Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на переплете AceDia

Во внутреннем оформлении использованы элементы: © Avector / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрации Е. Тёриной

Иллюстрации для бонусной главы Ксении Симоновой

© Нова Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Phill Collins – In The Air Tonight

Moby – Extreme Ways

Kings Of Leon – Sex On Fire

Aloneintokyo – Nightfall

AWOLNATION – Sail

Wolf Colony – Holy

Welshly Arms – Locked

NEVER EVER – OMIDO

Love Fame Tragedy – Backflip

Ocean Jet – Entwined

Saphath – Spider Queen’s Call

Lord Of The Lost – Voodoo Doll

Orion White – Afraid Of The Dark

Led Zeppelin – Immigrant Song

Snow Patrol – Run

Dean Lewis – Half A Man

Shannon Jae Prior, Jesse Scott – The Usual

Radiohead – Street Spirit

Train – Drops Of Jupiter

Seether – Weak

Korn – Falling Away From Me

Eminem – Phenomenal

Boston Manor – Terrible Love

Paolo Nutini – Iron Sky

Rotersand – Silence

Sakuraije, Liewsenn – Contract

Однажды коснувшись нашей души, люди навсегда накладывают на нее свой отпечаток. Некоторые западают глубже остальных, оказываясь прямо под кожей, оставляя на сердце выемки и отметины, которые ничем не стереть, сколько бы ты ни старался. И самое странное, что мы не выбираем, когда кто-то вот так случайно врежется в память… Одна короткая встреча, несколько быстрых фраз, касание взгляда, неуместная колкость, и вот уже внутри что-то перенастроилось. Мы можем продолжать делать вид, что ничего не поменялось, но это самая наивная в мире ложь…

Теперь я знаю, что мой злодей был послан самой судьбой, чтобы одним касанием изменить ход наших жизней. Его спонтанный порыв последовать за незнакомкой все предрешил. Эта встреча должна была случиться, так сказали карты, и так решили звезды. Теперь мы либо умрем, либо спасем друг друга. Я хочу верить в последнее.

Одна маленькая Звездочка, как обычно, играла в саду позади ослепительно красивого места, принадлежавшего ее семье многие поколения. Это был большой дом, полный разных историй и тайн, в каждом уголке трехэтажного здания с утра до вечера случались настоящие чудеса. Конечно, взрослые их не замечали или предпочитали делать вид, что все течет своим чередом, и накрахмаленные занавески не пахнут зефиром, а бабочки в саду не превращаются в фей, стоит только отвернуться.

Звездочка собиралась поймать парочку, чтобы принести неопровержимые доказательства, тем самым утерев нос неверящим домочадцам. Тогда она спрыгнула с мягкого клетчатого пледа на коротко стриженную траву и отправилась к дальней части сада, туда, где редких цветов было больше всего. Отец, читавший на террасе утреннюю газету, строго крикнул вслед:

– Не убегай слишком далеко!

Звездочка заулыбалась, ей нравилось, когда папа находил время, чтобы провести его в саду вместо душного кабинета, это значило, что тогда они останутся вместе чуть дольше. Не переставая бежать, она оглянулась, помахав маленькой ручкой, после чего приложила ее к губам и отправила воздушный поцелуй через лужайку, как негласное обещание слушаться. Папа Звездочки поймал это невесомое проявление любви в свой большой сильный кулак, прижав его к сердцу, и Звездочка звонко расхохоталась.

Отец редко бывал дома, он занимался серьезной и очень ответственной работой, спасая морских животных и помогая другим неравнодушным людям заботиться о Мировом океане. Он всегда был ее героем, даже в минуты грозной раздачи приказов, заставляющих заместителей дрожать и прятаться.

Когда Звездочка так и не вернулась, почуяв неладное, мужчина отбросил чтение газеты и сорвался с места, последовав в направлении, в котором десять минут назад скрылась его драгоценная дочь. Он не опасался, что она выйдет за территорию, поскольку та патрулировалась лучшей охраной, но проверить все же стоило.

– Ох, моя малышка! – сетовал отец, добравшись до места происшествия и поняв, что послужило причиной задержки. Звездочка сидела, прижав ноги к крошечному телу, и тихонько плакала, в перерывах между всхлипами дуя на разбитую коленку, две соленые дорожки стекали по перепачканным щекам. Должно быть, вытирая их, она размазала грязь с ладоней, которые тоже покрылись ссадинами. – Мы все исправим, – герой присел перед Звездочкой на колени, не пугаясь, что грязь пропитает штанины светло-серых брюк, и тоже подул на больное место, после подхватывая маленькую дочь на руки. – Давай-ка доставим тебя домой и обработаем рану!

– Будет щипать, – запротестовала Звездочка, пряча заплаканное лицо в рубашке отца. Аромат утреннего кофе и недавно выкуренной сигары, запечатанный в ткани, успокаивал нервы.

– Да, но это полезная боль, мы очистим загрязнение, чтобы не стало хуже, – мягко ответил отец. – Иногда нужно немного потерпеть, чтобы стало легче.

Это было целую вечность назад, и для простого ребенка, познавшего всю силу безусловной родительской любви, каждая истина, поведанная заботливым отцом, казалась очевидной и неизменной, как восход солнца днем и сияние луны ночью.

Но Звездочка выросла, научилась сбегать за пределы уютного поместья туда, где распласталась совсем другая реальность, отраженная, меняющая привычные представления не только о любви, но и о противоречащих ей вещах. Звездочка столкнулась с ужасным, калечащим и весьма ненаучным открытием, что существуют виды боли, в которых наш организм не нуждается вовсе. Они просто есть, как незримая константа, словно жизнь говорит «я присматриваю за тобой», но на раны больше некому дуть.

Там, за высоким забором, отделяющим особняк от прочего мира, герои вовсе не такие, как в детстве, они утратили отвагу и честь. Поэтому иногда приходится полагаться на помощь злодеев.

Джазовые ноты вырываются из огромного динамика в виде металлического рупора, закрепленного под крышей ярко разрисованного здания. Крики веселья и смех пронзают влажный воздух, и шумная толпа буквально лавиной сбивает с ног. В этом потоке так легко оказаться по другую сторону улицы, не прилагая усилий.

Лея крепче держит мою руку, оглядываясь через плечо и громко хохоча. С выбритыми висками и голубым ирокезом, она практически своя здесь, в море разноцветных красок и абсолютной свободы.

– Это настоящее безумие, – слова лучшей подруги тонут в гомоне, пока кто-то снова и снова толкает нас, двигаясь в яростном танце.

Не то слово, чтобы описать эту уличную мясорубку!

Щеки сводит после бесконечных улыбок, а от напитка в моем стаканчике кружится голова. Я делаю еще один крохотный глоток прямо на ходу, чуть не врезаясь в подругу, когда она резко дает по тормозам, останавливаясь в эпицентре бурлящего хаоса.

– О да! То что нужно! – Лея тянет меня куда-то, двигаясь теперь уже более решительно и менее хаотично, и я прибавляю скорости, начиная переживать за свой плечевой сустав, который мы того и гляди вывихнем. – Твое совершеннолетие пройдет под девизом «никаких сожалений», и будь уверена, я прослежу, чтобы к концу дня ты перепробовала все до единого развлечения в городе!

Моя хлопковая майка насквозь пропитана потом, жара здесь не такая сухая, как та, к которой привыкаешь в Техасе, но более удушливая. Лямка плетеной сумки, перекинутой через мое правое плечо, увешана пятидолларовыми купюрами. Пожалуй, это одна из лучших традиций Нового Орлеана – выходя из дома в свой день рождения, ты должен прикрепить куда-нибудь на одежду банкноту, и, если повезет, жители города превратят твой наряд в живую шелестящую копилку. Сегодня проходит карнавал, не уступающий по масштабам знаменитому Марди Гра[1], так что я преуспела в собирании портретов почитаемого здесь, на юге, борца за свободу[2].

– О, ну уж нет! Скажи, что шутишь! Ты ведь шутишь?

Продолжаю бессвязно вопрошать, глядя на то, что заставило Лею ускорить шаг и отвлечься от праздника. Не так много вещей способны вырвать бунтующую натуру моей лучшей подруги из цепких лап любой вечеринки. Но поскольку во время учебы в Остине в закрытом колледже «Сидар Крик» Лея умудряется влипать в неприятности с регулярностью раза в неделю, я не жду меньшего. Ее энергия по силе не уступает ветряной электростанции, питающей целые города, какие обычно ругает мой отец.

Теперь популяция морских сухопутных крабов имеет всестороннюю поддержку в лице Закари Слейда и всей корпорации «Атлантик Пьюрификейшн», что день и ночь сражаются, добиваясь справедливости для беззащитных существ. Как истинный борец за экологию и охрану морских обитателей, папа часами ворчит о том, что «дьявольские пропеллеры» негативно влияют на морскую фауну, создавая шумовое воздействие и радиопомехи.

Интересно, как бы он отреагировал на новость о том, что сразу же после утреннего поздравительного звонка его обожаемая дочь улизнула на выходные за неделю до выпускных экзаменов и утонула в вихре веселья, не посчитав нужным предупредить службу охраны? Наверняка он был бы расстроен, скорее всего, даже разочарован и напуган. Быть опекаемой наследницей в семье Слейдов утомительно, учеба вдали от Бостона и вероятных недоброжелателей отца должна была послужить барьером от неприятностей. Но все чаще она кажется непробиваемой стеной между мной и настоящей жизнью, искрящейся озорством и невероятными открытиями.

Такими как здесь, где взбалмошная подруга устраивает спонтанный эзотерический сеанс в крохотной лавке гадалки вуду посреди французского квартала в Новом Орлеане.

– Вовсе нет! – с весельем в голосе отвечает Лея, толкая дребезжащую деревянную створку салунной двери, увешанной разноцветными перламутровыми бусинами и перьями. – Да брось делать такое лицо, будет весело!

Дурманящий запах горящих повсюду свечей и нотки ладана вступают в чарующий танец с алкоголем, текущим в моей крови, и я подавляю смешок, следуя за подругой в центр помещения. Тусклые отблески маленьких огоньков подсвечивают стены, покрытые ловцами снов, плетеными украшениями и причудливыми статуэтками в неглубоких глиняных нишах. Кресло из синего бархата больше похоже на трон, в центре стола переливается хрустальный шар величиной с баскетбольный мяч, конечно, как же без него.

– Смотри! – Лея хватает с края стола кроличью лапку, размахивая ею в воздухе как подобием волшебной палочки, и начинает бормотать трансоподобный бред на вымышленном языке, подражая стереотипному представлению о магии вуду.

– На твоем месте я бы ничего не трогала без спроса, – звенящий женский голос, наполненный необычайной силой, отскакивает от стен и заставляет нас обеих подпрыгнуть, вино выплескивается из стаканчика, стекая по моим пальцам на древний по виду ковер. Сквозь толстый слой уличной пыли на нем едва проглядывает рисунок.

Орнаменты на длинной накидке оживают, танцуя, когда женщина, облаченная в нее, неторопливо и царственно выходит из задней комнаты. Оставшаяся позади штора из деревянных бусин сопровождает ее бесшумные шаги тихими позвякивающими ударами. Хозяйка лавки останавливается за столом, дотошно оглядывая нас, пока я пытаюсь понять, как ей удалось соорудить на голове подобие цветочной вазы с широким горлом. Темная кожа лоснится, напоминая змеиную чешую, женщина молчаливо ждет, пока ее слова просочатся в непробиваемую голову Леи, и когда та наконец робко кладет лапку животного обратно на стол, атмосфера в воздухе меняется.

Клянусь, свечи во всем помещении начинают неистово плясать, а тени на стенах становятся крупнее и резче, по лицу женщины расползается широкая улыбка, от которой мурашки бегут по спине, рукам и ногам. Чувствую, как липкие пальцы подруги смыкаются на моем запястье, будто она тоже считывает изменения.

– Извините, я не хотела проявлять неуважение, – натянуто произносит Лея, чувствуя, что веселье высосали из крохотной комнаты, и теперь вместо него воздух пропитан таинственным, призрачным, до чертиков пугающим жаром.

– Ты никогда не делаешь того, чего не хочешь, – опровергая сказанное, отвечает ведунья. В ее голосе нет осуждения, лишь сухая констатация факта. – Я Рашель.

– Очень приятно, я Розмари, а это Лоралея, у вас здесь очень мило, но нам, кажется, уже пора, – слова выпрыгивают изо рта, как разноцветные мячики, служащие для отвлечения внимания. Все это время я не переставая дергаю подругу в сторону выхода, но та лишь упрямо упирается ногами, оставаясь на месте, за что получает мой укоризненный острый прищур.

– Мы же только что пришли, – стонет Лея, внезапно снова осмелев. – Я хочу погадать.

А я не прочь оказаться по другую сторону двери, там, где жрица вуду не сверлит меня своим магическим взглядом, словно может прочитать, как этот абсурдно огромный хрустальный шар. В отличие от Леи, считающей все это шуткой, я верю в магию, приметы и то, что случайные артефакты, лежащие на столе, обладают телесной памятью и невероятной силой. Не хватало еще навлечь на себя беду, соприкоснувшись с заскучавшим духом, заключенным внутри какой-нибудь безделушки.

– Не будь занудой! – Прочитав выражение моего лица, Лея трясет наши сцепленные руки, умоляюще выпячивая нижнюю губу. Мы соседки по комнате вот уже три года, и она, как никто, знает, насколько я суеверна. – Это всего лишь небольшое развлечение, как поджигание фонариков в китайском квартале или доска Уиджи.

Рашель прочищает горло одновременно с тем, как мои глаза расширяются. Господи боже, заткнись, Лея!

– Простите, иногда она перебарщивает, – повернувшись к женщине, я стараюсь вложить силу в дрожащий голос. Теперь она точно проклянет нас к чертовой матери. Но извиняться за Лею уже вошло в привычку, поэтому на всякий случай еще раз добавляю: – Простите.

– Вообще-то твоя подруга права. – Рашель выдвигает массивное кресло и усаживается в него, но менее подавляющая поза все равно действует на меня угрожающе, вызывая желание сбежать. – Я не верховное зло, а всего лишь женщина, берущая скромные десять долларов за расклад. Ты ведь не хочешь уйти, так и не узнав свою судьбу. – Это не вопрос, но я все равно пытаюсь найти ответ.

Дразняще вздернув брови, Рашель безразлично начинает перетасовывать колоду карт с кроваво-красной окантовкой. Лея тут же отпускает мою руку и без приглашения плюхается в кресло для посетителей, выуживая из кармана двадцатку.

– Это за нее и за меня. Вперед! – Даже если происходящее – всего лишь антураж к нехитрому заработку, я глубоко убеждена, что здесь, в цитадели магии вуду подобное баловство может плохо закончиться. – Садись уже! – Лея пинает ногой ножку свободного кресла, вызывающе подталкивая меня взглядом в сторону заведомо неверного решения.

Я нехотя занимаю свое место, сжимая в руках стаканчик с остатками напитка, и почти не слышу, что говорит Рашель, пока карты одна за другой появляются на столе перед Леей. Не знаю, что на меня находит, может быть, все дело в чувстве вины перед отцом и его командой охраны, которые уверены, что я не покидала пределов «Сидар Крик». Или так сказывается переизбыток эмоций, спровоцированный головокружительным глотком свободы в сочетании с местным вином. Но комната как будто расплывается, теряя очертания, единственное, на чем мой взгляд может поймать фокус, – соломенного цвета кукла вуду, лежащая прямо передо мной в левом углу стола. Она смотрит в пространство своими пустыми черными глазами, сделанными из маленьких пуговиц, и будто тоже кричит внутри себя безмолвным ртом, сотворенным из грубых черных стежков.

– Почему у нее зашит рот? – вдруг спрашиваю, поднимая взгляд на Рашель.

Та лишь скучающе пожимает плечом, заставляя огромную золотую сережку-обруч приподняться.

– Наверно, ей нечего сказать после того, как злой дух украл ее голос. Твоя очередь.

– Готова? – шепчет Лея.

Только сейчас понимаю, что первое гадание закончилось, и пришел мой черед.

Совсем не готовая, молча киваю, снова переводя взгляд на куклу. Рашель тасует колоду, ненадолго прикрывая глаза. Покалывающее чувство пробегает по вспотевшим рукам, смешиваясь с конденсатом на поверхности стаканчика.

Первая карта представляет собой картинку яйца, зажатого в пасти змеи, вокруг злобной рептилии звездное небо и черная пустота. Жрица задумчиво выгибает бровь, поочередно выкладывая на стол еще пять карт, на одной из которых обнаженная переплетающаяся пара, вид которой заставляет жар приливать к щекам.

– Новоорлеанское Вуду-Таро определенно круче обычного. – Смешок Леи угасает под пристальным взглядом гадалки.

– Айда Ведо, как супруга Дамбалы, дала начало миру, – говорит Рашель, откладывая остатки колоды в сторону. – И Дамбала обвивает яйцо. Начало и конец всего сущего. – Она указывает длинным ногтем на следующую карту, постукивая по поверхности с изображением воды. – Рано или поздно в нашу жизнь приходит ужасная волна и все обращает в пыль, но чтобы избежать этих разрушений, нужна жертва. – Пот на моей майке кажется ледяным; воздух, сочащийся с улицы, по-прежнему вязкий и жаркий, но я все равно ощущаю, как ветер сквозит по ногам, окутывая тело промозглой неизбежностью. – Трансформация, перерождение, молчаливая кукла приобретает свой голос.

Бессвязные обрывки пророческих слов никак не помогают разглядеть нарисованную картину. Хмуро смотрю на карты и прочищаю горло.

– Не хочу показаться невежливой, но не могли бы вы пояснить, что все это значит?

Рашель переводит палец на другую карту, очерчивая края вокруг полуобнаженной богини, увешанной украшениями из бусин.

– Эрзули Ла Фрамбо – лоа страсти. Ее энергия факелом сжигает любые препятствия, оборачиваясь яростью, и разрушение то предшествует созиданию, которое расцветает в израненном сердце. Танец разгневанной Эрзули, подобно мельнице, перемалывает мир или людей, чтобы создать из них что-то новое. Душевные испытания приведут к становлению духа, в ее крови решительность, доходящая до ярости, и праведный гнев, объединяющий многих людей.

– Все еще ни черта не понимаю, – качая головой, придвигаюсь ближе, опираясь о стол. Мизинцем случайно задеваю куклу, тут же отдергивая его, и Рашель косится на место, в котором моя рука только что соприкоснулась с хлопковым материалом. Затем ее взгляд встречается с моим.

– Твоя жертва станет переломной точкой в месте сплетения нескольких судеб. Сейчас ты на распутье, но верная дорога откроется внезапно, не противься тому, что уже написано звездами. Видишь эту карту? – Она хватает со стола ту, что изображает некоторое подобие празднества. – Карнавал – это начало и обновление, колесо вращается и цикл заканчивается, вот когда богиня Эрзули является миру, она чиста и девственна.

– Это точно про тебя, – раздается справа.

Готова поспорить, мое лицо вновь заливается краской, в то время как Лея издает грубый смешок.

– Заткнись! – шиплю, толкая ее локтем в бок, опасаясь, что она начнет ежегодную лекцию о напрасности многолетней выдержки моего целомудрия прямо здесь, в присутствии незнакомого человека.

– Чистота Эрзули не может быть запятнана, потому что она за гранью физической оболочки, – продолжает Рашель, не обращая внимания на короткую перепалку. – Вот где он пригождается, – гадалка поднимает со стола две последние карты, одна из которых та самая, что вызывает желание заползти под стол. – Геде Ла Фрамбо – предводитель мертвых, символизирует еще и блеск оргазма, как «малой смерти», разжигающий всепоглощающее пламя любви.

На карте, о которой идет речь, изображен сексуальный мужчина с огненной шевелюрой, обнимающий женщину в порыве страсти, переплетающийся с ней. Несмотря на смущение, я не могу отвести взгляд от пары, спрашивая себя, каково это – быть вот так окутанной коконом из мужского тела, всецело принадлежать кому-то душой и сердцем, отдаваться и получать взамен…

– Итак, рыжеволосый парень доведет ее до оргазма, лишив девственности, а потом они влюбятся и переродятся, все верно? – переспрашивает Лея, беззаботно складывая руки на груди.

Святые небеса!

Обнажив зубы, Рашель громко цокает.

– Он – первичное усилие любви и прочная опора для твоего взлета. Обычно Геде не может затянуть в мир мертвых тех, за чьей спиной стоит Большой Добрый Ангел, но рядом с тобой, увы, уже давно нет никого, кто мог бы помешать ему. – Пристальный взгляд Рашель прожигает меня сквозь кожу, однако холод по-прежнему не пускает пламя внутрь. – Он – твое спасение от оков и дорога в вечность. – Указательный палец гадалки снова прослеживает путь к первой карте, упираясь в звездное небо за спиной змеи, держащей в зубах яйцо.

Слова Рашель звоном отдаются в ушах, и слава богу, ведь тишина, стоящая за ними, сокрушительна.

– С-спасибо за подробный расклад, – как можно вежливей выдавливаю из себя, не в силах произнести что-либо еще. Ноги не слушаются, когда поднимаюсь, открепляя от одежды еще двадцать баксов и осторожно укладывая их на стол. Чаевые за потраченное время или блестящую актерскую игру, от которой меня до костей пробирает дрожь.

– Возьми ее, – собирая колоду, Рашель кивком головы указывает на куклу вуду, пригвожденную к столу невидимыми иглами. – Теперь она твоя.

Мои глаза в панике расширяются.

– Не стоит, – отнекиваюсь, поправляя лямку на плече и испытывая острое желание опрокинуть в себя остатки вина одним махом, перед тем как выйду отсюда и наполню стаканчик второй порцией в ближайшем баре.

– Лучше не бросать ее где попало, теперь вы связаны.

– Просто супер! – Раздражение так и висит в воздухе. Почти смеюсь, ведь это именно то, чего я изначально опасалась – моя суеверная сторона пятится в страхе перед чем-то зловещим и неминуемым. – Теперь не отделаться.

– Как и от перепихона с рыжеволосым красавчиком, – поддакивает Лея, подхватывая куклу и впечатывая ее мне в грудь, после чего выкрикивает «спасибо», выталкивая меня на улицу.

Прохладный воздух резко сменяется удушающим зноем, бьющим прямо в лицо и, как ни странно, отрезвляющим.

– Я же говорила, что будет весело, – смеется Лея, обмахивая лицо руками и задирая голову к безоблачному небу. – Нам нужно напиться и потанцевать, пока эта жара не вырубила меня раньше, чем бутылка отменной выпивки. Эй, расступитесь, моя подруга празднует скорую распаковку своей «заветной коробочки»!

– Скорее я сама тебя прикончу за этот грязный рот… – бормочу, закатив глаза, но плетусь следом за уже опередившей меня и присоединившейся ко всеобщему уличному танцу Леей. Словно на нас двоих только что не вылилось целое ведро жутких пророчеств. Желание оглянуться слишком велико, но я подавляю его, осушая стакан двумя большими глотками, затем убираю куклу вуду в сумку и заставляю себя смахнуть нависающее над головой тяжелое судьбоносное облако.

По крайней мере для сегодняшней ночи мне не нужен никакой Предводитель Мертвых.

Мисс Ансуорт чертит на маркерной доске окружность, служащую основой диаграммы, звук настолько противный, что половина аудитории морщится. Скарлетт Мэннинг даже демонстративно прикрывает уши, издавая протяжный стон (все еще не понимаю, как ее занесло на этот факультет). Я повторяю очертание круга в блокноте для записей, чтобы не пропустить ни секунды важного материала. Моя курсовая уже лежит на столе профессора, как обычно, одной из первых.

Некоторые считают, что, если твоя семья баснословно богата, ты можешь расслабиться и позволить себе забить на учебу, разбрасываясь миллионами, как конфетти. Это самое глупое и оскорбительное заблуждение из всех, что мне когда-либо доводилось слышать в свой адрес. Не то чтобы сплетники много болтали, ведь отец давно позаботился о том, чтобы моя частная жизнь не маячила под носом у СМИ и общественности, но единичные выдумки все равно рано или поздно просачиваются, находя меня даже здесь, в отрезанном от мира закрытом колледже в Техасе.

Я предпочитаю игнорирование и усердную работу, поэтому с головой погрузилась в учебу, твердо веря, что должна не разочаровать отца. Точно не помню, когда детская любовь к звездам переросла в огромное желание изучать астрофизику, а амбиции возросли от простых видео в интернете до желания учиться в Колумбийском университете, входящем в топ-5 лучших учебных заведений страны в этой области и лучшим в Нью-Йорке. Обучение в нем гарантированно приблизит меня к ученой степени и распахнет двери в большую науку. Может быть, однажды я даже попаду в НАСА, и папа будет гордиться. От одной только этой мысли стул подо мной начинает громко вибрировать.

Лишь спустя минуту, поймав на себе несколько неодобрительных взглядов, понимаю, что это телефон, лежащий в заднем кармане, нарушает тишину в аудитории.

– Розмари, тебе нужна минутка? – почтительно спрашивает мисс Ансуорт, отрываясь от своего занятия и давая ушам студентов короткую передышку от ненавистного скрежета маркера.

– Нет, простите, я отвечу после лекции, – сбрасываю звонок.

Супер, теперь насмешек станет еще больше. Выпрямляюсь, понурив взгляд в тетрадь; хорошие оценки не падают с неба и уж точно не покупаются, как однажды ехидно предположила Скарлетт. Пока она ходит на вечеринки и сражается за звание королевы «Сидар Крик», я штудирую тонны не совсем понятной литературы и откладываю деньги на обучение в университете.

Конечно, если письмо о зачислении окажется в папиных руках, он не задумываясь вытащит чековую книжку, чтобы покрыть семьдесят тысяч ежегодного взноса за обучение. Но ведь он сам всего достиг с нуля, я не могу просто бездумно тратить его деньги, не попытавшись хотя бы немного следовать примеру. Поэтому уже разработала стратегию и подготовила список аргументов в свою пользу, включающий подробный финансовый отчет. За три года учебы в «Сидар Крик» мне удалось накопить немного собственных сбережений, помогая студентам с докладами и курсовыми, подрабатывая репетитором во внеучебное время. Помимо прочего дважды в неделю я раскладываю книги в местной библиотеке по три часа после закрытия, а затем мою пол и выключаю все лампы в читальном зале.

Однажды, когда обо мне напишут статью в каком-нибудь научно-популярном журнале вроде Science или Discover, все вокруг сойдут с ума от восторга. Мой пример покажет людям из необеспеченных семей, что они тоже могут стать кем угодно, достаточно лишь усердной работы и капельки веры в себя и свои возможности.

Выскочка Скарлетт оборачивается, чтобы смерить меня высокомерным взглядом главной сучки, и еще одна причина трудиться не покладая рук всплывает перед глазами. Мой успех утрет нос таким холодным стервам, как Скарлетт и ее свита, которые с огромной долей вероятности удачно выйдут замуж и вскарабкаются на шею мужа без крохотного проблеска совести. Жду, пока профессор вернется к записям, а затем красноречиво поднимаю вверх средний палец, Скарлетт надувает большой пузырь из розовой жвачки, закатывая глаза, подведенные жирным слоем синего карандаша, и отворачивается.

Лекция заканчивается, студенты несутся к выходу, будто их запрут, если они не поторопятся сбежать. Скарлетт конечно же вскакивает одной из первых, ведь в ее плотном графике между тренировками группы поддержки и поцелуями с капитаном бейсбольной команды не так много времени, чтобы выделить его на скупое прощание с профессором. К счастью для меня, ведь не придется выслушивать чертову тонну подколов, потому что как раз под звук удаляющихся каблуков Скарлетт мисс Ансуорт просит меня задержаться.

– Что-то не так с проектом, профессор? – неохотно спрашиваю, удерживая стопку из четырех книг перед собой. Это новая партия для подготовки к экзаменам, и я надеюсь прочесть ее за выходные.

– Я еще не заглянула внутрь, но почти уверена, что работа, как всегда, выполнена блестяще, – отвечает она, дожидаясь, пока последний человек выйдет из класса. Изучаю ее островатые аристократичные черты лица и каштановые волосы с проседью, собранные в аккуратный пучок у основания шеи.

Мне будет не хватать здешних увлекательных лекций и поддержки; наверно, помимо Леи мисс Ансуорт – единственный человек во всем «Сидар Крик», который сделал обучение сносным. Я бы добавила в список библиотекаря мистера Уорда, если бы он не любил перекусывать спаржей на обед, отравляя воздух часом позднее как по расписанию.

– Простите за звонок, этого больше не повторится.

– Все в порядке, Розмари, – рука профессора взлетает вверх, останавливая. – Тебе хотя бы хватило такта не отвечать прямо во время лекции, как это сделала Аманда в прошлый раз. – Она подавляет легкий смешок и кладет передо мной аккуратный незапечатанный конверт. – Я хотела отправить это в твой университет, но решила, что сначала ты должна прочесть лично. Прости, если это слишком, но сама ведь никогда не попросишь, – легкое пожатие плеча выдает нервозность этой невероятно заботливой женщины.

Челюсть отвисает, и я спешу захлопнуть рот, чтобы не показаться невежливой.

– Вы… Вы написали рекомендательное письмо?!

– Можешь порвать его, если считаешь, что я перешла границы, но мы обе знаем, что ты, как никто, заслуживаешь это место, так что не глупи. К сожалению, мои связи не так обширны, и в приемной комиссии могут даже не прочитать рекомендацию. Но как бывшая выпускница MIT я не могу просто смотреть на блестящий ум, не попытавшись хотя бы немного поддержать твои начинания.

– Не знаю, что и сказать. – В горле встает тугой комок. По идее письмо профессора не противоречит плану самостоятельного подъема по жизненной лестнице, это всего лишь небольшой перечень моих учебных заслуг, и только. Но я не могу сдержать щенячьего восторга от мысли, что кто-то еще в меня верит. – Большое спасибо вам, это так много значит… Нет, знаете, я даже читать не стану, просто отправьте!

Если загляну внутрь, разрыдаюсь прямо здесь, посреди опустевшей аудитории.

