порою две и три кади сычения, а летом в рабочее время и одной кади хватало на несколько дней, (ревизия Канева)[193].

Не беря на себя непосредственной эксплуатации корчом, наместник-державца мог сдавать их на откуп, например евреям. В Житомире острожский еврей Мошко закупал у старосты горилку и мыто; за корчму медовую староста, запродавая, брал в год по 100 к. гр., за корчму горилчаную – по 50 к. Запродавали корчмы и в Чернобыле, и в Остре и в Мозыре. Остерский наместник-державца запродавал свой «зыск» с корчмы: давали то 80 к. гр. (кн. Дубровицкому), то 180 к. (п. Петру Корсаку), то 170 к. гр. В Мозыре корчма вместе с другими доходами запродавалась за 400 к. гр. (при п. Кгаштовте). В Овруче староста запродавал корчму горилчаную за 50 к. гр. в год[194].

Сообщая ревизорам данные относительно эксплуатации корчом старостами, жители, как было отмечено, сообщали и интересные детали касательно всех этих подсчетов. Доход старосты от корчмы в Овруче исчисляли таким образом: в год выпьют в этой корчме не больше 30 кадей меду, а с кади зыску (прибыли), считая с воском, всего 1½ к. гр., так исчисляли общую сумму доходов с корчмы[195].

Неоднократно жители отмечали при ревизии, что доход с корчом очень неустойчив и, подвергаясь различным воздействиям, то повышался, то понижался. Отвечали, что в рабочую пору года расходовалось напитков гораздо меньше, пили меньше обычного. Совпадение доходов с корчом отражалось на общем состоянии замкового хозяйства, замкового бюджета. В Житомире при ревизии сообщили жители ревизору (1545 г.), что корчемные сборы за последнее время сильно упали: когда пили «горазд», то «зыску» (що кои 100 в год, тогда; окно было бы содержать сторожу, и сборы стали меньше: откупщик давал раньше 50 к. гр. в год, затем 40 к. гр., наконец, 30 к. гр. С таким понижением корчемных сборов являлась недохватка в замковых доходах и стало трудно содержать сторожу, как это делалось раньше, и «мести поживенье» со слугами. Сокращалась торговая деятельность, уменьшалось движение через место, отливала волна населения из места, и уменьшался замковой бюджет, и вот громче и громче раздавались жалобы, что мало средств для исполнения принятых обязанностей по управлению и обороне замка[196].

Купцы Великого княжества Литовского. Немецкая гравюра

Если при ревизиях мещане так охотно пускались в обстоятельные рассуждения касательно замкового бюджета, замковых доходов, так подробно высчитывали, сколько именно давала наместнику-державце та или иная статья доходов, то все это является вполне явственным. Мещан все это глубоко интересовало то обстоятельство, на доходы наместника-державцы житомирского потерпели сокращение вследствие изменения в направлении торгового пути (купцы стали ездить уже не через Житомир, а «иншою дорогою через поле в Слободища»), не было для мещан далеким, посторонним. Ведь иные доходы наместника-державцы самым тесным образом связаны ростом, развитием местной жизни, и в рассуждения о сокращении доходов с места вплетается жалоба на упадок жизни места. Была и другая связь, тоже заставлявшая мещанство внимательно следить за сокращением доходов наместника-державцы. С падением и сокращением доходов наместника-державцы для мещан являлась опасность большого обложения, больших тягостей. Если средства уменьшались и их не хватало на те либо иные неотложные нужды, а получить из скарба субсидию не так было легко, то наместник-державца старался переложить на плечи мещан часть повинностей, лежавших на нем самом. Если корчемных пенязей при нормальном положении дел хватало на содержание сторожа, то с уменьшением «зыска» с корчем сам собою вставал вопрос о польной стороже. Субсидии из скарба приходили с опозданием, а потому наместник-державца первым делом старался взвалить на других то, что по уставе господарской должен был «полнить» сам своими людьми, своими средствами. Мещане внимательно следили за состоянием доходов замка, чтобы в случае нужды с полным знанием дела заявить, что у наместника-державцы еще достаточно средств. В тех справках о доходах замка и указаниях о причинах сокращения, какие давались мещанами ревизорам, ясно чувствуется живая их заинтересованность происходящими изменениями, трезвая оценка их важности и глубокое опасение дальнейших «тяжкостей».

Господарские листы XV и XVI вв. неизменно повторяли о сохранении старины. Просили ли мещане о сохранении прежней практики, измененной наместничьими уставами, жаловались ли на нарушение наместником старины, они получали в ответ благожелательное указание на сохранение старины в полной силе и значении, выслушивали стереотипные разъяснения: мы старины не рухаем, а новины не вводим.

Однако эти заявления власти о полном сохранении старины не вполне соответствовали действительности конца XV–XVI вв. Можно считать, что эти заявления. свидетельствовали о стремлении правительства по-прежнему неприкосновенною сохранить старину местского уклада. В действительности многое изменилось в жизни больших мест конца XV и начала XVI в. сравнительно с предшествующими столетиями.

В XIII–XIV вв. место в политической жизни сохраняло, как было выше указано, свою руководящую роль для области. В политической жизни, когда населению приходилось высказывать мнение о происходящих событиях, место ясно и определенно высказывало свое мнение, и к этому мнению присоединялась и волость. Вече большого крупного центра было выразителем взглядов и самого места и всей области.

Сложившийся уклад жизни подвергся крупным и глубоким изменениям. В XV–XVI вв. окрепшая центральная власть выступила против тех остатков старины, какие казались ей неудобными. Активное участие старых мест в политике, их ясные и определенные заявления в пользу тех или иных князей, их участие в престолонаследии не могло нравиться более властным руководителям внутренней жизни В. к. Литовского и политическим стремлениям веча крупных центров положена преграда. Политически роль веча, прибывавшего угодных князей, сменявшего неугодных и оказывавшего поддержку претендентам на стол великого князя кончается. Веча Полоцка, Киева, Витебска, Смоленска вступают в новую стадию своего существования. С одной стороны, из сферы ведения вечей отпадают политические вопросы, с другой стороны утрачивается прежняя тесная связь места и волости, за заявления веча не стоит уже вся волость, и, соответственно с этим, заявления веча утрачивают свое значение.

С этим умалением значения веча больших мест стирается прежняя резкая грань между деятельностью вечей больших мест и малых. Вече большого места в XIII–XIV вв. непосредственно участвовало в политической жизни государства, а вече, сходка граждан малого места обсуждала свои местные дела, не затрагивая вопросов общегосударственного значения. В XV–XVI вв. эта разница исчезает: круг ведения сходок малых мест остается прежним, не выходит из прежних рамок, такой же характер усваивает и вече больших мест, утрачивая постепенно в связи с изменениями общего строя государственной жизни свою прежнюю широту.

В этой стадии местской жизни деятельность веча крупного центра не отличается от деятельности веча меньших непривилегированных мест. Если прежде, в XIII–XIV вв., вече большого привилегированного места оказывало поддержку претенденту на стол великого князя, призывало к себе князя на княжение, самостоятельно сносилось с другими крупными центрами, то теперь, в XV в., эта сторона деятельности веча постепенно сокращается: все внимание веча сосредоточивается на местных делах, на вопросах, затрагивающих непосредственно местные интересы.

Прежние тесные связи места с волостью сохраняются по-прежнему, пока не разорвет их введение Магдебургского права. Но связи эти обнаруживаются уже не в политической сфере, как было это прежде. Место и волость одинаково подчинены административной власти господарского наместника и наместника-державцы, одинаково подлежат его суду, несут свои общие повинности, платят свои общие подати. При такой общности многих сторон жизни вече затрагивает и решает вопросы, одинаково интересующие и волнующие место и волость.

Вече мещан и волощан сообща обсуждало административную деятельность господарского наместника, подвергало критике его действия, рассматривало его распоряжения. Здесь же, на вече, решали, какие принять меры против притеснений наместника, как искать у господаря справедливости. Вот, например, в Черкассах обострились отношения между наместником и населением. Население решило обратиться к великому князю с жалобою на притеснения наместника. Вняв жалобе мещан и всего поспольства, господарь послал в Черкассы разобрать на месте жалобы мещан и поспольства п. Андрея Немировича и дворянина господарского Марка Васильевича. «З росказанья господарского короля е. м…выезджали есмо до Черкасс смотрети пана старосту Черкаского… з мещаны… и всим поспольством» начинают посланные на разбор жалоб свой уставный лист[197].

Обсуждало вече и податные отношения, тяжесть податного бремени. Устава п. Семену Полозовичу на держанье замка Речицы заканчивается очень важным указанием: если устава окажется для населения тяжела («тяжка людем нашым»), то господарь установит иную уставу[198]. Таким образом населению предоставлена возможность сделать господарю представление относительно «тяжкости» уставы. Когда выяснится, что данная п. Семену Полозовичу устава тяжела для населения, жители могут, собравшись вместе, обсудить сообща вопрос о «тяжкостях», выработать текст заявления и выбрать из своей среды делегатов, которые лично бы явились к господарю и сделали соответствующие разъяснения о тяжкостях данной п. Семену уставы.

Обсуждая податные отношения, вече выносило и соответствующие решения. Считая отяготительною для себя всю сумму податей, население искало каких-нибудь способов уменьшить податное время. Так, например, население старалось привлечь наместника-державу к участию в повинностях, возложив на него известную долю повинностей. Если можно было б привлечь наместника к стороже, то соответственно уменьшилась бы доля участия населения в стороже. Так же обстояло дело и с другими повинностями.

Центральная власть знала, что участие наместника в повинностях жителей является облегчением для последних, и порой делала соответствующие распоряжения. Именно такое совместное исполнение повинностей державцею и населением устанавливается, например, уставою господарскою п. Семену Полозовичу на держанье Речицы: «на сторожу полную» державца должен выправлять человека, а «вси речычане» – двух человек, «также и пенязи, коли будути на тую сторожу зметывати, они мають давати по два гроши, а державца – трети грош»[199].

План Речицы в XVII в.

Население на вече сообща обсуждало вопрос о распределении повинностей и, выработав свои desiderata (лат. напутствие, пожелание. – Ред.), старалось склонить к ним наместника-державцу. Если население «зволило» и «злобило», а наместник принимал во внимание эти желания и обещал с ними сообразоваться в будущем, то получалась обязательная для обеих сторон устава. Так было в Черкассах при улаживании конфликта между населением и наместником. Мещане и поспольство обсудило дело и их desiderata представлены были на рассмотрение наместника и п. Немировича и легли в основу уставы, нормирующей отношения черкассцев к наместнику-державце. Таким образом, устава явилась плодом «зволенья» обеих сторон[200]. И население, и наместник должны в будущем поступать согласно с уставою, «водлуг зволенья своего с обеюх сторон… яко ся на то они сами вводили»: ни та, ни другая сторона не должны «ламать уставы, выступать». «Зволенье» населения с наместником затрагивало целый ряд важных для населения вопросов соглашение об исполнении сторожи городовой тоже принято в Черкассах, как и в Речице. Соглашение это установлено между наместником-державцею, с одной стороны, и мещанами, с другой. Сторожа городовая нанимается за деньги наместником, а деньги для этого найма собирают между собою мещане. Участвовать в денежном сборе должны все круги местского населения, мещане, все поспольство и люди панские и духовенство, по 2 гр. дает каждый старосте на наем сторожи. Вместе с установлением денежного сбора мещане освобождаются от исполнения повинности городовой сторожи[201].

Общему обсуждению веча подвергались и другие вопросы, например, вопросы из области экономических отношений между державцею и населением. Относительно черкасских днепровских уходов соглашение населения со старостою установило, что наместник будет мещан «пущати з выти, на которой ся з ними умовит»: предполагалось, таким образом, особое совещание относительно порядка раздачи уходов и нормы выти на замок[202]. Общему обсуждению подвергался и вопрос о дани державце. У наместника мозырского Немировича было соглашение с населением относительно денег на страву: когда мещане и вся волость Мозырская жаловались господарю на кривды наместника, и Немирович сослался на «вмову» с населением: «вы сами со мною вмовили давати мне каждую неделю по шести коп грошей на страву»[203].

Сообща рассматривался вопрос о распределении общих повинностей между волощанами и мещанами. Так как эти вопросы касались и занимали одинаково оба круга населения, то «розметы» вызывали общее глубокое внимание. Кричевские мещане и волощане жаловались, что наместник, князь Миланский вмешивался в их мети: «Коли дей они межи собою розмет складуть, и ты дей (передает жалобу мещан и волощан в. князь Сигизмунд. наместнику) на тых розметах з ними ся садиш и с того собе не мало на них пенязей береш»[204]. Когда мещане и волощане сообща «складывали розметы межи собою», то распределение обязательно для обеих сторон. Относительно способа распределения общих повинностей между местом и волостью дает интересные указания могилевская практика. Оправу замка исполняли сообща волощане и мещане, первые исполняли ³/₄, а последние – ¼: «завжды також повинны были волощане к кождой роботе замков наших з волости выправовать», – отмечает о прежней практике господарская устава 1561 г. Работу замковую отправовала чергою: черга мещан и волощан определялась на совещании сообща заинтересованными сторонами. Позднее при помере на волоки устава господарская подчеркивала, что черта работы мещан должна быть установлена сообща «с войтом местским и с сотниками». Власти, ведающие оборону и оправу замка, должны делать «одно тыми с черги уставлеными, поколе роботу зачатую доконают»[205].

Сообща рассматривался и разрешался важный вопрос о помощи обедневшим поплечникам при платеже даней. Если бы обедневшему мозырянину трудно было дать подкопы наместнику[206] и пришлось бы бедняку «з местца зойти або дитя свое заставити (в неволю дати)», то решено в таком случае сообща оказать помощь[207]. «Мещане, старщшые мужи, вся волость Мозырская, поднялися и злюбили к нам тые пенязи сами на себе на богатших мужей роскинути и наместнику нашему заплатити»[208].

Обсуждая сообща вопрос о тяжести податей, дачек и повинностей, население останавливалось на мысли о привлечении к этому податному бремени всех уклоняющихся. Мысль эта имела очень важное значение для мещанства и поспольства и подвергалась обсуждению и разбору со всех сторон. Вопрос о податях и повинностях обсуждался, например, мозырскими мещанами и волощанами.

Мещане места Мозырского и старец со свою волостью Мозырскою жаловались, что боярские люди не желают им помогать в грошевых дачках, в подымщине, даче жита и в замковой работе. Вследствие этого на мещан с волощанами приходится слишком много, «им ся дееть кривда и шкода великая». Просили мещане ж волощанами привернуть и боярских людей к податям и повинностям, чтоб было им, просителям, не так тяжело[209]. Бывали жадобы и на попустительство местного державцы. Мещане черкасские жаловались: многие мещане черкасские, наши потужники, за пана от росту позакладывалися и жадных повинностей они с нами стародавных полнити не хочут, а пан староста их от того боронит и тых всих повинностей стародавных тягнути с нами не кажет[210].

Если все попытки облегчить податное бремя кончались ничем, то сообща решали обратиться к господарю с просьбою о сложении некоторых повинностей. Населению предоставлялась возможность просить господаря непосредственно об облегчении либо сложении повинностей. Передавая п. Семену Полозовичу Речицу на особо льготных условиях, господарь заметил в своей уставе: «Естли будет тая устава наша видети тяжка людем нашим, мы маем державце ниашую уставу нашу установити водле воли нашое»[211]. Таким образом заявления населения, мещан и волощан, что устава слишком тяжка, будут приняты, намекал господарь, с полным вниманием. Помимо нареканий на всю уставу в целости, население могло жаловаться и на тяжесть той либо иной повинности, казавшейся особенно обременительной. Повинность рубить город была нелегка, и поэтому волость не раз хлопотала, чтобы ее уменьшить, если не совсем снять с волости. Интересен случай с волостью Свислочской. Волощане решили послать к господарю посольство просить о сложении с них повинности рубить город в Свислочи. Выбрали ото всей волости Свислочской двенадцать человек, в том числе одного мещанина, собрали им со всей волости деньги и порешили послать всех двенадцать бить челом господарю по поводу сложения повинности. Но эти выборные не вполне исполнили свою миссию и вызвали неудовольствие своих же товарищей[212].

Таким образом, утративши возможность влиять на политическую жизнь В. княжества, веча сосредоточивали все свое внимание на местных делах и отношениях. Два века назад веча больших мест обсуждали вопрос о желательном кандидате на великокняжеский стол: этот вопрос возбуждал общее внимание и население делилось на партии. Теперь, в начале XVI в., с захватывающим интересом обсуждают деятельность служебников наместника-державцы, а равно и самого державцы, изыскивают способы облегчить непосильное тягло и привлечь к несению этого тягла другие менее обремененные группы населения, выбирают делегатов и снаряжают посольства к господарю.

При изучении актовых указаний о деятельности вечей больших старинных мест может показаться, что здесь деятельность веча была шире, чем в маленьких местах, что в Полоцке либо в Витебске вече имело пред собой более широкий круг дел, чем в Речице или Турове. Это неверно: разница невелика. Конечно, жизнь Полоцка и Витебска более разнообразна и сложна, чем жизнь Турова и Речицы, дела, подлежащие разрешению сходки, здесь сложнее и разнообразнее, хотя рамки деятельности веча одинаковы. С другой стороны, наместник-державца держался осторожнее и внимательнее по отношению к мещанству большого места, чем к мещанству незаметного малого места.

В Свислочи или Речице наместник-державца без больших колебаний запрещал собрать вече для обсуждения известного дела, в Смоленске и Витебске запретить это было не так легко, приходилось держаться осторожнее. Поэтому на практике мещанство больших старинных мест могло затрагивать такие вопросы на сходках, каких нельзя было коснуться на сходке в малом незначительном месте. Таким образом, усмотрение наместника-державца могло значительно сокращать круг ведения сходки: запрещая касаться известных вопросов, наместник-державца урезывал сферу деятельности веча.

Сокращению самостоятельности мест сильно содействовало усиление власти господарских наместников и наместников-державцев: расширяя сферу своего влияния, наместники господарские и наместники-державцы вмешивались во внутренние отношения места, вмешивались в деятельность местского веча и отборных местских властей. Вопреки старине наместники требовали, чтобы на их решение переносились дела, разрешавшиеся ранее выборными местскими сластями.

Проведению этих новых требований помогала широта власти наместников. Великие князья старательно укрепляли в сознании населения идею о широких полномочиях господарских наместников и наместников-державцев. Когда у минских мещан вышел спор с наместником минским кн. Богданом Жеславским, в. князь, разбирая спор, указал вполне определенно, что мещанство минское должно быть послушно наместнику и слушать его «во всем в ваших делех по тому, как и самих нас»[213]. В грамоте населению Брянска о послушании кн. Иван Андреевичу указано: «Ино будете его послушни во всем, как самих нас…» Подобные же указания о широте власти наместника делались и в других случаях населению, а наместники вполне были готовы воспользоваться своими преимуществами.

Административный строй, суд, податная система, военная оборона – все эти отрасли были в ведении наместника и его помощников. Городничий, тивун, ключник, конюший – эти господарские врядники наведывали каждый своею отраслью и помогали наместнику, объезжали порученный им район и собирали сами либо через своих слуг господарские пожитки в скарб, равно и свои доходы, служившие вознаграждением за их деятельность. Каждый из этих врядников имел свою сферу ведения, собирал подати либо руководил исполнением повинностей, издавал соответствующие распоряжения, контролировал их исполнение и наказывал за их неисполнение. Вот, например, круг ведения городничих. Они руководил работами по укреплению замка согласно с распоряжениями господаря и господарского наместника, оповещали население через своих слуг о дне начала этих работ, понуждали неаккуратных к более точному исполнению распоряжений, контролировали сами либо через слуг ход работ и штрафовали недбалых (грабили): окончившие возложенную на них работу старались поскорее пригласить для осмотра городничих или их слуг во избежание позднейших нареканий. Видное место занимал городничий и в системе податного обложения. Собираемые по волости хлеб, овес и сено свозились в замок и сдавались в замке городничим. Так как главное назначение этих запасов жита, овса, сена было служить для продовольствия гарнизона, то заведование этими запасами передавалось городничим, помощникам наместника. Когда господарь жаловал кому-нибудь на содержание известное количество продуктов натурой, давалось об этом соответствующее распоряжение тем городничим, которые должны бы и удовлетворить просителя выдачей из своих запасов. «Татарину Тимирчи 5 дякол ржи в городничого Виленского Миколая, кухаром королевича Ольбрихтавым Богданцу а Оксамиту по 3 дякла ржи в городничого Городенского в Гринатка Годковича, Ивашку Кравцу 8 бочок ржи у городничого Виленского а 20 бочок ржи у городничого Троцкого, Глебу Суриновичу 10 дякол ржи в городничого Новгородского в Зенька Дяколкого»: по всем таким пожалованиям удовлетворить просителя должен был соответствующий городничий из бывших у него запасов. Собирая запасы, городничие вели учет поступлению и принимали меры против неаккуратных плательщиков. Городничим же поручалось собирать корчемные пенязи в больших местах: из этих корчемных пенязей покрывались расходы по ремонту укреплений[214].

Господарские врядники, заведовавшие отдельными отраслями, получали от господаря общие указания касательно их деятельности.

О всяком распоряжении господаря, затрагивавшем сферу их ведения, немедленно сообщалось специальными листами. Таковы, например, сообщения городничим относительно вольных корчом. Когда в Троках по просьбе причта ц. Рождества Христова в. кн. Сигизмунд дал на церковь вольную корчму медовую и пивную, тогда же было сообщено городничему троцкому и его преемникам о невзимании капщизны с той вольной корчмы. Такие же с общения сделаны были городничим о даче вольных корчом Ивашку Черкасу (Вильна) и Марку Лобковскому (Вильна)[215].

Вильна в XVI в. Немецкая гравюра

При передаче замка с поветом в держанье наместнику-державце происходила смена господарских врядников. Новый наместник-державца получал право сменить прежних господарских врядников и заменить их своими служебниками. Такие служебники по поручению наместника-державцы собирали подати и дачи натурою, «выгоняли» на работу, судили, подчиняясь указаниям наместника-державцы: они давали отчет наместнику, подчинялись его контролю и в случае жалоб населения на их деятельность подлежали суду наместника.

При передаче держанья наместнику-державце делались господарем указания относительно смены администрации. Если из общей территории воеводства, староства, держанья господарь оставлял за собою известную волость, известные дворы, то в этих дворах и волостях оставались прежние господарские врядники, и державца не мог их сменить, заменить своими врядниками· Так, при передаче староства Жомойтского господарь оставил за собою некоторые дворы и волости: «Их мети у своей моцы мает» господарь, а староста не может там «мети своих наместников или тивунов». При передаче воеводства Троцкого удержал господарь «к рукам нашим (т. е. господарским) на пожиток наш господарский» волость Упитскую: п. воевода троцкий «не маеть в тую волость ничим ся уступовати, а ни там служетиков своих усылати»[216]…

В «вынятых на господаря» дворах и волостях административная власть, суд, сбор податей и дачек, контроль за исполнением работ и повинностей, надзор за состоянием укреплений – все это оставалось в руках прежних господарских врядников, и служебники державцев не могли вмешиваться в деятельность этих врядников.

Не дробя территории, господарь мог, передавая все без изъятий дворы и волости, сохранить за своими господарскими врядниками, всеми или некоторыми, их обязанности и доходы. Замки Берестье и Лида переданы были п. Юрию Ивановичу Ильиничу в держанье со всеми наместничьими доходами, но при этом выняты из держанья врядничьи доходы: «доходы и платы ваши и врадников нашых, который перед тым з мест и з волостей тых замков нашых бывали» – все эти платы должны по-прежнему быть собираемы «на врадников нашых ведле давного обычая». При таком сохранении за врядниками господарскими их доходов по-прежнему врядники могут сами «въезжать» и собирать свои платы либо присылать для этой цели своих слуг. Например, двор Ошмена передан в держанье с местом без господарских и врядничьих доходов: врядники виленские – городничий, тивун, конюший, ключник, подключий – по-прежнему могут там собирать свои платы. Но вот пану Юндиловичу Ошмена передана на специальных условиях: на 7 лет на условиях выбиранья пенязей со всеми данями господарскими и доходами врядничьими: эти 7 лет врядники виленские не могут сами «въезжать» за своими доходами, не могут посылать своих слуг с такою целью в волость Ошменскую. Но истечении 7 лет двор Ошмена остается у п. Юндилевича на условиях держанья «врядом»: дани господарские идут господарю, а врядничьи доходы идут на всадников и рядом со слугами наместника-державцы слуги врядников по тем же волостям могут выбирать доходы на врядников господарских[217].

Обычно при передаче держаний господарь специально указывал прекращение въезда прежних врядников и сбора ими податков. На листе на двор Оникшты указано: «пан воевода виленский не маеть у тую волость децких своих всылати; и вжо врядники наши виленскии – городничий, тивун, ключник не мають ни по што у волость того двора всылати и доходов своих теж не мають правити».

Такие же определенные указания даны и в других листах на дворы с местами и волостями. С каждым врядом связаны определенные доходы врядничие, платы и вжитки. С передачей Кравце врядов, «тыи вси вряды и пошлины и доходы» переходили к наместнику-державце, и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению. Если при передаче держанья добавлялись к обычным доходам еще и специальные, то делались и о них специальные указания, что и в эти доходы не могут вступаться господарские врядники. Пану Юрию Глебовичу дан двор Волковыск (вместо Мереча) с обычными доходами с повета и места, «со всими доходы врадников и дворян наших» и «с пенезми корчомными». Сделано специальное указание, что городничий городенский не должен уже вступаться в свои прежние доходы, а в корчемные пенязи не должны вступаться господарские дворяне, которые «коли будут корчемные пенези правити». Корчомные пенязи переданы державце, и он сбор этих корчомных пенязей поручит своему служебнику. С прекращением въезда прежних господарских врядников и их помощников слуги наместника-державцы принимают в свое заведование различные отрасли управления[218].

Сменив господарского наместника и господарских врядников, наместник-державца со своими служебниками приступал к исполнению административных функций.

Население места подчинено в административном отношении наместнику-державце и его служебникам.

Наместнику-державце сообщались узаконения и распоряжение правительства. В свою очередь наместник-державца оповещал население места об этих узаконениях и распоряжениях, предписывая неуклонно их соблюдать и угрожая наказанием всем, кто будет поступать вопреки распоряжениям правительства. Например, с началом военных действий запрещался въезд подданных из княжества в пределы воюющего государства. Правительство сообщало о начале военных действий наместникам-державцам, и те оповещали население. Мещанин-купец, предполагавший выехать по торговым делам, должен был отложить свою поездку: за ослушание и неповиновение правительственному распоряжению виновный купец, задержанный служебниками наместника-державцы, подвергался наказанию. Другой пример возьмем из области внутренней торговой политики. Вследствие известных соображений правительство В. княжества закрывало одну торговую дорогу и предписывало ездить с товарами другою торговой дорогой. Сообщалось о состоявшемся распоряжении наместникам-державцам, те оповещали население. Если служебники наместника-державцы открыли, что местный горожанин, купец провез свои товары запрещенным путем, вопреки распоряжению правительства, виновного мещанина постигало наказание[219].

