Во внутреннем оформлении использованы фотографии: panyajampatong, Grigorii Pisotsckii, Gray Moeller, Alexey Lesik, Jana Keller / Shutterstock / FOTODOM. Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.

© Леушин К. Ю., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Есть у русской литературы одна особенность: ее уже пару-тройку веков очень любят делить на течения. Славянофилы, почвенники и западники, символисты, футуристы и пролетарские писатели, деревенщики и авторы производственных романов… Но почему-то никогда не говорили о таком интересном явлении, как литература врачей.

Были у нас врачи, ставшие профессиональными писателями (например, Чехов, Булгаков, Вересаев, Аксенов, Арканов), существовали и те, кто оставался верен своей миссии, но от книг которых тем не менее невозможно оторваться (Амосов, Углов). Они – медики-литераторы – явно не случайность, а тенденция.

И это в общем-то понятно. Нет, наверное, в мире ни одной такой профессии, представители которой постоянно, чуть ли не ежедневно, в той или иной степени сталкиваются со смертью. Сверх того – в большинстве своем ее побеждают. Как можно выдержать такое напряжение, если хранить его в себе, а не выплескивать в мир? Как можно не сломаться, не зачерстветь, не выгореть, особенно если ты врач скорой помощи, хирург или анестезиолог-реаниматолог (пусть не обижаются врачи других специальностей!)?

А вы прочтите книгу Константина Леушина – и узнаете. Да, это воспоминания врача, но, кроме того, это настоящая литература! У автора запоминающийся стиль; яркий, хлесткий, его очень легко читать. Великолепный юмор, иногда на грани стеба (но никогда – за гранью). А еще Константину как мало кому удается передать напряжение, запредельную динамику происходящего: читаешь – и, ей-богу, дух перевести некогда, потому как не оторваться. Как автор при этом ухитряется еще и о жизни порассуждать – загадка!

В общем, читайте – не пожалеете. И многое поймете – и о мире, и о врачах, на плечах которых он зачастую держится, да и о себе тоже.

Дорогие коллеги – практические врачи! Вспомните, пожалуйста, посещали ли вы во время учебы в мединституте или академии «Этику и деонтологию»[1], «Логику» и другие парамедицинские предметы? Я честно могу сказать, что да, посещал, но по остаточному принципу, только чтобы получить зачет. А между тем врачебная этика – деонтология и элементарная логика – зачастую палочки-выручалочки в, казалось бы, безвыходных ситуациях, и ваш собственный опыт наверняка только подтверждает это.

Когда человек вызывает скорую? Да, конечно: внезапно заболел, резко оборвался привычный ход мыслей и дел, и вот он уже почти на краю, и старуха с косой тянется, чтобы костлявой рукой толкнуть его в пропасть. Наверное, так ощущается страх смерти.

И главное при первом врачебном контакте – прогнать из сознания больного эту пресловутую старуху и незаметно отвести от пропасти, то есть как-то отвлечь от мысли, что все, конец. Как это сделать, в учебниках, которые нормальные студенты после зачета уже не открывают, ничего не написано. Не знаю, я ведь тоже был таким студентом, но с хорошей практикой, и первый урок деонтологии мне преподал старший фельдшер Шурик на первом же нашем дежурстве.

Дело было в известные нашим старшим коллегам 90-е, когда в сумке неотложки было больше пустых ячеек под ампулы, нежели самих ампул с препаратами первой помощи.

Ну так вот, приехали на вызов – приступ сердцебиения, на снятой ЭКГ – пароксизм наджелудочковой тахикардии[2], не смертельно, но сердце у мужичка колотится ударов под 150 и сам он несколько ажитирован после чашечки крепкого кофе.

– Верапамил! – говорит мне старший Шурик.

Я ищу и не нахожу его среди оставшихся ампул, протираю очки – и все равно… «Нет его», – говорю.

Шурик, не моргнув глазом, повторяет уверенно: «Верапамил 5 мг в вену!» и показывает на ампулы с физраствором – «Ну, вот же он, вводи медленно!». Я, конечно, как и все мы в 90-е, знал, кто такой Кашпировский, но у моего старшего фельдшера была другая фамилия, тем не менее эффект был достигнут «на конце иглы» физа: пароксизм прекратился, и на отснятой следом ЭКГ был нормальный сердечный ритм. Я опять протер очки, но ритм был синусовый!

Когда мне предстояло самостоятельное дежурство, Шурик меня предупредил, что под утро постоянно звонит какая-то бабка, которая мучается бессонницей. И вдобавок ее кусают комары, «так ты не слушай ее, сразу бросай трубку, иначе зае*** от нечего делать».

Надо сказать, что в 19 лет я легко переносил день – ночь – сутки прочь и в 5 утра уже не спал в ожидании вызова. Прозвенел телефон, и я услышал старческий голос:

– Алло, это скорая? А вы доктор? Что мне делать, не могу заснуть, всю ночь комары кусают…

– Да, это скорая. Скажите, пожалуйста, вы их видите?

– Кого, сынок?

– Ну, комаров этих…

– Ой да, они сидят на стенах и на потолке и зудят, заразы! По ночам не сплю, газеты читаю.

– А какие газеты? (Наш разговор начинал казаться мне забавным.)

– «Правду», «Труд», ну, там «Сельскую жизнь» иногда…

– Очень хорошо! Вас как зовут?.. Ну так вот, Марья Ивановна, слушайте меня внимательно: берете газету, лучше «Правду», складываете ее вчетверо, затаиваете дыхание, подходите к стене и хлопаете комаров!

– Ой, сынок, большое вам спасибо! Но они еще, наверное, и на потолке… Когда я вверх смотрю, у меня голова кружится. Может, вы приедете, поможете?

Да, поехать можно, делать все равно нечего, но как записать причину вызова: «деинсектизация»[3], что ли? Меня же самого после этого вызовут к врачу! И я переадресовал вызов: «Вы сперва прихлопнете тех, которые на стенах, а после 8 часов позвоните насчет тех, которые на потолке», короче – подготовил «подарок» приходящей смене. Но бабка больше не звонила. А чего ей, старой одинокой женщине, надо было? Правильно – поговорить с кем-нибудь.

После окончания медучилища, сразу не поступив в мединститут, я работал фельдшером на скорой в Славяногорске. Так как рядом со Святыми горами была лишь одноэтажная больница с терапией и неврологией, то хирургию и травму мы госпитализировали в ЦРБ Славянска. Если состояние пациента было стабильным, то по трассе Харьков – Ростов мы доезжали почти за час. Если же больному требовалась срочная операция и его как можно скорее нужно было доставить в больницу, то летел наш уазик с мигалками по короткой дороге: через село Мая́ки, по горкам и оврагам, и через каких-то сорок минут мы уже сдавали больного в приемном отделении.

Дело было поздней теплой осенью с мелким дождичком. Глубокой ночью поступил вызов: мужчина, 40 лет, черепно-мозговая травма + алкогольное опьянение. К тому времени, покатавшись полгода по вызовам и периодически заглядывая в «Руководство врача скорой помощи», я, несмотря на свои 19 лет, чувствовал себя достаточно уверенно и даже был рад, что дежурил сегодня без врачей-«пенсионэров». Прибыв на место, я увидел следы застолья с битой посудой и здоровенного мужика лет сорока в тельняшке, пьяного вусмерть и пытавшегося то ли поздороваться со мной, то ли меня прогнать.

Он что-то неразборчиво мычал, так как с самого утра душевно сидел с друзьями и угощал их разносолами. По мере выпитого, слово за слово, они, видимо, все больше не сходились во мнениях насчет результатов прошедших выборов и прогнозов экономического развития, и, исчерпав аргументы за и против, друзья надавали хозяину квартиры в бубен и поспешили откланяться до приезда ментов.

Бубен этот, надо сказать, распух, глаза заплыли, зрачков не было видно, и к продуктивному контакту пациент был уже неспособен. Пострадавшего надо было срочно везти в Славянск к нейрохирургу – и как можно скорее, пока гематома не сдавила разбухший в политических дебатах мозг. Чтобы полет над Маяками прошел успешно, перед погрузкой бесчувственного тела в скорую я, в соответствии с «Руководством по ЧМТ» и рекомендациями самого Лихтермана, вколол ему удвоенную дозу реланиума[5]. Затем с помощью водителя Алексея Иваныча уложил пострадавшего на носилки и загрузил в салон скорой. Сам сел рядом, руку на пульс больного – и: «Гони, Иваныч, через Маяки!»

Мы буквально взлетали на горки и падали в овраги. Я был уверен, что долетим-доедем, и постепенно меня начал одолевать сон. Устав держать руку на пульсе больного, я перешел к нейромониторингу[6], то есть с интервалом минут в пять своей пяткой слегка придавливал ему кисть руки. Пострадавший на этот стимул отвечал что-то вроде «нн… на…ххх!», дергал конечностями и опять засыпал. Засыпал и я – на следующие пять минут, а потом стимул повторялся.

Пока действовал реланиум, все были довольны: больной спал, устав от политических баталий, фельдшер дремал, сидя рядом на жердочке, водитель мчал на всех парах, на ходу щелкая семечки. В какой-то момент биологические часы прервали цепочку нейромониторинга: мозг фельдшера – его пятка – рука больного – пораженный мозг, и все, кроме водителя, отключились на некоторое время.

Первым проснулся мозг фельдшера, и его пятка начала суммировать пропущенные стимулы: в режиме «точка-тире-точка» давить на ладонь пострадавшего – проснись, проснись! Однако рефлекторная дуга была резистентна к стимулам, и вместо отдавленной левой ладони правая, здоровая рука очухавшегося от реланиума вмиг протрезвевшего мужика широким замахом чуть было не достала эскулапа: «Ты че, ох***л! Е*** я тебя, бл***!»

Уазик начало кидать из стороны в сторону в соответствии с замахами потерпевшего от нейромониторинга. В замкнутом пространстве салона скорой деваться было некуда. Понятно, что в такой ситуации мгновенно проснулся не только мозг начищающего светила медицины, но и рефлекс выживания. Спасло меня то, что в молодые годы я был тонким и звонким – мне удалось спрятаться в нишу от кислородного баллона. Мужик еще постучал в окно к водителю, подергал ручку двери, но выходить на ходу под теплый осенний дождичек, видимо, не решился. Наверное, подумал: «Никого ж рядом нет, может, приснилось? Кстати, а куда меня везут? Домой, наверное. Щас бы пивка…»

Он опять заснул на носилках. Нейромониторинг я решил не возобновлять. Хорошо, что все обошлось. Но водителю тоже пришлось попереживать: он же не знал, почему вдруг затих его фельдшер… Забирал одного больного, а мог бы привезти двух – и кто знает, кому первому потребовалась бы нейрохирургия!

Я не открою ничего нового, если скажу, что рождение ребенка – это всеобъемлющее счастье для родителей, братиков-сестричек, бабушек-дедушек и всей родни. Особенно когда все по плану: через 9 месяцев – и уже всё и все подготовлены к появлению на свет маленького, всеми любимого человека. Вспомните, как это было у вас, мои дорогие читатели, и мне незачем будет расписывать всю эту радость.

Но, как известно некоторым родителям (и мне в их числе), не все дети с самого своего зачатия одинаково послушны, а некоторые непоседы вообще не высиживают все положенные 9 месяцев у мамы в животике – все сучат ножками и норовят побыстрее выбраться на свет божий.

На этот случай есть врачи-акушеры, неонатологи (микропедиатры) и моя братия – анестезиологи, если самой маме нужно будет помочь родить безболезненно. Так и происходит день и ночь в роддомах и перинатальных центрах нашей необъятной родины.

Случаи же несвоевременных родов в поле, воспетых классиками и запечатленных на полотнах художников, оставим для школьного курса русской литературы. Это я к чему? Это я к тому, что те из моих коллег, которым в реальной жизни приходилось принимать роды в полевых условиях, рассказывали мне об этом отнюдь не высоким литературным слогом, потому что как, например, обеспечить стерильность в поезде, в котором вы с друзьями едете на рыбалку и, понятное дело, за рюмкой чая уже спорите, где будет лучше клев, а рядом, в следующем купе, по паровозному свистку женщина начинает рожать? К тому же у нее оказывается поперечное положение плода и необходим акушерский поворот за ножку.

Конечно, на первом полустанке уже ожидает скорая, но до него еще стучать и стучать по рельсам, не превышая скорости следования пассажирского поезда. Я, разумеется, допускаю, некоторый перебор в рассказах моих коллег, но понять их могу, потому что сам тоже, сразу после медучилища работая фельдшером скорой, «родил» ребенка – то ли мальчика, то ли девочку. Короче, слушайте.

Акушерство и гинекологию у нас в медухе вела Никитична – пожилой врач акушер-гинеколог, которая всем беременным советовала придерживаться «дiэти» – кушать «кашi та яблуки», потому что «у них вiтамiни, не буде проблем зi стiльцем, а через девъять мicяцiв ваша дитина як з гармати (то есть как из пушки) вилетить». На случай же экстренных родов или кесарева у Никитичны тоже был алгоритм: «насамперед (первым делом, значит) – викликаю Любов Михайлiвну» (опытную акушерку), и если у роженицы кровопотеря, то – «вiдразу (сразу) кальцiю хлорiд внутрiшньовенно!».

Конечно же, с легкой руки моего друга Вовы Петровича, нашего преподавателя по акушерству, мы прозвали ее Кашей! Забавно и весело было дежурить с Вовой в приемном отделении роддома и ждать поступления рожениц по скорой. Смех смехом, а к родовспоможению мы подготовились основательно: два раза побывали на плановых родах и один раз, по дежурству, листая «Неонатологию», дождались экстренных: ребенок как из пушки не вылетел, но родился розовеньким и сразу закричал на 9 баллов по шкале Апгар[7].

Мне этого было явно недостаточно, хотелось экстрима, и, возможно, поэтому я начал читать «Реанимацию новорожденных».

О чеховском ружье, наверное, все в курсе? Хотя сам Антон Палыч, выстрела, похоже, так и не дождался…

Дорогие коллеги, те, кому сейчас от пятидесяти, вспомните, как вы поступали в мединституты-академии! Ведь правда, быть врачом тогда было престижно и, может быть, поэтому большинству из нас так трудно было поступить в мед? К тому же (что сейчас скрывать?) во многие вузы можно было попасть только по льготам или по знакомству с солидной доплатой.

Убедившись в этом на своем горьком опыте, я устроился фельдшером на скорую, не теряя надежды на следующий год поступить во что бы то ни стало. Но для этого надо было найти медвуз, где за поступление не надо было бы давать взятку. В 90-х еще не было интернета и социальных сетей с отзывами абитуриентов – и для того чтобы поехать посмотреть, как выглядит та или иная потенциальная alma mater, и почувствовать, какая там обстановка, я попросил своего старшего фельдшера Шурика отдежурить за меня неделю: по двое суток подряд с перерывом на сутки. Мол, потом я отдежурю за него.

Шурик был умным, и сам тоже вполне мог бы попросить за него подежурить, чтобы решить с поступлением, но в свои 25 он для себя уже все решил: женился и успокоился. Но мое стремление ему было понятно, и здоровья работать по двое суток «за себя и за того парня» тогда хватало – он всегда шел мне навстречу. Спасибо, Саша!

Ну так вот, пока коллега работал по 48 часов подряд, я съездил в славный город Полтаву и, обедая там в столовке, стилизованной под украинскую хату, понял, что, кроме галушек, мне здесь, увы, ничего не светит. Денег было в обрез, поэтому вояжи по Незалежной в поисках лiкарськой академii пришлось пока отложить и вернуться к гонкам на уазике.

Когда я приехал на родную скорую, осунувшийся Шурик только и спросил: «Ну, как там?» и сдал полупустую сумку неотложки – похоже, укатали сивку крутые горки. Теперь настала моя очередь дежурить, да еще в паре с терапевтом Май Ванной, которая после моей поездки «у Полтаву» стала называть меня не иначе как Кóнстантином Юровичем. Ну да ладно, разбиралась бы лучше в «аритмiях серця та лiкувала високий артерiальний тиск» не одним только дибазолом – цены б ей не было.

Откатались мы в первые сутки по полной, и утром впересменку с самим собой я принимал контрастный душ, когда в дверь постучала испуганная Май Ванна и сообщила: «Кóнстантин Юрович, вам термiново на вызов – пологи! А я пiшла до дому!» (Да валите! И как можно термiновей, очень вы мне там нужны со своим стетоскопом!)

Быстро обтеревшись полотенцем, вновь свежий и бодрый, несмотря на бессонную ночь, я сказал водителю:

– Погнали, Иваныч, там, похоже, роды начинаются!

– Куда погнали, Кóнстантин Юр…

– Вот только без этого, ладно, Алексей Иваныч? Давай, пока я на вызове, заправляй полный бак: в Славянск в роддом поедем! (Если успеем, конечно.)

Поднявшись в квартиру, я понял, что надо не успевать, а уже поспевать за стремительными схватками молодой роженицы. Пока мой водитель гонял на заправку, я успел собрать анамнез: 18 лет, первая беременность, вела здоровый образ жизни: прогулки на свежем воздухе, режим и здоровый сон, соблюдала диету – ела каши и фрукты. (Яблоки? Да, конечно, врач Нина Никитична в поликлинике посоветовала.) Срок? 8 месяцев, сегодня с утра начались схватки. (Ой, опять!)

Набираю магнезию[8]. «Болючий укол, но потерпи, сейчас схватка пройдет, поедем в роддом».

Ее супруг и отец будущего ребенка, судя по всему – лет на пять-семь старше, спрашивает меня: «Не рано ей рожать? Всего 8 месяцев…» – «Да, рановато… (Но некритично: сурфактант – фосфолипидный слой, покрывающий и защищающий альвеолы легких изнутри – у ребеночка уже почти сформирован, значит, сам дышать сможет.) Сейчас о супруге вашей надо думать!»

Между тем схватки у моей первой роженицы достаточно болезненные и после укола магнезии стихают минут на 20, затем снова возобновляются. Она немного истерит, а будущий отец от стремительно надвигающегося счастья входит в ступор. Однозначно – надо побыстрей в роддом! На всякий случай у меня в скорой акушерский чемодан, там есть все для принятия родов в дороге… не дай Бог!

Как вдруг:

– Ой, мне в туалет надо! Не успела…

Я знаю, это у нее лопнул плодный пузырь. Так и есть! Ну все, сейчас рожать начнет! Сам между тем выглядываю в окно и вижу, что Алексей Иваныч подъехал с заправки. Молодец, успел вовремя! Поэтому кричу ошарашенному счастливцу:

– Давай бери ее на руки и за мной в скорую! Ты что, жену до сих пор ни разу на руках не носил?! Давай быстро, иначе здесь родит!

В скорой: «Иваныч, гони быстрей, мы уже рожаем!»

Начало ноября, на трассе Харьков – Ростов гололед, машину заносит на обгонах и из-за воя сирены и визга протекторов непонятно, кто кричит «Ма-а-а-ма!»: роженица или новоявленный фельдшер-акушер. Отец будущего ребенка сидит рядом и, похоже, пребывает в ступоре. При очередных схватках показывается головка ребеночка, и я понимаю, что придется принять роды прямо здесь и сейчас. (Никитична! Чтоб вы были здоровы со своими кашами та яблуками! Помочь мне некому, и ваша акушерка Любов Михайлiвна даже на ковре-самолете нас не догонит!).

Несмотря на то что я от страха все же придерживал головку ребеночка, препятствуя его появлению на свет, на очередном вираже он таки «вылетел как из пушки», но почему-то сразу не закричал и безжизненно повис у меня на руках. Вам бы, Нина Никитична, своим студентам больше о принятии родов надо было рассказывать, а не о том, как готовить каши! После акушерской обработки я начал понимать, что с новорожденным что-то не так, к тому же сама мамочка начала спрашивать: «Кто у меня родился?»

– Мальчик! – Кожа восьмимесячного новорожденного была в родовой смазке, и, как мне показалось, в паху, между ножек, была складочка с двумя привесками по бокам.

– А почему он не кричит? Он жив? Жив?.. Не молчите…

Я еще раз потормошил ребенка и похлопал его по попке – он не подавал признаков жизни. Я открыл окно к водителю и крикнул: «Тормози, Иваныч!»

Наша скорая стала на обочине, сирена оборвалась. Я набрал в 2 мл шприц преднизолон[9], кокарбоксилазу и глюкозу с аскорбинкой (как прописано в «Реанимации новорожденных»). Но чтобы живительная смесь полностью попала в организм ребеночка, надо перекрыть обратный ток крови к матери, то есть наложить зажим на пуповину. Я вспомнил, что это необходимо было сделать в первую очередь! Ведь для того, чтобы плод стал ребенком, надо прервать его кровоснабжение от матери через пуповину, тогда к нему прекратит поступать кислород и накопится углекислота, которая возбудит дыхательный центр в продолговатом мозге – и произойдет первый вдох. Далее, по версии эскулапов XVII века Уильяма Харви и Натаниэля Гаймора, одновременно с закрытием артериального протока и овального окна[10] ребенок начнет дышать собственными легкими.

Тем не менее в прошлом, ХХ веке, прописанная живительная смесь в таких случаях тоже была не лишней.

Закончив инъекцию, я обработал пуповину между двух зажимов и стерильными ножницами отсек ее, то есть прервал кровоснабжение плода от матери, затем запеленал ребеночка и, передав его ничего не понимающему отцу, сказал водителю: «Не гони так, Иваныч, спешить уже некуда, все разобьемся…» – и отвернулся, глядя в окно. Все, приехали…

Никаких чувств я уже не испытывал – наверное, после бессонной ночи и всего пережитого тоже впал в ступор. На некоторое время в салоне скорой наступила тишина. Но Алексей Иваныч, видимо, единственный из нас не потерял надежду: он выжимал из уазика последние лошадиные силы, гнал на предельной скорости по гололеду, с воем сирены обгонял машины и вылетал на встречку, не думая о последствиях.

В таких случаях пишут: я не помню, сколько это продолжалось, но на очередном вираже пронзительный крик маленького человека заглушил сирену и вывел всех нас из ступора.

Он закричал, засучил ножками и через пару минут был уже розовенький! Я опомнился и с некоторым опозданием все же сказал мамочке: «Поздравляю! У вас родился сын!». Но ребенка снова пришлось вручить счастливому отцу, потому что с самой молодой мамочкой что-то происходило. «Ой, я опять рожаю!» (Хватит одного, милая!) – «Это детское место отходит. Все нормально, уже подъезжаем». (Не кровани только напоследок!)

И вот так, дорогие коллеги, даже не успев поставить роженице вену на случай кровопотери, я благополучно передал в приемном отделении роддома Славянска здоровую мать и живое дитя. Я, наконец, начал осознавать, что самостоятельно принял роды. Стал заполнять сопроводок – и все не мог закончить: мешали слезы – то ли радости, то ли усталости. Акушерка роддома помогла мне собраться:

– Какой пол ребенка?

– Мальчик.

– Какой же мальчик, когда это девочка? Ты куда смотрел? Лет-то тебе, сколько, а, доктор?

– Лет?.. Девятнадцать… И я еще не доктор. Были стремительные роды. Ребенок родился недоношенным, кожа была вся в складках и родовой смазке, может, это и девочка… Хотя родился мальчик.

– Езжай домой отдыхать, акушер юный!

Позже я звонил в роддом, спрашивал: как там ребенок, которого восьмимесячным привезли по скорой из Славяногорска? Мне отвечали, что девочка по своему гестационному[11] возрасту две недели была в кувезе, а потом ее с мамой выписали. Вроде бы все у них в порядке.

С тех пор прошло уже 30 лет. Каждый раз, приезжая домой в отпуск, я хочу узнать, как сложилась судьба этой девочки: все ли у нее в порядке, здорова ли, счастлива? Наверное, уже у самой есть дети. Но, честное слово, боюсь: вдруг что-то у нее не так? Ведь мы живы надеждой, и я очень хочу верить, что помог родиться счастливому человеку.

В жизни каждого из нас, независимо от его статуса и социальной ответственности, несомненно, встречались яркие личности, которые появлялись неожиданно и были буквально глотком свежего воздуха. Так же неожиданно и по разным причинам они исчезали, успев нас мотивировать и предопределить наши дальнейшие поступки.

О чем может мечтать на дежурстве вечером поздней осени 19-летний фельдшер скорой – прошлым летом неудачливый абитуриент донецкого меда? Все друзья которого сразу после медучилища уже поступили: кто в питерскую военмедакадемию, кто в харьковский фармацевтический, да в тот же ДонМИ на педфак… Он пока только фельдшер и не может себе позволить отвлекаться на мечтания, потому что в ожидании вызова решает задачи по физике из учебника Гольдфарба, которые задала ему репетитор Галина Трофимовна Забрудская. 100-процентное поступление в вуз было гарантировано всем ее абитуриентам. Она была талантливым учителем! К тому же в Советском Союзе педагоги, как правило, были достаточно строги и требовательны – и, надо сказать, это чаще всего приводило к хорошему результату. Два поколения учеников Галины Трофимовны могут это подтвердить!

Мой батя и два дядьки рассказывали, что не боялся Касторку (так ее звали школьники первого поколения) только дворовый лохматый пес Джек, которого они запускали в подъезд, когда Галина Трофимовна, не дожидаясь, пока жизнь строго накажет братьев Леушиных, и моего деда вызовут к директору, сама приходила посмотреть, чему учат в семье этих «трех танкистов».

Так что хотя мелкий осенний дождик и навевал, как ему и положено, тоску, цель будущего эскулапа, то есть моя, была ясна и определенна: чтобы вырваться из этого скучного городишки, на следующий год надо обязательно поступить! Иными словами: «Товарищи ученые! Вольт – Ампер – Ом! Паскаль, Ньютон с биномами… Главный академик Иоффе! Я не пью коньяк и даже кофе. Ну, помогите же стать студентом меда!».

В это время врач-терапевт нашей смены Майя Ивановна, коротая время дежурства в горизонтальном положении на кушетке, во сне, наверное, услышала мою мольбу и проснулась одновременно с телефонным звонком.

– Константин Юрович! Вызов в госпиталь! Ножевое!

Поясню молодым коллегам, что в 1990-е годы в медицине происходило то же, что и в стране под названием СССР в эпоху ее распада. То есть для того, чтобы прооперировать проникающее ножевое ранение брюшной полости с пересечением ворот печени, сопровождающееся острым массивным кровотечением, пострадавшего надо было из военного госпиталя Славяногорска отправлять на операцию в Славянскую горбольницу, потому что военврачи по ночам не дежурили, а вместо этого подрабатывали в том же Славянске.

Итак, ногу в стремя, Май Ванну – в дальний угол салона, и вот уже наш уазик через КПП въезжает на территорию воинской части, и по кровавым следам с сумкой «неотложки» в руках я врываюсь в нестерильную операционную.

На полу на носилках лежит в луже крови мужичонка: бледный, что больничная простыня, со слабым пульсом на сонной артерии и почти уже не дышащий. Рядом с пострадавшим вижу незнакомого доктора, который особо не суетится «под клиентом», но толково руководит всем процессом, – похоже, это анестезиолог. И очень хорошо, что я уже не один, и терапевт Май Ванна здесь совсем не нужна – ехала бы домой к внукам…

Открываю сумку «неотложки».

– Обезболивать будем? У меня есть промедол!

– Давайте, коллега, пока еще не поздно! Скажите, пожалуйста, в скорой есть инфузионные растворы и вазопрессоры[12]?

– Да, конечно!

– Очень хорошо! Вену поставили? Пульс на сонной есть? АД не определяется? Так его и нет… Девочки, всем спасибо! Поехали, коллега! Я подышу… (Ручным мехом Николая Ивановича Пирогова – ИВЛ времен Крымской войны).

И так всю дорогу этот высокий и худой, как жердь, неопределенного возраста чел в колпачке имел вид спокойный и невозмутимый. Правой рукой методично дышал, пальцами левой контролировал пульс на сонной артерии, а в процессе ресусцитации[13] поинтересовался:

– Какая клиника сегодня принимает ножевую травму?

«Склифософского или Джанелидзе? Ты че, в Питере, дядя?!..»

Я вошел в раж и, измазавшись в крови, с помощью салфеток и бинтов зажимал раненому фонтанирующую кровью пробоину в области правого подреберья, переставлял капельницы (вернее – струйницы) с физраствором и полиглюкином[14] (не взыщите: 90-е!), после одобрения: «Да, коллега, вводите!» – через венозный катетер вводил что-то еще и еще, но больному, как тому лосю, было все х***вей и х***вей…

Май Ванна, сжавшись в углу, тоже участвовала в процессе:

– Дывысь, шоб чемодан не впав! (Смотри, чтобы не опрокинулся чемодан и не разбились ампулы! Как потом списывать будем?)

Вспомнив бабушку Майю Ивановну, которой впору было бы внукам сказки на ночь рассказывать, а не рассекать с командой ночного дозора по донецкой степи, хочу поблагодарить своих коллег, которые в процессе реанимации садятся за компьютер описывать тяжесть состояния больного, фиксируют на диктофон мат-перемат Леушина со товарищи, по минутам списывают наркотики и психотропы и впоследствии не имеют вопросов со стороны администрации лечебного учреждения. Наверное, доживи Майя Ивановна до сегодняшних дней, она вполне комфортно чувствовала бы себя в нашей оптимизированной медицине.

В приемном отделении Славянской ЦРБ нас встретил хирург, сразу понявший, что прогноз неблагоприятный.

– ЧТО вы мне привезли?! – И тут же закурил.

Но ночной дозор продолжал сердечно-легочную реанимацию в приемном отделении: анестезиолог правой рукой дышал мехом, а левой пытался выбить сигарету из пачки, фельдшер не унимался и, стоя на коленях, качал больного, Майя Ивановна писала сопроводок.

Наконец, фельдшер: «Куб адреналина – и все!» Анестезиолог: «Вы уверены, коллега?» Хирург: «Ребят, да тут давно уже все!» Анестезиолог: «Мой коллега пока так не считает!»

Хирург чиркнул зажигалкой. Анестезиолог помотал головой.

– Сейчас перекурим, подожди немного…

Фельдшер: «Пульса на сонной нет, зрачки широкие без фотореакции. Все, прекращаем реанимацию!» Анестезиолог: «Вы уверены, коллега?» Фельдшер: «Да».

Анестезиолог – хирургу: «Вопросы есть?» – «Вопросов нет!». Фельдшер: «Тело оставляем, сами возвращаемся! Майя Ивановна, вы все списали?»

По дороге домой Майя Ивановна ехала в кабине с водителем: там было «тэпло» и «не палыли» (не курили). Мы с новым коллегой, наконец, познакомились – в том же салоне со ставшим скользким полом.

Виктор Ильич (так звали анестезиолога) первым пошел на контакт и рассказал, что приехал работать в Славяногорский госпиталь из Ленинградской военно-медицинской академии, потому что устал от большого города и хотел бы спокойно доработать до пенсии и умереть на родине.

Вид у него в 47 лет и впрямь был несвежий.

– Родом я из здешних мест. Подростком получил травму и ослеп на один глаз, от чего сильно комплексовал. Тоже, как и ты, окончил Артемовское медучилище. Когда узнал, что в Ленинграде делают операции по восстановлению зрения, оставил записку, сел на поезд и уехал в Питер, просто сбежал из дому. Полгода проработал фельдшером, потом поступил в мединститут. По окончании не знал, по какой специальности идти в интернатуру. Но повезло, получил распределение в военно-медицинскую академию на кафедру анестезиологии-реаниматологии. И там уж отвел душу: работал под руководством (он стал перечислять корифеев, кого – уже не помню), написал несколько статей. Оперировать глаз времени все не было, так на всю жизнь и остался одноглазым (про себя я потом так его и называл). А сейчас устал, хочу спокойно пожить на родине. Правда, мои (жена и дочки) не хотят переезжать.

– Я вот тоже думаю…

– Да, я заметил, знания и хватка у вас есть (иными словами: достал меня вопросами и качал до тех пор, пока сам чуть не помер). Вам, коллега, поступать надо обязательно!

Потом я напросился к нему в операционную. Виктор Ильич, не моргнув правым глазом (потому что левый отсутствовал), дал добро. И, читая в электричке «Руководство по анестезиологии» Бунатяна и «Руководство по реаниматологии» Дарбиняна, я стал один-два раза в неделю приезжать в госпиталь на операции. Помню, что работал В. И. незаметно для хирургов: солдат заснул – проснулся – экстубировался – поехал в палату. Ничего особенного, несмотря на четырех-пятичасовую резекцию желудка по Бильрот-2. После операции в ординаторской мой первый учитель по анестезиологии закидывал на стол ногу на ногу – прямо на стопку историй болезни и закуривал беломорину. Черт одноглазый!

Я тоже хотел таким быть. Сейчас, имея 20 лет стажа в анестезиологии и реанимации и синдром выгорания, мысленно задаю ему вопросы: «Что ж в госпиталь хирургов-то не вызвал? Надо было больного с ранением воротной вены, истекающего кровью, 40 минут трясти в скорой?! Чего не заинтубировал, центральную вену не поставил, а, дядя? Приехал спокойно доработать и умереть на родине, а тут вдруг “война в Крыму, все в дыму” и фельдшер в теме! Просто исполнил ритуальный танец: сопроводил больного в последний путь – и все?»

И благодарю тоже мысленно: «Пока мой коллега уверен, что у больного, несмотря на все, есть шанс на выживание, – надо продолжать реанимацию!» Иногда работает. А уж «Спасибо, коллега!» помогает всегда – независимо от возраста и статуса. А как профессиональную ответственность повышает…

В Медакадемии на четвертом курсе у нас была психиатрия, то есть предмет с лекциями и практикой. Завкафедрой на первом же занятии сказал нам: мол, знаю, вы сейчас начнете искать друг у друга психические отклонения, а у себя симптомы. И успокоил:

– Не занимайтесь этим психоанализом! Если с вами до 20 лет ничего не случилось, значит все у вас в порядке! Вот, посмотрите лучше! – включил он видик с фильмом «Молчание ягнят», а сам пошел в палату к «знаменитостям».

«Нормальная "психушка", – подумали мы, – не то что другие кафедры».

Дальше стало еще интереснее, особенно моему другу, который, зайдя на лекцию по расстройствам восприятия, увидел препода в костюме с галстуком и застыл в ступоре. И было от чего! Ведь он привык видеть этого мужика голым в бане, с березовым веником, которым тот его обхаживал по спине и ниже! После парилки они пили холодное пиво и беседовали по душам. Тут я вам должен сказать, что мой друг перевелся в Днепропетровский мед с философского факультета Харьковского универа и ему было что рассказать в бане случайному приятелю. И вдруг такое перевоплощение, да еще и очки нацепил для конспирации!

В дополнение привожу вам словесный портрет этого преподавателя: среднего роста, лет под 50, с большой залысиной и длинным прямым носом, на котором сидели круглые очки в черной роговой оправе, из-под которых вас сканировали пытливым взором.

Как-то зимним утром с моросящим дождиком я после ночного дежурства в реанимации ехал на автобусе на занятие по психиатрии. Клиника психиатрии была на Игрене, – пригороде Днепропетровска, ехать минут 40 со всеми остановками. Но я рад был, что успел зайти на первой и упасть на свободное место впереди, рядом с теплой печкой. Через пару остановок зашел этот препод и сел напротив меня. Здороваться я не стал, сделав вид, что сплю. Он тем более не стал беспокоить своего подуставшего студента, поставил свой дипломат себе на колени и уставился куда-то в сторону. Но когда на остановках заходили бабки с сумками, он все же украдкой поглядывал на меня из-под очков. Я же продолжал спать в полглаза, ни на кого не обращая внимания. Имеет же человек право на свое жизненное пространство даже в этом переполненном пазике? Препод-псих тоже сидел смирно, скрывая глаза под запотевшими стеклами очков. На остановке «Психиатрическая больница» мы вышли, и я с ним благоразумно разминулся по пути в клинику. Но мы в тот день все же поздоровались. Вернее, он сам подошел ко мне на перемене, отвел в сторону и заговорщицки спросил:

– Вы в курсе, что мы с вами преступники?

Напомню, что это была кафедра психиатрии и для полноты сюжета не хватало, чтобы в это время за нами кто-то следил, а он оглядывался по сторонам. После ночного дежурства я еще не выспался на первой лекции и не понял, о чем он, а этот чудик тем временем продолжал:

– Мы с вами утром ехали в автобусе, на остановке зашли бабушки с сумками, а мы сделали вид, что их не заметили и не уступили им место! Поэтому мы с вами преступники! – заключил он громким шепотом.

Я на всякий случай оглянулся. За нами никто не следил.

Это что, проверка на вшивость или со мной таким образом хотят познакомиться? – думал я после, отоспавшись на второй лекции. А в тот момент я ему ответил что-то оправдательное и да, по факту мы преступники.

– Оба! – резюмировал он и как ни в чем не бывало пошел читать следующую лекцию.

С тех пор при встрече мы всегда с ним как-то заговорщицки здоровались. На что мой друг-философ, любитель парилки и холодного пива один раз спросил:

– А ты его откуда знаешь?

– А он нам лекции по психиатрии читает. Очень интересно, кстати, особенно о бредовых идеях и мании преследования инакомыслящих. А тебе советую: хорош читать всяких шопенгауэров и косить занятия! Сколько ни парь его в бане, все равно будешь отрабатывать по допуску из деканата!

Это был четвертый курс. Не самый лучший для меня в плане личной жизни, а мои женатые братья уже спрашивали о планах на жизнь семейную. Я отмазывался, мол, все нормально, а чтоб достойно жениться – так денег нет! И не надо было им объяснять, почему, ведь на дворе были лихие 90-е. Но наступил июнь, и у меня началась летняя сессия без отрыва от производства, то есть я продолжал работать медбратом в реанимации, которая, кроме плановых операций, по ночам и выходным принимала торакальную травму – огнестрелы в грудь и ножевые под сердце. Напомню, это конец 90-х, и в Днепре среди всяких коломойских во всю идут разборки за место под солнцем, то есть за торговые точки в центре города. Доктора тоже в теме и в доле, а медбрату в конце дежурства говорят: спасибо большое! И он со шпорами в кармане на автопилоте едет сдавать экзамен.

После, с оценкой «сдал» либо «не сдал», выйдя на бульвар Карла Маркса, этот счастливый студент достает и закуривает длинный Pall Mall и вдруг слышит:

– А ты куришь, что ли?

Епта! (как сейчас говорят). То есть:

– Здравствуйте! Да нет, просто жизнь тяжелая.

Опять этот странный препод с Игрени!

– А покуришь – легче становится? – и так пытливо на меня смотрит через свои круглые окуляры.

– Да нет…

– У тебя девушка есть?