– Ты уверена? Что, если тебе не понравится? – Мисс Ансуорт подается вперед и шепчет: – Я могла написать полную чушь и даже нарисовать, и ты никогда не узнаешь.

– Вы бы не стали, – нервный смешок покидает мой рот одновременно с улыбкой, расцветающей на ее добром лице.

– Как знать, в молодости я была хулиганкой.

Улыбаюсь еще шире.

– Спасибо за все, что вы для меня делаете.

– Когда попадешь в НАСА, нацарапай где-нибудь на стене мои инициалы, – подмигивает профессор, и я торжественно киваю, потому что руки все еще заняты книгами, чтобы отсалютовать.

– А мальчики? Там были мальчики? Расскажи мне все! – голос Нины такой восторженный и запыхавшийся, она выдает по сотне вопросов в минуту, по телефону сопровождая мой путь от кампуса к общежитию. Забавно, что в представлении нашей пожилой экономки мои одногодки по-прежнему именуются мальчиками.

Пара девушек, выходя из здания, придерживают дверь, и я благодарно улыбаюсь, протискиваясь внутрь. В выходные библиотека закрыта для всех, даже для внештатных уборщиков, поэтому приходится брать книги в комнату. Постукивая носком туфель по основанию двери, уже предвкушаю, каким будет лицо Леи. Она отпирает, предсказуемо закатив глаза на стопку в моих руках, и возвращается на свою половину, плюхаясь на кровать, заправленную плюшевым пледом с черепами.

– Никаких парней, просто кино, пижамы и Лея, – оставляю книги на столе, наконец перехватывая телефон, зажатый плечом, сбрасывая балетки и тяжело вздыхая.

Поняв, о чем идет речь, подруга скептически выгибает бровь и начинает стягивать с себя майку, как делала тогда в Новом Орлеане, точь-в-точь повторяя движения. Она развратно двигает бедрами в такт воображаемой музыке, вызывающе размахивая майкой в воздухе. Но я не могу сказать Нине, что скромный девичник, описанный мною несколько минут назад, на самом деле сопровождался танцами на барной стойке и бесконечным потоком тел, прижатых друг к другу в тесном переполненном клубе. По крайней мере я оставалась достаточно трезва, чтобы не вляпаться в неприятности, но от того было не менее весело.

Папа только что вернулся из недельного плавания, сопутствующего конференции, устроенной его компаньонами, и все дома по-прежнему думают, что я провела свой двадцать первый день рождения в общежитии.

– Милая, жизнь скоротечна, не забывай веселиться! Устрой вечеринку и бога ради дай хоть одному бедняге шанс! Тебе стоит попробовать с кем-нибудь познакомиться, когда приедешь на каникулы перед Нью-Йорком.

– Почему все вокруг одержимы идеей свести меня с парнем? – это риторический вопрос, но Лея уже открывает рот, чтобы ответить. Ожидая поток непристойностей, я беру подушку и бросаю ее через всю комнату. Подруга притворяется подбитой, падая на свою кровать, а потом садится верхом на подушку, начиная объезжать ее и постанывать.

Господи Иисусе!

– Что это там за звуки? – спрашивает Нина, а мне приходится швырнуть в бунтарку еще одной подушкой, на этот раз последней, поэтому если она не уймется, в ход пойдут прикроватная лампа и книги.

– Моя соседка сходит с ума, ничего нового. И, возвращаясь к предыдущей теме, я все еще не получила ответа о зачислении.

– Может быть, твой отец мог бы…

– Даже не начинай, – обрываю на полуслове. – Время еще есть.

– Конечно есть! Я уверена, они совсем скоро оповестят тебя, на всякий случай я хожу проверять почту дважды в день.

– Почти уверена, что ты бы разбила палатку у почтовой будки, если бы не надо было возвращаться в дом, чтобы держать всех в тонусе, – беззлобно хихикаю. С тех пор, как мама умерла от рака, когда мне было всего два года, Нина взяла на себя большую часть обязанностей по моему воспитанию. Теперь же она просто одержима желанием все контролировать. Женщина буквально руководит домом, строя отца и его людей похлеще армейского генерала. Это она привила мне любовь к ночному небу, пока папа посещал благотворительные вечера, задерживаясь допоздна. Нина рассказывала о созвездиях и планетах, сочиняя различные истории, населяя космос колониями крошечных вымышленных человечков, чьи путешествия по галактике неизменно заканчивались эпичными открытиями.

Еще около часа слушаю новости из поместья, радуясь, что совсем скоро буду дома.

– Я так скучаю по вам, – признаюсь без тени сожаления. Скучать по маме куда сложнее, ведь я ее совсем не помню.

– Ох, милая, мы тоже! Жду не дождусь, когда ты вернешься домой, тогда целое лето я не выпущу тебя из объятий.

– Пока рыжеволосый красавчик не выхватит ее, чтобы насадить на свой… – восклицает Лея, но я успеваю метнуть в нее первым, что попадает под руку. Это кукла вуду, привезенная из Орлеана.

– Мне пора, передай привет папе и Престону! Люблю вас! – выпаливаю, поспешно завершая разговор. – Ты невыносима! – стреляю обманчиво-злобным взглядом в подругу.

– А ты ханжа, но я все равно люблю тебя, – показывая язык, Лея поднимается с кровати, подхватывая куклу, и несет ее к доске с моим расписанием. – Вот как я это вижу, – схватив две большие иголки из органайзера, Лея прикалывает руки куклы к доске посреди перечня предметов, внесенных в список для подготовки. Теперь кукла зловеще распята и выглядит еще более обреченной. – Ты пригвоздила себя к распорядку, и я чертовски горжусь твоим упорством и стремлением на пути к мировому научному господству. Но поживи ради бога немного, Рози! В этом колледже настоящих пенисов больше, чем нарисовано на задних партах в кабинете мистера Чена. Нина права, дай парням шанс, вот увидишь, будет весело, еще никто не умирал от пары оргазмов.

– Не думаю, что эта богобоязненная женщина имела в виду забег по кроватям случайных парней. Как же тогда любовь?

– А что с ней? – довольно осмотрев свое жуткое творение, Лея встречается со мной непреклонным взглядом.

– Разве можно заниматься этим без чувств? Хотя кого я спрашиваю… без обид. Но я так не могу, чтобы лечь в чью-то кровать, для начала мне придется влюбиться, а от любви, как известно, люди погибали, и не раз, рушились империи, вымирали цивилизации.

Несколько долгих секунд подруга тупо пялится на меня, после чего разражается таким искренним хохотом, сгибаясь пополам, что мне становится неловко.

– Иногда твоя драматичность меня пугает, Рози! Тебе бы на Бродвее выступать или читать проповеди про скорый апокалипсис перед зданием суда.

Я знаю, что подтрунивания Леи – порождение заботы, а вовсе не грязные насмешки наподобие тех, что выплевывает сучка Скарлетт. Вот только я ни за что не признаюсь, что несмотря на роковые любовные пророчества гадалки вуду и грубо ограненную заботу близких, есть еще одна маленькая вещь, за которую цепляется моя романтичная натура.

Однажды, когда мне было шестнадцать и папа уехал на очередной сбор средств, мы с Ниной сидели на огромной террасе третьего этажа, глядя на темное небо.

– Смотри внимательней, где-то там вот-вот пролетит твой шанс, не упусти возможность поймать его в ловушку.

Я не отрывала глаз от мириад крохотных светящихся точек так долго, что все они стали сливаться, шея затекла, а слизистые покраснели в бесконечных попытках не моргнуть. Это была не единственная ночь, когда небо оказалось усыпано звездами, но почему-то именно в тот день я посчитала особенно важным прислушаться к совету Нины и загадать желание. Уже тогда я хотела стать астрофизиком и собиралась начать изучать естественные науки и математику. Я знала, что хочу загадать, и просто ждала возможности, сканируя безоблачное черное пространство.

Только вот когда наконец одна из звезд начала падение, я на мгновение замерла, а все мысли разом покинули голову, кроме одной – я хочу быть любимой со всей страстью и трепетом и так же сильно полюбить в ответ.

Звезда упала, момент закончился, но он не был упущен. Теперь я просто терпеливо ждала, пока мое желание исполнится, решив, что всего остального в этой жизни я добьюсь сама.

Одна из самых раздражающих вещей в мире – человеческая болтовня, бессмысленная и пустая. Голова гудит под натиском тирады, извергаемой моей временной помощницей Дениз. Скрипя словами по барабанным перепонкам, она вот-вот окончательно разрушит границы моего и без того шаткого самоконтроля и отправится к чертовой матери подальше с глаз.

В офисе в Куантико стены кабинетов звуконепроницаемы, шторы всегда плотно задернуты, ничто не мешает остаться наедине с собой и сосредоточиться на деле. Здесь же смехотворная гипсокартонная будка, соседствующая со смежным помещением, никакой двери, так что я могу слышать каждое движение по ту сторону разделяющей нас стены. И прямо сейчас Дениз, не стесняясь, делится с кем-то на том конце телефонной линии подробностями вчерашнего ланч-свидания с блюдами по себестоимости.

– Настоящий фурор обернулся кошмаром наяву, больше я туда ни ногой! А этот индюк Дэвид предложил поделить счет, ты можешь себе представить? Кто вообще так делает после месяца регулярных встреч? Я не какая-нибудь чудачка из пригорода и знаю себе цену!

Терпению приходит конец, и следующие ее слова прерываются громким стуком моего кулака о стену, кабинет содрогается от ударов.

– Эта линия не предназначена для личных звонков, – сухо говорю, сопротивляясь желанию выхватить чертову трубку и швырнуть весь аппарат через комнату.

Пауза выдает замешательство Дениз, поскольку я не выходил из себя ни разу за два месяца работы бок о бок. Но, видит бог, эта женщина невыносима, даже когда просто печатает на своей допотопной клавиатуре.

– Бетти, я перезвоню с мобильного, мой босс немного на взводе, дело, которое он расследует, кажется, зашло в тупик, – последние слова она произносит шепотом, как будто я оглох настолько, чтобы не расслышать происходящее буквально в двух ярдах. Какую еще информацию она сливает частным лицам под предлогом невинных сплетен?

Дениз чуть громче, чем следует, вешает трубку, и я даже не успеваю облегченно вздохнуть, потирая шею, прежде чем разговор возобновляется с ее личного телефона. На этот раз они обсуждают какой-то роман, где герой трахает героиню рукояткой ножа. Неслыханно!

Вот почему я ненавижу работать с кем бы то ни было. Мы даже не напарники, последний мой сослуживец отправился на тот свет еще до того, как я был назначен на эту должность. Теперь начальство пошло на уступку, позволив мне как специальному агенту одиночную работу, но всякий раз они приставляют кого-то из местных для бумажной возни и поддержания связи со штаб-квартирой в Вашингтоне. Хотя я почти уверен, что это мера контроля над моими действиями вроде метафорического ошейника, издающего тошнотворный сигнал при любом неверном повороте головы.

Моя нынешняя помощница окончила полицейскую академию и три года работала штатным сотрудником в нескольких офисах ФБР, ее рекомендовали как одного из лучших аналитиков и заверили, что Дениз Прэтт именно та, кто необходим мне во время расследования по делу «Стикса». Посадить эту женщину рядом, твердо веря в ее внимательность к деталям, – все равно что совать руки в кухонный измельчитель отходов, подключенный к розетке, нажимая на кнопку и самозабвенно надеясь, что на этот раз механизм не сработает.

В первую неделю знакомства, когда случайно открытый ноутбук Дениз остался без присмотра, а я забежал в арендуемый офис, чтобы проверить кое-какую информацию, вскрылась еще одна правда, доказывающая, что мы никогда не поладим. Среди вереницы вкладок из онлайн-магазинов, пасьянсов и неделовых переписок обнаружилась таблица в Excel, именуемая «Особи мужского пола». В ней все до единого мужчины, знакомые с Дениз, делились на категории: «мудаки», «милашки», «до смерти скучные», «трахабельные», «выбираю имена нашим детям». Угадайте, кто обнаружил себя в первой колонке с пометкой «первоклассный». За свои тридцать лет я много в чем преуспел, но заслужить звание первоклассного мудака в глазах новоиспеченной подчиненной спустя всего неделю пребывания в городе казалось немного чересчур даже при учете других скверных альтернатив в таблице.

Сделав вид, что не заметил унизительного пренебрежения, я аккуратно свернул вкладку и добыл нужные данные, после чего вернул все на место, отправившись за свидетельскими показаниями. Я не задаюсь вопросом, что заставило ассистентку невзлюбить меня со сверхзвуковой скоростью, ведь за годы службы не раз слышал в свой адрес кучу нелицеприятных высказываний. Не все в ФБР любят мои методы работы, исключение составляла разве что бывшая команда морпехов на базе подготовки в Куантико, они ни на что не жаловались, молча выполняя приказы. Как правило, остальных педантичность лишь раздражает, а я хоть и слишком дотошен, избирателен, крайне требователен и настойчив, никогда не проявляю неуважения к коллегам. Именно по этой причине все последующее время я пытаюсь хоть иногда стойко игнорировать личные беседы Дениз, разумеется, не намереваясь попасть в графу «милашек», а просто из долбаной вежливости.

Проблема в том, что пока мы просиживаем здесь без малейшей зацепки, Уэйд Ройстон и его подопечные превращают Бостон в свою игровую площадку, а новые поводы для того, чтобы упечь их за решетку, продолжают всплывать. Высокопоставленные чиновники, политики, магнаты, бизнесмены и прочие стоящие у власти просто внезапно оказываются в списках случайных жертв нелепых аварий, пропадают без вести или таинственным образом решают свести счеты с жизнью. Это дерьмо тянется не один десяток лет, и я знаю, что за всем стоит организация, процветающая в тени, просто пока не могу доказать это. Мы с моим прошлым напарником Картером продвинулись в попытках, даже бывали в доме Ройстона много лет назад, когда нам только поручили это дело. Я уже чувствовал триумф от того, что ублюдок у нас в руках, пока внезапно не погибла его семья. Это озадачило не на шутку, и с тех пор началась настоящая путаница, в которой я разбираюсь по сей день.

– Серьезно, кому вообще нужны инородные предметы, когда есть старый добрый пенис, – сетует Дениз, а я слышу, как падает ее ручка, ударяясь сначала о стол, а потом летит на пол. – Подожди секунду, не отключайся…

Не в силах больше слушать бесполезный речевой поток, поднимаюсь со стула и шагаю за перегородку, где моя помощница ползает под столом, выискивая пропажу. Бесцеремонно нажимаю кнопку отмены вызова на устройстве, оставленном без присмотра, и жду. Стол подпрыгивает, когда девушка ударяется головой о столешницу, проклиная деревянный предмет скупого интерьера. И вот наконец ее каштановая макушка показывается в поле зрения, лицо покраснело от напряжения, а блузка выглядит заляпанной пятнами чернил.

Я уже упоминал, что Дениз Прэтт – неряха, каких поискать? Ее половина гибридного кабинета завалена канцелярским мусором, шариками, ранее служившими обеденными салфетками. Пара открытых банок газировки стоит опасно близко к клавиатуре, что при неуклюжести моей подопечной с огромной долей вероятности рано или поздно приведет к катастрофе. Желтовато-зеленые глаза за стеклами изящных очков сканируют перемену в помещении и останавливаются на моих ботинках. С глухим недовольным стоном плечи Дениз опускаются, как будто она предпочла бы увидеть кого угодно на моем месте. Я тоже был бы рад избавиться от нее, треклятого телефона и горы мусора, но мы оба застряли здесь в компании с нераскрытым делом.

– Вот черт, я же велела не отключаться, – ворчит Дениз, поднимаясь на ноги, поправляя штанины черных брюк и громко пыхтя.

– Это сделал я. У нас полно работы, оставь личные звонки за пределами кабинета.

Телефон как по сигналу начинает звонить, пронзая душный воздух какой-то попсовой трелью эпохи восьмидесятых.

– Ой, правда, что ли? Что-то я не видела никаких встреч на сегодня, и насколько мне известно, в деле нет ни одной зацепки, которую нужно срочно проверить, – имея наглость оспаривать мое распоряжение, Дениз хватает телефон и сбрасывает звонок, печатая сообщение. Периодически недобрый взгляд перебегает от экрана ко мне, и, готов поспорить, она пишет своей подруге, что ее босс «первоклассный мудак» прервал девичник прямо в разгар рабочего дня.

Мой взгляд падает на книгу, ставшую предметом обсуждения, и просто чтобы напомнить, насколько я бессердечный ублюдок, говорю:

– Один парень из программы защиты свидетелей тоже был одержим этим дерьмом. Однажды он со своей девушкой решил повторить сцену из книги и трахнул ее пистолетом, а потом как одержимый стал облизывать ствол и снес себе полбашки. Вот тебе отличный пример того, как отвлечение и витание в облаках испортило два года отлаженной работы ФБР. – Челюсть Дениз отвисает, надеюсь, она в красках представляет описанную мною сцену и будет представлять каждый раз, как ей захочется обсудить бульварный роман вместо работы. – Составь перечень имен из числа приближенных к Ройстону живых и мертвых, всех до единого, после чего сопоставь с файлом, отправленным два часа назад на твою почту. Я хочу знать, кого мы упустили.

Не ожидая ответа или привычного фырканья, я выхожу за дверь, снова потирая затекшую шею. Не мешало бы выспаться, но это может подождать, я должен найти хоть что-то… Умственная атрофия и бездействие делают меня чрезмерно раздражительным.

Ожидание, наблюдение, бесконечная смена локаций, галлоны дерьмового кофе и чтение документов. Томми бы рассмеялся, назвав меня офисной крысой. Я скучаю по временам, когда можно было не просто копаться в разрозненных фактах, а делать что-то гораздо более значимое.

Будучи выходцем из династии специальных агентов, полицейских и прокуроров, я прекрасно понимал, какое будущее меня ждет. Первые годы после службы, наполненной полевыми операциями, в числе морских пехотинцев дались особенно тяжело. Мы с Картером разъезжали по городам, раскрывали банальные дела и переписывали от руки все то, что с годами перекочевало на цифровые носители, став частью базы данных ФБР. С юных лет я ратовал за спасение жизней, справедливость и возмездие, хотел ощущать все это кожей, быть в бою, соприкасаться с правдой, стрелять, если понадобится, прижимать подонков к земле, заламывая их руки и зачитывая права.

Носить костюмы и рассиживать в машине, часами глядя в окно, кажется оскорбительным после стольких лет подготовки и отменной работы в рамках спасательных операций. Все кануло в забытье, когда мой сводный брат и я оказались в плену, из которого я лишь чудом сумел выбраться. Томми погиб, и я поклялся, что буду продолжать наше общее дело. Потом появился Картер Бейли, тогда-то все и началось. А может быть, задолго до него, хрен его знает.

– Нет, ты перебьешь аппетит! Они с минуты на минуту будут здесь! – Мама останавливает мою руку, продолжая суетливо крутиться на кухне. Я никогда прежде не видел ее такой нервной. С самого утра мы занимались уборкой, потом, сжимая в руке список продуктов, я бежал в бакалейную лавку, пока она выбирала лучшее вино к ужину, и еще четыре часа запах румяного мяса дразнил из духовки, перемешиваясь с ароматами закусок, аккуратно расставленных на столе в столовой.

Ладно, столовая – это преувеличение, наш дом не настолько большой, мы просто передвинули часть мебели ближе к гостиной, освободив пространство между кухней и витражным окном. Теперь эта зона выглядит как в журнале для домохозяек, а композиция на столе напоминает обед в честь Дня благодарения. Я все не решаюсь спросить, почему это похоже на праздник, ведь знакомство с маминым ухажером и его сыном вовсе не звучит радостно. Я даже еще не решил, какие именно чувства должен испытывать по данному поводу.

Теперь наша жизнь перевернется с ног на голову, я буду вынужден делить свою спальню с чужим человеком и называть отцом мужчину, которого видел лишь мельком через окно, когда он забирал маму на очередное свидание. Конечно, я рад за нее, она выглядит такой счастливой и одухотворенной, чего не бывало с момента, когда папа погиб на задании. Теперь его фото исчезнет? Что, если тому, другому, мальчику не нравятся комиксы? Могу я уже отломить хоть кусочек чего-нибудь съестного или стоит перебороть урчание в желудке и дождаться, пока все сядут за стол?

Раздается звонок в дверь, и мама чуть не выпрыгивает из кожи, толкая мне в грудь прихватки.

– Ого, рановато! Скорее вынимай мясо! Смотри не обожгись! – нервно посмеиваясь, командует она, поправляя прическу и устремляясь к зеркалу. Чего она так волнуется, если этот мужчина уже готов жениться на ней? Мама всегда была красавицей, пусть он только попробует не сделать комплимент или усомниться в ее кулинарных способностях. – О, Маршалл, дорогой… – слышу голоса в прихожей и как можно скорее спешу закончить начатое мамой в кухне, чтобы пойти встречать гостей.

На самом деле хорошо, что у меня есть несколько минут для того, чтобы собраться с мыслями. Оставляю противень на столешнице, предусмотрительно накрыв его металлическим куполом, чтобы наш пес Крейзи не рискнул отведать угощение и не обжег свой любопытный нос. Он уже делал так, и не раз, чем только подтвердил свою кличку. Крейзи не самый умный из псов, но он верный друг, и я рад, что смог уговорить маму забрать его многострадальную морду с улицы. Когда он впервые попался мне на глаза, соседские ребята тащили по земле его раненое тело, чтобы утопить в ручье, на все мои просьбы они лишь смеялись и улюлюкали. Пришлось схватить первую попавшуюся палку и научить недоумков, что не стоит срывать злость на несчастных безобидных животных. Это был первый раз, когда что-то темное пробудилось внутри меня, и с тех пор оно никогда не засыпало. А Крейзи, чью породу мы так и не смогли распознать, живет с нами вот уже почти год. Теперь к нашему семейству присоединятся еще двое, надеюсь, ни у кого из них нет аллергии на собак.

– А ты, должно быть, Хайден. – На полпути в гостиную почти врезаюсь в мощное тело высокого статного мужчины. Маршалл Кук смотрит на меня пронзительными карими глазами, он ростом под шесть с половиной футов, а широкие плечи и мышцы похожи на гору. Мама вкратце рассказывала, что он несет службу в рядах полиции.

– Приятно познакомиться с тобой, приятель.

Он дважды стучит огромной ладонью по моему сутулому плечу, а потом его пальцы смыкаются чуть сильнее, безмолвно заставляя меня выпрямиться.

«Это для мамы и ее счастья», – говорю себе, вымученно улыбаясь.

– Мне тоже очень приятно, – не в силах выдержать подавляющий взгляд и суровую хватку, смотрю на маму, затем на мальчика, что стоит почти за спиной Маршалла, робко выглядывая. – Я Хайден, – представляюсь, чувствуя его замешательство как свое собственное.

– Том, – единственное, что он говорит, поджимая обкусанные губы. У него пшеничные волосы и светло-карие глаза, это первое, что поражает, когда я смотрю на него, возникает ощущение, что мы даже похожи, за исключением того, что мои собственные волосы медно-рыжие, как были у папы. Том тоже изучает меня с некоторым удивлением, может быть, все не так ужасно, и у нас гораздо больше общего, чтобы подружиться.

– Все уже готово, скорее мойте руки, и за стол, – говорит мама, ее рука на мгновение зарывается в мои спутанные волосы, чтобы растрепать их еще больше. – Покажи гостям ванную, Хайден, – и она, краснея, упархивает в кухню.

– Сюда, – разворачиваюсь, радуясь, что теперь никто не видит выражение моего лица и можно немного расслабиться, перестав натянуто улыбаться. Крейзи обгоняет меня, врезаясь в дверной косяк, гости следуют по пятам до самой ванной, где я оставляю их, предварительно указав на нужное полотенце.

– Дальше мы сами. – Маршалл почтительно кивает, закрывая дверь у меня перед носом.

Проходит некоторое время, прежде чем понимаю, что все еще стою, уставившись на свежевыкрашенную деревянную дверь. Вот когда это происходит – глухой звук удара заставляет все внутри похолодеть, приходится оглядеться в поисках пса, убеждаясь, что он не покалечился в очередной раз. Нужно купить ему одну из тех нелепых подушек, спасающих от пространственного кретинизма. Но кого я пытаюсь надуть, ведь звук совершенно точно исходил из уборной. Я хочу постучать и спросить, все ли в порядке, но на середине движения передумываю, опуская руку. Урчащий живот и мамино нервное бормотание заставляют меня вернуться в кухню.

Тогда я еще не знал, что это была огромная ошибка, и поступи я иначе, наши жизни не были бы разрушены.

И жизнь Розмари тоже…

Несколько месяцев непрерывного тупикового расследования окончательно сделали из меня параноика. От одного лишь упоминания о «Стиксе» начинается чесотка, а имя Уэйда Ройстона вызывает желание смахнуть со стола педантично структурированные принадлежности. За это время Дениз умудрилась обзавестись отношениями, и теперь разговоры по ту сторону перегородки переросли в телефонный флирт. Не могу сказать, что мы перестали друг друга раздражать, но как выяснилось, человек в конечном счете привыкает ко всему.

В один из наиболее напряженных дней Дениз прямо в лоб поведала, что я «социопатичный придурок с дурными наклонностями» – дословная цитата. Если бы она только знала, как далеко простирается диапазон этих наклонностей. Мое желание контролировать все от градуса поворота шариковой ручки, лежащей на столе, до температуры шумного кондиционера, по сей день нервирует ее до чертиков. Вдобавок я не особо разговорчив, если это не касается работы, а в периоды раздумий могу часами смотреть в одну точку, почти не двигаясь. Однажды один из нас сведет другого с ума, но пока вынужденный симбиоз достиг наивысшей степени принятия. Дениз старается не коситься на мои манипуляции с сэндвичами, оставив комментарии про геометрию ингредиентов при себе, а я согласился с тем, что два часа болтовни о скользких поцелуях и романтических пристрастиях ее бойфренда меня не убьют.

В конце концов ежечасная словесная рвота Дениз оказалась полезнее, чем я изначально решил: после всего пары коротких звонков ей удалось раздобыть пригласительный билет на благотворительное мероприятие, устраиваемое корпорацией «Атлантик Пьюрификейшн». Из собранных данных я практически уверен, что Ройстон планирует что-то прямо под носом у важных шишек, здесь также ожидается появление двух его сотрудников, выдающих себя за простых айтишников, и новоиспеченной невесты, включенной в уравнение совсем недавно.

Я инициировал столкновение с Ремеди Харрис в метро в надежде понаблюдать за реакцией Ройстона, ведь наша база данных ни слова не говорит о ней, а это уже сигнал. На удивление кроткая девушка сумела удивить, обнажив когти и проигнорировав недвусмысленную просьбу стать «кротом», так что теперь она тоже становится объектом моего пристального внимания.

Дениз сейчас шерстит архивы и устанавливает связи между всеми переменными расследования, я же порядком сыт выжиданием, наконец планирую перейти к более решительным действиям. Всего-то и нужно, обойдя прямые инструкции, собрать пару доказательств и закинуть их моему начальству, чтобы иметь разрешение на обыск и допрос. Поэтому я здесь в надежде вытянуть любую зацепку и скомпрометировать Ройстона. Смешиваюсь с толпой, учтиво кивая официанту, раздающему шампанское. Бокал в моей руке – всего лишь уловка, я планирую остаться в здравом уме и раздобыть больше информации и улик, чтобы прижать ублюдков.

Забавно, но час назад я ведь почти клюнул на приманку Ройстона, отправившись на другой конец города, чтобы проверить некоторые слухи о местной банде, именующей себя «Доберманами». Совпадение ли, что единственная порода собак, которую я ненавижу, послужила названием для какой-то второсортной преступной группировки? Так или иначе, отбрасываю воспоминания многолетней давности как можно дальше, шагая по залу, полному гостей. Огромной величины световые инсталляции обрамляют экраны с изображением морских обитателей, разговоры превращаются в фоновый шум, в потоке которого я пытаюсь поймать нужную мне частоту.

Замечаю высокого накачанного блондина в очках, беседующего с худощавой на вид девушкой, чьи короткие русые волосы уложены в мокром стиле. Линкольн Голдберг и Наоми Рид, то что нужно, я бы предположил, что у них роман, учитывая электрическое напряжение, пронизывающее воздух в пространстве между парой. Ярко-красной макушки Ройстона нигде не видно, так что решаю держаться неподалеку, но недостаточно близко, чтобы не привлекать внимание.

Другой официант проходит мимо, останавливаясь, чтобы предложить закуски. Беру маленький крекер, покрытый желтым желе и украшенный разноцветной посыпкой. В животе с самого утра не было ни крошки, так что я хотя бы смогу вдоволь отведать всего, что может предложить высшее общество. Как только мои рецепторы встречаются с едой, я давлюсь, кривясь от отвращения. Глаза официанта расширяются в панике, пока я хватаю с подноса салфетку и выплевываю в нее закуску, кашляя на весь зал. Вот тебе и возможность не привлекать внимания.

– Что за чертова гадость? – вытираю рот, жалея, что не могу запить странный привкус. Галстук-бабочка давит на горло, и я проклинаю этот вечер.

– Дочь владельца компании помогала службе кейтеринга, не судите строго, иногда ей просто становится скучно.

Ну разумеется, избалованная принцесса решила отравить гостей ради забавы, стоит ли удивляться. Комкаю салфетку, бросая на поднос, и отправляюсь на поиски чего-нибудь безалкогольного.

Мои глаза не перестают сканировать помещение и вдруг останавливаются на девушке в бледно-розовом вечернем платье, застывшей посреди зала с приоткрытым ртом. Она резко выбивается из общей массы в основном потому, что просто окаменела и пялится, рука с бокалом повисла в воздухе, не достигнув рта, как если бы ее застали врасплох. Стоит только нашим взглядам столкнуться, как щеки незнакомки окрашиваются розовыми пятнами, сползающими вниз по тонкой шее вдоль очертаний медальона в форме звезды. Девушка слишком резко отводит светло-голубые глаза и краснеет еще гуще, делая жадный глоток, после чего морщится, вытирая рот тыльной стороной ладони, и, отвернувшись, уносится прочь.

БАМ!