Следить за неуклонным исполнением законов и временных распоряжений правительства помогали наместнику-державце его помощники. Каждый из них, ведая порученную ему отрасль управления, устанавливал нарушения законов и распоряжений в соответственной сфере. По установлении степени виновности наместник-державца решал, какую применить степень наказания к виновному, и подвергал виновного установленному наказанию.

Помимо законов и временных распоряжений верховной власти, мещане должны были исполнять и постановления своего наместника-державцы. Каждому наместнику-державце предоставлялось право издавать постановления, и наместники-державцы обычно пользовались этим правом.

Особенно часто постановления наместников-державцев касались мер безопасности от пожаров[220]. такие противопожарные меры стремились сократить употребление огня вообще либо сократить это употребление в небезопасной обстановке (например, в корчмах, где мало были склонны соблюдать особую осторожность). Предписания наместников-державцев о тушении огня зачастую были стеснительны для мещан (например, запрещение ночных работ для ремесленников) и вызывали жалобы господарю. Действительно, господарь находил иногда постановления наместников стеснительными и отменял их, позволяя ремесленникам работать по ночам при свете (Киев).

Постановления наместников преследовали и установление контроля за подозрительными элементами населения. С этою целью вводилась в том или иной форме регистрация приезжающих, и жителям места предписывалось сообщать о всех приезжих, остановившихся у них в доме. На пограничье, а особенно в небеспечное время, нужно было прилагать особенную бдительность во избежание опасного для В. княжества проведывания, шпионства и измены. На степном татарском порубежье особою бдительностью окружались казаки. Так как из-за казаков выходили частые пограничные недоразумения с татарами, то правительство В. княжества предписывало пограничным наместникам-державцам особую бдительность по отношению к казакам, уходящим в степь и приходящим из степи. Правительство старалось держать под надзором казачество, удерживая его от враждебных столкновений с татарами. Наместники в свою очередь привлекали к участию в этом контроле мещанство, домохозяев. Мещанам киевским предписано было «обесчивать» всех приезжих купцов и казаков, остановившихся на мещанских подворьях: обестити должно воеводе киевскому либо наместнику воеводину. Потом мещане перестали исполнять это предписание и «обесчивать» приезжих. Воевода князь Дмитрий жаловался на мещан господарю, и господарь предписал мещанам строго соблюдать предписания относительно обестки, устанавливая вместе с тем штраф в 12 к. гр. с ослушников (1499 г.). Если из Киева захочет выехать киевский мещанин по торговым делам, пан воевода должен дать ему дозволение, не взимая никакой обестки в свою пользу. Дозволение пана воеводы необходимо было и для следования на Москву. «Под часом валечным» всякое движение торговых караванов прекращалось, и купцам, застрявшим в пограничных пунктах, приходилось ожидать конца войны либо отправляться назад. Интересной иллюстрацией к этой практике наместничьего и воеводского контроля может служить случай с каменецкими армянскими купцами. Приехали они с товарами в Киев и просили у воеводы пропуска в Московскую землю. Но это был «час валечный», и п. воевода, основываясь на прямом приказании господаря, отказал армянским купцам в выдаче просимого пропуска. Однако купцы решили рискнуть и без пропуска двинуться дальше. Попытка оказалась неудачною, на дороге за Остром казаки напали на караван и погромили его, действуя – по мнению купцов – по наущению (росказанем) самого пана воеводы киевского. Таким образом на этом примере видно, как осуществлялся контроль воеводы и наместника за приезжими купцами и казаками[221].

За неисполнение постановлений наместника-державцы налагалось административное взыскание. В деле армянских купцов видно, что неисполнение купцами постановления киевского воеводы раскрылось в Остроге, когда купцы просили у остерских властей пропуска для дальнейшего пути, а те осведомились, имеется ли у них дозволение киевского п. воеводы: так обнаружилось неисполнение предписания киевского воеводы. Относительно противопожарных мер в Киеве отмечалось в жалобе мещан: «коли в которого мещанина слуги воеводы киевского застанут в дому огонь в ночи, тогды дей воевода киевский берет на них вины по 12 к. гр.». Может быть, слуги воеводы и наместника державцы делали специальные ночные обходы мещанских домов с целью обнаружения случаев неисполнения противопожарных постановлений пана воеводы либо наместника.

Армянский купец. Немецкая гравюра XVI в.

Мещанство могло считать некоторые постановления наместников-державцев обременительными и стеснительными. Тогда делалось представление наместнику-державце об отмене его предписаний. Если наместник-державца не соглашался на такую отмену, приходилось жаловаться господарю, указывая ему на стеснительность постановлений. Так было, например, с киевскими противопожарными постановлениями. Мещанство киевское обратилось к господарю с жалобой. Господарь «обновил с паны радами» жалобу мещанства и отложил новину, постановление наместника-державцы: впредь мещанству не исполнять этих постановлений противопожарных («тое новины для огню»). Постановление п. воеводы Ходкевича о невыезде из Киева было обжаловано киевским мещанством, и господарь предписал п. воеводе давать дозволение на выезд без всяких стеснений в спокойное время, без всяких сборов в пользу воеводы и его служебников[222].

Мещанству наместники-державцы должны были оказывать защиту и поддержку в конфликтах с другими группами населения. Постановляя известное решение по жалобам мещан, например, на бояр и земян, господарь предписывал наместнику-державце «боронити» мещанство от кривд земян и бояр. Боронить мещан приходилось наместнику и от своих слуг и наместников, которые довольно часто посягали на личную неприкосновенность и частную собственность мещан. Например, киевские мещане жаловались господарю, что слуги воеводины и воротные бьют мещан-кликунов и принуждают их к незвыклым повинностям[223].

Еще чаще такие кривды со стороны наместников и слуг проводили в небольших местах, где служебники меньше церемонились с населением.

Кроме общей обороны от кривд, наместники-державцы по распоряжению господаря должны были оказывать специальную подложку и защиту отдельным лицам и обществам, которые окружены были особою заботливостью правительства В. княжества. Вот пример. Откупщики мыта пользовались особым вниманием властей: необходимо было облегчить этим арендаторам их деятельность, создать для нее благоприятную обстановку. Чтобы взимание мыта шло без помех, необходимо постоянное содействие власти в задержании лиц, желающих уклониться от уплаты мыта. Наместнику-державце предписывалось оказывать всяческое содействие арендаторам, помогать им при исполнении их обязанностей и задерживать всех, кто пытался бы проехать мимо мытной коморы[224].

Самое живое участие принимали наместники-державцы в устроении служилого землевладения. Действовал в этой сфере наместник-державца самостоятельно или по приказанию в. князя. Самостоятельно передавал наместник-державца свободные земли волощанам, мещанам, боярам; такие пожалования имели силу до воли господарской, и получившие их должны были обязательно выпрашивать подтверждение господаря: без такого подтверждения владение пожалованною землею было не прочно, земля могла быть отобрана по распоряжению господаря. Поэтому, выпросив у наместника-державца желаемую землю, мещанин не мог успокоиться на этом до получения подтверждения от господаря. Наместник-державца вел учет свободным землям и должен был при раздаче их руководствоваться принципами пожитка земского. Желая получить ту или иную землю, усадьбу, пляц, дворище, мещанин обращался к наместнику с просьбою. Наместник наводил справку о просимой земле чрез своих служебников и передавал, если оказывалось возможным, просимую землю просителю. О состоявшемся пожаловании наместник-державца сообщал господарю и иногда сам просил подтвердить пожалование. Для подтверждения господарем требовалось представление обстоятельных данных о состоявшемся пожаловании, о личности просителя. Интересно указание актов относительно пожалования «якомусь Тишку», очевидно, ближе неизвестному. Этому Тишку п. воевода киевский Юрий Нацевич дал землю бывшую Карпа Лупавдича: землею этою владел Карп по пожалованию князя Семена, потом Карп побег до Волох, а земля «зостала пуста и служби господарской с нее не было». Заботясь о том, чтобы не было пустовских земель без службы господарской, пан воевода решил дать землю Тишку и просил у господаря подтверждения. Канцелярия гоcподаря нашла представленные сведения недостаточными, и подтверждение дано было условное (в Кракове). «Нехай он (Тишка) землю тую держит» пока, а там господарь приедет, будет «в отчине у в. княжестве», п. воевода представит необходимые сведения, и дано будет окончательное подтверждение. Как происходила такая проверка, видно, например, из привилея кн. Василию Мунче: «ино и твоя милость (т. е. пан воевода) о том цоведил, иж тая речь там есть»[225].

По приказанию господаря наместник-державца либо «обыскивал» для просителя подходящую землю, если проситель не указывал определенной земли или дворища[226], либо вводил просителя во владение пожалованною землею. Не имея возможности проверить заявления просителей относительно просимой земли, господарь придавал большое значение показаниям наместника-державцы[227]. Поручая наместнику ввести просителя во владение просимою и пожалованною землею, господарь предполагал полную правдивость заявления просителя о просимой земле. Если, вопреки ожиданиям, наместник при проверке заявления просителя убеждался в его неверности, то должен был, отсрочив ввод во владение, сообщить господарю о результате проверки. Когда наместник был при дворе господаря, проверка заявлений просителей значительно облегчалась.

Исполняя поручения господаря, наместник оказывал содействие посылаемым господарем дворянам и служебникам. В деле архимандрита Киево-Печерского Вассиана[228] приказание господаря относительно ареста привез в Киев дворянин господарский волынец Янчинский: воевода Монтовтович вместе с дворянином «поймала и в двои железа, поймавши, всадили и ограбили статки». Таким образом, воевода и дворянин господарский действуют совместно; жалоба архимандрита Вассиана постоянно соединяет вместе п. воеводу и господарского дворянина, как действовавших сообща по приказанию господаря.

Наместник-державца исполнял и обязанности судьи. На его суд представляли мещане все свои споры и ждали его вырока по делам.

При передаче наместникам-державцам в держанье замков и мест в господарских листах делались специальные отметки относительно судебных функций наместников. Листы в. князя Сигизмунда упоминали прямо и определенно, что наместники судят население. Новоназначаемые наместники-державцы «мают судити и рядити» так, как и «первые наместники суживали и ряживали». Судить бояр-шляхту наместник-державца «маеть по-давному, как и перед тым» бывало. Если двор господарский, бывший в держанье, передавался затем тому же лицу в заставу, то в заставном листе делалась специальная оговорка, что судебные функции державцы остаются неизменными, и наместник-державца по-прежнему судит бояр-шляхту. Другие листы господарские упоминали специально о суде над панами, земянами и духовными (дв. Каменск) либо над боярами и осочниками (дв. Василишки, дв. Лепунь): но все одинаково отмечали, что эта судебная деятельность наместника-державцы является продолжением прежней практики. Старинной практикою является для господарских листов начала XVI в. и суд наместников над мещанством. В листе в. кн. Сигизмунда на замок Кричев упомянуто определенно о присуде и отмечены две группы мещанства – «мешчаны места Крычовского и мешчаны посельскии». Мещанам «нашим Бряславским» указано в листе господарском, что князь Роман (Сангушко) «маеть судить их по тому, как и за князя Костентина их суживано». Как бояр и волощан, так и мещан наместник-державца маеть судити «по давному, как и перед тым» бывало[229].

С передачею двора или замка с местом в держанье наместнику-державце мещане выходили из присуда того лица, которое их раньше ведало. Например, мерецкие мещане находились прежде в присуде п. воеводы троцкого. При передаче Мереча п. Станиславу Григорьевичу, воеводичу троцкому, отмечено, что п. воевода троцкий уже не может «перед собою в право ставити ишчан и всих людей мерецких», как это было прежде.

Остатки укреплений Кричевской крепости. Современный вид

При заставе двора Довкги с местом и волостью п. Богушу Боговитиновичу указано, что п. воевода троцкий «не маеть судити тое волости повета Довкговского людей», как судил их прежде[230].

Суду наместника-державцы подлежали все споры мещан между собою, не закончившиеся примирением до суда (при примирении – мирская куница). Суду наместника-державцы подлежали мещане и по всем торговым делам и конфликтам, происшедшим на ярмарке. Например, присуду старосты кременецкого подлежала ярмарка в Нечаеве: староста посылал туда своего помощника судить людей и собирать там доходы. Так было до «отдаленья» именья Почаева и замка Кременца. Когда Нечаев отдален был от Кременца и передан в держанье дворянину Гостскому, тогда и староста кременецкий перестал посылать своего наместника на ярмарку для суда и сбора ярмарочных платов[231].

Судил мещан наместник-державца при участии представителей местного населения. Уставные грамоты великих князей прямо называли, что наместнику-державце «судити с князи, бояры и мещаны» (Витебская), «судити с бояры и мещаны» (Полоцкая). Наместники-державцы соблюдали старую практику и приглашали для участия в суде старших мещан. При освобождении того либо иного лица от присуда наместника-державцы господарь сообщал о своем решении и населению, представители которого участвовали в суде наместника (например, старцу мозырскому и мещанам)[232].

Дела между мещанами и дела мещан с волощанами наместник-державца разбирал сам с представителями населения. Но если суду наместника-державцы предъявлено дело мещанина с подданным боярским либо церковным, то наместник мог судить такое дело только совместно с тем паном, в чьем присуде находился вызванный на суд подданный: это правило касалось всех групп населения и отдельных лиц, изъятых распоряжением господаря из-под непосредственного присуда наместника. Две большие группы, изъятые из-под присуда наместника-державцы, это, во-первых, подданные панские, боярские, княжеские, во-вторых подданные владычные, монастырские, церковные. При пожаловании и при подтверждении купли господарь специально отмечал, если подданные освобождались от присуда наместника-державцы. Смоленский владыка Иосиф получил от в. князя Александра общее подтверждение на владычных людей с специальною отметкою, что «тых его людей нашему наместнику смоленскому, а ни окольничим не судити, а ни рядити, а никоторых пошлин не брати на себе» с владычных людей. При передаче мон. Поресопницкого кн. Ф.М. Черторыйскому указано, что луцким старостам «не надобе вступайся» в села, земли и в люди того монастыря. Витебской церкви Иоанна Богослова в. князь Сигизмунд дал землю, позволяя при этом церкви поселить на этой земле несколько человек: и «свещенницы мають сами тыи свои люди и рядити и ими справовати». Такие же специальные отметки делались и относительно подданных князей, панов и бояр. Общие указания уставных грамот подкреплялись разъяснениями господаря по тому же вопросу отдельным наместникам-державцам, например наместнику черкасскому: запрещалось ему «судить и рядить слуг и людей князьских и паньских и боярьских», а если случится дело господарскому подданному с подданным панским, то судить вместе наместнику с паном или его судьею. Пример листов о неподсудности – лист в. к. Александра дворянину господарскому Капусте на села в Брянском повете с освобождением от присуда местного державцы и его служебников[233].

Вот как рисует практику сместного суда господарский лист в. кн. Александра наместнику: если случится поданному господарскому иметь дело на суде с подданым княжеским, панским или боярским, то судить наместнику «з его судьею», с самим паном либо ого врядником: если винен господарский человек – вина наместнику, а если винен человек боярский, панский или княжеский, вина «тому, чий человек».

Однако в делах мещан с подданный панскими далеко не всегда наместники-державцы помнили о неподсудности им панских подданных. Поэтому панам приходилось отстаивать свой присуд против поползновений наместников и жаловаться господарю на наместников и на их широкие притязания. Так, например, в. князю Александру жаловался кн. Богдан Федорович, наместник путивльский, что наместник черкасский, п. Кмита, вопреки общему правилу, судит его слуг и людей, живущих в Черкассах, и берет с них вины и пересуды. В ответ на эту жалобу господарь напомнил наместнику черкасскому п. Кмите Александровичу о необходимости соблюдения прав панского присуда. Позднее жаловались земляне винницкие на старосту своего п. Федора Сангушка, что он посылает своих вижов в панские именья для вызова на суд панских подданных, а это является нарушением панского присуда: господарь сделал соответствующее напоминание наместнику. Тем же земянам винницким пришлось жаловаться на державцу кн. Богуша Корецкого, что он судит их подданых, их самих (земян) «не обсылаючи и на поданных их справедливости у них не просечы»[234].

Подобные же жалобы приносились господарю и на нарушения наместниками присуда владык, монастырей, церквей. По жалобе владыки смоленского Иосифа на нарушение наместником п. Юрием Глебовичем его присуда в. кн. Александр напомнил пану Юрию, чтобы он «людей его церковных не судил, ни рядил» (по старине). Игумен и старцы Киевского Никольского мон. жаловались на старосту черкасского Дашкевича, что он приказывал людей из Совинцов «имати и в нятство сажати и за поруки давати» вопреки старине[235].

Кроме людей боярских и церковных, которых наместник мог судить только совместно с их паном, вне непосредственного присуда наместника-державцы стояли отдельные лица, подчиненные только суду в. князя. Эти лица получали от господаря специальную грамоту об изъятии их из присуда наместника-державцы. Мещане, имевшие дело судебное с такими лицами, должны искать справедливости у господаря. Таковы были, прежде всего, мытники, арендаторы мыт. Заботясь о том, чтобы мытники при своей деятельности, дававшей доход господарскому скарбу[236], не встречали противодействия со стороны как местных властей, наместников и их служебников, так и населения, господарь счел более удобным изъять мытников из присуда наместников и подчинить их своему суду. По всем делам с мытниками мещанам приходилось обращаться к суду господаря. Вот для примера дело мещан Сегеневича и Грешниковича с мытниками бельскими Голашевичем с товарищами. Жалобщики «многокроть» докучали господарю, когда он был в Литве, и просили, чтобы господарь им «справедливость вчинил с тыми мытники». Господарь не успел рассмотреть этого дела: «на ончас для индих справ наших земских… о том межи ними самя досмотрети на поспели». Между тем мытники по условиям аренды подлежали суду одного лишь в. князя, мытники «то мають в оранде выписано, же их не мает нихто судити, кроме нас, господара, поэтому господарь решил поручить „паном радом… з рамени нашого господарского разобрать дело мещан с мытниками бельскими“»[237]. Дела, подобные указанному, возникали у мещан и с другими лицами, получившими от господаря льготу неподсудности наместникам-державцам и их служебникам. Например, берестейский еврей Рубин получил от господаря льготу неподсудности и был передан в опеку и «оборону» кн. Юрию Фальчевскому, бискупу луцкому и берестейскому[238]. По жалобам мещан на Рубина дела судебные мог разбирать лишь бискуп Юрий да господарь, «до инших судов» мещане Рубина требовать не могли[239].

Разбирать судебные дела наместник-державца мог сам лично, мог и поручить кому-нибудь из своих помощников. Такими судьями, помощниками наместника-державцы были тивуны (киевские и др.), осмники (киевские), наместники. Державца мог передать своему слуге отдельный округ из своего держанья и вместе с другими обязанностями поручить ему производство суда: так, державца слонимский п. Ян Николаевич дал своему служебнику Савве держати Борисов и судить тамошнее население. Державца мог выделить своему служебнику судебный округ (например, на Черствяти воев. Полоцкого). Наконец, державца мог поручать своему слуге часть судебных дел либо вообще суд на время своего отсутствия. Если державца, будучи в отсутствии, узнавал какие-либо важные подробности по делу, подлежащему разбору его помощника, то обыкновенно сообщал помощнику, приказывая отложить дело до его, державцы, возвращения. Так п. Ольбрахт Кгаштовт сообщил своему наместнику бельскому, чтобы тот отложил дело мещанина Сегевича «тую реч до приеханья своего к Бельску, хотячи им сам в том справедливость вчинити». Как пример судебной деятельности наместника, помощника державцы, можно указать случай из практики Саввы, державшего Борисов от державца Слонимского п. Ява Николаевича. Разбирал Савва тяжбу мещанина борисовского Сопрона с человеком татарина Кричинского. На суде человек татарина поставил шапку с 5 к. гр., и мещанин Сопрон приставил свою шапку, не объясняя, с чего он шлется. Проигравши дело, мещанин должен был заплатить 40 гр. разбиравшему дело наместнику Савве. Деньги Савве мещанин заплатил, но остался недоволен решением судившего. Другой судебный вырок Саввы был по делу борисовского мещанина с лазебником дворным борисовским. Жаловался лазебник, что мещанин задолжал ему 20 г. и не отдает. Наместник Савва послал править эти деньги лазебника на мещанине Нефеде слугу дьяка Суща. Слуга дьяка взыскал с мещанина долг лазебнику, но на обратном пути слуга с деньгами подвергся нападению сына мещанина: тот побил дьяка и отнял у него взысканные деньги. За это наместник Савва пограбил у мещанина Нефеда двух волов[240].

Лица, недовольные выроком помощника державцы, жаловались самому державце и просили пересмотреть дело. Так упомянутый выше мещанин борисовский Сопрон жаловался на вырок наместника Саввы державце п. Яну Миколаевичу, который выслушал объяснения наместника Саввы и Сопрона, как именно ставил он шапку и на что слался. Киевский мещанин Криводей жаловался на осмника писаря Громыки, что осмник этот пограбил его, Криводея, без всякой вины[241].

Не найдя справедливости у наместника-державцы, мещане жаловались самому господарю. Сначала таким жалобам обычно не давали ходу, так как при формальном понимании суда вырок наместника считали окончательным. Затем постепенно вырабатывался иной взгляд на суд наместника, и господарь не отказывал в рассмотрении жалоб на судебную деятельность державцев и их служебников. Жалобы эти рассматривал господарь с панами-радою либо поручал другому лицу, которое и разбирало жалобы «приказаньем господаря к. е. милости». Так, п. Юрий Ильинич, староста берестейский, разбирал «приказанием господаря к. е. м. Жикгимонта» вместе с панами правильность суда наместника своего берестейского Мишка Романовича[242]. Жалобу киевского мещанина Криводея на осмника киевского писаря Громыки разбирал господарь и постановил до окончательного вырока «опытати» тех свидетелей, которых указал Криводей.

Кроме единичных жалоб на неправильные решения помощника державцы приносились господарю и общие жалобы населения на судебную деятельность помощников державцы. Такую именно общую жалобу на деятельность помощников воеводы принесли киевские мещане. В. князю Александру жаловались киевские мещане, что «от тивунов киевских великии им кривды и втиски и дранежства деються», и просили господаря, чтоб их «с тивунских рук выняли». Господарь внял жалобам киевских мещан и постановил, что «тивуну не надобе судити их и рядити… и никоторых пошлин брати»[243]…

За отправление правосудия наместники-державцы и их помощники получали, как выше было указано, судебные пошлины; получали такие же судебные сборы и помощники и слуги за свою связанную с судопроизводством деятельность, вызов ответчика, вручение позва (повестки), снятие свидетельских показаний. Так как помощники державцев не всегда придерживались установленных норм и позволяли себе брать лишнее, то населению приходилось жаловаться господарю, что державцы и их слуги берут с них непомерные вины не по старине, требуют децкое и вижованье в большем, чем следует, размере, а господарь по этим жалобам делал соответственные напоминания об установленной норме судебных пошлин. Многочисленность таких жалоб и напоминаний свидетельствует, что слуги наместников часто подпадали соблазну взять лишнее при исполнении связанных с судом обязанностей. В известных случаях легко возникали сомнения относительно размера вознаграждения. Таковы, например, выезды слуг державцев за город в повет для следствия на месте преступления либо для вызова на суд ответчика. Езд (вознаграждение за поездку) высчитывали в зависимости от расстояния (помильное): при таком подсчете всегда могли выходить колебания и разногласия, а при известном стремлении взять лишнее легко можно было воспользоваться для своей выгоды этими колебаниями в счете.

Повседневная жизнь мещанства, особенно небольших мест, проходила под внимательным контролем наместника-державцы и его помощников. Слишком разнообразны были функции наместника-державцы и много поводов для вмешательства наместника-державцы во внутреннюю жизнь мещанства. Направляя, приказывая и штрафуя, наместники-державцы и их слуги постоянно могли вмешиваться и вмешивались в местные отношения. Постоянные напоминания господаря о полномочиях наместника-державцы оказывали свое влияние, и более ревностные наместники стремились на каждом шагу расширить свою власть путем фактических захватов, пользуясь теми спорными положениями, когда дело могло быть разъяснено и в пользу наместника, и в пользу мещанства.

Для мещанства контроль наместника-державцы был особенно ощутителен в тех отношениях и вопросах, которым придавалось наибольшее значение правительством В. кн. Литовского в XVI в.

Военная оборона страны, контроль за поступлением поплатов и контроль за исполнением мещанами лежавших на них работ – этому придавалось наибольшее значение, и в этой именно сфере наиболее ощутительно сказывалось вмешательство наместника-державцы, желавшего расширить свою власть.

Мещане участвовали в военной обороне страны различным образом. Можно провести известную грань между обязанностями мещанства в мирное время и во время военной грозы.

В мирное время мещане участвовали в постройке оборонительных сооружений, с одной стороны, и в сторожевой службе, с другой. Замок защищала целая система оборонительных сооружений, рвы, валы, деревянные палисады. К сооружению и ремонту этих оборонительных линий привлекали и мещан наравне с другими группами населения. Приходилось рыть рвы, насыпать валы, возводить палисады, строить мосты через реки и рвы к замкам: мещане работали здесь вместе с волощанами господарскими и людьми частновладельческими. Кроме участия в содержании и ремонте оборонительной линии замка, мещане участвовали и в стороже. Несли сторожу у брамы замковой, на стенах замка, вне замка на шляхах и дорожных курганах, карауля подступающего неприятеля либо выжидая тревожного сигнала другой такой же стражи о приближении опасности.

В тревожное военное время все население призывалось к активному противодействию врагам по мере сил каждого. Повинность участия в военной обороне против врага лежала на всех жителях места. Так киевские ремесленники, по разъяснению воеводы киевского, обязаны, когда вывода выедет с войском из замка киевского против неприятеля, стеречь «в бронах и ночевати уставичне» до возвращения воеводы в замок после окончания военных операций. Не были свободны от обязанности принимать участие в обороне против неприятеля и мещане монастырские, жившие в месте в ведении и присуде монастырей: когда наступала действительная опасность нападения врагов, жившие в месте монастырские мещане обязаны без всякого промедления и отлагательства защищать место по указанию державцы и его помощников. «Тыи завжды, – писал архимандрит Киево-Печерский о монастырских людях, – на поли при пану воеводе е. м. на послугах господарских мешкают (во время нападения татарского на Белоцерковщину)»[244].