– Вроде да…

– Жениться не думаешь?

– Вроде нет…

– Почему?

– (по кочану!) Денег нет.

– А с этим делом у тебя все в порядке?

– С каким делом? – я сразу не понял, пока он не согнул свою левую руку в локте, а правой, ну вы поняли, сделал определенный жест.

– Да, все нормально. А что? – я опять как тогда зимой, после бессонного дежурства, не понимал, куда он клонит.

Сейчас точно начнет какой-то психотренинг, успел подумать и опять захотелось закурить. Но он уже рассказывал:

– Это самое главное! Вот мы с женой прожили 20 лет в однокомнатной квартире с больной тещей. Правда, комнату перегородили шкафом, но все равно никакой супружеской жизни! К тому же днем, пока мы на работе, она выспится, а ночью ворочается, как будто бессонницей мучается. Но мучался-то я! Понимаешь? Пока не догадался подсыпать ей порошки на ночь! Зарплата у советского врача была – можешь себе представить. Хорошо, что отпуска у психиатров 52 дня и санаторий с манной кашей бесплатно. Но, несмотря на все достижения социализма, жить-то по-человечески хочется! И вспомнил я, что счастье – это ожидание счастья! Все эти 20 лет, пока теща была жива, рассказывал своей жене, что, мол, подожди немного, моя дорогая, все у нас будет: в очередь на квартиру меня поставили, значит, когда-нибудь да переедем, будем к маме в гости ходить. Сейчас (а это был в конце 80-х), народ снова пить начал – буду алкоголиков откапывать (о наркоманах он тогда и представить себе не мог). На кафедре «доцента» скоро дадут – еще прибавка к жалованию, в отпуск на море поедем.

– Ну и что, вы к чему это? – я начал засыпать на ходу и боялся потерять нить разговора.

– А к тому, мой дорогой, – ответил он мне, – что все это время я своей жене внимание уделял! Цветочки дарил от случая к случаю, ко дню рождения и 8 Марта – так обязательно! Словечки ласковые говорил, они же ушами любят! Ну и это…сам понимаешь! – он инстинктивно чуть согнул левую руку. – Так жизнь и прожили, как бы тяжело ни было, а семью мы сохранили. Двое дочек вырастили-выучили, взрослые уже. А деньги – не было их, значит, и не нужны они были для счастья!

– Мои пациенты так не думают! – хотел я возразить, но тут же себя поправил. – Вернее, не думали.

Мы попрощались и с тех пор больше никогда не встречались.

В общаге после холодного душа я ожил и позвонил с телефона проходной на такой же телефон с диском. Она тоже сдала сегодня экзамен и вечером была свободна. И я по пути к своему счастью собирал букет из чайных роз и придумывал для нее разные словечки. Ну и, разумеется, я думал о главном. Мне ж тогда 25 было!

С тех пор, друзья мои, «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий…», перефразируя классика русской литературы, я продолжаю «…ты мне один надежда и опора…»

Надеюсь, вы меня понимаете и не осуждаете!

Известно, что от сессии до сессии живут студенты весело. Если, конечно, они настоящие студенты (например, как мы с братом): науку схватывают на лету, живут в общаге, на занятия ходят нерегулярно, прогуливают или просыпают лекции, потому что где-то крутятся (подрабатывают по ночам или торгуют), и в результате имеют неотработанные «нб» («не был») и, как следствие, недопуск к сессии.

За разрешением отработать всем разгильдяям надо было идти в деканат, объяснять причину пропусков или предъявлять справки о болезни с синими печатями либо о донорстве (в пределах одного объема циркулирующей крови, разумеется), или так расстараться, чтобы о тебе позвонили на кафедру и при пересдаче ты мог сказать преподу, от кого ты… И твои проблемы решены!

По мере возможности каждый студент, если, конечно, он настоящий студент, выбирал свой вариант. Не в обиду коллегам замечу, что хорошие мальчики и девочки, живущие в нынешнем Днепре дома, с родителями, без вечной проблемы, где взять бабло, нами, оторвами, студентами не считались. Ну да ладно, слушайте.

Невероятные события произошли в то время, когда уже были сданы два главных предмета первого курса: анатомия и «гиста» (гистология), я перешел на второй курс, то есть задержался в мединституте, хотя его почему-то переименовали в ДГМА. Как известно, со второго курса студенчество только начинается: уже необязательно зубрить, можно и погулять, и подработать. И начались мои дежурства в реанимации хирургического профиля, но с элементами психиатрии. Помню, как после замеров АД[15] аппаратом Рива-Роччи и ЦВД[16] аппаратом Вальдмана, выполнения инъекций и подключения капельниц я не мог найти одного больного, прооперированного по поводу прободной язвы желудка, у которого на третий день после операции развился синдром отмены с делирием, и он все ждал, что вместо ватки, смоченной спиртом для укола, ему наконец принесут хоть немного выпить – только лишь для того, чтобы поправить здоровье. Потеряв надежду на добрых докторов, он спрятался за дверью с металлическим судном, решив, наверное, подкараулить старшую медсестру со склянками заветного лекарства, но дождался профессора Е. И. Калигуненко с врачебным обходом! Елена Ивановна получила легкий сотряс, больного седатировали и мягко зафиксировали в койке, а вечером мы уже принимали пострадавших в ДТП.

В другой раз на дежурстве перепуганный медбрат, вдруг потеряв субординацию, начал громко звать врача-реаниматолога, но почему-то по фамилии: «Рыбалкин!». Охреневший Андрей Александрович выбежал из ординаторской и увидел, как подоспевший раньше него хирург обнял матрасом и зажал в углу здоровенного голого мужика после панкреонекроза[17], с дренажами в животе и с разбитыми бутылками-звездочками от капельниц в руках.

Матрас был толстый, и разбитое стекло оставалось в поролоне, пока в шприц набиралась спасительная «галка» (галоперидол[18]).

После таких дежурств в серое время года, следуя на учебу под моросящим дождиком, я держался до последнего, но ноги сами поворачивали налево, в общагу, – и я отрубался на две пропущенные лекции, именуемые студентами всех днепровских вузов «лентами». «Нб» – допуски – отработки, потом снова «нб», а по мере их накопления – ненавязчивые просьбы нормальных преподов немного помочь с ремонтом или переездом в другую квартиру, как правило, заканчивающиеся застольем и заверением, что с «патанатомией, если вы, к примеру, знаете, что такое “литопедион”[19], у вас проблем не будет, а биохимические формулы цикла Кребса[20] просто понять нужно – и они сами запомнятся».

Да, на других кафедрах проблемы были, но они как-то решались. Замдекана, добрый микробиолог Владимир Николаевич, спрашивал меня уже как своего, немного шепелявя:

– Тебе кто «нб» поставил? Д`цент Мякушкин? (Нормальная физиология). Катя, выпиши Леушину допуск, ему (плохой) Мякушкин опять «нб» влепил!

А ведь я опоздал всего-то на пять минут и просто попытался открыть дверь: я ж не знал, что он уже запер ее на ключ… После нескольких энергичных попыток проникнуть в аудиторию я чуть было не выломал эту преграду между собой и знаниями, и Мякушкин выгнал меня с практических занятий до конца семестра, а увидев на лекции, начал задавать вопросы на засыпку. Я, как мог, выкручивался, но на его последний вопрос: «Леушин, что это вы там шепчете? Я ведь по губам хорошо читаю!» – так и не ответил.

И биохимия мне никак не давалась. После ночных дежурств в реанимации цепочки цикла Кребса никак между собой не соединялись, и мой аэробный гликолиз[21] все сбивался на анаэробный[22] путь с двумя АТФ вместо ожидаемых 36, что, как известно, приводит к недостатку кислорода, вызывающему учащенное дыхание…

Преподаватель по биохимии – ничего так себе женщина – похоже, уже готова была сама отдаться, так я ее достал своим быстрым циклом превращения холестерина в тестостерон!

Итак, второй семестр второго курса. Началась общая хирургия с базой в ж/д больнице и кафедрой на 2-й Рабочей: добираться из центра – не ближний свет.

Я как-то не сразу понял, что препод по общей хирургии не такой «академичный», как другие кафедралы: худой уставший старик с обвислыми седыми усами, страдающий язвой желудка, закончив 3—4-часовую операцию, занимался с нами на 4-й, последней ленте. Фамилия его была хорошо знакома нашему старшему поколению – Хрущев. Сначала он выпивал но-шпу от желудка и, тут же закуривая, спрашивал о дезинфекции рук хирурга по Спасокукоцкому[23] – Кочергину[24] (наверное, памятуя своих однокашников). Под действием анальгетиков и спазмолитиков он терял нить разговора, и дальше шли размышления на вольные темы с уклоном в абдоминальную[25] хирургию. Меня спасало то, что некурящие мальчики и девочки, невольно вдыхая табачный дым и постигая хирургию в теории, задавали деду вопросы и – главное – заслоняли кресло, на котором спал я, уставший от ночной практики в реанимации-анестезиологии больницы скорой помощи.

Потом я, набрав ночных дежурств, вообще забил на общую хирургию и не приезжал несколько раз подряд. А что? Система ведь отлажена: пропуск – «нб» – допуск (украл – выпил – в тюрьму!). Я ж настоящий студент, джентльмен удачи!

На всякий случай утроил свою кровопотерю (из одной донорской справки на цветном ксероксе сделал еще две – методист Катя в деканате как-то даже обратила на меня внимание, но я постарался включить «бледного астеника»). Все нормально, в режиме стресс-нормы, сдам все на последнем занятии! И тут началась череда непредвиденных событий.

На последнее занятие Хрущев не явился сам, устал или заболел – уже не помню, это неважно. Доброжелатели из хороших мальчиков и девочек передали мне, что он все закроет на зачете 7 июня. Я на время успокоился. Но о 7 июня я сначала забыл, а потом, вспомнив 6-го, забил, потому, что случилось то, о чем в 90-е пел вездесущий Шуфутинский: «Две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи, и шальная искра вновь в душе зажгла любовь» – и я поехал на свидание в другой город, как всегда, без билетов.

Вернулся, а мне и говорят: Хрущев нам (то есть хорошим студентам) зачет поставил автоматом (видать, дед и впрямь уработался), а тебе просил передать, что не поставит: мол, пусть идет на кафедру. Хорошенькое дело! Зачем же тогда мне отрабатывать, если зачета все равно не будет?

Но жизнь была бы скучна, если бы у меня в Днепропетровске не было дяди Левы! Ох уж эти вездесущие еврейские родственники… Сейчас я вас с ними познакомлю: короче говоря, троюродная сестра нашей мамы, тетя Галя, прожив одинокую жизнь в Тюмени, приехала в Днепропетровск к другой моей тете, самой любимой, – Вале, и они придумали выдать вышеупомянутую бездетную тетю Галю за друга детства моего дяди Толи – вдовца дядю Леву. Дядя Лева оказался маленьким, сутуленьким, но очень подвижным и смышленым доброжелательным евреем, который, ко всем его достоинствам, не занимался ростовщичеством, то есть ежемесячно занимал нам с братом на двоих 10 гривен до зарплаты, потому как на стипендию настоящие студенты не рассчитывали. Во время наших визитов с единственной целью занять денег он сначала кормил нас ужином, обстоятельно спрашивая, как дела, в который раз рассказывал, как ему оперировали грыжу во 2-й Рабочей больнице, и приговаривал за чаем: «Я там всех знаю, если надо помочь – обращайся».

Разговор обычно начинал утомлять, и надо было решаться. Дядя Лева, вы хороший, но у меня другие проблемы: дайте же, наконец, денег до зарплаты! Дальше по протоколу: «Это тебе или Сереже? (Либо Косте – смотря кто пришел за деньгами.) А Сережа (или Костя) не обидится, если я сейчас тебе дам денег?» Боже, какой же вы, дядя Лева, наивный! У нас же четкий график, кто в этом месяце к вам идет за деньгами, а кто в следующем! Если мы с братом уже последний сухарь пополам ломаем, так кто на кого обидится? Давайте, вытаскивайте побыстрей десятку – и я поехал, утомили уже, честное слово! При этом он никогда не спрашивал, когда отдадим. Давал в долг, как будто просто помогал бедным родственникам. Спасибо, дядя Лева, и здоровья вам сегодня, на 9-м десятке!

Но вернемся к неотработанным «нб» по хирургии. Все лето после второго курса я ждал, что меня вызовут в деканат, спросят о несданном зачете по общей хирургии, а после просто отчислят. Как же можно переходить с курса на курс без зачета?

Каникулы я проработал в реанимации медбратом. Во всей 6-й общаге на 1-й Победе кроме нас с братом жили еще в 2–3 комнатах. Особенно жизнь кипела где-то на 11–12-м этаже: вечером там под шансон кто-то кому-то обещал: «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь, если вспомнишь меня – забудь, а вернешься – меня здесь нет…», потом летели вниз и разбивались бутылки, а теплой летней ночью из раскрытого окна раздавались протяжные женские стоны. Мой брат Серега, студент строительного интитута, днем чертил несданный сопромат[26] или ЖБК[27], через ночь разгружал самолеты с сигаретами из Лиссабона, а в перерывах перманентно знакомился с нашим новым соседом Русланом, которому дали разбитую комнату напротив нашей, и он каждый день занимался ремонтом. Я тоже работал по летнему графику – сутки через сутки. Днем отсыпался, а ночью также знакомился с соседом, который мог до утра не переставая травить байки и анекдоты вне зависимости от количества выпитого. И было непонятно, от чего иногда вдруг так хочется отлить – от пива или от очередного случая из практики (Руслан тоже поработал в психонаркологии).

Через неделю нам, постоянным клиентам Нагорного рынка, на заказ, «как всегда», сперва выставляли по две бутылки «Черниговского», потом еще по две, потом… мы уже не считали, и только под утро я расплачивался как заправский ветреный поэт, вдохновенно подписываясь от его имени.

Так лето красное и пролетело. И что дальше? На третий курс без зачета? Вы серьезно? Так не бывает! К счастью, меня в который раз спасло то, что опять очень вовремя «две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи», и утром 1 сентября, дабы избежать позора отчисления на академической линейке, я снова уехал в другой город, как всегда, без билета, отдохнуть душой и телом после летней пахоты в реанимации. Тем более что меня, оказывается, там снова ждали. Как хорошо, что тогда не было смартфонов и всяческих мессенджеров, и каждая встреча была непредсказуема!

Возвращался рано утром 4-го – и на привокзальной площади почему-то первым подошел 7-й трамвай вместо 1-го. Но, поскольку он тоже шел до Нагорки, я сел в него. Дремал недолго, проснулся от того, что трамвай резко затормозил, и упала моя сумка.

– Вот, блин, трамваи водить не умеют! Почему не едем?

– Там человек на рельсах, переехали по ходу!

– Так, где? Да, похоже на то: кровопотеря, травматическая ампутация правой ноги и левого предплечья. Мужики, давайте снимайте ремни, сейчас жгуты наложим! И в скорую звоните, срочно! Сознания нет, один зрачок шире другого и на фонарик не реагирует, пульс на сонной артерии слабый и редкий. Диагноз ясен: эпидуральная гематома[28], кровопотеря и травматический шок!

Сдал «скорикам» и поехал в другом трамвае. Женщина рядом взяла и пересела, бабка почему-то подозрительно смотрит. Е-мое, я ж без перчаток был и руки не вытер! Короче, граждáне, освобождайте свои кошельки, снимайте кольца, серьги и часики!

В общаге я привел себя в порядок. Надо сказать, что ситуация на рельсах привела меня в стресс-норму – и я бодро пошел в мединститут. Важно было по реакции хороших мальчиков и девочек на мое появление понять: отчислен ли? У меня отлегло от сердца, когда один из мальчиков радостно воскрикнул: «Костя, а ты знаешь, сколько тебе “нб” поставили?» А девочки защебетали: «Как теперь будешь отрабатывать?»

Я готов был обнять хороших мальчиков и расцеловать хороших девочек!

На третьем курсе общая хирургия продолжилась, но вел ее уже не Хрущев. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я размышлял, как все-таки сдать этот злополучный зачет за второй курс. Узнал, что Хрущев по субботам является на обходы в свою ж/д больницу.

Я пару раз собирался к нему приехать, покаяться и сдать этот зачет. Но каждый раз в субботу утром я садился в троллейбус маршрута «Б», проезжал несколько остановок и понимал, что, наверное, надо было сесть в «А», но сил после вечера пятницы хватало только на то, чтобы ехать в одном троллейбусе – и то без пересадок.

После нескольких безуспешных попыток я понял, что маршрут «А» для меня закрыт, и – в омут с головой! – начал жить как нормальный студент. Наш новый друг Руслан с моим Серегой играли на гитаре – и мы начали ходить в гости к девушкам, умницам и красавицам, к тому же настоящим студенткам. Уже под конец первого семестра третьего курса, на практике в ж/д больнице я увидел своего бывшего преподавателя по хирургии и не сразу узнал его.

Видимо, и впрямь язва доконала: Хрущев похудел, осунулся и, увидев меня, уже не вспыхнул праведным гневом. Поняв, что в таком состоянии он будет готов к контакту, я подошел к нему и поздоровался:

– Здравствуйте, Иван Владимирович! Как ваше здоровье? Вы у нас вели хирургию, помните?

Бедный Хрущев уже, наверное, забыл, кто я такой, поэтому спокойно ответил:

– Приезжайте ко мне на следующей неделе, мы с вами обо всем переговорим.

– Мне бы зачет… (Только не спрашивайте, за какой курс!)

– Принесите допуск с деканата!

Какой, на хрен (прости Господи!), допуск за неотработанные «нб» второго курса, если я сейчас на третьем? Что мне в деканате на это скажут? Тут даже добрый замдекана Владимир Иванович со своими диплококками[29] не поможет! Ладно, приеду с новыми знаниями, а вместо допуска в знак благодарности привезу лекарство, так сказать, «от чистого сердца». Так что зовите своего лепшего друга доцента Тымчука, накрывайте стол и ждите, за мной не заржавеет!

Я таки запомнил, где маршрут «А», где «Б». Подготовился основательно: в очередной раз пролистал учебник «Хирургические болезни», купил три снаряда: бутылку шампанского, бутылку беленькой и бутылку коньяка. Все, поехали!

Захожу на следующей неделе: стук-стук, можно? Только осторожно, потому что мой Хрущев сидит скрючившись и смотрит куда-то в сторону, а на столе вместо пепельницы открытый «Алмагель» с анестезином[30]. Значит – обострение язвенной болезни.

Рядом, на «моем» кресле, сидит его коллега доцент Тымчук и, не отвечая на мое «Здрасьте!», сразу спрашивает: «Зачем пришел?» – «Я бы хотел отработать пропущенные занятия!» – «Допуск с деканата есть?» – «Мы с Иваном Владимировичем обо всем договорились. Но если он себя плохо чувствует, может, вы у меня примете?». И для подтверждения слегка встряхнул сумку – раздался легкий перезвон. «Уходите!» Что-о-о? Может, они плохо слышат? Я встряхнул сумку сильнее. «Приходите с допуском!» Да е-мое, что же это такое?! Я чуть не разбил бутылки в сумке. «Допуск с деканата!» – прохрипел дед Хрущев. Все ясно – вам сейчас нельзя. Я вышел.

Наверное, не надо рассказывать, где разорвались снаряды? Наша общага на 1-й Победе, к счастью, не пострадала.

Скоро я понял, что совершил первую врачебную ошибку, и не только по общей хирургии, но и по пропедевтике[31] хирургических болезней зачета не заслуживаю. Предлагать алкоголь язвеннику в стадии обострения – все равно что больному с острым инфарктом в кардиогенном шоке дать прикурить. Между тем болезнь моего преподавателя прогрессировала, он уже лежал на койке в хирургическом отделении. Я, грешным делом, стал думать, как в случае отрицательной динамики облегчить ему уход в мир иной. Ведь неспроста так мучается. Видимо, слишком много настоящих студентов повидал на своем веку. Наверное, надо прийти с передачкой (творожок сладкий или кефирчик для стула), напомнить о своем несданном прошлогоднем зачете и дать возможность… Короче, перед неотвратимым exitus letalis помочь снять грех с души (простите, православные, что хотел заменить собой священнослужителя!).

Тем временем старому хирургу стало еще хуже, о чем мне сообщили хорошие мальчики и девочки: «Костя, ты знаешь, что Хрущев уже в реанимации?» Так, все, надо решаться! Я купил нежирный творог и однопроцентный кефир. В реанимацию не пускают? А я работаю медбратом в реанимации (не спрашивают ведь, в какой больнице!), сейчас как раз на практике.

Хрущев лежал в двухместной палате с катетером в подключичной вене и капельницей, на мое появление не отреагировал – наверное, ему было уже все равно или не узнал меня в маске. На второй койке расположился с газеткой его друг-хранитель доцент Тымчук.

– Здравствуйте, Иван Владимирович, как ваше здоровье?

– Ничего, спасибо.

Я вижу – совсем ничего ему бедному уже не светит. Допмин[32], что ли, капается в подклюк?

– Помните, я хотел вам сдать, но вы попали в больницу?

– А, это снова вы… Принесите допуск с деканата!

– Но я сейчас на третьем, а зачет за второй, творог нежирный и кефир одно…

– Допуск с деканата… – прохрипел дед.

– Уходите, не мучайте его! – хлопнул газеткой Тымчук.

Видимо, мой Хрущев, как и его всем известный тезка, хотел умереть коммунистом. Я отпустил ситуацию, а зашедший настоящий медбрат этой реанимации прибавил допмин в капельнице.

Прошел Новый год. Начался второй семестр третьего курса, несданный зачет за второй курс спрятал от декана, наверное, Николай Чудотворец (я его сам просил!). В апреле было тепло, и, несмотря на прошедшую Пасху, хорошие мальчики и девочки принесли очень неблагую весть: «Костя, тебе Хрущев зачет так и не поставил? А ты знаешь, что уже некому? Он умер!»

Как же так? Умереть, не завершив дела земные? Как ему теперь там, на небесах, а? Мне-то, мне что теперь делать?

Я понял, что ситуация вышла за пределы понимания: заканчивается второй семестр третьего курса, а у меня нет зачета за второй семестр второго курса. Впереди экзамен по общей хирургии. Непонятно, почему на кафедре до сих пор не видят несданный зачет, но это непременно обнаружится перед экзаменом – и что тогда? Сейчас я понимаю, что хорошие мальчики и девочки хоть и не были мне друзьями (напротив, при случае желали мне «всего хорошего»), но декану меня не слили. Респект!

Итак, диспозиция: Хрущева (ни того, ни другого) уже нет в живых. Зачет ставить некому. Идти в деканат можно уже только с вещами. Единственный выход – это самому себе поставить зачет. И я был уже почти готов к этому, как вдруг… К операции я привлек своего проверенного кореша Саню – мы работали в одной реанимации, он учился курсом старше, был опытнее во всех отношениях и предложил взять в разработку двух девушек-медсестер, которые кроме работы в больнице еще и подрабатывали лаборантками на этой злополучной кафедре хирургии. Девушки, кажется, были сестрами, поскольку походили друг на друга милыми лицами, длинными ногами и узкими талиями, обе с длинными волосами. Саня явно увлекся своей идеей.

– Костик, давай только сразу договоримся: моя светленькая, твоя – черненькая, лады? Тогда тащи две бутылки шампанского, и все будет в ажуре! Повод? Друг не сдал зачет по хирургии, давайте же выпьем за любовь и дружбу и сами ему поставим, хороший ведь парень, а?! Где ключи от сейфа с журналами за второй курс?

– Сань, ты уже выпил, что ли?

– Нет, правда: они сегодня как раз дежурят в химии (терапии). Если ключи не отдадут, может, сами отдадутся? Попытка – не пытка. Пойдем хоть на чай напросимся…

Короче, на чай мы напросились, но к делу без шампанского (на работе ведь!) так и не приступили. А на следующий день утром я поехал на работу, и вдруг навстречу – мой дядя Лева.

– Здрасьте, дядя Лева!

– Здравствуй, Костя! Как дела, почему не заходишь? (Так с деньгами сейчас нормально, зачем мне ваши еврейские разговоры с подтекстом?) Помощь не нужна? Мне ведь там грыжу оперировали, я всех на кафедре знаю!

– Дядя Лева, тут такое дело, надо зачет сдать…

– Знаешь, Костя, приходи ко мне завтра вечером, проговорим.

За ужином дядя Лева сообщил: в субботу на кафедре будет женщина – Галина Васильевна, скажешь, что ты от меня, она решит твои проблемы.

Приезжаю на кафедру и – прямо с порога:

– Здравствуйте! (Эта, что ли, очкастая мымра – Галина Васильевна? Бейджиков тогда еще не было.) Я Леушин!

– ???

– Я от Льва Иосифовича!

– ???

– Вы ему грыжу оперировали. Мне бы зачет поста…

– Я по звонку не принимаю!

Быть не может, дядя за ужином под столом сам показывал, где вы его порезали! Я быстро прикинул, что очкастая могла и забыть, и повторил негромко, но уверенно, глядя ей в стекла – 14–16 диоптрий:

– Да, конечно, но я от Льва Иосифовича!

Наверное, ей никто не звонил – и она попросту охренела от уверенности этого интеллигентного, с мягким нажимом настоящего студента, за которого даже и не звонят, потому что его дядю оперировал сам профессор, а доценты отслеживали анализы и помнят дорогого пациента Льва Иосифовича, а она просто не в теме.

– Что у вас? (Видимо, она все-таки вспомнила, как пальпировала моего дядю в паховой области!). Сперва отработка. Берите тесты!

И тут мымра ушла протирать очки, а я увидел одну из сестер-лаборанток, у которых мы с Саней пили только чай! (Реально – я западаю на брюнеток.)

– Привет!

– Привет! Какой билет?

– Ответы есть? Давай (Мы еще на чай придем!).

– Быстрее! (Не то что «не спеши, милый!»)

– Так, готово, не проверяй! Давай еще два билета – сразу с ответами, разумеется!

– За один раз можно сдать только один «нб»! Разрешила? Ну, ты крутой! (Еще бы: мой дядя здесь грыжу оперировал, сейчас скажу мымре – пусть зачет ставит!)

Когда было все написано и все-таки проверено прекрасной брюнеткой, пришла эта преподаватель в очках – 14–16 – и сказала:

– Написал? Ну, иди, ставь себе там (в журнале).

Я взял и обвел сразу три «нб»!

– А зачет?

– Ну и зачет, раз все отработано!

С ума сошли, что ли, уважаемая Галина Васильевна? Там же подпись преподавателя должна быть!

Но рядом стояла очень красивая девушка – и я расписался за ушедшего в мир иной хорошего хирурга и принципиального преподавателя. Девушка смотрела на меня большими глазами: такое в ее лаборантской практике было впервые. Впрочем, в жизни настоящего студента тоже.

Саня, тут даже шампанского не надо. В следующий раз подежурь за меня в реанимации, на чай я сам пойду!

Предполагаю, мои дорогие читатели, что вас несколько удивило название нового рассказа? Что поделать, ведь я больше 20 лет анестезиолог и в соответствии со своим профессиональным интересом читаю литературу по специальности. Моим коллегам, анестезиологам-реаниматологам, бывшим врачам-интернам Днепропетровской и Запорожской медакадемий выпуска 90-х, наверное, попадалась монография с таким же названием за авторством профессоров Л. В. Новицкой-Усенко и Г. А. Шифрина – тогдашних завкафедрами анестезиологии и реаниматологии. Если кто не читал, постараюсь в двух словах, насколько сам понял, передать суть их коллективного труда. Будет несколько занудно, но необходимо для дальнейшего понимания.

Дело в том, что у нас в организме есть две системы, реагирующие на боль: ноцицептивная (собственно болевая) и антиноцицептивная, или противоболевая. Ноцицептивная система представлена болевыми рецепторами-ноцицепторами, реагирующими на механические воздействия или на химические вещества, создающие дефицит кислорода в тканях и нарушающие процесс окисления. Далее возбужденный брадикинином или серотонином рецептор-ноцицептор посылает болевой сигнал через чувствительный ганглий в задний рог спинного мозга и оттуда по специфическим афферентным волокнам спинноталамического тракта в корковый, то есть мозговой анализатор, прямиком в постцентральную извилину – сенсомоторную зону, где происходит формирование восприятия острой боли, и мы мгновенно отдергиваем руку от горящей спички. Есть еще неспецифический путь, который проецируется в различные области коры больших полушарий головного мозга, участвующие в организации эмоционального и вегетативного компонента боли.

Функция антиноцицептивной системы заключается в контроле над активностью ноцицептивной системы и предотвращении ее перевозбуждения. То есть чтобы человек не умер от боли, наш создатель, кроме таламуса – центра боли, сотворил еще и гипоталамус, который тормозит ноцицептивные нейроны и выделяет эндогенные опиоиды и катехоламины. Чем их больше, тем наша жизнь радостнее, а ведь давно известно, что положительные эмоции и здоровый смех способствуют выздоровлению от тяжелых недугов.

И так в этой монографии все эти рецепторы-ноцицепторы, афференты-эфференты, центры боли и удовольствия, эндорфины-динорфины-энкефалины, а по-простому – пути входа-выхода – передачи особо нервных импульсов, расписаны, что при богатом воображении складывается интерактивная схема боли и радости, эйфории и депрессии, безысходности и необдуманных поступков – и начинаешь понимать тех, кто, несмотря на свой возраст, не перестает делать большие хорошие глупости и даже лазить в окна к любимым женщинам.

Но упомянутая медицинская монография – это все же научный труд конца ХХ века, где прописаны методики анестезии в соответствии с операционной травмой и активацией ноцицептивной (ответственной за боль) системы. Там нет ссылок на доказательную медицину, не предполагается персонифицированный подход к пациенту, а применяемые сейчас off-label методики (применение лекарства вне аннотации, то есть на усмотрение лечащего врача) вообще были запрещены до 2007 года. Авторитет авторов руководства исключал даже Кохрейновское исследование концепции обезболивания. Авторы сего научного труда, находясь в добром здравии, были похожи на одушевленные монументы анестезиологии и реаниматологии, которым при жизни студенты возлагали цветы. Я не шучу: каждую сессию на экзамен, который принимали завкафедрами, мы приносили живые цветы: кто розы, кто тюльпаны, а некоторые, после недопусков и пересдач, торопились с красными гвоздиками. И лица у экзаменаторов соответствовали – после принятия очередного экзамена в душной аудитории они без эмоций слушали от старост потока: «Спасибо, благодарны, будем помнить» и, не глядя на нас, принимали букеты. Как сказал один наш преподаватель: вы же люди взрослые, прекрасно все понимаете – мы не нужны вам, вы не нужны нам, давайте зачетки!

На четвертом курсе с кафедрой акушерства-гинекологии у меня все сложилось: и учеба, и доверительные отношения с преподавателями. Настолько, что к некоторым из них я приводил на консультации влюбленные пары своих друзей и даже участвовал в планировании их семей.

Так что насчет сдачи экзамена я тоже не переживал. Ведь акушерство и гинекология – специальность хирургическая, а значит, требует знания анестезиологии, поэтому на практике я больше был в операционных и держал лицевую маску. Но при сдаче экзамена, кроме теоретической части и практических навыков, была еще игра «угадай, кто чем болеет». То есть студент тянет билет с номером палаты и койко-местом и идет приставать к больной с опросом, потом листает историю болезни с заклеенным диагнозом и без листа назначений, но с листом температурным, результатами анализов, ЭКГ, рентгеном и прочим. Выставляет свой диагноз и прописывает лечение. Если все совпадает с тем, что уже написано в истории болезни, значит, экзамен почти сдал и можешь идти с зачеткой возлагать свои цветы живым памятникам медицины.

Наверное, я везучий: попался билет с вопросом о диагностике острого живота и тактике ведения больной. Принимала экзамен в том числе и завкафедрой анестезиологии-реаниматологии, и, ясное дело, акцент будущий анестезиолог-реаниматолог сделал на противошоковых мероприятиях и анестезиологическом обеспечении. Далее воодушевленный и счастливый молодой человек в белом накрахмаленном халате вошел в большую палату и, сразу заметив молодую пациентку примерно своего возраста с рыжими кудряшками, которая почему-то тоже с интересом взглянула на незнакомого ей доктора, полупрофессионально понял, что «это именно она», но на всякий случай проверил номер койко-места в своем экзаменационном билете. Затем сделал, насколько можно, серьезное лицо, поправил фонендоскоп и уверенно направился к ней. Сегодня ему определенно везло!

– Здравствуйте, я ваш доктор, как самочувствие? Мне надо вас немного поспрашивать. Не против?

– Здравствуйте, доктор! Конечно-конечно, я сама следователь, поэтому готова вам все рассказать и даже подписать чистосердечное признание.

– Да, но тут, знаете ли… сперва подразумевается некоторый следственный эксперимент.

– ???

– Ну… расскажите, как заболели и, если можно, дайте мне вас немного пропальпировать.

– Да-да, конечно, я бы и от аускультации[33] не отказалась…

Моя пациентка невозмутимо откинула одеяло ниже пояса, доверчиво открыв свою красивую фигурку в белом кружевном белье, и доктор на некоторое время впал в юношеский ступор. Затем собрался, поправил разом запотевшие очки и с умным видом, всеми силами пытаясь собраться с мыслями, начал пальпировать (когда так хотелось гладить) ее плоский мягкий животик, опускаясь все ниже и погружаясь пальцами все глубже, а она, по мере исследования, все больше рассказывала о своем anamnesis vitae[34], чем о anamnesis morbi[35]. Из чего я, в то время еще не женатый, понял, что ее morbi как раз по моему профилю. Поэтому как убежденный последователь Гиппократа решил лечить саму больную, а не ее болезнь, при этом для порядка пообещал помочь с физиотерапией и чем-то еще. То есть дал понять, что это был первый врачебный контакт, предполагающий официальное знакомство с пациенткой и сбор анамнеза.

Удивительным образом мой диагноз почти совпал с тем, что поставил этой пациентке мой преподаватель по акушерству-гинекологии, о чем он мне сам сказал на перекуре.

Таким образом, экзамен был практически сдан. Оставалась торжественная часть.

После объявления оценок мы, уже пятикурсники, с зачеткой в одной руке и цветами в другой начали подходить к пантеону. Я встретился глазами с завкафедрой анестезиологии-реаниматологии: ни розы, ни тюльпаны, ни даже красные гвоздики не вызывали у нее никаких эмоций.

И вдруг мне так захотелось сделать одну, но большую и хорошую глупость, что я взял свою кремовую розу и незаметно вышел из душной аудитории. Мне не надо было лезть в окно: дверь палаты была открыта, и моя пациентка, увидев своего доктора с розой в руке, с порога поздравила меня с успешно сданным экзаменом. Наверное, действительно следователем работала.

Я поблагодарил ее, пожелал скорейшего выздоровления и после небольшой паузы поставил розу в пустой стакан на ее прикроватной тумбочке и (“…. Тут, на самом интересном, я чуть вам, братцы, не наврал, ведь он был док, к тому же честный… “) не взял у нее номер мобильника, потому что их в 90-е у студентов не было, и только реальные пацаны ходили с «трубами».

Не то что соцсетей, вообще никакой связи, кроме как позвонить в ординаторскую или на пост медсестры, вообще не было! Когда получалось дозвониться, мне отвечали, что «больная на процедурах». Ну да, я же их ей и прописал… Через неделю, приехав за зачеткой, я не увидел знакомой фамилии в списках, дверь ее палаты была закрыта, и я внезапно понял, что сам немного заболел, несмотря на успешно сданную сессию. Слава Богу, был повод полечиться, и в тот же вечер, на берегу Днепра, студенческая братия на последнюю без сдачи с размахом и с разбегом в воду вовсю отметила окончание учебы.

Сейчас, с высоты своего врачебного и жизненного опыта, с большой долей вероятности могу предположить, что положительные эмоции, полученные моей пациенткой при первом врачебном контакте, надолго вытеснили ноющую боль внизу живота, которая ее постоянно мучила.

А мне это случай почему-то вспоминается, когда стоя в пробке, нахожу Александра Новикова, и он поет:

А продолженьем был бы вечер, где ты моя, а не его,

Где все в руках у первой встречи, а у последней ничего…

В Кировограде был замечательный нейрохирург Зеленков, среди коллег именуемый Зеленкой: сухощавый, лысоватый, чем-то похожий на студента в роговых очках, он все схватывал на лету, определял топическую патологию мозга без помощи компьютерных томограмм и нейронавигации[36] и пил, как подобает такому специалисту. При этом иногда заходил в операционную по стеночке, каким-то неведомым чутьем, вопреки прогнозам, определял, будет или нет интраоперационная кровопотеря, и очень быстро, без помощи навигации, оперировал злокачественные опухоли головного мозга. Иногда после длительных операций ему помогали выйти из операционной.

Новый главный врач всех пьяниц либо выгнал, либо пролечил по-тихому – без заведения истории болезни, а Зеленку почему-то даже не трогал. Когда тот выходил из запоя, то начинал наводить порядок в отделении, вплоть до того, что считал количество назначенных инъекций и сверял их со следами уколов на ягодицах пациентов, от чего медсестры нейрохирургии областной больницы, что называется, вешались и ждали, когда же шеф снова запьет.

Один раз я, врач-интерн, присутствовал на консилиуме в реанимации. Главный врач Тореадор нервничал, поскольку все уже собрались, не было только Зеленкова. Без ведущего нейрохирурга консилиум не начинали. Наконец, тот появился, сел рядом со мной в углу на диване и спросил как старого приятеля:

– Привет! Давно сидите? Не знаешь, чего он (главный) меня звал?

Вот такой был персонаж: лет 55, любил выпить с коллегами и пошутить-покурить с девчонками-медсестрами. Да и вообще ничто человеческое было ему не чуждо… Рассказывают, что его приглашали оперировать в знаменитую киевскую клинику, но он отвечал:

– А кем я там буду? Здесь меня все знают…

Во время одной командировки в столицу Незалежной поздно вечером захотелось ему перекусить. Туда-сюда – все уже закрыто. На углу Крещатика и Банковской какая-то забегаловка еще работала. Зашел, все вроде бы прилично, тут же и официанты.

– Выпить-закусить? Вот вам меню: извольте-позвольте! Чаевые приветствуются…

Но так как время было позднее, уже к закрытию заведения, суп из галушек простыл, «варэников» не осталось, поэтому предлагалось какое-то экзотическое для украинской кухни блюдо – «мозги бычьи под соусом».