Желание выяснить, что подтолкнуло ее к бегству, слишком велико, оно покалывает, как острота внезапно всколыхнувшихся мельчайших частичек, заставляющих воздух менять свою структуру. Уже долгое время я искал это чувство, и вот один спонтанный момент – какая-то неуместная секунда – переворачивает реальность с ног на голову.

Почти не думаю, оставляя позади объекты своего наблюдения, когда спешу за стремительно убегающей блондинкой, прорываясь сквозь толпу. С каждым шагом тело гудит все сильнее, словно кто-то намеренно пропускает электрические разряды внутри моего тела. Оно узнало необходимую энергию и сосредоточено лишь на одном. Черт возьми, вот оно! После стольких лет!

Нахожу девушку прислонившейся к перилам на открытой террасе, здесь еще около десятка гостей, так что выбор места подсказывает, что ее бегство – не обычное кокетство. Она явно не рассчитывала остаться со мной наедине, а действительно спешила скрыться из виду. Ну будь я проклят, если это не делает ситуацию еще лучше! Подходя ближе, пытаюсь вспомнить ее лицо и всех девушек, с которыми спал с момента прибытия в город, их было немного, и среди них уж точно не было миниатюрной блондинки, да и я бы наверняка запомнил эту вибрацию в теле. Выходит, мы не знакомы, тогда что во мне вызвало такую реакцию? А главное – что в ней дало этот зудящий отклик?

Прошлые попытки удовлетворить мою потребность не увенчались успехом, я даже попытался прибегнуть к крайности, о которой чуть не пожалел. Ведя поиски, мне удалось выяснить, что Ройстон и Голдберг владеют клубом, о котором мало что известно, решив, что там они и проворачивают все это темное дерьмо. Переодевшись в гражданское, сняв значок и оставив оружие, я отправился на место, на удивление легко пройдя охрану. Вместо ожидаемой базы «Стикса» клуб оказался сборищем людей с сомнительными сексуальными пристрастиями, раскрепощенными до невозможного и жаждущими новых впечатлений. Я не нашел того, что искал, хоть и продолжал наведываться туда еще несколько раз, поэтому теперь задаюсь вопросом, нарочно ли вышибала игнорировал мои документы. Все женщины, с которыми я знакомился, были слишком… предсказуемыми и требовательными, их неутонченная и явная игра оставляла желать лучшего, в конечном итоге я оставил эту затею.

До сегодняшнего вечера…

Я должен подойти ближе с целью удостовериться, что девушка, стоящая ко мне спиной, не очередная уловка или что-нибудь в этом роде. Может быть, молниеносный побег в ее случае – простая защитная реакция при столкновении с парнем? Для неопытных женщин это не редкость. Надеюсь, я не ошибаюсь, но небольшая проверка не повредит.

Так же, как и в случае с Дениз, я озадачен, ведь несмотря на весь опыт работы в ФБР, навыки социальных взаимодействий между людьми остаются для меня большой загадкой. Мне не чужды эмоции и чувства, но они скачут в хаотичном порядке, как буквы перед дислексиком, и я порой прихожу в ступор, пытаясь понять, что послужило толчком для тех или иных реакций в моем мозгу. У этого нет точного названия, поскольку я не могу обратиться к врачу, рискуя вылететь со службы. Да и нужен ли вообще четкий диагноз, если и без него понятно, что мой мозг работает иначе? Я импульсивен, иногда крайне агрессивен, равнодушен к чувствам других людей, подвержен зацикливанию на определенных триггерах и тотально желаю контролировать все и вся – это лишь крохотный набор качеств, недопустимых для специального агента ФБР.

Может быть, причина кроется в моем детстве или травме головы, полученной во время плена, ну или, что гораздо более правдиво, я изначально родился дефектным. Многолетнее изучение поведенческих реакций, постоянные попытки считывания людей, огромная теоретическая база и десятки проштудированных исследований помогают… Но сейчас я как никогда взбудоражен не только бегством незнакомки, но и своим желанием последовать за ней сюда на террасу, где она твердой хваткой вцепилась в перила, делая вид, что не чувствует моего присутствия.

Идеально прямая осанка и легкое дрожание плеч выдают все, о чем стоит знать. Она знает, что я прямо за спиной, и чертовски этим напугана. Ее миндалевидное тело в мозгу уже изменило химический состав пота, теперь он состоит из страха, и мои ноздри благодарно подергиваются. Разве не идеально?

– Если решаете, спрыгнуть или нет, я бы не советовал, – вставая рядом, демонстративно перегибаю корпус через перила, осматривая землю под нами. Как по линейке стриженая лужайка и ровная линия освещения вдоль подъездной дорожки определенно лучшее в этом напыщенно-дорогом особняке. – Высоты достаточно, чтобы сломать лодыжку, тогда сбежать будет еще труднее.

Девушка, съеживаясь, издает легкий вздох и тоже смотрит вниз, как будто и правда оценивает возможность прыжка, после чего, не глядя на меня, выдает:

– Я и не собиралась.

Ложь.

– Прыгать или сбегать?

– Ничего из этого, мне просто захотелось подышать свежим воздухом, – вздернув подбородок, она встречается со мной взглядом, в котором проскальзывает тень упрямства. Но розоватые пятна, окрашивающие ее щеки и шею, спускающиеся к линии декольте, которую я упорно стараюсь игнорировать, выдают нервозность. Может быть, осознав провал, она наконец признается. – Если честно, вы пугающе наблюдательны.

– Звучит как комплимент для меня.

– Скорее жалоба, замаскированная под него. – Несмотря на скованность, она улыбается, поворачиваясь к саду и покручивая в руках опустевший бокал. Вспоминаю, как ловко она опустошила его по пути сюда. – Почему вы пошли за мной?

Хороший вопрос, не правда ли, Хайден?!

– Вы смотрели на меня в зале, – перехожу к сути, и поскольку в профиль прочитать выражение ее лица сложнее, чем кажется, я читаю язык тела. – А потом резко сорвались с места и удрали. Я вас чем-то смутил?

Ранее я целый час носился по городу за пустышкой и даже ввязался в легкую драку с человеком, которого принял за доверенное лицо Ройстона, быть может, на мне все еще оставались следы насилия. У меня не было возможности забежать в туалет, поэтому приводил себя в порядок в машине.

– Ну… вы выглядите так, будто… – она осекается, бросая в мою сторону короткий взгляд, чуть дольше задерживая его на волосах, и добавляет мягкости в голос. – Вы не похожи на человека, который расхаживает по благотворительным мероприятиям, только чтобы поболтать с незнакомками.

Действительно, если бы я выбирал досуг по интересам, этого вечера даже не было бы в списке. Не знаю, с чего вдруг, но мне хочется рассмеяться.

– Я не говорю со всеми, только с теми, кто стоит в углу и делает вид, что не смотрел, – протягиваю руку, вынуждая ее снова взглянуть на меня. – Хайден.

– Розмари, – отвечает девушка после небольшой паузы и с легким пожатием выдергивает свою ладонь из моей, едва коснувшись. Крохотные волоски на ее руках встают дыбом, и мое нутро ликует. Определенно не шпионка.

– Так вы умеете читать людей, Розмари? – Наш диалог совсем короткий, а я уже не могу для себя решить, что приятно на слух больше, ее имя или звук чарующе плавного голоса. В момент, когда она из страха замирает, делая паузы в словах, в нем появляется придыхание.

В большинстве ситуаций я предпочитаю, чтобы собеседник помалкивал, а высокочастотные женские голоса и вовсе особенно сильно вызывают подергивание в челюсти. Но сейчас мне хочется вытягивать из собеседницы слова, наслаждаясь их звучанием. Довольно приятный и непривычный опыт. Видимо, ежедневный телефонный треп Дениз закалил мои слуховые рецепторы, сделав их более устойчивыми.

– Скажем так, слишком часто приходилось бывать на подобных мероприятиях, чтобы суметь отличить новичка даже посреди нескольких сотен гостей.

Вот и ответ, она просто распознала аномалию в рядах толстосумов и преступников. Я подавляю улыбку, задаваясь вопросом, как же Розмари попала на этот парад тщеславия. Мне нужно вернуться внутрь и заняться работой, но я остаюсь вопреки здравому смыслу, давая себе короткую передышку от бесконечной беготни и подозрений. Другой вид погони теперь кажется предпочтительней поимки банды Ройстона.

Компания неподалеку от нас взрывается хохотом, когда один из парней становится на садовое кресло, зачитывая научную цитату. С важным видом он оспаривает что-то, что было сказано ранее, упоминая Дарвина, затем спрыгивает, похлопывая приятеля по плечу. Но только идиот не разглядит суть выступления, его блуждающий взгляд слишком красноречив – это трюк, наживка, скорее всего они придумали его заранее, чтобы произвести впечатление на девушек в своем окружении.

– Дарвин женился на собственной кузине, – зачем-то говорю, отводя взгляд от компании и поворачиваясь к Розмари всем телом. Слегка подаюсь вперед и наблюдаю за реакцией.

– Он бы не предал генетику! – Одна ее рука взлетает ко рту, в то время как вторая крепче сжимает хрустальную ножку. Темный ободок вокруг зеркально-голубой радужки становится объемнее, я практически вижу свое отражение.

– Черта с два. Великий теоретик отбора облажался по-королевски. Видимо, на практике теория эволюции давала сбои.

Розмари смотрит на меня неверящим взглядом, и снова бунт прорывает тонкую пленку ее сдержанности, как будто она привыкла к многочасовым дебатам и вот-вот поспешит опровергнуть сказанное.

– Этому должно быть рациональное объяснение. – Качая головой, Розмари, кажется, ищет варианты. – Может, он просто был… влюбленным романтиком. – Собственное утверждение снова посылает россыпь алых пятен блуждать по ее коже, и она слегка пожимает плечом. Вид ее, краснеющей под этим платьем, как мираж, предстает перед глазами, и я провожу языком по нижней губе.

– Или трусом. Выбирать то, что лежит под носом, проще, но это уже не эволюция, а инцест в обертке комфорта – универсальная формула слабаков. Мы все бежим к знакомому, особенно когда чего-то боимся.

– Немного цинично, на мой вкус, – ее голос приобретает силу, а взгляд зажигается азартом. – Бояться – не преступление. Ставлю сотню на то, что вы тоже чего-то боитесь, хоть и делаете вид, что это не так. Верно, Хайден?

Вопрос выбивает из колеи на добрых полминуты, потому что мое имя, сказанное этим вкрадчивым низким тоном, делает внезапную реакцию моего организма еще более низменной. Вместо замешательства перед ответом и желания покончить с разговором я чувствую, что как никогда возбужден. Причем до такой степени, что практически делаю необдуманный шаг, тесня Розмари назад к перилам, ее едва заметный вздох ласкает слух, как соблазнительная мелодия. Вместо того чтобы просто пойти и заняться чертовой работой, я совершаю один глупый поступок за другим. Теперь вот расстегиваю смокинг, вытаскивая бумажник, и не отрывая взгляда от растерянного лица Розмари, отсчитываю пять двадцаток, протягивая их ей в знак глубокого уважения. Да, мне не чужды страхи, но вместо правды об их природе предпочитаю солгать.

– Например, что кто-нибудь задаст вопрос, на который у меня нет ответа.

Розмари дважды моргает, выходя из оцепенения, выпрямляет спину, чтобы казаться более уверенной. Она молча забирает деньги, передавая мне бокал, и заталкивает купюры в маленькую сумочку, после чего поднимает голову, с интересом изучая меня. Взгляд ее светло-голубых глаз останавливается на моих волосах, и она снова задерживает дыхание. У меня не так много опыта в общении с женщинами, и я имею в виду реальное общение, а не допросы или разговоры по типу тех, что принято вести из банальной вежливости перед тем, как заняться ничего не значащим сексом. Но что-то подсказывает, что несмотря на странную реакцию относительно моей прически, Розмари нравится то, что она видит. Беглого взгляда на ее грудь достаточно, чтобы подтвердить теорию – она тоже возбуждена.

– Что ж, попробую как-нибудь для разнообразия отдаться в руки незнакомца, если страх одолеет, – выпаливает Розмари и лишь спустя несколько долгих мгновений под тяжестью моего молчания понимает, как двусмысленно это прозвучало. Ее глаза тут же расширяются в панике, а я с трудом подавляю нечеловеческое рычание.

Забавно, как только происходящее превращается в танец вокруг очевидного желания трахнуть друг друга, она отступает, и я бы надавил, усилив игру, но чутье подсказывает, что это не тот случай, когда наступление принесет плоды. Решаю немного потянуть время и покончить с тем, за чем явился, прежде чем вернуться к нашей маленькой прелюдии.

Прокручивая в голове сказанное, я мог бы грязно отшутиться или ответить, что преодоление невозможно без риска, это одно из правил, которое было вбито в меня еще в юном возрасте. Но Розмари ни к чему школа выживания в стрессовых ситуациях и жестокая правда о мире, она выглядит слишком юной для столкновения с неизвестностью. А мне уже пора возвращаться внутрь, но какая-то неведомая сила не дает мне уйти просто так.

На время собираясь избавить девушку от неловкости, я киваю в сторону пустого бокала, что по-прежнему держу в руке.

– Как насчет того, чтобы принести вам еще шампанского?

Она наклоняет голову и слегка улыбается, легонько кивая.

– Да, было бы здорово запить глупость, которую я только что сморозила. – Ее самоирония в попытке признать оплошность, а не замаскировать ее под кокетливым взглядом, настолько очаровательна, что я почти восхищен.

– Стоит захватить бутылку?

Розмари смеется, впервые за весь диалог расслабляясь.

– Ну уж нет, если, конечно, не хотите еще с десяток незапланированных непристойностей.

– А что, если хочу? – Мои пальцы бессильны перед желанием прикоснуться к этой сливочной коже, и я уступаю, позволяя им скользнуть по ее щеке. Ощущение как от удара электрошокером, но я не опускаю руку, позволяя пальцам скользить вниз до подбородка, чуть приподнимая голову Розмари, чтобы смотреть ей прямо в глаза. – Обычно я не останавливаюсь, пока не получаю желаемое.

Вечер еще не окончен и шампанское выветрится прежде, чем мы окажемся где-нибудь за пределами этого порядком поднадоевшего снобистского рассадника. В моей голове уже целая стопка сценариев касательно обнаженной Розмари, лежащей передо мной, как подношение.

Она отстраняется от прикосновения, быстрым движением облизывая губы.

– Господи, вы до чертиков прямолинейны, теперь мне точно нужно проветрить голову, – торопливо бросает Розмари, понятия не имея, насколько далека от истины прямо сейчас. Если бы я озвучил хоть половину мыслей, она бы сбежала и никогда больше не вернулась. Наблюдаю, как плавно Розмари поворачивается, двигаясь в сторону распашных дверей, и от меня не ускользает, что она сердито бормочет себе под нос.

– У вас есть десять минут, прежде чем я сочту, что вы сбежали и бросили меня на растерзание всем этим людям. Тогда, боюсь, придется начать охоту.

Этого времени будет достаточно, чтобы по дороге к бару найти Ройстона и подбросить жучок.

– Если к назначенному времени меня здесь не будет, считайте, что я не эволюционировала и выбрала кузена, – не оборачиваясь, отвечает Розмари.

Что-то подсказывает, что у нее нет кузена, но я все равно не могу сдержать смешок. Она уходит, а я проталкиваюсь в направлении бара с ее бокалом и впервые за долгое время по-настоящему ликую. Я не ошибся в выборе жертвы, хотя бы потому что ей не стоило доверять незнакомцу приготовление своего напитка.

Проходит чертова уйма времени, прежде чем понимаю, что Ройстона и его людей нет на горизонте. Начинаю жалеть, что не дал Розмари передышку побольше, но, может быть, после того, как она вернется, мы обменяемся номерами или переберемся в шумный зал, откуда будет проще вести наблюдение, хотя с одноразовым трахом придется подождать.

Решение принимать не приходится, поскольку начинается стрельба, за которой следует серия взрывов; я отбрасываю бокал, распахивая пиджак, но вспоминаю, что у меня нет при себе оружия. Знакомый силуэт проплывает в дымном тумане оседающей пыли, но это либо иллюзия, вызванная хаосом, либо простое совпадение. Мужчина, так похожий на Томми, с легкостью проскальзывает в сторону уборных, скрываясь в тени. Даже движения кажутся точь-в-точь такими, как у моего брата, из-за чего глубокое подавляющее чувство страха возникает внутри, и я шагаю вперед, но очередной взрыв отбрасывает меня назад, отправляя обратно на воздух. Часть террасы обрушена, я едва успеваю схватиться рукой за край, ранее служивший ограждением, но выступ слишком хрупкий и небольшой, чтобы удержаться, камень под моей рукой откалывается, и я лечу вслед за ним, падая на спину.

Боли нет, как и всегда, но я не спешу подниматься, проверяя подвижность конечностей, не имея понятия, все ли цело. Крики толпы гаснут в шуме стрельбы, я перекатываюсь, начиная подниматься, и вот тогда последствия от удара о землю настигают меня, окончательно выводя из игры.

– Черт, черт, черт, ЧЕРТ!

Руки трясутся и не слушаются, пока поправляю макияж, глядя в большое зеркало в дамской комнате. Мне потребовалось отлучиться, чтобы остыть и привести колотящееся сердце в норму. Я даже пыталась набрать номер Леи, но она, должно быть, как всегда, затерялась в делах, проживая свою лучшую жизнь на другом конце страны. Во время сборов на торжественное мероприятие, устроенное моим отцом, она дважды напутственно сооружала кольцо из большого и указательного пальцев и двигала шариковой ручкой туда-сюда в его пределах.

«Обязательно разыщи самого горячего парня на вечеринке и запрыгни на него где-нибудь в укромном месте!» – вот какими словами Лея сопровождала неприличный жест. Далее шло перечисление очков за особые действия, сумма которых удваивалась, если парень окажется рыжеволосым. Я сбросила видеозвонок, как только она перешла к предпочитаемым размерам детородного органа гипотетического претендента на мою девственность.

Теперь, стоя здесь посреди туалета с мокрыми от воды руками, я задаюсь вопросом, не подослала ли моя чокнутая подруга Хайдена. Истерический смешок пронзает воздух. Ну нет, она бы не посмела зайти так далеко, может, не стоит делать из мухи слона, уверена, происходящее – всего лишь странное совпадение. Я же не стану перебегать на другую сторону улицы всякий раз, как передо мной окажется случайный рыжеволосый парень. И, по правде говоря, шевелюра Хайдена намного темнее обычного пламенного рыжего, его пряди больше медные с вкраплением каштановых бликов, что так гармонично сочетается с медово-карими глазами.

Хайден до головокружения привлекателен в простом черном смокинге, облегающем высокую мужественную фигуру и широкие плечи. А с лицом, умело слепленным из острых линий и грозных теней, пролегающих под скулами, этот мужчина мог бы щеголять на подиуме. Его пугающая мрачность, вызывающая желание втянуть голову в плечи, завораживает. Думаю, все дело в глазах: когда Хайден изучает толпу, черные как смоль зрачки кажутся безжизненными насекомыми, навечно застывшими в янтарной ловушке. Но они приходят в движение, стоит мне взмахнуть рукой или повернуть голову. Даже сейчас, вспоминая об этом, я ощущаю слабую дрожь. Неудивительно, что все попытки разгадать этого мужчину пока что ни к чему не привели.

Он показался вежливым, но все равно отстраненным, даже уместные шутки и легкий флирт не смогли обвести меня вокруг пальца – Хайден явно не из привычного отцовского круга. Я бы рискнула предположить, что он как-то связан со службой безопасности. Да! Точно! Это объясняло бы самый странный за последнее время диалог, в ходе которого я не могла отделаться от чувства, что мои мысли кромсают опасной бритвой, направив на них яркий луч прожектора.

Решаю найти отца, ведь неспроста после моего возвращения он был слишком напряжен и не раз упомянул о том, что наймет кого-то особенного для моей защиты перед отъездом в Нью-Йорк. В «Сидар Крик» охрана дежурила за пределами кампуса и появлялась лишь по требованию. Но для университета папа пообещал подобрать кого-то, кто всегда будет поблизости, не станет привлекать ненужного внимания, но будет хорошо обучен и достаточно квалифицирован. Вполне вероятно, что это Хайден.

Тогда какого черта он флиртовал, как олимпийский чемпион по подкатам? Хотя, не стану отрицать, мне это настолько понравилось, что я взмокла во всех правильных местах. Лея сошла бы с ума от восторга.

– Итак, я выйду отсюда, разыщу папу, чтобы задать пару вопросов, затем вернусь на террасу… – рассеянно бормочу, шагая к выходу, но резко разворачиваюсь, вспоминая, что в смятении забыла свой клатч и телефон на пуфике в одной из приватных кабинок. По возвращении обнаруживаю у моего прежнего места перед раковиной роскошную брюнетку в ослепительно-горячем платье. Она выглядит точно такой же сбитой с толку, какой была я всего пять минут назад. Мягко улыбаюсь, от нервов зачем-то снова моя руки, когда слышу рассеянное:

– Мне нравится твой кулон.

– О, спасибо! Он исполняет желания, стоит только попросить, – я лгу, это всего лишь выдумка, в которую так приятно верить. Мы с Леей купили похожие украшения в Орлеане перед самым отъездом, только ее кулон сделан в форме серебряной луны, а мой в виде звезды в золотом обрамлении. В тот момент показалось, что пока он со мной, желание, легкомысленно загаданное на падающую звезду еще в детстве, может исполниться. – А мне нравится твоя резинка, – это тоже ложь, аксессуар выглядит уродливым, странно не подходящим к образу и сильно потрепанным. Я должна была похвалить ее платье или прическу, но почему-то взгляд упал именно на запястье девушки.

Светские львицы на подобных благотворительных вечерах обычно носят золото и бриллианты самой высокой пробы, но эта лелеет взглядом детскую резинку, как будто она – самое дорогое, что существует в мире. И это кажется таким правильным, ведь мое собственное украшение стоило всего десять долларов, пока Лея не выторговала скидку, снизив до восьми. Несколько стекляшек, вдавленные в пятиконечную фигуру, обдурили половину гостей, сделавших мне комплименты, так что да, есть вещи куда дороже бриллиантов, например, как моя саркастичная улыбка в ответ на все эти притворные восторги.

– Это подарок, – отвечает девушка с небольшой улыбкой, которая растворяется в мгновение ока. Незнакомка смотрит на себя в зеркало, покачиваясь на каблуках, и я подаюсь вперед, опасаясь, как бы она не упала.

– Что такое? – Ее очевидное волнение внезапно смешивается с моим собственным.

– О боже мой! Это был подарок, его подарок! – Девушка не смотрит на меня, ошеломленный взгляд устремлен в зеркало, а потом переходит на мой кулон. – Никогда не снимай его, он действительно исполняет желания.

Ну ладно, возможно, диалог с Хайденом и не был таким уж странным. Не знаю, что ответить, поэтому решаю просто согласиться, кивая.

– Я же говорила. Ты в порядке?

– Да, мне просто нужно найти кое-кого. Еще увидимся. – Она выбегает из туалета еще до того, как я успеваю ответить.

– Ну и ну, предатель, исполняешь чужие желания, значит? – бормочу себе под нос, бросая в зеркало очередной оценивающий взгляд. Свет хрустальных бра падает на звезду, и она сверкает под его лучами. – Тогда чего же ты игнорируешь мое?

Освещение на секунду моргает, раздается грохот, здание как будто сотрясается, а я хватаюсь за раковину, не веря в происходящее. Это мой ответ? Знак? Холодок пробегает по спине, и я бы действительно поверила, что в деле замешана магия, если бы не крики по ту сторону двери. Ноги сами ведут меня к выходу, когда дверь резко распахивается, и на пороге оказывается высокий светловолосый мужчина.

– Розмари Слейд? – спрашивает он, глядя на меня с прищуром.

– Это я, – отвечаю, как будто кроме нас двоих здесь есть еще кто-то. Видимо, бессмысленные диалоги сегодня особенно заразны. Вспотевшими руками сжимаю клатч. Грохот не прекращается, кажется, я слышу короткие хлопки, похожие на… – Это выстрелы? Что происходит?

Боже мой, отец где-то там снаружи, я срываюсь с места и пытаюсь пробежать мимо мужчины, но он преграждает путь.

– Я выведу тебя отсюда, спокойно! Мистер Слейд прислал меня для твоей безопасности. – Он говорит без запинки, даже слегка успокаивающе, и протягивает руку, чтобы я последовала за ним.

– Вы из охраны? – впервые вижу этого человека, но ситуация кажется чрезвычайной, так что времени на обдумывание нет. Возможно, я ошибалась насчет Хайдена, и тот, кого отец собирался нанять для защиты, прямо сейчас стоит передо мной.

– Совершено нападение, мы должны уходить, мисс Слейд, – после короткого кивка заявляет мужчина. Моя рука оказывается в решительном захвате, и я не успеваю даже вздохнуть, прежде чем он тянет меня за собой. Повсюду кричащие люди, паника и крики, стрельба становится громче, но мое шумное дыхание по силе превосходит даже звуки выстрелов.

Пыль оседает в легких и на волосах, кажется, я сломала каблук, и теперь приходится ковылять через обломки, делая упор только на одну ногу.

– Постойте, куда вы меня ведете, где отец? – не до конца осознав происходящее, пытаюсь вырвать свою руку и развернуться, но мужчина непреклонен.

– О нем позаботится охрана, моя работа вытащить вас отсюда, – безэмоционально говорит он, продолжая быстро передвигаться к выходу из коридора. Дверь перед нами распахивается, открывая вид на задний двор и лужайку, устланную газоном, идти становится еще сложнее, ведь оставшийся целым каблук постоянно проваливается в дерн. Мужчина громко ругается, после чего хватает меня под коленями и перекидывает через плечо, начиная бежать.

Мой живот ударяется о его крепкое плечо так, что хочется сблевать, поднимаю голову, наблюдая, как особняк постепенно уменьшается в размерах, отдаляясь. Паника или положение, в котором я оказалась, делают дыхание затрудненным, а может быть, я просто надышалась дымом и пылью, но зрение начинает расплываться по мере того, как мои глаза обшаривают окрестности.

Люди с автоматами появляются из ниоткуда, я начинаю опасаться, что они начнут стрелять прямо по нам, но пара коротких очередей пролетают, не задевая. Я кричу. Мужчина, что держит меня на руках, продолжает бежать. Не обращая внимания на хаос, он проносится мимо двух обездвиженных тел охранников, вот тогда-то осознание и ударяет, подобно свинцовому молоту. Нападавшие прикрывают его спину… Они заодно.

– Стой! Отпусти! – Я начинаю извиваться и пинать его ногами, мои кулаки бессистемно ударяют по широкой спине.

– Не дергайся! – огрызается мужчина, тон его голоса совершенно не похож на тот, что я слышала раньше. Он пропитан нетерпением и злобой, и я начинаю сопротивляться сильнее, подтягиваясь на руках, упирая ладони в его сильные плечи, собираясь вцепиться в лицо.

– Отпусти меня, ты совершаешь ошибку! – кричу, осыпая ударами шею и голову похитителя, чья хватка ослабевает, и я пинаю коленом ему в грудь.

Похоже, терпению мерзавца приходит конец, потому что следующее, что я слышу – злобное ругательство прямо перед тем, как меня опускают на землю.

– Я. Сказал. Не. Дергайся, – выдавливая каждое слово, он дергает меня мощными рывками, после чего тянется в карман, вынимая оттуда пузырек с мутноватой жидкостью. Зубами откручивает крышку, и мои глаза в панике расширяются, когда емкость оказывается прижатой к моим губам.

– Пей!

– Не стану, – толкаю его в грудь, что труднее, чем кажется, ведь одной рукой он все еще удерживает меня плотно прижатой к себе. – Катись к черту!

За это время нас догоняют люди с автоматами, они просто становятся позади своего главаря, молча наблюдая за происходящим и ожидая указаний. Мы уже за пределами комплекса, предполагаю, у границы леса, так что в ближайшее время помощь мне не светит, но это не значит, что я перестану сопротивляться.

– Не заставляй меня вырубать тебя силой, – рокочет голос, и я смотрю на этого человека, удивляясь тому, как его внешность не стыкуется с действиями.

Он высок и красив, редкие пряди светлых волос песочного оттенка прилипли ко лбу, выбившись из аккуратной стрижки, на вид ему не больше тридцати, и, если бы не злобный оскал, я бы сочла его красивым. Но то, как его губы складываются в улыбку, абсолютно искажает аккуратные черты, превращая все лицо мужчины в насмешку над его привлекательностью.

– Зачем ты это делаешь? – Жалкая попытка растянуть время и перейти к переговорам оборачивается провалом, когда он резко хватает меня за волосы, запрокидывая голову. Мой рот открывается от боли и шока, и горькая на вкус жидкость проливается мне на язык. Часть ее я успеваю проглотить, захлебываясь и кашляя, несколько капель стекают по губам и подбородку. Хорошее воспитание проигрывает перед желанием спастись, поэтому остатки я выплевываю ему в лицо.

Удар.

– Тупая сука! – Он отталкивает меня от себя, заставляя упасть на траву, но я отползаю лишь на ярд, прежде чем он велит схватить меня, вытирая лицо карманным платком. Понятия не имею, что было в пузырьке, но это уже и не важно, поскольку онемение в конечностях стремительно распространяется дальше по телу. Мужчина понимает это, уголок его рта ползет вверх, а дальше он просто наблюдает за тем, как мое ослабевающее тело подхватывают за обе руки и тянут вверх. Ноги болтаются, пока двое мужчин волоком тащат меня по гравийной дороге, и хотя камни должны впиваться в оголенную кожу, но их не чувствую.

Рот будто набили ватой, так что из попыток обозвать обидчиков получаются лишь бесполезные и бессвязные звуки. Веки смыкаются, и я с трудом пытаюсь держать глаза открытыми столько, сколько могу, понимая, что это лишь вопрос времени, когда окончательно потеряю связь с реальностью.

Раньше я никогда не боялась темноты, потому что с ее наступлением в небе вспыхивали звезды. Даже если небо было облачным, я все равно знала, что они там, сверкают в бесконечном пространстве. Темнота, поселяющаяся сейчас у меня внутри, пугает гораздо сильнее, она превращается в мрачный тяжелый туман, вызывающий оцепенение и желание спрятаться.