Для отражения подступившего под место неприятеля[245] и для погони привлекалось все киевское мещанство без всяких изъятий. Привилей киевскому мещанству 1514 г., подтверждая старую практику, ото было «подле давного обычая», специально говорит и о погоне. В погоню должны выступать киевские мещане по вызову наместника-державцы, «коли бы было потреб» хотя бы «и колко разов до року» без замедления (без кождого умешканья и ослушанья) «конне а збройне, кождый своею головою подле своего статку так, как на войну слушить». Все, способные носить оружие и биться с врагом, должны без замедления выступать против врага по вызову наместника-державцы: подлежали этой повинности и все мещане, как и шляхта.

«Как мы им або врадник наш роскажеть тягнути», – говорится в господарском привилее киевскому мещанству. Такое подчеркивание власти и полномочий наместника-державцы должно было увеличивать значение наместника-державцы как руководителя военной обороны места и начальствующего над ополчением для борьбы с врагом.

Наместник-державца вследствие наступления врага объявляет замок и место на военном положении. По этому объявлению в месте замирает нормальная жизнь, все должны, бросив свои обычные дела и занятия, усиленно готовиться к встрече врага. «Как мы им або врадник наш роскажеть», организуется оборона замка и места, вырабатывается план защиты. Окрестное население является в замок и должно там «лежать» до изменения положения и нового распоряжения наместника. Никто теперь не может выехать из замка, так как с отъездом здорового сильного мужчины ослабляются силы защиты замка, все должны безвыездно «лежать» в замке, выжидая окончания военной грозы[246].

Мобилизация всех сил населения увеличивала власть наместника-державцы. Близость опасности исключала возможность всякого «умешканья и ослушанья»: малейшее неповиновение и промедление наказывалось очень строго по правилам военного времени. Мещане, жившие в самом месте или около него, могли считать, что нет реальных причин для объявления военного положения, для принуждения и приказания всем без исключения «лежать» в замке, для запрещения выезда из замка, но все-таки должны были повиноваться беспрекословно, терпя убытки от принудительного лежания в замке и от запрещения выезда из замка по торговым и промышленным делам. Лишь только «зайдет весть о поганстве», мещанству приходилось терпеливо сносить связанные с мобилизациею неудобства и готовиться к отражению врага у брамы замковой либо к погоне за ним[247].

Кроме участия в мобилизации, в обороне замка и погоне за неприятелем под начальством наместника-державцы, некоторые группы мещанства несли постоянную военную земскую службу и вместе с боярами подлежали ведению наместника как начальника земских военных сил.

Военная служба мещанства в кадре военных земских сил отличалась от службы в ополчении, мобилизуемом лишь в минуту непосредственной опасности при наступлении значительных сил врага. Группы мещанства, несшие военную земскую службу, сравнены в отбывании службы военной с боярами и земянами. И отношения этих мещан, исполнявших военную земскую службу, к наместнику-державце складывались иначе по сравнению с мещанами, несшими военную службу лишь при мобилизации ополчения.

Военную земскую службу несли определенные группы мещан некоторых крупных мест все поголовно и отдельные мещане меньших мест.

В старых крупных местах, занимавших особое привилегированное положение, военная земская служба сохранилась в XV–XVІ вв., но при этом получила совершенно иной характер. В XIV в. местичи крупных городов, владея селами, как и бояре, несли вместе с боярами и обычную военную службу как повинность, тесно связанную с владением селами на земском праве. Господарь жаловал местичам привилегированных мест земли и села, причем лежавшая на этих селах и землях боярская служба сохранялась и далее, «Саве, местичу Виленскому, сеножать на Вильни на имя Болотца у Криничин. Петрашцю, местичю Троцкому, земля у Стравникох Мартинова. Еску, местичу Смоленскому, земля Онтипина»[248]. В этих пожалованиях местичам привилегированных мест не проводится разницы между местичами и боярами: и те и другие владеют полученными от господаря селами и землями на одинаковых условиях, а поэтому и не было нужды отмечать специально пожалований мещанам. Прощане, например, люди церковные переданы были в. кн. Витовтом Нестору Терпигореву, а «потом держивали иные бояре и местичи, аж и до тых мест». Запись в таких случаях не делает специального упоминания, как держали местичи: нет различия между боярским землевладением и землевладением местичей под условием исполнения военной земской службы.

В Полоцке мещане и слуги путные «звыкли ходити на выправу военную завсегды»: мещане несли военную службу, ездили на войну и за то освобождались от участия в заставах[249]. Отбывать военную службу должны были полоцкие мещане и с земель, купленных у бояр полоцких и у сельских путников[250]. Готовы должны быть полопано «на войну» вместе с в. князем. Так характеризуют грамоты господарские Полоцку военную повинность полоцких мещан.

Витебские жители тоже должны быть готовы на войну «с нами (в. князем) посполу», на практику военной земской службы мещан витебских ссылались позднейшие господарские уставы пограничным местам (месту Ульскому). Киевские мещане должны были нести военную земскую службу при воеводе киевском. На практику этих мест делались ссылки в господарских привилеях, например в привилее Волковыску (1507 г.)[251]: «ходити на службу свою (т. е. господарскую земскую), на войну водле уставы, как и из иных мест»[252]…

По мере того как укреплялась мысль, что военная земская служба есть привилегия одного лишь класса боярства, стоящего выше других классов, военная служба мещанства теряла свое прежнее основание. Прежде, например, полоцкие мещане службу несли вместе с путными на равных основаниях: местичи и бояре находились в одинаковом положении. Теперь, в XVI в., считают военную службу привилегией боярства и стараются отстранить другие классы от несения военной службы. Где не было такой реальной необходимости в участии мещан в военной земской службе, там сокращают это участие до службы в ополчении (оборона замка и погоня за неприятелем на недалеком от замка расстоянии). Сохраняется, таким образом, за мещанством участие в ополчении, мобилизуемом в минуту близкой непосредственной опасности, но преграждается доступ мещанству в ряды земских военных сил, комплектуемых теперь только из боярства.

Великий князь Витовт. Неизвестный художник

С переменою оценки военной земской службы мещанство стало считать свое исполнение военной земской службы ценною привилегиею и, поскольку администрация и само боярство старались отстранить мещанство крупных привилегированных мест от участия в отбывании военной земской службы, поскольку мещане сами старались хранить прежнюю военную службу, сближавшую их с привилегированными кругами тогдашнего общества. Владея селами и землями на общем земском праве, отбывая военную земскую службу, мещане привилегированных мест чувствовали себя в лучшем положении сравнительно с мещанами других меньших мест. Поэтому они так дорожили отбыванием военной земской службы. Киевские мещане изъясняли великому князю, что тем мещанам, которые на службу военную против неприятеля ездят, «здавна, яко слугам тамошнего замку, навезки во 5 к. гр. суживало и сказывано было, окром тых (т. е. мещан), што войны не служат». Таким образом, происходило расслоение мещанства: особую группу составили те, что службу военную служат, в отличие от прочих, вызываемых лишь для обороны замка или в погоню за неприятелем. В Витебске из мещан отбывали в XVI в. военную земскую службу т. наз. конные мещане, дорожившие своею военною службою как важной привилегией и отстаивавшие свою военную службу против всяких поползновений местной администрации умалить их привилегированное положение. Эти витебские конные бояре «весполок с князи и бояры, шляхтою повету Витебского. з ыменей своих отъчызных выслужоных и с купленых ставити новинъни сто коней…»[253].

Хотя стремление отстранить мещанство от участия в военной земской службе проявлялось в XVI в. вполне определенно, однако все-таки приходилось делать отступления в пользу мещанства. На пограничной полосе, тревожной и малозаселенной, к военной земской службе необходимо было привлекать и мещан, способных владеть оружием и могущих по своему материальному достатку выставить доброго кона для военной службы. Реальные причины заставляли привлекать на пограничье к военной земской службе те круги населения, которых бояре-шляхта не хотели больше считать панами братьями.

На тревожном порубежье со степью и по восточной границе привлекалось к несению военной земской службе все зажиточное мещанство, могущее по своим средствам обзавестись необходимым оружием и добрым конем. Это зажиточное мещанство должно было не только являться на защиту замка в минуту опасности непосредственно и сопутствовать наместнику в погоне за неприятелем, но и участвовать вместе с наместником в других выправах военных[254].

И на других границах В. кн. Литовского в тревожные годы приходилось привлекать мещанство к несению военной службы. В уставах Орше, Ульскому месту, Дисне подчеркивалось определенно, ясно привлечение мещанства на военной земской службе.

Кроме тех мест, где зажиточное мещанство все поголовно должно было принимать участие в обороне замка и отражении неприятеля, военная служба мещанства встречается и в других местах. Но здесь это единичные лица, получившие от господаря специальный лист на несение военной земской службы, как ее исполняют бояре-шляхта. Чаще всего привлечение к военной земской службе связывалось с разрешением владеть землею либо имением на условиях земского землевладения. Единичным лицам из мещанского круга разрешалось купить землю или имение у земянина с условием несения военной земской службы либо подтверждалась такая покупка на тех же условиях несения военной службы. Такие разрешения давались мещанам как больших мест, так и меньших. Полоцкому мещанину Ф. Свищову и его потомкам в. князья подтвердили дачу им боярских земель. Виленскому мещанину Степану Ршанину Казимир пожаловал Дешковых сыновей Ивашка и Ходенца «землю отца их Дешкову всю их отчину». Виленскому мещанину Андрею Миколаевичу пожалованы в. князем четыре службы людей в Рудоминской волости[255]. Подобные же пожалования и подтверждения куплей получали и мещане меньших мест. Например, мещанину мерецкому Григорию Андрушковичу подтверждены его купли у бояр мерецких с условием «службу земскую заступовати»… Во всех пожалованиях боярских земель и разрешениях и подтверждениях куплей неизменно повторяется условие «заступовати земскую службу». Отбывание военной земской службы сближает мещан с боярами, владеющими своими землями на условиях исполнения военной службы, и ставит этих мещан ступенью выше их собратий, несущих одни лишь обычные мещанские повинности.

Руководство обороною замков и командование всеми силами, участями в такой обороне, расширяло власть наместника-державцы и придавало ей особое значение. Для успешности зашиты необходимы единство и планомерность, а потому наместнику-державце должны подчиняться все без исключений. Очень интересны те оговорки, которые делались господарем по поводу полного подчинения наместнику-державце всех кругов населения. Мещане магдебургских мест, стоявшие вне присуда наместника-державцы, могли испытывать некоторое опасение, как бы такое полное подчинение наместнику, руководителю обороны, не умалило бы их самоуправления. Поэтому господарь прямо оговаривался в уставах, что подчинение наместнику как военачальнику во время опасности не может отразиться на обычных отношениях населения к наместнику. «А часу небезпечного от неприятеля в месте и на паркане мають мещане во всем быти послушни старост наших тамошних, яко в речы властной нашей господарской, которая до судовой справы ничого ся не стегает, и овшем в таковых речах часу небезпечности в послушенстве своем врядови нашому замковому нам, господару, верне служи· будут повинни». Мещанство, как видим, опасалось чрезмерного усиления власти наместников в связи с военными обстоятельствами, и опасалось не без оснований[256].

Ведению и контролю наместников-державцев подчинялось мещанство и в податном отношении. К помощникам наместника, а затем и к самому наместнику-державце поступали и переходили все те сборы, какие господарскими уставами передавались в ведение и пользование наместника. Сборы, переданные целиком наместнику-державце, поступали к помощникам наместника, а затем в распоряжение наместника: наместник мог распоряжаться ими вполне по своему усмотрению, тратить на те или иные нужды, как сочтет нужным. Сборы, поступавшие целиком или в определенной доле господарю, в скарб господарский, проходили, по указаниям устав господарским, либо через руки помощников наместника-державцев, либо через руки специальных господарских врядников. Если дани поступали, по уставе господарской, в заведование господарских врядников, то наместник-державца получал от господарских врядников определенную сумму деньгами или определенное количество продуктов натурой и распоряжался полученным по своему усмотрению: до остального господарского пожитка ему не было дела. Если дани поступали, по прямому указанию уставы господарской, к помощникам наместника, то наместник отделял причитавшуюся ему долю дани, половину, треть или определенную сумму денежную, или определенное количество натурою, а все остальное передавал агентам господаря согласно с указаниями господарской уставы.

Таким образом, наместник-державца собирал подати, назначенные господарем на его поживенье, а кроме того, в большинстве случаев, и подати, шедшие в господарский скарб. Подати поступали и от мещан, и от волощан, но одна и та же податная инспекция, одни и те же помощники наместника ведали поступление податей и с мещан, и с волощан. Давали мещане и грошовые оплаты и продовольственные запасы.

Сборы с мещанства не отличались единообразием. Существовали местные различия, основывавшиеся на местных особенностях, сложившихся еще в предшествующем периоде. Данные о давней практике слишком кратки, и не все в них представляется ясным. К Смоленску (месту) тянули люди по селам и давали дань «к городу» вместе с горожанами. Записи данин в. князя Казимира упоминают об этих людях и их данях, но, к сожалению, слишком кратко. «У Смоленску. Михайлу Бороде два чоловеки, Юрко с суседом у Каратошевич селе, а дань к городу». При пожаловании сельца Лучина отмечено: «Митку Володкевичу аж будет… к городу не тяглое». Какова сама эта дань к городу и в каких отношениях находились эти сельские люди к мещанству, судить трудно по причине лаконизма известия[257]. В Северских волостях места давали поголовщину, известны оклады отдельных мест, например Мглина: было там подымей пятьсот, дани доживало 50 кадей меду, а поголовщины доживало 50 коп гр.: такова прежняя практика.

В Киевской области существовала подымщина. Люстрация Киевщины 1471 г. указывает, что подымщину давали за в. кн. Витовта, так что это старинная практика. Платить подымщину приходилось и местам. В. князю в 1528 г. довелось разбирать специальный спор относительно платежа подымщины мозырскими горожанами. Жаловались в. князю волощане и мещане, что люди частновладельческие отказываются им «помочви быти в подымшчине». В. князь внял жалобе и дал уставу, по которой все частновладельческие люди должны вместе с господарскими людьми и мещанами участвовать в подымщине: отказываться от этого участия могут лишь те частновладельческие люди, кои получили специальное вызволенье господаря – «привилья и потверженья наши (т. е. господарские)». Подымщина с мещан пока осталась здесь без изменения. Из других областей, где тоже существовала подымщина, можно назвать Дрогичинский район[258].

Руины Золотых ворот в Киеве. Гравюра XVII в.

В Полоцкой земле население платило серебщизну, от которой затем было освобождено господарской льготною грамотою (упоминание об этом вызволенье – в уставной подтвердительной грамоте 1511 г.).

Древнейшая история серебщизны пока предоставляется далеко не отчетливо. Актовые упоминания о ней очень скупы на детали. Вероятно, серебщизна первоначально возникла рядом с обычными денежными платами и дачками как временный сбор на специальные нужды государства. Затем эта серебщизна при непрекращавшейся нужде в деньгах могла стать ординарною, повторяющейся через известные промежутки времени, например через два года на третий: так, например, было в Могилеве: «…а серебщизну (сверх обычных поплатов) мають вам завжды на третий год давати». Так складывалась практика, серебщизна делалась постоянным дополнением к обычному комплексу грошовых поплатов, скота, хлеба. Выплачивая ежегодно свои дани и дачки, жители помнили и о серебщизне на третий год. Вместе с тем жители следили за правильным соблюдением срока для взимания серебщизны и немедленно заявляли протесты, если врядники задумывали было взыскать серебщизну раньше времени.

Тот третий год, когда к обычным поплатам и дачкам присоединялась ординарная серебщизна, был тяжелым годом для населения. Кроме того, случались и более тягостные комбинации.

Сохранилась жалоба Бобруйской волости, что им приходится, уплативши дань и ордынщину, платить еще серебщизну, а это очень тяжело: поэтому просила волость сделать ей «которую полегкость в той дани». Господарь приказал не брать с волости серебщизны и «дати им покой».

Дальнейшая судьба ординарной серебщизны, налагаемой господам, не вполне ясна. В двадцатых годах XVI в. имеются указания относительно известной периодичности в взимании серебщизны. В Могилевской волости давали серебщизну на третий год, «колько мы, господарь, на них положим» (устава 1514 г., повторено и в уставе 1521 г.). В Бобруйской волости тоже давали серебщизну на третий год (лист господарский по жалобе волости 1533 г.): это было стариною, старинною практикой (серебщизну – по-давному: Кричевская волость). Если сеймы налагали экстраординарную серебщину на все государство, то, вероятно, господарь взимал такую же экстраординарную серебщину и со своих господарских волостей и мест. После тридцатых годов сведения относительно ординарной серебщизны прекращаются: господарские волости и места платили экстраординарную серебщизну, наложенную сеймом, а кроме того и серебщизну, указанную господарем и по его усмотрению наложенную на господарские волости.

В податном отношении маленькие места и волости еще самым тесным образом связаны между собою. Не обособляют резко места от волости и господарские уставы. Когда приходится упоминать о доплатах и дачках, уставы очень часто говорят о волости и месте, не обособляя их друг от друга: в Могилеве «дають сребра на третий год завжды место и волость 80 рублей грошей широких, а тивунщины уставил п. Фетко писарь на место и волость 80 к. гр. широких»… В Речице дают «как з места, так з волости» по солянке жыта и по солянке овса; правило о десятой рыбе и десятом осетре относится равно к мещанам и волощанам, одинаково касаясь тех и других. Не было нужды в отдельных урядниках для заведования особыми мещанскими платами и дачами, так как не было проведено еще разграничения в податном отношении между волостью и местом[259].

Общая система податей и повинностей захватывала и мещанство, и волощан, были и общие подати и дачи[260].

Платя поплаты одинаково с дякольными людьми, некоторые группы мещанства приближались к т. н. дякольным людям.

Мещанство давало грошовые и натуральные дачки врядникам господарским для передачи в господарский скарб и слугам наместника-державцы для передачи наместнику. Грошовые платы и датки натурою – это взносы на содержание наместника-державцы, на его поживенье и выхованье, как выражались акты.

Этими взносами не ограничивалось участие мещанства в содержании наместника-державцы и его слуг. На поживенье наместника со слугами шла известная доля продуктов с хозяйства господарских дворцов. В этих дворцах работали вместе с челядью невольною и мещане с волощанами. Участвуя своим трудом в этих дворцовых работах, мещане таким образом вносили свою долю труда и участия в поживенье державцы и его слуг.

И грошовые платы с дачами натурою и труд на господарских дворцах – все это подвергалось внимательному и строгому учету помощников наместника-державцы. Такой учет доходов был необходим: только при внимательном учете доходов державца мог правильно вести замковое хозяйство, мог «мети поживенье» со всеми своими слугами и успешно выполнять лежавшие на нем обязанности по ремонту замка, по стороже и содержанию своего почта слуг.

Мещанству слуги наместника-державцы вели списки с указанием разрядов мещанства, с перечислением лежавших на них грошовых платов, дачек натурою и работ. Списки эти, составляемые особыми писарями, должны были охватить все местное население со всеми изменениями и особенностями в податном отношении.

Такие точные обозначения были необходимы, так как мещанство распадалось на многочисленные группы с разнообразными особенностями в складе податей и повинностей. Так, например, в Овруче была группа мещан куничников, сидевших на плате и чиншу куничном: они не сыпали гребли и не будовали млына, как это делали другие мещане[261]. Для наместника-державцы важно было иметь под руками полные по возможности списки мещанства с точным указанием повинностей. Ведь если по незнанию или забывчивости врядники наместника станут привлекать таких куничников ко всем обычным платам, дачам и повинностям мещанства, то встретят протест со стороны куничников и жалобы на новины, на «примущение к незвыклым и неслушным» повинностям. Так было, например, с овруцкими куничниками – они жаловались да новины в. князю, так бывало и в других местах[262].

Списки населения с указанием всех повинностей имели значение лишь при условии полноты и точности показаний. Поэтому нужно было требовать, чтобы все жители дали, не уклоняясь, показания о своих повинностях, и притом точные показания. Таким образом, сама собою установилась практика наказаний за неявку к писарю, производившему перепись, и за неверное показание о платах, как и повинностях: те, кто «не гораздо вказывали, как господарю служат», подвергались грабежу (Борисов)[263]. На основании таких списков наместники-державцы могли следить за поступлением поплатов и дачек, за отбыванием повинностей, отмечать оскудение пожитков и жаловаться, что «не с чего поживенье мети» ему лично и со слугами. На основании таких списков слуги наместника отмечали недбалых мещан и волощан и принимали свои меры для понуждения их в более аккуратной выплате лежавших на них плат.

Определенная уставою доля обычных мещанских платов и дачек поступала от наместников к господарским врядникам, ведавшим поступление пожитков в скарб господарский, и расходовалась согласно с указаниями господаря. Это господарский пожиток.

Грошовые платы, мед, хлеб и овес с населения и с господарских дворцов – все это составляло господарский пожиток, поступало в господарский скарб. В организации этого местного скарба не существовало единого общего для В. княжества плана, а были местные особенности. Медовая дань с места и волости поступала обыкновенно ключнику, в ключ, где сосредоточивались запасы медовой дани. К ключнику направлялись приказы господаря о выдаче тому или иному лицу известного количества меду, медовой дани. Вот пример из «Записей», кому с ключов давано: мещанину виленскому Матьфею колода меду пресного с ключа Городенского; Ошейку, жиду Троцкому, два вшатоку меду пресного с ключа Городенского; мытникам киевским Симсе и Рабичку 10 колод меду пресного с ключа Киевского; пану Яну Довойновичу 12 караиманов меду с ключа Киевского; мещанину виленскому Степану Гшанину полвстава меду пресного с ключа Виленского[264]. Во всех этих случаях ключник выступает в прямой своей роли хранителя запасов меду. Но в ключ могли быть передаваемы ключнику на хранение и учет и другие господарские пожитки: таким образом, с ключа выдавали по ассигновкам господаря не только колоды и вшатки меду, но и другие вещи. «Перштынскому шуба лисьи завыйковая с ключа Виленского. Андрушку Павловичу шуба лисья хрептовая с ключа Троцкого. Коморнику Кобику шуба лисья завыйковая с ключа Городенского». Давали с ключа и соль. «Петрушку Мушаличу воз соли з ключа Луцкого. Князю Андрею Полубенскому воз соли с ключа Берестейского. Пекару Некрашцу воз соли с ключа Берестейского». Давали с ключа и деньги. «Возницы Мисурку 2 копе грошей с ключа Ковенского. Перстинскому полтора копы грошей с ключа Троцкого». Таким образом, круг ведения ключника мог расширяться и с ключа могли выдавать по господарским ассигновкам как воск и мед, так гроши, меха.

Отношение наместника-державцы к местному господарскому скарбу складывалось не по одному шаблону. Относительно Киева акты различают скарб воеводский и скарб господарский как два совершенно отдельных. Это – обычное обособление двух скарбов, господарского и воеводского, пожитка господарского и пожитка воеводского, оно существовало повсюду, но отношение п. воеводы к местному господарскому скарбу выступает не вполне ясно. Могло быть так, что наместник-державца или воевода не принимал никакого участия в сборе платов и дачек, шедших на господаря, равно как и не принимал участия в заведовании скарбом. Господарские ассигновки на выдачу денежных сумм наместнику направлялись к лицу, заведовавшему скарбом, ключнику, и тот выплачивал ассигнованную сумму наместнику либо его слугам. Бывало, что наместник-державца собирал через своих служебников оставленные за господарем платы и дачки, но все-таки не принимал участия в заведовании господарским скарбом. Наконец, господарь мог поручись наместнику-державце заведовать местным господарским скарбом: тогда наместник-державца фактически ведал господарский скарб, принимал и выдавал денежные суммы по господарским ассигновкам и отдавал отчет во всех финансовых операциях, отчет, какого не обязан был отдавать в своей доле доходов, наместничьем пожитке.

Мещанство вносило деньги, мед и воск, хлеб, продукты на господарский пожиток, вносило либо служебникам господарских врядников, либо служебникам наместника-державцы, в зависимости от того, как было организовано управление местным скарбом. Колебания были и в том, как собирались эти платы и дачки: служебники господарских врядников и наместников-державцев могли иметь дело непосредственно с единичными мещанами либо с выборными мещанскими старшими, которые сами получали от мещан (оплаты и дачки и передавали служебникам). Соответственно с этим могла изменяться и организация учета и контроля за правильным поступлением обычных сборов: контролировали либо сами служебники наместников, либо делили эти обязанности по контролю со старшими из мещан.

Кроме обычных платов, мещанство выплачивало и чрезвычайные подати. Назначались эти подати в исключительных случаях по распоряжению господаря на специальные государственные нужды, чаще всего в связи с военными планами наступления или обороны. Древнейшие сведения о платах, шедших с мест, отличаются большим лаконизмом, и потому трудно бывает решить, какой именно вид подати указывается в данном случае. Так известно, что смольняне платили в казну в. князя «на год» по 100 р., а тверичи – 20 р., от этой денежной платы их освободил к. Казимир, а в. кн. Александр подтвердил это вызволенье. Как часто и на какие специальные цели собирали эту плату, решить трудно. В Полоцке собирали «помочь», очевидно, в исключительных случаях. Может быть, с отменою постоянной серебщизны оставлена была еще экстраординарная помочь с Полоцкой земли. Относительно расклад и этой помочи сохранились некоторые указания. Господарь решил, что бояре должны давать помочь «под сумненьем, без нашого шкодного, каждый по силе», а мещане должны давать помочь под присягою. Есть указание и относительно экстраординарного плата с Трок. В грамоте в. кн Казимира трокским евреям дается им вызволенье от всех податей, за исключением ежегодного чинша и специальной подати, налагаемой в случае исключительной нужды правительства в средствах; в позднейшем привилее тем же трокским евреям эта экстраординарная подать называется серебщизною, специального наименования ей не дано[265].

Лидский замок. Гравюра XIX в.

Среди экстраординарных сборов специальное назначение имела серебщизна на военные нужды и ордынщина. С начала московской войны идет целый ряд назначений серебщизны на военные цели[266]. Правительство ведет войну с Москвой и Крымом, необходимы большие суммы на содержание и наем войск, на жалованье гарнизонам, на оправу пограничных крепостей. Для всего этого нужны деньги, и правительство назначает в этих целях сбор поголовщины и серебщизны. Платить поголовщину и серебщизну обязано все население, в том числе и мещанство господарских мест.

Ордынщина связана была с отношениями В. княжества к Орде, шла она на выплату упоминков хану, а этими упоминками покупался дружеский союз хана с В. княжеством и, следовательно, мирное и спокойное существование пограничья В. княжества. Организация сбора ордынщины пока не вполне известна. Древнейшая роспись ее относится к 1501 г. Несли ордынщину места, поднепровские волости и те боярские люди, которые не получили освобождения от этой подати. В росписи 1501 г. перечислены места с указанием, сколько дает каждое место: из меньших мест можно отметить Лиду, Слоним, Волковыск, Дорогичин, Мереч, Оршу – все эти места давали поровну[267].