– Ну, блин, – думает Зеленка, – и тут они меня преследуют! Что ж, придется оперировать вилкой…

Подают четверть холодного синего бычьего мозга, и наш великий нейрохируг, как всегда – без компьютерной навигации, начинает ее разделывать и… ой, е***! – находит опухоль! И, судя по внешнему виду, возможно, раковую. Тарелка летит на пол. Зеленка большими глотками выпивает полуштоф «Столичной», кидает на стол 100 гривен, после чего злой и голодный уходит из этой забегаловки, хлопнув дверью. Не везет – так не везет!

Вернувшись в свой родной Кировоград, соскучившись по практической нейрохирургии, он вновь взялся за скальпель и работал с упоением, без навигации точно определяя, где находится опухоль. А в перерывах между операциями, выпивая с коллегами и покуривая с девчонками, рассказывал, что в Киеве, в кабаке, ему всегда подавали «мозги под соусом»! Выходил из операционной Зеленка, как и заходил, – по стеночке: великому нейрохирургу навигации не требовалось.

Понять ныне уже покойного доктора Зеленкова, простаивавшего зачастую по 8 часов за операционным столом, несмотря на красные дни календаря и сменившие их дни Незалежности, отдававшего все свои силы и талант на благо больных, наверное, можно. Как и простить его «немного выпить-покурить»… Живой же человек был, не статуя среди светил в пантеоне. И навигации – даже по жизни – ему не требовалось!

Дорогие наши пациенты и не менее уважаемые их родственники!

Я от всех врачей хочу сказать вам спасибо за высокую оценку нашего труда на благо вашего здоровья, коя выражается не только суммами, не облагаемыми налогом, но и конфетно-букетно-алкогольными благодарностями. Нет, я, как и все мои коллеги, цветы вместо салата не употребляю, и алкоголь предпочитаю покупать сам, преимущественно в Duti Free. Конфеты мне не так давно запретили, подозревая возрастную инсулинорезистентность, поэтому я их кому-нибудь отдаю.

Дело даже не в размере благодарности, а в искренности выздоравливающих пациентов и их родственников.

Например, когда в 90-х я, будучи студентом Днепропетровской медакадемии, подрабатывал медбратом в реанимации, мне в карман хиркостюма родственники одного из моих пациентов сунули конверт, в коем оказалась сумма, на которую я купил своей девушке косметику. Или когда я, уже будучи молодым доктором, за ночь так умаялся с больным, что утром еле стоял на ногах, и товарищ моего пациента просто поддержал меня своим крепким рукопожатием.

И так всю свою жизнь в белом халате – что ж скрывать-то?

Когда в операционной анестезиолог не может заинтубировать больного, не получается поставить ему центральную вену или больной нестабильный – он, анестезиолог, весь в мыле, вполголоса матерится и клянет про себя все на свете. В случае успешного выезда из операционной он спешит домой к жене и детям, только подаренные вами элитные коньяки и виски в случае их употребления не окупят ему добровольный штраф ГИБДД, также не облагаемый налогом.

Но шоколадки преследуют меня всю сознательную врачебную жизнь!!!

Сколько раз я вспоминал подаренный мне супругой ожогового пациента батончик Baunti, когда после транспортировки его по санавиации на ручной ИВЛ я без всяких элитных напитков был вполне себе Baunti! Не раз в операционной вместе с хирургами мне приходилось интубировать тонкий кишечник пациента с непроходимостью. По назогастральному зонду отходила субстанция цвета молочного шоколада Alpen Gold, но отнюдь не с ванильным запахом!

Ну да ладно…

Сейчас, слава Богу, другие времена, и работаю я, наверное, больше для собственного удовольствия.

Например, был случай, когда я отказался от благодарности своей пациентки: «Вы такая красивая, купите себе лучше косметику на ту же сумму». Сейчас думаю, может, она и так считала себя вполне красивой?

Чудит барин…

Ну, так ближе к телу!

Смотрю намедни больную перед операцией: жалобы, анамнез vitae – morbi, чем болели, чем лечились, где и у кого и т. д.

Проверяю анализы, ЭКГ, рентген грудной клетки, УЗИ-музи и говорю этой пациентке:

– Все у вас в порядке! На ночь выпьете свои таблетки. Завтра с утра не есть, не пить, надеть чулки (компрессионные).

– Доктор, я бы хотела вас…

– Отблагодарить?

– Да, доктор, вы мне понравились…

«О как… Ну что ж, бывает, но ничем помочь не могу», – думаю про себя, конечно.

– К сожалению, завтра я работаю в другой клинике, у вас на наркозе будет другой анестезиолог – ему все о вас расскажу. Не переживайте, у нас все врачи хорошие.

– Доктор, а коробку конфет возьмете?

«Взял бы, да отдать некому. Дома же опять начнется: «Тебе нельзя!» – опять про себя.

– Нет, спасибо большое.

– А шоколадку?

– Шоколадку можно! А хотите, я вам расскажу историю о шоколадке?

– Давайте доктор!

– Короче, слушайте.

После окончания мединститута я начал работать анестезиологом в горбольнице. К тому времени уже женился, родилась дочка. Денег не хватало, и по ночам я подрабатывал на скорой. Сами понимаете, уматывался и просыпался, когда начинал выпадать из машины. Как-то поступил вызов на черепно-мозговую травму, а это серьезно. Подъезжаем к 9-этажке, лифт не работает и я, забрав у девушки-фельдшера сумку неотложки, потопал на 9-й этаж. Она облегченно застучала за мной каблучками. Нам открывает дверь женщина («примерно ваших лет», – отмечаю про себя) и с порога начинает нас благодарить:

– Ой, спасибо-извините, он (сын ее непутевый) уже неделю как пьет, а сегодня упал, головой ударился. Возьмите вот, пожалуйста, шоколадки!

На столике лежало несколько разноцветных плиток Alpen Gold. По тем временам это действительно был презент!

– Ладно, – говорю, – сперва посмотрим вашего пострадавшего. А где он, кстати?

– В кухне.

«За столом, что ли?», – подумалось мне.

Но больной с «тяжелой ЧМТ» сидел на полу и что-то мычал.

На наше появление не отреагировал и, пока я обрабатывал ему рассеченное темя перекисью водорода, он продолжал что-то мычать себе под нос. Давление стабильное, брадикардии нет, зрачки D = S (одинаковые), рожа красная – ничего страшного. Надо просто зашить кожу на его дурной башке и пусть себе трезвеет.

Вот же я добрая душа, не думающая о последствиях!

На первом «вколе» травматический иглы мой нейрохирургический пациент дико заревел и вскочил на ноги.

Фельдшер рванула из кухни.

– Беги в машину! – закричал я.

Попытался задержать разошедшегося мужика, но сил, несмотря на нашу одинаковую комплекцию, оказалось больше у того, кто до этого неделю пил и не сломался.

Я уже с трудом удерживал межкомнатную дверь, когда услышал, что моя девушка-фельдшер стучит каблучками где-то на нижних этажах.

Отпустив дверь, с сумкой неотложки подмышкой, я побежал вниз. Через пару секунд я услышал, как сверху хлопнула дверь и следом за мной побежали. С перепугу я начал прыгать через ступеньки, но топот приближался и я, с чемоданом неотложки подмышкой, начал прыгать через полпролета. Наконец, выскочил из подъезда.

Фельдшер уже сидела в машине, и наша скорая была готова сорваться с места в карьер.

Открывая дверь «газели», я все же обернулся, готовясь дать отпор разбуянившемуся пациенту, но с удивлением обнаружил перед собой женщину – мать пострадавшего.

– Вот, шоколадки забыли! Спасибо вам, доктор!

– Хух…! Чтоб вы были здоровы! Спасибо…

Но по дороге на станцию скорой помощи я мысленно благодарил мать нашего безумного пациента, – будет повод за чаем ближе познакомиться со своим фельдшером. Ее каблучки так задорно стучали…

– Так что и вам большое спасибо! – закончил я свой рассказ. – Ого, горький! Прям угадали!

– Вот и хорошо! Я рада, – ответила мне пациентка, которой я уделил внимание.

– Все у вас пройдет нормально: поставим укол в вену, заснете, а как проснетесь, операция уже будет сделана, – заверил я ее напоследок.

А шоколад нам и правда иногда нужен как источник эндорфинов. Лучше с крепким чаем или свежемолотым заваренным кофе, чтоб не спать на дежурстве, когда чьи-то каблучки вдруг застучат в такт вашему сердцу.

В мае 2002 года я приехал на Крайний Север, в Новой Уренгой, – работать в отделении реанимации-анестезиологии. Дежурства сутки через сутки, белые ночи и красные лица моих коллег к вечеру пятницы, поправка здоровья в понедельник-вторник с кратковременной передышкой в среду-четверг… Короче, коллектив был закаленный во всех отношениях и готовый к любому развитию событий.

Во время моего второго дежурства поступил к нам в больницу мужчина средних лет с пароксизмом желудочковой тахикардии[37] и аритмогенным шоком[38]. ЧСС под 200, АД не определяется, сознание помрачено. Наверное, была пятница, так как в отделении «служили два товарища» – Славян и Колян, которые, успев до того раздавить пол-литра, были готовы сражаться с любой патологией. Поэтому дежурная терапевт со своими порошками и капельницами прямо с порога была послана к авторам справочников Тринусу[39] или Машковскому[40] (с какой целью – не помню из-за эмоциональной вовлеченности в процесс лечения).

Недолго думая, бригада решила еб*ть: сперва еще по 150, а потом больного.

– Зачем же так? – застыл я в своей одинокой трезвости.

Видимо, мое клиническое мышление было и впрямь скованно, поэтому Славян после принятых 150 сказал:

– Айда, помогать будешь!

Колян добавил:

– А ты как думал?!

Оказывается, коллеги решили провести кардиоверсию – дефибрилляцию (восстановить нормальную сердечную деятельность с помощью электрического тока).

Заряжающим на те же 150 был Славян, а навалился «на утюги» всеми своими 120 кг Колян.

Об анестезии как-то забыли, потому что сами были уже изрядно «под наркозом». От разряда 150 Дж пациента слегка тряхнуло – и на мониторе «пошел синус» (восстановился нормальный ритм):

систолическое АД стало трехзначным, через пару минут к пациенту вернулось сознание, и друзья пошли продолжать «консилиум». И все бы хорошо, но их страшно доставал телефон…

На звонки кардиологов-терапевтов, уже не в силах открыть глаз, Колян, утонув в кресле, мог едва отвечать:

– Ну и че? Ну и че?! Ну и лечите!.. – и бросал трубку.

Славян вообще не парился, расположившись на диване.

Спасенный от сердечных пароксизмов мужичонка уже канючил у сестер попить-пописать-покурить. Мы с анестезисткой бегали в приемник на переломы-вывихи – накладывать фторотановые[41] маски. Остаток белой ночи я под храп моих старших товарищей просидел за талмудом по аритмологии.

Но клиническое понимание пришло утром на обходе.

Докладывать пришлось мне, потому что накануне не употреблял. Главный врач останавливалась у каждой реанимационной койки, где лежали, как выражаются особо патетические журналисты, вырванные из лап смерти пациенты, терпеливо выслушивала об их кровопотерях и донорских гемотрансфузиях, считала баллы по шкале комы Глазго, эритроциты-лейкоциты, палочки-колбочки, смотрела на кардиограммах динамику сегмента ST и зубец Q у больных инфарктом и пр. и пр., а потом спросила у этого самого мужичонки:

– А вы как себя чувствуете?

А пациент наш как-то нехотя отвечает:

– Да спасибо, живой вроде бы!

– А как условия в больнице? (Надо сказать, что главный врач была еще и депутатом.)

– Условия? Вчера, как только меня привезли, сердце из груди аж выскакивает, в глазах темнеет, дышать нечем, а тут вместо докторов пришли электрики и прямо у моей койки проводку чинить стали. И один, толстый такой, на меня вдруг как навалится и током по ходу стукнул… Чуть не убил, гад! Видите, у меня на груди даже следы как от утюга остались? Хор-рошие условия, нечего сказать!

А два «электрика» с красными рожами под масками жевали мятные жвачки…

Когда главная ушла, а мы вернулись в ординаторскую, я спросил их:

– Слушайте, какие электрики, какая проводка?

И они ответили, дыша мятным перегаром:

– Тебе же он (больной) сказал: про водку! Не проводку мы чинили, а про водку он имел в виду! Сдал нас, значит, этот ханурик…

– Не кочегары мы, не плотники, и сожалений горьких нет! – начал невесело напевать Колян.

А Славян уже наливал.

– Короче, электрики… Главный врач за пьянку и выгнать может. На фига только током били – так и убить могли… совсем… Стремно как-то! Надо… это… опять стресс снять. Хохленок! (Это мне.) Сегодня не пьешь – завтра Родину продашь! С нами будешь? Ну, понеслась!

Начиналась следующая рабочая неделя…

В феврале 2004-го, вопреки всем планам, я взял отпуск на две недели, чтобы съездить домой на Украину и забрать, наконец, свою семью к себе на Север. Летний отпуск, соответственно, отменялся. За поляной с муксуном под беленькую, накрытой мной по этому случаю, усатый шеф – Паша из Херсона – говорил:

– Может, подождешь до осени? Лето впереди! Пусть покушают ягодок-фруктов, на солнышке погреются, может, на море съездят, покупаются-позагорают? У тебя же доченька маленькая, не то что мой богатырь! Ей солнышко, витамины нужны. А здесь что? Еще зимы месяца три-четыре, потом сразу северное лето с мошкой и комарами. Пожалел бы жену и дите…

– Да не могу я больше… Как ни позвоню домой, жена все о том же: «…забирай нас на Север или давай будем расходиться! У всех детей отцы рядом, а у Даши папа только по телефону да по видику». Сам уже на исходе, того и гляди запью с тобой горькую.

– Ну, как знаешь. Тогда наливай!

Надо сказать, что отцовские чувства у него были обострены: он, второй раз женившись (и опять на молодой), в третий раз стал отцом, и дети наши были практически ровесниками – по три года. Так что мы в разговорах о делах семейных, несмотря на разницу в возрасте (30 и 50), были на «ты».

А незадолго до этого было предпоследнее дежурство, я – по анестезиологии, коллега – в палатах реанимации.

Вечером, ближе к программе «Время», раздался «тревожный звонок».

– Это энергосеть! В 22:00 мы отключаем свет!

– А не пошли бы вы! – это про себя, конечно, а вслух: – То есть? У меня больные на аппаратах ИВЛ, мониторы…

– Да не переживайте, это минут на 15. К тому же сразу включится аккумуляторная подстанция (или как там ее?)

– Спасибо, что предупредили!

Звоню начмеду домой: так, мол, и так, пока не решат со светом, я операции буду по возможности откладывать.

– Да не переживай ты, – говорит, – у нас же дизель-генератор есть!

– Да иди ты в пень, энцефалопат-дегенератор! – Не в трубку, конечно. Он на самом деле перенес обширный инсульт на полголовы, но это не мешало ему руководить лечебным процессом многопрофильной больницы.

Через пять минут звонят гинекологи – мои друзья, супружеская пара: Екатерина Федоровна и Эдуард Вениаминович:

– Константин Юрьевич! У нас пельвиоперитонит (гнойное воспаление брюшины малого таза), надо оперировать!

– Вы же знаете, я всегда за любой кипеж, но тут какая-то непонятка со светом: вдруг наш генератор не включится? Давайте не рисковать. Если терпит, перенесем на шесть утра.

– Да, но там же гной… Ну ладно.

Тут же звонят хирурги: у нас аппендицит!

– До 21:00 успеем?

– Конечно!

– Подавайте!

Аппендэктомия была без особенностей, я оставил анестезистку будить больного и пошел в реанимацию.

Подходя, вижу, как из гинекологии выходит мой реаниматолог.

– Ты че, на выскабливание ходил?

– Не, там внематочная, похоже, с кровопотерей. Я думал брать ее в другую операционную, но, раз ты уже закончил, тебе и идти, ее подают уже. И Григорьевна (вторая анестезистка) пошла готовиться на интубацию.

И тут выкатывают саму пациентку – девчонка лет 20, красавица с маской смерти: зрачки широкие, глазки уже подкатывает, пульс нитевидный, АД около 40 мм рт. ст., мертвенно-бледная, и живот, как у лягушки, потому что туда струячит кровь из разорванной маточной трубы.

– Бегом в операционную! Григорьевна, ставим подключичку! (У центральной вены диаметр 3–4 см, стенки фиксированы к ключично-реберной связке, поэтому она не спадается даже при больших кровопотерях). Эдик, Катя, мойтесь! (Это – гинекологам). Струей физ, затем рефортан, пока они моются. Давление 90, начинаем!

Интубация, ИВЛ, разрез. Полный живот крови. Зажимы на разорванную маточную трубу. И свет погас!

– Б**ди, с*ки! Почему не включается этот е**ый генератор?! Григорьевна! Ты где? Рядом? Сама в порядке? Стой, не двигайся, а то что-нибудь опрокинешь!

Тут с фонарем заходит дежурный хирург Вова-Одесса.

– Вам кровь нужна? Сколько?

– Да, конечно: эритроцитная масса, плазма… И скажи электрикам, чтобы свет нашли! Фонарь оставь! У тебя же зажигалка есть, подсветишь…

Операция продолжалась в военно-полевых условиях: светил карманный «прожектор», друзья-гинекологи остановили кровотечение и спокойно ушивали операционную рану, я перестал материться и, держа руку на пульсе, проводил ИВЛ ручным дыхательным мешком. Как вы во времена Крымской войны, правда, профессор Пирогов, дорогой Николай Иванович? Моя Григорьевна вводила кетамин и фентанил, чтоб не перепутать – по 1 ампуле сразу. Вова-Одесса принес кровь, начали переливание. Больная жила – на ощупь, без Гарвардского мониторинга[42].

Свет появился минут через 30, аккурат к концу операции. Е**ый генератор так и не включился. Мы отвезли девочку в реанимацию, подключили к аппарату ИВЛ, пока не перекапаем всю кровь/плазму, то есть не стабилизируем до нормы. Я зашел к Вове в хирургию.

– Дай закурить!

Сидим, курим, молчим.

– Представляешь, если бы свет отрубили до того, как я поставил центральную вену? Или гинекологи еще не наложили бы зажим на артерию?

– Успел бы, мастерство не пропьешь! Когда в отпуск?

– Через три дня.

А в 06:00 мы уже оперировали отложенный с вечера пельвиоперитонит и обсуждали между делом: представляете, если бы взяли этот гной вечером – и тут внематочная с кровопотерей! Мы же одна бригада, не разорваться… Хорошо, что перестраховались!

А девчонка к утреннему обходу открыла свои прекрасные большие глаза, маска смерти исчезла вместе с полярной ночью, мы ее отлучили от аппарата ИВЛ, экстубировали. Все было в порядке, ничего ее не беспокоило.

Во время отходной по случаю отпуска мне все-таки пришлось опровергнуть утверждение Вовы насчет мастерства: я плескал беленькую в рюмки, сам сначала пил только сладкую клюквенную настойку с Любовь Викторовной, единственной женщиной-реаниматологом среди нашего северного братства. Потом пришел заведующий ЛОР-отделением – мой приятель, принес марочный коньяк: ну как с хорошим человеком рюмку коньяка-то не выпить? Затем явился зав. ХО № 1, тоже не пустыми руками, и после краткого приветствия: «В отпуск? Поздравляю!» – при словах: «Наливай, миленький, по полной!» я ушел в нирвану.

Отходной вечер подошел к концу. Все было замечательно: гости разошлись, я начал собираться. Опять откуда-то из тумана возникла Любовь Викторовна и спросила: документы, деньги с собой?

И тут я смутно забеспокоился.

– Вот как же я в Москве буду, в метро, в куртке-аляске, с сумками? Сразу поймут, что с Севера, видно же, что человек в отпуск едет с деньгами. Тормознут менты, начнут муксун на строганину пробовать, не отходя от кассы, да мороженой брусникой заедать…

– Никто тебя не остановит, ты же с Севера!

– Да, но я же в аляске!

Ну и так далее…

Потом помню комнату в съемной квартире и своего приятеля в дверях.

– Ты к-как здесь?

– Поехали!

– К-куда п-поехали?

– В аэропорт, у тебя самолет через час. Ты же сам просил отвезти!

В аэропорту мне стало жарко, я распахнул аляску вместе с рубашкой. Приятель занимался моими билетами и багажом и постоянно повторял: «Костя, застегни рубашку!»

Самолет взлетел в ночное приполярное небо, и доктор от избытка чувств впал в кому. Очнулся, когда начали снижаться. Девушка-стюардесса спрашивала, что я буду: курицу или рыбу? Какую курицу, вы что, милая? Я ж с Севера, в аляске, лечу домой в отпуск, муксунов везу!

До метро я доехал маршруткой, кинув водил-бомбил (я же муксунов везу, вдруг это бандиты?). Потом долго шарахался где-то в районе станций «Марксистская» и «Таганская», искал адрес своего друга юности, останавливал прохожих со словами: «Не бойтесь, я не бандит, я в отпуск с Севера…» – ну, и дальше по тексту.

Когда я, наконец, нашел дом Игоря, он куда-то уже звонил, то ли в морг, то ли в ментовку, сообщая мои приметы: такой в аляске, в очках, интеллигент, с Севера, геолог, кажется (я в детстве хотел стать геологом)… А, вот и он! Лет восемь не виделись!

Опять мы, сидя на кухне в коммуналке, пили за встречу, и только под утро на пару часов заснули. Утром я проснулся свежим – в свои 30! Он взял мои сумки с муксунами и потащил их на вокзал, а я шел по Москве в аляске, довольный и счастливый, и похмелье меня не мучило.

Эх, годы молодые…

Я вспомнил случай с моим первым и незабвенным заведующим. Ему тогда было лет 55–57. На КТ головы и шеи, выполненной в Новоуренгойской больнице (зачем сделали непонятно), у него обнаружили артериовенозную мальформацию, то есть разветвленную сеть сосудов головного мозга, которая при напряге может рвануть. Надо делать нейрохирургическую операцию. Но для начала наш шеф прекратил пить и орать на хирургов, зато стал жрать горстями таблетки от давления и еще от чего-то. Сразу успокоился, перестал даже материться и всех заманал сомнениями:

– Это ж в самую голову залезут! А потом перевязанным ходить…

– Ага, и говорить, что ранен на колчаковских фронтах, – добавляли мы про себя.

Достал всех и мой друг Костян Толстый, позвонил нашему профессору в НИИ нейрохирургии им. Бурденко. Тот попросил скинуть диск для того, чтобы самому посмотреть на КТ-картинку. Через время профессор из Москвы позвонил нам в Новый Уренгой и спросил:

– А кто у вас описывал КТ?

– А че? – был встречный вопрос Костяна.

– Да там же проекция сосудов мочки уха на мозг!

– Е* твою…! Сосуды, бл**ь, уха!!! – наш шеф, забыв о своем охранном режиме, вскочил как ужаленный и заорал как потерпевший. Его прорвало, и он имел в виду нашу диагностику:

– Долбо*б на долбо*бе! Чуть было скворечник из моей башки не сделали!

Так сразу остановиться после своего вынужденного поста он не мог и не хотел и со словами «Убью гада!» побежал разбираться с кэтэшниками.

Ну а мы, кто был не занят в операционных, после команды усатого Андрей Андреича «Господа! К барьеру!» подняли за здоровье Пал Есича и закусили бутерами, которые нам, как всегда, приготовил ум и честь и совесть нашего отделения Иван Василич.

Все вернулось на круги своя.

P.S. С тех пор прошло уж лет двадцать, и скоро я буду в возрасте, когда надо будет так же, как мой первый и незабвенный заведующий, следить за своим здоровьем. Приходя домой после тяжелого дежурства, я иногда открываю учебник нормальной анатомии и вспоминаю, что где у человека находится, и прикидываю, туда ли хирурги все пришили на вчерашней операции? Надеюсь, они делают то же самое.

В «нулевых» мы жили на Крайнем Севере. Когда дочке было лет 8, она очень просила купить ей хомяка. Мы с женой, зная, что они долго не живут, как могли, переключали внимание ребенка на другие темы, но дочь, вся в папу, шаг за шагом добивалась своего. Последний мой довод был: где хомячок будет жить? Надо же сперва накопить денег на клетку! Вскоре мне надо было отправляться в командировку за Полярный круг, и я сказал ребенку, что еду зарабатывать деньги на домик для хомяка. Через месяц я вернулся и думал, что она все забыла, но дочка опять начала хомячью тему: «Папа, ты же обещал купить хомячка, помнишь?» Я сказал своему ребенку: «Ладно, но сперва давай ему клетку купим». Мы сели в машину и поехали на зоостанцию. Там продавались корма, клетки и всякие приспособы для домашних грызунов. Но все это продавалось вместе с живым товаром. Задуманный моей маленькой дочкой план сработал, и отцовское сердце растаяло быстрее, чем лед Карского моря летом. Домой мы вернулись с клеткой, в которой серенький хомячок розовыми лапками уже крутил свой барабан счастья и удачи.

Так у нас появился Хома. Сперва я даже обрадовался такой компании, но наши с ним биоритмы не совпали. Я не жаворонок и не сова, я сов, как и Хом – мужского рода, поэтому, когда жена с дочкой ложились спать, садился на кухне за комп и до часу-двух ночи кропал диссер. Наша собачка Юся, тогда еще щенок бельгийского грифона, прикрывшись моим свитером, спала у меня на руках. В полшестого утра Юся уже будила нас на утреннюю прогулку, чтобы оставить свои следы на снегу. Этот же, Хом – ночной житель, гадил в опилки, не выходя из своего домика, и крутил колесо фортуны где-то с трех ночи и до пяти утра, когда меня лучше не будить. Даже на дежурстве в реанимации в это время я, как зомби, «на автомате» принимаю и лечу пациентов, а утром потом удивляюсь: откуда у нас новые больные в отделении?

Более того, признаюсь, что я вообще боюсь крыс и мышей, а хомяки, как известно, их сородичи. Поэтому, когда жена с дочкой были в отпуске, для того, чтобы почистить клетку, я просил своего друга-коллегу после дежурства заехать ко мне попить чайку. После пары-тройки рюмок чая, принятых исключительно для храбрости, мой друг одной рукой вынимал хомяка из клетки, а другой наливал ему в чайное блюдце минералки. Пока я наводил порядок в Хом-хаусе, мой коллега делал хомяку массаж. Я боялся, чтобы после выпитого пол-литра чая на двоих он ненароком не раздавил хомячка своими пальцами-сардельками, если тот его вдруг укусит. Через время мой подуставший друг валился на диван и засыпал с хомяком за пазухой. Пока они с хомяком дрыхли на диване, я занимался своими делами и смотрел, как бы хомяк куда-нибудь не сбежал, чтобы потом не вернулся обратно с мышкой-полевкой и выводком северных хомячков.

Но дочка в этом паразите души не чаяла: кормила с рук, купала в умывальнике, сушила феном, таскала на руках, брала с собой в постель и целовала во все места.

Отпуска на Севере длинные – почти два с половиной месяца. Ехать в отпуск на Украину с собачкой – проблем нет, достаточно купить клетку и взять справку в ветлечебнице. А вот провоз грызунов через границу вообще не предусмотрен таможенным законодательством. Хорошо, что это был год Зайца (2010-й или 11-й). Дальше поймете, о чем я. Еще была проблема: наш Хома мог путешествовать только при комфортной для грызунов температуре. Поэтому кондей в машине работал постоянно, даже когда мы выходили на ланч-стоянки. В этот раз, чтобы избежать качки в салоне Хом-хауса, папа старался не разгоняться больше чем на 60 км сверх установленной скорости, тормозил не так резко и вообще в эту поездку был, что называется, полегче на поворотах. Вся семья: папа, мама, Даша и собачка Юся старались, чтобы в дороге Хомочка днем спал в свежих опилках, а ночью втихаря крутил свой барабан счастья и удачи. О прохладной водичке и свежей нарезке овощей и фруктов заботилась Даша, а Юся обнюхивала клетку, чтобы опилки всегда были сухими. Но в дороге Хома пару раз все же подпрыгнул вместе с клеткой, опилки рассыпались. Наш грызун получил сотрясение всех двух мг хомячьих мозгов и впоследствии крутил барабан своей счастливой, но недолгой жизни уже в обратную сторону. Таким образом, на 5-е сутки мы доехали до бывшей российско-украинской границы.

Да, напомню, что это был год Зайца, и с Нового года у нас осталась мягкая игрушка – зайчик-сумка с молнией на животе. Я рассказывал друзьям-коллегам, что у меня дома есть «заяц с программной лапаротомией». Поясню, это когда при перитоните после операции брюшную полость не зашивают «наглухо», а вшивают своеобразные замки-молнии. Далее, до «разрешения» воспаления брюшной полости, хирурги каждый день или через день под наркозом свободно «открывают и моют живот» больного.

На таможне, пока Хома спал, мы спрятали его в зайца и застегнули молнию. По факту с нами ехали уже два зайца, потому что никаких документов на хомяка не было. На досмотре открыли все дверцы, вышли из машины, а «беременного» зайца «забыли» на заднем сидении. Пока таможенник осматривал бардачок, заяц начал шевелиться, видимо, хомячку не хватало кислорода, и он начал перебирать лапками в заячьей утробе. Время было позднее, и таможенник за день, наверное, порядком подустал, но заметив боковым зрением какое-то движение на заднем сидении, наверное, списал это на «глюк» от перегрева, снял фуражку и, вытерев лицо платком, вернул нам документы: «Все в порядке, проезжайте!» А разве он должен был спросить у анестезиолога: «Доктор, что у вашего зайца с животом?»

Но, слава Богу, пронесло. Когда уже проехали границу, доченька сказала, что переживать нам было нечего, потому что в этом случае она бы ему ответила: «У нашей зайки скоро будет зайчонок!»

– Ага… – подумал папа, сворачивая на Харьковскую трассу, – серенький такой, пушистик с хвостиком, а ушки у него потом вырастут. На капусту и морковку тогда – без отпусков работать придется.

Так получается, что почти каждый год я дежурю 9 мая и День Победы встречаю под залпы праздничного салюта и разряды дефибриллятора[43].

Начало этой славной традиции было положено в Новом Уренгое 9 мая 2005 года, когда мы с коллегой вместо положенных фронтовых 100 граммов приняли больную по санавиации из поселка Тазовского. История болезни была, что называется, леденящая кровь: ненка 26 лет родила в апреле здорового нененченка, все было хорошо, но их шаман за каким-то хе**м (простите!) без рецепта дал ей выпить снадобья, настоянного на оленьих пантах и ягеле, что и привело ко множественным язвам желудка и острому массивному кровотечению из них.

Шаман, наверное, тоже не ожидал, что вместо прибавления грудного молока у этой дочери метели и северного сияния пойдет кровь горлом, и поэтому начал усиленно бить в бубен, призывая на помощь все силы света и людей в белых халатах. Насчет света – проблем не было, так как в начале мая в районах Крайнего Севера полярный день прибавлялся каждые сутки: солнце вставало в три и заходило в двадцать три. А вот найти в майские праздники ангелов в белых халатах, притом абсолютно трезвых, – это была достаточно сложная логистическая задача.

Небольшое лирическое отступление: в перерывах между операциями и приемом больных, пока Иван Васильевич, душа отделения, нарезал свои знаменитые бутерброды, мы, молодежь нашего ОРИТ[44], 30-летние доктора, потешались над первым и незабвенным заведующим Пал Есичем, который недоумевал, как же мы «оцениваем неврологического статус у больных с черепно-мозговой травмой и где набираем баллы по шкале комы Глазго[45]?» и при этом настоятельно рекомендовал «капать глюкозу – пятерку (5 % глюкозу) с аскорбинкой и побыстрее срывать (то есть отлучать) больного от ИВЛ, не дожидаясь пневмонии» и в качестве аргумента вещал на голубом глазу, что раньше это отделение, которое он «создал с нуля», было вторым по летальности на Ямале!

В окружной столице Ямало-Ненецкого АО, городе Салехарде, не уточняли: это с начала или с конца таблицы ежегодного отчета? И откуда тогда 100-процентная летальность при отеке легких, поскольку в отделение за год поступил один такой больной – и он же умер?

Ну да ладно… Как говорят психологи, в нашем мире есть все, просто мы замечаем только то, что нужно именно нам. Нашему амбициозному (тоже 30-летнему) начмеду также нужна была правильная статистика по летальности, но, наверное, с конца списка. И Анатолий Вячеславович, имитируя вышестоящее начальство, позвонил нам в ОРИТ.

– Через полчаса по санавиации привезут ЖКК (желудочно-кишечное кровотечение) из Тазовского. Прими́те!

– Всегда (готовы)! А в Тазовске ЖКК лечить не умеют?

– У них там запасы крови закончилась. Северный поселок, праздники, доноры сейчас – сами понимаете, в каком состоянии. Если у них сейчас сделать забор крови, то реципиенту наркоз будет уже не нужен.

– Может, больную следовало бы на месте взять в операционную, ушить язву и параллельно восполнить кровопотерю?

– Хирург в отпуске.

– Так пусть вызовут, у них же исполнитель с бубном имеется!

– Константин Юрьевич, ну, хватит! Ты с кем дежуришь? С Андреем Андреевичем? Очень хорошо! – (Еще бы! Даже чудесно: один не пьет – потому что женой затюканный, ходит с опущенными усами, а другой – гражданин Украины, как говорит Пал Есич, «без родины, без флага», – даже нюхнуть боится). – Звоните хирургам. Где, кстати, их заведующий?

…В ХО № 1 раздавались последние залпы: водка была уже выпита, открывали шампанское. Хирург от Бога Алексей Никанорович, изрядно разогретый, обращался к коллегам не иначе как: «А вот скажи мне, миленький…», а к медсестричкам – «Деточка! Сделай укольчик!» или «Поставь капельничку!». У приглашенных прекрасных дам после бокала шампанского галантный зав. ХО просил поцеловать ручку – и они ему не отказывали!

В это время к нам в реанимацию в сопровождении бригады скорой заехала сама больная – маленькая ненецкая женщинка, внешне похожая на бомжичку, белая от потери крови.

– Коллеги, какой самый низкий гемоглобин вы видели?

У этой отшаманенной Нв = 19 г/л, при этом кровотечение из желудка продолжалось – по назогастральному зонду отходил солянокислый гематин. Поэтому после быстрого инфузионного болюса, катетеризации центральной вены и подключении допмина, на реланиуме и ГОМКе[46] она была интубирована, минут через 5 предсказуемо «остановилась», но «завелась» с полкачка (у больной наступила остановка кровообращения по типу асистолии, и была выполнена успешная сердечно-легочная реанимация). После определения группы крови и совмещения по резус-фактору началась массивная трансфузия эритромассы и свежезамороженной плазмы. Ничего ведь необычного для практикующего реаниматолога?

Но дальше надо было что-то делать, то есть ушивать источник кровотечения, и как можно скорее, потому что мы знаем, что есть круговорот воды в природе, а круговорота крови быть не может! Наоборот, природа на такие случаи предусмотрела диссеминированное внутрисосудистое свертывание, по мере истощения коагуляционного потенциала переходящее в коагулопатию потребления, то есть полное несвертывание крови. И процесс был уже давно запущен, потому что объем внутривенных трансфузий равнялся геморрагическому отделяемому по желудочному зонду.

Хирурги пришли почти вовремя. Рука Алексея Никаноровича не дрожала, и больная, восполненная донорскими трансфузиями, в сопровождении анестезиолога, под звуки ручной дыхательной «амбушки»[47] сразу покатила в операционную.

Дорогие коллеги-анестезиологи и хирурги! Может, пропустим методику выполнения операции и проведения анестезии на высоте кровотечения и сразу перейдем к раннему послеоперационному периоду? Он протекал достаточно гладко: после прошивания множественных язв желудка кровотечение прекратилось и не рецидивировало, гемоглобин не падал, артериальное давление было трехзначным, больная «качалась» на аппарате ИВЛ, и дежурной смене можно было праздновать День Победы.

На следующее утро нас сменяли заведующий и Иван Васильевич, которые, зайдя в палату, первым делом обратили внимание на прооперированную ненку.

– А это счастье откуда привезли?

– Из Тазовской тундры. Ее шаман напоил какой-то отравой – надо ему самому в бубен настучать!

– Откуда больная, спрашиваю? – Иван Васильевич был настойчив.

– Иван Василич, да я почем знаю? Наверное, прямо из чума в вертолет – и к нам по скорой! У них кровь закончилась, доноров местных нет, хирург в отпуске, короче – все запущено, и Толик (начмед) дал отмашку лететь к нам.

– Это правильно! Помнишь, Иван, как мы были вторыми по смертности на Ямале?.. – опять вспомнил Пал Есич.

– Да подожди ты, шеф! – Иван Васильевич уже закусил удила. – Как здоровье, кстати? Смотри – на истории болезни все написано: Якне Неля Пирковна, 26 лет, Тазовская тундра, 5–6 пески, это, определенно, ее место жительства. Рыбаки рассказывали, что там у них оленье стойбище и рыбный промысел: муксун что надо – горбатый, и лобарики (осетры) попадаются. Так что все в порядке! Будем ждать ходоков на оленях. Костя, если привезут осетров, тебе – самый большой! Андреич, домой не очень спешите? Может, за Победу?..

У Андрея Андреевича даже усы от предвкушения приподнялись. Но, вспомнив о его жене Ларисе, я ткнул его в бок: смотри, не одобрит!

А ненка Неля после возвращения из царства тьмы стала свободной женщиной Крайнего Севера, забила на шамана бубен и вернулась в Тазовскую тундру растить своего маленького оленевода.

Как раз уже наступил июнь, река Таз вскрылась ото льда – и на 5–6 песках начинался рыбный промысел. Муж на рыбалке, а чум на ненецкой женщине: разделка и уха из рыбы, шурпа из оленины, вычинка шкур и шитье летней малицы. Хорошо – детей в садик водить не надо: им неинтересны плюшевые мишки-зайчики, когда настоящие рядом!

Физкультуру в школе заменяет накидывание лассо на оленя, а НВП – стрельба белке в глаз. Девушкам – ягель (чистая линия), парням – настойка на рогах молодых оленей. Они не те, что раньше, – за бутылку шкурку соболя не отдадут, а геолога с водкой пошлют дальше Полярного круга.

Как-то, наверное, в конце июня того же года, уработавшись на дежурствах в реанимации сутки через сутки с дневным перерывом на плановую операционную и роддом, я все собирался уйти домой спать, но никак не мог, так как Иван Васильевич, разлив всем по чуть-чуть, уже нарезал свои знаменитые бутерброды.

Звонок из ХО № 1 взбодрил всех живых и мертвых.

– Миленькие, ко мне зайдите! Тут вам рыбу привезли!