К сожалению или к счастью, я еще не знаю, что случится дальше, но свет, из которого состоит моя незапятнанная душа, в эту минуту потихонечку гаснет. Звезды больше не мерцают…

Ветер шелестит еще не стриженной травой и поднимает в воздух одинокие листья, вырванные из кучи, собранной садовником. С кроны дерева, раскинувшейся над моей головой, к ним присоединяются другие, еще зеленые. Они уже медленно умирают, пока опускаются на землю. Неотрывно смотрю на доказательство неизбежности смерти для всего живого и не чувствую ни капли жалости. Я исчерпала ее до капли. Трудно сказать, испытываю ли я хоть что-нибудь, кроме всепоглощающего желания опуститься на траву и заснуть навечно, пока опавшие листья не покроют меня с головой, превратив в воспоминание.

Они смотрят, мне не обязательно оборачиваться, чтобы чувствовать взгляды, их беспокойство разбивается о порывы холодного ветра, обжигающего кожу моего лица, но и это меня совсем не трогает. Я застряла посреди бесплодной пустоши, не имея представления, как выкарабкаться и снова почувствовать вкус к жизни.

Когда я впервые очнулась в больнице, мое сознание спутало реальность со сном, знакомые голоса и мягкие слова проскальзывали в голову сквозь дурман снотворного, которым под завязку напичкали мое тело, и я пыталась ухватиться за них как могла. Папино лицо, искаженное агонией – первое, что я увидела перед тем, как его руки потянулись, чтобы обнять. Я вздрогнула от прикосновения, вжавшись в подушку и издав истошный вопль. Это был единственный звук, который тогда сорвался с моих губ, ведь с тех пор я не произнесла ни слова. Прошел целый месяц, я вернулась домой, где все казалось неизменным, за исключением того, что в моем обличье теперь существует совсем другой человек. Прежняя Розмари осталась заперта в очень темном месте, таком же бездонном и холодном, как черная дыра, пожирающая время и пространство.

Доктора, суетившиеся вокруг круглые сутки, разводили руками на многочисленные вопросы отца, им нечего было ответить в основном потому, что чаще всего он задавал одни и те же: «Почему она не говорит?» и «Помнит ли она случившееся?»

Мне нечего сказать. И я помню все. Хотела бы забыть, но не могу.

Зажмуриваю глаза, стараясь перенаправить мысли в другое место, я только учусь сопротивляться воспоминаниям, но иногда все равно ускользаю. Звук газонокосилки заставляет птиц вспорхнуть и покинуть свое пристанище прямо на крыше домика на дереве. Ветхое убежище, которым давным-давно никто не пользовался. Все эти вещи из детства больше не работают, магия не действует, а раны не заживают как по волшебству.

– Дорогая, может быть… – говорит Нина, стоя на границе пледа неподвижной статуей. Примерно раз в час кто-нибудь из домочадцев как бы невзначай совершает проверку, спрашивая, не нужна ли мне чашка горячего чая или не хочу ли я вернуться обратно в дом. Ответ – отрицательное качание головой на оба вопроса. Поэтому повторяю жест еще до того, как она заканчивает предложение. – Твой отец обеспокоен… И мы тоже, – еще одна попытка получить мою реакцию, но слова обрываются, как только поворачиваю голову в сторону женщины. Всего секунду она смотрит мне в глаза, а потом не лишенный любопытства взгляд опускается к губам. Конечно, она тут же отводит его в сторону, притворяясь, что не пялилась, но я все равно не сержусь, не каждый день увидишь такое уродство вблизи. – Пожалуйста, возвращайся к ужину, – последнее, что она бросает, разворачиваясь на пятках и уходя прочь.

Не желая расстраивать близких еще больше, я поднимаюсь, собираю свои вещи и плетусь в дом. Силуэт в окне кабинета тут же исчезает, как будто он не подглядывал достаточно долго, чтобы не остаться незамеченным. В детстве я делала так же, подкрадываясь к кабинету отца или восседая на вершине двойной лестницы, когда папа думал, что я давно сплю в своей кровати. Мне нравилось наблюдать, как он читает, развалившись на диване, или одиноко покачивается под классическую музыку в центре просторной гостиной. Теперь он, как и я, потерял ту часть себя, которая озаряла все вокруг радостью и счастьем.

До ужина еще около двух часов, и чтобы не возвращаться в свою комнату, я бесцельно брожу по дому, игнорируя третий этаж. Наконец оказываюсь на пороге кухни, Престон, муж Нины и наш повар, напевает, стоя у пышущей жаром плиты. Одной рукой он удерживает термометр с длинным щупом, проверяя температуру мясной вырезки, а второй при помощи кухонного полотенца отмахивается от воображаемой мухи.

– А я все ждал, когда же ты появишься, – не оборачиваясь произносит толстяк, чей голос скрипит, как плохо смазанная телега. Ему далеко за пятьдесят, но энергии больше, чем у десятка молодых служащих этого дома, а еще Престон обладает безграничным запасом терпения. Каждая моя попытка помочь с приготовлением еды неизменно превращалась в катастрофу, но, видя мое упорство, Престон все равно поощрял их все.

Пристраиваюсь рядом, наблюдая за работой, и откусываю большой кусок яблока, что захватила на стойке. Престон возвращает вырезку обратно в духовку и наконец оборачивается, перекидывая полотенце через плечо. Он складывает руки на груди, вздыхает.

– Если не собираешься помогать, нечего стоять здесь, как манекен, – одна кустистая бровь выгибается, почти исчезая под белой поварской шапочкой.

Вместо ответа осматриваюсь вокруг, имитируя вопрос. Если Престона и огорчает ответное молчание, он не подает виду, но самое потрясающее в общении с ним то, что он не смотрит на меня иначе, чем раньше. Все делают это: отец, Нина, врачи, наши охранники, но только не мой добрый и понимающий друг. Конечно же Престон в курсе случившегося, но его тон не перенасыщен напрасной жалостью.

Уже спустя пять минут рукава закатаны до локтей, волосы собраны канцелярской резинкой, и мы работаем в уютной тишине. Пока я нарезаю овощи, Престон готовит заправку для салата, иногда давая мне попробовать ингредиенты и объясняя, как улучшить сочетание вкусов. Две полоски лейкопластыря заботливо оставлены рядом с разделочной доской, что весьма предусмотрительно, учитывая все прошлые разы, когда я чудом избегала поездки в травмпункт.

– Даже приятно, когда ты не споришь и не жужжишь под ухо, – ухмыляется толстяк, искоса поглядывая на меня. Я лишь закатываю глаза на беззлобное замечание. Раньше я не раз получала нагоняй за излишнюю болтовню, теперь же понимаю, что слова переоценивают. Множество чувств и интонаций можно передать одним лишь только взглядом, и мой прямо сейчас вступает в спор с Престоном, но он все равно выглядит крайне довольным собой. – Почти готово, осталось прикрыть этот срам листьями салата, – он кивает в сторону овощной нарезки, которую до этой минуты я считала произведением искусства.

Зло отряхнув руки, я упираю их в бока и жду, пока этот умник закончит глумиться. Но потом понимаю, что Престон нарочно подкалывает, чтобы отвлечь меня и вытащить оттуда, куда проваливаюсь все чаще. Мой взгляд смягчается, и подбородок начинает дрожать от осознания, что отвлечение срабатывает, пусть и ненадолго.

– Все хорошо, милая, все хорошо, – приговаривает Престон. – Давай замесим тесто для хлеба, уверен, твой отец не ел ничего более дрянного с тех пор, как ты уехала в свой модный колледж.

Благодарность затапливает мое сердце, и вот так тьма отступает на полшага назад.

– Может быть, стоит примерить это? – Нина усердно перебирает груду одежды на вешалках, выдергивая одно из платьев. – Цвет тебе очень идет, ты ведь любишь розовый?

«Тебе так идет розовый», – он пожирает меня взглядом, желчь поднимается к горлу.

Ненавижу этот цвет.

Но Нина этого не знает, поскольку я нема как рыба. Попытки вытянуть из меня слова вызывают укол вины, пронзающий солнечное сплетение. Когда-то мне нравился розовый, теперь же я считаю его отвратительным и грязным, этот цвет олицетворяет все то, что осталось заперто в подобии кукольного домика вместе с другой, более невинной версией меня. Я достаю темно-серое платье-футболку с соседней стойки, и Нина смиренно кивает.

– Это тоже ничего, – ее слабая улыбка в лучшем случае натянута. Консультант, стоящая неподалеку, слишком вежлива для чаевых, которые ей платят, но выражение лица все равно говорящее. Готова поспорить, она гадает, не сбежала ли я со съемок хоррора. Мы приходили сюда множество раз, но тогда я беззаботно улыбалась и выглядела по-другому, выбирала яркие цвета и открытые наряды. И мое лицо не было исполосовано шрамами, так что ставлю на то, что сейчас в голове, повернутой в нашу сторону, крутится с десяток вопросов, большинство из которых касается перемен в моей внешности.

Я отказываюсь надевать маску, скрывающую нижнюю половину лица, в основном потому что не могу позволить монстрам одержать верх. Они и так приложили немало усилий, чтобы сломать меня, я не отдам им последние частицы. Каждый мой день начинается с обещания бороться за возвращение себя прежней. Вот только когда наступает ночь, я снова проигрываю бой.

Оказавшись в примерочной, наконец тяжело вздыхаю, требуется уйма времени, прежде чем могу взглянуть правде в глаза. Ткань моего платья оседает на полу, открывая истинное уродство. Тело все еще усеяно следами укусов и порезов, врачи предлагали современные методы избавления от шрамов, но как бы каждая из отметин ни была мне ненавистна, за ними стоит куда больше, чем простая метка на теле. Реальные отпечатки, оставленные на мне, намного глубже, и нет волшебного средства, чтобы вытравить их навсегда. Когда взгляд переходит от живота к шее и поднимается к лицу, дыхание замирает, воздух покидает легкие с крошечным вздохом. Пора бы привыкнуть, особенно когда я так лицемерно ожидаю этого от других, но все намного труднее, чем кажется.

Я все еще чувствую жар металла и запах паленой плоти, заново переживаю моменты, когда притупленная игла пронзает мою кожу, слышу звук разрываемой телесной ткани, и мне хочется стонать, вспоминая, как бесконечно долго вощеная нить протягивается через отверстие в губе. Восемь стежков, и одна и та же фраза на повторе: «Теперь ты будешь молчать, Куколка».

Разве это не странно, что время от времени я бунтовала и не слушалась даже отца, сбегала с лучшей подругой в чужой город, вылезала в окно и ускользала на вечеринки, предавая доверие самых близких, но вот одна фраза, брошенная незнакомцем, и я беспрекословно подчиняюсь… Все дело в стимуле: когда в противовес ставится нечто настолько весомое, что ты готов заложить свою жизнь, реальность искажается.

Он давно мертв, так мне сказали, а я до сих пор его марионетка, скованная по рукам и ногам, распятая на стене, лишенная воли и голоса…

Глаза с трудом открываются, голова гудит, тошнотворные звуки становятся громче по мере того, как сознание понемногу проясняется. Кто-то тихо всхлипывает, и звук удара рассекает воздух, я падаю, больно ударяясь о твердую поверхность, содержимое желудка выплескивается на бетонный пол.

Только когда удается поднять голову, понимаю, что заперта в клетке, а напротив меня еще три камеры, в каждой из которых размещены девушки. Они почти раздеты и выглядят так, словно провели здесь не меньше месяца, запах стоит отвратный. Звук повторяется, и я поворачиваю голову, но лучше бы этого не делала. Еще один всхлип срывается с губ девушки, держащейся за прутья клетки, ее глаза плотно зажмурены, худое лицо слишком бледно и искажено агонией. Мужчина позади нее жадно впивается руками в узкие бедра пленницы, вонзаясь в нее и хрипя. У меня нет сил побороть крик, вырывающийся из горла.

– Заткни ее, Джонни, эта шлюха портит мне настрой, – огрызается мучитель, не отрываясь от своего занятия.

Решетка лязгает, в мою камеру входит другой мужчина, армейские ботинки перешагивают через лужу блевотины и останавливаются в шаге от моего лица.

– Твое счастье, что босс приказал дождаться его возвращения, иначе я заставил бы тебя сожрать это с пола, а потом поимел бы твою задницу. Они ведь ничего не сказали про задницу, верно, Даг?

Второй охранник хрюкает, смеясь, и ревет, замирая перед тем, как оттолкнуть девушку и заправить себя обратно в брюки. Меня сейчас снова стошнит…

– Даже не смей! – Удар прилетает из ниоткуда, отбрасывая меня назад, скула горит и пульсирует, а горло саднит. – Сиди тихо, или я поиграю с тобой так же, и быстро это не закончится, будь уверена.

Он сплевывает на пол, разворачиваясь и уходя, запирая клетку с громким скрежетом металла о металл. Я отползаю в дальний угол тесной камеры, зажмуриваясь, чтобы прогнать кошмарный сон. Происходящее просто не может быть правдой.

– Лучше делай, как он сказал, – тихо и с сильным акцентом говорит девушка в соседней секции. Она просто сидит на полу, даже не глядя на меня, взгляд потухших глаз направлен в пустое пространство. Ее волосы перепачканы настолько, что я не могу разобрать цвет. – Они звереют, когда чувствуют сопротивление. Хочешь выжить здесь – подчиняйся.

Я все моргаю и моргаю, пытаясь прогнать ужасный сон, но реальность происходящего почти ослепляет, прижимаю руку к губам, подавляя всхлипы, пока девушка, над которой только что измывался охранник, сворачивается на полу и тихонько плачет. Чудовищность ситуации никак не укладывается в голове. Мой мир настолько отрезан от этой части бытия, что я все еще надеюсь очнуться, оказавшись среди гостей, смеющихся под сверкающими переливающимися хрустальными люстрами роскошного поместья. Но этого не происходит, я остаюсь запертой в грязной клетке в окружении других пленниц, кровь замедляется вместе с тем, как холод бетонного пола просачивается в тело.

Папа найдет меня, его люди уже в пути, они придут и вызволят всех нас до того, как случится что-нибудь ужасное. Просто нужно верить и ждать. Меня начинает клонить в сон от бессилия, вызванного спадом адреналина, а может быть, успокоительное, которое в меня влили, все еще остается в крови. Глаза закрываются, и я погружаюсь в сон, где все это не по-настоящему, я дрейфую в океане на отцовской яхте, а над головой у меня бесконечно прекрасное звездное небо. Только лишь резкий запах рвоты, просачивающийся в ноздри, не дает ощутить соль океанского бриза и свежесть ветра.

Удар в лицо, удар под ребра, оглушающий с двух рук, разворот, подсечка.

Мой спарринг-партнер падает на пол, издавая хрипящий звук. Тренировки по три раза в неделю переросли в ежедневные, да, старого графика хватало для поддержания физической формы, но теперь во имя здравомыслия я прихожу в зал гораздо чаще. Ринг – жестокое место, навевающее кровавые воспоминания, Томми позаботился о том, чтобы они не покидали мою голову ни на минуту.

Я истощен, но продолжаю изматывать себя физически и умственно, потому что просто забыл, каково это – не жить в кошмаре, созданном моим названым братом. Как же наивно было верить, что жизнь по большей части статична, если просто плыть по течению: все изменилось так же быстро, как появление внезапного водопада на горизонте, и я рухнул в бездну, захлебнувшись иной правдой.

Томми не погиб в плену, как я считал уже много лет, все это время он скрывался прямо под носом у властей, строил грязную подпольную империю и по иронии попал в поле моего зрения, пока я гонялся не за теми парнями. Если раньше казалось, что после службы в самых зловонных точках земного шара меня уже ничем не удивить, то все перевернулось в один момент. В ту секунду, когда я вместе с людьми «Стикса» открыл проклятую дверь одной из комнат подземного комплекса в надежде спасти похищенную дочь главы крупнейшей корпорации восточной части страны.

Теперь борьба внутри меня похожа на ту, что завершилась менее двух минут назад в захудалом боксерском зале Южного Бостона. По злому стечению обстоятельств, некогда невинная Розмари Слейд, выбранная мною из десятков других женщин на балу, а позднее вызволенная из ужасающего плена, сейчас должна обладать нужной мне информацией. Технически я могу воспользоваться статусом агента и устроить допрос, но это слишком по-мудацки даже по версии Дениз и ее глупой таблицы. Ожидание убивает, в голове так и вертится фраза отца девушки, брошенная по неосторожности: «Я сделаю для вас все что угодно, только верните ее живой!» Слепая надежда и отчаяние превращают людей в рабов, так могу ли я теперь, имея рычаг давления, поступиться честными принципами, чтобы получить желаемое?

Честность и праведность умерли вместе с Томми на том долбаном ринге в подземном комплексе, ставшем кошмаром для десятков похищенных женщин. Все, во что я верил, ради чего боролся, просто растворилось в звуке взрыва, устроенного людьми Ройстона. Казавшиеся демонами во плоти, они в одночасье превратились в подобие ангелов-хранителей – непризнанных борцов за справедливость и человеческие жизни. По сути мы не так уж отличаемся друг от друга, поэтому, вытерев пот с лица, я отправился в душ, чтобы освежиться и нанести визит в поместье Слейдов.

Получив адрес, сухо рассмеялся, ведь местом проживания Розмари оказался роскошный особняк рядом с местом, в котором мы впервые встретились. Я чуть было не трахнул дочь Закари Слейда или был как минимум на полпути к тому, чтобы сделать это. Теперь случившееся за последний месяц наложило вето не только на мои нерациональные спонтанные планы, но и на любые взаимодействия, помимо рабочих. Придется задушить эту сторону себя, чтобы добиться успеха в поставленной цели.

Штатный психолог в Бюро дал мне некоторые инструкции помимо тех, что были получены во время обучения по обращению с жертвами. Я также наведался в больницу, показав значок, и поговорил с лечащим врачом девушки. Несмотря на мой статус, он тщательно избегал каких-либо деталей, упрямо ссылаясь на врачебную тайну и отстреливаясь общими фразами, не несущими никакой пользы. Решив действовать по обстоятельствам, я связался с личным помощником Слейда и запросил аудиенцию не где-нибудь, а прямо в его доме, надеясь перейти к сути при встрече.

Ворота открываются еще до того, как мне приходится выйти из машины, чтобы нажать кнопку вызова на металлической гладкой панели. Далее следует пункт охраны, где мне просто кивают, без обыска, не предъявляя требования оставить оружие или чего-нибудь в этом роде, просто провожают меня взглядом до самого крыльца, на котором уже стоит хозяин дома. Неудивительно, что Розмари была похищена. Невысокая пожилая женщина стоит рядом, сложив руки на подоле чопорной юбки длиной до щиколоток. Светло-голубые радужки с темной окантовкой, точно такие, как у Розмари, не отрываются от машины, пока я не глушу двигатель. Затем Слейд что-то бормочет своей спутнице, и та кивает в ответ.

– Хайден, рад снова видеть вас в добром здравии, – мужчина протягивает руку, как только мои ноги достигают крыльца. – Это Нина, жена нашего повара, моя помощница и смотрительница по дому.

– Очень приятно! – киваю в знак уважения, избегая церемониального целования руки. Прикасаться к чужим женщинам не в моих правилах, даже если того требует этикет.

– Мне тоже, мистер Дрейк, – тепло отзывается она, после чего ее взгляд становится водянистым. – У меня не было возможности поблагодарить вас за все. Спасибо, что вернули домой нашу девочку.

Я лишь киваю, не зная, что ответить.

– Проходите в дом, пока мы побеседуем, Нина накроет на стол. Вы предпочитаете чай или кофе?

– Черный чай. Одна часть молока, – добавляю, не упуская из виду, как владелец поместья слегка морщится, скрывая гримасу за почтенной улыбкой.

Внутри повсюду предметы роскошного декора, которые при свете дня вовсе не кажутся образцами нелепой безвкусицы, двойная лестница поднимается на три этажа вверх, широкие деревянные перила квадратными спиралями огибают желтовато-белые стены, увешанные полотнами неизвестных мне художников. Задерживаюсь, глядя в просвет между лестниц. Где-то там наверху, должно быть, скрывается Розмари, осталось лишь убедить ее, что я пришел с благими намерениями.

– Так что привело вас ко мне, дорогой друг? – Занимая место перед овальным столом в нетипично светлом для викторианского дома кабинете, Закари прикуривает сигару, предлагая мне вторую.

– Спасибо, я не курю, – усаживаюсь напротив, подбирая слова как можно тщательнее. – Не буду тянуть, поскольку вы сами предложили обращаться по любому вопросу. Просто сразу скажу, что дело касается вашей дочери.

Выражение лица мужчины резко меняется с добродушного на угрожающе настороженное, даже его поза становится гранитной, на фоне чего клубы белого дыма кажутся зловещим туманом, обещающим что-то недоброе.

– Послушайте, Хайден, я тоже буду прямолинеен. Розмари пережила слишком много… – начинает он, делая запинку. Для любого гиперопекающего отца произошедшее сродни погружению в недра ада, но от этого разговора зависит слишком многое.

– Я был там, Закари. – Пусть не забывает, что именно я вынес накачанное препаратами тело Розмари из гребаного подземного комплекса, в котором ее удерживали почти две недели. – И за свою жизнь также видел другие устрашающие вещи, имел дело с пострадавшими и общался с психологами, мне нужно поговорить с ней, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Последнее – полная чушь.

Никакого дела нет, ФБР закрыли расследование в отношении «Стикса» и поставили на паузу все мои прошения о новом расследовании. Никто, кроме меня и людей Ройстона, не знает, как все было на самом деле, в особенности о том, что карнавал ужасов действовал под управлением человека, которого я с девяти лет считал братом.

Но Слейду это знать не обязательно, пока у меня есть шанс распутать клубок и понять причину, по которой Томми превратился в грязного и жестокого работорговца, растеряв остатки человечности. Я, блять, должен знать, почему он лгал и скрывался, почему прошлое все продолжает и продолжает вонзать копья мне в спину.

– Это невозможно, – тяжело вздыхая, говорит Слейд, прикладывая большой и указательный пальцы к переносице.

Теперь я вижу не просто отца, обеспокоенного благополучием единственной дочери, а поверженного мужчину, главу семейства, который не справился со своими прямыми обязанностями, не смог защитить, и чья жизнь разрушилась в одночасье. Испытываю ли я жалость? Нет, он должен был приложить больше усилий, мне ли не знать, как это бывает, когда ты недостаточно заботишься о том, что тебе дорого.

– Думаю, вы не понимаете значимость моей просьбы. Обещаю, я не стану давить на Розмари, если хотите, можете присутствовать при каждом нашем разговоре, а если она откажется, я оставлю вас в покое.

– Я прекрасно понимаю, агент, но ты заблуждаешься, если думаешь, что помочь тебе в моих силах. – Переход на «ты» не случаен, это демонстрация власти и подчеркивание положения, в котором мы оказались. – Я ни за что не стал бы препятствовать расследованию, только бы ублюдки, подобные тем, кто сделал это с моей девочкой, навсегда отправились за решетку. Ваш разговор невозможен по другой причине.

– Так в чем же тогда дело? Я могу запросить ордер, но не стану из уважения к вашей семье и трагедии, частью которой вы стали…

Ностальгическая слабая улыбка приподнимает уголки его губ, обрывая мою тираду, и дым от сигары густым облаком взмывает к потолку.

– Знаешь, она была так полна энергии и желания изучать космос, не переставала говорить о нем, пересказывая все, о чем прочитала в книгах. Часами смотрела в телескоп, а потом снова рассказывала. Я ни черта не понимал, но слушал, потому что это делало ее по-настоящему счастливой. Моя дочь, родившись в богатстве, презирала власть и деньги, мечтала всего добиться сама… – тепло усмехнувшись, он делает долгую паузу и встает, подходя к окну, кивком головы приглашает меня присоединиться. – Эта новая Розмари больше не та, кем была до похищения. Мы все потеряли часть себя в тот день и вряд ли когда-нибудь вернем ее.

Я подхожу к окну, выходящему на задний двор и сад, сквозь эту прозрачную перегородку все как на ладони: аккуратно подстриженные многолетние кусты и дорожки из камня; высокие, почти увядшие деревья, колышущиеся на ветру и сбрасывающие последние листья; охранники, расставленные по периметру, и даже мраморные статуи, застывшие в пластичных позах между опустевшими клумбами.

В центре всего этого на лужайке расстелено одеяло, несколько больших камней удерживают его углы от сдувания, а посередине в позе эмбриона сидит девушка. Светлые волосы теперь намного короче, чуть выше плеч, они развеваются, переливаясь даже в отсутствие солнца. Но сама Розмари выглядит неподвижной, такой же статичной, как фигуры, окружающие ее повсюду. Так только кажется, ведь чем дольше я наблюдаю, тем больше замечаю, как слабое, едва уловимое движение тревожит сжатое в комок хрупкое тело.

Плавно покачиваясь, Розмари смотрит перед собой, ее лицо частично скрыто за коленями, прижатыми к груди, и с того места, где я стою, не разобрать дивного оттенка голубых глаз. Но я помню его в точности, как помню и то, что она потрясающе выглядела, облаченная в вечернее платье и с изысканной прической, собранной на затылке, а также с маленьким украшением, висящим между двух полных грудей. Она казалась такой живой, робкой, но воинственной в споре, любопытной к незнакомцу, случайно загнавшему ее в ловушку на террасе в окружении десятков гостей. Идеальной ланью для моего зверя.

На смену тому воспоминанию приходит другое, в нем обездвиженное тело человеческой куклы, с ног до головы покрытой густым слоем грима, прибито к стене огромными гвоздями. Сквозь раны, оставленные при распятии, сочится кровь, стекающая на белую простынь, вся обстановка вокруг словно насмехается надо мной, напоминая кукольный домик, но происходящее вовсе не похоже на взрослую версию безобидной детской игры. Голова гротескной женской фигуры безвольно свисает набок, глаза ярко накрашены и закрыты под веерами густых накладных ресниц. Но это еще не венец ужасающей картины чужого безумия, потому что рот девушки зашит толстыми черными нитками, и побагровевшая кровь запеклась вокруг неаккуратных стежков, делая сцену еще более безобразной.

Не знаю, что больше тревожит такого человека, как я, привыкшего, казалось, ко всему: то, что я видел ранее, или то, что приходится наблюдать сейчас. Распадающаяся личность, тень человека, чей-то бесконечный кошмар, повторяющийся снова и снова. Ее декадентское горе завораживающе прекрасно, оно притягивает и вызывает желание стать его обладателем. Ведь что может быть упоительнее, чем заполнять чужие пустоты? Пока тело Розмари раскачивается, напоминая метроном, я смотрю на руку ее отца, сжимающую дубовый подоконник.

– Что за чертовщина?

– Такое потрясение, которое она пережила, редко проходит без последствий.

Ну еще бы.

– А что говорят врачи?

– Ничего, что могло бы помочь. Дважды в неделю она посещает реабилитолога, но не дает к себе прикасаться, врачи не могут взять даже простые анализы. Есть предположение, что это реакция на телесный контакт, поэтому все довольно запутано. От любых консультаций с психологом тоже нет толку, я не могу принудить своего ребенка к насильственной терапии, поэтому вынужден наблюдать, как она замыкается.

Признаться, меньшего я и не ожидал, учитывая обстоятельства. Мои руки все еще помнят крохотный вес Розмари, пока я вез ее едва дышащую в больницу сразу после происшествия, тогда в какой-то момент показалось, что она тает прямо у меня на глазах и вот-вот полностью растворится в воздухе. Но она выжила, боролась и вернулась назло всему. Если хоть маленькая часть того вызова, что таился в ее взгляде, уцелела, с этим можно что-нибудь сделать.

Время – поразительный инструмент исцеления, способный залатать даже самые глубокие раны. Пусть не полностью, пусть они иногда кровоточат, но неизбежно становится проще не поддаваться на уловки того зла, что однажды соприкоснулось с нашими душами. Надеюсь, у Розмари есть все время мира, чтобы вспомнить о космосе и всем том, что, по словам ее отца, она так любила.

– Так я могу попробовать поговорить с ней? – спрашиваю уже даже не потому, что хочу знать, что ей удалось услышать в тяжелые минуты плена, а по какой-то другой нелепой причине.

– Останься на ужин, и ты получишь ответ.

Вот все, что он говорит, оставляя меня одиноко стоять у окна, когда выходит из кабинета, пахнущего табаком и тяжелым, как тонна свинца, отчаянием.

Ну да, я – самая большая лгунья в мире, и что с того? А как бы вы поступили, зная, что от молчания зависит благополучие вашей семьи? Я не знаю, кто посылает сообщения на мой телефон, но самого факта достаточно, чтобы заставить меня жить в страхе. Иногда задаюсь вопросом, планировал ли он отпустить меня после того, как поиздевался вдоволь. Так или иначе, появление Хайдена все изменило.

Снова, как и за несколько недель до сокрушительного визита агента Дрейка, усаживаюсь на плед в саду, надеясь, что на этот раз меня оставят в покое. Сегодня почти безветренно, но это не мешает ждать мягкого воздушного касания. Стоило прийти в сознание в больнице после происшествия, вскрылась первая поломка в моем мозгу – все до единого телесные контакты вызывали жгучую физическую боль. Следы от игл, вонзенных в тело, и каждый след от укуса заново кровоточили в моем сознании, а место, где раскаленный металл вдавливали в кожу, горело огнем.

Это обновленное восприятие реальности выворачивало мой прежний мир наизнанку. С раннего детства я любила засыпать, ощущая, как пальцы Нины невесомо скользят по волосам, а когда папа подшучивая нажимал на кончик моего носа, приходила в бешеный восторг. Объятия, которые не отвергал даже ворчливый Престон, считались наивысшим проявлением теплоты и заботы, и я представить не могла, как в одночасье лишусь возможности проявлять любовь лучшим из способов и потеряю способность принимать ее в ответ. Теперь любое касание похоже на удар кнута, и мой разум вопит и противится им.

Вот почему, ускользая в темноту, я выхожу в сад, предаваясь далеким светлым воспоминаниям о детстве, обнимая себя руками и представляя, как однажды вместо ветра до меня дотронется чья-то рука, живая и осязаемая, не несущая боли. Я закрываю глаза и грежу несбыточными вещами, хороню в памяти человеческое тепло.