Серебщизны налагались на господарские места определенной суммой, установленной господарем с панами-радою. Постоянной нормы установлено не было, и каждый раз определяли размер серебщизны и определенных мест. Принимали при этом во внимание специальные условия быта отдельных мест, общее материальное благосостояние мещанства, его зажиточность, а вместе с тем и происшедшие в материальном положении изменения.

Если мещанство переживала какие-либо бедствия, в связи с иными действиями или с стихийными катастрофами, то оно обращалось к господарю, прося соответственной сбавки в обложении серебщизной. С такими просьбами посылались делегаты к господарю; мещанство нетерпеливо ждало их возвращения и «ласки» господаря относительно уменьшения обложения с места. Разорительная «лежа» жолнеров и драбов, «тягнения» войск через места, нападения враждебных войск, пожары, наводнения – все это подрывало состояние мещанства и заставляло подумывать, как бы сложить с себя, хотя бы временно, податное бремя экстраординарных сборов. После повторных бедствий приходилось просить новых льгот и сбавок в обложении. Пример такой повторной льготы имеем во Владимире. После первого пожара в 1560 г. мещанство выпросило льготу на 10 лет, после нового пожара мещанство выпросило продолжение льготы еще на 4 года.

Распределение серебщизны между отдельными группами мещанства производилось самим мещанством: так, например, обсуждали и устанавливали долю участия еврейства (Городно).

Мещанство должно исполнять разнообразные работы «к господарским дворцам и замкам». При исполнении этих работ мещане должны были руководиться указаниями и разъяснениями наместника-державцы.

Как управитель и руководитель хозяйственной жизни господарских дворцов, наместник-державца руководил и следил за отбыванием работ на полях и сенокосах господарских дворцов. В этом отношении мещане и волощане подлежали контролю самого наместника-державцы и его служебников.

На мещанах лежала обязанность являться на работы к господарским дворцам. Такова была общая повинность, лежавшая и на мещанстве. Установление деталей повинности лежало на наместниках-державцах. Они-то, заботясь о пожитке господарском и земском, заботясь о возможно большем приращении этих пожитков, должны были внимательно вникать в ход дворцового хозяйства, развивать выгодные отрасли и заменять невыгодные более прибыльными в зависимости от местных условий. Внимательно присматриваясь к ходу дворцового хозяйства, наместника-державцы должны были немедленно принимать необходимые меры для улучшения и большей прибыльности. Поэтому-то необходимо было предоставить наместникам-державцам возможно большую свободу действий и не стеснять их деятельность заранее установленными регламентами. Когда позднее и выработаны были уставы о господарских дворцах, о ведении их хозяйства, о контроле за деятельностью кругов населения, обязанных являться на работу ко дворцу, все-таки еще оставалось много простора для хозяйственного руководства наместника и его служебников. Установление хозяйственного распорядка зависело от наместника и его служебников.

Мещанство должно было строго следовать всем предписаниям наместника и его слуг относительно исполнения работ «к дворцу господарскому». Мещан глубоко интересовали все изменения в хозяйственном укладе господарских дворцов. Ведь если решали расширить площадь пахоты или в другом месте находили более выгодным заняться в более широких размерах скотоводством, то такие общие изменения в хозяйственном укладе дворцов глубоко затрагивали круги населения, обязанные являться на работу ко двору господарскому. С общим укладом хозяйственной жизни дворов тесно связаны и требования, предъявляемые к мещанству касательно работ. То обращали особое внимание на земледелие, тогда привлекали усиленно мещан к полевым работам; то переходили к скотоводству или эксплуатации лесных богатств, тогда меньше привлекали мещан к полевым работам, а, наоборот, старались использовать их в других отраслях, на которые обращали преимущественное внимание.

Мещанство исполняло в господарских дворцах самые разнообразные работы по указанию наместника-державцы и его помощников, ведавших дворцовое хозяйство. Какими работами должны заниматься мещане на господарских полях и сенокосах, на сколько дней в году являться на работы с косою, серпом или топором – это устанавливалось наместниками и их слугами.

Подобные же работы приходилось мещанству нести и к господарским замкам. К замку тянули поля, сенокосы, леса, реки и озера. Если при замке был хорошо поставленный господарский дворец, то большее внимание обращали на дворцовое хозяйство, чем хозяйство замковое, хотя все-таки эксплуатировали и доходные статьи замкового хозяйства. Мещанство должно было в таких случаях работать и на полях дворцовых, и на полях замковых, куда являться известным группам населения на работу с серпом, косою или топором – определяли помощники наместника-державцы, следившие за ходом работ. По указанию слуг наместника-державцы мещане шли пахать замковое или дворцовое поле, являлись косить сено на замковых или дворцовых сенокосах, приходили жать хлеб на замковых или дворцовых полях: что именно делать, где работать – это указывали слуги наместника-державцы.

Круг работ мещанства был достаточно разнообразен. Кроме работ полевых, пахать, боронить, жать, косить сено, мещане должны были исполнить ряд иных работ. Так, мещанам приходилось сооружать и ремонтировать сельскохозяйственные постройки замка для двора господарского, сараи, амбары, конюшни, хлевы. Приходилось сооружать и ремонтировать помещения для рабочих, постоянно работавших в дворцовом или замковом хозяйстве. Кроме обычного ежегодного ремонта, нужно было принимать участие в постройке и ремонте после несчастных случаев, когда, «не дай того Боже – двор згорить» благодаря какой-нибудь несчастной случайности.

Определение числа дней той или иной работы, назначение времени начала работы утром и окончания ее вечером – все это зависело от наместника-державцы и его слуг и помощников.

Врядник указывал, когда, в какие дни должны приходить на работу, указывал часы, когда «рано» должны приступить к работе и когда «позно» могут уйти с работы домой[268].

Слуги наместника следили за ходом работы и штрафовали мещан за несвоевременный приход, за ранний уход, неявку на указанную работу в определенный срок. На этой почве довольно часто выходили недоразумения у мещан с наместником и его слугами. То мещане жаловались, что наместник-державца и его слуги требуют от них большого числа дней работы, чем следует по старине и уставе; то мещане заявляли, что их задерживают на работе и отпускают позже, чем следует; то, наконец, выходили столкновения из-за требования слугами наместника с мещан различных поклонов, мелких денежных даней за контроль над работами. Часто также поднимались споры из-за привлечения мещан к таким работам, которые не входили в круг прямых обязанностей мещанства. Обязанности домашней прислуги тоже не прочь были наместники и их слуги взвалить на мещан: стеречь хоромы наместника, стеречь его коней, топить хоромы, топить лазню – все это пробовали взвалить на мещан, и мещанам приходилось очень энергично протестовать против таких поползновений, отстаивая свою независимость. Столкновения отливались в различную форму в зависимости от местных условий. Иногда жалобы на неправильные действия слуг наместника-державцы разбирались и удовлетворялись самим державцею, и дело не переходило к господарю. Но бывало, что наместник-державца не желал «давать справедливости» на своих слуг и помощников, и тогда мещане обращались со своими заявлениями к господарю, жалуясь на притеснения при исполнении ими, мещанами, лежавших на них работ.

Литовский крестьянин. Художник Ж. Норблен

Для учета лежавших на мещанах работ слуги наместника-державцы пользовались списками мещан с указанием лежавших на мещанстве повинностей. В составленные перечни мещанского населения вносились изменения, произошедшие в податной сфере. Если мещане, несшие обычные повинности и исполнявшие обычные работы, переходили на куницы, то вместе с тем сокращался круг работ, лежавших на этих мещанах. Например, овруцкие мещане-кутники освобождены от обязанности сыпать греблю для става замкового и будовать и оправлять млын. В другом случае с переищем на куницы связано освобождение от обязанности возить сено ко дворцу, оправлять стайню и стеречь коней: те, кто «на куницах седять, куницы платят», освобождаются от некоторых обязанностей, все такие изменения должны быть отмечены в перечнях мещанского населения. Пользуясь такими списками, врядники наместника-державцы могли вести учет работам мещанства, могли распределять более правильно наличный запас рабочих рук и осаживать излишних на платах и дачках согласно с указаниями господарской уставы.

Так складывалась в общих чертах повседневная жизнь мещанства в конце XV и в первой половине XVI в. под переплетавшимися влияниями старины и воздействиями наместников державцев. Старина и новины тесно сплетались между собою. Центральный вряд В. княжества желал сохранения старины, но условия жизни В. княжества были сильнее и заставляли вводить новое в области финансовой, военной, административной. Таким образом, старина сохранялась без изменений там, где переменившиеся условия жизни В. княжества не заявляли властно и решительно своих требований. Финансы, военное дело, административный строй – здесь-то прежде всего необходимо было провести новые мероприятия, чтобы обеспечить вряду В. княжества большие поступления в центральный господарский скарб и лучшую оборону государства. Военные силы и финансы – вот главные заботы вряда В. княжества, и именно с такими мыслями и заботами приступил вряд в начале XVI в. к пересмотру мещанских повинностей и податков.

При рассмотрении повинностей, работ и поплатов, лежавших на мещанстве в конце XV и первой половине XVI в., в первую очередь нужно выделить те, которым особенное значение придавал сам вряд В. княжества Литовского.

Для вряда В. княжества не все было одинаково: можно выделить то, к чему чаще обращались мысли деятелей того времени, что чаще отмечалось в господарских уставах и листах, на чем чаще останавливались в те десятилетия тревожных ожиданий и утомительной борьбы на два фронта, против Москвы и Крыма.

Система повинностей, работ и поплатов с мещанства не отличалась единообразием. В каждом районе В. княжества складывалась такая система постепенно, на старину, старинные порядки постепенно наслаивались новейшие распоряжения, дополнявшие в спорных вопросах старинный уклад либо совершенно его изменявшие. Взаимно переплетаясь, старина и новейшие распоряжения центральные вряд нормировали податную систему отдельных районов. Дворяне, посылаемые господарем для сбора даней с населения в скарб, финансовые агенты господаря, служебники наместников-державцев – все они должны были сообразовываться с этими местными ценностями податной системы и не изменять (ломать) ее.

Много внимания уделяли центральный вряд и местные административные власти вопросам обороны государства. Ведали эти вопросы и административные власти общего характера и специальные местные врядники. Пан воевода и пан староста ведали в своем воеводстве и своем старостве оборону границ державы, состояние повинных замков, снабжение их всем необходимым на случай войны и осады, ведали шляхетское войско, местное ополчение, залоги – драбов и жолнеров. Все это было под началом и в заведовании административных властей, воевод и старост с их служебниками. Кроме того, были и специальные местные врядники, ведавшие вопросы обороны.

Таковы, например, поветовые хоружие: они ведали шляхетское, войско, собирали его на попис по поветам и на войну, выводили на войну, вели шляхте списки с отметками о военной службе и снаряжении отдельных шляхтичей[269]. Поскольку мещане, неся военную земскую службу, участвовали в пописах и посполитом рушенье, постольку они подлегали распоряжениям и контролю хоружих, являлись по их вызову на поветовый попис и заявляли о своем материальном обеспечении.

Ведали вопросы обороны и городничие. Самое наименование достаточно отчетливо указывает на круг их ведения[270]. Город – система укреплений, материалы для поддержания их в полной боеспособности, арсенал и интендантские запасы – вот что было в заведовании и контроле городничих. Ведать «речи бронные замковые», ховать их «опатрне в целости для часу потребы от неприятия»: такие были обязанности городничих касательно замкового арсенала[271]. Далее городничие следили за состоянием замковых укреплений, и, если замечались неисправности, ветшали деревянные части укреплений, осыпалась земля, осыпались валы либо мелели рвы, городничие немедленно должны были направовати, «без кождого умешканья и проволоки», все пришедшее в негодность и неисправность. Здесь, в этой области, и сталкивались городничие с мещанством, так как мещанство тоже обязано работать по исправлению укреплений замка и по расширению системы этих укреплений. Городничие констатировали неисправности системы обороны, отмечали все пришедшее в ветхость или требовавшее расширения и укрепления, намечали необходимое число рабочих рук и закликали на эту работу мещан и волощан. Так, при расширении укреплений Киевского замка в 1540-х гг. И. Служка, городничий киевский, наметил необходимые работы (вымерил) и распределил их (роздал) по волостям поровну (по части в равность на каждую волость)[272]. Вряды городничих связаны самым тесным образом с военным значением замков как баз, и замки «украинные» всегда имели особых городничих. Население должно оказывать городничим «вшелякую учътивость и попушанство», а для непокорных, огурных, за их «вымову и спреку» городничие имели меры воздействия. Поэтому жители «были послушны» приказаньям городничих и выполняли их «без кождого омешканья».

Заместителями городничих бывали войские. Они «в небытности старосты» в часы «небезпечные от неприятелей» либо при выправе военной земской (если бы служба наша земская зашла) обязаны пребывать (мешкати) безвыездно в замке и «мети его в оброй опатрности»[273].

Вот те местные специальные врядники, которые ведали отбывание военной земской службы, оборону замков, их ремонт в случае необходимости, замковый арсенал, замковый интендантский склад и пополнение этого замкового склада новыми интендантскими иксами. По всем этим вопросам мещане подлегали распоряжениям, контролю и учету указанных врядников.

Рассмотрение повинностей, работ и поплатов мещанства, связанных с обороною Вел. княжества, начнем с военной земской службы мещан.

В военной службе мещанства необходимо отличать две стороны.

Были группы мещанства, несшие службу военную земскую наравне с панами – шляхтою, как «панам шляхте слушить»: эти мещане принимали участие в «вправах военных», в пописах, шли на войну вместе с панами-шляхтою под хоругвью своего повета. Но рядом с такою службою мещанства – «военною земскою, як шляхте слушить», – существовала и обязанность мещанства принимать участие в мобилизации всех сил замка для отражения неприятеля.

В XIV–XV вв. не существовало еще различия между земянами и мещанами в исполнении военной земской службы. И мещане, и шляхтичи одинаково исполняли эту военную службу «конно, збройно и оружно». Вопрос об исполнении военной службы разрешался на экономической почве. Кто был достаточно богат, чтобы нести военную службу, тот мог заявить о своей готовности исполнять военную службу. Такая военная служба была нелегка, и исполнять ее не всякому было по силам. От военной службы отказывались, как от тяжелой повинности, а вряд заставлял нести по-прежнему эту военную службу, заставлял снова брать на себя разорительную повинность. Вместе с тем менее богатые мещане, не имевшие средств, чтобы нести военную службу в полном объеме, участвовали только в мобилизации всех сил замка для отражения неприятеля: одни служили «конем, як слушить земянам-шляхте», другие – нет, за отсутствием коня и средств на его покупку.

Такое положение дел изменилось в XVI в. Укреплялся взгляд, что военная земская служба – не только обязанность, а и привилегия. Военная земская служба дает честь и известные льготы. Шляхта стала считать, что нести военную земскую службу и пользоваться вместе с тем льготами и привилегиями могут только земяне-шляхтичи, а мещане не должны исполнять военную земскую службу. Так мещан стали оттирать от военной службы, запрещать им исполнение военной земской службы, а мещане в свою очередь стали стремиться и добиваться, чтоб их допустили к военной земской службе. При таком планомерном «отдаленье» мещан от военной земской службы за мещанством оставалось лишь участие в мобилизации, когда всех привлекали к обороне замка, отражению врага либо к преследованию.

Польские солдаты. XV в. Художник Я. Матейко

Однако не везде можно было с одинаковой легкостью провести эти новые взгляды и обособление шляхты. На тревожном порубежье нужны были военные силы, и не приходилось разбирать, кто какого происхождения: сильные руки да зоркий глаз мещанина стоили иногда больше, чем хорошая генеалогия земянина. Старосты украинных замков мало интересовались предками, а охотно брали всякого, желавшего помогать в трудном деле обороны замков. Что можно было в центральных областях В. княжества провести в конце XV в., то не находили для себя почвы в украинном районе в XVI в., и старосты южных замков одинаково привлекали к обороне замков и военной службе мешан и земян.

Для исполнения военной земской службы необходимо иметь соответствующего коня и оружие. Это стоило денег, и продолжительные войны требовали значительных затрат со стороны лиц, исполнявших военную службу. Такие затраты требовали, в свою очередь, значительного напряжения платежных сил хозяйства лиц, несших военную службу.

Чтобы военные несли службу в соответственном вооружении, производились по временам особые смотры, пописы, причем проверялось, соответственное ли число воинов ставят панские имения, в соответственном ли вооружении, не уклоняется ли кто-нибудь от военной земской службы, не пропускает ли военных «выправ» без уважительных причин, не относится ли «недбало, з омешканьем» к своим обязанностям. На смотре при составлении пописа можно было проверить все эти вопросы и отметить результаты проверки относительно каждого исполнявшего военную службу, норму его службы и его боеспособность[274].

Военная земская служба требовала больших средств, и владельцы средних имений в пору частых военных походов тратили много средств, для того чтобы выполнить все лежавшие на их обязанности, связанные с исполнением военной земской службы.

При таких затратах на военную службу землевладельцы должны стремиться к поднятию доходности имений и большей продуктивности руда рабочих людей. Челядь[275] невольная, закупы и наймиты имения должны были приналечь на работы, чтобы имение давало больший доход для покрытия издержек по исполнению военной земской службы.

Однако для увеличения доходности имения не всегда были подходящие условия, и тогда приходилось обращаться к позывам у богатых соседей или у ростовщиков, бравших за свои услуги большие проценты.

Таким путем имения обрастали позывами на тяжелых условиях, и такие позыки (призывы), постепенно увеличиваясь с ростом процентов, ставили землевладельцев в очень тяжелое положение. Помощи ждать было неоткуда, и землевладельцы стояли пред тяжелою перспективою продать часть имения для покрытия долгов и процентов по основным суммам долгов. Позыки подрывали благосостояние землевладельцев и их имений и разоряли окончательно менее обеспеченных землевладельцев.

Характер участия в военных действиях мог быть различным. Если, например, король «притягнул» до пограничных замков, то с ним вместе находились и отряды ближайших поветов. Иногда[276] приходилось ставить «сторожу добрую» и «быть в великой чуйности» на случай перехода неприятеля через границу: силы повета тоже участвовали в такой стороже границ и украинной линии. Иногда местные поветовые силы привлекались лишь к обороне замков, борьбе с неприятельскими силами в поле вблизи замков и преследованию возвращавшегося с добычею неприятельского отряда: в таких случаях военные силы выводились воеводою или старостою в поле, но не на далекое расстояние от замка и на короткое время.

Военные действия на южном пограничье складывались несколько иначе. Здесь – постоянная опасность татарских набегов, постоянно повторявшихся и причинявших громадные беды местному населению. Есть ли война или нет, все равно приходится быть в полной готовности, жаловались местные жители ревизорам[277].

Бедствия татарских набегов все время угрожали жителям, и пограничное население привыкало к такой постоянной опасности. Перспектива попасть в татарский плен стояла постоянно перед жителями пограничных местностей: а из татарского плена освободиться было не так-то легко. Припомним случай с Мартином Зенкевичем Пруским, пов. Луцкого. Он попал в плен к татарам и сидел «в их поганских руках в Белегороде». Из плена обратился Мартин к господарю с просьбою о выкупе. Господарь дал за Мартина выкуп 80 к. гр., и за этот выкуп заставил Мартин господарю селище свое Жизниковцы в той сумме 30 к. гр. Другой пример: выкуп панною Оксинею Богдановною Вознесенскою матки Томилы из плена татарского[278].

В таких условиях повседневной опасности татарского разорения все слои населения пограничной полосы должны одинаково участвовать в защите от врагов. Новые тенденции разбивались о местные условия жизни. Местные вряды понимали положение дел и привлекали всех, кто только мог быть полезен для дела обороны. За такое участие делались различные льготы в повинностях и платах.

Белоцерковские мещане с боярами предложили вряду взять на себя заботы по поддержанию замка в хорошем состоянии и по снабжению его всеми необходимыми артиллерийскими запасами: «Поправовати всякими потребами, стрелбою и порохами опатрывати». За это просили мещане с боярами льготы в повинностях и поплатах и получили просимую льготу[279].

Вряд сознавал, что ему при постоянном недостатке средств и скудости скарба, равно при отсутствии людей, очень трудно самому справиться с неотложными вопросами обороны границ. Мещане брали на себя лишние обязанности по обороне не всегда бескорыстно, а обычно просили за это сбавки в повинностях, работах и план.

Таким образом, вряд терял некоторую долю поплатов, повинностей и работ. Очевидно, теряя известную долю повинностей, вряд выигрывал в том, что более внимательно исполнялись более важные повинности, связанные с военною службою и обороною замков. Такая комбинация могла казаться очень выгодною при отсутствии у вряда соответствующих военных сил для обороны и сторожи замков. Приходилось для более важного жертвовать тем, что было менее важно и ценно, отказываясь от доли повинностей и поплатов.

Мещане, исполнявшие военную земскую службу, пользовались некоторыми льготами по другим службам и повинностям (полоцкие мещане, исполнявшие военную службу, освобождались от участия в заставах). В других местах мещане, несшие военную службу, пользовались привилегиями в сфере вознаграждений по суду: киевским мещанам, несшим военную земскую службу, «здавна, яко слугам замку, навестки по 5 к. гр. суживано и сказывано было».

Ряд городов нес обязанности «выстатчати» ратников на службу военную земскую. Уставные грамоты Витебску и Полоцку подтверждали мещанское «шляхетское»[280] землевладение. Эти кадры мещанства были достаточно значительны и даже имели свои отдельные хоругви. На просьбу виленских мещан Тиши и Ивана Семеновичей отбывать военную службу с выслуг в Троцком повете (с виленцами) господарь разрешил им «становити под одною хоруговью» вместе с мещанами виленскими[281]. Витебские мещане становились под своею особою мещанскою хоругвью.

Сохранились актовые упоминания об отбывании военной службы мещанами, например, м. Волковыска, Здитова[282]. В привилее Волковыску 1507 г. в. князь указал «ходити на войну, водле уставы, как и из иных мест»: таким образом практика Волковыска не являлась исключением в местском быте В. кн. Литовского, а по такой уставе жило мещанство и «иных мест»[283].

Степень участия мест в военной земской службе была различна и колебалась в связи с общею зажиточностью места и состоянием места при составлении пописа мест. Те либо иные бедствия, подрывавшие благосостояние места, давали повод просить господаря о сбавке с нормы военной земской службы на время разорения и оскудения места. Попис мест (1513 г.?) дает сведения о 23 местах, норма служба колеблется от 8 к. (Василишки) и 10 к. (Белена, Минск, Троки) до 150 коней (Берестье) и 500 (Вильно)[284].

Военнообязанных с оружием требовали старосты и наместники их для различных служб.

Мещане приписывались к различным службам сообразно со своим материальным обеспечением. В Киеве мещане, имевшие коня, вместе с воеводою ходили в погоню, а пешие «доживали в замок». Когда п. воевода стал было привлекать к погоне и пеших мещан, покривженные просили у в. князя специальных разъяснений и отмены новины.

Для того чтобы не было отказов со ссылкою на бедность, в Черкассах, например, установлено, что иметь коня для службы господарской должны все те, которые имеют пасеки и уходы и «зверь ездечи ловят».

Нужно было ставить в замках стражу для наблюдения со стен и веж за околицею, а равно для охраны путей к замку, для этого привлекались слуги замковые, боярские, земские люди, а равно и мещане.

Нужно было ставить стражу и в поле для проведыванья о татарах, для наблюдения за «тягнением» татар чрез степи и за движением татарских отрядов мимо замков. Дозорные отряды на могилах внимательно всматривались в степную даль и в случае появления тревожных признаков зажигали дозорные огни на могилах для оповещения населения мест и волостей о надвигающейся на пограничную полосу опасности со стороны татар. В таких дозорах на поле участвовали мещане, бояре и старостинские врядники, все они несли долю участия в охране путей и проведывании вестей о татарах.

Участие в страже на поле развертывалось по неделям между всеми участниками стражи.

Приписанные к стороже должны были отбывать эту повинность либо самолично, либо нанимали для этой цели людей. Так, например, жаловались на житомирского державцу п. Богуша Корецкого, что он привлекает к исполнению сторожи, и приходится либо самим «мети сторожу», либо нанимать для этого людей. Такова была двойственность при исполнении повинности сторожи, можно было держаться, по желанию, той либо иной системы.

Высказывали желание, чтобы заведено было известное единство при отбывании сторожи: намечали, что можно остановиться либо на даче одного человека с известного числа приписанных, либо на такой практике: лица, приписанные к исполнению стражи, собирали деньги для найма стражи.

О надвигающейся опасности находили нужным оповестить не только свой близкий замок, а, кроме того, и другие соседние замки. Таким образом с обязанностью проведывания о татарах также возлагалась и обязанность давать знать о такой опасности по соседним замкам, служба путная, листовная. Старосты посылали своих урядников либо кого-нибудь из лиц, приписанных к стороже. Потому-то и раздавались жалобы на старосту либо наместника-державцу, что они рассыпают слишком далеко с листами и известиями о татарской опасности. Прежде, заявляли жалобщики в своей жалобе на кн. Фед. Сангушка, ездили с листами и известиями относительно татарской опасности из Винницы до Браславля и Подонного, не дальше. В. князь на эту жалобу подтвердил прежнюю практику сообщения известий по соседним замкам: староста не должен требовать более далеких поездок с вестями о «поганстве татарах». Жаловались на старосту п. Богуша, что он под видом посылок с вестями о «поганстве татарах» посылает по своим личным хозяйственным делам в свое имение в Корец. В. князь восстановил прежнюю практику и запретил п. старосте делать кривды и новины в этой области.

По требованию старосты нужно было выступать вооруженными в поле «на лежанье эту выправу население отличало от выправы против татар („на поганого“). Соглашаясь вместе со старостой выступать против татар („поганых“), земяне винницкие отказывать выходить… а поле под шляхи на лежанье». В. князь должен был дать специальные распоряжения по этому вопросу и определенно приказать, что нельзя отказываться от выправы со старостою в поле, разве только п. староста вместо военно-стратегических целей отправится на ловы.

В тревожное время люди, обязанные ездить «на службу с паном воеводою на конех у зброях», приводили целые дни «на де при пану воеводе е. м. на послугах господарьских».

Те лица, кого п. староста «обсылает» на выправу в поле, обязаны быть с п. старостою все время и потом вместе с ним вернуться («проводити») с той военной выправы: только тогда, проводивши старосту, жители могут разойтись по своим домам, к своим повседневным занятиям.