В ординаторской на полу лежали настоящие осетры – от небольших до средних, все занесенные в Красную книгу. Хирурги скромно отобрали себе лобариков весом по 5–6 кило, оставив анестезиологам экземпляры побольше. Мне, как и было обещано, достался самый большой – 13 кг!

– Это ж ты ее (ненку) принял-откачал! Забирай! Главное, как начнешь разделывать, – хорду вырежь.

…Поверье, что ли, шаманское?

Можете себе представить немного подуставшего молодого человека, идущего по улице с мешком на плече, из которого выглядывала голова осетра с усами размером больше человечьей головы вместе с очками? Гордо шествуя по городу газодобытчиков и строителей, я ощущал себя покорителем Севера, усмирителем темных сил, победителем шаманов и добытчиком хлеба насущного одновременно (в смысле рыбы насущной). Спасибо Василичу, его «по чуть-чуть» было очень кстати! Мою нетвердую походку спишем на северный ветер, ладно?

На съемной квартире осетр занял всю ванную, и утром моя маленькая дочка рассказала в садике, что папа вчера поймал крокодила.

Разделанный осетр поместился в двух холодильниках (благо хозяева квартиры были в отпуске). Лето 2005 года в нашей семье было осетровым: на завтрак, обед и ужин подавалась осетрина – малосольная, жареная и уха. На выходные, если позволяло северное лето, на берегу Седэ-Яхи готовился шашлык из нее же, родимой!

Хорду, конечно, я вырезал, высушил и на всякий случай сжег на костре (без стучания в бубен, конечно). Но весь прикол понял через пару-тройку лет, когда стал уважаемым доктором и мне в качестве благодарности иногда привозили настоящие северные деликатесы: лучшая осетрина – это молодые, по 5–6 кило, лобарики в любом виде. Особенно строганина из них: замороженная, нарезанная тонкими ломтиками, которую нужно есть сразу же, слегка посолив-поперчив. И приняв по чуть-чуть, разумеется!

P.S. Ивана Васильевича и Павла Иосифовича уже нет в живых. Мои друзья-коллеги работают в других отделениях и больницах, некоторые ушли из медицины или разъехались кто куда. У каждого жизнь сложилась по-разному. Это нормально, ведь рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Я тоже уже лет 10 как уехал «на землю» и устроился нормально. Но почему-то на новой работе между поступлениями больных из операционной нет-нет да и стараюсь нарезать по рецепту Василича пару бутеров себе и коллеге, а вечером, предложив по чуть-чуть, рассказываю, что в свое время, на Ямале, мы были вторые по выживаемости.

Мои коллеги-реаниматологи, которым приходилось работать с термической травмой, не дадут соврать: больные с обширными и глубокими ожогами – это всегда тяжело. Если хватит коллоидов-кристаллоидов-альбумина[48], сил и желания дежурной смены, из шока больного вывести можно. Некоторые выживают и даже женятся на ангелах в образе медсестер: как я выжил, будем знать только мы с тобой. Но обычно через 1–2 недели наступает стадия ожоговой токсемии, когда обгорелая плоть и то, что от нее осталось, начинает всасываться в кровь, и пострадавшие, находясь в ясном сознании, умирают от интоксикации, не доживая до стадии ожогового истощения.

Как объяснить пожар, случившийся летом в пожарной части? Чтобы сэкономить, то есть слить топливо налево, в бочку с зимним мазутом, скорее всего, добавили летний. Закрыли герметично, но мудаку-водителю взбрендило ее зачем-то откупорить.

В бочку хлынул воздух, а это – резкий приток кислорода… «КУРИТЬ НА ТЕРРИТОРИИ ПОЖАРНОЙ ЧАСТИ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ!». Что, водитель был некурящий? Значит, точно мудак! И полыхнул, как факел.

В итоге ожог лица, головы, шеи, передней грудной стенки, верхних конечностей (процентов примерно на 35) и дыхательных путей, что приводит к острой дыхательной недостаточности и ухудшает прогноз на выживание. Через пару часов после поступления по скорой на пороге реанимации неожиданно заблестели полковничьи звезды инспекторов пожарной охраны под наброшенными сверху халатами. Наверное, не просто так, потому что через сутки к нам прилетел заведующий отделением комбустиологии[49] Тюменской областной больницы Алексей Петрович Петров. К тому времени усилиями дежурной смены пострадавший был уже выведен из шока и пребывал на ИВЛ под седацией и обезболиванием в состоянии стресс-нормы. Наш тюменский коллега, подсчитав площадь и глубину ожогов, сделал ему раннюю (на третьи сутки!) некрэктомию[50] под внутривенной анестезией в исполнении вашего покорного слуги. Лечить так лечить! На четвертые сутки – наблюдение в динамике и: «Все в порядке, я полетел, если что – звоните на сотовый!»

Начмед Крутов – Петрову:

– Да, спасибо большое, Алексей Петрович, выручил! – и бодро отправился рапортовать пожарным полковникам.

Когда мой начальник ушел, я тоже начал свой рапорт на ухо гостю:

– Алексей Петрович, у нас сейчас все заведующие в отпусках, наши пьют, а хирурги на него забьют и некрэктомии никто больше делать не будет. Уйдет в полиорган[51] – и через пару недель благополучно склеит ласты. Никто звонить никуда не будет…

– Даже так? У него же есть шанс… Забавно. Ну, и?.. Что предлагаете – с собой в Тюмень его забирать, что ли? Но как?

Пользуясь случаем, хочу сказать своим гражданским читателям, что даже сегодня, вопреки бесконечным реформам и оптимизациям нашего здравоохранения, для меня большая честь работать со своими коллегами, которые лечат больного, а не показатели статистики. А Петров как раз дорожил репутацией и держал марку клиники.

Поэтому позвонил к себе в тюменскую больницу, отменил запланированные операции и сказал, что прилетит через два дня с больным – пусть готовят место.

Начмеду пришлось опять звонить пожарным – «состояние больного ухудшилось», и точка зрения администратора от медицины изменилась:

– В реанимации его стабилизировали, некрэктомию сделали, но как его лечить дальше в наших условиях? Мы же не ожоговый центр! Или будем ждать, когда он уйдет в полиорган? (Подслушал меня, что ли?)

И – Петрову:

– Раз такое дело, пока больной транспортабельный, надо его побыстрее отправлять в комбустиологию. Поэтому забирай-ка его к себе, Алексей Петрович! Насчет транспорта я договорюсь.

Мы с коллегами переглянулись: санавиацию, что ли, вызовешь?

Но Петров, похоже, еще раньше принял решение. Поэтому хоть на ковре-самолете!

– Кто со мной полетит? Константин Юрьевич, вы как?

Надо признаться, я ждал этого. Но решил поторговаться – мы ведь тоже не клинком ларингоскопа деланы!

– Нужен транспортный ИВЛ с кислородом, монитор, аптечка неотложки, растворы для инфузий. В аэропорту чтоб не досматривали! Сами понимаете: в полете седация будет продолжена. Ну, и оплатить бы командировку…

Начмед тоже уже все предусмотрел:

– Мониторинг обеспечим, «амбушку» дадим, с КПП договоримся. Про деньги не спрашивай: получишь командировочные!

– За*бись! Ладно! А борт-то какой будет?

В Тюмень из Нового Уренгоя летали через день Ту-134 и АН-24. «Тушка» – 1 час 40 минут, а винтокрылая «Аннушка» – 2 часа 50 минут.

Надо отдать должное нашему начмеду, который мало что понимал в течении ожоговой болезни, но управленцем был хорошим и обо мне позаботился.

– Костя, ты же с дежурства? Давай езжай домой, отдохни немного. Ваш борт вылетает в 17:00, в Тюмени будете в 19:50.

– Сегодня «Аннушка», что ли?

Но начмед был настроен оптимистично.

– Да не переживай ты так, долетишь! Если что, Петрович тебе поможет! Я его давно знаю – учились вместе. Вставь только в монитор новые батарейки. Эти… как их? Ну, от которых в рекламе кролики бегают. Duracell, кажется. Иди, Юрич, отдыхай, а мы пока тебе патроны зарядим!

– Ага… Адреналин не забудьте.

Надо ли описывать психоэмоциональное состояние пусть даже молодого человека после суток через сутки дежурства в реанимации с перерывом на плановые операции и предстоящим 3-часовым полетом с ожоговым больным, находящимся в наркозе, на ручной ИВЛ незабвенным Амбу?

Конечно, в такой ситуации требовалось быстро расслабиться и потом так же быстро собраться. Поэтому по пути домой я зашел в аптеку «Алковектор». Настоящие врачи, будь то Парацельс, Уэльс или Феликс Белоярцев, все лекарства пробовали на себе. На то я и анестезиолог, чтобы точно рассчитать дозу, концентрацию и время действия успокоительного, иными словами – провести аутоанестезию. И она уже действовала – мой пульс уредился, и дыхание стало ровным, когда мне позвонил наш заботливый начмед и радостно сообщил:

– Константин Юрьевич! Не беспокойся, командировочные уже в кассе! Алло… Юрич, ты меня понял? Да что с тобой?..

Вот скажите, коллеги анестезиологи, как можно волноваться на высоте эффекта успокоительного? Я что-то промычал в трубку и, не дослушав, отключился.

Тем временем в нашей ординаторской проходил очередной «консилиум» – кого-то провожали в отпуск. Приглашенный по этому поводу начмед был еще трезв и поэтому справедлив: «Да он же бухой! Кто теперь полетит, ведь билеты и командировочные на него выписаны?»

Между тем никто из моих коллег не то что лететь, а уже и ходить-то не мог без помощи друга, которого отправляли в отпуск. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог! И весьма доверительно они успокоили нашего начальника:

– Вы, шеф, не трогайте его, в нем, кроме «Ноя», – ничего. Проверенный, наш товарищ!

После трех часов здорового сна благодаря батарейкам Duracell мой молодой организм включился в работу: пострадавшего уложили на мягкие носилки и с мониторингом АД, ЧСС и сатурации кортеж из скорой и машины ГАИ под клаксоны пожарных выехал в аэропорт.

Надо сказать, что вид человека в бинтах, с отекшим лицом, забинтованными руками и трубкой во рту, наверное, шокировал окружающих: охрана на КПП даже не подумала, что доктор везет в аптечке лет пять срока за хранение – распространение – введение без согласия наркотических и психотропных препаратов.

В салоне АН-24 носилки с ожоговым больным заняли три места у окна. Сами мы разместились во втором ряду: я в головах, продолжая ручную ИВЛ, Александр Петрович в ногах. Он не снимал руки с бедренной артерии больного, мануально контролируя артериальное давление и сердечный выброс. Сатурацию, то есть насыщение крови кислородом, держали под контролем кролики, работающие внутри монитора на батарейках Duracell.

Командир корабля и экипаж поприветствовали нас и пожелали приятного полета. Заработали винты, и самолет начал набирать высоту. Реакция пассажиров авиарейса Новый Уренгой – Тюмень на такой эскорт была весьма сдержанной: парень-ботаник, сидевший с ноутбуком у окна в противоположном ряду, протирал очки салфеткой, хорошо одетая женщина с нормальным парфюмом не протестовала против лежащего рядом обугленного тела, только мужик в форме (контролер какой-то) спросил сурово:

– С буровой?

– Да, с буровой. Был взрыв, он один выжил! – Чтоб не донимал больше.

Нашему пострадавшему не предлагались прохладительные напитки и мятные конфетки. Ему и так было неплохо: показатели мониторинга жизненных функций соответствовали стандартам кастинга 90–60–90: SpO₂ выше 90 %, пульс на магистралях 60+ и давление, наверное, тоже около 90 мм рт. ст. Все дышали спокойно: и реаниматологи, и пострадавший – с помощью мешка Амбу. Супруга больного летела с 1нами и внешне тоже была спокойна.

Первые полтора-два часа (как раз время полета в «Тушке») кролики работали без напряга, все показатели мониторинга были стабильны. Потом пациент, не приходя в сознание, начал сопротивляться искусственным вдохам, хотя сам адекватно дышать не мог. К тому времени пассажиры в замкнутом пространстве салона уже вдохнули в себя много кислорода и выдохнули много углекислого газа. Начинало заканчиваться время действия седативных препаратов, введенных еще в больнице, так что пришлось вводить их снова, вместе с обезболивающими. На третьем часу полета у больного начала снижаться сатурация – SpO₂ 85–80–75 % и, несмотря на работу мешка Амбу 40 раз в минуту, достигла критического минимума в 70 %. Пациент наш посинел, пульс под пальцами Петровича на бедренной артерии пропал, сонная же была недоступна.

Нужна была срочная поддержка жизнедеятельности! Если бы это происходило в родном ОРИТ, где есть аппараты ИВЛ с кислородом, мониторинг АД – ЧСС – SpO₂, а вокруг не стюардессы на шпильках, а наши девчонки-медсестры с болюсами и инфузоматами[52] наизготовку, проблем бы не было. А здесь…

– Так, Петрович (уже на ты)! Открывай ампулы, я заряжаю систему! – И ботанику, который последние минут 30 проявлял к нам повышенное внимание: – Держи флакон, становись рядом – штативом будешь! Пошла струя в подклюк… Петрович! Ну, че?

– Не открываются, заразы!

– Так! Девчонки! (Стюардессам.) Доставайте свои маникюрные наборы, подпиливайте ампулы! Есть кислород на борту? Всего три литра?

Контролеру в форме: «Давай помоги им принести, быстро!» Подключаем на снижение! (Самолет уже начинал нырять вниз.)

Но как же так? Мы же его заинтубировали, стабилизировали, прилетел «ожоговый», некрэктомию сделал, а сейчас этот несчастный на глазах своей супруги и всех пассажиров остановится?! Это же будет высочайшая несправедливость!

В процессе реанимации мы не заметили, что стали центром всеобщего внимания. Наверное, пассажиры авиарейса хотели бы сказать нашему пациенту: «…ты посмотри:

После болюса адрена появился пульс на бедре, больной порозовел – и батарейки Duracell закончились: монитор погас, кролики сдохли! Но уже раздавалось: «Наш самолет приступил к снижению, температура в Тюмени 20 градусов выше нуля».

Как только приземлились, в нарушении всех летных инструкций командир корабля и экипаж первым делом открыли дверь – и поток теплого летнего воздуха стабилизировал сатурацию и больного, и реаниматоров. Затем они поблагодарили пассажиров за то, что воспользовались услугами авиакомпании «Ямал», и сказали, что будут рады новой встрече на борту авиалайнера. Спасибо, конечно, не дали больному умереть.

В скорой все уже дышали нормально.

В ожоговой реанимации состояние больного оценили как стабильно тяжелое и подключили к аппарату ИВЛ. Алексей Петрович пригласил меня в гости поправить волемический статус[53] и нормализовать водно-электролитный баланс. После поправки здоровья мы вышли подышать свежим воздухом. Надо сказать, что не то что лететь обратно, но и прогуливаться по улице Республики я мог уже только с помощью друга Петровича. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог!

P.S. Этот больной, к счастью, выжил, перенес несколько некрэктомий и кожных пластик в комбустиологии Тюменской областной больницы, но в период реабилитации впал в депрессию, и было от чего: рот плохо открывался и поперхивался после трахеостомы – ни выпить, ни закусить! Что ж нам с доктором Петровым на высоте 6 500 тогда так весело было?

Дорогие врачи скорой и коллеги-интенсивисты! Вы пользуетесь гайдами и рекомендациями? И следуете ли вы интерактивным схемам диагностики и лечения по принципу «да – нет» на вызове или у реанимационной койки? Правильно! На это теперь есть «кардиопульт» – пусть подумает и скажет, что с больным и куда его везти. В ОРИТ вообще не надо заморачиваться: консультации и телемедицина online, если пациент уже сам не в состоянии зайти на сайт «Найди врача по рекомендациям (выживших)».

Простите мне этот стеб, уважаемые коллеги, так уж достали эти вебинары с баллами НМО[54]! Платили бы нормально да оставили нас в покое – всем бы счастья и здоровья прибавилось. Но понять этих профэссоров-д`центов тоже можно: больных они видят реже, чем мы своих родных, еще реже – пытаются их лечить (и слава Богу!), наверное, поэтому проявляют такой живой интерес к публикациям в Critical Care, New England Yornal of Medicina[55] и прочие Guidlines[56]. Но, как говорится, кто на кого учился.

Мы же, врачи посиндромной терапии, что видим, то и лечим, минута выигрывает час, час – сутки или даже жизнь пациента. При условии, что диагноз поставлен правильно, конечно. Короче, ближе к телу.

Дежурю «на выходе», то есть бегаю в приемник, занимаюсь сортировкой больных и пострадавших: кого – к нам в реанимацию, кого – сразу в операционную, кого – в профильное отделение или домой с рекомендациями. По ходу лечу, что вижу, и не всегда в соответствии с предварительным диагнозом.

Ну вот скажите, какая может быть беременность, вдруг возникшая после продолжительного запоя у женщины 42 лет? Хотя увеличенный живот действительно тянет месяцев на 8 как минимум! Но при аускультации вместо сердцебиения плода слышу бульканье – асцит это, то есть жидкость в брюшной полости. Лицо одутловатое, мешки под глазами… Отеки на ногах и судороги также спишем на осложнение беременности – эклампсию[57]? Увеличенная печень – как проявление HELLP-syndrome[58]? Может быть… Только ее перегар перебивает весь Guidlines! (Руководство для лечения.)

К тому же у «будущей мамаши» сердце радостно бьется под 200 ударов в минуту и периодически замирает от счастья так, что падает давление. Дышать она может только сидя, упершись руками, потому что «большой плод» уперся под самую диафрагму и не дает вдохнуть полной грудью. Поэтому, спасая «мать и дитя», на кислородной маске быстро поднимаемся с ней в ОРИТ. При подключении к монитору – фибрилляция предсердий с частотой 180–220 уд/мин, сменяющаяся неустойчивыми пароксизмами желудочковой тахикардии, а это опасно, потому что заключительным аккордом может быть фибрилляция желудочков[59], то есть остановка кровообращения.

На введение антиаритмиков «роняет давление» до нуля и отключается. Сейчас заинтубируем и того гляди похороним. Не хотелось бы…

Блин… Где же вы теперь, друзья-однополчане? Один в отпуске, другой на рыбалке. Я дежурю с Людой, но она чистый анестезиолог, в электрике не шарит, и по ходу сегодня мне одному придется «чинить проводку» (то есть проводить электроимпульсную терапию)! Но я был еще молодой, и мне нужна была группа поддержки. Звоню кардиологам: мол, так и так, принял больную с аритмией, нестабильная, посмотрите ее насчет кардиоверсии – дефибрилляции!

Ясно ведь, как божий день, что ее надо «стукнуть» или, по терминологии нашего заведующего, «еб*м токнуть», иначе зафибриллирует, и мы ее спустим в холодильник.

Кардиологи пришли не сразу, но во главе с профессором, который как раз прилетел из Тюмени читать им лекции по «современным стандартам и рекомендациям в кардиологии». Ситуация с этой больной была нестандартная, потому что предварительный диагноз скорой «Беременность 30–35 недель. Эклампсия» явно противоречил моему клиническому «Алкогольная кардиомиопатия[60]. Сердечная недостаточность. Аритмогенный шок». Зачатие в таком состоянии, конечно, возможно, но вынашивание беременности как-то сомнительно. Честно сказать, в чьих-либо рекомендациях я как дежурный реаниматолог не нуждался. Наоборот, по тяжести состояния больной следовало «по витальным показаниям» быстро принимать решение.

Высокий и тщедушный профессор кафедры кардиологии в сопровождении завотделением и окружении ординаторов, покачивая седой головой, не спеша подошел к койке больной, посмотрел-пропальпировал-проаускультировал «будущую мамочку» и порекомендовал прежде всего сделать эхо (кардиографию), УЗИ (полости перикарда, плевральных полостей и брюшной полости), «посмотреть вены нижних конечностей на предмет тромбов», а уж затем «решать вопрос о проведении электроимпульсной терапии совместно с акушерами». Слава Богу, отказался от предложенного кофе и, окруженный свитой, вышел, неторопливо передвигаясь на х-образных ногах.

Потом наш заведующий Пал Есич, великий диагност, мне объяснял, что в детстве у человека был рахит, но «ты на это не смотри», потому что в «их тщедушном тельце – агромадный интеллект» – профессор большой специалист по порокам сердца, особенно у беременных, читает свои лекции по всему миру и к нам его «сам Бог послал». Мне хотелось ответить, что лучше бы Господь ему куда-нибудь в другое место командировку выписал.

Дальше, пользуясь тем, что группа поддержки расписалась в консилиуме и никто не стоял у меня над душой, одновременно с УЗИ всего тела пациентки под внутривенной анестезией я перевел больную на ИВЛ и, приложив «утюги», жахнул все 200 Дж!

Наверное, в это время у Славяна клюнуло, а у Коляна екнуло, потому что на мониторе «пошел синус», давление стабилизировалось, и я начал «мочить больную».

Не подумайте чего, гражданские читатели, – так мы называем мочегонную терапию. После чего, как говорят во всех ОРИТ, «потекла моча – это радость для врача», но не для санитарки тети Вали. Она и так за день умаялась, и, чтобы дать ей немного поспать, я опустил катетер в 10-литровое ведро и, пользуясь тем, что пациентка была стабильна, сам тоже прилег в ординаторской.

Утром перед обходом, убедившись, что больная тоже проснулась от наркоза, отлучил ее от аппарата, экстубировал и стал искать признаки беременности. Увы, мой диагностический поиск не увенчался успехом: отеки на ногах «беременной» почти сошли, живот стал меньше на 2–3 месяца от вчерашних «сроков беременности» и уже был доступен глубокой пальпации. Правда мешала увеличенная печень, но хорошо, что не сморщенная, – значит, «нарзан» пить еще не поздно, тем более что почки фильтруют нормально: за сутки выжал с нее 9 л 800 мл.

– Костька, ты что творишь! – Это наш Пал Есич, как всегда, пришел в 07:00. – Щас через край польется, кардиологию затопим! У них в ординаторской этот профэссор тюменский отдыхает. Ему сегодня в Тель-Авив лететь с лекциями. Утопим светилу – греха не оберемся! Как отдежурил? Беременную от порока вылечил? Как думаешь, сама родит или кесарить[61] придется? И кто ж ее, такую, осчастливил?..

– Да змий зеленый, наверное, постарался.

Вот признайтесь, мои уважаемые коллеги и дорогие читатели: удивляли вас до такой степени, чтобы сразу можно было протрезветь или проснуться (если накануне не употребляли)?

Бывало, и не раз? Значит, и меня поймете, но для развития сюжета – небольшая предыстория.

В северный период своей непростой жизни мне посчастливилось найти работу в «Газпроме», на Самбургском месторождении, где (грешен ведь человек) можно было работать поменьше, а получать побольше. Не спешите завидовать, а лучше постарайтесь в течение своего рабочего дня (по двенадцать часов 7 раз в неделю), ничего, в сущности, не делая, изображать кипучую деятельность, да так, чтобы у работодателя не возник вопрос, а за что, собственно, он платит вам такую зарплату? Поверьте, это трудно, если по специальности вы врач-реаниматолог, а ваша задача по новому месту работы – это сидеть на буровой и ждать пожара или даже взрыва нашего, как принято говорить, национального достояния, причем со множеством пострадавших. К тому же на вверенном вашему попечению газопромысле, несмотря на мороз с северным ветром, в бытовках реально никто не выпивает, потому что специально обученные люди – супервайзеры – в течение тех самых 24×7 только и делают, что ничего не делают, а наблюдают, кто как работает и отдыхает, что ест, с кем спит и – не дай Бог – пьет…

Если кто-то из вас, мои коллеги, делает все вышеупомянутое на добровольной основе, так сказать, по зову сердца, вас можно только поблагодарить за высокую социальную ответственность, но знайте, что в местах отдаленных ваш труд хорошо бы оплачивался!

Так чего ж мне, как всем нормальным людям, деньги-то спокойно не отбивались? Ну зачем я, врач-реаниматолог, начал в офисе «Газпрома» по полной программе проводить профилактику от гриппа Н1N1[62]? Зачем эти медосмотры здоровым, непьющим мужикам, которые приехали за Полярный круг не болеть, а зарабатывать? Зачем начал отрабатывать с иностранными рабочими учения на случай взрыва трубопровода, если у них в контракте этот случай вообще не прописан?

– Нас могут взорвать террористы? You are crazy?

Зачем, наконец, поперся знакомиться с фельдшерицей из конкурирующей организации – на случай совместных действий (во время катастрофы, разумеется).

Сидел бы лучше за компом, там есть все – правда, в виртуале, а вот проблем, как в реале, нет.

Через какое-то время в ответ на мои вызовы существующим порядкам предсказуемо начались звонки газпромовских начальников, внезапно озаботившихся здоровьем сотрудников, в медпункт стали приходить провайдеры с папками отчетов и приказов, а фельдшер, позабыв о конкуренции «Газпрома» и «Ямалтрансгаза», направляла все сложные случаи ко мне на консультацию. Короче, врачи без границ даже за Полярным кругом!

Признаться, суета эта меня порядком раздражала, потому что к врачу-реаниматологу следует обращаться в том случае, если пациент «остановился», собирается «от нас уйти» или «внезапно ухудшился» (братья по цеху не дадут соврать, а сестры подтвердят).

Но я терпел, пока не дождался: поздним вечером девочка-фельдшер почувствовала сильные боли внизу живота, и, чтобы не допускать развития перечисленных чуть раньше событий, сразу вызвала меня по рации. И сделала это не зря: при осмотре у моей коллеги обнаружилась выраженная симптоматика острого живота. Чтобы определиться с диагнозом, нужно было показать ее хирургу и гинекологу, сделать анализы, УЗИ брюшной полости и т. д. Короче, ясно было одно: ее немедленно надо везти в больницу! Но…

Накануне была метель, поэтому на все месторождения выслали «красный флажок», а это означало, что зимник замело напрочь. 130 км до Нового Уренгоя!

Скорая увязнет сразу за воротами. Нужен был серьезный транспорт. Но кто его даст, где все эти ответственные люди – провайдеры и иже с ними? В 23 часа даже супервайзеры сомкнули свои неусыпные очи. На звонки не отвечают – связь односторонняя, все продумано для эффективного менеджмента.

Хорошо было Авиценне утверждать, что врач должен иметь дорогие одежды, хорошего коня и т. д., но мы были не в его родной Персии и даже не в Греции, где все есть, – мне ничего не оставалось, как в белом халате пойти на рейдерский захват спецтехники. А дальше – все как в песне: «пришел тягач, и в нем был трос, а в скорой – врач». Мы поехали.

Слава Богу, пациентка «не ухудшалась», признаков острой кровопотери или катастрофы в брюшной полости не было. На всякий случай в вену капал теплый стерофундин[63], давление было в норме, она спала под промедолом и не просыпалась, когда скорая отклонялась от маршрута и съезжала в кювет.

Под утро приехали в Новый Уренгой, метель прекратилась, были мороз и солнце, что для русского человека – «день чудесный» (спасибо Пушкину!).

«Пора, красавица, проснись!» Красавица проснулась и была счастлива: выспалась в дороге, боли прекратились, может быть, потому, что кто-то все еще держал руку на пульсе. Мой друг-гинеколог, вызванный в приемное отделение, очень удивился нашему появлению из полярной ночи. Осмотрел пациентку, ничего интересного для себя не нашел – положил не «под операцию», но в хирургию под наблюдение, а в сопроводительном листе скорой под «замечания стационара» написал, как и сказал мне на прощанье: «Молодэц!»

Мы ведь коллеги, друг друга и поддерживаем, и подначиваем – смотря по обстоятельствам, это нормально. И после ночной смены, проведенной, как принято говорить, не сомкнув глаз у постели больной, счастливый уже тем, что довелось поработать по специальности, я начал отключаться. Но не тут-то было: с началом рабочего дня, после «доброго утра» нового ледникового периода (термометр уже показывал минус тридцать), борясь за первенство в эфире, включились провайдеры:

– Что там у вас случилось?!

– Почему вы мне сразу не позвонили?

– Признаться, было очень неприятно слышать о произошедшем от начальства!

– Кто вам разрешил садиться за рычаги? У вас есть права с категорией «тягачи-вездеходы»?

И ни слова о моей ночной пациентке! Потому что если кто не в штате «Газпрома» и не участвует в добыче нашего национального достояния, у того мечты, как правило, не сбываются, поверьте Семену Слепакову, а то я уже совсем дошел: рекламу цитировать начал! Хотя на самом деле очень хотелось ответить этим ответственным людям: «Да так… Надоело сидеть в тундре: то мороз, то метель. Взял бутылку, отдал трактористу, сам сел за рычаги, прицепил скорую и поехал ночью домой. Как раз коллега-фельдшер накануне за чаем спрашивала: “А какая у вас жена, доктор?”. Вот решил их познакомить, как раз у нее внематочная, похоже… Коллега-гинеколог оценил: молодэц!»

Но окончательно проснулся я от вопроса: «Скорая несколько раз застревала в сугробах, ее вытаскивали. Могла совсем там остаться. Что тогда было бы? Какая машина все же шла по зимнику первой: ваша скорая или снегоболотоход?».

Я понял, что после бессонной ночи я еще не совсем молодэц, – предстоял урок логики с элементами психоанализа. А это серьезно, потому как я очень хорошо представлял себе типаж моего собеседника: чем больше у таких людей развиты характерные подбородки, тем более их обладатели наивны, ранимы, и «столбы у них не ходят, потому что вкопанные».

– Давайте рассуждать логически! Если бы скорая-«уазик» с больной на борту шла по целине первой, то она тянула бы за собой снегоболотоход на буксире, верно? И когда она застряла бы в снегу, в какую сторону ее бы вытаскивали?

– Обратно на Самбург, че ли?..

– Правильно! Но мы ведь на ней приехали в Новый Уренгой!

– Ну да…

– Значит, из сугробов скорую вытаскивал тягач на буксире (других же машин не было!) по направлению от Самбурга в сторону Нового Уренгоя. Выходит, что снегоболотоход прокладывал путь по зимнику и вытягивал нас на тросе, когда на поворотах скорая съезжала в сугроб.

– Ладно, подробный отчет по почте скиньте, пожалуйста…

– Да, конечно! А вы в ответном письме – телефоны всех этих провайдеров. На Самбурге полгода полярная ночь, супервайзеры, похоже, за нами недосматривают, а вдруг мне, не дай Бог, в следующий раз придется здесь еще и роды принимать?

Вот теперь я молодэц, да?

Дорогие коллеги – «детские» реаниматологи! Как вам работается с вашими пациентами и какие впечатления от общения с их родителями? Для меня, реаниматолога «взрослого», это за гранью, и я преклоняюсь перед вашей стрессоустойчивостью.

Не подумайте: со мной все в порядке – и это не текст ко Дню медработника. Дело в том, что первые 10 лет анестезиологического стажа я отработал в отделении реанимации небольшого северного города, весьма далекого от центров специализированной медицинской помощи. И как говорил один мой старший коллега: «Если не ты, то кто еще здесь сможет поставить центральную вену и заинтубировать, несмотря на анатомию»? Ну, и лечить как надо…

В одно из дежурств к нам по скорой поступил полуторогодовалый ребенок с тяжелой ЧМТ. Как сказал убитый горем дедушка, на внука упал большой телевизор. И: «Доктор, что теперь делать? Дети на работе, еще не знают…».

Под мат-перемат заведующего мы с Сергеем (так звали анестезиолога) приняли больного.

Хорошо, что скорая его уже заинтубировала! Мы подключили к ИВЛ, поставили подключичную вену, начали быстро капать противоотечный маннитол и покатили на КТ. Но там стоял всем известный РО-6[64], поэтому мне пришлось качать «амбушкой» – и по фигу, что не успел надеть свинцовый фартук. По результатам… (давайте опустим, ладно?) Сергей поехал с ним в операционную.

Пока заведующий нервничал в ординаторской, наш нейрохирург убирал гематомы и вправлял вдавленные переломы черепа, а мой коллега-анестезиолог пытался справиться с нарастающим отеком мозга ребенка. И это ему удалось – привез мне больного обратно в реанимацию. Но прогноз, по словам нейрохирурга, был неблагоприятный – и скоро это стало видно на мониторе.

Мы поняли, что родственников к этому надо как-то подготовить и «если не ты, то кто же?». Заведующий ведь и так изрядно перенервничал и затих у себя в кабинете. Я выдохнул и вышел на беседу.

Родственники Никиты (так звали мальчика) уже приехали. Родители были молодыми – лет по 25–27, и дедушка с бабушкой тоже еще в форме. Я начал с общих слов: «тяжелая черепно-мозговая травма, состояние критическое, делаем все возможное», оценивая при этом, понимают ли они, чем все это закончится. Не помню, какие вопросы мне задавали бедные родители и убитый горем дедушка, наверное, обычные, печально известные всем реаниматологам.

Зрачки у ребенка все время были широкие, без фотореакции, давление снижалось и частота сердечных сокращений урежалась, несмотря на увеличение доз норадреналина и допмина, анализы намного превышали стресс-норму. Около полуночи я в который раз вышел к родственникам. Они не истерили – видимо, начали понимать, к чему клонит доктор, и поэтому уходить домой не собирались.

Надо сказать, что все это происходило еще до того, как наш известный актер, потеряв, наверное, самого близкого человека, не поднял вопрос о допуске родственников в реанимацию. В нашем отделении это не приветствовалось по многим причинам. Мы родных пускали, правда, пока не было заведующего.

Часа в четыре утра в организме нашего маленького и самого тяжелого пациента начал доминировать nervus vagus[65] – и я в последний раз вышел за дверь отделения. Все были на месте: папа, мама, дедушка, бабушка, а еще – его дяди и тети, они спали в коридоре на железных лавках. Мы часто видим такую картину под дверями реанимации, когда лечим выходцев с Кавказа или из Средней Азии, правда ведь, братья-реаниматологи? Но это была русская семья. Я осторожно разбудил их, сказал, что все совсем плохо, и завел в палату попрощаться: сперва маму с папой, затем дедушку. Бабушка зайти не смогла. Через час-полтора ребенок умер. Мы с Серегой докурили по последней сигарете.

Примерно через месяц я, как обычно, стоял «на плане» в операционной, когда анестезистка, вернувшись с перекура, сказала, что меня у дверей отделения кто-то спрашивает. Вроде «блатных наркозов» за последнее время не было – кто бы это мог быть?

Закончив с планом, я бодрым шагом вышел из операционной.

На выходе меня остановили какие-то молодые люди. Мужчина назвал меня по имени-отчеству, а женщина протянула кулек с конфетами и печеньем: «Константин Юрьевич, спасибо вам за Никиту…»

Я от неожиданности оттолкнул протянутый кулек: «Да вы что, не надо!» – «Сегодня 40 дней, возьмите, помяните. Мы очень вам благодарны, что дали с ним проститься».

Надо было сказать что-то обнадеживающее, ведь они еще молоды, и жизнь продолжается. Меня уже начали душить слезы, когда я, наконец, нашелся: «Дедушка хоть немного успокоился? Никита же ваш первый ребенок? Я хочу, чтобы у вас все было хорошо!»

Конфеты и печенье я отдал палатным сестрам. Через три года у моего коллеги Сереги родился сын.

15 марта 2008 года было воскресенье, с утра ярко светило солнце, день уже прибавился – и настроение у меня было хорошее. Зайдя в ординаторскую, первым делом поставил в холодильник «тормозок». Коллега-дежурант, сидя в кресле, встретила меня сообщением: «Там в палате почти убитый ребенок!» – и вжалась в спинку с немым вопросом: «Чья очередь?».

В таких случаях, главное – не поддаваться общему настроению, то есть не пускать в себя страх. Ответил: «Разберемся» и пошел к больному.

Навстречу, заглянув из коридора в палату, где был пострадавший, прошмыгнул опухший заведующий, по пути сунул мне вялую ладошку (все понятно, вчера была суббота!). На кровати в кровавых бинтах лежал мальчик лет 6–7.

Ребенок поступил около часа назад. Вокруг него суетились люди: доктор А. А. – усатый папаша, вертел ручки аппарата ИВЛ, операционные сестры перевязывали, наши тоже что-то капали, вводили хлористый кальций и другие «витамины». Монитор показывал систолическое давление 50, пульса на «периферии» не было, на сонной артерии определялся нитевидный, ребенок был бледно-синий и холодный. Я понял, что мне придется поработать, благо мешать было некому.

Первым делом обратил внимание на параметры ИВЛ: добавил дыхательный объем и поставил 100 % кислород. Затем подключил допмин для поддержания сердечной деятельности. Написал лист назначений: эритроцитарную массу, плазму, плазмозаменители и т. д.

Когда давление поднялось до 80 и появился пульс на локтевых артериях, началось кровотечение из 2–3 ран. Позвонил в хирургию: трубку взял завотделением, сказал, что пришлет интерна – он зашьет. Ладно, думаю, сам, наверное, занят….

Ушил Л. нормально, только через час опять позвали медсестры: «К. Ю.! Под мальчиком лужа крови!». Б****!.. Наверное, ДВС! (Синдром несвертывания крови – возникает при большой кровопотере.) Оказалось, остались незамеченными еще две раны: на спине и, кажется, в области локтевого сустава. Понятно, когда не было давления, поврежденные сосуды сжались и не кровили. Ушил-перевязал опять же интерн.

Часам к 11 состояние больного начало постепенно стабилизироваться. Как раз позвонил врач скорой, наш коллега-реаниматолог, который и оказывал первую помощь. Он рассказал, что, приехав на вызов, увидел жуткую картину: вся квартира в крови, на полу лежат две мертвые женщины, в луже крови агонирует мальчик лет семи.

Впрочем, врачу было не впервой: прямо на полу, весь в крови, подколол пострадавшему подключичную вену, фельдшер зарядил противошоковый раствор, заинтубировали (то есть поставили трубку в трахею), начали качать дыхательным мешком и – бегом в скорую. А потом на всех парах, минуя приемное отделение, – в реанимацию. Доктор уже не юноша, его трясет, заикается, но сработал четко: мастерство не пропьешь!

Как оказалось, встретились две подруги, ребенка оставить было не с кем, стали выпивать. Затем к ним присоединился сожитель одной из них – отчим мальчика. Дебоширили всю ночь, соседи уже перестали на них реагировать. Под утро в алкогольном психозе начал он всех их рубить топориком. Мальчик, видимо, убегал, прятался за мать, в руках у него остались ее волосы.

Наконец приехала милиция, выломала дверь и повязала обезумевшего. Пришла бабушка ребенка, она в эту злополучную ночь дежурила на работе. Я думал, от пережитого ее саму надо будет реанимировать, но женщина (немногим за 50) более-менее держалась, какую-то информацию воспринимала.