Ветер бьет по лицу, приказывая встряхнуться.

Вспоминаю, как Хайден точно так же без предупреждения влетел в мою жизнь, заставив все вокруг содрогнуться. Было достаточно одного спонтанного порыва, когда он схватил меня, прижав к себе так просто и так исцеляюще. Как будто имел полное право прикасаться ко мне таким образом, без спроса, без преград, без ужасных последствий.

Дважды за одну минуту земля под ногами обрушилась: в первый раз, когда слово протеста соскользнуло с губ и прозвучало в потрескивающей тишине библиотеки, во второй, когда тело отозвалось на невысказанный зов этого мужчины. С того момента все научные изыскания больше не имеют силы, моя вера в абсурдные и необъяснимые вещи укрепляется, как бы нелепо это ни звучало. Но что, если Хайден и есть человек из предсказания? От одной только этой мысли мурашки снова бегут по спине, исчезая под рассыпавшимися по плечам волосами, и озноб, вызванный желанием как можно скорее выяснить пределы своей ненормальности, усиливается. Мне нужна ясная голова, так что все-таки предпочту воспользоваться проверенной схемой – превращу все это в небольшой научный эксперимент.

Как опытный физик я прекрасно знаю, что в контролируемой среде поведение объектов предсказать куда проще. Если просто взять и перевести вещество в конденсированное состояние, я смогу понять, как оно работает, изучить свойства, удержать контроль. Другими словами, я создам ситуацию или несколько подобных, когда нам снова придется столкнуться так близко, и изучу реакцию своего тела. Если это не простое совпадение, возможно, слова Рашель – вовсе не бред, и мне действительно стоит снять это чертово проклятье… В конце концов, что может быть хуже, чем то, что уже случилось?

Звук мелодии телефона заполняет тишину сада. Я почти не пользовалась им с момента получения последнего жуткого сообщения, но вот Лея вернулась из поездки к родителям и теперь изнывает от желания узнать последние сплетни. Моя подруга – еще один человек, которого приходится удерживать как можно дальше от правды. Сообщения не прекращают сыпаться бешеным неукротимым потоком, пока я отмахиваюсь от звонков, ссылаясь на больное горло, а в прошлый раз легенда была другая, неудивительно, если скоро идеи закончатся, как и не безграничное терпение подруги. Информация, просочившаяся в СМИ, давно вычищена отцом и его службой безопасности, поэтому Лея понятия не имеет, в какой кошмар я попала за время ее отъезда, и пусть так все и останется, пока я не придумаю, как объяснить свое изуродованное лицо и шрамы по всему телу.

Взгляд предательски следит за словами, появляющимися во всплывающих друг за другом сообщениях.

Не выдерживая давления, беру устройство, чтобы напечатать очередное вранье, но пальцы дрожат так сильно, что не попадают по буквам. Горькое осознание того, что в плену были украдены даже мои амбициозные планы, вызывает внутри внезапный прилив злости. Первый порыв – швырнуть телефон через лужайку, пока он не разобьется о дерево или одну из статуй. Но потом я вспоминаю кое-что, пролистывая список контактов: среди номеров есть один новый, сохраненный перед тем, как визитную карточку поглотил огонь камина.

О Хайдене я больше не слышала, как и о том, что привело его в наш дом. Почему-то я сомневаюсь, что ему нужна была благодарность или поддержка высокопоставленной элиты, чем редко гнушались другие служители правопорядка. Крохотная часть меня слабо надеется, что ему не все равно, как складывалась моя рутина после спасения, и если это так, мой чокнутый план в сущности может сработать.

На следующий день после своей нетактичной выходки папа, Нина и Престон организовали игру в «Скраббл», где от меня требовалось составлять слова, не произнося их, такой вот плохо завуалированный компромисс. Я выиграла, не испытывая ни капли вины за молчание, после чего удалилась к себе с высоко поднятой головой и нарочитой грацией истинного победителя.

Все вернулось в прежнее русло, отцу вскоре предстоит очередное плавание в рамках кампании по внедрению очистительных станций на международном форуме. Понятия не имею, кто придумал устраивать званые вечера на яхтах, где каждый пятый норовит выбросить окурок или плюнуть за борт. Это было романтично в «Титанике», но в реальной жизни грозит огромным штрафом, если ребята из Sea Safe окажутся неподалеку. Как бы то ни было, грядущее событие даст мне небольшую передышку от вездесущего папиного контроля.

Набираю короткий текст, стараясь не думать о своем бесспорно жалком положении. Начну с малого, двигаясь небольшими шагами, как делала всю свою жизнь, стремясь достичь желаемого. Хайдену не обязательно знать, что я задумала, пока не придет время.

Проходит около десяти минут, прежде чем мой телефон издает сигнал о входящем сообщении. Руки дрожат сильнее, чем прежде, и я открываю текст, стараясь ничем не выдать свою нервозность, зная, что папа все еще изредка поглядывает на меня в окно.

Прозвище? Ну и ну, неужели холодный сдержанный сухарь на секунду уступил место тому парню с благотворительного вечера? Если у него расщепление личности, то работы предстоит больше, чем я наивно полагала. Но это меньшая из моих забот, поскольку теперь, когда он согласился, нужно придумать алиби и вспомнить о том, как незаметно перелезать через заборы.

На входе в ничем не примечательное кафе витают запахи сырости и сгоревшего кофе, вывеска гласит, что здесь подают завтраки по фиксированной цене весь день до самого закрытия. От одного вида яичницы на ламинированном фото при входе мой собственный завтрак, съеденный много часов назад, просится наружу. Неоновая вывеска моргает, скорее отпугивая, чем приглашая переступить порог, слабое подрагивание светодиода напоминает нервный тик. Я должна поблагодарить Хайдена за выбор места, здесь уж точно никому не придет в голову меня искать, к тому же за ужином я сослалась на усталость и отправилась «спать».

Не теряя времени и не давая себе возможности струсить, я вхожу в помещение, выискивая глазами объект нового исследования. И тут же замираю на пороге, в основном потому что каждый раз, стоит ему появиться на горизонте, как я впадаю в ступор не по своей воле. Сидя спиной к стене со стопкой аккуратно сложенных салфеток и задумчивым видом, Хайден резко отличается от тусующихся за соседним столиком старшекурсников, в его строгом образе нет обычной небрежности, свойственной парням моего возраста. Он ухожен до кончиков аккуратно подстриженных ногтей, каждый атом в его теле собран и, как будто опровергая законы физики, статичен. Есть ощущение, что внешняя выверенность и приведение всего вокруг в упорядоченный вид каким-то образом помогают ему удерживать хаос, рвущийся изнутри.

Что-то в животе шевелится от предвкушения предстоящего разговора; так долго приходилось молчать, что волнение опутывает горло, сдавливая его, и я спешу сесть прямо напротив Хайдена, нечаянно ударяясь о стол. Чашка чая подпрыгивает от силы толчка, и молочная жидкость разливается по пленочной скатерти, впитываясь в сооружение из салфеток.

– Привет, извини за это. – Отличное начало, именно то что нужно, чтобы расположить кого-то к себе.

Хайден педантично вытирает каждую пролитую каплю, гора испорченных салфеток исчезает со стола по щелчку пальцев, и официантка торопливо оставляет меню для меня, убегая, чтобы принять чужой заказ.

– А я уже начал думать, что мне померещилось, – вместо приветствия говорит Хайден, теперь его пытливый взгляд изучает меня с особой остротой, он хмурится и, кажется, злится. На мне медицинская маска, так что изуродованная часть лица скрыта от любопытных глаз, также она служит барьером, скрывающим тот факт, что мои губы шевелятся в разговоре.

Прочищаю горло, чтобы избавиться от хрипа, глоток воды был бы сейчас настоящим милосердием. Хайден снова подзывает официантку и смотрит на меня с нервирующим выжиданием, ему не терпится услышать мой заказ. Взгляд мечется к его напитку, который по меньшей мере слишком британский для захудалой забегаловки вроде этой, и я не рискую углубляться в природу снобистского выбора, выдавливая лишь:

– Просто воды и соломинку. Пожалуйста, – скрываясь за занавесом из волос, передаю меню официантке, складываю руки на коленях. Все это время Хайден не перестает пялиться на мое лицо, как будто ждет, что я сниму маску. Чтобы сгладить неловкость, перехожу к отрепетированному началу. – Думаю, я должна сказать спасибо. – Когда он сверлит меня бесстрастными глазами и не отвечает, добавляю: – За все, что ты сделал.

Взгляд Хайдена на долю секунды темнеет, он выдергивает салфетку из держателя и начинает методично сворачивать ее в гармошку идеально ровными линиями, после каждого раза прижимая к столу. Не могу заставить себя отвести глаза, прослеживая выверенные движения длинных пальцев, кожа на костяшках которых покрыта старыми побелевшими и огрубевшими шрамами, я заметила их еще за ужином в нашем доме.

– Я не сделал ничего особенного, так что давай оставим любезности и перейдем к сути. Ты молчишь по какой-то конкретной причине, и я хочу знать почему.

– Посттравматическое расстройство, слышал о таком?

– Ответ неверный. Попробуй еще раз.

Есть что-то освобождающее в прямоте Хайдена, надеюсь только, что за ней не стоит желание как можно скорее избавиться от меня, потому что это не то, за чем я пришла. Среди вариантов развития событий есть даже тот, в котором придется умолять. Давай же, Роуз, просто, как выдрать заусенец, кроваво и больно, но отчего-то кажется стоящим!

– Это гарантия безопасности для меня и моей семьи.

Если Хайден и удивлен сказанным, он не подает виду, короткая усмешка вспыхивает так же неожиданно, как исчезает.

– Я знал уйму людей, которые несли чушь без остановки, чтобы спасти свою шкуру, но это что-то новенькое.

– Вы прячете под программой защиты свидетелей достаточно молчунов, – пожимаю плечом.

– Да, но перед тем как сменить личность, их заставляют высказаться, так обычно работает система – информация за безопасность. Ты бы знала это, если бы дала согласие, твой отец не был против, Бюро назначило бы лучшего из маршалов для защиты…

– Я не собираюсь прятаться, – теперь мой тон более резок. Стакан воды, как ни странно, помог, голос обрел силу. Разумеется, еще в больнице мне предлагали сотрудничать со следствием, но потом дело свернули, а я так и не проронила ни слова. Это тоже трусость, но другого сорта. – Поэтому я здесь. Мне нужна помощь.

– Хочешь в программу?

– Нет, не совсем так…

– Тогда что? – медно-рыжая бровь выгибается.

– Ты поможешь сделать так, чтобы я могла не бояться, – звучит весьма размыто, но просто сказать правду было бы в два раза более неловко.

Маленькими шагами!

Пальцы Хайдена замирают на середине движения, салфетка, свернутая в идеальную фигуру, летит в чашку с остывшим чаем, плавая на поверхности, она напоминает оболочку, лишенную прежней формы. Это именно тот сигнал, который мне нужен, чтобы продолжать.

– Тебе нечего бояться, Розмари! Все, кто мог причинить вред, мертвы, я убедился лично. Комплекс тоже уничтожен.

Упрямо молчу, не отводя глаз, челюсть Хайдена сильно сжимается.

– У твоей семьи достаточно охраны, разве нет?

Киваю в ответ, но узел в моем животе не ослабевает даже от осознания, что он говорит правду. Хайден был там, он видел все собственными глазами, и он был одним из тех, кто покончил с моими похитителями, но… Стоит мне закрыть глаза, и все возвращается: боль, злой смех, мои крики… Когда звезда умирает, рождается черная дыра, и одна прямо сейчас грозит затянуть все, что от меня осталось, в темную безвозвратную пустоту. Я должна что-нибудь сделать, пока еще не слишком поздно.

– И все-таки охрана ничего не смогла сделать, когда за мной пришли. – Следующие мои слова разъедают рот: – Хочу быть готовой просто на всякий случай…

Хайден наклоняется так близко, что это пугает, а убедившись, что мое внимание полностью приковано к его лицу, он произносит вкрадчивым убийственным тоном:

– Это не повторится. Никто никогда больше не причинит тебе боли.

Но он не прав. Каждое прикосновение уже вызывает боль, осознание, что я навсегда останусь заложницей собственной головы, тоже ее причиняет. Я хочу освободиться, хочу отыскать хоть частичку себя прежней, хочу почувствовать, что сильна духом и телом.

– Помоги мне, и я сделаю все, о чем ты попросишь.

Золотистые радужки хищно вспыхивают, время то замедляется, то проносится вокруг с огромной скоростью, пока мы смотрим друг на друга в попытке разгадать все, что скрыто.

– На твоем месте я бы не разбрасывался обещаниями. Я могу попросить о вещах, которые ты дать не готова. – Делая паузу, Хайден откидывается на сиденье. – Твой отец знает, где его дочь прямо сейчас?

Отрицательно качаю головой.

– И ты ему не скажешь. – Это не вопрос. Хайден не выдал меня в прошлый раз, не выдаст и в этот. А еще он спас меня, и вопреки всему по какой-то глупой причине я ему доверяю. Вот почему сижу здесь почти готовая перейти к мольбе. После затянувшейся борьбы взглядов он наконец вздыхает.

– Сформулируй просьбу достаточно четко, чтобы я понимал, с чем имею дело. Потому что пока складывается впечатление, что ты лучше других справляешься с ролью человека, побывавшего в эпицентре дерьмовой бури и оставшегося в здравом уме.

– Так мило, что ты называешь вещи своими именами, – язвительно замечаю, прожигая его злобным взглядом. И этого парня я выбрала на роль своего помощника, браво мне!

– Судя по тому, что я уже видел и слышал, психологическая характеристика, составленная доктором, не имеет ничего общего с правдой. Ты лгунья, но в тебе больше стойкости, чем в стальном жезле, залитом в бетонное основание.

– Ты бы удивился, если бы узнал правду, – сухо смеюсь. Не разваливаться на части стоит неимоверных усилий, хотя в присутствии Хайдена это дается проще, чем в родном доме. – Научи меня защищаться, драться, стрелять…

– Чтобы что? – обрывает на полуслове. – Ты в одиночку собралась разбираться с гипотетическими врагами?

Боже, почему он так невыносим? Разжалобить робота было бы куда проще, но это скорее плюс, чем минус, потому что чувства в мой план совсем не входят. Осознаю, что будет чертовски тяжело добиться желаемого, поэтому решаю вывалить половину правды в надежде на понимание.

– Я просто хочу не бояться, не вздрагивать от каждого шороха в доме, не оглядываться в панике, если колышется занавеска. Простой набор навыков, которые заставят меня почувствовать контроль над ситуацией, – на слове «контроль» делаю нажим, не сомневаясь, что это слово течет по его венам вперемешку с кровью.

После целой минуты молчания Хайден наконец вынимает бумажник, бросая на стол несколько аккуратно свернутых купюр. Затем методично складывает их поверх друг друга, выравнивая по углам. Я разочарованно вздыхаю, открывая рот, чтобы попросить его забыть обо всем, что было сказано, но следующие слова приковывают меня к месту.

– За этим кафе есть переулок, ведущий через мост на другую сторону реки. Доберись до кампуса MIT и хорошенько спрячься, даю час.

– Прости, но мне на секунду показалось, что ты сказал спрятаться. – Мой смешок встречается с его каменным лицом. Слабое пугающее гудение в теле не очень похоже на то, чего я добивалась. – Это какая-то шутка?

– Нет, – отрезает Хайден, поднимаясь из-за стола.

– Подожди, куда ты идешь? И что значит спрятаться?

Хайден упирается руками в поверхность передо мной, нависая, как огромная мрачная тень.

– Это значит, Розмари, что если я найду тебя раньше чем через час, будут последствия. Никакого транспорта, время пошло!

Я нервно сглатываю.

– Но это граница другого города. Ты, скорее всего, на машине, а я нет.

– Не моя проблема. – С этими словами он встает и, как подобает первоклассному мудаку, выходит, не попрощавшись.

Правило номер один – не играть по чужим правилам. Правило номер два – владеть ситуацией. Всегда. Правило номер три – следовать долбаным правилам, не ввязываясь в дурацкие авантюры белокурых искусительниц, жаждущих отведать хорошего шлепка.

Розмари думает, что умение бить по яйцам и стрелять в людей – именно то, что может спасти ей жизнь. Я глубоко убежден, что в ее случае нужно обладать способностью убегать и прятаться, а также не доверять незнакомцам и парням вроде меня. Вот почему даю ей фору, наблюдая, как тщетные попытки поймать такси заканчиваются ловлей попутного автомобиля. К счастью, за рулем оказывается женщина, это хорошо для меня, но все еще плохо для Розмари, учитывая статистику преступлений, совершенных на первый взгляд безобидными людьми.

Я планировал отказаться от странного предложения, позвонить Закари и отправить Розмари обратно в дом, полный охраны… Из которого она сбежала. Второй тревожный знак, свидетельствующий о ненадежности людей Слейда (первый уже был, когда целая армия церберов не смогла остановить нападение Тома). Прямо сейчас я чертовски взбешен полной безответственностью этой девушки и глупостью всех, кто должен ее защищать.

Удивительно, как страх одновременно заставляет Розмари сжиматься в комок и вынуждает просить моей помощи, просто немыслимо. И как бы я ни был раздражен ее слепой наивностью перед лицом опасности, мне нравится, что она не дает себе сломаться, цепляясь за варианты. Это именно та вспышка, которая способна ослеплять, и если ей дать разгореться, она не просто воспламенит все в радиусе сотен миль, а спалит дотла.

Балансируя на грани отчаяния, Розмари пришла ко мне не для того, чтобы умолять о молчании, чем полностью перевернула прежнее представление о себе. Она решила бороться и не постеснялась признать, что нуждается в помощи, но вместо благ и преимуществ богатой наследницы выбрала иное. Будь я проклят, если не проникся пониманием и восхищением, даже когда изо всех сил пытался скрыть это.

Другой вопрос заключается в том, что заставило Розмари думать о новой опасности. Я не идиот и прекрасно осведомлен, как устроен алчный прогнивший мир, понимаю, что есть и другие ублюдки, жаждущие продолжить бизнес, оставленный Томом. Но разве конкретно ее история не закончилась после его смерти? Это могло бы иметь смысл, если бы я собственными глазами не наблюдал, как отравленная игла пронзила его кожу, не чувствовал замедляющийся пульс под пальцами, не видел, как жизнь покидала его гребаное избитое мною тело. Он умер и погребен под завалами подорванного подземного комплекса, а часть его секретов прямо сейчас убегает, чтобы спрятаться.

И я должен методично извлечь их из памяти Розмари, чтобы завершить этот круг внутреннего ада, преследующего меня, куда бы я ни шел. Так что соглашусь на эту маленькую игру в защитника, но перед этим преподам Розмари вводный урок, согласно которому любой, кто вздумал бросать мне вызов, получает наказание.

Обнажать свою дикую животную сторону еще никогда не было настолько легко. Все дело в ней – моей идеальной добыче.

Примерно через десять минут езды по мосту понимаю, что на нем образовалась пробка, а взяв телефон, проверяю координаты движения точки на карте. Она в миле от меня, чуть севернее и почти на другом конце моста. Неплохо, но все еще недостаточно хорошо.

Тесное пространство удушает, поэтому ослабляю галстук и приоткрываю окно, впуская немного свежего воздуха, задувающего в салон с реки Чарльз, молча смотрю на колонну машин перед собой. В голове прокручиваются опасения Розмари, не дающие мне покоя. Отметины от швов все еще были ярко-красными, но даже им не подвластно испортить ее красоту, к тому же я был бы не против вонзить свои зубы в ее кожу, чтобы перекрыть чужие следы навсегда.

Взгляд падает на костяшки моих рук, сжатых вокруг руля: поверхность кожи со временем немного выровнялась, но шрамы от многочисленных ударов на ней не исчезли. Мы оба носим с собой доказательства необходимости существования такой организации, как «Стикс», жаль только, что я был слишком слеп к подсказкам, так же, как и Розмари, которая сейчас идет по намеченному мною пути, наивно полагая, что сама его выбрала.

– Выглядит дерьмово, – говорю, глядя на Тома, вернувшегося в камеру рядом с моей. Его лицо сильно опухло и кровоточит, он держится за стену, чтобы дойти до койки, и сразу же падает на нее, издавая громкий стон. – Эй, хотя бы приведите гребаного врача, вы, уебки! – Мой раздраженный крик остается без ответа.

Это уже второй раз за неделю, когда мне приходится не спать, проверяя, дышит ли брат. Сиплое прерывистое дыхание однозначно свидетельствует о сломанных ребрах. Мои собственные уже почти зажили, а значит, грядет мой черед выходить на ринг.

– Прости меня, Хайд, – произносит он ближе к утру, звук такой тихий, что поначалу кажется, что это галлюцинация, вызванная недосыпом, но, когда поворачиваю голову, в темноте камеры ясно виден слабый блеск в глазах Тома.

– Ты ни в чем не виноват, мы выберемся отсюда, держись! Сегодня я попробую изучить больше, пока буду надирать чью-нибудь задницу.

– Нам не уйти живыми, посмотри на меня, – говорит он почти обреченно.

– Да заткнись, бывало и хуже, – свирепо бормочу, усаживаясь на кровати и проводя руками по лицу, чтобы взбодриться.

Я не собираюсь обвинять его в глупости и неосмотрительности только потому, что он пропустил жучок, из-за которого мы попали в засаду, потеряв пути отступления, и оказались запертыми здесь, в чертовой имитации гладиаторских поединков. Возможно, все наше подразделение давно разбито из-за одного необдуманного шага, но у нас нет ни сил, ни времени на споры и рефлексию, я должен вытащить брата до того, как кто-нибудь прикончит его или меня однажды в вечер боя.

– Вот, тебе нужна вода, – подойдя к решетке, протягиваю руку как можно дальше, передавая железную кружку и смоченные бинты. Том приподнимается, чтобы встать, но я останавливаю. – Не надо, просто бери! И отлеживайся, пока они будут сосредоточены на мне.

Около трех недель назад наша операция в Ливийской пустыне пошла под откос, и с тех пор я не видел солнечного света, а все, о чем мог думать, – выживание. Мы очнулись уже запертыми здесь, два дня без еды и воды, череда избиений и пыток электрическим током, после которых нас поодиночке вытащили в белое помещение, выложенное плиткой, где полили из шланга с убойным напором. К концу первой недели сухой хлеб и пресная еда стали нормой, не то чтобы во время миссий мы не питались как попало, но даже вода здесь кажется другой, будто медленно отравляющей тело и разум.

А потом пришел он – человек в сшитом на заказ костюме, и бетонные стены смежной камеры пропитались терпким запахом дорогого одеколона. Он говорил пафосно, рассказывая о преимуществах дерьма, которым они тут занимаются. Я почти не слушал, молча пялясь в стену перед собой, пока другой человек не вошел в соседнюю камеру и не прижал Томми лицом к полу, приставив пистолет к его голове. Угроза моей жизни была пустым словом, но его всегда казалась ценней, я и так слишком облажался, вовремя не сообщив о тирании Маршалла, из-за чего чувство вины уже давно прогрызло путь в мой череп.

Незатейливая мотивация, и вот я уже стоял ослепленный софитами в одном из четырех углов подпольного ринга с каменным полом и ликующей толпой, выкрикивающей на ходу выдуманные клички. В других углах стояли еще трое парней, один из которых был смутно мне знаком (мы вместе служили, когда только начинался мой путь в армии). Простые правила – один выживший, трое смертников, и единственная дверь для выхода из клетки.

– Промой раны насколько возможно, я попрошу привести врача, – в ответ на мое указание Том делает несколько глотков, после чего все так же со стонами принимается за работу. А я просто сажусь обратно на свою койку в ожидании охранников, что отведут меня на арену.

Вызов врача, выбор еды и даже женщин – привилегия победителей, но только в том случае, если они соглашаются на два шоу за вечер. Это шесть противников, трое из которых могут взять с собой оружие. Дерьмовый расклад для дерьмового вечера, но я не могу отказаться, ведь если какая-то из ран моего брата окажется слишком серьезной, он может умереть. Я не могу это допустить, даже если для спасения его жизни придется погибнуть самому. Уверен, он поступил бы так же.

Дверь с лязгом открывается, слабый поток прохладного воздуха проникает внутрь.

– Вставай, ирландец! – со смешком приказывает охранник. – Сегодня для тебя особенное меню.

– Ему нужна медицинская помощь, – поднимаясь на ноги, киваю головой в сторону Тома, он снова отключился от болевого шока.

Уверен, что сукин сын, держащий автомат, слышал меня и раньше, просто проигнорировал просьбу. Когда-нибудь я выпотрошу его прямо здесь, мне просто нужно убедиться, что мы сможем выбраться, тогда он и все причастные умрут.

– Пойди и добудь ее, ты знаешь правила.

Меня выталкивают в коридор, дверь за спиной закрывается, свет постепенно становится ярче по мере приближения к арене. Гул толпы уже вибрирует в воздухе, отражаясь от стен; обычно я предпочитаю смотреть прямо перед собой, уставший от однообразия, но теперь нужно собраться и вычленить любую погрешность в отлаженной системе, найти брешь и воспользоваться ею, пока не стало слишком поздно.

– Наш несравненный чемпион и новый обладатель первого места в турнирной таблице! – выкрикивает голос из динамиков. – Восемь безупречных боев, два чистых убийства одним ударом и головокружительный успех у наших поклонниц! Поприветствуйте ирландского красавчика Мистера Хайда[4].

Прозвище, которое я ненавижу, как нельзя кстати отражает темную натуру и ту часть личности, от которой мне не терпится избавиться. Взгляд скользит по залу и охранникам, софиты слепят, но я стараюсь как можно детальней рассмотреть все вокруг. Дойдя до турнирной таблицы, стискиваю кулаки.

– Блять, Томми.

Он опустился на три позиции и теперь достиг красной черты, ниже которой только смерть. Помимо очков за победу здесь присуждают баллы за каждый нанесенный или пропущенный удар, а судя по лицу брата, его хорошенько отделали прежде, чем он собрался и добил своих противников. Если не приведу врача, будет только хуже.

Моя челюсть плотно сжимается, все мышцы приходят в движение, начинаю разминаться прямо на ринге, жалея, что потратил драгоценное время впустую, созерцая страдания Тома. Он прав, если бы не тот жучок, нам не пришлось бы служить на потеху стервятникам перед тем, как стать растерзанными в клочья, но этого я никогда вслух не скажу. Все совершают ошибки, так что моя задача сделать так, чтобы их количество сократилось до минимума.

– Но не торопитесь делать ставки, господа, сегодня особенный бой! – говорит ведущий. Моя голова поворачивается из стороны в сторону, только сейчас я замечаю, что один в этой клетке.

– Какого дьявола?

Ответа ждать не приходится, потому что дверь открывается, впуская внутрь сразу шестерых бойцов, каждый из которых смотрит на меня, как на ключ к выходу отсюда. Стальные сетки начинают потрескивать, я смотрю на них в неверии – кто-то подключил ток. Первый боец, стоящий ближе всего ко мне, сплевывает на пол и злорадно улыбается, поигрывая в руке серебряной заточкой.

– Ничего личного, парень, – он бросается вперед, лишая меня возможности сориентироваться и обдумать происходящее здесь дерьмо.

– Только один выживший! – напутственный крик ведущего напоминанием отдается в ушах.

Будь ты проклят, Томми.

Перебравшись на другой берег, я сразу же проверяю положение точки на экране слежения. Скорее всего, Розмари уже высадили, поскольку теперь мигающий маячок движется медленнее. Паркуюсь на ближайшей стоянке, доставая из бардачка маленький черный футляр, и бегу в сторону университетской часовни. Это не занимает много времени, поскольку бег – один из способов поддерживать форму и неплохое средство по избавлению от шума в голове – прочно закрепился в моем графике.

Шаги эхом отдаются по пустому зданию, здесь только стулья и кирпичные стены, окружающие колонну естественного слабого света, падающего из окна в потолке и подсвечивающего стеклянные капли, свисающие почти до пола и имитируя хрен знает что. Я бы поставил на звезды, но это глупо, учитывая, что в дневное время звезд на небе не видно, а сейчас, когда солнце почти село, инсталляция потускнела.

Останавливаюсь, прислушиваясь к звукам; легкое дребезжание стекла подсказывает, что за постаментом кто-то есть. Я слишком давно не давал зверю охотиться, поэтому не слышу ее дыхания или стука загнанного сердца, но инстинкты кричат «она прямо перед тобой». Делаю шаг, бесшумно продвигаясь вперед и глядя на экран телефона, затем еще один и еще, пока трясущаяся тень не отделяется от камня, за которым скрыта Розмари.

– Время вышло, – возвращаюсь к стульям и усаживаюсь на один. – Выходи, Розмари.

– Я успела? – после небольшой заминки спрашивает она, все еще прячась за постаментом. – Мой телефон разрядился, который час?

Одна ошибка за другой.

– Время получить наказание.

Высунув голову, она сердито морщится.

– Но я справилась, не отрицай! – Встав и отряхнувшись, Розмари подходит ближе, откидывая с лица растрепанные волосы. Маска, которая меня раздражала, исчезла, щеки раскраснелись от бега, и несколько прядей прилипли к вискам. Потрясающе красивое зрелище в сочетании с вздымающейся грудью и бьющимся у основания шеи пульсом. А потом она прищуривается на телефон в моих руках и упирает руки в бедра: – Эй, это нечестно!

Я встаю так, что снова возвышаюсь над ней, и делаю два больших шага, не отводя взгляда от расширенных темных зрачков, почти закрывших собой голубую радужку. Розмари пятится назад, но я не перестаю идти, пока спина девушки не задевает стеклянные бусины, висящие над местом, которое еще минуту назад служило ей укрытием.

– Нет, ты не справилась, дважды подвергнув себя опасности, а теперь выбирай, что тебе больше по душе – получить наказание или с позором отправиться к отцу, где придется объясняться, каким чудесным образом ты вдруг обрела голос, Морская Роса.

На секунду кажется, что она даст мне пощечину, маленькие ноздри упрямо раздуваются от злости. Биение ее сердца учащается.