На пограничье различали обычные условия жизни и особые тревожные, когда спешно нужно было готовиться к борьбе с врагом, выступать против него: это «кгвалт» и «на такую потребу нашу, як на кгвалт», все должны являться без сомнений и колебаний, не отказываясь и не мешкая.

На кгвалт спешили все без всяких промедлений помогать гарнизону и войску в борьбе против неприятеля. Такую помощь можно было оказывать только с оружием в руках, и вряд должен был снабжать этим оружием местное население. Ревизоры и путешественники указывали, что мещанство степного порубежья было хорошо вооружено и хорошо пользовалось своим оружием. Уставы отдельным местам подчеркивали, что мещане «все и кождый з особна для обороны в час небезпечности замковой от неприятеля господарского» должны иметь в домах своих «стрельбу вшелякую (всякую) и иную оборону, то есть рогатину и што иного ку той обороне належит» для борьбы с неприятелем и защиты замка (например, устава м. Орши). И эти снабженные оружием мещане по тревожному[285] сигналу сторожи на «бакштах» либо «на поле» должны ли являться на помощь для защиты замков.

Круг ближайших защитников замка пополнялся и увеличивался во время опасности. Окрестные жители, когда «потреба военная припадает», повинны «уставичне мешкати (полнити уставичного мешканья)» при замке на случай кгвалта.

Неся военную земскую службу, мещане за свою военную службу увольнялись от некоторых обязанностей, например, полоцкие мещане увольнялись от участия в заставах.

Кроме того, мещане, несшие военную земскую службу, получали некоторые другие привилегии. Такое привилегированное положение сказывалось и в области штрафов и наказаний. Киевские мещане, исполнявшие военную службу, приравнены в навеске к слугам замковым, «суживано им и сказывано было навезки по 5 к. гр.».

При таком отношении к мещанам, исполнявшим военную земскую службу, исполнение службы являлось отличием, преимуществом одной группы над другой. Мещане очень ценили свое преимущество и старались «не опускать» его. Вот случай из мещанских отношений в Витебске. Бил челом витебский мещанин Данило Логвинович и поведал господарю, что дед и отец издавна служивали службу путную конем, потом отец «привбожать» и подвойские витебские сделали отцу кривду, ввели новину, привернули в службу тяглую и в подводы вместе с тяглыми людьми. И вот мещанин Данило Логвинович просил господаря восстановить его в прежних правах. Господарь в. князь Александр витебскому наместнику поручил проверить заявление мещанина Данила. Наместник кн. Михаил Иванович Жеславский по поручению господаря должен был «гораздо доведатися и опыта» старых мещан витебских про бывшие службы деда и отца. Согласно с проверкою наместника в. князь признал мещанина Данила слугою путным и восстановил его в правах службы путной, как исполняли ее дед и отец Данила.

На почве отбывания земской военной службы выходили не раз недоразумения у мещанства с наместниками и их врядниками. Из этих споров и пререканий можно узнать некоторые подробности об отбывании службы военной земской, как ее исполняли мещанские круги различных мест В. княжества. Протестуя против распоряжений наместника во имя тех или иных правил старины, мещанство заявляло, что оно таких новин исполнять не обязано и не желает исполнять. В местском быту в области военной службы многое основывалось на старине и сообразовывалось с примером других мест: поэтому приходилось обращаться к справкам об уставах и практике других мест В. княжества Литовского. Протестуя против постановлений наместников, мещанство заявляло, что оно по уставе этого полнить не повинно.

Витебск в XVII в. Старинный рисунок

Когда населению приходилось отстаивать свою старину против поползновений наместников-державцев, необходимо было жалобщикам детально характеризовать эту старину, чтобы не было дальнейших споров о старине, стародавних повиноватствах и службах.

Жалобы на новины врядников указывают, что с мещан требовали незвыклых повиноватств либо требовали исполнения служб и повиноватств в большем, чем следовало, размере. В первом случае жители указывали, что они таких служб никогда не исполняли, во втором – что врядники требуют с них, жителей, гораздо больше того, что они обязаны давать и исполнять. Наконец, могли быть и бывали расхождения в взглядах относительно обстановки, условий исполнения военной земской службы.

На военную земскую службу «обсылал» либо п. староста, либо его наместник, служилые должны по этому «обсыланню» выезжать на службу. Но вызываемые на службу наместником могут отказываться от этого, ссылаясь на то, что они должны ездить лишь с п. старостою, а вовсе не с его врядниками. Например, в Каневе привлечь все мещанство к военной земской службе (в поле вывести) мог лишь сам п. староста, а не врядник старосты. Таким образом, не отказываясь от исполнения военной земской службы, мещане требовали, чтобы их вывел в поле сам староста, а не его наместник, врядник.

На требование повиноватств в большем, чем нужно, размере жаловались, например, мещане винницкие на кн. Богуша Корецкого: державца, заявляли мещане, заставлял выступать в таких случаях, когда они, мещане, вовсе выступать не обязаны, и заставлял ехать слишком далеко от места, дальше, чем следовало. Но и кн. Богуш не остался в долгу и объяснил господарю вызов мещан исключительною небезпекою от татар. Были и позднее пререкания у кн. Богуша с теми же мещанами винницкими относительно исполнения лишних, как заявляли мещане, служб: кн. Богуш заявлял, что эти вызовы мещан, наоборот, являлись вполне уместными в целях обороны кгрунтов (земель) В. княжества Литовского, а мещане проявляли «омешканье и недбалость до послуг господарских», и это, конечно, плохо рекомендовало мещан[286].

В самой тесной связи с военною земской службою стояла сторожа. В целях обороны и своевременного получения сведений о движении врагов сторожа на поле была очень важна и нужна: так же нужна была и сторожа в самом замке около брамы либо арсенала и артиллерийских складов. Но эта сторожа в целях обороны замка близко подходит к стороже общей, и потому врядники нередко переступали эту грань, разделявшую две группы повиноватств.

Система разверстки видоизменялась в различных районах. В прежнее время, сообщили жители житомирские в 1552 г. при ревизии замка, когда частновладельческие села кругом замка были еще заселены, то с каждого села присылали по 2 человека на неделю на сторожу. Такие указания о прошлом дали и браславские жители: «перво сторожи и кликуны до замку бывали с сел». В Луцке сторожу замковую ставили волощане «по 2 на тыждень на сторожу до ворот[287]; позднее стали требовать по 6 сторожей на тыждень и заставляли этих сторожей исполнять больше повинностей, чем раньше они исполняли»[288].

Исполнение повинности сторожи лежало на одной группе населения либо на нескольких вместе. В этом отношении не было единой системы для всего В. княжества и существовали различия по районам.

Мещанство несло сторожу в Черкассах и Каневе: здесь рассматривали замковую сторожу как повиноватство мещанства.

Мещанство и волощане сообща несли сторожу в Мозыре и Остре. Здесь приходилось разверстывать повиноватства между членами мещанства и волощанами и собирать их для общего обсуждения.

Сбор денег для найма сторожей производили в Черкассах: мещане давали с каждого дома по 2 гр. в год и на эти деньги нанимали 2 сторожей. Более разработана система сборов в Виннице: давали по 3 гр. с дома, а от вдовы или казака «неоселого» брали по 1½ гр.[289]

При исполнении повинности замковой сторожи намечались специальные пункты, где должны были стоять сторожа. В Луцке, например, сторожа ставились у замковой брамы и кроме того на пригородке: это были самые важные пункты, которые наиболее нуждались в специальной обороне и защите на случай неожиданной опасности. Для сторожи выбирались именно такие пункты, где особенно важно было иметь внимательную сторожу. Такие пункты могли изменяться, вместо одних можно было назначить и другие пункты в связи с переменою военных обстоятельств и новыми опасностями.

В районе замка были намечены удобные для дозора места: «Сторожу в полю от татар на шляхох наместцох звыклых держати»: создавалась определенная традиция, и сторожа год за годом стерегла на звыклых местцах, где удобно было следить за «тягнением» татар по звыклым шляхам на окраинные земли В. княжества.

Стеречь на поле в большем отдалении тоже предписывалось в определенных местах. Например, люди замкового села Мезянова повинны ходить доведываться о татарах и «стеречи шляху татарского у верх Десницы речки и в Острицы». Черкасская польная сторожа стерегла на местах урочистых «або инде, где бы потреба указывала». Винницкая сторожа имела два пункта, один более близкий и другой более отдаленный от замка.

В Браславе польную сторожу содержали мещане на 4 местах 8 человек, а от старосты стояли стражники в одном месте «на шляхох» 6 человек.

Сколько именно людей несло сторожу в определенном пункте, для этого были специальные распределения сил. Винницкая, например, сторожа имела два сторожевых пункта, и в каждом стояли по 2 «человеки ездных». Это, очевидно, тот минимум, который был необходим дли правильного исполнения обороны путей к замку и проведывания вестей о татарах, их движении, наступлении и «тягненню» мимо замков внутрь страны. Когда приходилось решать, сколько именно ставить людей на сторожевых пунктах, население, конечно, старалось уменьшить это число сторожи, чтобы обязанность сторожи ложилась возможно легче на его плечи. Понимая всю важность и все значение сторожи, группы населения вместе с тем старались каждая уменьшить именно свою долю участия в общей сумме повинностей и обязанностей и переложить на чужие плечи большую долю повинностей и обязанностей.

При существовании нескольких постов ближе и дальше от замка соблюдалось иногда известное различие в вознаграждении. Более далекая от замка стоянка, менее выгодная и более опасная, соединялась с большим вознаграждением: в Виннице стражникам на более отдаленных постах платили больше, чем стоявшим на более близких постах (на более далеких постах – по 4 к. гр. или как «се умовят»).

Приведем еще данные относительно сторожи польной в Овруче. Сторожу держали на поле в 30 милях от замка за Ходорковым полем у каменя на Виле-реке, стерегли по 4 человека от св. Юрия весеннего свята до Покрова, а если осень долгая, то и далей стерегли. Сторожам этим давали в год 40 к. гр., староста давал 20 к. гр., а другие 20 к. гр. давали земяне и мещане с корчмы; если осень долгая, платили больше.

Интересно указание населения, когда именно нужна сторожа польная: такие моменты, требующие особенно внимательной сторожи, – это тревожное ожидание татарского нападения («кгды ся выстерегають людей неприятельских»), а кроме того – полевые работы («кгды на пашню выходят»). В Виннице сторожу польную ставили «часу летнего для пашни» в двух пунктах по 2 конных стражника. Обязанности замковой сторожи заключались в том, что она днем стерегла у ворот замковых, а ночью кликала на замке (Житомир). В Черкассах сторожи замковые стерегли и кликали на вежах ночью.

Поэтому сторожей замковых называли кликунами: «первосторожи и кликуны до замку бывали с сел».

Вот для примера система сторожи в Овруче. Днем у ворот замковых стерегли «по человеку, по тыжню» переменяясь, всего 20 человек из сел и из места, подданные господарские и некоторые земянские. На ночь нанимали и кликуна: для этого складывались подданные господарские и земянские, вся волость, Всего собирали 70 гр., а староста давал 2 к. гр., итого выходило 3 к. 10 гр. У ворот острожных обоих стояло по человеку: нанимали его из подымщины, собираемой со всех живущих в месте по грошу с дома.

При слухах о надвигающейся опасности приходилось увеличить замковую сторожу. В Мозыре при тревожных слухах мещане должны ставить сторожу «до ворот паркановых» по 2 человека, на эту паркановую сторожу собирали мещане деньги по 1½ гроша и по «пенязю пишчого».

Организация польной сторожи не всегда населению казалась удачной. Так, житомирцы заявили ревизору, что польная сторожа не достигает цели: она не может устеречь татар, а если устережет, то уже не может укрыться в замок перед татарами. Таким образом, организация польной сторожи по обычному типу не всегда была удовлетворительной и достигающей цели.

Споры выходили относительно сбора на найм сторожи. Староста мог вмешиваться в раскладку сбора для найма сторожи. Система сбора не была однообразной и изменялась в различных районах В. княжества. Давали либо деньгами только, например по 2 гр. (Черкассы), по 3 гр. (Канев, Винница); либо деньгами и продуктами: так было в Черкассах (окремо давали на сторожу остроговую по грошу да жита по чверти, т. е, по третьей части солянки), в Виннице (давали на сторожу остроговую по 2 гр., хлеб, пшено и соль), Чернобыле (деньги, жито, крупу, соль).

Староста мог повысить обложение населения для найма сторожи. Так, например, каневский староста повысил сборы на замковую сторожу: прежде давали подданные по 3 гроша, а в последнее время пришлось давать, жаловались жители, по 7 гр. с дыма сторожевщизны. Остерский староста, заявили жители при ревизии, вместо прежних 9 к. гр. на сторожу взял 32 к. гр. на сторожу; конечно, такое увеличение вызвало неудовольствие населения на новину и кривду.

По вопросу, кому именно ставить сторожей и кликунов, выходили споры и недоразумения у старосты с населением. В Житомире и мещане и земяне вымовлялись от этой обязанности, ссылаясь на свои льготы и на обязанность п. старосты ставить сторожу в замке.

Непосредственно за обороною замков и границ следует постройка оборонительной линии. Обязанность будовы и оправы стоит в самой тесной связи с обязанностью обороны замков и границ[290].

Городовая работа – повинность участия в постройке новых замков и в ремонте прежних – имела большое значение в тревожные десятилетия борьбы с соседями[291]. Такое именно большое значение придавал вопросам городовой работы вряд В. княжества, и эти взгляды вряда вполне ясно выступают во всех привилеях панству и мещанству. Вряд мог отказаться от тех или иных (повинностей или сборов, но от городовой работы отказаться, словить ее с тех, которые прежде ее исполняли, вряд решался с большою неохотою, потому что это повиноватство было очень и очень важно, особенно на пограничье.

«Выймуючи работы на будованье городов наших новых потребных и старых поправенья» – такую оговорку делали господарские привилеи, подчеркивая значение городовой работы[292].

«По-старому» – добавляли зачастую привилеи и уставы. Старина здесь играла большую роль: не входя в детали, да и не имея сложности входить в эти детали, вряд В. княжества напоминал населению о старине и подтверждал все прежнее значение старины, чтобы и в будущем население старательно придерживалось традиции замковой работы, как это бывало издавна.

Для постройки замка выбирали место, самою природою защищенное от нападений врагов. Крутая гора, мысом вдавшаяся в реку, представляла весьма удобное место для будовы замка. Гора была подходящим пунктом для дозорного пикета, а извивы реки затрудняли доступ со стороны степи и таким образом облегчали дело защиты и отпора врагам. Такие преимущества природного местоположения обращали внимание при выборе места для будовы замка, обнаружившиеся невыгоды заставляли искать иное, более удобное место для постройки. Так, например, ревизор з. Винницы сравнил местоположение прежнего замка с новонайденным местом для замка и отдавал предпочтение новому месту вследствие более сгодных природных условий.

Там, где замок был более доступен, приходилось возлагать надежду на замковые стены. Такие стены со всех сторон опоясывали замок. Деревянные стены составлялись из двух рядов стоймя вставленных брусьев, засыпанных внутри землею; брусья обмазывались для защиты от дождя и гниения, а равно и от пожара, глиною. На стенах настилались доски для ходьбы, сбоку шел парапет с отверстиями для стрельбы сверху вниз (бланки). На стенах возводились вежи. Для въезда в замок устраивались брамы, перед брамами – подъемные мосты. По дорогам, ведущим к замку, устраивались, где нужно, мосты через речки и топкие места[293].

Такова в общих чертах система замковых укреплений. Она могла быть более или менее сложною в зависимости от условий местности. Если в околице замка было много рек, ставов и топей, строилось больше мостов, греблей и гатей.

Замковая работа обнимала как самые стены замка с вежами, так и подъездные пути к замку. Будовать и оправлять приходилось и стены с вежами, и мосты с гатями. Таким образом, комплекс замковой работы мог быть более или менее сложным в зависимости от местных условий.

Иногда весь комплекс городовой работы замка рассматривался как нечто целое, стены с вежами и мосты с гатями представляли одно целое, и все эти работы разверстывались между членами одной группы или нескольких групп населения: мещане или мещане с волощанами, предписывалось в таких случаях, повинны робити замок, т. е., все связанные с замком отдельные работы.

Однако так бывало не всегда. Замковую работу расчленяли на отдельные группы работ, связанных с теми или другими сооружениями оборонной линии либо подъездных путей. Так разделяли, например, работу замка и острога: одна группа населения робила замок, другая – острог. Разделяли и так: одна группа робила острог, другая – замок и мост (Черкассы, Канев), отдельно мостовая работа организована и в Киеве (робили люди митрополичьи спасские и печерские люди). Таким образом, замковая работа расчленялась: замок, острог, мосты[294].

Сочетания отдельных работ могли быть различны, различно и распределение таких работ. Отдельные работы расписывались между отдельными группами населения. Такие сочетания отдельных работ по будове и ремонту замков бывали неодинаковы в различных местах: «Острог робити и перекоп копати повинни» (Чернобыль)[295].

Отдельные группы, приписанные к определенным работам, старались сохранить именно свои работы и энергично протестовали против расширения круга работ. Чернобыльские жители Рострасовичи жаловались, что их заставляют робить замок Чернобыльский, а они «острог робили и перекоп копали».

Определенная замковая работа уставою возложена на известную группу населения. Далее нужно внутри самой группы населения разверстать эту работу между членами группы. Для этого нужно замковую работу разбить на отдельные доли, единицы труда. Такими долями были т. наз. городни. Парканы делились по длине на известное число городен, не одинаковых по длине. Например, в Черкасском замке приходилось на стены: на одну в 18 саж. длиною – 12 городни, на другую в 25 саж. – 8, в 45 саж. – 8 городен и 10 городен (ревизия 1552 г.). В Киевском замке городни были по 4 сажени и меньше, в Луцком были городни и по 5–6 сажен и по 3–4 и по полторы[296].

Оправа городен паркановых и мостовых лежала на всех кругах местного населения. Мещане и господарские люди, панские и княжеские, монастырские и владычные – все должны участвовать в городовой работе, в оправе парканов и мостов,

Разверстка шла по городням. На известную группу населения приходилась известная работа, внутри такой группы работа развертывалась по городням, село или группа хозяйств брали на себя известное число городен из общей суммы городен и отвечали за исправное состояние этих городен, за поддержание их в полном порядке и за немедленный ремонт, если нужно.

Городни и вежи служили и местом склада, для сховання. Те, что робили известную городню, «подвезалися городню робити», те могли устроить в ней свое схованье или, как говорили тогда, брали ее себе на схованье. Работа городни или вежи тесно сплеталась с правом иметь в ней схованье.

При распределении городен составлялись специальные ведомости с перечнем, кто какую именно вежу или городню взял себе на схованье. Так, из числа житомирских веж Гарасим «одну вежу на себя обрал, которую поднялся направовати, если ся показит»[297]. В «okrąglym zamku wilenskim» в. князь дал п. Петру Олехновичу вежу «na samym wierzchu od wyszniego zamku do rzeki Wilni i do Lysei gury»: пан Олехнович должен ee «pokryċ i pawimenth połozyc… у gdy thego potrzeba będzie ukazowola, poprawiac». За то п. Петр Олехнович может там «yzdebeczkę zbudowac i… na onei wiezy sprząth domowy chowac»[298]. Позднее эту вежу отчизную п. Михаил Олехнович уступил п. Гаштовту[299].

С установлением тесной связи между повинностью направлять городню и правом иметь в ней схованье постоянно повторяется в показаниях и заявлениях жителей ревизорам взгляд, что замок робят те, кто «в замку мають городки свои и местца свои»[300].

С другой стороны, устанавливается убеждение, что за работу городен и веж можно иметь награду, именно схованье в городне или веже. Не получившие схованья, считали себя покривженными и требовали удовлетворения.

Считая, что лица, оправляющие городни, могут за то пользоваться схованкою в замке, мещане жаловались, что им не дают за их оправу схованки в замке.

Такую жалобу заявили и могилевцы-волощане: они оправляли городки, а городнями всеми пользуются мещане, не предоставляя волощанам «жадное хоромины ку скованью речей их в час пригоды»[301].

Сверх обычного круга участников замковой работы привлекались в случае потребы и другие, обычно такой работы не исполнявшие. Так в Дисне[302] к замковой работе привлекались и другие хранители, помимо мещан: люди частновладельческие, ремесленники, рабы и десятники, все они должны участвовать в замковой работе[303].

Наблюдая за исполнением замковых работ, врядники отмечали недбальство и омешканье тех, которые должны были исполнять замковые работы. Неаккуратность и небрежность наказывались, как ослушание приказаний власти. Для примера дело о Вонячинских броднях[304]. Волость Вонячинская имела свои городни в Винницком замке и должна была, как и другие волости, свои городни оправлять. Раз волость не исполнила своей работы, и врядник старосты пограбил вонячинских людей. Однако неоправленные городни не могли так оставаться, и заробить вонячинские городни поручено винницким мещанам, а в вознаграждение за эту работу передали винницким мещанам «грабеж» с вонячинских людей. Для местной власти важно было, чтобы неисполненная замковая работа была немедленно исполнена, положение пограничного замка не допускало промедлений, и необходимо было возможно скорее выполнить всю не исполненную доселе работу и привести, таким образом, замок в состояние полной боеспособности на случай опасности. Интересную деталь замковых работ сохранили акты из мозырской практики. Державца п. Нарбут дал такие разъяснения по жалобе мещан-мозырцев. Обычно волость Мозырская исполняла две части, а волость Бчицкая – одну часть замковой работы. Бчицкая волость уже заробила и замазала свои городни, а Мозырская волость, вернувшись с работы замка Черкасского, не захотела тотчас приниматься за новую работу[305]. Когда бчичанам не хватило дерева, они взяли дерево у мозырян и этим деревом заробили городни: это дерево бчичане должны вернуть мозырянам. Отказ мозырян робить городню являлся нарушением старины, и им предписано, «кром жадного сплошенства», заробити свои две части работы. Недбалые хозяева городен подвергались за свою недбалость взысканиям и штрафам. Так было, например, с волостью Вонячинскою: когда волость не исполнила своей повинности, п. староста пограбил вонячинских людей и поручил вонячинскую городню заробить винницким мещанам, передавши им и «грабеж» с вонячинских людей[306].

Такие штрафы, конечно, были очень неприятны для населения, и, вполне понятно, население старалось их избежать. Всякую исполненную работу должен был «оглянути» и принять врядник пана наместника. Чтобы скорее покончить с работою и избежать возможности штрафа за опоздание, не дожидались, пока сам врядник городничий либо мостовничий удосужится прийти и посмотреть исполненную работу: жители настойчиво приглашали врядников осмотреть сделанное. Если эти настойчивые напоминания и «обсыланья» не имели успеха, то жители спешили внести заявление в урядовые книги, что они два или три раза обсылали врядника и не могли его дождаться, а городни давно уже зароблены по указаниям врядника п. наместника[307].

Как было уже указано, увольнение, вызволение от работ давалось очень неохотно: вряду не хотелось ослаблять защиту замков, разрежать ряды лиц, работавших для обороны. Наоборот, каждая новая пара деятельных рук, которая являлась на работу замковых укреплений и «на кгвалт» спешно сыпала валы и оправляла городни, была очень и очень ценна.

Вот примеры вызволений от замковой работы листами центральной власти либо местных властей.

Вызволенье от замковой работы рассматривалось господарскими лицами как особая льгота. Такое вызволенье получили земянин винницкий Юрий Дубовицкий, дворянин господарский п. Филон Кмита[308].

Земяне, построившие в своих имениях замок и поддержавшие в полной боеспособности, вызволялись от участия своими селами в общей замковой работе. Можно было считать, что, построивши замки, земяне уже выполнили причитавшуюся с них долю замковой работы и уже могут не участвовать в оправе замка. Так, в помощь главному замку в линии обороны строились и меньшие частные замки в панских имениях, и защищались эти замки панскими силами, панскими людьми. Вот, например, панский замок в имении п. Филона Кмиты в им. Пикове: построивши рот замок, п. Филон выхлопотал себе вызволенье от участии в замковой работе. Господарь дал вызволенье, так как пан Кмита участвовал в обороне края и будове замков[309].

Все, что необходимо для будовы и оправы замка, мещане и волощане, явившиеся на работу замка, должно были иметь с собою. Так, например, дерево, необходимое для оправы и будовы замка, мещане должны были привезти сами из лесу до места постройки или ремонта[310]. Таким образом, работа по будове или оправе замка осложнялась тем, что мещане должны были сами заниматься рубкой строевого и поделочного леса и вывозить его своими средствами из ближайшей господарской пущи. Конечно, большие сооружения по линии обороны, будова больших замков не шла в расчет: для таких сооружений привлекались специально артели дровосеков из «вышших областей» по Днепру, из поднепрских волостей, где и селение само по себе занималось лесными работами и промыслами, рубкою и сплавом леса, приготовлением попелу, клепок и различных деревянных изделий. Эти жители поднепрских волостей, добродеревцы, были известны как умелые дойлиды (зодчие), тесли, и их поэтому привлекали к будове. Тогда и лес, необходимый для будовы замка или для его ремонта, сплавляли по реке «из вышших» лесов, где это было удобно.

Если мещане для постройки либо оправы замка лес рубили поблизу от места будов или оправы, то это делалось под внимательным контролем господарских врядников по лесному делу. Пущи господарские вообще охранялись в целях охраны господарской охоты и ценного строевого материала: для пользования лесом давались специальные разрешения[311]. Принимали меры, чтобы не пугали зверя и не уничтожали ценный лес: об этом должен был заботиться врядник, ведавший господарские пущи. Нужно было заботиться, чтобы не было ущербу в ловах и в звере, в бобровых гонах и зеремянах, в бортях, лесных озерах и пр. богатствах: для этого существовали лесничие, гаевничие и другие надсмотрщики, подчиненные ловчим как врядникам по господарскому полюванню, по княжеской охоте[312]. Так вот этим-то врядникам и их контролю и были подчинены мещане, когда им приходилось брать в лесу дерево для тех или других работ, оправы или будовы.

В нормальных условиях мещане исполняли возложенную на них работу как повиноватство, без особого вознаграждения. Но бывали и исключительные условия, когда намеченная работа слишком тяжело ложилась на ослабленное мещанство, на разоренное непосильными тяготами место. В таких случаях при недостатке средств в. князь мог пожаловать мещанству какие-либо дани, шедшие обычно в господарский скарб[313]. Такое пожалование могло иметь специальное назначение – для починки существующих стен либо для возведения дополнительных сооружений, когда представлялась спешная нужда в этом.

Помимо общей работы при будове или оправе замка, требовалась и квалифицированная помощь ремесленников для исполнения тех или иных более сложных работ. Для спешной оправы строений, починки пушки или лафета необходима была немедленная помощь ремесленников, и для замка нужно было иметь под рукою таких мастеров. Как же обеспечить себя такими услугами ремесленников на случай спешной починки?