У ребенка были множественные рубленые раны туловища, рук, ног и рана головы. Приехал наш Нейрохирург (именно так – с большой буквы). Глянул ребенка, полистал историю, распорядился насчет компьютерной томографии и дал мне закурить «Кент № 8».

На КТ был виден вдавленный перелом свода черепа, неглубокий, но оперировать надо, а у больного гемоглобин около 90 г/л! Надо подстраховаться, капнуть кровушки, а его родной B III (Rh+) уже нет, все запасы выбрали… Говорим бабушке, что ребенку надо делать операцию, а крови его группы в больнице не осталось, надо искать доноров, срочно! Чтоб самому не подставляться, я ведь и так «герой дня», советую: «Дайте бегущую строку по телеку!»

Ну и стал ужинать с коллегой. К слову сказать, я не помню, чтобы она в тот день была вместе со мной в палате реанимации. Я в ту пору был молодой доктор и рвался в бой. А моя коллега – анестезиолог-реаниматолог с высшей врачебной категорией, как положено, дежурила в ординаторской у телевизора.

Сидим, чай пьем, вдруг она спрашивает:

– А это не нашему ли В. кровь нужна?

– Ему, – говорю. – Нужна, только ее уже нет.

– Кто заказал «бегущую»?

– А кто его знает, наверное, хирурги сказали родственникам. Вы не расслабляйтесь, как будет кровь – пойдете с ним в операционную.

На этом перекур закончился – начали одолевать доноры: идут и идут. Я их направляю в ОПК (отделение переливания крови) – мне уже оттуда звонят: «У нас нет реактивов!». Тут у меня нервы начали шалить: «Как, е* вашу, нет? Ищите где хотите, звоните кому хотите!» и т. д.

Люди, пришедшие сдать кровь ребенку, которого они вообще никогда не знали, самые разные – от красивых женщин до работяг в робе – заполонили всю площадку 5-го этажа. Прохожу, как сквозь строй, в ОПК, спрашиваю: «Какие проблемы?». Оказывается, сдали уже литров 9 крови, больше реактивов нет, но ее еще надо проверить на ВИЧ-инфекцию. «Куда столько! Протестируйте два гемокона по 250 мл, ребенка надо подавать в операционную!».

Выхожу и объявляю: «Всем большое спасибо, крови пока достаточно! Можете быть свободны!» За мной группа мужиков в рабочей одежде, человек четырнадцать, старший останавливает и говорит: «Доктор, ты с нами не шути так, мы приехали с дальней ГП (газоперекачивающей станции). Подумай, может, еще кровь нужна?».

Операция прошла удачно. Нейрохирург – светлая голова и золотые руки! Моя коллега была тоже на высоте, наркоз прошел гладко. Капнули всего 250 мл эритромассы.

Утром в 7 часов зашел свеженький завхирургией, выбритый, с запахом лосьона Nivea. Поинтересовался, жив ли ребенок. «Конечно!» – «А кто дал бегущую строку?» – «Родственники, наверное, я почем знаю!».

Ответы мои были исчерпывающими и соответствовали его миропониманию. В свою очередь, чисто по-дружески, я спросил: «А ты вчера дежурил?». Заведующий отделением, кандидат медицинских наук, молодой, перспективный хирург, врач высшей категории, ничуть не смутился и даже не понял подтекста. Он просто подтвердил: да, дежурил.

Но ведь вчера не было операций, кроме нашей! Тогда почему, будучи ответственным хирургом по больнице, он сам ни разу не зашел в реанимацию, почему не организовал доноров? Понятно: главное, чтобы не было косяков, а чем меньше встреваешь, тем меньше косячишь. А лечат пусть те, кому руководить не дано! Что? Совесть, долг и т. д.? С этим в наше время жить трудно, многие не поймут…

Утром на обходе я имел убитый вид: 24 часа борьбы с травматическим и геморрагическим шоком – с часовой передышкой, когда мальчик был в операционной, без последствий не обошлись. Голосом, севшим от выкуренной пачки «Явы», я стал что-то сбивчиво докладывать: о перенесенной кровопотере, объеме перелитой крови, пульсе-давлении, гемоглобине и, кстати (совсем прошипел), на такие случаи должны быть тест-полоски на ВИЧ…

Главврач слушала весь этот ужас (ее можно понять: она администратор, бывший терапевт), смотрела на тень дежурного доктора-докладчика и, наверное, ничего не понимала. В больнице достаточно препаратов крови и кровезаменителей! Не может быть, чтобы не было тест-полосок на ВИЧ! Начмед дядя Сеня (заслуженный алкоголик) сказал, что у него есть.

Я спросил:

– Когда они будут в реанимации и в приемном отделении?

– Зайди ко мне, они у меня в столе, я тебе дам, если надо! А вообще зачем тебе? – Говорят, что лет пятнадцать назад дядя Сеня перенес полушарный инсульт. Чтобы помочь инвалиду, ему быстро сделали «заслуженного врача». Он сравнительно быстро стал на ноги, с завотделением был назначен замом главврача и начал руководить лечебным процессом. Примерно так:

– Че больную не переводите?

– Дак ведь тяжелая, панкреонекроз (расплавление поджелудочной железы), перидуральный катетер поставили (для обезболивания и стимуляции кишечника)…

– Ну так выдерните этот катетер к едрене фене, да и переводите! Умники, нашли проблему: из-за какого-то катетера больную в реанимации держать!

Ребенка подержали три дня в наркозном сне, на искусственной вентиляции легких, на четвертые сутки пробудили. О произошедшем ничего не говорил – правда, он был в неадеквате дня четыре. С ним постоянно была его бабушка и наши девочки-медсестры. Я в палату старался не заходить – с меня хватит!

Перевели мальчика в хирургию дней через десять. Коллектив постепенно начал отходить от выигранной игры со смертью – в этот раз со старухой с косой удалось договориться. Одна из медсестер, Лена Т. (взрослая женщина, трое детей: две дочки-подростка и маленький сын лет трех), после дежурства пришла домой в состоянии ступора, слезы капали в стакан с чаем. Муж-работяга спросил: «В чем дело?» Так, мол, и так… – «Так давай его усыновим!»

А анестезистка Таня (тоже взрослая девочка) рассказала, что после дежурства проснулась на мокрой от слез подушке. Надо же! На дежурстве слова не проронила, работала без сантиментов, а после, во сне, видимо, нервишки проснулись и разгулялись, не заглушенные сознанием.

Как дальше сложилась судьба ребенка, никто не знает. Наверное, мы подсознательно бережем свою психику. Отработали по полной – и забыли, стерли в памяти флэшку 15.03.2008. Надо восстанавливаться и быть готовым к новым поединкам.

Старуха с косой – тетка серьезная, ее уважать надо, с ней нужно уметь договариваться. При условии, разумеется, что инициатива в твоих руках, руки твои умелы, и команда в этом ничуть не сомневается.

Хочется верить, что у мальчика стерлась память о пережитом кошмаре, что рядом с ним бабушка, что стал он полноценным человеком. Если что-то у него, не дай Бог, не так, то нам – «работавшим» с ним – трудно будет это пережить во второй раз.

Момент истины – он такой… Иногда человек сам не знает, почему он походя фиксирует свое внимание на каком-либо предмете. Пока не придет тот самый момент, то есть не сложится мозаика.

Я не знаю-не ведаю, почему в «аппаратной» нашего ОРИТ, среди раритетных РО-6, включающихся и выключающихся от удара кулаком, «полинарконов»[66] с протертыми мехами, отсосов, работающих на механике (пневмоаспираторов, функционирующих от нажатия ступней), заточенных старшим реаниматологом Иваном Васильевичем подключичных игл, резиновых эндотрахеальных трубок (трубок, которые под наркозом вставляют в трахею пациента и через них подключают его к аппарату ИВЛ) и прочего хлама, то есть нашей реанимационной «расходки», валялся тонкий катетер в герметичной упаковке, неясно для чего предназначенный. По своим длине и диаметру он не соответствовал нашим курганским «подключичкам» и В-Braun-овским эпидуральным катетерам.

Он был спинномозговой (предназначенный для катетеризации даже не эпидурального пространства взрослого, а спинномозгового канала, то есть очень малого диаметра) – и молодому доктору очень хотелось засунуть его по назначению… Уважаемые старшие коллеги (а мне самому уже скоро полста), вспомните свою молодость, когда даже такой специальности – анестезиолог-реаниматолог – не было, а нашего брата хирурги величали не иначе как «наркотизатор», и вы поймете меня правильно.

Всякий раз, когда, зайдя в аппаратную, я начинал собирать очередную «машину времени», мой любопытный взор искал этот «катер». По ходу – он был никому не нужен, даже старшей Михалне. Надо пояснить гражданским читателям, что такие замечательные аппаратные, или подсобки, до недавнего времени существовали во всех ОРИТах нашей необъятной Родины, пока высочайшим Указом от апреля 2020-го эти видавшие виды аппараты ИВЛ («рошки» и «полинарконы») не мобилизовали на борьбу с ковидом, а от вибрации военного аппарата ИВЛ «ФАЗА-5» даже половцы с печенегами запели аллилуйю в качестве нелирического отступления.

Но, подобно чеховскому ружью, каждый катетер дождется своего тоннеля!

Пользуясь случаем, хочу вам сказать, что, прожив в ямальской тундре 10 лет почти без права переписки, в театрах Москвы и Петербурга я бывал гораздо чаще, чем сейчас, после высочайшего разрешения проживать в столицах. И еще была тяга к Дому медицинской книги на Фрунзенской, где, не считая свою северную зарплату, можно было за раз купить 2–3 руководства к действию в экстремальных условиях.

Надо признаться, что, как любой «взрослый» анестезиолог, я боялся детей (новородков) и женщин (рожениц). Поэтому еще в медухе (медучилище) читал «Реанимацию новорожденных» и «Хирургию детей младшего возраста». А в днепропетровской медакадемии, на кафедре детской хирургии, толстый добродушный препод, похожий на пародиста Винокура, рассказывал нам об атрезии[67] желчевыводящих путей и о технике операции, на которую по причине ее кровавости нежелательно ходить впечатлительным студентам.

В очередной пролет через Москву на Север вдобавок к двум увесистым томам-руководствам я купил небольшую «Анестезию новорожденных». Наверное, в это время у моей будущей пациентки эмбриональная закладка и развитие желчевыводящих путей зашли в тупик… в прямом смысле. А толстый добродушный «Винокур» остался в Днепре.

Так вот, к нам в ОРИТ в сопровождении педиатров, которые «все распишут», перевели маленького желтенького ребеночка, которого положенные 14 дней лечили в реанимации новорожденных. Педиатры с детским начмедом дядей Витей расписали общеукрепляющее лечение и ушли восвояси.

Тем, кто не знаком со спецификой работы реаниматолога, хочу сказать, что таки да, мы, как «специалисты высокого класса», «самоотверженно, не сомкнув глаз, у постели больного боролись за едва теплившуюся жизнь» (вы, дорогие читатели, наверное, слышали по телеку подобную риторику в День медработника). Но коллеги-реаниматологи подтвердят, что оч-чень непросто переключаться от взрослых с ЧМТ, политравмой, панкреонекрозом, огнестрелом или ножевым с кровопотерей, инфарктами-инсультами и прочее и прочее и прочее на маленького пациента в кувезе. Благо рядом с ним всегда, несмотря на перегруз в отделении, работала самая опытная медсестра. Низкий вам поклон, девчонки!

А теперь перейдем к патогенезу: желчь, поступая через печеночные протоки в желчный пузырь, а оттуда в двенадцатиперстную кишку, не только способствует расщеплению жиров, но и стимулирует перистальтику кишечника. При атрезии (отсутствии) желчевыводящих путей желчь из печени всасывается прямо в кровь, вызывая желтуху, а кишечник останавливается, и животик вздувается. Малыш не берет грудь, только плачет от боли и, пока есть силенки, сучит ножками. Брюшные ветви блуждающего нерва стимулируют перистальтику. В свою очередь, от спинного мозга отходят симпатические нервные окончания, которые тормозят работу кишечника. Если симпатика и парасимпатика сбалансированы, кишечник работает как часы, без рекламы «Гуталакса». В нашем случае для разрешения пареза требовалось создать дисбаланс вегетативной нервной системы: устранить влияние симпатической, и тогда парасимпатика в отсутствие конкуренции будет доминировать, что медперсонал должен сперва почуять, а потом услышать. Ну, и увидеть, что отходит белая глина, и животик сдувается.

Как я до такого додумался – сам не знаю: наверное, просто осенило («… что называется», – добавил бы сейчас мой коллега по кардиохирургической реанимации). Ну да, конечно, я помню, как в отпуске на море меня разбудил звонком пьяный и радостный друг-коллега и доложил, что он впервые в «Новоуругвае» (если по-трезвому, то в Новом Уренгое) поставил эпидуральный катетер 3-месячному ребенку с аппендикулярным перитонитом, начал вводить лидокаин, кишечник ребеночка заработал, так что он, коллега, с чувством выполненного долга, пока жена с дочкой в отпуске, продолжит, так как считает, что вырвал из лап смерти еще одну жизнь! И простим ему эту патетику…

Да, но моему-то ведь две недели! Но глаза боятся, а руки делают – так, кажется?

– Будем ставить эпидуру в детской палате, готовьте набор, катетер я принесу! – Вот, оказывается, для чего он понадобился…

– Мы такого здесь никогда не делали!

Так, самое главное – не показать, что самому страшно, что сам не то чтобы никогда такое не делал, но и подумать не мог, читая толстую «Детскую хирургию» («Винокур» хренов, как тебе сейчас? Не икается сало с пэрцем?!) И – вопрос: а игла Туохи[68] пройдет между позвонками в поясничном отделе? Не проткнуть бы тельце насквозь…

– Лен, ну, что неясно? Обрабатываем!

– Вы думаете?..

– Лена, я сказал: обрабатываем спиртом спину! Давай обезболим, полмиллилитра лидокаина!

Интересно – руки будут дрожать? А Ленка ничего, глаза такие большие, зрачки широкие, раньше не замечал…

– Прокол, давай катер! Обработай на всякий случай! Так, заходит нормально, три сантиметра в краниальном направлении, хватит. Все. Фиксируем!

Ленины зрачки сузились. А жаль, привлекательно выглядела!

Но это полдела, теперь предстояло начать эпидуральную стимуляцию кишечника. А это опасности и осложнения, которые описаны сэром Морганом, герром Миллером и доктором Школьниковым. В купленном на свою голову «фрунзенском» руководстве по детству я нашел рекомендуемую дозу маркаина[69] для детей младшего возраста и, не претендуя на соавторство, пересчитал на рост/вес новорожденного. Начал понемногу титровать, следя за ЧСС/АД – дыханием ребенка и Лениными зрачками.

Наш животик опал, дите успокоилось и заснуло, а утром в качестве благодарности выдало с полкило белой глины. Педиатрицы были в восторге, как будто это был субстрат для косметологии. Заведующий спрашивал о дозе маркаина и искал ручку, чтобы записать. Начмед дядя Сеня сказал:

– Молодец! Теперь увози его куда-нибудь на операцию!

– ?

– Ну, там Тюмень или в Ек… ек… в Ебург, короче! Командировошные получишь – и лети с Богом!

Это было в январе, как раз под Крещение. Завернули дите в тулупчик и полетели в Екатеринбург.

Полет нормальный, посадка мягкая. Сдал дежурному врачу перинатального центра, которая даже протерла очки: никогда такого не видела, чтоб у ребенка, который сосет соску и гадит в памперс, еще какая-то трубочка между позвонков была. «С Нового Уренгоя? А вы всем детям такое делаете?»

Надо ли рассказывать, как наш брат анестезиолог-реаниматолог снимает стресс? Я думаю, дорогие друзья-коллеги, что бы там ни говорили, это останется тайной нашего профессионального сообщества.

Но бывают же и отступления от принятой в клинике методики! Итак, делюсь опытом: прилетел обратно в Новый Уренгой 19.01. – в день, известный всем православным. Погодка соответствует: –29° с ветром. В Седэ-Яхе[70], напротив храма, сделали проруби, на берегу – брезентовый шатер для переодевания, кофе, чай, скорая помощь. Все включено. Самое главное было – с устатку и не евши, трезвым, как январский лед, раздеться на ветру, дойти до проруби и, попрощавшись с белым светом, окунуться в купель. А после – ощущение тепла и гармонии с окружающим миром.

Иордань смыла все напряги, душевные и физические. Вышел другим человеком.

Года два при случае я спрашивал у наших педиатров, как тот ребенок с желтухой, которому я впервые (новорожденному!) поставил эпидуральный катетер, а после отвез самолетом в Тюмень. Жива ли? Какие перспективы? Педиатр Наталья Сергеевна каждый раз мне говорила, что девочка жива, но для того чтобы взять ее на пересадку печени, ребенку надо набрать 8 килограммов!

«Как же их наберешь, если пища без желчи не усваивается?» – думал я, при этом постоянно забывал ее фамилию, пока в череде дежурств и о ней самой вспоминать перестал. Однажды Наталья Сергеевна мне позвонила и радостно сообщила, что Цветкова (точно! – фамилия и цвет кожи на желтый цветок были похожи!) каким-то чудом набрала необходимые для пересадки печени 8 кг, и родная тетя отвалила ей… нет, не долю – дольку своей родственной печени, которая прижилась и начала быстро регенерировать, и девочка стала все больше соответствовать своей фамилии.

И через полгода наш желтенький Цветочек стал розовой ягодкой.

В декабре 2010-го в город Новый Уренгой, газовую столицу России, должен был прилететь ВВП с рабочим визитом. Дежурю в этот день в реанимации. Вдруг подходит старшая сестра отделения и на полном серьезе спрашивает, какая у него группа крови.

– Михална! Ты с дуба упала? Я откуда знаю! Зачем тебе?

– Позвонили из Салехарда, сказали заказать на него кровь и плазму и освободить палату на случай чего.

– Ну, пойди тогда к начмеду, пусть по вертушке наберет Кремль и спросит: так, мол, и так, готовимся к встрече с ВВП, реанимация уже переведена в режим тревожного ожидания, из четырехместной палаты сделали одну противошоковую и заказали 8 видов донорской крови I, II, III и IV групп с положительным и отрицательным резусами. Если, не дай Бог, по прилету с ним случится беда, то какую капать? Пусть замглавврача так и спросит. А нам-то что? Всегда готовы к переливанию хоть красной, хоть голубой крови, ну, так же? Голубую наше начальство еще не запрашивало?

Сказал и сказал, чтоб взбодрить старшую, и пошел принимать больного из операционной.

А Михална тем временем пошла в аптеку получать медикаменты и на обратном пути на всякий случай зашла к начмеду обговорить условия приема высокого гостя. Начмед дядя Сеня в это время пил чай и чуть не захлебнулся, когда она ему начала рассказывать о нашей подготовке, и спросил между прочим: «Сама это придумала или кто подсказал? А впрочем, догадываюсь… Иди, Михална, работай, не бери в голову, ничего с Ним не случится».

Начмед после перенесенного инсульта никогда не ошибался в прогнозах, и нам, слава Богу, не пришлось принимать высокого гостя в палате реанимации.

Когда ВВП прилетел, охраняемый царский кортеж совершил привычный для всех знаковых городов России маршрут: администрация – школа – детский сад – поликлиника. Затем на вертолете он убыл на Заполярное месторождение, чтобы на месте оценить залежи нашего «национального достояния» – и глава города выдохнул с облегчением: не его бюджет.

Через год в разговоре со знакомым ментом случайно узнал, что не только нас заморачивали. Фэсэошники в шутейном разговоре жаловались, что им было дано задание найти белого олененка для постановочного кадра с Ним. Обыскали все заимки: всякие есть, а белого нет. Не красить же бедняжку на морозе –40°!

Наконец нашли где-то на побережье Карского моря – и вертолетом в Салехард. Олененок беленький и бледненький, в полете обблевался, все падал на передние ножки – и вид у него был непрезентабельный. Они и давай его отмывать, а что спецборт запачкал – ерунда! Главное – поставленная задача выполнена.

Однако когда ВВП в куртке-аляске и, конечно, без шапки (напоминаю: -40° с северным ветром), отделившись от свиты, подошел к нему, олененок, как положено российскому подданному, встал на ножки. ВВП погладил его в кадре и отправился в чум пробовать строганину[71].

Олененочек от всего пережитого опять упал и долго не поднимался. Дальнейшая судьба его неизвестна. Впрочем, сам виноват: зачем родился белым? Это он для волков на снегу был неприметным, а после кадра с нашим лидером стал вместе с медведем российским брендом.

Фэсэошники, когда пересказывали ментам подробности этой спецоперации, матерились, а потом все долго смеялись.

Олененку почему-то никто не посочувствовал.

О, эти незабываемые субботние зимние дежурства с женщиной анестезиологом-реаниматологом, единственной среди нашего мужского мат-перемат-сплоченно-спитого мужского братства! Когда разговор с напарником по смене следовало начинать не с традиционного: «Здорово! Ты где сегодня? Есть ли че?» (Перевожу: в палатах будешь или в операционной? Не осталось, случаем, у тебя водки с пятницы?) – а несколько иначе: «Вам помочь?» (неохотно, но почти искренне) – и после написания назначений: «А давайте-ка чай пить!» (и слава Богу, что, несмотря на субботу-воскресенье, не эту заразу – «беленькую»!).

Тут надо сделать небольшой экскурс насчет специальности моей коллеги. Дело в том, что анестезиологом-реаниматологом Любовь Викторовна стала только в реанимации Новоуренгойской многопрофильной больницы. До того как оставить «свою хатынку» в Сумах и прилететь в Новый Уренгой «только на 3 года, чтобы заработать на машину», в пятницу, к концу рабочего дня, когда заведующий приличного лечебного учреждения должен закончить «с планом» и считать доходы, не облагаемые налогом, она набрала номер +7 (349) 49–454–25 – и услышала энергичное:

– Да!

– Здравствуйте! Меня зовут Рыжкова Любовь Викторовна.

– Булдаков Павел Иосифович, заведующий отделением. Чем обязан?

Люба была женщина не робкого десятка.

– У вас есть ставки? Отделение совмещенное[72]? Дело в том, что я чистый анестезиолог (то есть в реанимации не работала)!

– Чистых анестезиологов не бывает, мы все в дерьме! – И Люба услышала, как трубка стукнулась об стол, не попав на рычаги.

Надо понимать, что дело происходило на Крайнем Севере, где доходы и расходы никто особо не считал, особенно в пятницу после окончания рабочего дня, когда даже метель за окном подпевала в такт дружному мужскому коллективу: «вы-пе-ей, вы-ы-пе-ей!». Пока на том конце провода, в другом климатическом поясе женщина-врач, не прошедшая кастинг по телефону, осмысливала услышанное и недоумевала, почему ей «отказано в резюме», более чем за 3000 км, в ординаторской тоже возникла «рекламная пауза», но участники пятничного «консилиума» «не переключились и остались с нами», вернее с ней – смелой женщиной, заявившей о своей анестезиологической чистоте.

Олег Александрович Тарабнин, интеллигент в первом поколении, отставил уже было поднятую рюмку, задумчиво поправил очки и спросил заведующего:

– Шеф, ты че? Кто звонил-то?

– Да мадам какая-то, к нам хочет…

Его брат по студенчеству, мощный Стас Кульницкий, перестал строгать муксуна, воткнул нож в разделочную доску и уточнил вопрос:

– И че?

Друзья года два как окончили Тюменский мед и уже вовсю «покоряли Север»: на снегоходах охота – рыбалка, на работе наркоз – реанимация – пьянка.

– Да нах** нам бабье нужно? Ни выпить, ни закусить, придется с ней «извольте-позвольте да пожалуйста-мерси»! Обидится – стучать начнет, потом греха не оберешься.

Иван Васильевич – старший реаниматолог после заведующего, душа и ум отделения, почесав рыжую бороду, сказал задумчиво:

– Мадам, говоришь, звонила? Неспроста. Ты это, шеф, в следующий раз сразу не посылай: может, она от кого-то?

Отважные женщины, как я потом заметил, прилетали в Новый Уренгой не «за туманом и запахом тайги», а за мужем, а у кого это счастье уже было в доме, – за машиной. Мадам по телефону больше не звонила, а через месяц позвонила в дверь реанимации.

Мужское северное братство от неожиданности разом вдруг заболело ОРЗ (очень резко завязали) и прекратило не только пить, но даже материться в ординаторской. Да что там! Олег Александрович очень быстро с «Есть ли че?» перешел на «Могу вам предложить…» и вместо хрипа «энн… наххх!!!» теперь заканчивал разговор: «Всего вам доброго!». Действительно, интеллигент в первом поколении…

Новая коллега верно сориентировалась, довольно быстро освоилась и начала работать наравне с суровыми северными мужиками в палатах и операционных по три дежурства в неделю, а во время летних отпусков легко перешла на сутки через сутки, но в паре с одним молодым доктором. Сама, надо сказать, тоже была ничего и умная, стерва, оказалась: не пила, но и не стучала. Одним словом, мы ее приняли – Север таких любит, хотя и не щадит!

Ну так вот. Сидим вечером, зима, поэтому темно уже с после обеда, у нее в палатах все спокойно, меня на наркозы не дергают. Пьем чай и изображаем из себя сосланных в Сибирь дворян первой половины XIX века.

– Костя! Вам жилье хоть обещают? (Где живешь, милый ты мой?)

– После получения российского гражданства главврач обещала квартиру, а пока живу в общежитии на Глухариной (потому как во время бегства от панов с Украйны временно утратил аттестат, подтверждающий дворянское званье, и сейчас мерзну в бараке вместе с чернью).

– А семья ваша? (Правду говорят – отреклись?)

– Да куда им сейчас ехать! Пока один живу… (Может, ближе познакомимся?)

– А я вот продала свою квартиру в Сумах и купила «Мазду» (ого!) за 2500 долларов…

Офигеть крутая тетка!.. Ну, нет, я уже достаточно опытный: она же рыжая – значит опасная, даст покататься, а потом заездит меня до смерти, и test drive закончится горячечным дыханием «рот-в-рот», и не факт, что потом «восстану из пепла»!

Дальнейший сценарий уже был прописан известным режиссером и сыгран любимыми актерами советского кино – с небольшими, правда, отличиями: «Может, надо?» – «Не надо!» – «Может, стоит?» – «Не стоит!» – «Разрешите хотя бы…» – «Ну, так попробуйте! Вы человек молодой, вам и карты в руки!»

Телефон прозвенел на самом интересном месте – и я не попробовал, потому что в трубке раздался истошный крик супруги нашего коллеги.

– Колька пьяный упал, головой ударился! – Мне показалось, это услышали все.

Трубка с «е* твою!» полетела в сторону, и с криком: «Люба! Ключи давай! Таня! "Амбушку", неотложку, – быстро!!!», не дожидаясь лифта, я уже прыгал по ступенькам вниз через полпролета в приемник, не сомневаясь, что сзади по лестнице бежит анестезистка с дыхательным мешком и сумкой неотложной помощи.

Скорая, как назло, уехала на пересменку (сам когда-то фельдшером ездил на такие «пересменки»… Сами понимаете).

– Вот б****!

– Я на машине, куда вызов, доктор? – Это какой-то мужик, дожидавшийся очереди в приемнике, забыл о своем геморрое.

– Давай! Быстрей! Поехали!

– Куда едем?

– Налево вокруг озера до «Ямбурггаздобычи», там дом такой…

– ???

– Танюха! Проверь неотложку! Ларингоскоп горит? Фентанил, тиопентал[73] взяла на случай чего?

– Мы куда едем, Константин Юрьевич?

– Тормози, подъезжаем!

– Мы куда, доктор?

– За мной!

С неотложкой и «амбушкой» – вверх через полпролета и без одышки. Какой же у него этаж?

Дверь на последнем, пятом этаже была открыта, Колькина жена не в слезах и уже не в истерике – значит, живой! Танюха щелкнула клинком ларингоскопа и достала интубационную[74] трубку максимального размера. Мой тезка лежал на полу головой к стенке, не поймешь: дышит – не дышит? Интубировать было неудобно. За пару-тройку секунд, пока волок коллегу, я вспомнил фильм «Кавказская пленница» – там Шурик тащит Нину в спальном мешке, и та сперва улыбается во сне, потом открывает глаза, говорит влюбленно: «Шурик!» – и опять глаза закрывает.

Но в гостях у Коляна сюжетная линия отклонилась от Гайдая, и, скользя по полу всеми своими 120 кг, мой вусмерть пьяный друг чуть приоткрыл глаза, узнал меня и сразу же выиграл все 15 (максимально возможных) баллов по шкале комы Глазго:

– Л-леушин…

Сладко зевнул и опять мирно засопел. На радостях я пнул в бочину все эти живые (!) килограммы. Колян только перевернулся на бок и пробурчал что-то вроде: «Что вы меня все р-роняе-ет-те»…

Ольга, его жена, видимо, тоже любила советский кинематограф, поэтому стала поливать его лицо водой. А Колян все улыбался во сне! Ведь так хорошо, когда водка уже выпита, а рядом каким-то чудом одновременно и жена с дочкой, и друзья-коллеги! Можно спать и дальше – если что, Костян Леушин прикроет, сходит на наркоз.

И вдруг…

– Здравствуйте! Вызывали?

– Вы, бл***, кто такие? – Колян резко проснулся, встал (хорошо – не замахнулся) и надвинулся на лысого плюгавого «скорика» в роговых очках. – Вы как здесь?

– Нам позвонили…

– Ну-ка вон нах!..

– Да он же пьян, надо зафиксировать! Где наши бланки, Тома?

– Уважаемый! – Колян сориентировался и, подбоченившись, уселся за стол в своей характерной позе – облокотившись на левую руку и подперев ушибленный бок правой. – Вы где ездили, пока я был в коме? Я вас спрашиваю! Мне что, до самой смерти надо было вас ждать? Я вызвал своего врача, и Константин Юрьевич, в отличие от вас, приехал сразу и уже оказал мне неотложную помощь! (Повозил по квартире на коврике, а терапевт Ольга Ивановна, которая по совместительству жена, остудила холодной водичкой!). Поэтому я с вами сейчас и разговариваю! И вы мне здесь такие «скорые» нах*** не нужны!

– Не хамите, пожалуйста, Николай Константинович! Мы вас сейчас госпитализируем – или пишите отказ!

– А я говорю: проваливайте, иначе полетите вниз по лестнице со своими носилками. Я сейчас позвоню кандидату медицинских наук, и он решит, кому из нас надо в больницу!

– Вы в Москву или в Питер звонить собираетесь?

Надо сказать, что Коля Вяткин и в самом деле мог не только позвонить в НИИ Бурденко по рабочим вопросам, но и вызвать профессора на консультацию в Новый Уренгой – и ему не отказывали! Но, согласно алфавиту, в его телефонной книге первым был Куманский, и мой друг пошарил по столу, нащупал трубку телефона и начал доклад:

– Святослав Владиславович! Не разбудил? Да, это Вяткин! Я-то в порядке… Но ко мне приехала скорая, хочет везти к вам на операцию!

И – на сонный голос нашего нейрохирурга: «Что случилось?» – почти шепотом:

– Не помню, Слав, грохнулся по ходу и затылком е****ся, чердак болит. Ольга испугалась – Костику позвонила, он как раз дежурил и сразу приехал. В глазах? Да, двоится. Вижу двух докторов: один меня вылечил, а другой какими-то бумажками тычет. Я ему по кумполу сейчас дам! Ты это, Славян, приедь на всякий случай… Ага, жду!

Когда приехал Слава Куманский (надо сказать, настоящий умница), Колян уже громко прихлебывал чай из кружки (никакой стволовой симптоматики[75] у него и в помине не было) и морально добивал несчастного врача скорой, при этом постоянно повторяя: «Вот Константин Юрьевич… в отличие от вас, уважаемый…» и т. д. и т. п.

«Скорики» в синих ватниках потели в прихожей и все отзванивались по шипящей рации насчет задержки вызова. Опытному Куму все стало ясно, он хитро улыбнулся и попросил у меня закурить (тоже прилетел, не собираясь). Выслушав от Ольги Ивановны бесконечные «спасибо-извините» и получив от нашего мнимого пострадавшего обещание «завтра обязательно приехать на КТ на предмет трещины затылочной кости», мы вышли.

Не помню, ждала ли нас машина, на которой мы так быстро приехали к Коляну. Но, видимо, я тоже понемногу начал приходить в себя и реагировать на внешние раздражители (на улице было холодно), ориентироваться во времени (наверное, был декабрь) и понимать обращенную ко мне речь:

– А?.. Что ты спрашивала?

– Можно же было сказать, куда едем? У меня же в неотложке учётные препараты!

– Да? Разве я не сказал?

– Нет!

– Я был уверен, что бежишь за мной. А Любовь Викторовна что?

– Да тоже, видать прих**ла, когда вы чуть сервиз не разбили и заорали: «Ключи давай!»

– Вот блин, мы же о ее машине говорили… Что она подумала?

Люба, как потом я потом не раз отмечал, все понимала правильно и не раз выручала меня. «Не верь, не бойся, не проси, а где можно – откоси» – это про нее! Настоящий анестезиолог-реаниматолог, но все-таки стерва.

Татьяна в дальнейшем стала старшей медсестрой и, что называется, «скурвилась», когда во время эпидемии свиного гриппа списывала себе учетный арбидол, а мы в это время, рискуя заболеть «испанкой», работали с гриппозными больными без противовирусного прикрытия. Ко Дню медика заслужила грамоту, слава Богу – через наши трупы переступать не пришлось. Поэтому про себя иначе как «эта с***ка» я ее потом не называл. А тогда обе подорвались и побежали за мной неизвестно куда спасать неизвестно кого в полярной ночи: может, оленей на скаку останавливать, может, горящий чум тушить? А какая им, русским бабам, в принципе, разница?

Колян не пьет уже года три, следит за здоровьем, сбросил килограммов тридцать и в свои полста в целом производит впечатление человека успешного. При этом не потерял интереса к медицине, освоил барокамеру, написал книжку (почитайте на сайте реанимации НИИ Бурденко). Сейчас работает анестезиологом в акушерстве, пишет статьи, ездит на конференции, одним словом – держит руку на пульсе, или, как говорят наши дети, «папа в тренде». При встречах на конференциях вспоминаем о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах, но заказываем теперь только чай: он мне – черный, я ему – зеленый.

Мораль сей небасни, друзья, наверное, такова: иногда в приятном обществе не спеша можно пить чаек или что покрепче, втайне рассчитывая на «продолжение банкета», но по первому же звонку надо не просто спешить на помощь, а лететь не оглядываясь – тогда кто-то вас обязательно дождется, а кто-то всегда окажется рядом.

Дорогие мои читатели и почитатели врачебных эссе! Мы же с вами уже взрослые и достаточно половозрелые люди, чтобы определиться с позицией относительно соперников в борьбе за внимание прекрасной половины человечества или хотя бы 1/5 – 1/10 оного. Да что там – одной-единственной представительницы родного коллектива!

В этой гибридной битве за обладание кавказской пленницей каждый применяет то, чем владеет в совершенстве: экстремальное вождение спортивных авто, боевые единоборства, «Искусство войны» Сунь-Цзы, пачку банкнот или же «кубики», свободное владение языками и другие интеллектуальные выверты, Камасутру или цветы – в зависимости от полета фантазии.

Мы очень разные, но, по Фрейду, общий язык можно найти с любым коллегой вне зависимости от его IQ и марки авто (добавлю: особенно если говорить об алкоголе в процессе его дегустации или об этом самом, в качестве доказательства приводя примеры из своей непростой жизни).

У всех же есть предпраздничные корпоративы с тостами-танцами и последующими объяснениями-признаниями разной (в зависимости от выпитого) степени раскованности. К тому же необходимо учесть, что анестезиологи-реаниматологи на работе тратят гораздо больше эмоций, чем остальные граждане, и, как говорила моя незабвенная старшая Михална, «эта медсестра для тебя, К. Ю., даже ближе, чем жена»… Впрочем, об этом попозже и поподробнее.

Короче, нет же ничего удивительного, что хирурги решили нам помочь поздравить прекрасную половину нашей смены и принесли виски Glenfiddich? Да и кого в наше время удивишь эти напитком 15-летней выдержки!..

Мы дежурили в пятницу с коллегой, и с утра каждый из нас по отдельности уже проводил предпраздничную разведку боем. Но тем не менее общий язык был нам необходим, и переговоры, как вы догадываетесь, состоялись за этим самым Glenfiddich.

– Что это за чудесный напиток? – спросила приглашенная представительница вышеупомянутой части.

– Это же Glenfiddich 15-летний.

– О!

– Рекомендую закусывать лимоном и зеленым яблоком. Вот – пожалуйста! – мой соперник, похоже, начал перехватывать инициативу.

– И нарезано тонко, прямо как в ресторане…

Надо было срочно что-то предпринять, и я вдруг вспомнил:

– А знаете, как я попробовал виски в первый раз? Дело было на Севере…

В это время коллега и представительница слегка подзависли, оценивая послевкусие, а я, набирая промилле, ринулся в наступление.

– Под 8 Марта пришел я к своим почти родственникам – то ли поздравить, то ли от нечего делать, не помню. А Дима – мой друг детства, юрист «Газпрома», как раз вернулся из командировки в Нидерланды и привез виски.

– А мы что, уже через Нидерланды «Северный поток» тянем? – Мой коллега был еще трезв, и мы опять попытались друг друга нейтрализовать, не закусывая.

– Да хрен его знает, что мы где тянем и кому помогаем: бабла же на самом деле у нас немерено! Во всяком случае, про поток – это была официальная версия, он же пацан женатый!

– Ну и?.. Что за вискарь был? – Коллега мой оказался человеком обстоятельным.

– Да такой же ирландский самогон, как и этот! Только с яблочками на Севере напряжно было, поэтому мы его запивали колой. Нормально так беседовали. У них попугай был волнистый, все чирикал: «Кеша хороший, хор-роший! Дурак, дур-рак!». Но, когда пора было уходить, подняться я не смог, потому как голова еще работала, а ноги уже не ходили. А завтра на дежурство!

– Оставайся у нас, мы тебя положим в детской, а ребенка – к нам, – позаботились обо мне друг с женой.

– Хорошо, спасибо, только разбудите меня в семь, ладно?

Как обычно, перед днем любви и весны в Новом Уренгое было -40, и, чтобы протрезветь к дежурству, я открыл форточку.

Разбудили меня в семь, как я и просил, но совсем не так, как мне представлялось.

– Е* твою мать! Костя! Ты зачем форточку открыл?

– Да нормально, я уже свежий!

– Ты-то свежий, а попугай, похоже, замороженный!