– И каким же будет твое наказание? – Она складывает руки перед собой, словно они спасут от того, что я готов сделать, чтобы проучить ее и преподать урок.

Протягиваю ладонь, обхватив шею Розмари сзади, и слегка наклоняю голову, изучая бледную кожу и линии вен под ее поверхностью. Длинная красная полоса тянется от основания шеи к плечу; от мысли, что ее оставил мой брат, становится дурно. Но шумное дыхание Розмари и то, как ее тело слегка подается вперед, отвлекает от кровавых сценариев. Засовываю вторую руку в карман и вынимаю содержимое футляра – это автоматический шприц со встроенным чипом. Розмари не успевает даже вздохнуть, прежде чем дезинфицирующее средство распыляется по нажатию кнопки на корпусе, а тонкая игла вонзается в ее кожу.

Девушка с возмущенным криком отпрыгивает, толкая меня в грудь, и хватается за шею, растирая место укола.

– Что это было? Что ты ввел мне? – Розмари кричит так громко, что стены часовни резонируют, теперь она прыгает, запутавшись среди висящих стеклянных бусин, и те разбиваются, ударяясь друг о друга и падая на пол. Я хватаю ее за руку и выдергиваю из звездного потока обратно в свою темноту.

– Твой первый урок – никогда не доверять незнакомцам и быть бдительной. Один случайный жучок в твоем кармане, и БАМ! – делаю пистолет из пальцев, прикладывая к ее лбу и имитируя выстрел. Розмари тяжело дышит, глядя на меня со смесью шока и страха, но теперь хотя бы слушает. Так и работает провокативная терапия, я не собираюсь быть нежным, если моя задача научить ее выживать. Я вообще не умею быть нежным.

– Чт… что было в шприце? – тихо выдавливает она, в уголках ее глаз собираются слезы. Облизываю губы, чтобы не сорваться и не провести языком по доказательствам ее страха.

– Маячок. Теперь я всегда знаю, где ты. Так что отправляйся домой прямо сейчас и никуда не сворачивай, это мой последний акт доброты.

Я отпускаю ее руку, и часть женского тепла задерживается на моих холодных пальцах, сжимаю их в кулак, убирая тот в карман и отступая на шаг. Розмари медлит, ее рука снова пробегает по шее, а потом, удивляя меня, она вдруг улыбается.

– Это хорошо, – произносит она больше себе, чем мне. – Может быть, теперь я смогу спать спокойно, зная, что ты наблюдаешь.

Ее улыбка становится шире, и я, остолбенев, смотрю, как она выходит из часовни, даже не оборачиваясь. Не имею ни малейшего понятия, кто из нас кого переиграл.

Кажется, мне удалось. Я сломала систему и перескочила сразу несколько уровней. Нет, спокойный сон и легкость не вернулись, но теперь, стоит мне лечь в постель, вместо ужасных картинок и смутных воспоминаний из бункера перед закрытыми веками вспыхивают новые образы. В них я отважно бегу через мост, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, идет ли кто-нибудь следом. Все потому, что знаю – он там, прямо за мной, и вместо страха в крови бурлит возбуждение и предвкушение. Его руки оказываются на мне до того, как удается достичь противоположного берега реки, но я так рада быть пойманной, что останавливаюсь каждый раз, снова и снова, мое тело гудит и вибрирует. А потом я просыпаюсь в холодном поту, влажная и чувствительная к каждому прикосновению бездушной ткани постельного белья.

Будто Хайден в своей жесткой контролирующей манере переключил какой-то тумблер в моей голове. Теперь я не могу перестать думать о том, как хорошо его руки ощущались на моей шее, даже когда он одним чрезмерно властным решением лишил меня свободы выбора, вогнав маячок под кожу. Поначалу я испугалась, вспомнив момент похищения, но позже страх отступил, пришла легкость осознания, что он делает это, чтобы обезопасить меня. Уговариваю себя не думать об этом слишком много, чтобы не тронуться умом еще больше, но мне никак не удается забыть ощущение полной принадлежности, за которое пыталась ухватиться даже будучи загнанной в ловушку.

Вернувшись домой в тот вечер после незапланированной погони и столкновения, перекинувшего меня за грань представления о нормальности, я обнаружила себя мокрой и совершенно выпотрошенной эмоционально. Неоспоримым оставалось то, что, во-первых, я не побоялась выйти из дома без охраны и заговорить с кем-то прилюдно; во-вторых, мне наконец стало очевидно, что выбор верный, а Хайден именно тот, кто осуществит задуманное.

Лея была права, я зря держусь за свою добродетель, как за святыню, наивно веря, что когда-нибудь подарю ее тому, кого полюблю и кто полюбит меня в ответ. Сказка, ужасно несовременная, утопичная и, вероятнее всего, несбыточная. Гораздо лучше добровольно отдаться тому, кто не осведомлен о существовании любви и романтики, а значит, не разобьет мое сердце. Я просто верну себе утраченное, научусь защищаться, снова почувствую силу, выверну чертову реальность наизнанку, чтобы показать демонам, что они больше надо мной не властны. Никто не властен, даже Хайден Дрейк с его маячком.

И я не стану анализировать правильность или неправильность использования Хайдена в своих корыстных целях. Проклятие куклы вуду уже коснулось меня, сомневаюсь, что от него можно избавиться, просто ведя благопристойную жизнь. Однажды я уже пыталась, и вот что из этого вышло.

Когда следующим утром отец вызывает меня в кабинет, я уже знаю, в каком направлении пойдет разговор. Требуется уйма усилий, чтобы подавить растущую улыбку ликования.

– Он настоял на том, что это лучший из видов помощи… – говорит папа, перечисляя преимущества трехмесячной реабилитационной программы для тех, кто стал жертвой похищения. Как ни странно, статус «выжившей» не вызывает отторжения, он свидетельствует о том, что я все еще здесь и борюсь. – …он и сам проходил через подобное, так что вызвался быть твоим куратором.

Слова отца, раньше звучавшие фоном, врываются прямо в голову, вытесняя посторонние мысли. Вопросительно смотрю на него, непонимающе приподнимаю брови.

– Ну конечно, ты не знала, – отцовский тон становится еще мягче. – Много лет назад во время службы в северной части Африки Хайден и его брат побывали в плену. Всех подробностей я не знаю, но думаю, он расскажет тебе, если позволишь. Ты ведь позволишь? Пойми, я не пытаюсь на тебя давить, просто стараюсь сделать как лучше…

Снова отключаюсь от разговора.

Понятия не имела, что у Хайдена есть брат, да и откуда бы мне быть в курсе, если мы вовсе не близки. Папа все еще что-то говорит, а я откидываюсь в кресле, с ужасом понимая, что, возможно, сильный и стойкий мужчина, выбранный мною для одной конкретной цели, пережил похищение. Может быть, именно некое чувство солидарности привело его в наш дом, а потом заставило согласиться на мое неуместное предложение. Он думает, что на его плечах доля ответственности за того, кого еще можно спасти.

Что, если мы оба ошибаемся? Рубец на задней поверхности шеи начинает гореть, обжигая, напоминая.

– Вот, – папа пододвигает ближе сразу несколько брошюр, хаотично разложенных на массивном столе. Я все еще не произнесла ни слова и теперь вроде как испытываю небольшой дискомфорт из-за необходимости лгать. – Ты можешь выбрать и другие направления, не торопись с ответом, изучи как следует.

Он переводит взгляд на фоторамку с нашим совместным снимком и выглядит таким разбитым, что я едва сдерживаю порыв встать и подойти, чтобы обнять. Герой детства и защитник разваливается на части прямо у меня на глазах, но стойко скрывает это за обычным фасадом, отточенным годами работы с настоящими акулами бизнеса. В качестве слабого утешения протягиваю руку, чтобы слегка коснуться папиной ладони, лежащей поверх бумаг, но сразу же отдергиваю ее, чувствуя острый укол боли. Выражение надежды сменяется горечью, множество морщинок вокруг тронутых временем глаз становятся глубже.

Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, я выбираю из стопки визитку Хайдена, точно такую же, как та, что была брошена мною в камин в библиотеке. Протягиваю ее отцу, выдавливая из себя слабое подобие улыбки, решительно киваю.

– Ты уверена? – спрашивает он.

Снова киваю в знак подтверждения.

– Хорошо. Но на всякий случай охрана будет дежурить круглосуточно, и, конечно, машина с водителем в твоем распоряжении, я обо всем договорюсь. Дрейк заверил меня, что у него все под контролем, этот парень прошел элитную военную подготовку, он хорошо обучен и уже не раз доказал это на деле, так что просто слушай его указания.

«Скажи чертово “спасибо”, Розмари! Это ведь на целую сотню слов меньше, чем ты сказала Хайдену!» – мысленно уговариваю себя, веря, что отец поймет, если я все объясню. Но в голову вторгается другой насмешливый голос, приказывающий заткнуться, он зовет меня Куколкой, потому что я его марионетка. Невидимые пальцы сжимают губы, прежде чем игла снова вонзается в кожу. Я не могу открыть рта, иначе всему плану конец, поэтому просто молчу, наблюдая, как папа берет трубку, чтобы сделать звонок.

Ледяной голос прорезает тишину, как скальпель, хладнокровно и точно.

– Давай сразу проясним некоторые вещи. – Хайден в медленной нервирующей манере расхаживает по тускло освещенному залу. Без привычного костюма он выглядит как осязаемый, утомительно прекрасный кошмар: смесь смертоносного наемника и парень, на которого я хочу вскарабкаться, как на дерево. Без стыда. Без объяснений. Помогает лишь знание, что он из нас двоих единственный в выигрышном положении. Над моей головой висит слишком много всего сразу, а Хайден – единственное средство обрести контроль, и я не могу разозлить его, поэтому просто наблюдаю, как его длинные сильные ноги перемещаются по залу, гипнотизируя. – Я не буду нежным, буду наказывать за промахи…

Наверно, это первый и единственный в жизни раз, когда термин «наказание» звучит так горячо. Мы одни в пустом зале, в центре которого возвышается боксерский ринг, и я отчаянно лгу самой себе, что это всего лишь обстановка, пропитанная густой и терпкой мужественностью, так действует на меня.

– А если не промахнусь?

Хайден резко останавливается и, не сводя с меня глаз, начинает медленно перемещаться по кругу, как тогда в библиотеке, смотрит, изучает.

– Возможно, ты выживешь снова, – говорит он тихо, почти ласково и гордо. – Или хотя бы оставишь ублюдкам увечье на память.

Его острый взгляд быстро скользит по моим губам прямо к шрамам, а затем опускается на тело. Чрезмерное внимание обжигает кожу даже сквозь закрытый спортивный костюм. Сам Хайден одет в свободную темно-серую майку и такого же цвета просторные штаны с низкой посадкой, у которых на месте кармана красуется аббревиатура Федерального бюро, иронично тронутая временем. Этого достаточно, чтобы не забывать, кто передо мной, но все мое внимание сосредоточено на бицепсах, обтянутых тканью. Расхаживая в костюме при свете дня, Хайден излучает подавляющую темную энергию, но стоит ему переодеться, и женские яичники, должно быть, стонут от этого, казалось бы, простого, но такого располагающего к себе зрелища.

– Попробуй сбить меня с ног, – бросает Хайден, подходя ближе и принимая твердую стойку.

– Издеваешься? – Даже такому новичку, как я, очевидно, что это невозможно. Судя по тому, как изящно и плавно он двигался до этого, разминаясь, Хайден не первый день в драке. – Сколько ты весишь? Чтобы сдвинуть тебя хоть на дюйм, придется нанять торговый погрузчик.

Он ухмыляется мне, раскидывая руки в стороны для пущего эффекта беззащитности, и, кажется, теперь выглядит более расслабленным. Майка слегка задирается, обнажая косые мышцы рельефного живота.

Господи Иисусе!

– Кто боится проиграть – уже терпит поражение; не думай, действуй. Никто из реальных противников не будет ждать и следовать правилам, поэтому бей пер…

Мое импульсивное тело не слушает конец предложения, оно, как и было велено, врезается в гору мышц без предупреждения. Штанины неудобного костюма путаются между ног, так что попытка пнуть Хайдена проваливается в самом начале. Но от неожиданности он все равно отшатывается, а я пытаюсь обхватить его руками, чтобы повалить на землю. Проходит примерно двадцать секунд тщетных попыток, возни и моего разочарованного пыхтения, прежде чем резкий рывок разворачивает все мое тело, и оно оказывается прижатым спиной к твердой мужской груди. – Что это было? Ты хотела обнять меня до смерти? – хриплый смех Хайдена дразнит мою шею.

– А это сработало бы? – злюсь на бессилие и со всей не вышедшей энергией наступаю ему на ногу пяткой кроссовка. Жду, что Хайден вот-вот застонет от боли, но он лишь фыркает и отпускает меня, отталкивая от себя.

– Отлично! Рефлексы в норме, в следующий раз откинь голову вперед и со всей силы ударь затылком в нос захватчика. Теперь попробуй что-то более грубое! У тебя нет преимущества в скорости, так что внезапность и злость – твое новое оружие.

Вспомнив все фильмы, которые когда-либо видела, делаю вдох глубокий и резкий, подтягивая съезжающую резинку шуршащих штанов обратно на талию, после чего снова кидаюсь на него, как бешеный опоссум, и на этот раз собираюсь вцепиться в наиболее уязвимые места.

Поскольку выдавливание глаз – слишком грязный прием, чтобы показать учителю свои навыки, выбираю удушение. Еще до того, как я решаю совершить прыжок, руки Хайдена вырываются вперед, подхватывая меня за талию, наши тела снова сталкиваются, но я не могу отвлекаться на ощущение покалывания в местах соприкосновения. Поэтому для поддержки обвиваю торс Хайдена ногами и освобождаю руки, со всей силы впиваясь пальцами в крепкую шею, надавливая.

Зрачки Хайдена неестественно расширяются, и янтарный цвет глаз становится на несколько оттенков темнее; вопреки моим намерениям, не похоже, что он вообще испытывает хоть какой-то дискомфорт. Давлю сильнее, но он не двигается, не делая вообще никаких попыток оттолкнуть или обезвредить меня, просто смотрит, как будто пытается прочесть все мои мысли. Руки ослабевают, а ноги начинают соскальзывать, и Хайден крепче удерживает меня на месте, сжимая пальцы на моей талии, в остальном он все так же неподвижен. Хотя нет, чуть ниже моей задницы тоже что-то дергается. По щекам разливается жар.

– Оригинальный способ обезвредить противника, – глухо произносит Хайден, у которого от давления моих рук на шею голос стал хриплым.

– Я пыталась застать тебя врасплох, – изучаю редкие веснушки, рассыпанные по его носу и щекам.

– Получилось. – Медленно его руки размыкаются, давая мне соскользнуть на пол и найти опору. Это не помогает, поскольку наши тела все еще слишком тесно прижаты друг к другу, и я отчетливо ощущаю эрекцию напротив своего живота. – Ты почти выдавила из меня джентльменские манеры.

– Распивание чая с молоком еще не делает тебя джентльменом, специальный агент, – парирую, отступая на шаг и изо всех сил стараясь не смотреть вниз.

– В таком случае тебе следует быть особенно осторожной. – Несколько долгих мгновений он просто молчит, затем одной рукой легонько проводит по моим волосам, приподнимая пряди. – Собери, они будут тебе мешать. И в следующий раз выбери более удобную одежду.

Магия рассеивается молниеносно, крохотные бабочки в животе делают обратный временной скачок, превращаясь в личинки, разъедающие мою плоть изнутри. Я была дурой, когда назло всем решила, что буду носить шрамы с высоко поднятой головой. Как только дело дошло до этого дня, я не смогла выбрать ничего более подходящего, чем мешковатый костюм на два размера больше, позаимствованный у Нины. По дороге сюда стянула резинку, распустив собранные волосы так, чтобы они закрывали шею и плечи. И вот теперь, когда Хайден просит о простых и очевидных вещах, я замыкаюсь, приходя в ступор.

– Мне удобно.

– Это не просьба, Розмари. – Хайден делает шаг ближе, небрежно дергая за ткань спортивной куртки. – Эта хрень замедляет тебя на долбаных четыре секунды, поверь, времени более чем достаточно, чтобы я успел причинить вред.

Его злость резонирует так, что отзывается и во мне, ударяя невидимой пощечиной. Резким рывком освобождаюсь от руки Хайдена, делая два больших шага назад, и со всей яростью стаскиваю с себя сначала верх от костюма, разрывая замок и почти выдирая с корнем. Под ним на мне только простой белый лифчик. Хайден нервно сглатывает, наблюдая, как я все тем же озлобленным движением сбрасываю с себя штаны, отпинывая их в угол ринга. Финальным аккордом собираю волосы в небрежный хвост, удерживая их рукой, и делаю оборот вокруг себя, так что теперь Хайдену открывается прекрасный вид на все мои шрамы и клеймо на задней поверхности шеи. Упирая руки в бедра, возвращаюсь к исходной позиции, убийственным взглядом пронзая придурка, и гордо вздергиваю подбородок.

– Доволен?

Если Хайдена и задело мое шоу, он не подает виду, стойко глядя не куда-нибудь, а прямо мне в глаза. Ну надо же, и впрямь джентльмен.

– Более чем. Сохрани этот настрой. – Впервые слышу что-то отдаленно похожее на уважение в его голосе. – Он поможет тебе на следующей тренировке. Мы закончили.

Внушительного вида стояк остается заметным, когда Хайден с раздраженным видом покидает ринг, оставляя меня одну под насмехающимся светом потолочной лампы.

По выражению лица доктора становится ясно, что он думает о моем нежелании довериться квалифицированным рукам медсестры. Пока я как попало наматываю свежие бинты на повязки, закрывающие рубцы на запястьях, они вдвоем едва сдерживаются, чтобы не сделать все самим. Раны от гвоздей, вбитых в запястья и щиколотки – единственные увечья, которые исправили до того, как я очнулась в больнице. К счастью, кости не были задеты. Врачи провели серию восстановительных операций, а потом были адские три недели физиотерапии через боль, в основном от прикосновений. Так что нет, я не хочу, чтобы они трогали меня, и точка. Поэтому им придется выложиться на полную в попытках скрыть свою профессиональную уязвимость.

Наконец, спустя около двадцати минут борьбы с узлами я сижу перед столом, слушая рекомендации по уходу, когда в коридоре начинается какая-то возня. Женские крики буквально сотрясают стены, и я вскакиваю, чувствуя легкое удушье. Сразу два охранника врываются в кабинет врача, призывая меня не выходить в коридор.

– Что происходит? – голос врача почти пищащий звук на фоне другого, с угрожающими нотками, слышимого через приоткрытую дверь.

– Отойди в сторону, верзила! Я должна войти! РОЗИ! РОЗИ, я знаю, что ты там! – кричит девушка, и я узнаю этот тембр.

Дерьмо.

Первая мысль спрятаться за смотровую ширму, но кого я обманываю, даже кирпичная стена высотой в сотню телохранителей, обнесенная рвом с аллигаторами, не удержит Лею от проникновения. Жестами пытаюсь показать охране, что нарушительница спокойствия не представляет угрозы, но они остаются непреклонны, вставая между мной и дверью, отрезая путь. Трясу головой, сдвинув брови, и взмахом руки приказываю им отойти, но уже слишком поздно. Подруга с нечленораздельным набором криков прорывается в кабинет, расталкивая мужчин, как бесполезные кегли, находит меня глазами и несется на таран, заключая в самые крепкие в мире объятия.

– Я так зла на тебя, что готова придушить! – вопит она.

– Мисс, пожалуйста, не трогайте… – медсестра даже не успевает закончить фразу.

Боль взрывается в теле, но не от силы, с которой Лея прижимается ко мне. Участки открытой кожи в местах соприкосновения горят и кровоточат, и я отталкиваю подругу от себя, вырываясь и крича, пока охранник не заламывает ей руки, оттаскивая подальше.

Хаос длится совсем недолго, и все вскоре стихает.

Немую сцену и оглушительную тишину прерывает лишь мое шумное дыхание и стук колотящегося сердца. Искаженное смесью непонимания и боли лицо Леи опускается, она не сопротивляется, просто смотрит на меня с неподдельным шоком, наконец действительно глядя на лицо. Ее глаза пробегают по каждой черточке, и я вижу в них больше, чем можно высказать за целую жизнь: вопросы, обиду от предательства, шок и панику, разочарование, страх и заботу. Последняя заставляет Лею выдавить следующие слова:

– Ты в порядке, Рози?

Мне тошно за свою слабость и больно, но уже не физически, хотя отголоски прикосновений по-прежнему саднят. Я умираю в очередной раз где-то в глубине себя, где тлеет пустота, оставшаяся от моей души, выдранной с корнем.

Делаю знак охранникам, указывая на медперсонал и дверь, затем на себя и Лею, поднимая вверх один палец. Люди, владеющие языком жестов, сейчас кажутся настоящими героями. И мне стыдно перед каждым из тех, кто не может говорить на самом деле, а не просто вынужден притворяться.

– Мы будем прямо за дверью, мисс Слейд, – напоследок говорит один из телохранителей, освобождая кабинет. Если доктор, идущий перед ним, и недоволен происходящим, он не подает вида – преимущество частных клиник и щедрого жалованья, которое платит отец.

– Ладно, я обещаю тебя не душить, просто могу я, черт возьми, обнять подругу, которая не отвечает на мои звонки и которую я не видела бог знает сколько? – Лея делает шаг ко мне, но я тут же отстраняюсь, выставив руку вперед. Она рассержена, я тоже, мы обе злимся на меня, и у нее на это чуть больше прав. – Какого черта?

Тяжело вздохнув, прохожу к столу, занимая место врача и бесцеремонно открывая на работающем ноутбуке свою не слишком длинную историю болезни. Здесь все, кроме полицейских отчетов и данных, которые ФБР засекретило. Но информации вполне достаточно, чтобы пролить свет на происходящее.

Уступив место подруге, усаживаюсь напротив стола. Недоверчиво проклиная меня, не особо стесняясь в выражениях, Лея опускается в кресло доктора, вчитываясь в слова и глядя на фотографии. Ее пытливый взгляд то и дело возвращается к моему лицу, пробегает по губам и уродливым повязкам на руках. Преимущество совместного проживания – мы слишком хорошо знаем и чувствуем друг друга. В нынешней ситуации это скорее минус, чем плюс, брови Леи несколько раз складываются в причудливые линии, после чего она наконец захлопывает ноутбук.

– Это ужасно, Рози. – Ее рот дрожит вместе с моим, а глаза покраснели, она проплакала все бесконечные десять минут чтения записей. – Но знаешь, что самое мерзкое во всей этой ситуации? – Когда я не отвечаю, она продолжает, и ее рыдания становятся сильнее. – То, что моя лучшая подруга даже не потрудилась сообщить, как чуть не погибла в чертовом рабстве!

На крик Леи телохранитель врывается в кабинет, но я оборачиваюсь, умоляюще качая головой. Он смотрит на нас добрых полминуты, прежде чем снова покинуть кабинет. Лея делает несколько глубоких вздохов, успокаиваясь.

– Почему нельзя было написать хоть одно сообщение с объяснениями? Ты вообще понимаешь, как я зла на тебя после нескольких недель отговорок? – спрашивает она, вставая и начиная расхаживать по кабинету. – Я чувствовала, что ты мне что-то недоговариваешь, прости за каламбур, – снова глубоко вздыхает, а я почти готова удариться головой о стол.

Не могу просто усадить родных перед собой и выболтать все как на духу. Отец сразу же начнет поиски возможных врагов, а Нина и Престон сойдут с ума. Поведение Леи может оказаться еще более непредсказуемым, ведь она каким-то образом способна докапываться до сути, идя напролом. Все это слишком опасно и опрометчиво, пусть лучше думают, что моя травма глубже Большого каньона. Иной раз спрашиваю себя, что было бы, согласись я на программу защиты свидетелей, но правда в том, что даже она заставляла бы меня оглядываться через плечо целую жизнь под новым именем где-то в другой точке земного шара.

Беру листок из стопки аккуратно сложенных рецептурных бланков и царапаю на обороте одно лишь слово, протягивая его подруге. Читая, Лея морщится и комкает бумагу, швыряя ее в меня так скоро, что не успеваю пригнуться.

– Прости? И это твой ответ? Серьезно? – Вытирая подсохшие слезы, она упирается бедром в край стола и сердито усмехается. – Ты ведь самая несгибаемая и упрямая из всех, кого я знаю, и я чертовски люблю это в тебе, Розмари Слейд. Ты давала отпор этой сучке Скарлетт с самого первого дня, одна за всю команду выигрывала дебаты и врала родителям, как покерный виртуоз. Я знаю тебя, дорогая подруга! Поэтому придется предложить что-то получше нескольких букв на клочке бумаги. Тебе не заставить меня поверить в эту чушь, Рози. – Она наклоняется над столом и громко шепчет: – Или сейчас же скажи это вслух, или я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

До каких пор люди будут пытаться вытянуть из меня слова, прибегая к шантажу?

Не думаю, что здесь есть прослушка, чего не скажешь о нашем доме или транспорте, на котором меня доставили в клинику. Я не доверяю никому, включая охранников, сейчас все мое окружение разделилось на людей, которых приходится опасаться и которых нужно оберегать. Еще есть Хайден, и я пока не уверена, какое место отведено ему.

Зажмуриваюсь, делая глубокий вдох, и понижаю голос до слабого шепота. Время замирает, пока я, уставившись в стол, рассказываю большую часть случившегося, избегая кровавых и унизительных подробностей. Не хочу нанести травму психике лучшей подруги, а судя по тому, как часто она проводит пальцами по синему гребню волос на макушке, ей тяжело слышать все это. Для меня же рассказ – почти освобождение, слова вылетают удивительно легко, практически на одном дыхании.

– Кто бы ни посылал те сообщения, он ясно дал понять, что, если заговорю, все, кого я люблю, погибнут. – Поднимаю глаза, изучая реакцию Леи, но она, не сдерживая гнева, лишь смотрит на меня в упор.

– Ну пусть попробует прийти, я сделаю из его яиц омлет и скормлю своей кошке, – воинственно выпятив грудь, произносит она тем же шепотом. – Мы должны обратиться в полицию!

– Нет! – вскакиваю с места. – Мы не знаем, с кем имеем дело. Я не могу подвергать опасности тех, кто меня окружает, поэтому пока не найду решение, буду поддерживать легенду с психотравмой, так лучше для всех.

Лея внимательно слушает, после чего обходит стол и наклоняется так, что наши глаза теперь на одном уровне. Я благодарна за то, что она не предпринимает попыток снова дотронуться до моей руки или обнять, хоть и вижу тень грусти в сверкающих нефритовых радужках.

– Прости, что накричала, я испугалась, когда выяснилось, что ты посещаешь больницу чаще, чем библиотеку.

Я сглатываю.

– Откуда ты вообще знаешь?

– Встречалась с твоей экономкой, очень милый цербер, надо признать, одна стоит всей этой свиты охранников.

– Прости меня, Ли, знаю, что поступила жестоко, но я просто хочу, чтобы весь этот кошмар закончился.

Лея проводит рукой по заметно отросшему ирокезу, теперь стрижка больше напоминает мужскую, но ей идет. Она выпрямляется, переминаясь с ноги на ногу.

– Хочешь, я останусь в Бостоне? Слышала, что сучка Мэннинг перебралась сюда и собирается поступать в MIT.

В горле образовывается тугой комок, и я сглатываю от досады, что все вокруг продолжают проживать свои жизни, в то время как мне приходится просто существовать в тени своих страхов.

– Нет, возвращайся домой, чем меньше времени мы проведем вместе, тем безопаснее для тебя, я буду на связи, обещаю.

– Перестань геройствовать, твой отец снова уехал, я не брошу тебя справляться со всем в одиночку.

Сейчас бы самое время выкрутить регулятор лжи на максимум, но я устала от вранья.

– Я не одна, есть человек, который мне помогает. И он… – Лее требуется примерно миллисекунда, чтобы по выражению моего горящего волнением лица понять, куда дует ветер. – Когда он прикасается ко мне, я не чувствую боли.

– У тебя появился парень? – взвизгивает она, и я шикаю, прикладывая палец к губам.

– Нет, черт возьми! И, пожалуйста, говори тише! Он из ФБР, но временно отошел от службы, это долгая история, я бы не хотела обсуждать ее здесь.

– Ладно, но я не оставлю тебя в покое, пока не выпытаю все чертовы подробности. – Она грустно вздыхает. – Идем, провожу тебя хотя бы до машины.

Встаю и подхожу как можно ближе, на Лее достаточно одежды, чтобы попробовать хотя бы дотронуться до ее плеча, но моя ладонь остается неподвижной. Это не то же самое, что прижаться щекой к щеке или взяться за руки.

– Спасибо, что рядом, Ли, – шепчу напоследок, и мы выходим за дверь, где пара телохранителей сверлит взглядами белую стену, пока доктор и его помощница терпеливо разговаривают в сторонке. Они больше не навязываются со своими рекомендациями, желая хорошего дня и прощаясь до следующего осмотра.

Лея продолжает болтать всю дорогу по коридору до парковки, изредка бросая косые взгляды в сторону охранников. Покалывание на поверхности кожи заставляет меня вскинуть голову, и взгляд безошибочно находит источник, изменивший структуру молекул воздуха так, что теперь они кажутся тяжелее. Хайден стоит, прислонившись к капоту своего автомобиля, на нем снова один из прекрасно сидящих костюмов, и я уже слышу протяжный вдох где-то слева от себя.

– Рози, кажется, я вижу ожившую карту Таро, только сделай вид, что мы не пялимся. – Но сама она конечно же продолжает глазеть на Хайдена так, словно умрет, если перестанет. И делает это, бесстыдно присвистывая. Я иду прямо к нему, меняя курс, в основном потому что должна выяснить, зачем он приехал, ведь мы не договаривались о встрече. – Стой, Рози! Ох, ну ладно, другого шанса может и не быть, так что дерзай. – Лея семенит рядом, но я не могу объяснить, в чем дело, пока охранники все еще рядом, да и любой может видеть нас.