Мозырские мещане жаловались на державцу своего п. Нарбута, что он заставляет их нанимать на работу замковую четырех дойлидов ежегодно за 12 к. гр., а сверх того заставляет давать железо и все необходимое для работы всего коп на 6 в год. Все это очень обременительно для мещан, и они просили господаря облегчить их положение, уменьшивши работу и поплаты. Пан Нарбут на это ответил, что в замке имеется замковый тесля, но замку нужны еще работники, иначе нельзя справиться с замковыми работами. Прежде мещане присылали ремесленников на работу, сколько нужно было, но и рабочие постоянно переменялись и работали не особенно хорошо, тогда мещане стали нанимать теслей за деньги. Сам он, державца, настаивает, чтобы мещане нанимали теслей, ему все равно, лишь бы мещане ставили опытных рабочих и не меняли бы их постоянно[314].

Сверх обычных замковых работ мещанам иногда приходись исполнять и экстраординарные работы. В случае «кгвалту замку у огню або воды» мещане должны без всяких отговорок исполнять все необходимые работы, ратовать замок (Мозыр). «Если бы коли весною албо в осень, также летом албо зимою зима кгвалтовная пришла… тогды абы в час навалности, вси мещане бегли на ратунок от воды яко на кгвалт» (Могилев)[315].

Таковы в общих чертах повиноватства мещан, связанные с военною службою и защитою укрепленной линии, далее – с постройкой новых укреплений и ремонтом старых. Вряд неодинаково относился к этим мещанским повиноватствам и различал более и менее важные. Таким образом устанавливалась известная градация повиноватств по мере их важности и необходимости. Заявлять о своей расценке различных повиноватств вряду приходилось не раз. Перечисляя повиноватства мещанства, вряд подчеркивал, ставил изустное ударение на некоторых повиноватствах, указывая этим назначение в общем складе всех повиноватств, лежавших на мещанстве.

Помимо таких более или менее полных перечислений, очень важны и вызволенья. Когда господарь своим листом увольнял мещан от службы, работ и повиноватств, то прежде всего слагались менее важные повиноватства, а потом уже после известных колебаний и более важные. В этом вычитании из общей суммы повиноватств оставлялись наиболее важные, и по этому-то процессу сбавки можно судить, что именно считалось наиболее важным, что нельзя сложить с плеч мещанства как очень важное для панства В. княжества.

Возьмем для примера несколько вызволений местам. Вот берестейский пожар, разоривший место: «Замок наш Берестейский и паркан и место все на корень выгорело и они (мещане) от домов и кранов и купль и всех статков своих отпали прочь и ку упаду великому пришли». Переживши такой «упад», мещане просили у господаря помощи, вызволенья от повиноватств. Господарь внял просьбам мещан и вызволил их на 10 лет от «серебщин и ордынщин, от капщизни, от воловщины, от работы городовое, от службы». Что касается подводной повинности, то на 10 лет дано вызволенье от дачи подвод послам вообще, но через два года мещане должны уже давать подводы под гонцов с господарскими листами на право брать для себя подводы при следовании через места В. княжества. Для восстановления укреплений Берестья разрешено господарем установить специальный сбор – «мыто» с купцов. Таким образом, этот сбор идет на специальную цель: восстановление укреплений, увеличение артиллерии, замощение мостов, где и «перед тим мощивали» мещане берестейские по старому укладу[316]. Таким образом, сама подводная повинность не представляется чем-либо цельным, единым: в ней намечается две группы случаев дачи подвод либо два типа подводной повинности. Вызволяя от исполнения подводной повинности вообще, в. князь, однако, настаивает на исполнении подводной повинности по отношению к послам с в. – княжеским листом. Так расслаивается подводная повинность на две группы, и при вызволенье намечается различное отношение вряда к обеим группам исполнения подводной повинности. Такая же разница в учете проявлялась у вряда и в отношении к другим повинностям мещанства[317].

Подводная повинность кое-чем тесно примыкает к службам военным по обороне панства.

При тревожных вестях о наступлении врагов, при первых же признаках «тягнення на панство» приходилось посылать гонцов подводами, «даючи недомоет о поганстве татарех»[318]. Мещанство давало подводы под таких гонцов, и таким путем дача подвод выстатченье) тесно связывалось с путною службою и службою промывания вестей в целях обороны Панства.

Другой пример тесной связи – это дача подвод (выстатченье) под артиллерийский обоз, дела, гаковницы, серпантины, порохи etc. Мещанство «полнит» повиноватство, «выстатчает» подводы, а этим способствует спешной обороне границ панства[319].

Подводная повинность – выстатчать подводы – слагалась из двух виноватств. Одно – собственно дача подвод с людьми под гонцов и их поклажу либо под артиллерийский обоз. Другое: прием приезжающих и дача им всего необходимого, как съестных припасов, так и прочего, нужного для пути. Первое – собственно дача подвод для приезжающих, другое – стация, дача помещения и необходимых припасов.

При следовании послов или артиллерийских обозов местные жители должны были давать подводы с лошадьми и провожатыми, для равномерного и необременительного исполнения подводной повинности нужно установить известную единицу пути и разверстать по возможности равномерно между населением.

Для первой цели пути делились на части т. наз. станы. От стана до стана тянулась единица пути, на стану меняли лошадей, и эти лошади шли до следующего стану, где их заменяли свежими. Выпряженные лошади шли порожняком либо везли какую-нибудь поклажу до своего стану. При такой смене лошадей можно было избежать излишнего утомления и истощения.

Для более справедливой разверстки повинности устанавливалась очередь. Население определяло очередь и согласно с такою очередью ставило на станы лошадей и возы. Таким образом, никто не мог уклоняться от исполнения повинности, а проезжавшие были уверены, что найдут необходимые им возы с людьми в определенных пунктах пути[320].

Такова в общих чертах схема отбывания повинности подводной. Конечно, на практике было все это не так просто, и нередко возникали трудноразрешаемые конфликты и споры, доходившие до разбора п. державцы, а то и самого в. князя.

Являясь на стан исполнять подводную повинность, житель должен был иметь уверенность, что в следующем стану его сменят и уставшие лошади вернутся домой. Поэтому, если смены не было и со следующего стана приходилось, не отдохнувши, дальше ехать на той же подводе, на тех же лошадях, то, конечно, это вызывало нарекания со стороны тех, кому приходилось неожиданно для себя ехать дальше. Обязанность обменивать подводы в определенном пункте нужно было исполнять аккуратно, ибо неаккуратность в таком деле расстраивала всю систему подвод и вносила путаницу в выстатченье подвод.

Окрестное население приписывалось к определенному стану и должно было исполнять свое повиноватство на пути в обе стороны от своего стана. Устанавливалась определенная очередь для отбывания повиноватств, и волости чередовались в своей очереди. Для волостей устанавливалась очередь по неделям, а затем для отдельных сел устанавливалась очередь для исполнения подводной повинности.

Разверстка очередей к стану устанавливалась по общему согласию на собрании жителей и представителей всей волости. Мещане и волощане собирались на собрание, вече, и обсуждали вопрос об отбывании подводной повинности, об установлении очередей.

Небрежность в отбывании подводной повинности расстраивала всю систему подвод. Поэтому и выходили споры и пререкания, если кто-либо в системе дачи подвод не исполнял своих обязанностей и не «обменивал подвод». Вот пример таких споров и пререканий. Жаловался пан Богдан Сенкевич Гостский на княгиню Марию Семеновну Ровенскую, что она не обменивает его подвод, гостских, в Ровно. Спор разбирал в. кн. Александр[321].

Подводная повинность разверстывалась по неделям. Например, удобельчане. «помогивали семую неделю» волости Бчицкой в подводах, таким образом, установлен счет по неделям и вол. Худые Белки отбывали свое повиноватство раз в 7 недель.

Набор подвод в месте происходил таким образом. Приезжее лицо, имевшее господарский лист, предъявляло его наместнику, да наместник давал вижа, с этим вижом посол набирал иное число подвод[322]. Конечно, такой обход места для сбора подвод был не особенно легким и был достаточно хлопотным; могли быть и злоупотребления, и все-таки не всегда можно было найти необходимое число подвод, какое требовалось для послов либо для артиллерийского обоза.

На станах стерегли волощане и мещане «свои недели», ожидая проезжих. Когда приходила пятая или шестая неделя, волость посылала определенное число подвод, «выряжала»^: их на стан, когда приходили на стан, давали грош вряднику, заведовавщему отбыванием подводной повинности.

С подводной повинностью (выстатченьем подвод) тесно соединялась и стация, т. е. доставка всего необходимого проезжающим, все равно, будет ли это в. князь со своею свитою или его послы и гонцы по тем либо иным важным делам.

Давать стацию значило дать помещение натурою, живность, припасы, необходимые для в. князя либо для послов, затем все необходимое для обоза, для лошадей – сено и овес, дрова для отопления и приготовления пищи: всем этим волость поднимает господаря или послов в. князя[323].

«Рядити станы и поднимати» стациями – это повиноватство несли волости, лежавшие вдоль путей В. княжества Литовского.

«Нас и послов наших великих» – указывают господарские листы круг лиц, имевших право на стацию.

Внутри группы лиц, несших подводную повинность, дача подвод намечалась путем розметов. Собирались на сходку и сообща покладали розметы[324]. Это – общая система разверстки денежных платов и служб в волости, розметы: она применялась и для «подыймованья стацеями».

При проезде господаря либо его послов давали все необходимое для проезжающих[325]. Давали натурой по известной раскладке среди лиц, обязанных давать стацию. Давали живность: баранов, яловиц, вепрей, волов, кур, цыплят, гусей, в постные дни давали рыбу; затем давали хлеб; далее – напитки: пиво и мед; наконец, для отопления помещения – дрова, для освещения – лою на свечи в комнатах. Таковы основные составные части стации на господаря и его великих послов. Разверстка делалась по обычному подсчету населения. Если существовал перевод на деньги, то давали деньгами вместо натуры, припасов. Допускались изменения в составе состава стации, в различных местностях, но основа оставалась неизменной.

С дачею стации соединялась и повинность – в случае нужды – давать натурой помещение для господаря либо для послов. Такая повинность постоя ложилась на местное население, жителей окрестных сел, если останавливаться приходилось в селе, например при ловах господарских, либо на мещанство, когда останавливаться приходилось в месте. Постой вызывал неудовольствие тех, на кого он ложился, и потому влиятельные люди старались освободить себя и свои усадьбы от повинности постоя. Целый ряд лиц обращался к господарю с просьбою об освобождении от постоя, и господарь «з ласки своее господарское» давал просимое вызволенье как панам, так и мещанам[326].

Указанные повинности составляли основу, ложились они тяжелее других и поэтому им население уделяло больше внимания. Но существовали и другие повиноватства – работы для замка господарского или для обоих вместе, где существовали рядом и двор, и замок господарский.

Обычные работы по постройке и ремонту зданий в замке и воре лежали на местном населении, экстраординарные работы исполнялись при участии пришлых рабочих. Таким образом, общий круг работ выяснялся заблаговременно и затем развертывался среди населения. Интересно деление самих построек по комнатам, так что одна группа податная, село или волость, робила известные комнаты, другая группа населения – другие комнаты и пристройки, подобно тому как села и волости робили отдельно мост через реку и отдельно мост через перекоп. Так развертывались отдельные составные части, сени, светлица, кухня и т. д.[327]

Круг сельскохозяйственных работ на дворцовых или замковых полях был неодинаковый. Например, работы, связанные жатвою, были ограничены в одних местностях тем, что жали жито и клали его в копы, а в других местностях, кроме того, заставляли и перевезти и «робити в гумне». Точно таким же образом варьировались в деталях работы, связанные с косьбою сена[328].

Приходилось также исполнять и другие работы: копать перекопы около гумна и двора, «городить плоты». Где это было новиною, раздавались жалобы на отяготительное нововведение и просили господаря отменить эту новину. Гатили мещане гребли у млынов, например, в Овруче гатили слуги ордынские, мещане и волощане господарские. Если гребля была длинная и повинность гатить греблю лежала на небольшой группе населения, то члены этой группы, чувствуя себя обремененными и обиженными, заявляли о своем неудовольствии и уходили прочь[329].

При изучении системы поплатов, лежавших на мещанстве, прежде всего нужно отметить отсутствие единообразия. Исторически сложившиеся особенности земель В. княжества вызвали местные особенности в кругу поплатов. лежавших на мещанстве. Те либо иные особенности быта влияли и на систему податков, видоизменяя их, выдвигая один и ослабляя значение других.

На все государство накладывалась серебщизна. Это податок, охватывавший все группы населения. Панство и мещанство привлекались к уплате серебщизны, когда обстоятельство заставляли вряд прибегать к этому способу увеличения средств скарба: чаще всего бывало это при военной опасности, угрожавшей Великому княжеству, когда нужно было либо усилить укрепления замков и их артиллерию, либо оплатить дополнительные военные силы для обороны границ или наступления на врага, либо выплатить дань татарам, татарщину.

Серебщизна налагалась по ухвале станов В. княжества. Размер суммы, сроки ее взимания, разверстка на несколько лет – все это устанавливалось в. княжескою властью и изменялось затем согласно с указаниями станов. Участие мест определялось для каждого отдельно, и таким путем создавался реестр мест с указанием, сколько каждое должно нести из общей суммы податка.

Монеты Великого княжества Литовского. XVII в.

Места извещались о положенном окладе специальными извещениями. Считая оклад непомерно высоким, места могли протестовать против оклада. Места, перенесшие стихийные бедствия, нападение врагов, разорение, пожар, наводнение (все это давало основание для просьб), просили господаря о сложении части или всего оклада по причине упада великого. Господарь проверял такие заявления по данным, имевшимся под рукою, по справкам у лиц, знавших местные отношения, либо по справкам у местных агентов власти. Проверивши жалобы знищан (подстрадавших), господарь, если находил заслуживающими внимания, мог исполнить вполне либо в части, насколько это подходило к условиям времени.

Помимо податка, налагаемого на все государство и всюду известного под общим наименованием, существовали и другие податки с мест, носившие различные названия в различных районах. Это различные модификации одного основного податка с мест, с местского населения. Сами наименования вскрывают историю этих податков, их применение, способ раскладки и собирания. Таковы были сборы с различными наименованиями: так, мы знаем корабельники, посощину (Смоленск) либо просто «дан к городу» (Смоленск), поголовщину (Имин), подымщину (Мозырь, Дрогичин). Различались и нормы податка по различным районам В. княжества.

Не всюду было одинаково отношение мещанских поплатов к общим волощанским. В одних районах мещане и волощане давали по одной общей норме. Так, например, в Могилеве давали кн. Василию Соломирецкому живность с места и волости: яловиц, жито, овес, сено; в Речице п. Семену Полозовичу давали посощину – жито, овес, сено; в Свислочи давали наместнику яловиц, вепрей, баранов, жито, овес, дрова. Эти сочетания предметов продовольствия – яловицы, бараны, вепри, жито, овес, сено, куры, яйца, сыр – переживание старого времени, когда население такими дачами живности содержало врядников. К живности присоединились затем и грошовые поплаты – например, 260 к. гр. урочистого плата (мозырские мещане с волощанами). Податное единство места и волости – это старинный уклад, когда место еще не обособилось от волости, а сохраняло тесные взаимные связи.

В других районах места и волости в начале XVI. в. расходятся в податном отношении, и мещане выплачивают свои особые мещанские сборы совершенно независимо от сборов волощанских. Эти податки накладываются на одно лишь мещанство, и coответствующие распоряжения вряда, грамоты державцам, врядникам и населению, говорят только о поплатах мещанства, умалчивая о поплатах волощан. Такие грамоты упоминают, что мещане мают платити, давати те либо другие платы, мают полнити те или другие повиноватства. Получение такой грамоты, без упоминания, что все это дается или выплачивается вместе с волощанами, означало для мещан разрыв с старой традицией поплатов и повиноватств и обособление от волости. Первая такая грамота нарушала старую налаженную систему сбора поплатов и отбывания повиноватств и разделяла мещан от их прежних поплечников и потужников. Прежнее тесное единение места и волости, созданное давно еще общностью интересов, занятий и уклада жизни, разрывается такой новой постановкой дела, и вместе с тем рушится и прежняя система совместного обсуждения заинтересованными сторонами вопросов обложения поплатами и дачами.

Таким образом, создается известная двойственность в этом отношении: в одних районах еще в половине XVI в. существует прежнее единство места и волости, в других такое единство уже распалось и прежнее тесное единение места и волости заменялось их обособленным соседством.

При отсутствии единой для всего государства системы поплатов отдельные места руководились не общими правилами, а отдельными указаниями, преподанными в тех или иных привилеях и грамотах вряда. Среди этих привилеев на первом месте нужно поставить уставные грамоты землям, где перечисляются привилегии отдельных кругов населения, в том числе и мещан. Для обеспечения от чрезмерных притязаний властей и для учета взаимных отношений между различными кругами населения уставная грамота служила опорным базисом для всяких споров относительно податков и других повиноватств.

Такая уставная грамота хранилась с большим вниманием и бережностью, не выдавалась на сторону, разве только по требованию властей, по требованию в связи с необходимыми справками. Представители населения могли наводить необходимые справки сообща. Передача грамоты властям иногда приводила к неприятным последствиям, иногда грамоту трудно было вернуть назад, если п. державца почему-либо считал нужным удержать ее у себя; тогда мещанам приходилось напоминать п. державце и его помощникам о возвращении уставной грамоты.

За уставною грамотою следовали дополнительные разъясняющие грамоты. Если условия не изменялись, то новые грамоты наместникам-державцам подтверждали прежние, не изменяя прежних условий жизни. Такие подтвердительные грамоты важны были для мещанства как доказательство сохранения старины без всяких изменений. Если возникал спор о старине, мещанство ссылалось на подтвердительные грамоты, опиралось на их прямые указания относительно сохранения старины без всяких изменений.

При изменении прежних условий мещанство получало соответственные указания в грамотах в. князя на держанья. При отдаче волости в держанье давалось две грамоты, одна – наместнику-державце, другая – населению о послушании и исполнении обычных повиноватств и даче поплатов. Вот эти-то указания грамот и служили для руководства при даче поплатов и исполнении повиноватств.

Обособление места от волости в податном отношении шло в различных районах неодинаковым темпом. Были специальные причины, которые ускоряли этот процесс обособления. Грамоты на держание наместникам-державцам отмечают такое обособление, устанавливая различие в нормах для места и волости. Если единство податей и повиноватств еше не нарушено, то грамоты отмечали общую сумму с места и волости: мещане и «вси люди нашии речицкие» должны давать «как з места, так з волости с кожное сохи», свислочане, мещане с волощанами, повинны давать своему наместнику-державце живность, по общей норме[330]. Мещанство следовало этим общим указаниям относительно податей и повиноватств. Если в отдельных случаях вносились специальные для волости податки и повинности, то это отмечалось немедленно в грамотах: например, отметка для свислочан, что мещане не обязаны давать «о Радуницкой недели» селезня или полгроша, как дают волощане.

Отмечали грамоты и расслоение мещанства в отношении к податям и повиноватствам. Если в Овруче[331] мещане-куничники не сыпали гребли, не будовали млына, то это фиксировалось и в уставах о податках и повиноватствах, и подобное вызволенье от повиноватств вспоминалось при спорах между различными кругами мещанства относительно исполнения повинностей. Когда мещанство привлекало всех своих сочленов и потужников к исполненью общих повиноватств и уплате податков, тогда уклонявшиеся, «выламываясь», ссылались на вызволенья, на льготы отдельных групп населения места.

Иногда давались специальные разъяснения относительно взимания серебщизны с различных кругов местского населения. Таково, например, разъяснение, что «серебщизну нашу великую и малую и ордынщину», когда эти сборы наложены на все места панства, доля, не платят вместе с мещанством и ремесленники в местах церковные и панские[332].

Расслоение мещанства в отношении поплатов и повиноватств неизменно вело к соответственным отметкам в грамотах господарских: различия в обложении отдельных слоев мещанства расчленяли общую массу на отдельные группы, ревниво оберегавшие свои привилеи от всяких покушений со стороны других групп. Всякая попытка нарушить эти привилегии и преимущества вызывала решительный отпор со стороны заинтересованной группы, хранившей и отстаивавшей свои льготы от попыток их нарушить и изменить.

В границах с той группы, объединенной и обособленной от других известными поплатами и повинностями, работа по разверстке поплатов производилась самыми членами группы.

Внутри группы, привлеченной к платежу серебщизны, отдельные доли платежа распределялись путем «розрубов и розметов». По общему правилу администрация в эти разметы не вмешивалась, но позднее указывалось, что если привлекали к уплате группы, подлежавшие присуду замковому, то розметы должны происходить «за ведомостью вряду замкового»[333].

Попытки взыскать тот или иной податок вне установленных сроков либо не по окладу вызывали протесты со стороны заинтересованных лиц. Так, например, Бобруйская волость жаловалась, что она дает серебщизну в третий год, а теперь с нее неправильно снова требуют серебщизну. Господарь рассмотрел дело и приказал з. подскарбию п. Горностаю «дать им (волощанам) покой»[334].

Мещане очень внимательно следили, чтобы все одинаково «складали на серебщизны» и не выламывались из того[335].

Отдельные лица и группы лиц обращались к господарю с просьбою о вызволении от серебщизны маетностей в местах и волостях. Господарь рассматривал такие просьбы и давал соответствующие листы о вызволении – таков, например, лист Ивашковой Булгаковича о вызволении дома в Городне от серебщизны[336].

Такие вызволения вызывали у мещан недоброжелательное отношение, вполне понятное со стороны тех людей, для которых чужие вызволения увеличивали их собственные тяготы. С вызволеньем нескольких сочленов остальные члены чувствовали отягощение, так как с «выбылых» перекладывались кое-что на плечи оставшихся.

Когда такие тяготы чрезмерно обременяли мещанство, оно начинало просить об их уменьшении в большей или меньшей мере. Всякое стихийное бедствие, разорявшее место, давало повод просить о льготе либо сбавке. Но и помимо стихийных бедствий мещанство заявляло о своем отягощении чрезмерными поборами, прося сбавки либо заявляя о неотложных нуждах, для которых у них нет средств. При этом мещане обращали внимание на поплаты с места, шедшие в скарб. Иногда эти сборы передавались мещанству для специальных расходов, чаще всего для расходов по обороне мест. Так, Сигизмунд разрешил владимирским мещанам взимать померное в том же размере, как в других местах, например в Берестье. На эти поплаты мещане должны покупать и оправовать «дела, ручницы, порох, салетру… и пушкара мети (ховати) ку обороне тому месту нашому». А местные старосты «не мают в тые доходы их ничим ся уступовати». Подобная льгота сделана была и мещанству в Берестье: взимать сбор с купецких возов, караванов и гуртов для справованья «гаковниц, порохов и иных потреб ку обороне местской», а равно для мощенья мостов «на Муховцы, на Угринце, на Струне, у броня: и по улицам»[337].

Детинец в Берестье. Реконструкция

При спешных экстраординарных сборах приходилось прибегать к деньгам мещанской скрыньки[338]. В прежние времена тесного единения места и волости скрынька была общая и пополнялась взносами всех групп населения места. И расходовались деньги скрыньки сообща по общему решению, и даже отпереть скрыньку можно было лишь сообща, с общего согласия. Но затем, с обособлением места от волости, общая скрынька потеряла свое прежнее значение, вместо того основывается отдельная мещанская скрынька, куда поступают взносы мещанства. Практика XV–XVI вв. отягчала серебщизны, которые накладывались на все панство, и серебщизны, налагавшиеся на одно лишь мещанство. Местские серебщизны захватывали одних лишь господарских мещан, остальные группы населения не были обязаны платить таких местских серебщизн. Если мещане и пробовали привлекать к этим местским серебщизнам немещан, то по жалобе привлекаемых в. князь давал свое разъяснение о непривлечении посторонних к уплате местским серебщизн. Такие разъяснения господаря о непривлечении к местским серебщизнам закрепляли ту грань, какую провели между местом и волостью распоряжения господарской власти.

Серебщизна и поголовщина были податком земским, платом посполитым земским, охватывавшим все население панства и вместе с тем все население мест. Мещане все без изъятий платили податок земский, налагавшийся на все государство, другие податки имели более узкий характер и захватывали каждый меньшие группы населения.

Существовал ряд податков, связанных с занятиями мещанства, такие податки объединяли мещан в отдельные меньшие группы.

Земледельцы давали десятину с распаханных ими замковых полей. Вносимая десятина тратилась по усмотрению наместника-державцы на те или иные цели либо имела определенное назначение. Так, владимирские мещане давали десятину на церковь Св. Иоакима и Анны в замку Володимирском: староста хотел привернуть десятину эту на замок господарский, но потом доведался, что десятина эта «звечно хоживала» на замковую церковь, и оставил ее по-прежнему, и мещане по старине выплачивали десятину на церковь Св. Иоакима и Анны. Мещанство знало о специальном назначении десятины и отстаивало ее[339].

Эти десятины налагались на земли мещан под местом. Десятина взималась либо натурою (жито, ярина – Канев), либо в переводе на деньги (куница – Мозырь). Распахивая замковые земли под условием уплаты десятины, мещане увеличивали хозяйство, вовлекая в сельскохозяйственную культуру свободные земли под замком, еще не затронутые распашкою; были мещане, имевшие и участки земли по селам, фольварки и целые маетки; другие имели землю лишь в ближайшей к месту околице и выходили на работу каждый раз из места, где они имели свое постоянное пребывание, занимаясь, главным образом, местскими «промислами». Какое значение земли под сельскохозяйственною культурою имели в составе мещанских хозяйств, можно установить лишь отдельно для различных районов В. княжества и для различных мест.

Большие торговые центры стояли особо от малых мест, еще не выделившихся из прежнего тесного единения мест и волостей.

Относительно десятин выходили иногда споры у населения с администрацией. Такой спор вышел, например, в Житомире с державцей кн. Богушем Корецким: жаловались на взимание десятины. В. князь десятины не отменил, но подчеркнул, что десятину должны взыскивать лишь с тех, кто действительно пахал замковые поля. В Чернобыле наместник п. Ивашко Немирич требовал с тамошних людей десятину с распаханной ими под пашню дубровы. Население сочло эту десятину очень отяготительною и жаловалось на нее в. князю[340].

Мещане-ремесленники тоже платили на замок податок либо давали его натурой, своими изделиями. Если мещане давали даток натурою, то этим увеличивали инвентарь замка (топоры, серпы, секиры), необходимый для сельскохозяйственных работ, либо запасы оружия в замке (луки). В других случаях ремесленники-мещане вызывались для работы в замке, и это было для них исполнением их повинности вместо грошового датка. Когда ремесленники пробовали уклоняться от уплаты датка или отказывались от работ в замке, местные власти напоминали им об их повиноватствах, об уплате грошового датка, даче изделий на замок (топоры, чоботы). Когда, с другой стороны, местские власти изъявляли притязания на эти сборы, воеводы обращались к господарю с жалобою и добивались запрещения нарушать старинную практику касательно сборов с мещан-ремесленников.