И детский голос:

– Дядя Костик, ты зачем попугайчика заморозил?

Я не знал, что ответить 5-летнему Владику, и за завтраком хозяйские пельмени не лезли мне в горло. Человек я, как вы поняли, неравнодушный, особенно к детям и женщинам, к тому же люблю собак и пернатых (о котах промолчим), поэтому на дежурстве в реанимации меня в тот день больше всего интересовал попугай. Нет, я не интеллигент Шурик и конкретную птичку жалел не очень самозабвенно, но каждый раз, когда я звонил другу, трубку брал Владик и тоненько спрашивал:

– Дядя Костик, зачем ты попугайчика заморозил?

Екарный попугай! Чего же ты ночью не чирикал: «Мороз, мор-роз!»? Ну, и кто после этого «дурак, дур-рак»? Однако надо было что-то делать. Что? Где на Крайнем Севере в -40° найти говорящего попугая?

А может, попытаться его реанимировать? Так, с чего начать? В анестезиологии все лекарства рассчитываются в мг на кг массы тела. Вопрос знатокам: сколько весит волнистый попугай без перьев? Далее: как измерить пернатому температуру и, если она на 0,1 градуса выше пойкилотермной[76], как ему через клюв сделать ингаляцию тем же лазолваном?

Чтобы рассчитать дозу пенициллина, я позвонил своей коллеге-педиатру. На вопрос: «Ты кого лечишь?» я, чтобы не выглядеть полным идиотом, отвечать не стал. Она сама догадалась.

– Опять вчера с попугаем бухали? Да, конечно, «Кеша хороший», помню. Ты бы, Константин Юрьевич, о своем здоровье подумал! Короче, пусть они его немного потормошат: если уже околел, то свалится с жердочки, если жив и в анабиозе – то зачирикает!

Наталья Сергеевна всегда отличалась адекватным отношением к происходящему и ко мне была снисходительна. Спасибо, Наташа! Я позвонил другу и снова услышал голос Владика:

– Дядя Костик, зачем ты попугайчика моего заморозил?

– Да злодей потому что! – А про себя: «Ну, давайте я прямо сейчас к вам приеду и спасу птичку! Сделаю попугаю искусственное дыхание “рот – в клюв, клюв – в рот” и непрямой массаж сердца крыльями по корпусу. Вот увидите: появится пульс в хохолке и дыхание в клюве! Зачирикает, как прежде! Ожидайте, выбегаю в чем стою – в хиркостюме и тапках! Но не факт, что доеду: коллеги со скорой быстрее заберут и увезут в дом скорби и печали, там смирительные рубашки стеганые, – как раз согреюсь!» Но вслух только:

– Владик, дай трубку папе или маме! Привет! (Это уже другу.) Что будем делать с попугаем? Варианта два: если он уже околел, ты его завтра, когда Влада в садик отведете, высунь в форточку, только ниткой за лапки привяжи…

– На фига? Улетит, думаешь?

– Да нет, чтобы лучше сохранился и ветром не унесло. Потом, прежде чем ребенка забирать из садика, опять посадите его в клетку. Ну, привяжете как-нибудь, чтобы труп с жердей не падал. А я завтра с утра позвоню в Тюмень, попрошу, чтобы кореш купил на птичьем базаре такого же Кешу и привез мне в своем футляре от очков. Подменим – никто и не заметит! Есть и второй вариант: поставить попугаю горчичники, но это ж его ощипать придется. Не хватает еще, чтоб Владик дядю Костю живодером считал, тогда я реально вздернусь! Но сначала, Димон, давай потормоши его – может, зачирикает…

А меня, оказывается, внимательно слушали! Проникнувшаяся горестной судьбой попугая представительница прекрасной половины взволнованно спросила:

– Ну что, зачирикал?

– Не сразу, сперва типа поперхиваться начал, а потом и чирикнул!.. И больше, кстати, не обзывался. Но сколько же нервов, падла, испортил! Как вам фруктовый десерт? Не правда ли…

– Я вот тоже как-то раз в компании побывал… – Мой коллега начал отвоевывать женское внимание. – Так меня сразу предупредили, чтобы я ничему там не удивлялся. Семья то ли ихтиологов, то ли геологов… А! Этих – орнитологов. Мать их за ногу!

– Еще по чуть-чуть?

– Да подожди ты!

Я не поверил своим ушам – чтобы мой друг отказался?! Да он даже в лице переменился!

– Короче, познакомились, сели за стол, выпили вискаря. Виски-то на фоне совкового «Арарата» экзотикой был! И закуска соответствующая: грейпфруты, ананасы. Только я закусить собрался, как – бац! – у меня в руке только корка от грейпфрута. А на плече попугай жако сидит – это он, сволочь, закуску сожрал!

– Ой, блин! Он же тебя клюнуть мог!

– Вот именно! Поэтому мне быстро налили следующую. Закуску не предлагали, потому как она все равно досталась бы жако этому. Ну, либо глаз мой!

Надо сказать, что коллега мой был гипертоником со стажем, в 35 лет уже прочно сидел на гипотензивных и мочегонных и, заходя в любое помещение, сразу же вычислял доступность слива выпитого. Постепенно страх быть коцнутым в глаз или в ухо пал под натиском рефлексов мочевого пузыря, и мой друг поднялся, выдохнул и с попугаем на плече направился в туалет, дверь которого подозрительно стояла на ограничителе (для кого, спрашивается? Коты ведь с такими птицами не уживаются?). Но в санкомнате в это время кто-то находился, сквозь непрозрачное узорное стекло был виден черный силуэт ниже среднего роста с размытыми контурами.

Мой коллега, будучи человеком в принципе интеллигентным, конечно же, решил подождать и вышел покурить на балкон. Вернувшись минут через пять, он опять увидел какую-то возню за узорным стеклом и решил еще немного подождать, предполагая, что товарищ надевает штаны.

Когда терпеть уже не было мочи, дверь открылась и навстречу моему ох***шему другу вышел пингвин в кедах!

И ни здрасьте, ни до свиданья – похлопывая по корпусу короткими крыльями, он частыми мелкими шажками проследовал в детскую. Даже жако не чирикнул!

Надо сказать, что мой коллега никогда не ругается, а только разговаривает матом, но тут он даже не подкрепил этот рассказ своим обычным «б**** буду!». По выражению лица, уже изрядно расслабленного элитным алкоголем, было видно, что он, похоже, не врет.

– Кеды-то зачем?

– Они (орнитологи) сказали: чтобы не шлепал ластами по ночам, когда поссать идет.

В это я верю, потому что моя собачка – гриффон Юся – по ночам, когда идет пить, тоже громко клацает когтями по паркету и всех будит.

Надо признать, что он выиграл в этом интеллектуальном казино. Я пожал ему руку, а он плеснул мне штрафную четверть кружки Glenfiddich – и я ушел в царство Морфея. Снилось мне, что мы потушили свет, виновница торжества приблизилась ко мне поближе и я приобнял ее за талию, мой друг разлил в бокалы виски и зажег свечи… И устроили мы спиритический сеанс со знаменитым мэтром, который даже в потустороннем мире находился в наркотическом трансе. Мы пригласили его на бал в честь женского праздника (вкупе с его сумрачным героем – и всей его свитой, разумеется).

Приняли, как и полагается москвичам, правда, несколько испорченным квартирным вопросом. Но кот Бегемот, увидев летающего в уренгойской метели волнистого попугая и пингвина в кедах, проживающего в московской квартире, благоразумно не стал с нами связываться, а сел в трамвай и уехал на подножке без билета, напоследок помахав лапой и нам, и загадочным северным птицам.

Наша жизнь состоит из случайностей, с этим никто из бывалых людей спорить не станет. Однако психологи, инженеры человеческих душ, говорят о том, что мотивы наших поступков на 93 % определяет подсознание, поэтому сознательные и ответственные граждане мы всего лишь на 7 прóцентов!

Итак, эти события (как осознанные, так и неосознанные) происходили в августе, в мегаполисе, при густой жаре, когда счастливые и несчастные доктора менялись местами под солнцем в соответствии с графиком отпусков.

В 07:30 утра у служебного въезда в клинику имени всех святых, в кардиохирургии просиявших, как почивших, так и ныне живущих, удостоенных в соответствии с иерархией званий первых, вторых и третьих после Бога, не доехав каких-то полметра до шлагбаума, остановился хорошо известный охране автомобиль, из которого никто не вышел. Больше того: из открытого окна даже не протянулась рука с пропуском… У дежурившего охранника сработало реле переключения нервного импульса с коры больших полушарий на мотонейроны, он бросил кроссворды и направился к машине. На вверенном объекте назревала нештатная ситуация…

Здесь по законам жанра следовало бы написать, что после остановки сердца Третьего после Бога, находящегося в этом авто, тут же раздался непрерывный сигнал клаксона, такой громкий и пронзительный, что даже Первый прервал свое вступительное слово на утренней конференции – и у всех сотрудников одновременно пришла СМС, потому что сократовский лоб профессора упал на руль и сигналил последними импульсами кислородголодающего серого вещества мозга… Но такого почему-то не произошло.

В это время я уже практически отдежурил в реанимации, написал все дневники, пил кофе и ждал смену, чтобы побыстрее «сдаться».

Тем временем охранник, едва подойдя к машине, опрометью метнулся назад в каптерку и стал бешено накручивать «вертушку» – и попал с первого раза, безо всяких там «барышня, соедините…». И вот уже от приемника через стоянку, превышая допустимую скорость раз в 20, летел «Ниссан» спасения! Пилот, резко затормозив у шлагбаума, перетащил бездыханное тело Третьего к себе на заднее сиденье. Звонок другу – и вот уже выбегает реанимация.

– На сонной пульса нет!

– Качаем! (Непрямой массаж сердца.)

– Трубу! (Интубация трахеи прямо на асфальте у приемника.)

– «Амбушку»! Дышим! (Захлопал дыхательный мешок.)

– Адреналин 2 куба в трубу! (2 мл адреналина в интубационную трубку.)

– Поехали!

На ходу непрямой массаж сердца – и каталка затарахтела к спасительным вратам!

…За вратами, после суточного дежурства, метался доктор в запотевших очках, пытаясь поскорее свалить на другую работу: куда они, бл**ь, все уе**ли? (То есть где смена?) Времени-то сколько? Чего я их ждать должен? Ну, плохо кому-то в приемнике стало – сами разберутся! (На самом деле уходить-то не особо хотелось.)

– Константин Юрьевич, вы все на сутках сделали? И даже написали? Так идите уже! – сам руководитель отделения отпускает.

– А падазьдите, позалуста! (О Господи! Ты-то откуда взялся?!) Спасиба вам, сто науцили миня ставить подключички, включать аппарат (аппарат ИВЛ, значит) и писать дневники! Наса ардинатура заканцивается, завтра уезаем (на ишаках по ходу!). Вот вам, увазаемый Костантин Юлевич, коняк тюкменский и закуська (шарики какие-то, на овечий помет похожие).

– Ну ладно, спасибо большое! Понял, как интубировать на самдыхе? На реанимации сломать грудину, но не ребра, качать, не прерываясь, 100 раз в минуту! (А самому уходить как-то все больше не хочется.)

И вот колесница спасения, тарахтя, закатывается в 1-ю палату на свободную койку.

Самый сильный бодро качает, Самый-Самый отдает команды матом – и мозг доктора включается с радостным подсознанием: дождался!

– Андрей, давай сменю!

– Не надо!

– Дефибриллятор! Что на мониторе?

– Мелковолновая!

– Набирай 260! От стола! Разряд! Качаем! Что там?

– Крупноволновая!

– Качаем, качаем! Адреналин куб в разведении! Кордарон[77] 300 и набирай еще 300 джоуле́й! От стола! Разряд! Стоп машина!

На мониторе пошел синус (восстановился правильный сердечный ритм), на магистралях (сонных и бедренных артериях) пульсация все сильнее, и что-то теплое уже капало мне в правый тапок – значит, среднее артериальное давление поднялось выше 60 мм рт. ст., и почки заработали!

…Где-то я его видел… Лоб высокий, благородное лицо не успела омрачить посмертная маска. Реанимационная бригада перестала материться. А чего здесь собралось столько академиков и членов-корреспондентов РАН (надо сказать, весьма вялых в процессе оживления организма их ученого собрата)? Запоздало дают советы и рекомендации, дабы сохранить коллективно-бессознательное научное лицо, начинают приходить в себя и мучиться: пил утром нитроглицерин или забыл? «Алло, дорогая, глянь там на тумбочке такие таблеточки – 2 желтеньких и 3 красненьких – лежат?»

Я в сторонке потихоньку отжимаю мокрый носок. (Сестры, милые! Сколько раз просить: когда ставите мочевой катетер, удлиняйте его в мочеприемник, а не мне в тапок!)

Дальше, как обычно, на вторую работу – по пробкам, с опозданием. Звонит заведующая:

– Когда будешь? Хирурги уже подают! (Больного в операционную.)

В больнице – скоро, а дома – часов в 10–11. А завтра среда – дежурю в инфарктной реанимации. Когда же это все закончится?

Вечером созвонился со своими магами и чародеями. Они рассказали, что причиной остановки кровообращения у нашего коллеги был тромб в левой коронарной артерии. После успешной реанимации сразу выполнили коронарографию[78] и поставили стент. На вторые сутки отключили седацию. Наш пациент проснулся в ясном сознании, постреанимационная болезнь его проигнорировала, и после отключения от ИВЛ Третий, несмотря на 40-минутное отсутствие на нашей грешной земле, рассказал Первому, как собирается выполнить запланированную операцию. Невропатолог, присутствовавший на этом скрытом консилиуме, просчитывая в уме баллы по Глазго, больше смотрел на Первого, который в свои 80 лет был ближе всех к самому Господу Богу. На третьи сутки перевели в палату с характерными жалобами на боли в нижней трети грудины и академическими претензиями супруги:

– У него и так инфаркт случился, чуть не умер, а вы еще и грудину переломали!

На что Самый-Самый ответил:

– А знаете ли, он меня давно на обходах доставал – и так хотелось ему уе**ть!

Все для профессора закончилось благополучно, через месяц снова стал к станку – ведь отпуска, работать некому, что с того, что немного умер? Живой же – значит, иди работай!

Мои друзья-коллеги, пилоты «Ниссанов» и больничных каталок, неделю почему-то пили только чай-кофе, не ругались, как обычно, и временами впадали в прострацию посреди разговора. При взгляде на них складывалось впечатление, что они каким-то образом ощутили, что, должно быть, происходило с нашим коллегой, когда он находился за гранью, – и, возможно, это было страшно.

А я-то знал, кто первым заметил на мониторе мелковолновую фибрилляцию желудочков, и скомандовал:

– От стола! Разряд! – И после пофигистически констатировал: – Завели вроде. Синус! Ну, я пошел…

Когда о каждом, участвовавшем в оживлении нашего Третьего кардиохирурга, говорили: «Это он его откачал!», мою душу грело тайное знание, кто на самом деле сыграл ключевую роль, потому что, если фибриллирующее сердце не привести разрядом электрического тока к синхронному сокращению, качать, то есть реанимировать, можно до тех пор, пока самому реаниматору не потребуется реанимация. При таких обстоятельствах часто по запарке сбиваются алгоритмы – и мы работаем на рефлексах.

На следующей неделе «закаленные в больничных заварухах, слухи ширились, не ведая преград». Например, что врач-хирург, спасший своего профессора, на самом деле привез его, уже мертвого, в багажнике своего «Ниссана» и что ему почему-то нужна была массивная гемотрансфузия. По всему выходило, что профессор воскрес после заменного переливания крови – наверное, молодых девушек… Я, конечно, не Гоголь, но и Вий тогда нашему зав. переливанием крови не конкурент!

Но… как бы это объяснить? Одним словом, когда я прокручивал в голове этот случай, было ощущение какой-то незаконченности, чего-то мне недоставало. Наверное, не было классического happy end со словами: «Спасибо, доктор»? Но не всегда же конец бывает счастливым, тем не менее обратная связь «пациент (или его родственники) – врач» для меня, наверное, значима.

Прошло какое-то время и как-то ноябрьским утром мы с этим человеком – профессором кардиохирургии – случайно встретились в полутемном коридоре. Каждый спешил и был на своей волне. Он мне слегка кивнул, занятый своими мыслями. Я ответил синхронно. Может быть, у него в голове промелькнуло смутное воспоминание: худой, в очках, вечно бежит куда-то… Где-то я его видел.

Если так – то обратная связь все же сработала. Жизнь продолжалась, и это радовало.

С тех пор, когда мне куда-то надо бежать, а внутренний голос лепечет: «А падазьдите, пазалуста…», я останавливаюсь: а вдруг сейчас случится такое, после чего даже коньяк туркменского разлива покажется Henessi?

Наверное, вольный перевод французского «шерше ля фам» знают все судари, сеньоры, джентльмены, герры… И даже герлы! В рамках нашего великого и могучего тоже есть несколько вариантов на все случаи жизни: от «для тебя, для тебя, для тебя я способен, всем сердцем любя…», «за глаза твои карие…» – до «кабы в моей работе можно было без них обойтись – век бы горя не знал» (Петя Ручечник).

В наше время, как известно, 8 Марта – день праздничный, и дежурство оплачивается вдвойне, за что спасибо Кларе Цеткин и Розе Люксембург, товарищи! Поэтому, чтобы хоть немного уменьшить свою постоянную головную боль от кредитно-денежных обязательств, сам попросил поставить меня 8-го в 1-й Градской и, конечно же, попал дома под очередные санкции. Я привычный.

Но, однако, не у всех моих коллег была «импотека», а праздника хотели все – и Розе с Кларой пришлось благословить всю бригаду. В ординаторской, под брызги шампанского и звучные поцелуи, началась сдача смены. Я – вечный дежурант, закаленный в праздничных дежурствах, от шампани благоразумно отказался и лечился каплями «Курвуазье» (везде, где женщины, – там французы!). Можете себе представить счастье реаниматолога за пятьдесят, отдежурившего накануне в инфарктной реанимации и оказавшегося утром 8-го в окружении молоденьких медсестер, которые зашли спросить насчет назначений и остались немного поздравиться?

Виталий Григорьевич (так звали моего уставшего коллегу) раззадорился, достал напиток города Cognac и не сразу понял, что молоденькие ушли работать, а перед ним сидит медсестра Катя, которая готова продолжить прием поздравлений с женским днем и рассчитывает на его мужское здоровье. Слава Богу, меня дернули на приемник, и я их оставил (неловко чувствовать себя третьим лишним, зажатым Катюхой в углу маленькой ординаторской).

Дернули раз, дернули два, дернули три – и вот я уже в рентгеноперационной поздравляю операционную сестру и анестезистку с Днем весны и любви! Господи, зачем же я не ограничился только весной… Это все «Курвуазье» – da tales dosis[79]! Надо сказать, что dosis у девочек был уже достаточный – и меня сразу прижали к стенке (слава Богу, не к теплой и не в темном месте) и осчастливили жарким поцелуем.

Однако надо было как-то работать! Чтобы привести бригаду в чувство, я отыгрался на анестезистке, которая «нелюбимая, ждет меня у окна…» и нарвался… на патологическое опьянение. То есть услышал: «А по какому праву вы со мной так разговар-ривае-ете?!». Это ведь утомленному коллеге можно сказать: выпил – веди себя прилично! А тут…

От операционной сестры – душевной женщины с большими красивыми глазами, которые сразу наполнились слезами, я услышал: «Сегодня такой день, мы же хотели немного счастья, неужели не заслужили?»

Чтобы прекратить душевные терзания, я пообещал:

– Если вы очень хотите, то счастье прямо сейчас вам принесет линейный контроль, хватит на всех!

– И на реанимацию с вашим уставшим коллегой в главной роли? – включился в душевный разговор наш рентгенхирург, уже открывший инфарктзависимую артерию пациента и обративший внимание на angina pectoris[80] наших боевых подруг.

– Виталий Григорьевич, к вашему сведению, с 08:00 формально не работает, просто отдыхает после сумасшедшего дежурства в хорошей компании! – Я взял на себя еще и адвокатские обязанности.

– Ага, я сам три года работал медбратом в общей реанимации – знаю, что там у вас творится! – парировал рентгенхирург.

– Очень хорошо, значит, сегодня будете еще и моей анестезисткой – в честь Клары Цеткин и Розы Люксембург, коллега! – Я таки довел до конца свою линию.

Надо сказать, что анестезистка ушла курить… Ну, то есть совсем – и рентгенхирург отлично ставил вены и подключал к мониторам, за что ему респект, несмотря на толерантность к женскому алкоголизму.

Короче, в операционной бригаде процесс отрезвления пошел, надо было думать, как помочь Виталию Григорьевичу, которого взяла в оборот Катюха и, забыв про возраст и субординацию, пытала: «Виталь, а Виталь!..»

Во время завершения банкета кто-то из Виталиных друзей позвонил даже не его жене – теще! «Все, 3,14**ец, тебе, Виталик, давай собирайся. Такси вызвать?» В итоге «женское счастье» было прекращено вовремя, потому что по СМП поступил мужчина 52 лет с острым трансмуральным[81] инфарктом и с колес поехал в операционную.

Анестезистка, наверное, была в коме и претензий мне уже не предъявляла, оперсестра успела выплакаться, анестезиолог на любовь тоже не рассчитывал – и рентгенхирург начал чинить «острую окклюзию[82] передней межжелудочковой артерии». Мозг, стряхнувший упавшие было капли «Курвуазье», просигналил: передняя межжелудочковая совсем недавно перекрылась тромбом, если его аспирировать[83] или прижать стентом, то на восстановлении кровотока может и фибрилльнуть. На всякий случай надо «смазать утюги» (ложки дефибриллятора) и поставить заряд 300 джоулей. Так и вышло: реканализация[84] – фибрилляция – «Все от стола! Разряд!» – и пациент сразу пришел в сознание: «Ой, е***!..»

Тестовый вопрос реаниматолога: «У тебя дети есть?» – «Да, дочка недавно родилась».

Значит, все нормально, сознание ясное, обойдемся без интубации и искусственной вентиляции. Рентгенхирургу: «Ты молодец! Давай заканчивай!»

Все, поехали. По пути в реанимацию постфактум собираю анамнез пациента.

– Вы как себя чувствуете? Аллергия, хронические заболевания, постоянно какие-нибудь лекарства пьете?

– Да я вообще, доктор, не переедаю – не перепиваю!

И вдруг:

– О, привет, ты как здесь? – Это какая-то молодая женщина в коридоре вдруг прервала «осмотр анестезиолога».

– Стоп (каталка)! – Это уже я. – Недолго, пожалуйста…

– Как ты? – не обратила на меня внимания женщина. – Я так переживала! Я правда очень тебя люблю.

– Ребенка зачем с собой взяла? Ладно, дай глянуть! – Рядом на кушетке стояла сумка-кувез, и мой оживший пациент наконец-то улыбнулся.

– Все нормально, доктор? Когда его выпишут? – наконец заметила меня посетительница.

– Да, все хорошо. Скоро. С праздником вас и дочку, с женским днем 8 Марта!

Мораль сей были такова: не надо верить Кларам и Розам, и даже Дедам Морозам, что, мол, сегодня согласно календарю наступит праздник и будет всем счастье. Счастье всегда с тобой и ждет тебя даже у дверей реанимации.

«Не успеваем спасать одного больного, как тут же не успеваем спасать другого», – обычно так рассказывал о своем тяжелом дежурстве нам, пришедшим утром на смену в реанимацию хирургического профиля, опытный старший коллега.

Мы с интересом слушали на утренних конференциях его доклады и старались запомнить своеобразный реанимационный сленг, который несколько отличался от скоропомощного «ушиба всей бабки». На рабочем столе его компа висела папка «Очепятки»[85], в которой были скопированы опечатки из наших дневников и записаны оговорки с врачебных обходов. Главным было не перепутать ее с папкой «Клинические рекомендации», где «больному, осложненному по сердцу» при «аускультативно жестоком дыхании продавался[86] кислород 3 л/мин», а в зонд капали разных лекарств «до 17 % литров в сутки». На УЗИ ОБП (органов брюшной полости) у него были видны диффузные изменения печени и поджелудочной железы, а также, неизвестно откуда прилетевший, «выраженный метеорит[87]». Если «у больного был задержан стул, да так, что и газы не доходили[88]», то применялась интенсивная терапия гомеостазов по Эсмарху, до появления «самостоятельного адекватного стула».

Особенно сложно было лечить гипонатриемию при сольтеряющем синдроме у больных после ЧМТ или инсульта.

У этих пострадавших, переживших отек/набухание головного мозга, физиологический осмостат часто сдвигался в ту или иную сторону. Если в анализах наблюдалась упорная гипонатриемия, то на утренней конференции, не спрашивая самого пациента, принималось решение на завтрак «солить ему яйца».

Вам смешно?

На здоровье!!!

Зато больной при этом «жаболы на обли не предъявлял[89]», несмотря на то, что его «тяжесть состояния была обусловлена основной хирургией», а в анализе крови определялся «оксифильный порнобласт[90]».

У каждого практикующего доктора, претендующего на внимание медсестер, есть свой стиль общения, особенно с операционной сестрой. Например: «Маша, кинь в меня, пожалуйста, «цапкой» и парой салфеток!» – подразумевается как просьба подать зажим и прокладки для крепления интубационной трубки.

Со своей анестезисткой важно иметь полное взаимопонимание, ведь только она знает, что за препарат для наркоза набран в шприце, и звучащее в ночи операционной «Блин! Ничего не вижу! Отсос – Петрович! Сделай Селика! Семерку! Теперь катер. Пошла струя! Налепи датчики-передатчики… Синус. Давление? Накрути доп! Все путем» ей понятно без переводчика: при прямой ларингоскопии голосовая щель не видна, надо отсанировать рото- и гортаноглотку электроотсосом, затем, во избежание регургитации, прижать пищевод между трахеей и позвоночником и поставить в трахею больному трубку диаметром 7 мм, затем поставить катетер для инфузий в центральную вену, подключить кардиотоник допамин, стабилизировать АД, а также помочь с мониторингом пульсоксиметрии и сердечного ритма.

После атравматичной интубации и катетеризации:

– Шикардос! Спасибо, Тань! Ты не видела, где я дел свои очки от зрения?

– Наверное, в ординаторской забыли. С добрым утром, доктор!

А в телефоне звонит будильник, заведенный на 05:30.

Но бывают и форс-мажор situations, когда мониторингом состояния больного становится врачебная интуиция.

Например, заезжает пациент после кардиохирургической операции «на ИВЛ транспортным монитором», и до подключения к прикроватному мониторингу, глядя на него, мне становится понятно – труп.

Причем еще теплый и розовый, но без пульсации на сонных артериях.

– Он стоит! Качаем!

Первым включается ведущий хирург с огромадным интеллектом в тщедушном тельце – начинается непрямой массаж сердца.

Но прокачать здоровенного мужика он не может.

Я беру его руки сверху в замок, и уже в две докторские силы под мой счет «Раз, и! Раз, и!» мы обеспечиваем нормальный сердечный выброс фибриллирующего сердца.

Его ассистент (гордость горского народа) в это время прикладывает утюги дефибриллятора и набирает бифазный заряд электрического тока.

Одновременно его учитель начинает усиленно дергаться между молотом (руками реаниматолога) и наковальней (грудиной больного), пытаясь вырваться из электрической дуги, что вот-вот замкнется.

Но команды-то «От стола!» нет!

На всякий случай я выпускаю зажатого хирурга, и он по инерции отлетает в сторону.

Команда «Разряд!» так и не поступает, и меня трахает всеми 360 Дж.

Не то чтобы я задергался, как на электрическом стуле, но моя правая рука, ладони которой коснулся «утюг» дефибриллятора, как-то онемела.

– Давно меня убить хотите? – продолжаю качать одной левой.

На мониторе появляется устойчивый синусовый ритм.

Коллеги-реаниматологи оттаскивают меня от больного, зачем-то укладывают на свободную койку и собираются подключить к мониторингу ЭКГ, АД и ЧСС: а вдруг, после воздействия электрического тока, у самого реаниматора начались нарушения сердечного ритма?

Спасибо, дорогие, только не сейчас…

У меня есть еще одно о-о-очень важное дело!

Ведущий хирург надолго закрывается в туалете, а я в поисках его ассистента разминаю свою правую руку.

А что?

Я сейчас, между прочим, при всем честном народе током е**ый и за свои действия не отвечаю!

– Ну Константин Юрьевич! Мы все понимаем, но зачем же так? Он не хотел! Он же хирург, он человек, в конце концов! А незаменимых больных не бывает. Этому, жахнутому вместе с вами, надо забинтовать ноги, пока у него не встанет, – останавливает меня вышедший из операционной зав. кардиохирургическим отделением.

Этот случай можно было вообще оформить как производственную травму и срубить бабла со всего тейпа братского народа, спустившего с гор это «светило» кардиохирургии. Но хорошо, что в случае со мной все обошлось без последствий: больной к утру отошел от наркоза, благополучно был отлучен от ИВЛ, и по записям в дневнике дежурного реаниматолога, «на адекватном спонтанном дыхании жаловался на спутанность сознания».

Мне после рассказали, что когда-то в соседней реанимации был аналогичный случай – после разряда дефибриллятора доктор отлетел, а его тапки остались у кровати с только что спасенной жизнью. Присутствующие не сразу поняли, ЧТО произошло и на минуту подзависли: было не совсем ясно hu is hu жив, а кто мертв и кого надо спасать в первую очередь.

Вот как бы я сам поступил в этом случае?

С такими мыслями я подходил к больничной автостоянке, а моя черная Corolla на автозапуске приветливо мигала мне фарами.

Повернул ключ зажигания – одновременно включилось радио.

Я ехал домой, выруливая по МКАД одной левой, а по «Ретро-FM» звучал голос молодого Антонова: «Вот так бывает!».

Больной был жив, и было все по барабану, несмотря на очепятки, допущенные в истории болезни.

Хирург решил сделать мужику грыжесечение под местной анестезией. Почему под местной? Наверное, анестезиологи опять подняли ставки, и он решил сэкономить деньги пациента, то есть обойтись без «общего наркоза». В остальном как обычно: больного раздели, уложили на операционный стол, под ягодицу подложили пластину, хирург обработал поле и, набирая в шприц новокаин, пролил его на больного.

Для остановки кровотечения из мелких сосудов, сопутствующей при любых операциях, чтобы их не перевязывать, он решил воспользоваться электрокоагулятором. Принцип действия электрокоагулятора: электрическая цепь представлена двумя контактами – ножом коагулятора и металлической пластиной. С обратной стороны тела замыкается путем нажатия на педаль, и возникает короткое замыкание, незначительное по воздействию на организм в целом, но вполне достаточное, чтобы прижечь место повреждения и остановить кровотечение из мелкого сосуда.

Ну так вот, наш хирург, набирая следующий шприц с новокаином, нечаянно положил коагулятор между ног пациента да так, что нож этого прибора соприкасался с концом «прибора» самого пациента и, чирикая с сестричками, не заметил, как наступил ногой на педаль, тем самым замкнув электрическую цепь. Нет, короткого замыкания не произошло, и электронож не заискрил, но больной начал ерзать, мешая хирургу обкалывать область грыжевого выпячивания.

– Лежите спокойно!

– Доктор, у меня в члене что-то постреливает…

– Молодец! У меня тоже, не так часто, но еще постреливает. Тебе лет сколько?

– …надцать.

– Тем более! Не то что постреливать, а стрелять должен! Пришел, увидел – и сразу выстрел!

В чем дело, как всегда, поняла операционная сестра:

– Доктор, если вы еще нажмете на педаль, он нас тут всех расстреляет!

Занавес.

Надо признать, что все разговоры о машине времени, вероятно, имеют какую-то подоплеку. Но речь не о механизме, который изобрел всем известный Шурик, потом отправивший Ивана Грозного в наше время, а Буншу – в XVI век вести переговоры о передаче Крымс… простите, Кемской волости. Просто иногда наша оценка стремительно происходящих событий меняется сообразно обстоятельствам, чуть ли не мгновенно, и потому кажется, будто мы смотрим на них из разных времен. В случае, о котором я расскажу, обстоятельства были благоприятными, за что я благодарен Богу, судьбе, провидению и … подскажите, может быть, еще чему-то или кому-то?

Да, реанимация – это стресс для реаниматора, и каждый из нас ведет себя по законам авторства незабвенного Селье, в соответствии со своими психофизиологическими особенностями (напряжение – равнодушие – истощение), не особо заботясь, как он при этом выглядит со стороны.

Итак, с утра все шло в штатном режиме. Коллега сдал, а я принял больных: этих – на перевод в хирургическое отделение, этого – готовить к экстубации (отлучению от ИВЛ и удалению трубки из трахеи), этого – после анализов «дернем» (оценим насыщение крови кислородом и динамику лактата по результатам кислотно-щелочного состояния и тоже, возможно, удалим трубку), этого – «грузить» (то есть седатировать, продолжать наркоз). Относительно «зависших на аппаратах», у которых состояние ни туда ни сюда, – традиционная просьба к медсестре: «Ты, зайка, это… перепиши назначения, ладно? Спасибо!» Чай-кофе, поговорить с уходящей сменой – и за работу. После двенадцати начинаем принимать из операционных «первую очередь».

Как говорится, ничего не предвещало беды, пока звонок около пятнадцати часов не нарушил план работы ведущей клиники сердечно-сосудистой хирургии: «В холле человеку плохо!».

Надо сказать, что для врача-реаниматолога «плохо» – это понятие оч-чень растяжимое. Поэтому ноги в руки – и бегом к месту происшествия. А там таки да – похоже, совсем плохо, потому как наши врачи, которые после дежурства долго писали дневники и вроде бы только что ушли, уже опять в процессе: стоят на коленках, качают мужика и дышат рот-в-рот, пренебрегая личной гигиеной.

Я подлетаю весь такой экипированный и под крик стоящей рядом женщины «Сережа-а-а!!!» впрягаюсь в реанимацию, то есть подаю ларингоскоп[91] и интубационную трубку коллеге, который, весь в слюнях больного, не может от него оторваться, поэтому интубирует с первой попытки, а другой хирург под мой счет продолжает непрямой массаж сердца.

Удвоенный болюс адреналина в эндотрахеальную трубку, несколько энергичных качков – и стоп-контроль: пульс на сонной сомнительный, но есть агональные вдохи, и зрачки еще не «поплыли», значит, шанс на выживание еще остался. Вероятно, фибриллирует (то есть миофибриллы сердца сокращаются вразнобой), поэтому нужно как можно скорее «стукнуть» (разрядом электрического тока привести сердце к синхронным сокращениям). Но ведь сказали: «Плохо!» – это же не остановка кровообращения по типу фибрилляции, поэтому прибежали без дефибриллятора.

Набираю второго медбрата, чтобы принес. Но когда он прибежит, если этот флегматик вообще никогда не бегает? А счет, по науке, на 4–7 минут, пока кора больших полушарий еще может восстановиться после гипоксии. Поэтому: «Качаем! Каталку! К нам в реанимацию! Качаем-качаем, «амбушкой» дышим-дышим и поехали-поехали!» На поворотах стараюсь удержать свои пальцы на сонной артерии пострадавшего – контролирую эффективность непрямого массажа сердца и покрикиваю на хирурга.

И вот в палату ОРИТ в окружении ажитированных реаниматоров закатывается человек в синтепоновой куртке, штанах, которого в ботинках без бахил кладут между пациентами в белых повязках и дренажах, только что поступившими из операционной. Картина маслом, что называется.

Вопросы и неозвученные варианты ответов:

– Откуда?! (Х*р его знает! Андреич задержался, как обычно, с анестом Гошей качали.)

– Кто принял решение везти в реанимацию?! (Конь в пальто!)

– С чем он (то есть чем болен)? За каким отделением числится? Где история болезни? (С клинической смертью! Это вся история.)

– В скорую звонили? (Толку-то? Сейчас час-пик – пробки. Когда приедут?)

– Это ж такой гемор с ментами будет! Костя, ты че?!

– Ты давай качай сильней, тогда без ментов разрулим!

– Константин Юрьевич, в следующий раз, прежде чем переводить пациента в отделение, поинтересуйтесь, за кем он числится!

И откуда-то сзади:

– Константин Юрьевич, если вызываете на себя помощь с дефибриллятором, будьте добры дождаться!

– Режь тряпье! Бл**дь, ножницы тупые! Рви на хрен! Качаем, не прекращаем!

Далее начинается электроимпульсная терпия, то есть дефибрилляция.

– От стола! Набирай 300! Разряд! Адрен! Что там (на мониторе)?

– ФЖ (фибрилляция желудочков)!

– Еще адрен, от стола, разряд 360! (Раз семь подряд). Что там?

– Вроде есть! ФП (фибрилляция предсердий, уже лучше).

Отчетливая пульсация на сонной и запах паленого синтепона. Картина маслом № 2. Краем уха слышу: «Ботинки хоть снимите, в обуви не положено…»

Принесли какие-то выписки. 58 лет. Приехал на плановый осмотр и внепланово «остановился». В 2008-м в нашей клинике ему было сделано аортокоронарное шунтирование. Значит, попал по адресу.

– Звоните Воробьеву, пусть заводит историю! Мол, Женя, у нас тут труп привезли, надо бы историю завести…

– ???

– У Жени самого шизофрения, он поймет…

Пациент тем временем «завелся» (восстановил самостоятельный сердечный ритм) и держится на кардиотониках (то есть на инфузии допмина и норадреналина).

– Есть история, спасибо, Евгений Петрович! Пациент уже не труп – придется вам лечить и, возможно, снова оперировать. Прости, нае**ал по запарке, потом объясню.

Начинаем лечить: анализы, назначения и пр. Можно вводить наркотические анальгетики. И морфин таки нужен, так как по ЭКГ – инфаркт с подъемом сегмента ST по нижней стенке. Хорошо, что этот пациент «продуманный»: прежде чем приехать на осмотр и умереть в очереди, сделал в платной клинике ЭКГ и эхокардиографию, есть с чем сравнить.

Значитца, так: вызываем рентгенхирургов и по результатам коронарографии будем ставить стент в инфарктзависимую артерию.

Вдруг откуда ни возьмись из соседнего зала появляется старший, много повидавший на своем веку коллега – как всегда, с мудрыми и, главное (как бы это помягче?), своевременными советами.

– Не хочешь ему калий-магний капнуть?

– Что на кого капнуть? Ты где раньше был, когда мы его 40 минут месили? Зонд ставим, брилинту и аспирин толчем и вводим!

– Таблетки потом кардиологи давать будут. Ты же в реанимации – вводи все в вену!

– И порошки тоже? Антиагреганты[92] нужно минимум за час вводить в зонд, чтобы стент не тромбанулся!