– Я забираю мисс Слейд, – бросает Хайден поверх моего плеча, и телохранители не возражают, опасаясь игнорировать прямые приказы отца. С его легкой руки агент Дрейк теперь за главного на все время рабочей поездки папы. – Привет!

Киваю, слыша каждую грешную мысль, вращающуюся в голове Леи, а самое банальное то, что в моей их прямо сейчас еще больше. Учитывая, как мы расстались в последний раз, есть миллион слов, которые мне хочется сказать, от извинений за свой нервный выпад до новой тирады. Это сбивает с толку.

– О, так вы знакомы! – восклицает подруга. – Ну надо же, и он рыжий, как интересно! Привет, я Лея!

– Хайден, – отвечает он, не вынимая рук из карманов брюк и не переставая смотреть на меня. – У нас есть дело, – добавляет чертов робот, кивая в сторону пассажирского сиденья машины.

– Черт подери, я спрошу с тебя за это! Не забывай, что обещала быть на связи! – Ее глаза снова на секунду мечутся к Хайдену, наблюдающему за прощанием. – Раз уж я не могу обнять свою подругу, передай ей это, – и без предупреждения она подходит к мужчине, обнимая его за талию. Он в свою очередь по-прежнему держит руки в брюках и не двигается, выгибая бровь, обескураженный внезапным действием Леи. Та совершенно бестактно ощупывает мышцы Хайдена, после чего разрывает объятия и отходит назад, слегка пошатываясь. – Вау, Рози! Вселенная поцеловала тебя в лобик, под этим костюмом просто клад! – невозмутимо громко восторгается она.

Уголок рта Хайдена слегка приподнимается в усмешке, а я не решаюсь смотреть ему в глаза, испытывая самый большой испанский стыд всех времен.

– Пристегнись. – Хайден заводит двигатель, вырывая меня из транса, в который я впала, как только оказалась в тесном салоне автомобиля. Он мгновенно считывает мое состояние, выключая кондиционер и открывая оба окна, впуская внутрь свежий воздух. – Вот, а теперь пристегнись.

Я делаю, как велено, пока Хайден сосредоточенно отъезжает от больницы, выруливая на дорогу. Жду, когда поток машин поглотит нас, чтобы задать свой вопрос.

– Куда мы едем?

– Увидишь, – весь ответ, который я получаю.

Несмотря на теплый ветер, вихрем врывающийся в салон, я чувствую запах одеколона Хайдена, и мои внутренности сжимаются с нервирующей дрожью, укромно сосредоточенной внизу живота. От нечего делать перебираю руками завязки бинтов, которые едва держатся (может быть, стоило хотя бы попробовать позволить медсестре сделать свою работу).

Спустя десять минут напряженной молчаливой езды машина сворачивает на обочину и резко тормозит. Хайден выходит из нее, громко хлопая дверью, и сердитым шагом огибает капот. Открыв пассажирскую дверь, он совершенно бесцеремонно ныряет в салон, принимаясь рыться в бардачке, чем заставляет меня вжаться в сиденье. Не заботясь о том, как близко его тело нависает над моим, Хайден вынимает что-то вроде небольшой тканевой аптечки черного цвета, после чего резко поворачивается и прижимается ко мне всем телом, приобнимая за плечи.

– Что ты делаешь?

– Подруга попросила обнять тебя, – за словами Хайдена следует щелчок моего ремня, мужчина отстраняется, приседая на корточки и вытряхивая содержимое аптечки мне на колени.

– Вообще не похоже на объятия, – сухо бормочу, пытаясь сложить руки на груди, но Хайден ловит оба моих запястья, фиксируя на коленях, а после начиная поочередно распутывать бинты.

– Хочешь, чтобы я попрактиковался еще немного? – Он снова тянется ко мне, но я настолько не доверяю своему телу, что упираюсь кончиками пальцев в твердую грудь. – Так я и думал, – усмехается Хайден, возвращаясь к методичному избавлению от бинтов.

Зубами он разрывает упаковку, вынимая из нее новый стерильный материал, и аккуратно, с легким нажимом оборачивает его вокруг моего запястья, проверяя натяжение. Если бы прямо сейчас меня попросили описать чувства, бушующие внутри, едва ли я смогла бы найти нужные слова. Во Вселенной существует множество загадочных явлений, таких как темная материя и темная энергия, которые составляют большую часть всей массы и энергии, но природа которых пока непонятна. И все же самым неясным из числа таинственных объектов изучения для меня оказывается мужчина по имени Хайден Дрейк.

– Похоже, у тебя было много практики, специальный агент, – рассуждаю, рассматривая шрамы на его костяшках. Он не отвечает, перебинтовывая вторую руку и избавляясь от остатков материала. Затем нехарактерно нежно подхватывает оба моих запястья и проводит большими пальцами по только что наложенным повязкам, задумчиво рассматривая свою работу. У меня замирает сердце.

– Больше, чем хотелось бы. – Хайден поднимает на меня глаза, и я вижу скорбь, запечатленную внутри янтарной оболочки.

Затем как ни в чем не бывало он собирает все обратно в аптечку, возвращая ее в бардачок, и поворачивает голову, почти задевая мой кончик носа своим.

– Пристегнись. – Его горячее дыхание касается моих губ. Не соображаю, куда вдруг подевался весь кислород.

Хайден выныривает из салона, бесшумно захлопывая дверь и спокойным шагом возвращаясь обратно на водительское место, пока я превращаюсь в жалкое месиво, абсолютно выбитая из колеи грубой, неограненной заботой.

Автомобиль плавно движется по разбитой дороге, ведущей черт знает куда. Я на все сто процентов спятила, раз снова без вопросов доверилась Хайдену, но какой вообще был выбор? Единственное, что не дает покоя, – боль, вернувшаяся в тело, как только он отпустил мои руки. Удивительно, но каждый раз, когда он ко мне прикасается, я забываю о том, что вообще должна ее чувствовать.

Сквозь лобовое стекло машины мир распадается на пыль, трещины асфальта и выстроенные как по линейке деревья с редеющими кронами, становится зябко. Всю оставшуюся часть пути я молчу – не потому что обижена или зла, просто… экономлю кислород, силы и бережно храню то хрупкое равновесие, которое каким-то чудом держится между мной и Хайденом.

Он тоже не спешит заговорить первым, расслабленно удерживая руки на руле, но при этом сосредоточенным взглядом неотрывно следя за дорогой. Я украдкой поглядываю на острую линию его плотно сжатой челюсти, понимая, что иногда мне кажется, будто внутри Хайдена сидят два совершенно разных человека. В один момент он умело флиртует на светских вечерах и посылает горячие ухмылки, но потом как по щелчку становится холодным и собранным. Он стоически держится, являя миру образ каноничного служителя закона, но стоит сделать неверный шаг, и тебя сомнут, как бесполезный кусок бумаги. Обманчивая джентльменская маска слетает, являя миру варварскую натуру.

Я морщусь от собственных мыслей, снова терзая бинты, хотя запястья ноют даже от того, как я просто держу их на коленях.

– Надеюсь, в сегодняшней программе не будет отжиманий или отработки боксерских ударов, – бурчу, глядя в открытое окно и стараясь не сталкиваться с Хайденом взглядом.

– Нет, – односложно отвечает он, но щека горит, значит, его взгляд теперь сосредоточен не на дороге.

– Хоть намекни, куда мы едем. Если, конечно, в план тренировок не входит ориентирование на местности.

Хриплый смешок заставляет повернуться, и я сталкиваюсь с весельем в теплых светло-карих радужках напротив.

– Почти угадала. Ты всегда язвишь, когда малознакомый парень везет тебя в неизвестном направлении?

– Если это единственный шанс на борьбу и протест, почему бы его не использовать? – достаю телефон, чтобы проверить время и включить навигацию. Последняя открытая вкладка показывает страницу сайта тату-салона, где эффективно перекрывают шрамы. Машина дергается, и я понимаю, что Хайден отвлекся на мой экран. Он смотрит на телефон с отвращением, и я крепче сжимаю устройство пальцами обеих рук, опасаясь, как бы он не вырвал его и не запустил в окно.

– Что-то имеешь против татуировок?

Пару секунд он молчит, стискивая руль, прежде чем подобрать слова.

– Узоры на теле не скроют случившегося, Морская Роса, – говорит, как будто я и сама не знаю. Но Хайден на этом не останавливается. – Если мир не готов принять тебя такой, какая ты есть, то пошел он к черту! Ты достаточно сильна духом, чтобы не подстраиваться под чьи-то стандарты или обращать внимание на осуждение случайных зевак.

Хайден замолкает, переключая передачу, а я блокирую телефон, забыв о времени, навигации, татуировках и чувствуя, как узел в моей груди постепенно развязывается.

Через десять минут город заканчивается, потом заканчивается даже сама идея о существовании цивилизации. Ровно до тех пор, пока пыльный серый гигант не вырастает перед нами, поднимаясь на несколько этажей вверх. Склад или бывшая фабрика выглядит забытым отголоском промышленной эпохи, в любом случае, что бы это ни было, оно заброшено и огромно. Стекла в оконных рамах выбиты, обшарпанные стены обезображены граффити, ржавыми пятнами, безжалостным временем.

Я знаю этот тип строений, потому что однажды уже бывала в подобном, спрятанном в недрах заповедника на границе США и Канады, глубоко под землей. У таких мест прочная память на все, что скажет далекое коридорное эхо. Его отзвуки цепляются за кости, и ты не можешь заснуть, даже будучи полностью изможденным, прислушиваясь к каждому шороху. Поэтому я не спешу покинуть салон машины.

Хайден выходит первым, оглядываясь по сторонам и выискивая что-то в пустующих кратерах темных окон, его походка, как всегда, говорит больше, чем любые слова. В ней так и сквозит контроль, жажда, преднамеренность.

– В багажнике комплект одежды и удобная обувь для тебя, – говоря это, он обходит машину, скрываясь где-то позади, затем возвращается, проталкивая сумку в окно, и снова уходит, не давая возможности поблагодарить или возмутиться.

Перебравшись на заднее сиденье, я расстегиваю замок, вытаскивая пару кроссовок и комплект спортивной одежды, состоящий из плотных леггинсов и простого черного рашгарда на молнии. Материал приятный, и глядя на бирки, я уже понимаю, что он будет обтягивать тело, как вторая кожа, при этом закрывая все неидеальные, на мой взгляд, места. Я не берусь анализировать, откуда этот властный засранец знает размер, сразу же приступая к переодеванию, после чего зашнуровываю кроссовки и собираю волосы в короткий хвост. Про себя отмечаю, что ворот закрывает заднюю часть шеи, Хайден позаботился даже об этом. Несмотря на сказанное ранее, он предусмотрел все, даже мои внутренние противоречия его тираде.

Уже готовая вылезаю из машины, слыша, как захлопывается багажник: Хайден тоже сменил костюм на более удобный, теперь на нем тренировочная форма темно-серого цвета с эмблемой ФБР на груди, и это в сто тысяч раз горячее, чем любая другая одежда. У меня пересыхает во рту при виде тугих мышц, обтянутых футболкой.

– Мы будем стрелять по мишеням? – прочистив горло, предпринимаю еще одну попытку угадать.

– Нет. Сегодня ты учишься убегать. – Хайден смотрит на наручные часы, настраивая в них что-то.

– Разве в прошлый раз мы не делали то же самое? – оторопело оглядываюсь на комплекс позади себя. – Ты еще жульничал, помнишь?

Хайден отрывает взгляд от часов, делая шаг в моем направлении, снова приходится заставлять себя оставаться на месте, не прибегая к попытке трусливо отступить назад, когда его тело нависает над моим, практически прижимаясь вплотную. Если бы он сдвинулся еще хоть на дюйм, почувствовал бы, как мое сердце готово протаранить грудную клетку, врезавшись в его твердую грудь.

Мужская рука поднимается, обхватывая основание моей шеи, и теплое прикосновение большого пальца к месту, куда вживлен маячок, начинает пульсировать. Я втягиваю в себя воздух, издавая смущающе-громкий вдох. Эмоция, отраженная на лице Хайдена, подозрительно похожа на удовлетворение, его ноздри широко раздуваются перед тем, как рука покидает мою кожу.

– На этот раз мы не будем играть в кошки-мышки, теперь мы – команда. Я буду рядом, но хочу, чтобы ты бежала так быстро, как только сможешь.

Сказав это, он обходит меня и уверенным шагом направляется внутрь, я бегу за ним, стараясь не отставать, но испытывая колючий страх перед каменным гигантом, что вот-вот поглотит нас обоих. Ступени под ногами скрипят, как будто кто-то недоволен, что мы пришли без приглашения; мне хочется схватить Хайдена за руку и выдернуть его наружу, обратно в безопасный кокон его машины, закрыться и уехать как можно дальше.

– В этом здании три этажа, множество залов, пролетов, лестниц и ржавых балок, то есть все, что нужно для бега с препятствиями. Представь, что ты – цель, меня нет рядом, а кто-то с недобрыми намерениями идет следом.

Самое время грохнуться в обморок, но мы уже добрались до третьего этажа, и под нами неустойчивый пол. Хайден замирает, оценивающе оглядывая меня с головы до ног, скорее всего решая, насколько выбранный им наряд удобен. Надеюсь, он не рассчитывает на новое шоу, потому что хоть я и на грани нервного срыва, не готова повторить это во второй раз.

– Двигайся, пока не выдохнешься, и даже когда силы тебя покинут, не переставай пытаться. В опасной ситуации любое бездействие приравнивается к смерти.

Смотрю на него как на сумасшедшего, потому что шанс, что он может оказаться психом, умело скрывающим это, становится все больше.

– И сколько раз я должна умереть, прежде чем ты сочтешь это достаточным?

– Ни разу, – спокойно отвечает Хайден. – Только тогда и будет польза.

После десятиминутной разминки мы начинаем бежать по коридорам, поднимая в воздух облака пыли. Руки зудят от заживающих ран и желания хотя бы сделать вид, что я ни капельки не паникую.

– Розмари, – бросает Хайден, резко сворачивая влево, – внимательней! Не отвлекайся, оценивай маршрут на два ярда вперед! И ускоряйся!

Стеклопакетов здесь нет, но мне нечем дышать, воздух кажется спертым. Хайден же, напротив, вообще не выглядит уставшим, меняя маршруты, перепрыгивая через обломки строения и ловко балансируя на узких жердях, перекинутых через кирпичные пропасти. Он подсказывает и помогает мне лишь в местах, где нужно опираться на руки, и каждый телесный контакт вызывает в мозгу короткое замыкание, из-за чего становится еще труднее ориентироваться в пространстве.

Проходит бесконечное количество времени, наши шаги все еще гулко отдаются в стенах бетонного пространства, когда я перепрыгиваю через покосившуюся стойку, скольжу вдоль стены, пролезаю под какой-то перевернутой конструкцией. Дыхание сбивается, дышу так, что кажется, вот-вот согнусь пополам и выкашляю собственные легкие.

В очередной раз, когда собираюсь свернуть за угол, Хайден ловит меня за талию на развороте жестким хватом, который говорит «я мог бы сделать тебе больно, если бы захотел». Колени и без того дрожат, но, когда он слишком резко без сопротивления разворачивает мое тело, вжимая спиной в кирпичную стену, ноги начинают отказывать. Я злюсь на себя за слабость, выплескивая раздражение в отчаянный удар, попадающий ему в живот.

– Что ты…

Теплая ладонь прижимается к моим губам, заставляя замолчать. Лишь тяжелое дыхание вырывается через нос, когда наши глаза встречаются. Он так близко, наклоняется прямо к моему лицу и шепчет:

– Тш-ш-ш! Ты же не хочешь, чтобы тебя услышали.

Запах ржавчины, мужского одеколона, пота и… моего страха не дает вдохнуть. Паника просачивается сквозь поры, впитываясь в ладонь, зажимающую мой рот, кажется, я сейчас потеряю сознание от напряжения, расползающегося по всему телу. Почувствовав мое состояние, Хайден убирает руку, но не отстраняется, предплечьями упираясь в стену, создавая защитную клетку вокруг моей головы.

– О ком ты говоришь? – шепчу, прислушиваясь изо всех сил, и мой голос слабо подрагивает в тесном пространстве, разделяющем наши губы. Не слышно ни звука.

Что-то дикое мелькает во взгляде Хайдена, зрачки расширены, и создается впечатление, что он проигрывает части себя, отвечающей за безумие.

– Они отследили тебя и обошли склад. Теперь ты в ловушке, они приближаются, – ровным тоном произносит Хайден, ласкающим диким взглядом скользя по моему лицу, и тут до меня доходит – это не по-настоящему. Мы все еще в симуляции погони.

От осознания облегченно смеюсь, издавая судорожный вздох, опускаю голову и лбом упираюсь в грудь Хайдена. Мои плечи трясутся от смеси адреналина и желания еще раз ударить его, но на этот раз по безупречно красивому лицу.

– Ни звука, – он снова надавливает своим телом на мое, призывая выпрямиться и поднять голову. Я зажата между стеной и человеком, в чьих руках мое здравомыслие рассыпается, как чертова спиральная галактика. И это только на первый взгляд красиво, ведь если посмотреть ближе, то вокруг разрушения царит хаос и мрак. – Думай, Розмари! Что ты сделаешь, чтобы спасти свою жизнь?

Обдумывая варианты, я вспоминаю лишь один, трусливый, но действенный. Медленно, не разрывая зрительного контакта, приседаю на корточки, и пока мое тело трется о тело Хайдена, его адамово яблоко подпрыгивает, ведь поза слишком интимна и двусмысленна. Не будучи придурком, он слегка отстраняется, давая мне немного пространства. Беру первый попавшийся камень, проверяя его вес в ладони (мне нужно держаться за что-то, чтобы вернуть немного контроля), после чего бросаю орудие обманного маневра как можно дальше в сторону лестничного пролета.

Рот Хайдена искривляется, и он протягивает руку, помогая мне встать на ноги.

– Молодец, Морская Роса! А теперь твое дыхание.

– Что с ним? – Кроме того, что всю дорогу я задыхалась от физической нагрузки, а теперь еще и от его близости и чертова прозвища, которое так красиво повисает в воздухе между нами.

Хайден бесцеремонно кладет ладонь на мою грудную клетку, жест не сексуальный, скорее контролирующий и поучительный, но мое тело уже откликнулось на новое прикосновение. Никак не удается понять, что в этом человеке такого, что отличает его от других и заставляет меня терять здравый смысл.

– Слушай свое дыхание, оно выдает тебя с головой и заставляет паниковать. А паника мешает действовать рационально.

– Я думала, она помогает выживать в семидесяти процентах случаев из ста, – пытаюсь делать вид, что у меня тоже все под контролем, но это даже близко не так. Шоковая мясорубка в сочетании с сеансом двухчасового паркура вытрясла из моего организма все, что хоть как-нибудь было связано с понятием контроля. Сначала Хайден пугает меня до смерти, потом заставляет успокоить дыхание.

– Полная чушь. Сделай глубокий вдох, досчитай до пяти, затем медленно выдохни. – Показывая на себе, Хайден начинает дышать под счет. – Один, два, три…

Я считаю через «один – два, три, пошел ты», но все равно делаю то же самое, подстраиваясь и чувствуя легкое головокружение, отголоски паники покидают тело как по волшебству по мере того, как я повторяю упражнение.

– Умница. А теперь последний рывок, ты должна как можно тише выбраться из здания, избегая лестницы. Они все еще там, помнишь?

Киваю, по какой-то неясной причине потакая иллюзии, выхожу из укрытия и срываюсь с места в сторону обрушения и нависающих балок, под которыми есть другой путь, более опасный, но адреналин снова разливается по венам, и становится плевать. Дальше все распадается на фрагменты: я перепрыгиваю через каменные блоки, карабкаюсь на другой конец комнаты ближе к окну и спускаюсь по обшарпанной железной конструкции между этажами, пока Хайден уже стоит внизу, не подгоняет, просто ждет. На последней секунде, когда, чувствуя боль в запястьях, отпускаю руки, из-за чего мое тело соскальзывает, он с легкостью ловит меня. Тепло от его ладоней, крепко удерживающих мою талию, проходит сквозь ткань и застревает где-то в груди.

Мы стоим на улице в лучах заката, делающих шевелюру Хайдена почти огненной. Настоящий Предводитель Мертвых. Сколько же прошло времени? Не важно. Почти целую минуту он смотрит на меня с примесью гордости и глубокого уважения, после чего размыкает полуобъятия.

– Ты отлично справилась, Розмари. Сегодня ты выжила.

На обратном пути после тренировки мы снова молчим. Есть что-то умиротворяющее в тишине, сменяющей диалоги, не лишенные колкостей. Я попросила заехать туда, где можно привести себя в порядок, перед тем как заявиться домой, поэтому Хайден сворачивает в уже знакомую часть города и останавливается напротив боксерского зала. Взяв с заднего сиденья сумку с моими вещами, так и не проронив ни слова, Хайден подходит к на вид пустующему зданию, вытаскивая из кармана ключ.

– Откуда у тебя это? – интересуюсь, наблюдая, с какой ловкостью он справляется с ржавым замком.

– Хозяин из бывших подручных ФБР, я прихожу в основном в часы закрытия, – просто отвечает Хайден, толкая железную дверь.

Если так подумать, в прошлый раз мы тоже были здесь одни поздним вечером, но тогда, импульсивно стягивая с себя одежду, я даже не задумывалась о том, что еще кто-то может увидеть меня практически голой.

Хайден первым входит в помещение, придерживая для меня дверь и включая свет, он огибает ринг, навевающий противоречивые воспоминания, и направляется прямо в сторону душевых. Я иду следом, потому что в его кулаке по-прежнему зажаты ручки сумки с моими вещами, и у меня не хватает смелости попросить вернуть хотя бы обувь.

В задней части здания прямо за офисом владельца есть душевая, просто ряд небольших кабинок, разделенных лишь посеревшими от времени шторками. Старые куски кафеля местами отколоты, но в остальном выглядит сносно, здесь хотя бы не воняет плесенью.

– Внутри найдешь полотенце и все необходимое, чтобы освежиться. Вот, – Хайден протягивает мне сумку. – Твои вещи. Потом я заменю бинты и отвезу тебя домой.

Забираю одежду, не успев выдавить и слова, а после смотрю, как он отворачивается, задергивая шторку, чей лязг металлических колец по перекладине ставит точку в разговоре. А потом, как наказание за мои и без того грязные мысли, в самом конце ряда включается вода. Мои глаза расширяются, и я несколько раз быстро моргаю. Он что… что… Я даже в мыслях не могу произнести это.

Разве это не максимально близко к финальной цели моего исследования? Вообще-то да, даже очень, в прямом смысле на расстоянии вытянутой руки, только вот я никак не была готова к подобному, сколько бы раз ни прокручивала в голове варианты развития событий.

Моя одежда от пота прилипла к телу, волосы растрепаны и покрыты пылью, а пар, созданный Хайденом, поднимается вокруг и плавно перетекает через все кабинки в мою, лишь увеличивая градус напряжения. Я чувствую, как сильно устала, но в этом есть странное удовлетворение, ведь чем скорее смою с себя всю грязь, тем скорее мы окажемся снаружи, где смогу вдохнуть кислород, а не распыленные в воздухе похоть и отчаяние. Так что я приступаю к делу, раздеваясь и выкручивая краны на полную.

К моменту, как перестаю мылить волосы, споласкивая их прохладной водой, замечаю, что позабыла о присутствии Хайдена. Кроме звука воды, падающей на пол из душевой лейки, не слышно больше ничего. Это настораживает и заставляет беспокоиться одновременно. Решение, которое крутится в моей голове, слишком дерзкое и неправильное по множеству причин, одна из которых заключается в том, что мы оба обнажены.

Я не должна, просто не должна. Но ноги уже ведут туда, а непослушная рука сама тянется к шторке, отодвигая ее всего на дюйм. Этого достаточно, чтобы разглядеть сильные руки, упертые в стену, и мощную спину, целиком покрытую глубокими шрамами, некоторые из которых не заканчиваются, перетекая на ягодицы и бока. Они выглядят старыми, но я как никто знаю, что давность не имеет значения, когда дело касается боли, оставившей свои отметины на душе и теле. Хайден прислонился лбом к холодной плитке, его голова низко опущена, я не вижу лица, лишь подозреваю, что он держит глаза закрытыми, продолжая стоять под потоками в неподвижной позе.

Вода стекает по позвоночнику Хайдена, и я бесстыдно прослеживаю ее путь капля за каплей. Он целиком состоит из подтянутых мышц, подобных тем, что имеют греческие изваяния в нашем саду, точно так же замершие в одной позе.

Пока не совершила непоправимую глупость или, что еще хуже, пока Хайден не обернулся, обнаружив, что его уединение нарушено, осторожно закрываю шторку. Сердце бьется в груди, почти вырываясь наружу, что по сути уже стало нормой. Ощущение, будто все шесть септиллионов массы нашей планеты разом обрушиваются на меня сверху, и мой испорченный мозг решает, что это хороший знак.

Вода стальным потоком прибивает к полу, хлещет по плечам, стекает по шее, лопаткам, сбегает вдоль позвоночника. Но напряжение, что впиталось в мышцы вместе с теплом тела Розмари, невозможно смыть, даже когда вентиль горячей воды вывернут на максимум, обжигая кожу. Слушаю, как капли ударяются о кафель. Мои голова и руки уперты в стену, а пальцы разжаты в стремлении продавить опору, удерживающую мое тело от падения в ревущую бездну. Только вот правда в том, что ее источник прямо внутри меня. Казалось, я обуздал его за годы самообмана, но как же далеко это оказалось от реальности.

Не обязательно оборачиваться, чтобы знать, что взгляд Розмари невесомо касается моей спины. Опасно близко. Мой зверь настолько синхронизирован с малейшим биением ее пульса, неровным дыханием и расширенными в страхе или возбуждении зрачками, что я становлюсь твердым буквально за секунду, стоит только осознать тяжесть этого призрачного взгляда.

И дело вовсе не в том, что между ее обнаженным телом и мной нет практически никакой преграды, мешающей взять то, чего так отчаянно хочется. А в ее беспрекословном подчинении и доверии, врезающихся в мой разум со скоростью оглушающего прямого удара в челюсть. Ничто так не заставляет упиваться властью, как знание, что кто-то самозабвенно доверяет тебе свою жизнь. Но знание, что эта самая жизнь принадлежит Розмари, еще больше все усугубляет.

Дыхание меняет ритм, стоит мне вспомнить, как она опустилась на колени, ища выход из затруднительной ситуации, как ее пальцы дрожали на моих плечах… Как Розмари прижималась к стене, глядя исподлобья этими выразительными бледно-голубыми глазами, злясь, что слишком слаба и напугана. Если бы она только знала, как я восхищен твердостью ее духа. Мы идеально подходим друг другу – мне нужен способ, позволяющий выпускать тьму на волю, а ей необходимо учиться противостоять этой тьме.

Вот почему сейчас позволяю Розмари видеть то, что обычно скрыто – доказательство моей собственной слабости: дрожание пальцев, шрамы и полное опустошение после очередного столкновения с тенью прошлого. Проходит какое-то время, прежде чем повисшее в воздухе ощущение рассеивается; она ушла, разорвала связь, вернув тяжесть моего ноющего груза на место.

Уже темно, когда я сажусь в машину, женский силуэт давно скрылся в глубине поместья, но кожаный салон все еще хранит аромат ее кожи, и это только раздражает. Не сам запах, а то, как легко и прочно он застрял в обивке, будто и она тоже въелась куда-то, где ей не место. Идеальная приманка, даже слишком. Открываю окно, чтобы прочистить голову и выветрить из нее любое напоминание о Розмари.

Весь обратный путь проходит в подобии транса, где картинки и события мелькают по краям темной дороги слишком часто, чтобы их разглядеть. Фары выхватывают из густого мрака очертания многоквартирного дома, в котором снимаю жилье, и, заглушив мотор, я наконец позволяю себе погрузиться в омут памяти.

Он никогда не спрашивает, готовы ли мы к тому, что случится дальше. Да и сомневаюсь, что в одиннадцатилетнем возрасте вообще можно подготовиться к тому, что мой отчим считает правильным. Тренировки всегда начинаются еще до рассвета и заканчиваются зачастую лишь поздним вечером, когда обеспокоенная мама возвращается с работы, не застав никого из нас дома.

Не знаю, что причиняет боль сильнее – тяжелые удары или холодное равнодушие Маршалла Кука, решившего сделать из нас настоящих мужчин.

«Ты не слабый, просто слишком мало стараешься».

«Плачешь? Значит, все еще не дошел до предела».

«Хотя бы сделай вид, что хочешь выжить».

Мы с Томми продрогли от холода, стоя босиком на грязной земле за высоким забором, скрывающим ранчо Маршалла от посторонних глаз. Рассвет еще только начинает пробиваться сквозь землю у линии горизонта, видимость не такая хорошая, как днем, но достаточная, чтобы было ясно, куда нужно бежать. Наша обычная полоса препятствий сегодня не такая сложная, но я знаю, просто знаю, что в этом есть подвох.

Где-то за спиной лязгает тяжелая цепь, заставляя обернуться, шумное дыхание Томми прерывается вздохом, пронизанным ужасом. Свирепая черная морда оскаливается, обнажая зубы, из ноздрей валит пар, не сразу рассеиваясь на холодном воздухе, и мое сердце проваливается в живот. Доберман. Огромный, черный. Даже отсюда я вижу мускулы на его лапах, острые когти и слюну, стекающую из приоткрытой пасти.

Маршалл прикуривает сигарету, перекатывая ее в зубах и удерживая цепь одной рукой, он выпускает дым в пространство перед собой, раздувая ноздри, тем самым становясь похожим на своего питомца.

– Блейк на сегодня ваш тренер, – говорит он, посмеиваясь, как будто шутка и впрямь смешная. Ни мне, ни Тому так не кажется, я слышу, как клацают зубы брата, вижу панику во взгляде, направленном на собаку, и ощущаю его неверие по отношению к словам родного отца. Странно, что он все еще не смирился, ведь лично мне хватило всего одной встречи с реальной личностью отчима, чтобы осознать: Маршалл Кук – редкостный ублюдок. – Тридцать секунд форы.