Мещане-промышленники давали властям долю своего улова или соответственный грошовой эквивалент. Так, рыболовы давали либо долю своего улова, либо соответственную сумму деньгами; десятую рыбу, десятого осетра, или определенный взнос – плат урочистый. «Служа рыбою», рыболовы снабжали наместника необходимыми рыбными запасами. Рыбу ловили в реке около замка либо в ставах, приписанных к замку. Уплачивая свой урочистый плат, рыболовы за то пользовались правом ловли без всяких препятствий и стеснений. Стеснения свободной ловли вызывали нарекания рыболовов и указания, что они в таких условиях не могут выплачивать лежащих на них дачек натурою и поплатов грошовых, потому что эти стеснения уменьшают их заработки и доходы. Интересно, что наместники имели на учете мещанские уходы и ловли на реке под местом и давали разрешения на перенос рыбных ловлей с одного места на другое: в целях правильного обложения рыболовов-мещан и контроля за выплатою податка слуги наместника внимательно следили за всеми переменами в укладе мещанского рыболовства[341].

Мещане-промышленники, занимавшиеся своими промыслами в речных или других более отдаленных уходах, составляли особую группу. В целях обложения промышленников существовала система арендных сборов с уходов. Наместники-державцы вели учет этим уходам и облагали их определенными датками, которые и выплачивались мещанами, разбиравшими уходы для их эксплуатации. Занимая уходы, мещане учитывали возможную прибыль (шкуры, мясо, мед, хлеб) и сообразно с таким учетом принимали или оспаривали назначенную наместником-державцею сумму аренды. При разверстке уходов наместник-державца мог кривдить мещан, повышая сумму аренды за уход до той высоты, где она уже была невыгодна для мещан. Тогда мещанство протестовало, но наместник-державца мог обойти мещан, сдавая уходы чужегородцам, людям, пришедшим из других мест; конечно, мещане были против такой конкуренции, подрывавшей их интересы, и заявляли протесты против действий наместника державцы. Участие чужегородцев вызывало решительное неудовольствие мещанства, ревностно отстаивавшего свои интересы, входы давались обычно на год, а потом снова производилась разверстка уходов между мещанами.

Наряду с мещанами, занимавшимися на уходах промыслами, давали датки наместникам-державцам и мещане, охотившиеся вблизи места, в ближних лесах. Давали обычно датки натурою, от большого числа убитого зверя – несколько штук, от единичного убитого зверя – определенную часть на жаркое. При отсутствии единой нормы наместники-державцы устанавливали по своему усмотрению высшую и тем снова вызывали неудовольствие и протесты мещан, занимавшихся охотою; заявления мещан подчеркивали, что назначенная наместником-державцею доля слишком велика и убыточна для мещан-охотников.

Мещане-купцы, ведшие торговлю с другими местами, давали торговые сборы, мыта при проезде через мытные коморы, собиравшие эти мыта на господаря либо на то лицо, которому передавалась господарем эти мытные сборы. Сеть мыт, охватывавшая все панство, не была основана на планомерной системе; на старину ложился новый слой распоряжений и установлений, не всегда согласованных с прежними. Старина взаимных договоров между отдельными местами, уславливавшимися относительно взимания торговых сборов со своих мещан, вносила не вполне устойчивые поправки, потому-то отступление от старинной практики в одном месте немедленно вызывало такую же перемену и в другом месте, связанном с первым и изменявшем свое отношение к приезжим купцам, мещанам первого места. Такие колебания в отношениях к купцам-чужегородцам вводили неустойчивость, с которою приходилось считаться купеческим караванам. По пути приходилось мещанам-купцам платить и специальные дорожные сборы, связанные с правлением путей, мостов и греблей и с содержанием их в полном порядке. Такие дорожные, мостовые, гребельные мыта шли либо на господаря, либо, по специальному разрешению и листу господарскому, на тех панов, которые в своих маетках устраивая улучшения на путях, греблях и подъездах. Неустойчивость дорожных и торговых мыт создавала затруднения при следовании купцов, так как им постоянно приходилось наталкиваться на неожиданные новины в этой сфере, новоустановленные мытные коморы и нововведенные мытные сборы. Такие новины вызывали жалобы и протесты, но впредь до пересмотров и разъяснений господаря затрудняли торговое движение и увеличивали расход по провозу товаров по путям В. княжества Литовского. Изменения и новины подвергались по жалобам купцов расследованию и, если не опирались на законную основу, подлежали немедленной отмене. Приходилось прибегать и к общей перепроверке прав на мытные коморы в своих маетностях без господарского разрешения. Такие коморы подлежали немедленному закрытию по приказанию в. князя, и торговые пути очищались от излишних помех, излишних комор.

Мещане-торговцы, занимавшиеся торговлей на рынке, торгу, давали наместнику-державце определенные датки, торговые пошлины, давали либо натурой, либо определенную сумму деньгами. Кто захочет «сести на ряду» и начать торговать, должен дать осмнику куницу – для начала торговли. Потом каждую неделю торговцы давали осмнику воеводину деньгами (Киев – торговцы стравными речами). Мясоторговцы либо платили деньгами, либо давали натурой определенную часть зарезанной для продажи скотины. Такое отделение для наместника-державцы части убитого зверя либо части улова зачастую давало повод к спорам между наместником и мещанами, так как мещане находили, что с них требуют излишне, например, половину всего улова.

В праздники мещанство поздравляло своего наместника и вместе с поздравлением приносило ему поклон, подарок. Поклоны эти носили различные наименования: куница праздничная, колядка, волочобное. Эти сборы вели свое начало от добровольных подношений, какие делало население своим властям. Позднее эти сборы стали постоянными и обязательными. Для сбора праздничной куницы пользовались теми же самими приемами, как и при сборе других датков: разверстывали ее между собою несколько мещан, пять или шесть человек, и сообща выплачивали ее наместнику-державце. Как злоупотребление указывали черкасские мещане чрезмерные требования стар. Дашкевича, взыскивавшего с каждого мещанина по кунице или деньгами по 12 гр. с каждого.

При заключении брака давали мещане наместнику-державце свадебную куницу как подарок власти. Различали при этом особые обстоятельства: выходила ли замуж вдова или девушка, выходила ли за местного жителя или за стороннего, из другого места, выходила ли со статком или без него. Норму повышали, если замуж выходила вдова, за чужестороннего, со статком: все это причины для повышения нормы свадебной куницы.

Систему мещанских податков и дачек можно рассматривать в связи с господарскими грамотами наместникам-державцам на доходы с населения и, с другой стороны, в связи с обложением специальными податками отдельных групп мещанства. Помимо этого, интересна связь обложения мест с общею податною системою В. княжества Литовского в ее постепенном развитии.

При тесном единении места и волости существовала и взаимная связь интересов и обязанностей. Население места и волости не расчленено еще на две отдельные группы, живущие каждая своим отдельным бытом. На этой ступени развития местского быта мещанам совместно с волощанами приходилось исполнять те же самые службы и работы и давать те же самые податки. Место по своим занятиям не обособилось от волости, и жители места могут заниматься земледелием точно так же, как им занимаются и волощане. Общая для мешан с волощанами система дачек натурою рассчитана на хозяйства, т. е. можно иметь жито, а общая для мещан с волощанами система работ на полях предполагает знакомство и мещан и волощан с земледельческими работами, распашкою, жатвою, косьбой, молотьбой. И мещане и волощане одинаково привлекаются к этим земледельческим работам: власть пока не различает здесь различных занятий и не считает нужным распределить по этим занятиям и специальные повиноватства и податки. Служебник наместника-державцы одинаково «выгоняет» орать мещан и волощан, одинаково требуя работы на замковых или дворцовых данях; одинаково учитывает их труд, отмечая усердие и «омешканье» с «спрекою». Сыпать став, направовать греблю, расчищать лес под пашню, рубить дрова, возить лес для постройки светлиц в замке, копать перекоп – все это одинаково лежало как на мещанах, так и на волощанах.

Постоянно разрастаясь и увеличиваясь, места переходят к другим занятиям. Растущее место привлекает новых жителей именно своими специальными условиями быта и деятельности: благоприятные условия для занятий ремеслом и продажи изделий на торгах и ярмарках в месте интересовали ремесленников. Благоприятна условия для торговли в месте и торговых сношений с другими местами привлекали купцов. Постепенно увеличиваясь, группы ремесленников и купцов изменяли характер жизни места, мало отличавшейся прежде от жизни окружающей волости. Эго изменение свою очередь привлекает новых жителей, заинтересованных метившимися переменами в жизни места. Прежнее соотношение между земледельческим и промышленно-торговым элементом в населении места резко изменяется в пользу элемента промышленно-торгового, место делается теперь центром промышленно-торговой деятельности, отодвигающей на другой план прежние земледельческие связи. Вместе с тем меняются и взаимоотношения между местом и волостью.

По мере усиления в месте групп ремесленников, промышленников и купцов изменяется общая физиономия места и местского быта. Среди занятий земледелие отступает на задний план и уступает свое место другим занятиям, ремеслам, промыслам, торговле. Меньше остается в месте таких жителей, которые занимаются преимущественно земледелием и лишь отчасти ремеслами либо торговлею: их вытесняют те, что переходят в место преимущественно для промыслов, ремесел либо торговли.

Прежняя система податного обложения не удовлетворяет мещан, ремесленников и купцов. Участвовать в работах на замковых или дворцовых лугах, орать, боронить, сеять, жать, косить, рубить лес и вывозить его на постройку – все это являлось излишней тягостью для мещанства, работавшего в совершенно иной, не сельскохозяйственной сфере. Подобные работы отрывали мещан ремесленников и купцов от их занятий и мешали правильному их ходу.

Для этих мещан выгоднее было платить деньгами вместо исполнения повиноватств и работ.

Навстречу такому желанию мещан ремесленников и купцов шел сам вряд В. княжества. Перевод повиноватств на деньги был выгоден и для вряда, потому что устанавливал замену излишних порою работ, которые оставались неиспользованными, денежными взносами, очень важными при постоянном недостатке денег в скарбе. Для земледельческих полевых работ, жатвы, косьбы, рубки дерева и привозу его из лесу рабочих могло быть и без того достаточно, так что мещан-ремесленников и купцов можно было и не привлекать к полевым работам, выгоднее была денежная замена этих повиноватств и работ.

Установление для мещанства замены работ денежными взносами далее разделяло прежних соседей и сотрудников, мещан и волощан. Различие в податном отношении устранило практику прежних совместных обсуждений по вопросам обложения денежными взносами и повиноватствами. Прежние розрубы и разметы, периодические пли экстраординарные разверстки поплатов объединяли для совместных обсуждений мещан и волощан на сходках: теперь каждая группа населения собирается и обсуждает эти вопросы особо от другой группы, прежнего единения на этой почве уже нет, оно исчезает вследствие изменения взаимоотношений.

Литовские крестьяне. Художник Ф. Смуглевич

Не везде одинаково быстро шел этот процесс обособления места от волости и выделения местского заселения из прежней единой группы населения, в которую входили селяне и местичи. Объединенные прежде в административном, судебном и финансовом отношениях, селяне и местичи отходили теперь одни от других. Это был вполне естественный процесс специализации занятий и взаимное обособление двух групп населения в связи с этим разделением занятий. Податные изменения, введенные для мест центральным врядом, далее разъединяли место и волость, ускоряли начавшийся уже процесс взаимного обособления.

Новыми моментами на пути этого расхождения жизни волости и места были те мероприятия, которые планомерно проводил в жизнь вряд В. княжества, желая поднять благосостояние мест и их промышленно-торговую деятельность. Положение мест особенно интересовало вряда после того, как был установлен перевод повинности на деньги, и эта практика податного обложения обогащала скарб В. княжества денежными поступлениями. Таким образом, изменение податной системы применительно к местам обратило на них особое внимание, вызвало специальные меры вряда, а эти специальные меры далее и далее обособляли место от волости и углубляли грань между ними.

Поскольку для центрального вряда В. княжества была важна податная основа местского быта, постольку интересы вряда сосредоточивались на тех местах, которые пошли вперед по пути промышленно-торгового развития. Эти места могли дать вряду и скарбу именно те денежные средства, которые им особенно были интересны: ради этих денежных взносов эти места и окружались особенным вниманием.

Вряд видел, что не все идет благополучно в жизни мест, что их развитие тормозится вредными сторонними влияниями на местную жизнь, а равно и теми помехами, какие стояли на пути развития торговли и промышленности. Эти помехи задерживали рост торговли и вместе с тем ослабляли торговую деятельность купечества. Например, панские мытные коморы в панских маетностях (владениях) на путях через панские земли. Среди этих мытных комор были и возникшие совершенно произвольно, без распоряжения и ведома господаря, они вырастали на торговых путях и мешали правильному торговому обороту, а вместе с тем задерживали развитие и обогащение торговой группы местского населения. Необходимо было прийти на помощь торговой группе и облегчить развитие ее деятельности, расширение ее связей и торговых операций. Это один из примеров внешних задерживающих и тормозящих влияний.

Кроме этих внешних помех и препятствий, были и внутренние. Вряд мог следить за ними по тем жалобам, какие раздавались со стороны мещан. Эти жалобы ясно представляют перед нами положение мест XV–XVI вв. и помехи на пути их развития. Как указывалось выше, наместники-державцы соединяли в своих руках различные отрасли управления и потому могли в различных отношениях и делах вмешиваться в местскую жизнь, запрещая либо направляя в другую сторону. Власть административная и судебная наместников-державцев, равно как полномочия по сбору початков в скарб господарский, имела при желании широкое поприще для вмешательств всякого рода. На эти то случаи вмешательства и жаловались мещане в своих заявлениях в. князю. Поставленные наместниками служебники управляли местами, местскою жизнью без особой внимательности к местским нуждам и запросам. Плохо зная потребности места, местского населения, отличные от нужд и потребностей волости, служебники наместников своими распоряжениями стесняли развитие деятельности места в направлении торговли и промышленности.

Эти жалобы мещанства на деятельность и вмешательство служебников наместника-державцы показали вряду, что нельзя представлять им решающий голос во всех, зачастую сложных, вопросах местской жизни, что полное стеснение самодеятельности торговых и промышленных кругов места, подчинение их мелочному контролю не осведомленной зачастую в специальных вопросах власти является очень стеснительным, а то и вполне гибельным для развития мест, вступивших на иной, особый путь развития и потому разошедшихся с волостью.

Так явилось решение, продиктованное самою жизнью: ослабить контроль за деятельностью местских кругов и предоставить и возможность самим решать свои дела. Так вводилось самоуправление местское, и мещанству предоставлялась возможность самому решать свои дела, поскольку они не затрагивали интересов других групп и вопросов общегосударственного значения. Но такая система самоуправления места углубляла далее грань между местом и волостью и разрушала, с этой стороны, прежнее единство и прежние связи места и волости, как они существовало прежде. На смену старому укладу шли новые установления, основывавшиеся на разграничении местского и волостного быта.

Акты Западной России, I, № 52.

Акты Ю. и З. России, I, № 4.

Акты Западной России, I, № 127.

Акты Западной России, I, № 90.

Акты Западной России, I, № 213.

Акты Западной России, II, № 203.

Изложение этого эпизода, например, у Любавского, Сейм, с. 60.

Ibid., с. 105.

Акты Ю. и З. Р., I.

Любавский. Областное деление, прилож. № 45.

Акты Западной России, I, № 213.

Акты Западной России, I, № 213. Любавский. Очерк с. 346 (текст).

Акты Западной России, I, № 70. Любавский. Очерк с. 357 (текст).

Акты Западной России, I, № 204. Любавский. Очерк с. 368 (текст).

Очень интересно указание относительно порядка хранения подлинного привилея. Очевидно, в Витебске придавали очень большое значение, у какой именно общественной группы будет находиться подлинный привилей. Претендовали на хранение у себя «головного привилья» князья и бояре, а с другой стороны, войт и мещане не хотели уступить и передать хранение привилея боярам. Паны-рада предложили среднее решение: привилей хранить за двумя ключами и двумя печатями. Таким образом ни одна спорящая сторона не могла без другой навести необходимой справки в привилее, а должна е приглашать и другую сторону. Паны-рада предложили такое решение спора, и спорившие стороны приняли это решение. Так был разрешен спор относительно хранения головного привилея в Витебске.

Акты Западной России, II, № 70.

Акты Западной России, I, № 60.

Акты Западной России, II, № 70.

Акты Западной России, I, № 147.

Акты Западной России, I, № 175.

Акты Западной России, I, № 97.

Акты Западной России, I, № 213.

Акты Западной России, I, № 209.

Акты Ю. и З. России, I, № 94.

Русск. истор. б., т. XX (Судн. д.), II, с. 920.

Акты Зап. России, I, № 90.

Акты Зап. России, II, № 61.

Русск. истор. б. XXVII (Записи), с. 178.

Русск. истор. б., XXVII (Записи, V, № 209).

Довнар-Запольский. Акты, № 144.

Акты Зап. России, II, № 69.

Архив Ю.-Зап. России VIII, т. V, № 26.

М. Грушевський. Істория України – Руси, V, 10.

Если бояре «не мели нам с чого послужити»…

О деятельности наместников-державцев по устройству и контролю военно-служилого землевладения – в труде Любавского «Областное деление», с. 601–611.

Подробности в моей статье «Повинность городовой работы».

В.Б. Антонович отметил это в своей ранней работе о городах:·«Надзор за правильностью взноса всех вышеозначенных даней и за точным исполнением натуральных повинностей лежал на владельце замка или на старосте и таким образом расширял его власть над всеми горожанами» (предисловие к Архиву Ю.-З. России, V, т. І, с. 39).

Такой именно взгляд высказал в. кн. Александр в своей грамоте Смоленску: «тые вси новины вышеписаные… им отец наш король е. м. отложил, а вчинил все по старому». В. князь Александр следовал, таким образом, практике своего предшественника и отметил свое согласие с основным принципом этой практики (Акты Зап. России, I, № 213).

Так именно в грамоте Смоленску намечена основная линия деятельности наместников. В. князь Александр обещал за себя и за наместников сообразоваться во всем с решениями и листами касательно старины. Эти решения и листы указаны в грамоте: привилей и лист судовый отца нашого короля е. м., лист короля е. м. до п. Миколая Радивиловича о кривдах и новинах, лист в. князя Александра до п. Юрья Глебовича. Все эти листы касались старины, и в. князь обещал за себя и за наместников придерживаться решений и указаний этих листов.

Подобные заявления населения относительно отяготительных новин проверялись властями: «король, е. м., с паны рады своею, доведавшися того достаточне от них и от князей и панов и бояр», отменил новины: так поясняют господарские листы отмену новин и восстановление старины.

Акты Зап. России, I, № 90.

Заявление мещан относительно отяготительных новин проверено на месте: «И ты (господарь пишет к старосте) тыми разы до нас отписал, иж еси о том пытал князей и панов и землян Волынськое земли и они тебе поведали». После этой проверки заявления мещан отяготительные новины отменены господарем.

Соблюдение старины обязательно и для наместника-державцы: в. князь обещал соблюдать старину и сам от своего имени, и за своих наместников.

Далее следует наставление не вводить новин: «и новин никоторых им не маеть встановляти» (земля Жомоитская).

Акты Литовско-Русского государства, № 152 (Могилев).

Довнар-Запольский. Очерки. Прилож., с. 13 (волость Оболецкая в Могилевщине).

Такова, например, угроза: «Кажем на тобе совито оправити и им отдати» (в. князь – наместнику Кричевскому).

Такова угроза: «держанья себе збудешь».

Депутации, приезжавшие к господарю с жалобами на нарушения старины и уставы, предъявляли господарю подлинную уставу и опирались на ее постановления.

Акты Зап. России, I, № 203.

Выдавая по просьбе свислочан свой лист, господарь приказал выписать в нем все пункты прежней уставы, старину, «которая ж дей старина их то есть…».

Свислочане жаловались господарю, что наместник, с одной стороны, стал «им новины вводити», а, с другой стороны, «почал платы и вины непомерные… брати через уставу нашу (господарскую)».

Когда тяжесть непосильных сборов слишком возрастала, население заявляло в своих жалобах, что малоимущим придется либо уйти со своего места, бросить хозяйство, либо «дати дитя свое в неволю» (Мозырь. Акты Литовско-Русск. государства, № 126).

При уходе части населения возникал очень интересный и сложный вопрос: как же быть с оставленными участками, кому платить подати за ушедших жителей? Оставшиеся жители очень интересовались этим вопросом относительно податей и повинностей, прежде лежавших на ушедших жителях.

О кривдах и новинах наместника составлялась специальная записка, которая предназначалась дли подачи господарю. В эту записку вносились все, по возможности, кривды наместника на основании заявлений потерпевших лиц: при дальнейшей обработке записки единичные случаи отступали на задний план, и больше значения придавали общим указаниям на характер деятельности наместника. Пример таких записей – это запись жалоб людей кобрынских на своего державцу. – Акты Литов. – Рус. госуд., I, № 172.

Такие указания на деятельность наместника сделаны в упомянутой записи жалоб кобрынских жителей.

Например, приказание наместнику Кричевскому не допускать новин и не чинить кривды (Любавский. Областное деление, прилож. № 40).

Такие постоянные конфликты выходили и после господарских разъяснений у кричевских мещан и волощан с кн. В. Жилинским.

Акты Литовско-Русск. государства, I, № 92.

Любавский. Областное деление, с. 240 и прилож. № 41. Клепатский. Очерки по истории Киевской земли, с. 300–301. Термин «для успоможенья» употреблен, например, в грамоте Полозу – приведена у Довнар-Запольского. Государственное хозяйство, с. 170, прим. 3.

Любавский. Областное деление с. 240. Что вряд придавал особое значение постройке замков и укреплений, можно судить, например, по привилею п. Семену Шолозавичу, державце речицкому: среди заслуг п. Семена особенно подчеркнуто, что он «за свои властныи пенязи збудовал тот замок» (Любавский. Областное деление, № 4.7).

Русская истор. б. ХХVII, с. 246.

Оказывали большое значение и местные особенности. Так, например, влияли местные особенности степного порубежья: наместники-державцы принимали посольства, выводили мещан в поле при преследовании неприятеля.

Любавский. Областное деление, прил. № 47. Лист Полозу специально останавливается на том, как наместнику-державце «пожиток и поживенье мети», останавливается специально на платах населения, но указывает сверх того и обязанности наместника – ставить третьего человека в сторожу, на поле.

Любавский. Областное деление, прилож. № 47 (особые заслуги наместника-державцы).

Акты Зап. России, I, № 52.

Акты Зап. России, II, № 86.

Речица – Любавский. Областное деление, прил. № 47. Могилев – Акты Зап. России, II, № 86.

Любавский. Областное деление, прил. № 28.

Акты Южной и Зап. России, I, № 111. Архив Ю.-З. России, VIII, V, доп. № 2.

Акты Южной и Зап. России, I, № 96. 111.

У свислочан была устава господарская «на тые податки и дань, што на нас, господаря, и на врядников Свислоцких приходит подле стародавного обычаю, яко тот замок наш Свислочь стал…» (Акты Зап. России, II, № 203).

«Которая ж дей старина их то есть…»

«А над тую дей старину не повинны они никоторых податков давати».

«Врядники мають доходов своих з них смотрети подле старого давного обычая, яко за первых врядников Свислоцких, которые от нас тот замок наш Свислоч держали, бывало».

О Могилеве – Акты Зап. России, II, № 86.

Акты Зап. России, II, № 87.

Акты Литовско-Рус. государства, I, № 152.

Акты Литовско-Рус. государства, I, № 158.

Лист наместнику витебскому по жалобам мещан и всего поспольства. Акты Зап. России, I, № 127.

Например, при разборе жалоб витебских мещан и всего поспольства на витебского наместника выяснилось, что по вопросу о даче «на то довод перед нами делали всею волостью Борисовскою и ты о то не хотел с с ними там слати». Это – подробность самого разбора жалоб, и она упомянута в листе господарском по поводу жалоб мещан поспольства (Акты Зап. Р., I, № 127).

Акты Литовско-Рус. государства, I, № 162.

Акты Зап. России, I, № 127. Спор витебских мещан со своим воеводою является очень интересным примером подобных столкновений. Что случалось в большом старом городе, скорее, вызывало жалобы населения, вызывало более ожесточенные протесты, скорее доходило до господаря и встречало здесь более внимательный разбор. В таком примере все выступает яснее. Мещанству малого города труднее было добиться желаемого и выхлопотать запрещение допущенных наместником новин, хотя эти мещане шли тем же самым путем в борьбе против произвола наместника, как и мещане большого старого города, и тоже стремились получить дополнительную уставу-разъяснение.

Например, волость Бчицкая жаловалась великому князю, что наместники мозырские, нарушая прежнюю практику, ввели новину: стали постоянно «держать своего наместника в той волости Бчицкой». Раньше этого не было, и новина эта принесла волости великую тяжкость. Великий князь «внял жалобе» волости и восстановил старину; волость должна давать «по старому» полюдье приехавшему к ним наместнику, а постоянно держать своего наместника в той волости Бчицкой державцы мозырские уже не будут. Вместе с тем население освобождается от исполнения нововведенных державцами повинностей: «вжо им не надобе знати тых новин, который но вины будут им вчинили Михайло Гагин и Якуб Ивашенцович в тот час, как от нас Мозырь держали…» (Любавский. Областное деление, прилож., № 17).

Довнар-Запольский. Очерки, прилож., № 9.

Малиновский. Сборник, № 22, 23.

Малиновский. Сборник, № 25, 27.

Акты Зап. России, II, № 148, 155, 167.

Любавский. Областное деление, прилож. № 31. 28. Такую обязанность принимали на себя и другие врядники: так, например, Васко Дашкович, городничий ковенский, подвизался господарю «замок Ковен оправляти муром и деревом» (Любавский. Областное деление, прилож. № 22).

Любавский. Областное деление, № 28. Еще пример – постройка замка в Ковно. Городничий обязался господарю оправить замок, соорудивши необходимые деревянные и каменные укрепления. Господарь при этом постановил, что возместит из сумм скарба все, что городничий издержит на постройку замка из личных средств.

Архив, VIII, V, № 20.

Любавский. Областное деление, прил. № 21. Архив VIII, V, № 3.

Архив VIII, V, № 148, 155.

Акты Зап. России, II, № 167.

Акты Зап. России, II, № 148, 155.

Архив VIII, V, № 25.