Прикатили рентгеновскую установку, начали коронарографию. При введении проводника – опять ФЖ (фибрилляция желудочков), то есть остановка кровообращения. Иными словами, снова клиническая смерть.

– Качаем! От стола! Разряд! Еще разряд! Пошел ритм! Вы это… – эндоваскулярным[93] хирургам, – поосторожней там с катетерами, ладно? Ну, что?

– Правая – критический стеноз, поставили (стент).

– Да вижу, бл***! Опять брадиаритмия[94]!

– Атропин! – Это на втором часу реанимации мой коллега, видимо, начал понимать, что без его советов дела не будет.

– Не спешите, это реперфузионная[95] (аритмия), сейчас сам разгонится. (Иди лучше, а то все испортишь.)

– Ты медленно принимаешь решения! (Да, уже второй час реанимации пошел.) Аня, давай вводи атропин! (Надо же что-то делать…)

– Аня, стоп с атропином! (Не слушай его, детка!)

– Да ты только здесь, в Москве, настоящую кардиохирургию увидел!

– Все, ритм нормальный и без атропина! Что еще надо? Идите, пожалуйста, коллега, в свою палату, там у вас, наверное, настоящая отечественная кардиохирургия, а здесь мужик в ботинках…

Обсуждение с кардиологами дальнейшего ведения больного, перенесшего внезапную коронарную смерть и дважды сердечно-легочную реанимацию, сопровождалось стабилизацией гемодинамики пациента, положительной динамикой по ЭКГ, а также изменением риторики коллег-реаниматологов.

– Пойдем пожрем че-нибудь. Хотя я понимаю: тебе со мной не особо хочется…

– Ты смотри: газы крови подтянулись и лактат снижается.

– Если бы не завели, были бы вопросы со стороны администрации: зачем подняли в ОРИТ…

– А если бы оставил в холле ждать скорую – вопросы задавали бы совсем в другом месте, с подтверждением камер видеонаблюдения. «Сережа-а-а!!!» – а доктор в это время куда-то звонит по сотовому, может быть, своей жене-детям? Мол, сегодня на работе, завтра буду?

– …И непонятен мне твой термин – реперфузионная аритмия. Тут калий или магний нужен! Лучше аспарагинат.

– А я вам вообще понятен, а, коллега?! Нет? Тогда может лучше «Арарат» вместо аспарагината?

Утром перед обходом, после вечернего «консилиума» за чашкой «Арарата», уже на «ты»:

– Я к нему ночью подходил, смотрел за давленьем, допмин уменьшал… пока ты спал.

– Знаю, это твоя старая песня про мгновенья: раньше х***р стоял, а теперь давленье? Че шарахался туда-сюда?! Алармы[96] выставлены, Аня в палате, я рядом на каталке для трупов, в случае чего – освободил бы.

Постепенно приходят коллеги, веселые и отдохнувшие.

– Костя! Дай пять! Все в восторге от твоей работы! (Вчера с не меньшим восторгом собирались смешать меня с известной субстанцией.)

07:00. Газы крови в норме, лактат снизился. Ритм синусовый, правильный. АД нормальное, допмин пора отключать.

– Пропофол[97] закончился! – Это сестра.

– Новый не ставь, пусть просыпается! – Мой напарник постфактум все ж таки внес свой вклад в лечение.

– Рентген уже был? После эха – готовь на экстубацию. Ну, че застыла? Давай-давай просыпайся, зайка моя! Пока я упал – отжался – умылся, подбей гидробалансы и готовь кислородную маску. Смотри – уже поддыхивает, сейчас вязки рвать начнет! Давай быстро: чай-кофе – и дергаем трубу!

Надо сказать, что это было перед Пасхой, 10-го, кажется апреля – и Бог, наверное, тоже услышал: «Сережа-а-а!!!». Сережа проснулся в ясном сознании, выплюнул трубку, попросил пить и покурить.

В процессе реанимационных мероприятий и последующего обсуждения с коллегами я старался соблюдать деонтологию (врачебную этику) и почти не матерился. Но просьба больного «покурить» была несколько неожиданна после перенесенных им за прошедшие сутки двух клинических смертей подряд.

– Вы знаете, что произошло и где сейчас находитесь? И вообще – не ох*ел ли ты, Серега?

– А выпивать можно будет – ну, граммов по 50, а, доктор?

– Ну, что ж я тебе – терапевт-диетолог? Неужто не понимаю? Граммов по 50 можно, но так – чтобы только таблетки запить, ладно?

Обход с ведущими кардиохирургами, эмоционально отстраненными от непрофильного больного, прошел скучно. И – слава Богу! – вопросов не было. После обхода руководитель ОРИТ, который еще вчера: «Кто принял решение везти в реанимацию?!» – сказал больному:

– Это он вас спас! (То есть ваш знакомый доктор.)

В это время больной, только что проснувшийся после наркоза, совсем голый под простыней, к тому же зафиксированный в реанимационной койке катетерами в подключичной вене и мочевом пузыре, чувствовал себя не очень уверенно.

Друзья-коллеги вяло пожимали мне руку, прикалывались по поводу «чудесного воскрешения» и разбегались по операционным.

На следующую смену мой старший коллега, подлечив себе давление и поправив здоровье, тоже поучаствовал в лечении этого пациента, полностью восстановив мужику перфузию по коронарам.

Таким образом, через 14 дней, исчерпав временной и, возможно, финансовый лимит лечения, Хренов С. П., скинув на больничном рационе килограммов десять избыточного веса, был выписан под наблюдение терапевтов-диетологов.

Жизнь пошла своим чередом. Большой пост я, как всегда, недодержал – пусть Бог простит нас с коллегой, что разговелись в то дежурство.

Через пару недель я завозил свою жену, участкового терапевта, на работу в поликлинику и, слушая в машине вместо радио бесконечную сагу о прививках и всеобщей диспансеризации, взорвался:

– Что ты мне все про нашу реформу здравозахоронения рассказываешь! Как же достали эти ваши талоны-карточки! Самой надоело? Хочешь, помогу уволиться? Еще раз принесешь домой эту макулатуру – намажу сверху Pedigry и дам понюхать нашим собакам: они тебе быстро статистику по диспансеризации поправят. Надо лечить больных, а не отчеты! Я совсем недавно вот этими самими руками…

– Костик, держи руль этими самими руками! И смотри на дорогу… Куда гонишь?

– …мужика откачал! Выписали уже с рекомендациями: принимать по 50 граммов. От тебя таких рецептов не дождешься! Сейчас, наверное, редиску на даче хряцает!

Я успокоился – и представилась мне картина маслом № 3: дача в Подмосковье, тепло, поют птички, травка зеленеет, солнышко блестит. Мой бывший пациент с соседом сидят за столом под большим деревом, и перед очередными 100 граммами за докторов Серега поднимает майку и показывает следы от наших «утюгов». А закусывают приятели редиской со своего огорода. Вдруг откуда ни возьмись появляется вездесущая супруга и просит: «Сережа! Доктор рекомендовал только по 50 – чтоб таблетки запить!»

Золотая женщина…

Закон парных случаев известен всем практикующим анестезиологам-реаниматологам больше в контексте осложнений. То есть если ты сделал пневмоторакс (воздух в плевральной полости) при пункции vena subclavia, на следующее дежурство надо быть максимально осторожным при выполнении этой манипуляции. Лучше вообще всеми правдами и неправдами постараться ее избежать или, если это жизненно необходимо для больного, попросить своего коллегу «поставить вену».

Хирурги могут то же самое рассказать о нераспознанной вовремя патологии брюшной полости, недиагностированных внутренних кровотечениях и многих других парных осложнениях в экстренной хирургии.

«Не ошибается только тот, кто ничего не делает» – избитая фраза, но в медицине морально избивают только тех, кто днем и ночью что-то делает и, как доктор Айболит, «… и ставит, и ставит им градусники…».

По самооценке и своим жизненным наблюдениям могу сказать, что врач, работающий в медицине критических состояний 10 и более лет, кроме заслуженной высшей врачебной категории, также может претендовать еще и на получение небольшой охраняемой жилплощади с трехразовым питанием в местах не столь отдаленных.

И дело тут не во врачах-вредителях, представителей самой интеллектуальной нации, а в сочетании множества факторов для возникновения неблагоприятного развития клинических событий, приводящих к врачебным ошибкам.

Но этот рассказ не об осложнениях в своей врачебной практике, о которых мы всегда потом помним и казним себя по мере приобретенного профессионализма и врожденного чувства сострадания.

Каждый реаниматолог знает, что утренняя пересменка – это всегда интересно, как для уходящей смены, которая хочет побыстрее «сдаться», и, если на дежурстве успели написать дневники, то «гуд, бай, my love’s! – мы домой!»

Смене, пришедшей на дежурство, тем более интересно получить максимум информации о больном, и, главное, выведать о косяках, как наших, так и хирургических, чтобы через сутки на следующей пересменке они не суммировались и не акцентировались только на одном из врачей, приложивших свою руку к лечению данного больного. То есть вовремя разделить ответственность и принять, может и безответственное, но коллективное решение, желательно оформленное в виде консилиума с подписями всех соучастников.

И да, вызвать всевозможных консультантов с обязательным: «Запись оставьте, пожалуйста!» (в истории болезни).

Без узких специалистов нам, реаниматологам – врачам посиндромной терапии, порой никак не обойтись. Иногда дело доходит до курьезов.

Вот представьте себе, на утреннем обходе в реанимации ваш друг – коллега по принятому в кардиохирургии протоколу, доверительно рассказывает о больном: ФИО, возраст, диагноз, операция, какой сердечный индекс достигнут на каких дозах кардиотоников, если больной «на трубе» – какой режим ИВЛ и какие у него газы крови, кровит-не кровит по дренажам, пе***т-не пе***т (есть ли перистальтика кишечника, прошу великого пардона за мой французский), темп диуреза и вдруг:

– Да, Юрич, у него глаз выпал!

– Какой глаз? – не понял я.

– Правый. Ну, не сам глаз, а протез, похоже. Вон смотри, лежит рядом.

Под правой пустой глазницей больного лежал силиконовый протез глазного яблока.

– Ну, и че с ним делать?

– Ну, вставь его обратно, я не умею!

– А я у вас специалист по глазкам, что ли? Если сам в очках, это не значит, что я офтальмолог!

Короче, завернули выпавший протез в салфетку и при переводе в отделение отдали вместе с кардиограммами и анализами пациента.

Наша клиника называется домом – «Домом Сердца» НМИЦом имени всех святых, в кардиохирургии просиявших. В ней выполняется высоко- и очень высокотехнологическая медицинская помощь, защищаются кандидаты-доктора, проходят ординатуру будущие светила кардиореанимации, которым мы, те самые реаниматологи со стажем 10+, раскрываем секреты чудесных исцелений пациентов с высоким EvroScore (Европейская система оценки риска кардиохирургических операций).

У нас молодежь талантлива настолько, что практически не пользуется фонендоскопом, ибо в условиях лучевой и лабораторной диагностики брендовый фонендоскоп – это как дорогие часы.

Я же, как и 20 лет назад, работаю по старинке, применяя аускультацию. Иногда практикую перкуссию. Более того, наши не просто стар…, а superstar коллеги, как и 30 лет назад, не глядя на показатели системной гемодинамики, оценивают сердечный индекс по кровенаполнению ногтевого ложа и могут определить степень анемии и гипербилирубинемии по склерам больного.

Мастерство не пропьешь, и это они неизменно подтверждают в дни анестезиолога.

Молодежь наша хоть и талантлива, но здоровье у нее не очень, потому требовать от них такой самоотдачи мы, проработавшие 20–30+, морального права не имеем.

Но своим примером фактически побуждаем всесторонне оценивать больного. Например, при поступлении из операционной.

На следующее дежурство на ту же койку, что занимал пациент с «выпавшим глазом», после операции на открытом сердце поступает другой больной. И я, воодушевленный и несколько разгоряченный общением с коллегой со стажем 30+, обращаюсь к пришедшим поучиться у нас всяким премудростям ординаторам (то бишь, выражаясь современными англицизмами, преподаю им мастер-класс):

– Так, мои дорогие, подключаем больного к аппарату и монитору! Смотрим на графику дыхания и сатурацию, инвазивное АД, ЭКГ, проверяем ЭКС, дренажи. Слушаем больного… Кстати, а где ваши фонендоскопы? Одновременно смотрим зрачки. Если один шире другого – значит, во время ИК (искусственного кровообращения) случился инсульт. Ну что там?

– Один…

– Что значит «один»? Один зрачок шире другого? Это называется анизокория!

– Нет, Константин Юрьевич, один, у него всего один…

– Дай гляну!

Действительно – у пациента был один глаз.

Всего один.

Левый.

Скорее всего, протез правого глазного яблока он предусмотрительно снял перед операцией либо потерял.

По закону парных случаев этот больной поступил из того же кардиохирургического отделения и на ту же реанимационную койку, что и предыдущий. Не удивлюсь, если до операций они лежали в одной палате.

Главное, чтобы они были честными людьми, и, если, не дай Бог, один потерял бы свой искусственный правый глаз, другой не стал бы смотреть на этот мир совсем другим взором.

Все же человек – это существо высшего порядка, не считая отдельных индивидуумов, кои анализируются в системе Ч. Ламброзо, поэтому для объяснения необъяснимого в процессе эволюции были придуманы так называемые якори для нашего сознания: карма (цепь повторяющихся неприятных событий), дежавю (если верить французам – приятное повторяющееся событие) и закон парных случаев, известный только посвященным анестезиологам-реаниматологам. Белая полоса/черная полоса в наше время размыты февральскими дождями и неразличимы в серое время суток.

Итак, в сосудистом центре женщина 74 лет, страдающая критическим стенозом аортального клапана, идет на высокотехнологичную операцию TAVI – установку искусственного аортального клапана через бедренную артерию, то есть без вскрытия грудной клетки с применением искусственного кровообращения. Вечерний формальный осмотр незаинтересованного анестезиолога оставим для отдела контроля качества. Если тебя ненавязчиво просят посмотреть больную перед операцией и явиться в операционную намного раньше, до приезда главного хирурга, наверное, чай-кофе лучше оставить в термосе.

Надо посмотреть бабушку анфас и в профиль, пересчитать ей зубы и верхние ребра, попросить продемонстрировать ноги, а напоследок открыть рот и показать язык в знак благодарности за оказанное внимание. Переводя на медицинский язык: оценить возможность трудной интубации трахеи, определиться с центральным венозным доступом и риском венозных тромбоэмболических осложнений. Прям как в анекдоте: а ты о чем подумала?

Ну так вот, бабка вроде бы нормальная и еще не ушатанная основной патологией (см. «Пороки сердца»). Видно, переживает немного: АД 190/90 показывает Рива-Роччи[98] в мм рт. ст.! Но оперироваться все равно надо сегодня и сейчас, пока есть квота, поэтому пациентка натягивает чулки, то есть надевает компрессионный трикотаж для профилактики тромбоэмболии и вместо леденцов угощается феназепамом.

Через час, уже спокойная, приезжает в операционную, укладывается на стол, в периферическую вену дополучает то, что не всосалось per os, на ее лицо надевается кислородная маска со свежим потоком под контролем сатурации (SpO₂ 100 %!), хотя Нв насыщен кислородом максимум на 96–98 % (cм. «Нормальная физиология»). Короче говоря, бабка – супернормальная, но попытки постановки центральной вены превращаются в пытку для анестезиолога: первая-вторая тракция справа с точки Абаниака – крови не получено, третья (с Вильсона) – вроде зацепил, по УЗИ – да, подключичная вена там и находится, четвертый раз (уже почти криминал) – попал, но катетер не идет (и не уповайте, коллеги, на катетеры фирмы BBraun!).

Но мы ведь в рентгеноперационной, поэтому: «Давай посветим!» – и пятый раз пусть уж хирург … не дай Бог, сделаю пневмотракс (то есть задену иглой плевру, воздух попадет в плевральную полость – и легкое спадется)! Вы поняли, братья-анестезиологи, о чем я… Да, очень рискованно, под УЗИ-контролем и увеличенным углом рентгенхирург Гена своими золотыми пальцáми тоже пунктирует v. subclavia dextra (правую подключичную), но проводник не идет, только на флуометрии видно, как «загибается, зараза!» (Самое сильное Генино ругательство.)

Руку поменяли, надо менять доступ. По правилам нужно переходить на центральную вену той же стороны (вдруг сделали пневмоторакс? – так, чтобы он не был двусторонним, то есть чтоб не спались оба легких одновременно… свят-свят-свят!). Но v.jugularis interna dextra (правая яремная вена) нужна для заведения кардиостимулятора, проще – ЭКС. Поэтому надо переходить на левую сторону, тем более что пневмотракса справа на флоуметрии вроде бы нет, воздуха в шприце тоже не получали, бабка спит под релашкой и дышит нормально, сатурация соответствует супернормальной физиологии – SpO₂ = 100 %!

V. jugularis interna sinistra (левая яремная вена) более безопасна в плане осложнений, и под ультразвуковой навигацией, тоже с третьей попытки, в четыре руки с дорогой Татьяной Евгеньевной – заведующей рентгенхирургией – мы ее ставим. Интродьюсер (порт для ЭКС) в v.jugularis interna dextra, также под УЗИ, через перегибы проводника для катетера и мои загибы, действуя синхронно и дыша прерывисто, таки тоже ставим! Теперь можно, наконец, и разогнуться.

Если бы у кого-то рядом в это время в телефоне случайно включился диктофон, то наше общение с заведующей рентгенхирургией (моей ровесницей) в процессе пункции и катетеризации этих сложных вен вполне можно было бы, даже не меняя наших интонаций, вмонтировать в новый фильм 24/7 для озвучки сцены адюльтера. Как вдруг реплика зашедшего в операционную главного хирурга.

– Таня, я уже здесь. А че это вы тут… делаете?

Чтобы избежать ненужных объяснений, я быстро заинтубировался (то есть под наркозом поставил трубку в трахею и подключил пациентку к ИВЛ). Гемодинамика была стабильна, несмотря на ограниченные ресурсы сердечного выброса.

Завели через пищевод датчик для эхокардиографии с помощью ларингоскопа Макинтоша, следом пошел пропофол через инфузомат – и я выдохнул, потому что главный рентгенхирург, похожий на хан-бая, сложа руки на своем необъятном абдоминальном компартменте[99], уже руководил продвижением «пиктейла» и командовал:

– Пейсинг – ON! – 180 уд/мин! Пейсинг OFF! (Включить – выключить кардиостимулятор.)

Тем временем АД у нашей пациентки сперва ожидаемо рухнуло до нуля, а затем стало постепенно повышаться от 40/20 -50/30 -70/40 до почти нормального 90/50 мм рт. ст. Обошлись без подключения норадреналина… Не ушатанная же бабушка! Но…

– Что, не идет клапан? Тань, попробуй так… Анестезиолог! Пейс к ON – OFF! (Это мне: сделать вкл – выкл.)

– Есть пейс и ON и OFF! И АД – норм. (Как заказывали.)

Только я почему-то слышу то, что сам думал, когда не мог завести катетер в jugularis: «Какая-то она вся кривая!»

(И не говорите, великий Батый-хан! Мы тут с Таней полтора часа до вашего приезда так натрахались!)

– Все! Встал нормально!

– Да, я сама вижу…

Это они, наверное, про аортальный клапан?

– Костя, у тебя же все нормально? Попробуй ее разбудить на столе…

(Как скажешь, дорогая…)

Все хорошо, бабушка едет в палату на самдыхе со свежим потоком, а через два часа после экстубации уже начинает кушать компот и о нашем горячечном шепоте в операционной не помнит. Короче: уходя, гасите свет и не забывайте о реланиуме!

На мое следующее дежурство, согласно установленному годами графику «понедельник – среда – пятница», в Центре сердечно-сосудистой хирургии им. всех святых, как пел Высоцкий, «как-то вдруг вне графика случилося несчастье»: поступивший на операцию пациент начал умирать в пятницу вечером, не дожидаясь консилиума понедельника. Так бывает.

Но на этот раз я дежурил с коллегой, внешность которого и правда соответствует классификации итальянского криминалиста сеньора Чезаре. Дабы не выпячивать себя перед читателями, осознанно не буду стебаться, потому что и сам не такой уж и superstar. Короче, хирурги запросили консультацию «на этаже», и мой коллега – старший реаниматолог смены – пошел смотреть больного. Тут надо пояснить гражданским читателям, привыкшим смотреть на красивых девушек (и, если хватит денег, не только смотреть), что идти смотреть больного «на этаже» в Центре ССХ надо с мешком Амбу, тревожным чемоданчиком и дефибриллятором. Наверное, мой коллега вспомнил об этом, когда увидел синего задыхающегося больного в положении ортопноэ[100]. Тревожный звонок и ожидаемый прерывистый голос в трубке: «Срочно переводи кого-нибудь, у нас спуск с этажа!» – и он отключился.

Спуск в лифте и перевод тяжелого больного с острой сердечно-легочной недостаточностью по темным коридорам Центра им. всех святых как-то не бился с безопасностью в анестезиологии. Мы же на войне! Поэтому мат-перемат, шашки наголо – и тарантас заруливает в палату…

У нас все готово: контур собран, и аппарат включен, наборы для ЦВК[101] готовы.

А клиент и вправду такой, как нам нравится! – уже в гипоксической энцефалопатии с низким АД, но вполне еще курабельный[102]. Интубируем на каталке, как и привезли – на боку, подключаем к ИВЛ со 100 % O₂, затем – на спину, валик под позвоночник, и ординатор – умница и красавица – сразу ставит v.subclavia dextra по незабвенному Сельдингеру, вторая помогает мне с интродьюсером для ЭКС в v.jugularis interna dextra – и тоже легко и непринужденно! Больной розовеет, а мой старший реаниматолог багровеет.

– Не так шьешь, не так дышишь (это о катетерах и параметрах ИВЛ)! И вообще: кто вы здесь такие – все знаете, все умеете?

(Шли бы вы, папаша!)

Действительно, после такого стресса кое-кому надо набухаться и, простите, прос**ться (или наоборот). Потому как, будь мы в несвятых центрах высоких медицинских технологий, начмеды и зав. ОРИТами могли бы и спросить любителя посмотреть больных: «Как это вы переводили такого больного на самдыхе и без кислорода, когда у нас стоит транспортный аппарат?!»

Пока я с ординаторами – умницами и красавицами – лечил этого больного, мой коллега одиноко тушил бычки в рюмке. Кто из нас этой ночью был прав, кто виноват и кому какое предназначение в жизни – этот больной, к счастью, не узнает ни через девять, ни через сорок дней, потому что на следующее утро был взят в операционную профессором – ведущим кардиохирургом Центра ССХ.

Вот такой день Победы! А коллега утром не поздоровался, хотя еще вчера коньяк из моей фляжки дегустировал.

А мне было интересно: если бы все случилось наоборот – в среду на TAVI, как раз мне под руку начал орать хан Батый, и я бы сделал пневмоторакс во время одной из попыток поставить центральную вену, а в пятницу в Центре всех святых, в кардиохирургии просиявших, все было бы так же коллегиально, как и в сосудистом центре с заврентгенхирургией, обожаемой мною Татьяной Евгеньевной, мы с этим коллегой по-прежнему рассуждали бы за ужином: если сегодня нам не принесли «Хеннесси», что все-таки будем – «Курвуазье» или «Реми Мартин?»

Надо озадачить этого спущенного с этажа, когда проснется после наркоза.

P.S. На самом деле, друзья, это он меня озадачил, когда на следующем нашем дежурстве, после успешной операции, уже проснувшись от наркоза, на мой дежурный вопрос: «Как себя чувствуете?», ответил: «Спасибо доктор! Уже хорошо, вы мне тогда очень помогли». Я опешил: «А вы разве меня помните?» (Ведь он же был тогда совсем синий!). – «Да, доктор, я вас помню. Спасибо большое!» – «Выздоравливайте!».

Хорошо, вовремя ввели человека в наркоз. Наши пациенты не должны знать подробности своих чудесных исцелений.

Дорогие коллеги, я бы сказал больше: братья и сестры анестезиологи-реаниматологи и врачи скорой! Наверняка у тех из нас, кто работает от 10 и более лет, уже есть какие-то свои приметы и предвестники неблагоприятных событий, проще говоря, *опы или полного 3,14***ца на предстоящем дежурстве. Например, это когда меня вдруг очень просят: «Выйди за меня, пожалуйста, я буду тебе очень благодарна…», и это не предложение узаконить отношения с прекрасной коллегой, а всего лишь прозаический обмен дежурствами. По молодости лет я, таким образом наменявшись, не доехав до роддома, «родил ребеночка» прямо в скорой. Причем с перепугу так и не понял – мальчика или девочку. Не смейтесь долго над бывшим фельдшером, лучше читайте дальше!

Ведь теперь я доктор со стажем много больше 10 и как любой анестезиолог знаю три неблагоприятных фактора, это: 1) когда пациент тоже медик, 2) если за него звонят сверху и/или просят как за своего родственника и 3) когда он просто рыжий с веснушками. Когда-то очень давно, на интернатуре по анестезиологии в больнице скорой помощи бывшего Днепропетровска, мне рассказали, что с учетом экстренности анестезиологического пособия *опу можно ожидать на любом из 5 этапов: 1) перекладывания больного с кровати на операционный стол, 2) вводной анестезии, 3) интубации трахеи, 4) экстубации трахеи после операции, 5) перекладывания обратно на кровать и транспортировки в реанимацию по темным коридорам и лифтам. Зная, чем может закончиться вояж тяжелого больного на самдыхе без Гарвардского мониторинга, я предпочитаю менять местами 4-й и 5-й пункты.

Ну так вот: звонит мне как-то коллега-анестезиолог с другой работы и просит поработать за нее во вторник, а она потом за меня выйдет. «Да какие проблемы? Я сейчас в отпуске на основной, выйду, раз надо (тебе заработать денег в частной клинике)!». – «Ok!»

Для понимания происходящего поясню, что сейчас живу и работаю в столичном мегаполисе, и, чтобы жить более-менее, приходится работать все более и более, а жить остается все менее и менее. Поэтому и работаю на трех работах. Я привычный, главное – состыковать графики. И есть у меня одна черта, для коллег, может быть, и хорошая, но для семьи, наверное, не очень: короче – я безотказный, то есть, как говорят мои близкие родственники, вечно спасаю мир. Через пару дней, тоже по звонку, но уже с основной работы, не отказал я и в просьбе начальнику выйти из отпуска на день раньше вместо заболевшего товарища. Святое дело! А о другой работе вспомнил потом и схватился за голову: ведь это с дежурства через пол-Москвы ехать по пробкам! Опоздаю, блин! Но раз уже пообещал, значит, надо как-то выходить из этой ситуации.

Все поначалу складывалось благоприятно: мне были благодарны на основной работе, подождали на другой и с учетом ушатанности после дежурства отправили «на глазки», то есть в операционную микрохирургии глаза, где, кроме мониторинга и легкой седации, с пациентом ничего особенного делать не надо и главное – написать «бумажки». Закончив с писаниной, я расслабился и вполглаза наблюдал за монитором, потому что дело было поставлено на поток, и опытная анестезистка вводила что надо и сколько надо.

Но тут в операционную, нарушая все правила асептики, влетела медсестра из этого же отделения офтальмологии. Прежде чем она смогла что-то сказать, по ее прыгающему подбородку я понял, что случилось что-то экстраординарное, и, сразу проснувшись, выскочил следом за ней в предоперационную палату. Там, среди уже прооперированных номенклатурных старушек с заклеенным одним глазом, сидела, откинувшись на спинку стула, женщина средних лет с фиолетовыми волосами, уже без признаков жизни. Сестра отделения, сильно заикаясь, смогла наконец сказать, что перед тем, как эта пациентка потеряла сознание, она ей закапала один глаз: «всего одну или две капли – и все…».

Мы, анестезиологи-реаниматологи, по сути своей – врачи посиндромной терапии: то есть лечим то, что видим. В данном случае передо мной была клиническая смерть и я, больше на рефлексах, сделав пару искусственных вдохов «амбушкой», одной рукой начал непрямой массаж сердца, а другой набрал друга: у меня остановка «в глазах»! Друг работал в другой операционной и, несмотря на свой почтенный возраст, прилетел ко мне как на крыльях и включился в сердечно-легочную реанимацию.

Следом прибежал начмед, хорошо, что тоже анестезиолог, – помог поставить центральную вену и под мой счет продолжил непрямой массаж сердца. Анестезистка вводила адреналин, а я, подключив монитор и увидев фибрилляцию желудочков, начал дефибрилляцию: медикаментозную и электрическую. Все, слава Богу, работали слаженно и понимали друг друга с полуслова.

Через 35 минут, после нескольких разрядов, больная неожиданно «завелась» – по монитору пошел синусовый ритм и появился пульс на сонной и бедренной артериях. Как говорят в народе, откачали!

Дальше, мимо очередей в поликлинике, на транспортном ИВЛ с монитором-дефибриллятором, правда без сирены с мигалками, бригада спасения покатила в реанимацию. Подключили к монитору, сняли ЭКГ, взяли по cito! анализы, даже КТ головы сделали – объективных причин для внезапной остановки сердца вроде бы и нет. Ладно, АД держит, ритм не срывает, зрачки сузились – и то хорошо! Пусть до завтра поспит под наркозом, если проснется – спросим, чем раньше болела. Я ж не то чтобы анамнез собрать, а вообще живой ее не успел увидеть!

По дороге домой за рулем сперва по красной линии навигатора, попутно матеря других участников движения, потом по зеленой на допустимой скорости, я начал соображать: что же все таки могло произойти с этой пациенткой? Пока доехал, обзвонил своих друзей-коллег, и по online post консилиуму мы решили, что причиной остановки сердца могли быть глазные капли типа атропина, расширяющие зрачок, которые спровоцировали фатальную аритмию с последующей остановкой.

Да, произошла большая *опа, но 3,14***ц не случился, потому что все отработали как надо, за что мой респект всем реаниматорам и благодарность той, которая обещала за меня выйти. А может, это я неправильно понял свою прекрасную коллегу?

Женщина с фиолетовыми волосами на следующий день пришла в себя, на 3-й – успешно прошла wining[103] от ИВЛ и задышала сама полной грудью. Через неделю перевелась в терапию. На серии ежедневных ЭКГ были обнаружены желудочковые экстрасистолы, которые, вероятно, были у нее и раньше, но под влиянием пары капель мидриацила, обладающего проаритмогенным эффектом, стали групповыми с переходом в фибрилляцию желудочков.

Я не поверил, когда мне сказали, что и с головой у нее все в порядке, только не помнит, как здесь оказалась. И очень захотелось увидеть ее живой. Лечащий врач-терапевт взялась меня сопроводить.

В коридоре терапии на больничном диванчике спиной к нам сидела женщина с фиолетовыми волосами и о чем-то разговаривала с мужчиной и взрослой девочкой.

– Это к ней муж с дочкой пришли. Позвать?

– Не надо, пусть общаются, я и так вижу, что у нее все в порядке.

…А также понимаю, что меня она совсем не знает, так как ни разу в своей жизни – ни в прошлой ни в новой – не видела. Но это неважно. Главное – самому оказаться в нужном месте в нужное время и чтобы друг готов был прилететь на помощь.

А насчет рыжих или даже фиолетовых пациентов – это как у кого случается и быстро забывается, если ваша прекрасная коллега обещает обязательно за вас выйти.

Дорогие мои коллеги и гражданские читатели! Разрешите идиотский вопрос? С вами часто здороваются? Нет, я не о гостинично-банковском безликом сервисе: «Здравствуйте, ваш звонок очень важен для нас!» – важен, конечно, кто бы спорил, если у вас есть чем расплатиться. Сам я тоже, признаться, не всегда здороваюсь: утром на работе, до первой чашки кофе, – всем общий привет, во время академических обходов – легко киваю головой коллегам, друзей больше приветствую глазами… На дежурстве уже никто не помнит, с кем здоровался утром, а после суток – «А, это ты? Привет…». При этом никто не обижается. Все куда-то бегут, замороченные своим функционалом, кому-то звонят, что-то пишут в соцсетях, прокручивают свои темы и редко обращают друг на друга внимание.

Так и живем: никто никому не нужен и всех это устраивает.

То же самое можно сказать и об отношении к нашим пациентам: идентифицируем мы их безлико – койка 2–1, например (то есть 2-й зал, 1-я койка). По фамилии помним только тех, кто у нас задержался, то есть «завис на аппарате» на неделю, а уж по имени – «старожилов», тех, кого подолгу не пускают ни в рай, ни в ад, а иных вообще возвращают домой. К некоторым больным даже прикипаем на пределе эмоционального выгорания (издержки профессии, как говорится).

Для понимания происходящего в сегодняшней медицине для наших гражданских читателей надо, впрочем, сделать небольшое ревью. Наверное, уже в прошлом пьяные 90-е и начало нулевых, когда врачи-анестезиологи-реаниматологи получали мало, да и то зарплата не всегда приходила вовремя. Сейчас мы тоже получаем не так уж много и сперва жалуемся друг другу на жизнь, а потом рассказываем, какую следующую машину собираемся покупать и где планируем отдыхать летом. А кто во всем этом виноват? Тем более если пьешь и не женат? – Правильно! Гарант российской конституции! Который, кстати сказать, обязал начислять з/п врачам вдвое больше от средней по экономике (то есть в два раза больше, чем зарплата водителя в Москве) и, надо сказать, что это, на фоне регулярных проверок сверху ООО «Бухгалтерия ГКБ №…» или АО «Национальный медицинский исследовательский центр…» где-то и работает, но за вычетом 13 % подоходного.

Но тут, как говорят в известном анекдоте, есть нюанс: дело в том, что с недавних пор статьи расходов бюджета на зарплату медработникам, а также закупку медоборудования и медикаментов слились в один денежный поток с волнами для врачей, водоворотами для их пациентов и тихими омутами для бухгалтеров и экономистов. В сложившейся ситуации каждый выживает как может.

Например, существует циркуляр «Перечень жизненно необходимых лекарственных средств», утвержденный никогда не болеющими членами правительства и т. д. Я рад, конечно, что члены у нашего правительства не болеют, а их родственники, видимо, в нашей стране так редко бывают, что и заболевать на родине не успевают. Но что делать пациенту после операции, у которого болит стернотомная[104] рана, от наркотических анальгетиков уже выворачивает наизнанку, а противорвотные и нестероидные противовоспалительные не являются «жизненно необходимыми», поэтому и закупать их необязательно? И это правда, можно без них и обойтись, ведь во время любой войны наши раненые обезболивались спиртом из фляги и выживали всем смертям назло, была бы сестрица рядом и ждала бы жена как никто другой.

Но вернемся в наш толерантный XXI век! Главное, на чем держатся все федеральные медицинские центры, – это квоты, то есть заявки на операции, включенные в бюджет. Чем больше квот, тем больше прибыль у этих фабрик здоровья. Чем проще оборудование для оказания высокотехнологичной медицинской помощи, чем меньше расходуется медикаментов, тем прибыль еще больше. А если еще задействован минимально необходимый штат сотрудников… Все просто, это не «Капитал» Карла Маркса. Все довольны (кроме непосредственных участников лечения), особенно бухгалтеры и экономисты, которые получат к Новому году премию за экономию заработной платы.

Если кто из больных не потянул и завис на аппарате по тяжести состояния, не вписавшись в график койко-дней (поступление – операция – реанимация – перевод в отделение – выписка), тому не повезло. Реабилитация таких пациентов после обширных операций очень трудоемка и, по-хорошему, требует круглосуточной ставки врача-реабилитолога. А мы с вами, мои дорогие коллеги и гражданские читатели, смею напомнить, живем и работаем в Российской Федерации, и если квота на операцию уже освоена, то хронический пациент пожирает ресурсы клиники и, заболев пневмонией, является своеобразным биологическим оружием – рассадником микробов для остальных больных.

Несмотря на вышеприведенный экономический экскурс, мы дежурим сутки через двое и критерии эффективности нашей работы не изменились до и после высочайших указов и смены руководства ведущей клиники сердечно-сосудистой хирургии: летальность составляет примерно 3 % с учетом реопераций[105] и повторно поступивших из отделений. Коллеги реаниматологи, посмотрите статистику по своим отделениям и потом отпишите мне: это много или мало? С учетом того, что некоторые пациенты госпитализируются в Центр ССХ, когда им по тяжести состояния уже отказали в операции в таких же региональных центрах, чтобы не портить показатели.

Респект нашим ведущим кардиохирургам, которых не показывают по телеку, но которых каким-то образом, в последней надежде, находят родственники тяжелых сердечников. А наш брат анестезиолог-реаниматолог, как всегда, в маске, и лицо его неопределенно как в доковидный, так и в ковидный период. Нам так даже удобнее: мимика скрыта, лишь в зеркале души (у кого оная душа есть, разумеется) можно прочесть эмоции.

Хочу рассказать об одном из многих нами пролеченных, но немногих нам запомнившихся. Это был высокий худой мужик лет за 60 с декомпенсированным пороком сердца, то бишь уже изрядно «ушатанный патологией», успешно прооперированный, но в послеоперационном периоде все же страдающий последствиями острой сердечной недостаточности, нарушениями сердечного ритма и – как следствие – помрачением сознания, из-за чего его нельзя было снять с аппарата, то есть отключить от ИВЛ. По заключению уходящей смены: «Проснулся после наркоза дурак дураком, рвет вязки и закусывает трубу».

В такой ситуации надо сразу определиться: кто чем болеет, кто дурак и кого лечить в первую очередь? В кардиохирургической реанимации есть свои алгоритмы. Как говорил один из моих наставников, здесь все зависит от сердечного выброса: если нет высокой легочной гипертензии и правожелудочковой недостаточности, а левый желудочек, соответственно, «кидает нормально» – значит, у больного есть сознание, он не отекает легкими, работает liver и кишечник, фильтруют почки, и его можно «активизировать», то есть переводить на вспомогательный режим ИВЛ.

Причин для нарушенного сознания у нашего пациента было несколько, но если по его брахиоцефальным артериям сердечный выброс «не добивает» до головного мозга и он страдает от кислородного голодания, то хоть пересадите ему новый мозг с толстым слоем серого вещества – уровень сознания у больного останется прежним: сопор[106] с психомоторным возбуждением.

Поэтому, посоветовавшись с оперировавшим профессором, мы его под наркозом «стукнули» (то есть выполнили больному кардиоверсию разрядом электрического тока). На мониторе восстановился нормальный сердечный ритм, и, вопреки коллегам-скептикам, он почти сразу проснулся, открыл глаза, выполнил необходимые команды и после замеров центральной гемодинамики был экстубирован.

– Все хорошо! Что ты вокруг него ходишь и все измеряешь? Давай пиши переводной эпикриз, после контроля анализов забираем в отделение! – Наши хирурги, как всегда, были оптимистичны. На что вроде бы очухавшийся больной сперва закашлялся, вновь «сорвал ритм» и вдруг громко послал всех нас в пешее половое путешествие, после чего снова начал «рвать вязки», напоминая нам конечную точку маршрута следования.

Как лечить такого пациента – есть туева хуча гайдов, алгоритмов и практических наработок. Я не буду вас ими утомлять. Было бы желание и чем работать. А если ты уже устал по жизни – то больного обратно в наркоз и на ИВЛ, потому как время уже и самому поправить здоровье, а не титровать кардиотоники[107] у постели пациента, когда «трубы горят».

Честно сказать, непростой был больной, и не сразу я определился, как правильнее его вести и «на чем ему будет лучше». Но к вечеру, после нехитрых манипуляций с гидробалансом, он стабилизировался по гемодинамике и дыханию и стал как-то тише. Ночью спал в горизонтальном положении, что свидетельствовало о нормализации сердечного выброса и разгрузке малого круга кровообращения. Я сказал сестрам, чтобы отключили ему под утро седацию, «а если что – я в ординаторской».

В 6 утра, зайдя в палату, я увидел, что больной все еще спит. «Я же просил отключить дексдор[108]!». – «А он и так с четырех уже не идет!». Вот блин! В коме он, что ли?

– Доброе утро, Иван Иванович! (Изменено, конечно.)

– Доб… солнечное… воды…

И после двух полных глотков:

– Доброе солнечное утро, Константин Юрьевич!

Очень хорошо!

– Пить пока много нельзя, по два глотка в час, ладно? А вы меня разве помните?

– Конечно!

– Как себя чувствуете?

– Пойдет, спасибо. В палату скоро?

А утро было и правда солнечное, и хорошо, что было кому первым со мной поздороваться.

Слушайте, а правда, что Кашпировский реинкарнировался? То есть опять появился в медиапространстве? Листая на неделе страницу ВК, я не придал этому значения и не стал узнавать, на каких операциях он теперь заменяет анестезиолога. Но для себя отметил, что в наше подконтрольное финансовому капиталу время ничего так просто не происходит.

Мое поколение живет в эпоху перемен, и, смею сказать, что русский человек, в отличие от ста китайцев, этому даже рад, и ЗОЖ (здоровый образ жизни) нам в помощь. Сам к нему стремлюсь, подталкиваемый своей второй половиной, но кто-то подталкивает меня в другую сторону, и я иногда вне графика еду к себе на работу в отделение анестезиологии-реанимации. Объективно – уже посеребрился, и не могу, как раньше, сутки напролет стоять на наркозах. А Кашпировский молодец! На фото все с такой же черной короткой стрижкой и, видать, такой же крепкий, как и 35 лет назад, и, наверное, еще ого-го!

Я вспомнил, что когда-то был знаком с Кашпировским, мы вместе с ним учились и даже дружили. Разумеется, все течет и многое меняется, но не настолько, чтобы спираль истории, сделав свой вираж еще при этой жизни, оживила в вашей памяти дела давно минувших дней. Если вы, мои дорогие читатели, уже достаточно взрослые и серьезные люди, но дух авантюризма еще вас не покинул, читайте дальше!

Звали его Виталик, и появился он на втором курсе нашего Краснолиманского медицинского училища по переводу из другого медучилища, как потом выяснилось, тоже не первого. У меня не очень с описанием внешности, поэтому скажу, что он был высокий, худой, темно-русый с курчавыми волосами и большими глазами в обрамлении длинных ресниц. Пойдет? Наверное, да, потому что одна моя хорошая знакомая, когда я их познакомил, сказала буквально следующее: «Я бы в этого мальчика влюбилась»! Я не подал виду, но мысленно ответил: «Да на здоровье!». Но зачем мне это надо было говорить после двух лет знакомства с одними только провожаниями до дома?

Сперва мы узнали Виталика как почитателя музыки в стиле диско, знавшего все песни групп «Ласковый май» и «Вираж». Но это не бросало на него тень, и мы воспринимали его как нормального парня, в которого, опять же, по его рассказам, «влюблялись все центровые, клевые и просто симпотные подруги». Он не имел постоянного места жительства, хотя и не был БОМЖем: голубая рубашка с коротким рукавом, но при синем галстуке, серые узкие брюки и на ногах чешки – была раньше такая обувь, предназначенная для занятий гимнастикой или танцами. Легко заводил знакомства с очень разными людьми, но постоянной дружбой с одним человеком себя не обременял, переключаясь с одного на другого, рассказывая каждому свою историю, которая отличалась от той, что рассказывал вчерашнему другу.

Не помню, с чего началось увлечение, определившее позывной Виталика и приподнявшего его над всеми нами. Однажды он пришел на занятия с книжкой «Гипноз и самовнушение», и потом не расставался с ней, пропуская мимо ушей терапию и хирургию. Потом Виталик куда-то пропал, и мы, его друзья и подруги по Краснолиманскому медучилищу, начали за него немного переживать, как он будет потом отрабатывать пропущенные занятия.

Но Виталик, как ни в чем не бывало, вернулся недели через две без каких-то справок о болезни или донорстве. Ничего толком не рассказывал и путался в показаниях, где был и что делал. Одним он говорил, что был в Харькове на какой-то таинственной практике. Другим – что ездил в Киев к самому Кашпировскому. Опять же, по словам нашего предприимчивого друга, тот его принял, посмотрел, что Виталий из себя представляет, и сразу предложил в качестве ученика отправиться вместе с ним на гастроли. От таких предложений не отказываются, и наш Виталя, забросив фельдшерско-акушерскую практику, покатился в своих белых чешках по городам и селам Украйны, на ходу перенимая опыт массового гипноза.

Практика Виталия, или Кашпировского (так теперь мы стали называть нашего друга), сперва была покрыта тайной. После занятий он, защелкнув свой дипломат, куда-то спешил: то на автобус, то на электричку, а иногда за ним подъезжала машина, и он на глазах своих изумленных подруг уезжал в неизвестном направлении. Утром наш Кашпировский приходил на занятия с синяками под глазами и с некоторым, простите, выхлопом. В неизменной, но уже не такой свежей голубой сорочке, в замусоленном, но хорошо повязанном галстуке и в белых чешках на босу ногу.

– Обувь мне моют, а носки я не стираю, – говорил он нам на перекурах, открывая новую пачку «Стюардессы».

Если к нам подходила его бывшая подруга, Ве́таль глубоко затягивался и, прикрыв глаза, колечками выпускал сигаретный дым, давая понять, что «вчера был сложный гипноз». Если это не действовало, и девушка ждала каких-то объяснений, то он, изобразив гримасу боли на лице, начинал ладонью своей правой руки слегка массировать левую половину груди. В это время из чьего-то магнитофона звучало «…и снова седая ночь…», между тонкими пальцами гипнотизера тлела зажженная сигарета, от дыма слезились девичьи глаза, но наш мессир не спешил посыпать свою голову пеплом.

Однажды он попросил меня ему помочь, предварительно поинтересовавшись:

– Слушай, ты же на нервных (болезнях) был? Что там про инсульт говорили, помнишь?

– Ну да, мы уже и зачет сдали, пока ты у Кашпировского практиковался. А в чем, собственно, дело? – ответил я.

– Да надо в Диброво (село в Краснолиманском районе Донецкой области) посмотреть одну бабку после инсульта. Родственники на меня вышли, просят помочь. Не бесплатно, разумеется. Короче, если хочешь, поехали, посмотришь и, если бабка еще не совсем парализованная, я попробую ее поднять на ноги. С твоей помощью, разумеется!

Со стороны Ве́таля это было, прямо скажем, самоуверенно. Но, как говорится, обидеть художника может каждый, поэтому я не стал прежде времени присваивать этому предприятию статус prognosis pessima (неблагоприятного прогноза в лечении пациента).

После занятий у главного входа в медучилище нашего целителя ждал автомобиль москвич, за рулем которого сидел пышуший здоровьем дядька – зять страждущей старушки. Ве́таль представил меня как своего ассистента по нервным болезням, и мы погнали вдаль от скуки городской.

По приезде в село, выйдя из машины, мы полной грудью вдохнули свежего воздуха и обозрели заливные луга, простирающиеся до Северского Донца. Хозяева – родственники больной – сразу позвали нас к столу, но юные лекари благоразумно отказались:

– Сперва надо посмотреть больную! – и с умным видом мы вошли в хату.

Больная – худенькая, высохшая от труда и прожитых лет бабушка лет восьмидесяти лежала в своей спальне на кровати под образами. Дышала нормально, и пульс на лучевой артерии был хоть и аритмичный, но хорошего наполнения и напряжения. Ее уровень сознания я сейчас бы определил как глубокое оглушение. Рука и нога у нее практически не работали. Это теперь мне без ЭКГ, эхокардиографии и компьютерной томографии ясно, что у нее была мерцательная аритмия, далее вследствие завихрения тока крови в правых отделах сердца образовались тромбы, которые, проскочив малый круг кровообращения, «выстрелили» в бассейне средней мозговой артерии с развитием ишемического инсульта и гемипареза.

А мой друг Ве́таль тогда сразу сказал: «У нее, наверное, тромб под коленкой, – и попросил своего ассистента, – посмотри, пожалуйста!»

Я начал пальпировать больную и действительно нащупал какой-то узелок в подколенной ямке.

– Все ясно, там тромб застрял. Будем сейчас его растворять под гипнозом, – сказал он уверенно и, изменив тональность своего голоса, начал сеанс:

– Вам двадцать лет. Лето. Солнце. Голубое небо. Вы сейчас в лесу на поляне. Видите, какая вокруг травка зеленая?

Вероятно, в этот момент бабушку накрыл не гипноз, а как когда-то давным-давно, всепоглощающее чувство молодости, здоровья и силы, и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого и таинственного. Бабка, не открывая глаз, прошамкала: «Бачу!»

– Вдохните полной грудью! Вы молоды, полны сил, вся жизнь у вас впереди! – продолжал в это время наш Кашпировский, одновременно подавая мне руками знаки, чтобы я начал поднимать старушку с кровати.

– Теперь вы садитесь! – скомандовал он.

Бабка зашевелилась, и я начал тянуть ее за руки. И, о чудо! Она села в кровати.

Новоявленный Кашпировский повысил свой голос еще больше:

– Поднимайтесь и идите гулять по зеленой поляне! – и снова показал мне, чтобы я в этом поучаствовал. Мы встали на ноги и пошли. Вернее, я взял старушку под локоток, но она, действительно опираясь на палочку, начала передвигать ноги, приволакивая парализованную.

– Вокруг вас повсюду цветы. Чувствуете, как они пахнут? – Ве́таль-Кашпировский начинал входить в творческий экстаз. И бабка, которая была уже далеко не бабкой настолько, что жизнь казалась ей восхитительной, чудесной и полной высокого смысла, снова прошамкала: «Чую…»

Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать. И это не по телеку показывали, это действо происходило, как сейчас говорят online. Более того, я в трезвом уме и при памяти сам в нем участвовал, дефилируя с парализованной старушкой под ручку по комнатам.

На пике эксперимента, окрыленный успехом, наш Кашпировский задал своей пациентке следующий вопрос:

– Видите, высоко в небе летят журавли?

– Не бачу, – ответила старушка.

– Ну, вон же, клин журавлей в голубом небе! – похоже, маг не ожидал такого поворота.

– Не бачу, – вновь последовал неумолимый ответ.

– Слышите, как они курлычат? – пытался вырулить наш Кашпировский.

Но, видимо, что-то пошло не так, вернее, не так, как задумал Кашпировский-младший, а так, как написал Антон Павлович Чехов в рассказе «Верочка» (а может, так и звали эту бабушку?): «Бывает так, что на горизонте мелькнут журавли, слабый ветер донесет их жалобно-восторженный крик, а через минуту, с какой жадностию не вглядывайся в синюю даль, не увидишь ни точки, не услышишь ни звука».

В это время я почувствовал, что бабка начала быстро выходить из гипноза, и мой Кашпировский, видимо, понял, что теряет контроль над ситуацией. Я представил, что сейчас она остановится, откроет глаза, строго на нас уставится и спросит скрипучим старческим голосом:

– Вы хто? Шо здесь робыте? Ну-ка, геть з моей хаты!

Но Ве́таль, изобразив манок, как на утиной охоте, разом превратился в журавля, и старушка услышала прямо над своим ухом негромкое: курлы-курлы, курлы…

Я сложился пополам, и, чтобы не спугнуть журавлей в небе, зажал себе рот ладонью, отпустив бабку навстречу вернувшейся молодости.

– Чую, чую! – вскрикнула старушка и, отбросив в сторону ненужную палку, глядя куда-то вверх, спотыкаясь, начала приземляться на лужайку, хватаясь за воздух. Но прямо у самой земли ее подхватил порыв теплого ветра и поднял в небо навстречу журавлиному клину. Прощаться с жизнью при этом бабушке было пока рано, так как два чудо-доктора, не успев испугаться, подхватили свою пациентку на руки и, продолжая курлыкать, отнесли ее на кровать, и только выйдя на крыльцо, облегченно выдохнули. Тут же закурили и прикинули: не дай Бог грохнулась бы на пол или головой об косяк ударилась! Что тогда было бы для нас хуже – перелом шейки бедра или эпидуральная гематома? А если бы вообще случился ушиб всей бабки? Тогда что? «Причинение тяжких телесных повреждений, повлекших…», не приведи Господь! Доказывай потом, что мы ее не убить, а вылечить от инсульта хотели! Кстати, взялись за такой сложный случай на третьем курсе медучилища, не имея еще фельдшерских дипломов. Современной молодежи, скованной нашими клиническими рекомендациями и зарубежными гайдлайнами, сразу не понять, как это мы, их учителя-наставники, все знаем и у нас получается лечить самых тяжелых больных? Да… были люди в наше время! «Эскулапы, блин, юные», – это я сейчас так вспоминаю начало своей медицинской практики. Ничего не боялись, ибо не ведали, что творили во благо больным, многим из которых по здоровью уж лучше синица в руке, чем такой журавль в небе.

Слава Богу, тогда все обошлось, и родственники больной даже не догадывались, что во время сеанса лечебного гипноза сами доктора прошли по краю, проведя therapi of label (терапию по показаниям, не предусмотренную в руководствах). Тем не менее эффект был налицо: бабушка спала в своей кровати и чему-то улыбалась во сне. Как будто люди с их лицами и речами, мелькавшие раньше в ее жизни, сейчас утопали в далеком прошлом, не оставляя ничего больше, кроме следов в оставшейся памяти.

В это время ее дети и внуки, уже настойчиво попросили нас к накрытому столу. И под хорошую закуску, произнося вместо тостов непонятное им «курлы-курлы», мы с Кашпировским хорошо накурлыкались.

Когда не пьющий, пышущий здоровьем зять нашей пациентки катил нас на своем москвиче домой, мы открыли окна в машине, и теплый ветер ласкового мая снова пел про седую ночь, которая знала все тайны моего друга. А его подруги в этот вечер, наверное, скучали.

Дорогие мои коллеги и уважаемые гражданские читатели! Позвольте, наконец, укачанному на третьей волне ковида вашему покорному слуге немного порассуждать обо всем и ни о чем, на тему истории, например. Имею же я право на субъективное мнение с учетом своего гипоксического драйва и пермиссивной гиперкапнии от работы в СИЗе?

Итак, «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь» – и в этом, наверное, любой из профессиналов в своем деле может, положа руку на сердце, признаться хотя бы самому себе, если, конечно, по профилю он не ботаник. А насчет того, чтобы поспорить за рюмкой чая в кругу своих родственников или друзей на тему «почему мы сейчас так живем и кто всему виной» и при этом в жарких дебатах взаимно обменяться претензиями между поколениями, – так кто из нас не грешен? Речь, разумеется, идет не об эпохе просвещенной монархии с вольностями дворянству и отменой крепостного права – те господа по большей части давно в земле русской почили, а их потомки, как известно, после революции в основном в Париж уехали, а нынешние либеральные граждане Лондóн предпочитают.

Мы же, простые смертные, которым дым Отечества и сладок и приятен, в большинстве своем можем порассуждать на темы давно избитые и поэтому безопасные: о финансировании пролетарской революции, о которой так долго говорили большевики, пока Ленин был в Разливе, о сталинских репрессиях с ночными воронками, следующих прямо в ГУЛАГ, о хрущевской оттепели с кузькиной матерью, возделывающей поля кукурузы, о брежневском застое с поцелуями первых лиц, сменившимся кратковременным трезвым мышлением с перестройкой-ускорением и закономерной гибелью Союза нерушимого, а также о лихих 90-х со стрельбой на улицах и всеобщей пьянкой с дирижированием военным оркестром на потеху всему миру. И потоптаться от души за праздничным столом на ушедших в мир иной вождях и генсеках, а когда устанем – то спокойной ночи! Воронок к подъезду не подъедет и в дверь не постучат, даже в партком утром не вызовут, несмотря на легкий перегарец от заморского виски и следы на спине от своей киски. А вот как наши дети и внуки будут называть время, которое началось с нулевых и каждые 5–6 лет заново, – это вопрос. У меня, признаюсь, есть соблазн умереть молодым и красивым. Но желание в будущем ежемесячно на символическую сумму делать дéбет-крéдит пенсионному фонду сделала меня приверженцем ЗОЖ. Сейчас, дистанцируясь от политики, я бы назвал это временем управленцев и эффективных менеджеров, которые задолго до ухода на удаленку были настолько далеки от объекта своего управления, что при вынужденных встречах с ним испытывали видимый дискомфорт. Вам, может быть, кажется, что врачей это не касается? Если бы! Высокие медицинские чины также увеличивали социальную дистанцию до безопасного расстояния, сокращали время нежелательных контактов.

Но, несмотря на все вышеперечисленные претензии, м*****и их не назовешь, потому как слово это неприменимо к вышестоящим (над нами) и отстоящим на более чем 1,5 метра от пациентов начальникам от медицины. Любые обличительные слова подойдут, но только не это. Никогда не задумывались, почему? Я впервые озадачился, когда мой коллега-реаниматолог так назвал моего друга – анестезиолога и молодого ученого:

– Нет, мне просто интересно, с чего вдруг ты считаешь Диму м*****м?

– А потому что, пока ты в своем ковидарии больных на трубе (на ИВЛ значит) кверху ж*пой поворачиваешь, он пишет статейки на тему «э… …это самое… да как его… – эволюция подходов к методам респираторной, б****, поддержки»! При этом выдумывает какие-то ложные сущности и несет всякий околонаучный бред. Так и не понял, что все его «научные открытия» – это хорошо забытые наши практические наработки. Короче – сам х****й страдает и других заморачивает!

Может быть, и прав мой подуставший коллега, по здоровью не вхожий в красную зону ковид-госпиталя, кто знает? И не надо нам интубировать и пронировать человека с поражением легких 75–100 %, КТ – 4? Но, когда мы видим, что:

…Аппараты считают вдохи, респираторные индексы плохи,

Давайте пронить коллеги, нам не страшны печенеги! Вперед![109]

А какие еще варианты?

В противоположность нам, практикующим в ковидном шторме и эмоционально выгоревшим на две ставки, организаторы нашего здравозахороне… простите – отечественного здравоохранения, которые были впереди планеты всей по темпам сокращения больничных коек в доковидный период, а сейчас, в благоприятно финансируемый ковидный, знают, что хотят, и чувствуют себя довольно неплохо, несмотря на избыточную смертность в РФ от всех причин. Но не судите да не судимы будете! И нам, обозначенным как «простые смертные», тоже, в свою очередь, надо постараться хотя бы понять своих потенциальных коллег – наших руководителей!

С учетом их ценности для медицинского сообщества и опасности для их жизни и здоровья в период пандемии, я бы дал техзадание айтишникам установить для каждого из них бесплатное приложение в смартфонах, обеспечивающее круглосуточный интерактивный доступ к конкретному пациенту, причем настолько «интер» и активный, чтобы, не выходя из своего рабочего кабинета, за чашечкой кофе можно было совершенно неожиданно почувствовать запах больного и одновременно вдруг обнаружить на своем белом накрахмаленном халате его биосреды, услышать клокочущее дыхание и нечленораздельную речь страдающего от гипоксии человека и вместо тирамису ощутить под руками дурнопахнущую субстанцию мягкой консистенции как предвестник летального исхода пациента.

В это время реаниматологи и сестры отделения, как правило, думают вслух, и чтобы избежать сплошного писка в эфире, снимать их на камеру и включать звук не рекомендуется.

Пусть безумная идея, но не рубите сгоряча, так как осознание различия между объективным и субъективным пространством существенно облегчает взаимодействие с внешним миром, расширяя аналитические и манипулятивные возможности в управлении персоналом отделения. Одно дело – читать лекции студентам и выступать с докладами на конференциях, извлекая из своего виртуального пространства наработанный материал, и совсем другое – когда во время дежурства приходится переворачивать больного, находящегося на ИВЛ, на живот, подкладывая под грудь таз и валики и визуально доказывая своим ученикам эффективность правильной укладки в пронпозицию на повышение оксигенации. Вопросы, как похудеть и как быть с собственным диурезом во время работы в СИЗе в течение 12 часов отпадают после 3–4 подходов к пациентам, весящим около 100 кг. Начальники, озабоченные собственной эпидемиологической безопасностью, отягощенные лишним весом, но не клинической совестью, в красную зону вообще не заходят, а те, у кого пробивается что-то типа «по больным все ясно? вопросы есть? я вам нужен?» (У матросов нет вопросов! Идите нах**) – все равно в полнолицевой маске не услышат, а поймут – так не обидятся, потому что в наше время мат стал почти общеупотребимым и потому беззлобным, давно утратив свое первоначальное значение.

Но всему когда-то приходит конец, даже операциям в нейрохирургиии, – об этом знает каждый анестезиолог. Когда же этот гребаный ковид закончится? – наверное, спрашивал себя не только знакомый вам доктор и писатель-любитель. Сколько раз сам на пересменке слышал от друзей-коллег, которые все сутки только и делали, что принимали новых больных, подключали их к высокопоточному кислороду через назальные канюли, приспосабливали маски неинвазивной вентиляции легких, катетеризировали центральные вены и артерии, интубировали-пронировали, не успевая все это записывать в электронных историях болезни: «Надоело все, сколько мог – уже заработал, но сам отказаться от таких бабок не могу. Знаешь – совсем че-то запарился, сейчас перед камерой сниму маску и перчатки – пусть увольняют!» – и в 07:55, по звуку аларма сатурации, вновь начинали сердечно-легочную реанимацию в расстегнутом СИЗе…

Друзья, кто-нибудь в курсе, что такое энергоинформационное пространство? Если коротко, выражаясь доступным языком, – это когда идея витает в воздухе, а самые чувствительные натуры каким-то неведомым нам образом, сами того не осознавая, чувствуют нестабильность окружающего мира и выпадают из него, некоторые навсегда… Мой студенческий друг Руслан, ставший убежденным украинским националистом, относительно нормально перенесший антиковидную двухкомпонентную вакцинацию «пфайзером», сам врач-интенсивист уже без вредных привычек, через полгода на ревакцинации получил судорожный синдром, который так и не смогли купировать в Кировоградской (бывшей) областной больнице. Хоронили Русика в его день рождения – 8 февраля, который мы когда-то отмечали в Днепре, в холодной общаге, под гитару, согреваясь «Сълнчевым брягом» и тесно приятным окружением.

На 23 февраля мой друг – коллега по первой волне ковида, тоже – неординарная личность, в свои лучшие годы с 10-летним алкогольным анамнезом, нашедший силы осознать это и характер, чтобы вытащить самого себя за волосы из пьяного омута, вдруг опять запил после длительной «завязки».

– Макс, что случилось? С чего ты вдруг? – Я его вообще впервые таким видел.

– Сам не знаю, семь лет держался… – И с полными пьяных слез глазами: – Юрич, помоги мне…

Седатьнуть и прокапать — дело не хитрое, алкоголики – это наш профиль. К тому же – сами знаем, плавали.

– Давай вену и телефон отключи, чтобы начальство не звонило.

Моя бывшая коллега, в свое время сподобившая меня на эту писанину, сейчас стала мне близким человеком по сердцу и душе (наверное, сошлись звезды), после прочтения моих «шедевров» утверждает, что я гений. Друзья, коллеги, просто читатели, не думайте так! Я никакой не гей-ний и при каждой встрече доказываю это своей даме сердца из последних сил, а сил у меня, поверьте, немерено. Когда долго ее не вижу, то тягаю железо или отжимаюсь от пола, на что пришедший руководитель отделения, увидев меня утром в ординаторской в позе крокодила, говорит: «Костя, остановись, она уже ушла…».

Шутки шутками, но на кой в январе 2022-го я, решив написать что-то о своей ковидной эпопее, начал об этой смене времен? Я же такой восприимчивый, как мои друзья-коллеги, ушедшие навсегда и временно отсутствующие! Писал бы, как раньше, в своем стиле, для любимой и близких друзей… И для вас, мои дорогие читатели, тоже что-нибудь интересное вспомнил бы из красной зоны.

Как вы, наверное, догадались, мои проницательные, все это с большой долей вероятности можно связать с событиями в недружественно близкой стране, где все происходящее с 24.02.2022 де-факто стало нашей внутренней политикой. Там вообще интересно: несмотря на информационно-психологические операции спецслужб Незалежной, русский мат, далеко задвинув рiдну мову, стал вторым государственным языком, вновь обретя свое первоначальное значение. В настоящее время со стороны бывшей союзной страны в рамках гибридной войны против нас идет уже война когнитивная, когда практически все общество погружено в состояние перманентной паники, в котором каждый отдельно взятый человек не способен сам принять нужное решение и руководствуется общим эмоциональным фоном, а трезвые дирижеры мирового оркестра без особых усилий, по отработанной схеме, периодически вызывают у него одно из базовых состояний: страх, переходящий в ярую ненависть к москалям или радость от призрачных «перемог» над «орками». Человек, замкнутый на информации из своего телефона и телевизора, к тому же раскачанный на эмоциональных качелях своими близкими и друзьями, вдруг посылает такой мессендж, что невольно начинаешь искать ему оправдание типа: обыватель – он ведь мозгом слаб, к тому же не все выдерживают такой информационный натиск, поэтому и мне, в числе прочих, тоже не стоит удивляться.

Как же братик, мой солдатик, смог ты все забыть?

И меня ты «на гiляку» – как воды попить?[110]

Эффект когнитивного массового расстройства, по оценке «боевых психиатров», применяется уже лет 20. Несмотря на то что сегодня многие из нас вдруг оказались в разных окопах со своими бывшими однокласниками, друзьями и даже близкими родственниками, все мы связаны сообщающимися сосудами и поэтому нам, встретившимся с новой реальностью, придется последовательно пройти стадии отрицания, гнева, депрессии и, наконец, принятия ситуации.

А пока, помахав на прощание рукой «эффективным менеджерам и управленцам», без «лейки и блокнота», но на всякий случай в каске и бронике поверх хиркостюма погнал я на скорой по трассе Ростов – Харьков знакомым маршрутом. Разрешение «приглашающей стороны» к себе домой уже не требуется. Если буду жив-здоров и при памяти, подумаю, как назвать наше время, и, может быть, что-то попробую написать. До лучших времен!

Деонтология – учение о проблемах морали и нравственности.

Наджелудочковая тахикардия – группа тахикардий, источником которых становятся миокард предсердий, синусно-предсердный и предсердно-желудочковый узлы.

Деинсектизация – уничтожение насекомых и клещей.

ЧМТ – черепно-мозговая травма.

Реланиум – седативный препарат, обладающий противосудорожным эффектом.

Нейромониторинг включает в себя методы оценки состояния головного мозга: определение оксигенации, внутричерепного давления, церебрального кровотока, метаболизма и функции мозга.

Шкала Апгар – система быстрой оценки состояния новорожденного, предложенная в 1952 году американским анестезиологом Вирджинией Апгар.

Магнезии сульфат – лекарственный препарат, снижающий артериальное давление и расслабляющий гладкую мускулатуру внутренних органов.

Преднизолон – гормон коркового вещества надпочечников.

Овальное окно – особое отверстие в межпредсердной перегородке, которое в период внутриутробного развития ребенка соединяет левое и правое предсердия.

Гестационный возраст – срок, проведенный плодом в утробе матери.

Вазопрессоры – лекарственные вещества, поддерживающие тонус кровеносных сосудов и повышающие артериальное давление (норадреналин, мезатон, дофамин).

Ресусцитация – появление признаков жизни без восстановления сознания; термин, характеризующий начальный этап реанимации.

Полиглюкин – коллоидный раствор, используемый как кровезаменитель, в настоящее время практически не применяется из-за побочных эффектов (аллергические реакции, возможное снижение свертываемости крови).

АД – артериальное давление.

ЦВД – центральное венозное давление.

Панкреонекроз – деструктивное заболевание поджелудочной железы, являющееся осложнением острого панкреатита и приводящее к развитию полиорганной недостаточности.

Галоперидол – нейролептик, обладающий антипсихотическим действием.

Литопедион – мертвый, окаменевший плод.

Цикл Кребса – сложная серия химических реакций, которые производят углексилый газ и аденозинтрифосфат (АТФ) – соединение, богатое энергией. Происходят в клетках человеческого организма, которые используют кислород в процессе дыхания.

Анаэробный гликолиз – превращение глюкозы в пируват, происходящее в отсутствии кислорода, с образованием 2 молекул АТФ.

Аэробный гликолиз – превращение глюкозы в пируват, происходящее в присутствии кислорода, с образованием 36 молекул АТФ.

Спасокукоцкий С. И. (1870–1943) – русский хирург, ученый, создатель советской клинической школы.

Кочергин И. Г. (1903–1980) – советский врач, ученый, педагог, организатор здравоохранения.

Абдоминальная хирургия – хирургия брюшной полости.

Сопромат – сопротивление материалов, предмет в строительных вузах.

ЖБК – Железобетонные конструкции, предмет в строительных вузах.

Эпидуральная гематома – скопление крови в результате травмы между костями черепа и твердой мозговой оболочкой.

Диплококки – округлые бактерии (кокки), обычно встречаются парами, иногда бывают в капсулах.

Алмагель с анестезином – антацидная, обволакивающая и обезболивающая суспензия белого цвета, применяется при язвенной болезни желудка.

Пропедевтика – сокращенное изложение, вводный курс в науку, предшествующий более глубокому и детальному изучению.

Допмин – лекарственный препарат, стимулирующий деятельность сердца и поддерживающий сосудистый тонус.

Аускульта́ция – физикальный метод медицинской диагностики, заключающийся в выслушивании звуков, образующихся в процессе функционирования внутренних органов.

Anamnesis vitae – история жизни.

Anamnesis morbi – история заболевания.

Нейронавигация – набор компьютерных технологий, используемых нейрохирургами во время операций на головном мозге для определения локализации опухоли или аневризмы.

Пароксизм желудочковой тахикардии – внезапный приступ учащенного сердцебиения до 150–180 ударов в минуту.

Аритмогенный шок – нарушение кровообращения органов и тканей вследствие частого неритмичного сердцебиения.

Тринус Ф. П. – автор «Фармакотерапевтического справочника».

Машковский М. Д. – автор справочника «Лекарственные средства. Пособие для врачей».

Фторотановые маски – ингаляционная анестезия фторотаном с помощью лицевой маски.

Гарвардский стандарт мониторинга предусматривает определение у больных при операции и проведении анестезии регистрацию ЭКГ, измерение АД и ЧСС каждые 5 минут, определение online сатурации (содержание кислорода в крови) и капнографии (определение углекислого газа в выдыхаемом воздухе).

Дефибриллятор – прибор, генерирующий короткий высоковольтный импульс, способствующий прекращению фибрилляции сердечной мышцы и возобновлению упорядоченного сокращения.

ОРИТ – отделение реанимации и интенсивной терапии.

Шкала комы Глазго – шкала для оценки степени нарушения сознания у взрослых, предложенная профессорами нейрохирургии Грэхэмом Тиздейлом и Б. Дж. Дженнетт Института неврологических наук Университета Глазго и впервые опубликованная в журнале Ланцет в 1974 году.

ГОМК – препарат гамма-оксимасляной кислоты (натрия оксибутират) – средство для наркоза.

Мешок Амбу – дыхательный мешок, применяемый для ручной ИВЛ.

Коллоиды-кристаллоиды-альбумин – кровозаменители.

Отделение комбустиологии – ожоговое отделение.

Некрэктомия – удаление нежизнеспособных тканей.

Полиорганная недостаточность – одновременная недостаточность нескольких органов и систем организма (сердечно-сосудистой, дыхательной, почечной, печеночной, центральной нервной систем).

Инфузомат – устройство, позволяющее отмерить и ввести пациенту точную дозировку определенного лекарственного препарата и проконтролировать скорость введения.

Волемический статус – расчетный дефицит жидкости организма.

НМО – непрерывное медицинское образование, как правило – интерактивное.

Critical Care, New England Yornal of Medicina – периодические медицинские международные издания (журналы).

Guidelines (гайдлайны, гайды) – международные руководства по интенсивной терапии.

Эклампсия – судорожная активность с высоким артериальным давлением, возникающая при беременности, родах или в послеродовый период, может привести к отеку мозга и инсульту роженицы.

HELLP-syndrome – тяжелое осложнение беременности, для которой характерна триада: гемолиз (разрушение эритроцитов), повреждение печени с повышением в крови печеночных ферментов (АлТ и АсТ) и тромбоцитопении (снижения тромбоцитов).

Фибрилляция желудочков – неупорядоченное сокращение сердечных волокон, аналог остановки кровообращения.

Алкогольная кардиомиопатия – диффузное поражение сердечной мышцы вследствие длительного употребления алкоголя. Проявляется прогрессирующей сердечной слабостью и ишемией миокарда.

Кесарить – родоразрешать с помощью кесарева сечения.

Грипп Н1N1 – свиной грипп.

Стерофундин – кристаллоидный раствор для внутривенных инфузий.

РО-6 – допотопный аппарат ИВЛ, хорошо известный нашим старшим коллегам анестезиологам-реаниматологам.

Доминирование nervus vagus – преобладание тонуса блуждающего нерва над симпатической нервной системой, проявляется замедлением силы и частоты сердечных сокращений.

Полинаркон-2 – допотопный наркозный аппарат ИВЛ с ручным мехом.

Атрезия желчевыводящих путей – врожденное отсутствие ЖВП.

Игла Туохи – толстая игла с загнутым срезом, предназначенная для пункции и катетеризации эпидурального пространства, то есть промежутка между наружным и внутренним листками твердой мозговой оболочки.

Маркаин – местный анестетик, применяемый для эпидуральной и спинномозговой анестезии.

Седэ-Яха – река в Новом Уренгое.

Строганина – свежемороженная рыба (обычно муксун), подается наструганная тонким слоем с солью и перцем.

В совмещенном отделении анестезиологии-реанимации врачи попеременно проводят наркозы в операционных и дежурят в палатах реанимации.

Фентанил, тиопентал – препараты для внутривенного наркоза.

Интубационная трубка – трубка, которая при помощи ларингоскопа, вставляется в трахею (интубация) для проведения искусственной вентиляции легких.

Стволовая симптоматика – нарушение сознания, угнетение дыхания, замедление сердцебиения, нарушение глотания при повреждении ствола головного мозга.

Пойкилотермная – здесь: на 1–2 градуса отличающаяся от температуры внешней среды или равная ей.

Кордарон – антиаритмический препарат.

Коронарография – рентгенконтрастный метод исследования коронарных (сердечных) артерий, применяется при диагностике инфаркта миокарда.

Da tales dosis (лат.) – дать такие дозы.

Angina pectoris – грудная жаба, стенокардия.

Трансмуральный инфаркт – некроз всех слоев сердечной мышцы.

Окклюзия – закупорка кровеносного сосуда.

Аспирировать – отсосать (отсасывать) специальными инструментами.

Реканализация – восстановление кровотока в артерии.

«Очепятки» – опечатки.

«…продавался кислород» – подавался кислород.

«выраженный метеорит» – выраженный метеоризм (скопление газа в кишечнике)

«…газы не доходили» – газы не отходили.

«жаболы на обли не предъявлял» – жалобы на боли не предъявлял.

«оксифильный порнобласт» – оксифильный трофобласт (наружный слой клеток эмбриона).

Ларингоскоп – инструмент для осмотра гортаноглотки с целью интубации трахеи, то есть чтобы вставить трубку в трахею для проведения ИВЛ.

Антиагреганты (брилинта и аспирин) – лекарственные вещества, применяемые для предотвращения тромбообразования в стенте.

Эндоваскулярная хирургия – хирургические вмешательства, проводимые на кровеносных сосудах чрескожным доступом под контролем методов лучевой визуализации с использованием специальных инструментов.

Брадиаритмия – редкие нерегулярные сердечные сокращения.

Реперфузионная аритмия – нарушение ритма сердца, возникающее в ответ на возобновление кровотока по ранее закрытой тромбом коронарной артерии.

Алармы – тревоги, установленные на прикроватных мониторах, как правило, по колебаниям деятельности сердечно-сосудистой и дыхательной систем.

Пропофол – лекарственный препарат для наркоза.

Шипионе Рива-Роччи – итальянский врач, предложивший использовать в приборе для измерения АД надувную манжету.

Абдоминальный компартмент синдром – устойчивое повышение давления свыше 20 mmHg в брюшной полости, ведущее к нарушению кровотока, перфузии и гипоксии тканей, способствующее снижению функциональной активности органов вплоть до их полной недостаточности.

Ортопноэ – это одна из разновидностей патологической одышки, которая возникает, когда пациент, страдающий сердечной недостаточностью, находится в горизонтальном положении.

Центральный венозный катетер – катетер, используемый в медицине для катетеризации центральных вен.

Курабельный – поддающийся излечению.

Wining – отлучение от ИВЛ.

Стернотомия – хирургическая операция, заключающаяся в рассечении грудины; выполняется для обеспечения доступа к органам и патологическим образованиям переднего средостения.

Реоперация – повторное оперативное вмешательство в случае недостаточной эффективности первого или при возникновении послеоперационных осложнений.

Сопор – субкома, глубокое угнетение сознания с утратой произвольной и сохранностью рефлекторной деятельности.

Кардиотоники – препараты, используемые для повышения эффективности и улучшения сокращения сердечной мышцы.

Дексдор – седативное средство.

Стихи из песни кардиореаниматолога Сергея Васильева.

Стихи из песни Виталия Аксенова «Ты забыл, брат…».