Любавский. Областное деление, прилож. № 21. Акты Литовско-Рус. государства, I, № 126. Любавский. Областное деление, прил., № 47. Архив VIII, V, № 25. № 29.

Ссылки на актовый материал подобраны у Любавского. Областное деление, с. 601–611.

Акты Зап. России, I, № 170, с. 194.

Акты Зап. России, I, № 170.

Акты Зап. России, II, № 3.

Акты Ю.-З. России, I, № 83.

Акты Зап. России, I, № 207.

Инструкция к. Сигизмунда державцам дворов господарских Виленского и Троцкого поветов (Акты Зап. России, II, № 160). Любавский. Областное деление, прил., № 23 (1514 г.). Специальные указания в уставах державцам – относительно дворов Городенских (Акты Зап. России, II, № 87), дворов Мстиславских (Акты Зап. России, II, № 167) и т. д. О деятельности державцев по управлении господарскими дворами – у Любавского. Областное деление, с. 361 и след.

Наместникам вменялось в обязанность всеми мерами заботиться о расширении хозяйственной жизни господарских дворов и волостей. О заботах наместников относительно обеспечения дворов рабочими руками – Любавский. Областное деление, с. 371–372. Наместники старались привлечь население на пустовские земли и вернуть назад разошедшихся жителей. Такие меры повышали и уровень господарских доходов с дворов и волостей. Получая держания, наместники обещали господарю заселять пустовщины.

Любавский. Областное деление, прилож., № 25, № 26. Архив Ю.-З. России, VIII. V. № 3.

Акты Зап. России, II, № 87. Любавский. Областное деление, прил. № 25, 26, 27, 28.

Любавский. Областное деление, прил. № 18.

Например, наместники-державцы сдавали на оброк, с позему, пустовские земли. При такой раздаче земель на оброке думали преимущественно о расширении господарских доходов. Если земля, пустовщина, долго лежала без разработки, «много лет залегла пуста», потом сдавалась, то при этом применялась известная льгота для облегчения положения лица, взявшего эту землю. Разрешалось нести неполную службу, известную определенную часть, «из третины дань давати. штобы тая земля пуста не лежала» (Архив Ю.-З. России, VII, II, № 1. Любавский. Областное деление, с. 488).

Так, собирали наместники-державцы различные сборы за пользование лесными бортями, ловами рыбными, бобровыми и звериными, за эксплуатацию лесных богатств (смола, ванчос, клепки, попел); конечно, скарб мог сдать эти доходные статьи непосредственно отдельным предпринимателям в аренду, и эти предприниматели непосредственно платили бы в скарб условленную аренду.

Господарь мог оставить мыта за собою в ведении наместника-державцы, В таких случаях наместник мог ввести новое мыто, отяготительную для купцов новину, мог повысить ранее установленное мыто. Припомним жалобу московского посла Еропкина вряду В. княжества на то, что киевские воеводы ввели новые мыта и повысили ставки прежнего мыта (Сборн. Р. И. О., XXXV, с. 9). Если мыта сдавались в аренду откупщикам, то наместники уже не собирали мытных сборов, а только следили за сбором мыта откупщиками и чинили им в случае нужды необходимое содействие.

Указывая киевскому воеводе, что деньги на прием послов и гонцов будут отпускаться из господарского скарба, в. князь Сигизмунд подчеркивал, что по требованию воеводы будут посланы «отсюль з скарбу нашого пенези на подниманье того царевича и мурз» (лист господарский дан в Вильне – Акты Ю.-З. Росс., II, № 106).

Акты Ю.-З. Росс., II, № 106.

Русск. ист., библ., т. XX. Суды, № I, № 266.

Примеры суда наместника-державцы по делам шляхты – у Любавского. Областное деление, с. 626. Примеры вызволения отдельных лиц от суда наместника-лержавцы – у Любавского, о. с., с. 627.

Примеры у Любавского. Областное деление, с. 634.

Архив, VIII, V, № 34.

Архив, VIII, V, № 26.

Архив, VIII, V, № 26.

Акты Зап. России, I, № 118.

Назначая врядника, господарь указывал ему на круг его «врядничьих доходов».

Акты Зап. России, II, № 69. Любавский. Областное деление, прил., № 30.

Малиновский. Сборник, № 2, 4, 16.

Архив, VIII, V, № 15. Малиновский. Сборник, № 16, 19.

Акты Зап. России, II, № 86, 87.

Акты Зап. России, II, № 86. Акты Литовско-Русского госуд., I, № 152. Любавский. Областное деление, прил. № 28.

Акты Зап. России, II, № 86, 87.

Любавский. Областное деление № 28. Малиновский. Сборник, № 78. Акты Зап. России, II, № 86.

Акты Зап. России, II, № 87. Особо здесь отмечено: если господарь сам будет «мешкати» в Городне, то староста городенский должен поднимать господаря стациею «со всих тых дворов»; если господарь не будет мешкати в Городне, то староста должен отправить стацию по указанию господаря, на войну «або где кольвек…».

Любавский. Областное деление, с. 695.

Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Такой же взгляд на прибавки высказывали и наместники. Так, например, п. воевода троцкий жаловался господарю, что не имеет никаких даней к воеводскому обычному доходу (к живности своей). Любавский. Областное деление, прил. № 16.

Архив, VIII, V, № 13, 23.

Любавский. Областное деление, прил. № 17. Довнар-Запольский. Очерки, прил. № 9, с. 19. Акты Зап. России, II, № 203.

Акты Литовско-Русск. государства, № 162. Любавский. Областное деление, прил. № 40.

Довнар-Запольский. Государственное хозяйство, с. 93 (из неизданного архивного материала). Архив, VII, I, с. 623.

Акты Литовско-Русск. государства № 46. Любавский. Областное деление, с. 494 (из неизданного архивного материала).

Акты Зап. России, II, № 69. Любавский. Областное деление, с. 494 (из неизданного архивного материала).

Акты Зап. России, II, № 87. Акты Литовско-Русск. государства, № 144. Любавский. Областное деление: в приложении заставы господарских дворцов

Любавский. Областное деление, прилож. № 27, 29.

Любавский. Областное деление, прилож. № 40. 47. Акты Литовско-Русского госуд. № 126, 174. Акты Зап. России, II, № 203. Довнар-Запольский. Очерки, прил. № 11. с. 25.

Архив VIII, V, № 3. Русская истор. библ., XXVII. с. 229. Любавский. Областное деление, прил. № 28, 45.

Могилев дан был кн. Василию Соломирецкому сначала на условиях выбиранья пенязей на 3 года: при этом переданы князю все дани грошовые, бобровые и куничные, но без дани медовой. По истечении 3 лет Могилев остается у кн. Василия на условиях обычного держанья, дави грошовые, бобровые и куничные переходят к господарю. Малиновский. Сборник № 78.

Зам. Берестье заставлен п. Юрию Ивановичу Ильиничу со всеми платами и доходами и с медовою данью. Малиновский. Сборник № 77. Застава Свислоча – Малиновский. Сборник № 72. Застава Каменца – Любавский. Областное деление, прилож. № 28.

Пример передачи всех даней при пожаловании «на выбиранье пенезей» – наданье п. Яну Юндиловичу на 7 лет на выбиранье 600 к. гр. двора Ошмены с местом. Малиновский. Сборник № 76.

Акты Зап. России, II, № 86. Акты Ю.-З. России, I, № 111. Архив VIII, V, № 51.

Акты Ю.-З. России, I, № 111, Архив, VIII, V, № 51.

Акты Ю.-З. России, I, № 193.

Акты Зап. России, II, № 87, 167.

Любавский. Областное деление, прил. № 28.

Ревизоры замков, оставившие сведения о доходах наместников, собирали данные за несколько лет и принимали во внимание как более доходные, так и менее доходные годы: таким образом явились в отчетах ревизоров соответствующие отметки о том, что в один год бывало больше арендаторов-мещан, а на другой год таких арендаторов-мещан являлось меньше.

Собрание грамот, № 3.

Ревизия пущ, с. 290.

Акты Зап. России, II, № 155.

Архив VII, I, 84, 96.

Акты Зап. России, I, № 86. Любавский. Областное деление, прил. № 40.

Акты Южн. и Зап. России, I, № 65.

Акты Зап. России, II, № 86, № 87, № 160, § 29. Любавский. Областное деление, прилож. № 40.

О норме свадебной куницы сообщают ревизоры замков в своих исчислениях доходов воевод и старост (Архив VII, I–II). Для Киева – указания в документе: Акты Зап. России, I, № 120.

О праздничных подношениях – те же ревизорские исчисления доходов. Для Черкасс указания в документе: Архив, ч. VIII, т. 5, № 6.

Архив, ч. I, т. VI, № XI.

Мещане, не имевшие куничной земли, куниц не давали, а платили поворотщину по грошу и писчого 2 п.

В Остре на замок пахивали «на поли у столицы в трех милях от замка», позднее пашня эта была оставлена по причине татарских набегов.

Относительно десятины в Житомире староста при ревизии 1545 г. заявил, что десятина, шедшая с полей замковых, прекратилась, а дворы, числившиеся за замком, все сгинули.

Акты Зап. России, I, № 170. Любавский. Областное деление, прил. № 11.

Любавский. Областное деление, прил. № 8, 47. Ревизия з. Луцка. Архив, VII, I, с. 173.

Ревизия з. Браслава, с. 22; з. Винницы – Архив VII, I, с. 604. Черкассы – Архив VIII, V, № 6. Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Архив VIII, V, № 6, Архив VII, I, с. 82 (Черкассы); с. 96 (Канев).

«З мытом великим и малым, што на нас бирано» (при передаче Владимира п. Ф. Янушевичу).

Любавский. Областное деление, прил. № 15. Малиновский. Сборник № 16.

Архив VII, I, 604 (Винница), VII, I, 146 (Житомир). Акты Зап. России, I, № 170.

Архив, VII, I, 589, 595.

Акты Зап. России, I, № 213.

Акты Зап. России, II, № 37.

В Овруче мыто от купцов переезжих, торгующих в месте, брали по 2 гроша от копы на замок; в год наберется, указывали при ревизии, коп 30, иногда больше, иногда меньше.

Недавно сообщили жители ревизору при ревизии замка Остра: шел караван из Москвы до турок, купцы дали старосте Петру Корсаку товаров на 10 к. гр., а староста за это «чтил» купцов.

Данные ревизии замков – Архив, VII, I, с. 82 (Черкассы), с. 96 (Канев), с. 595 (Овруч). Жалоба на киевского воеводу – с. 96.

Некоторые подробности о торговле солью в моей статье «Соляні комори».

Данные ревизии замков – Архив, VII, I, с. 83 (мыто соляное – Черкассы), с. 112 (мыто соляное – Киев), с. 618 (Мозырь).

В Чернобыле из воскобойни шло на замок в год 1½ к. гр. Некоторые подробности о торговле воском в моей статье «Топниця и воскобойня».

Ревизия замков, VII, 1, с. 112 (Киев), 619 (Мозырь). Акты Зап. России, I, № 120, № 170.

Акты Зап. России I. № 170. Некоторые дополнения в моей статье «Рибне мито».

Ревизия замков, VII, I, с. 112 (Киев). Акты Зап. России, I. № 120, 215, II. 123. Акты Литовско-Русского гос., I, № 78. Любавский. Областное деление, прил. № 47. Стародавний обычай давать с мясных яток мясо на замок существовал и в Новгородке. Собрание грамот № 3 (1511).

О сохранении корчемного плата за господарем делались специальные отметки. С Каменца (застава п. Богушу Боговитиновичу) «выняли есьмо на нас на господаря с тое заставы корчомные пенязи». С Новгородка (п. Ивану Горностаю) оставлены за господарем «пенези капщизныи… до скарбу нашого…»

Замки Мстиславль и Радомль переданы п. Яну Ильиничу (с корчмами) и п. Юрию Зеновьевичу (с корчмами медовыми и пивными). Замок Луцк дан кн. Андрею Сангушку «с капщиною». В Киеве корчмы переданы господарем, например воеводе п. Григорию Ходкевичу. В Речице корчма передана державце кн. Александру Вишневецкому.

Жалобы на недостаток средств особенно часто раздавались со стороны державцев пограничной полосы, так как именно здесь являлась необходимость спешно выполнить те либо иные работы по ремонту замка.

Сдавши в аренду мытникам мыто и корчму звягольские «на три годы жидове луцкой», Казимир писал наместнику звягольскому: «Корчмы бы еси своей не держал в месте и заповедал бы еси слугам своим и мещанам, штобы корчмы в месте не варили и по селом, нижли бы нехай только мели два разы або три в году склады…»

Акты Зап. России, I, № 120.

Любавский. Областное деление, с. 507.

Любавский. Областное деление, прил. № 30.

Акты Зап. России, I, № 120.

Любавский. Областное деление, с. 509.

Акты Зап. России, I, № 120, II, № 123.

Ревизии замков. Архив VII, I, 83 (Черкассы), 96 (Канев).

Ревизии замков. Архив VII, I, 595 (Остер), 622 (Мозырь).

Но, конечно, не каждый год приносили корчмы ту же сумму сборов, «иж годом тую суму пенязей вынесет, а годом не вынесет» (Мозырь).

Из корчемных доходов, например, в Житомире чинил п. староста «подниманье», давал мед и яловицы послам и гонцам татарским. Архив, VII, I, с. 136. Некоторые дополнения в статье «Капь, корчемни пенязи».

Акты Зап. России, II, № 195, 1539. Здесь же нужно указать и не вполне ясный случай, когда делегаты-полочане приехали к господарю и представили ему лист от всего места (Русск. истор. библ., XXVII. VII, Запис. кн. 4, № 464).

Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Акты Зап. России, II, № 195.

Акты Зап. России, II, № 195.

«А рыбу вольно им ловити и продавати, нижли выть з оное рыбы мають нагород давати…»

Акты Литовского государства, I, № 126.

Акты Литовского государства, I, V, 162.

Акты Зап. России, III, № 28.

Эту полкопы давали «с кождого дыму з места и з волости».

Практика платежа дани за «вбогих» существовала, например, у волощан поднепровских. Господарский лист, напоминая об аккуратном платеже дани, приказывает: «…а которые у вас будут земли пустовские або люди голтяйныи, абы по собе роскинули, на большого болшей, а на меньшого меньшей, как здавна бывало…» (волости Свислоцкая, Любошанская, Бобруйская, Кричевская, Пропойская и другие).

«Подлуг слюбу своего» население должно исполнять свое обязательство под угрозою уплаты вины «за таковый выступ…»

Акты Литовско-Русского госуд., № 184.

Акты Зап. России, II, № 195.

Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Этот эпизод представляется не вполне ясным. Наместник свислочский п. Громыка объяснял, что выборные не исполнили данного им поручения, истратили на свои нужды волостные деньги и скрыли это обстоятельство от волости. Тогда волость потребовала от них отчета. Судил выборных наместник вместе с волостью, признал их виновными и взял на них вины 7 к. гр. Но выборные отрицали эти сообщенные наместником факты о краже волостных денег и о суде и ссылались в том на всю волость. А п. Громыка в том на волость не сослался (Русск. истор., XX, с. 806).

Акты Зап. России, I, № 52. Любавский. Областное деление, прил. 11.

Русск. исг. биб., ХVII (Записи), с. 274, 280, 282.

Собрание грамот, ч. II, № 53.

Малиновский. Сборник. № 19, 36.

Малиновский. Сборник № 76, 77. При передаче дворов господарских в держанье или заставу отмечалось, что воеводы не могут туда всылать своих децких (детских), например, воевода Виленский – в волость двора Оникшти, воевода Троцкий – в Мереч), а врядники господарские «не мають сами въеждчати, а ни слуг своих всыпати, и доходов наших и своих никоторых не мають правити…» (например, виленские – в Оникшты, Троцкие – в Довкги, городенские – в дв. Озеры и Кринки).

Любавский. Областное деление, прил. № 30.

Подробности в моей статье «З истории торговельних видносин в XVI в.»

Если слуги воеводы заставали ночью огонь в доме киевского мещанина, последний привлекался за неисполнение распоряжения воеводы (Акты Зап. России, II, № 3).

Акты Зап. России, I, № 170. Архив, VIII, V, № 84.

Архив, VIII, V, с. 111.

Акты Зап. России, II, № 108.

Подробности в моей статье «Митні комори в В. кн. Литовском в XVI в.».

Акты Литов. метрики (изд. Леонтовича), № 51; № 747 (и Архив, VIII, V, № 95).

Старцы киевского монастыря Николы Пустыньского просили в. князя Александра дать им землицу, не указывая ближе, какую именно. Великий князь Александр поручил это дело п. воеводе: «…писали есмо до тебе, абы еси обыскал где землицу пашенку к манастырю в Киеве к Святому Николе». Пан воевода обыскал и «всказал» господарю. Старцы знали тоже о намеченной п. воеводою землице, остались довольны и просили господаря подтвердить им эту землицу. Господарь согласился с выбором, сделанным паном воеводою: «и мы тую землю пашенку жидовскую дали им к монастырю…» (Акты Зап. России, I, № 151).

Если наместник-державца с самого начала присоединялся к просьбе и поддерживал ее, то тем самым устранялся вопрос о проверке заявления просителя; как же и твоя милость нас о том жадал.

Акты Зап. России, II, № 46.

Акты Ю.-З. России, II, № 104.

Акты Литовско-Русского гос., № 144. Любавский. Областное деление, прилож. № 25.

Акты Ю.-З. России, II, № 113.

Так поясняет это Любавский. Областное деление, с. 663.

Акты Зап. России, I, № 144, 130. Акты Ю.-З. России, I, № 41. Археологический сборник, I, № 11. Русск. истор. б., т. ХХVII (Запис.), с. 768.

Архив, VIII, V, № 26, 34.

Акты Зап. России, I, № 118, II, 171.

«Аж бы мыто нашо не понижалося» – постоянная забота скарба и наместников с их слугами.

Бершадский. Документы, I, № 134.

Бершадский. Документы, I, № 170.

Подробности в моей статье «Митні комори в В. кн. Литовском в ХVІ в.».

Акты Зап. России, II, № 70. Бершадский, I, № 103. Русск. истор. б., XX. Судных дел книга I. № 54. § 3, § 7.

Русск. истор. б. XX. Судных дел книга II. № 43.

Русск. истор. б. Судных дел книга, III, № 35. Бершадский, I, № 67.

Акты Зап. России, I, № 207. Акты Ю.-З. России, II, № 123.

Акты Ю.-З. России, I, № 135.

Споря с винницким старостой кн. Сангушком относительно отбытия военной службы, земяне винницкие указывали, что они не должны «с предков» ходить со старостою сами «под шляхи», разве в случае крайней опасности, когда татары вторгнутся в панство, подойдут под самые замки господарские, тогда «як на кгвалт» обязаны «чинити оборону замков».

Некоторые подробности о таких жалобах в моей статье «З істории торговельних відносин в XVI в.».

В Овруче в погоню за неприятелем со старостою и его наместником должны ездить бояре, слуги путные и мещане все без изъятий.

Русск. историч. библ., XXVII (Записи), ст. 6, 38, 67.

Акты Зап. России, I, № 159, II, № 61, 70.

Если путные люди несли с своих участков земли путную службу, а затем эти участки переходили к мещанам, то с этих путных земель мещане должны нести путную службу в том самом размере, как отбывалась эта служба раньше.

Акты Зап. России, I, № 204, II, № 13, Акты Ю.-З. России, I, № 179.

Некоторые подробности в моей статье «З мийського життя в південніх замках XVI в.».

О столкновениях витебских конных бояр с местной администрацией специальная статья И. Лаппо «К истории сословного строя Великого княжества Литовского. Конные мещане витебские в XVI в.».

См. в моей статье «З мийського життя в південніх замках XVI в.».

Русск. истор. библ., XXVII (Записи), с. 417.

Акты Ю.-З. России, I, № 151.

Русск. истор. библ, ХХVII, с. 33, 42.

Акты Литовско-Русского госуд., I, № 184 (Мозырь).

Любавский. Областное деление, прил. № 47.

Подробности в следующей главе.

Архив, ч. VIII, т. V, № 90.

Подробности в следующей главе.

Русская историч. библ., XX (Судных дел), с. 59–65, № 54.

Русская историч. библ., XXVI (Записи), с. 204–206.

Бершадский, I, с. 31, 37.

Довнар-Запольский. Государственное хозяйство, с. 729.

Акты Зап. России, I, № 193.

Довнар-Запольский. Очерки, приложения, № 7.

О них в сочинении Лаппо «Великое княжество Литовское», с. 322–333.

Лаппо, с. 333 и дальше.

Акты Ю.-З. России, I, № 124.

Акты Ю.-З. России, I, № 109.

Любавский. Литовско-русский сейм, с. 161.

Извлечение из пописа как иллюстрация положения шляхты Пинского повета дано было в моем сочинении «Пинское Полесье в XV–XVI вв.».

Такое перечисление рабочих сил имения в акте 1524 г. Ясинский. Закупы Русской Правды и памятников западнорусского права, с. 461.

Archiwum. ks. Sanguszków, III, № 90.

Жалоба населения замка.

Archiwum. ks. Sanguszków, III, № 143, 227.

Архив VIII, V, № 85.

Выражение актов: «и коли мещане виленские с своих имений шляхетских поспол с шляхтой…».

Отрывок акта у Д.-Запольского. Государственное хозяйство, с. 638–639.

Акты Зап. Р., II, № 10. Акты Лит. – Русского государства, I, № 150 (служим конем на войну).

Военная земская служба мещанства заменялась иногда денежным поплатом с места по числу причитавшихся с мещанства коней. Вопрос о уплате за коней поднят был в 1512 г. (Документы Моск. а. м. юст., I, с. 507), норма обложения побором колеблется от 5 к. гр. (Утена) и 10 к. гр. (Василишки, Вилькея, Вилькомир, Ейшишки, Минск, Оникшты, Троки), до 50 (Городно, Дорогичин, Ковно, Каменец, Луцк) и 100 к. гр. (Берестье). и 150 (Вильно). Акты Лит. – Русск. госуд., I, № 135.

Акты Лит. – Русск. госуд., I, № 134.

«Порадку от огня и часу небезпечности от неприятеля пильне доглядати и сторожу свою в месте и на бакштах мевати (Дисна); мещане в месте и на паркане…»

Архив VIII, V, № 40, 54.

Сменяясь, эти сторожи давали городничему по грошу и по курице.

Данные ревизий в Архиве, ч. VII, т. 1–2.

В некоторых местах нанимали сторожу из сборов староства либо замка: в Житомире замковую сторожу оплачивали из корчемных сборов, в Браславе замковых сторожей нанимали из доходов замковых. В Черкассах позднее замковую сторожу стали нести драбы «за даток з скарбу господарского».

О замках и замковой работе детальнее в моей статье «Повинность городовой работы в В. кн. Литовском». Прежние работы и экскурсы: М.С. Грушевский. Южнорусские господарские замки. Владимирский-Буданов. Население Юго-Западной России, с. 76. Довнар-Запольский. Украинские староства, с. 56–57. М.С. Грушевский. Істория Украïни – Руси.

Особенно приходилось заботиться о пограничной линии, о тех замках, о которых говорилось, как о Белой Церкви: «Местцо пограничное… замок наш Белоцерковский, которий ест остатний от границ неприятелских».

В моей статье «Повинность городовой работы», с. 4.

Повинность городовой работы, с. 5–6.

Архив, VII, I, № 77, 81, 91, 94, 107.

Архив, VIII, V, № 7.

Архив, VII, I, 77, 106, 170.

Архив, VII, I, 126.

Книга записей. Л. I. под годом 1512, litera Mm М. изд. Описание докум. и бумаг МАМЮ. XXI. с. 359.

Книга записей. Л. I. под годом 1530, litera – изд. Описание докум. и бумаг МАМЮ. XXI. с. 369.

Архив, VIII, V, № 7.

Довнар-Запольский. Очерки, № 10.

В условиях пограничной угрожаемой полосы: см. мою статью «З мийського життя в полудневих замках» (Украïна, 1917, I–II).

А именно: «парканы робити, бакшты будовати и землю фасовати…».

Архив, VIII, V, № 40.

Архив, VIII, V, № 31.

Архив, VIII, V, № 40.

См. в моей книге «Пинское Полесье» прилож.

Архив, VIII, V, № 57.

Архив, VIII, V, № 57.

Архив, VIII, V, № 31.

Хотя бы, для примера, Записи, IX л. 50 (лист наместнику Жижморскому): распоряжения для охраны.

О ловчих: Лаппо. Великое княжество Литовское, 302, 309.

) Так, например, мещанству львовскому в 1491 г. уступлено foralia alias thargowe ради menis extruendis atqve restaurandis. Ant. Prochaska Mate ryaly arcliiwalne Metr. L. № 211. 1494.

Архив VIII/V, № 31.

Белорусский архив, № 11, с. 23.

Акты Литовско-Русского государства, 177, 176.

Еще примеры вызволительных листов в. князя: Л. м. записи, XII л., 190 v (Троки), л. 225 v. (Берестье).

Архив, VIII/V, № 34.

Иногда группа населения не давала подвод вряднику, а давала их лишь при проезде господаря. Таким образом, делалось различие между отдельными случаями дачи подвод. Например, Довнар-Запольский. Очерки, прил. № 7.

В связи с исполнением подводной повинности возникали сомнения, кому именно давать подводы. Например, в Мозыре явились сомнения, кому давать подводы под скарб господарский, посылаемый до Орды, и лот посла, провожающего этот скарб? Мещане отказывались давать подводы под послов и гонцов, ссылаясь на господарское вызволенье (Архив, VIII, V, № 31).

Arch. Sanguszkow, III, № 73.

Архив, VIII, V, № 31.

См. выше.

См. выше.

См. выше.

Например, Лит. метр. записей, кн., IX, V 238 (Вильно), кн. XII, № 81 (Троки).

Архив, IV/I, с. 39.

Архив, VIII, V, № 25. Довнар-Запольский. Очерки. Прил. № 7.

Архив IV. 1, с. 39. VIII. V, № 46.

Любавский. Областное деление, прилож., № 47. Акты Зап. России, II, № 203.

Архив, VIII, V, № 90.

Грамота Новгородку.

Орша 1594 г.

Довнар-Запольский. Очерки прилож. № 8.

Акты Виленской ком., I, с. 211.

Лит. М. Записи, кн. IX, л. 207.

Архив, V, I, № 6. Бершадский. Докум. и регесты, I, № 131.

Так, из скрыньки выплачивали ордынщину, а если денег в скрыньке не станет, то мещане должны положить ордынщину на все место (господ. грамоты Волковыску и Воину. Акты Зап. России, II, № 13 и Акт. Лит. – Русского государства, № 159).

Архив, I, VI, № XI.

Архив, VIII, V, 7, 25.

Подробности в моей статье «Рибне мито». Записки Укр. наук. тов., XVII.