Он делает очередную затяжку, а я без промедления срываюсь с места так быстро, как только могу. Не слыша за собой шагов, оборачиваюсь, чтобы крикнуть оцепеневшему Томми:

– Ну давай же!

Его глаза еще больше расширяются от страха, и он начинает бежать со всей мочи, спотыкаясь о твердые камни. Мы несемся по открытой площадке в сторону кустов, огибая валуны и ржавые трубы, слепо веря, что сможем где-нибудь укрыться. Наступив на старую шину, подпрыгиваю на ней и перемахиваю через ограждение, к моему большому облегчению Томми оказывается рядом, как только я приземляюсь. Впереди у кромки насаждений есть высокое, одиноко растущее дерево, мы уже лазали на него на прошлой тренировке, только вот тогда за нами не гнался огромный озлобленный пес. В тот раз задача была всего лишь доползти до верха и провисеть как можно дольше на вытянутых руках.

– Туда, скорее, – указываю брату направление, срываясь с места и следя, чтобы он бежал впереди. Если Блейк и догонит кого-то из нас, пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я.

Точно не знаю, в какой момент стал считать Томми своим братом, может быть услышав глухие удары за дверью ванной в наш первый «семейный» ужин или когда он пришел в мою комнату с просьбой помочь с математикой, но увидел стопки комиксов и восхищенный застыл. Оказалось, мы слеплены из одних и тех же пристрастий и стремлений. Это чувство укрепилось с началом издевательских тренировок его глупого отца-тирана и продолжается по сей день, я твердо уверен – что бы ни случилось, не дам в обиду этого парня.

Ноги болят; по мере движения я чувствую липкую кровь, сочащуюся из ран на ступнях, но сзади уже доносится грозный лай, сопровождающийся ударами мощных лап о землю. Мой страх настолько велик, что разум затуманивается, и я совершаю ошибку, теряя пару секунд, чтобы оглянуться, но вместо бездушных черных провалов на морде пса впиваюсь взглядом в лицо отчима, что медленно шагает, замыкая адскую гонку. В его зубах все еще тлеет сигарета, но это не мешает ему устрашающе улыбаться, предвкушая насилие. Долбаный садист.

Уже почти добежав до дерева, я, не глядя на Томми, командую ему взбираться наверх, а сам хватаю с земли первый попавшийся камень, оборонительно замахиваясь и разворачиваясь лицом к доберману. Стараясь заслонить собой брата, шиплю:

– Пошел к черту! – Разумеется, пес не собирается слушать команду, он останавливается в ярде от моих босых ног и злобно рычит, скалясь, готовый к броску. За моей спиной Томми долго сражается с деревом, и я ворчу, злясь теперь уже на него. – Чего ты возишься, лезь!

– Не могу, – с досадой в голосе ноет тот, чем заставляет меня совершить еще один фатальный поворот головы. – Он спилил ветки.

Не успеваю осмыслить происходящее, потому что острая боль в миг пронзает ногу, доходя до кончика каждого нервного окончания в теле. Я кричу так сильно, что Томми подхватывает мой крик, а птицы, сидящие на оставшихся верхних ветках, вспорхнув, разлетаются прочь. Камень выпадает, несмотря на то, как сильно я сжимаю кулак, зубы тоже стиснуты, но это не идет ни в какое сравнение с плотно сжатой пастью добермана, удерживающей мою ногу в капкане.

Пытаюсь оттащить его, дергая за уши – шерсть слишком гладкая, чтобы ухватиться, – пока не получаю сильный удар по рукам.

– Ты сам виноват, что облажался! – рявкает Маршалл и медлит, прежде чем приказать псу отпустить меня. Сплевывает на землю, с отвращением глядя на нас с Томми, как будто не он спилил нижние ветки, мешая нам одержать победу в заведомо неравном соревновании. Я ненавижу его с такой силой, что в этот самый момент решаю рано или поздно отомстить и расквитаться, мое сердце чернеет, пока нога продолжает зверски пульсировать. Краем уха слышу, как, отозвав добермана, отчим кидает угрозы в адрес Томми, и мне хочется подняться, защитить брата, но я так слаб…

– Боль – это хорошо, – спустя час говорит Маршалл, наблюдая, как я, сидя на крыльце, трясущимися руками перебинтовываю рваную кровоточащую рану, в то время как Томми отжимается до рвотных позывов, обессиленно скуля. – Она делает из тебя мужчину.

Но я убежден в другом, потому что эта боль рождает во мне такое же чудовище, как то, что, видимо, живет в моем мучителе.

Я ничего не отвечаю, какой в этом смысл, просто исподлобья смотрю на лицо человека, которого собираюсь когда-нибудь убить, запоминая черты и сигарету, торчащую из уголка рта, оскаленного в жестокой улыбке.

В тот день я думал, что испытал сильную боль, но то была лишь верхушка огромной пирамиды, выстроенной на нашем страхе. Мама не бездействовала, если вы об этом подумали, она просто не знала. Сара Дрейк всегда была слишком невинна и наивна для этого мира, даже когда видела наши раны, она беспокоилась и часто спрашивала, как же так вышло, что во время очередной рыбалки я чуть было не утонул, а Томми сломал руку.

«Мальчишки», – с добродушным смехом отвечал Маршалл, обещая, что впредь будет более бдительным. Для нее он был идеальным во всем, да, порой чрезмерно рассеянным, но все же сильным и благонадежным. Настоящим мужчиной.

Мы с Томми слишком боялись сказать правду, думая, что разоблаченный Маршалл может переключиться и на нее. Поэтому терпели издевательства и побои, участвуя в изматывающих тело и ломающих разум тренировках на выживание.

Однажды за непослушание этот выродок запер нас с Крейзи в сарае без еды и воды на целый день, пока мама гостила у тети. Я по глупости решил, что отсутствие побоев – уже хорошо, а несколько часов изнурительной диеты – не так уж и страшно. Но потом дверь сарая распахнулась, и на пороге возникли две черные тени, одна из которых принадлежала доберману.

На этот раз отчим не избивал меня, а сделал гораздо, гораздо хуже, натравив Блейка на дорогое мне живое существо. Я как мог пытался закрыть своего преданного друга собственным телом, кричал и умолял, ползал на коленях, унижался и плакал. А позже, когда стемнело, закапывал его бездыханное тело в саду вместе с осколками своей души.

Может, это и был тот самый день, когда, пронеся через себя чужую агонию, я сломался до основания и перестал чувствовать боль навсегда.

Она совсем другая.

Сидя в машине и глядя на кружащуюся в свете фар пыль, я улыбаюсь. Розмари Слейд чувствует слишком много, должно быть, в этом ответ на вопрос, почему мои прикосновения не причиняют ей боли. Во мне ее не осталось, ни физической, ни какой бы то ни было еще, и я готов впитать в себя каждую частичку ее дискомфорта, если она только позволит.

В моей голове все еще сотни вопросов, главный из которых «почему?».

Я не понимаю, как мой брат из невинного ребенка, отчаянно стремящегося выжить, превратился в монстра. Неужели он до последнего пытался угождать другим тиранам? Как я проглядел это? Маршалла много лет нет в живых, я убедился в этом лично, когда однажды весной получил полицейский отчет о вскрытии тела, найденного в озере неподалеку от ранчо. Это была копия документа, который разослали всем ближайшим родственникам, включая бывшую жену Маршалла – мою мать. Она, несмотря на давний развод и обвинение в жестоком обращении, выглядела подавленной. По версии криминалистов, мужчина оступился и упал с лодки. Я жалел лишь, что не прикончил его собственными руками, как обещал. Единственной загадкой для меня все эти годы оставался вопрос, почему Маршалл так и не заявил на меня в полицию.

Задвинув тяжелые мысли куда подальше, я наконец выключаю фары, откидываясь на спинку водительского кресла. Окно все еще открыто, и я вдыхаю электрический запах приближающейся грозы, несмотря на сопротивление, вновь воскрешая образ Розмари в своей памяти.

Сегодняшняя тренировка открыла ее с новой стороны, зеркально отразив мое прошлое, и я так гордился ею, черт возьми. Разумеется, моя проверка на выносливость – ничто в сравнении с подготовкой морпехов или тем дерьмом, что Маршалл считал мужским воспитанием. Но для изначально хрупкого человека, побывавшего в аду и сумевшего выбраться, она невероятно сильна телом и духом.

То, что ее сломало, также пробудило в ней желание бороться, за болью и страхом пришли вещи, которые роднят нас в какой-то странной первобытной манере. Мы оба знаем, каково это, когда тебе нельзя замереть, оступиться, упасть, когда каждый твой шаг – это сражение с чем-то большим, чем боль. С собственной памятью. Я вижу, как в ней кипит эта ярость, чувствую запах страха, предвкушаю сопротивление, и та часть меня, которая больше не хочет быть жертвой, становится хищником.

Бросив машину у тротуара, даже не пытаясь поставить ее как положено, вылетаю из салона, не замечая, что на поверхности металла остаются отпечатки горячих пальцев. Всю дорогу я сжимал руки на руле, подрезая другие автомобили и вдавливая педаль газа в пол.

Бакалейную лавку долго искать не приходится, сквозь прозрачные окна уже прорывается крик продавца, размахивающего руками. Перед ним женщина с ребенком нервно оглядывается, поднося телефон к уху, наверняка вызывает копов. Глумливая парочка снимает происходящее на свои мобильники, восторженно проверяя, все ли удалось запечатлеть.

Я так зол на столпотворение людей, чертову охрану, которая даже с координатами места добирается дольше, чем я, на Розмари, которую какого-то хрена дернуло совершить самовольный акт непослушания. Там внутри закипает всеобщая истерика, и если Розмари каким-то образом оказалась в эпицентре этого дерьмового шторма – дело дрянь.

Не медлю, толкая увесистую дверь так, что она с грохотом ударяется о стену. Пробираюсь сквозь гудящее недовольством месиво людей, расталкивая всех, кто стоит на пути, кто-то сразу отступает, а кто-то хватает меня за локоть в попытке остановить. Едва ли это способно помочь. Женщина, звонившая в полицию, принимается возмущенно кричать, но, когда видит значок, красноречиво блестящий на отвороте моего пиджака, отступает, сильнее прижимая ребенка к груди.

– Отмените вызов, – приказываю, не глядя на нее.

Блондинка в откровенном наряде, что смеется в углу со своим парнем, поднимает телефон, чтобы сделать селфи.

– Вылезай же, Розмари, улыбнись и скажи «Приве-е-ет!» всем ребятам. Господи, ты выглядишь как ночной кошмар. Эй! – возмущенный крик прерывает издевку злобной суки, когда я зверею, взмахом руки выбивая устройство из ее наманикюренных коготков, телефон падает и разбивается о пол. Парень встает на защиту блондинки, злобно шагая вперед.

– Эй, ты ошибся дверью, приятель? Мы встретили свою чокнутую подружку и хотели поздороваться, так что отвали, – ухмыляется придурок, закатывая рукава университетской куртки.

В моей голове не остается мыслей, кулак вырывается вперед быстрее, чем дерьмовая улыбка гаснет на лице маленького говнюка. Технически он вовсе не маленький, скорее всего, баскетболист, но это уже не имеет значения, потому что мой следующий удар прилетает тупоголовому кретину в горло, и звук его кашля становится лучшим за весь день. Мне целый день требовалось что-то, чтобы выплеснуть скопившееся напряжение, и по счастливому стечению обстоятельств мой гнев встретился с лицом этого ублюдка, оскорбившего Розмари. Еще одного удара достаточно, чтобы окончательно вырубить парня, блондинка больше не улыбается, она с ужасом падает на колени перед своим обездвиженным горе-заступником.

Я поворачиваюсь к продавцу, который пытается позвонить в полицию.

– Положи телефон или я вырублю тебя следующим! – мой голос больше похож на утробный рык.

– Вы не имеете права, она вломилась в мой магазин и пугает покупателей! – возмущенно вопит продавец. Либо он ослеп от злости, либо слишком тупой, чтобы заметить перед собой агента ФБР. – Эй ты, вылезай, пока я не вытащил тебя силой, – он протягивает руку вперед, и это последняя капля в переполненной чаше моего терпения. Хватаю ублюдка за запястье, резко выкручиваю его за спину и вкрадчиво отчеканиваю, поочередно сверля окружающих взглядом:

– Я больше не стану повторять, – подняв глаза, наконец вижу охрану, безучастно застывшую в дверях с чертовым выражением замешательства на лицах. Мой гнев сейчас такой необъятный, что я никак не могу решить, вырвать ли сперва руку, которой продавец чуть не коснулся Розмари, или начать с прилюдной казни пустоголовых телохранителей. Делаю глубокий вдох, это не помогает. – Уберите зевак! Все вон! – отталкиваю остолбеневшего хозяина лавки подальше от себя, вновь поворачиваясь к прилавку.

Возня за спиной отходит на второй план, все мое внимание теперь сосредоточено на маленькой женской фигуре, едва заметной на фоне мешков, плотно набитых овощами. Сжавшись в тугой комок страха и боли, Розмари словно пытается раствориться в воздухе. Моя ярость в мгновение сменяется другой эмоцией, которую не берусь анализировать, так как на это попросту нет времени, пока ноги сами несут меня к ней.

Лицо Розмари спрятано в коленях, подтянутых к груди, она заткнула уши и раскачивается, как тогда в саду, и этого зрелища достаточно, чтобы выбить весь воздух из моей груди. Несмотря на все известные переменные, я все же надеялся, что проблема с прикосновениями – тоже часть ее притворства, и Розмари способна давать отпор в ситуациях, подобных этой. Приседаю на корточки, протягивая руку, и в момент, когда ладонь ложится на угловатое плечо, голова девушки резко взлетает вверх, а рот открывается, крик так и застывает на потерявших цвет губах с заметными шрамами. Остекленевшие глаза находят фокус, брови нахмуриваются, ей требуется не одна секунда на распознавание.

– Это я, все в порядке. Я здесь, ты в безопасности, – моя рука следует дальше по ее сгорбленной спине, но не успеваю даже провести по напряженному позвоночнику, как страх в глазах Розмари сменяется облегчением, и она делает рывок вперед, молниеносно ныряя в мои объятия. Откидываюсь назад, притягивая трясущееся тело девушки к себе на колени, а она ни капли не сопротивляется, вжимаясь в меня всем своим существом и начиная тихонько рыдать.

Не знаю, чего в этот самый момент мне хочется больше – обернуть время вспять и отменить дурацкий сеанс с психотерапевтом или разрушить ее стены до основания, вытравив оттуда каждую долбаную мысль об угрозе. О чем я только думал… Доктор Коллинз обещала, что слабое вмешательство в виде легкого гипноза сработает, Закари это одобрил, хоть по телефону я и не услышал окончательного внятного ответа. Порой я задумываюсь, не считает ли родной отец Розмари, что она какая-то обуза, лишая ее должного внимания и заботы. Впрочем, я не собираюсь довольствоваться домыслами, поэтому пока моя рубашка пропитывается горячими слезами, в голове уже зреет решение.

– Ш-ш-ш, ты в безопасности, я рядом, – мои пальцы распутывают шелковистые пшеничные локоны, прилипшие к щекам, их запах дурманит разум, другой очевидной причины помутнения нет. Но я поддаюсь порыву и зарываюсь в них носом, глубоко вдыхая. – Больше никто не причинит тебе боли, – продолжаю говорить слова утешения, в которые твердо верю, хотя перед глазами встают непрошеные образы.

Запах кокосового шампуня сменяется едкой вонью мокрой шерсти, всплывающей из черной ямы моего подсознания. Мои глаза остаются закрытыми, но я как наяву вижу себя, сидящего точно в такой же позе с умирающим псом на руках. Всхлипы Розмари становятся ровнее и тише, их перекрывает шумное дыхание Крейзи, задранного живьем, и мое тело непроизвольно содрогается.

Приходится моргнуть, чтобы прогнать воспоминание, но ему на смену приходит еще одно, в нем на моих руках окровавленный до неузнаваемости Томми. Светлые волосы порозовели от соприкосновения с открытыми ранами, он едва дышит. Пустые глаза смотрят в потолок над нашими головами, и кажется, что я проваливаюсь во мрак с каждой беспросветной секундой созерцания угасания его радужной оболочки.

Не размыкая век, откидываю голову и изо всех сил стучу затылком по стене позади себя: я должен выбить гребаный фильм ужасов из своей черепной коробки, один раз, два, три. На четвертом натыкаюсь на что-то мягкое и распахиваю глаза. Розмари, выпрямившись на моих коленях, крепче впивается маленькими пальцами мне в затылок и качает головой, полные слез глаза умоляют прекратить. И я подчиняюсь, завороженно глядя на ее волосы, на которых нет крови. Хорошо. По выражению обеспокоенного лица девушки понимаю, что ей действительно невыносимо смотреть на короткий акт самоистязания, она думает, мне больно. Только вот это не так. Все, что я испытываю, – глубокое чувство вины по отношению к тем, кого не смог защитить.

Огромные бездонные сияющие поверхности ее светлых глаз с черной окантовкой по контуру впиваются в мое лицо, в них столько мольбы и доверия, что мне хочется скривиться в улыбке. Но я неподвижен, мы смотрим друг на друга несколько мучительно долгих секунд, ведя диалог, итогом которого становится еще один импульсивный порыв. Кончиком большого пальца провожу по маленькой складке ее лба, которая от удивления, вспыхивающего на лице Розмари, сразу же разглаживается, и девушка беззвучно втягивает в себя кислород.

– Я отвезу тебя в безопасное место, – аккуратно поднимаюсь, все так же продолжая удерживать Розмари на руках. Наверно, я все еще захвачен в плен своих видений, раз веду себя настолько иррационально, но мысль о том, чтобы ее отпустить, внезапно кажется мне глупейшей во всей Вселенной за всю историю существования частиц.

Оба охранника, молчаливо ожидающих неподалеку, выглядят виноватыми, но лишь у одного достаточно яиц, чтобы сделать шаг вперед и преградить мне путь.

– Мисс Слейд пойдет со мной, – объявляю придуркам на случай, если в их крошечных мозгах еще осталась мысль, что я подпущу их хоть на фут ближе. Они потеряли Розмари, не справились со своими прямыми обязанностями, так что могут идти на хрен.

– Сэр, мы связались с мистером Слейдом и получили приказ доставить мисс Слейд в поместье, – не унимается смельчак.

Через мой гребаный труп.

При виде моего ожесточившегося лица он сразу же замирает, колеблясь, слегка отклоняется назад.

– Закари может поцеловать меня в задницу, а ты уйди с дороги, пока я не прострелил твою тупую башку, – не жду возражений, шагая к выходу и по пути отталкивая его плечом.

– Ты только что на него рычал, – шепчет Розмари. Горячее дыхание овевает ушную раковину и боковую поверхность шеи, заставляя мой член дернуться в брюках. – И послал моего отца в задницу, – ее ладони тщательно скрывают шевеление губ, и непроизвольно довольное урчание снова поднимается из груди – только я могу наслаждаться звуком ее голоса.

Говоря о безопасном месте, я имел в виду квартиру, которую арендую в двух кварталах от офиса. На самом деле она не безопаснее скамейки на чертовом междугородном автобусном вокзале и уж точно не охраняется двумя десятками вооруженных мужчин, как особняк Слейдов. В моем распоряжении два пистолета, один из которых без серийных номеров, три кухонных ножа и кулаки. Последним я привык доверять больше, чем стандартному набору оружия. Несмотря на скромный арсенал, я все равно убежден, что здесь, в моем доме, под моей крышей Розмари защищена как никогда ранее.

Она уже пришла в себя, приняла душ и переоделась в мою одежду; мешковатая футболка и спортивные штаны слишком велики, но, на мой взгляд, это лучшее из всего, что она когда-либо носила. Босыми ногами ступая по деревянному полу, Розмари останавливается перед несколькими стопками, лежащими на подоконнике в спальне. Я выделил для нее комнату с кроватью, предупредив, что буду спать на диване.

– Я и не догадывалась, что ты фанат комиксов, – бормочет она, пробегая пальцем по корешкам. Фанат – мягко сказано, учитывая, что это даже не моя настоящая квартира, а солнцу скоро некуда будет пробиться из-за огромного скопления графических романов. – И резиновых уток, – Розмари оборачивается, с прищуром оглядывая меня, прислонившегося к дверному косяку.

Блять. Я и забыл, что в здешней ванной стоит коллекция маленьких крякающих тварей, предназначенных для принятия ванны, которая даже не предусмотрена планировкой. Понятия не имею, почему не выкинул их сразу же.

– Они шли в комплекте с гелем для душа, – беззаботно пожимаю плечом, стараясь не показаться пубертатным придурком. Если бы Розмари видела стену с редкими изданиями и фигурками в моем доме в Куантико, весь образ хладнокровного агента посыпался бы быстрее, чем оправдания подростка, прячущего журналы для взрослых под матрасом.

– Ну конечно. – Розмари улыбается впервые за вечер, и эта улыбка заставляет мои напряженные плечи расслабиться. Чего не скажешь о члене, пребывающем в нервном возбуждении с момента, как мы переступили порог.

– Можешь почитать что-нибудь из этого, если хочешь. Я не смотрю телевизор, так что отказался от кабельного, – киваю подбородком в сторону плазменного экрана, висящего на стене.

Розмари немного медлит, заламывая руки и теребя рукав моей толстовки.

– Я видела его сегодня, – произносит она едва слышно, но слова похожи на взрыв в тесной комнате, после которого свет вокруг как будто меркнет вместе с грустнеющим взглядом.

Мне не нужно спрашивать, о ком идет речь, поэтому глубоко вздыхаю, подходя немного ближе. Мои пальцы стискивают переносицу, прежде чем рука безвольно опускается, сжимаясь в кулак.

– Он мертв, то, что ты видела, скорее всего, результат вмешательства доктора Коллинз. Она погрузила тебя в контролируемый транс. Этого не повторится, я обещаю.

– Разве для подобного не нужно согласие пациента? – не похоже, что она сердится.

Мой красноречивый виноватый взгляд служит ответом. Розмари удивленно приподнимает брови, после чего кивает, ее руки перебирают невидимые нити на рукаве, она трижды моргает, прогоняя фантом. Должен ли я извиниться за самовольное вмешательство?

Времени на обдумывание морально серого поступка нет, потому что Розмари не была бы собой, если бы снова не решила опередить мои слова или действия своим внезапным выпадом. Она сокращает небольшое расстояние, разделяющее нас, и приподнимается на носочки, с силой впиваясь в мои губы, почти до боли. Совсем не то, чего я ожидал, готовясь выставить блок в районе паха.

Это даже поцелуем нельзя назвать, поскольку ее рот замирает на долгие столетия, прежде чем губы начинают жадно двигаться, а язык высовывается, пытаясь пробраться внутрь моего рта. Несмотря на всю сложность ситуации, болезненность в посиневших яйцах и необходимость покинуть квартиру, чтобы проветрить голову, я как последний болван поддаюсь.

Перехватывая инициативу, я беру Розмари за затылок, врываясь в ее рот едва ли с меньшей страстью. Знаю, что уже через минуту пожалею о содеянном, но каждая секунда из грядущих шестидесяти ощущается раем, с восторгом отзываясь в каждом нервном окончании в теле. Стон разносится по спальне, выбивая кислород из легких, и я не сразу осознаю, что уже прижимаю Розмари к стене, запуская руку ей под толстовку, нащупывая гладкую кожу, в нескольких местах отмеченную шрамами.

Лицо ебаного Тома, всплывающее перед глазами, – криптонит для моего стояка, поэтому я отстраняюсь, отходя сразу на несколько шагов, тяжело дышу и запускаю пальцы в волосы. Розмари прижимается спиной к стене, на мгновение зажмуривая глаза и выравнивая дыхание, одна ее рука лежит на вздымающейся груди, а вторая так крепко вцепилась в собственное горло, что вот-вот останутся следы.

Мы оба молчим, осмысливая то, что только что произошло. Мне нужен холодный душ, а ей как минимум ночь отдыха от пережитого стресса. И уж точно никому из нас не нужны проблемы в виде неловкости, повисшей в воздухе. Так я себе говорю, направляясь к выходу из комнаты, на ходу бросая:

– Спокойной ночи.

Она не отвечает, да я и не жду.

Позже, лежа на неудобном диване, слишком коротком, чтобы уместить все мои шесть с лишним футов, я в сотый раз прокручиваю в голове этот поцелуй, задаваясь вопросом, не было ли огромной ошибкой привести Розмари в свой дом. Страх, что я не смогу ее защитить, снова и снова всплывает на поверхность. Это погрешность человеческой уязвимости перед подсознанием в минуты засыпания.

Но если перестать врать себе, то стоит признать, что мой разум цепляется за ее слова.

«Я видела его сегодня».

Однажды Тому уже удалось провернуть трюк с ложной смертью. Что, если он способен на такое дважды за жизнь?

Стены моего разума дрожат одновременно с тем, как сотрясается весь дом от папиных криков. Вот уже около часа внизу идет напряженный спор между ним и Хайденом, а я то и дело подхожу к двери своей комнаты, прислушиваясь, но все равно не могу разобрать ни слова. К черту! Распахиваю дверь и сбегаю вниз по лестнице, но прямо перед кабинетом останавливаюсь как вкопанная.

Кофейник дрожит на подносе Нины, как только она замечает мое присутствие, ее губы тут же поджимаются, а локоть выстреливает вправо, чтобы ткнуть сообщника в бок. Но тот не поддается, еще теснее прижимаясь ухом к двери отцовского кабинета. Лишь с третьего тычка Престон наконец отлипает от поверхности, оглядываясь на Нину, не перестающую кивать в мою сторону.

Попались!

Любопытство подталкивает спросить, что им удалось выведать, но следуя традиции, я держу рот на замке.

– О, милая! Может быть, чаю? – миролюбиво предлагает Нина, стыдливо выпрямляясь, но я так и вижу, как ее голова тянется в сторону двери, словно она уже поймала нужную частоту и никак не может перестроиться. Закатываю глаза, улыбаясь и качая головой, а после спешу вернуться в свою спальню, радуясь, что в доме есть кто-то, кто не даст разгоревшемуся спору зайти далеко.

Чтобы хоть как-то отвлечься от бури под крышей, решаю сделать то, что откладывала всю поездку сюда. Пока Хайден сосредоточенно управлял машиной, мои пальцы без конца вертели на коленях телефонное устройство с разбитым экраном, а разум вновь и вновь просчитывал вероятность того, что мне не привиделось сообщение от Кукловода. Дать своему страху имя было одним из советов, небрежно озвученных доктором Коллинз. Как ни странно, это помогает, или, может, это присутствие Хайдена в стенах поместья дает мне немного храбрости. Я бы отняла ее всю, готова поспорить, ему она ни к чему, Хайден целиком соткан из мужества и отваги, так что даже если бы я выкачала все до последней капли, он бы не дрогнул.

Представляю, что крупицы его силы поднимаются по винтовой лестнице в правое крыло особняка, достигая двери моей спальни и просачиваясь в замочную скважину. Капля за каплей они достигают дыры в моем животе, и вот уже руки тянутся к планшету, пара нажатий, значок синхронизации, и перед глазами всплывает резервная копия телефона, включая последние сообщения.

Инстинктивно рука тянется к шее, где раньше висел кулон, который он сорвал с меня, приказав раздеться. И звезды на небе погасли в тот же миг, они никогда больше не засияют так ярко…

Слова больше не смеются с экрана, они исчезли. Но я помню, как видела их, это не может быть выдумкой, мне не мерещилось… Все ранее отправленные сообщения тоже стерты, как будто кто-то издевается, заставляя меня сомневаться в собственной адекватности. Несколько месяцев безликих сообщений, наконец установленная личность отправителя и… пустота. Сама не понимаю, как оказываюсь в ванной, ледяная вода обрушивается каскадом, и я оседаю в душевом пространстве, пока она пропитывает волосы и одежду, мгновенно прилипающую к телу. Еще один тип прикосновения, который не вызывает боли, только холод и пустоту. Немного облегчения в вихре дезориентирующего хаоса.

Не имею ни малейшего понятия, сколько времени проходит, но, когда выключаю душ и поднимаюсь, продрогшая и лишенная сил, понимаю, что дом окутывает тишина. Больше не слышно папиных отчитывающих интонаций и свирепых острых ответов Хайдена, только щебетание птиц в саду, доносящееся из приоткрытого окна спальни, и звук моих зубов, ударяющихся друг о друга.

Переодеваюсь в пижамные шорты и майку, забираюсь под одеяло, решая, что волосы высохнут сами, тем более мне нравится, как они обволакивают шею и лицо. На их месте я представляю пальцы Хайдена, пусть в реальности те гораздо теплее, и вот так проваливаюсь в сон, надеясь, что усталость последних дней прогонит кошмары.

Два оборота ключа – ровно столько отделяет меня от свободы, но даже там за пределами камеры, пахнущей рвотой и мочой, она недосягаема. Не с целой армией постоянно сменяющихся охранников, которые приходят поизмываться над бедными девушками по соседству как по расписанию. Их смех и хриплые стоны – издевка в противовес жалобному рыданию и крикам боли. Почти сутки без еды или около того, воды в кране предостаточно, но она ржавая и пахнет не лучше, чем та, что журчит в унитазе, прикрученном к полу. Здесь так холодно, но глядя на тех, кому еще хуже, я заталкиваю свое привилегированное эго поглубже, сворачиваясь на грязном матрасе, брошенном на пол.

– Эй ты, новенькая шлюха, босс хочет видеть тебя наверху, – одно из этих грязных животных отпирает камеру, и страх скручивается в животе, увеличивая желание исчезнуть втрое. – Шевелись, если не хочешь, чтобы я сперва засунул свой член тебе в глотку.

Они уже не раз угрожали мне изнасилованием, но, к огромному облегчению, так и не переступили эту черту. Никто не трогал меня физически, предпочитая моральное унижение и призывы смотреть, как другие корчатся в муках. Не знаю, что хуже, ведь и то и то кажется просто запредельно ужасным, поэтому просто поднимаюсь, не смея надеяться, что главарь этих нелюдей не поднимет планку еще выше.

Обхватив себя руками, босыми ногами ступаю по бетонному полу, ради забавы охранник тычет дулом автомата между моих лопаток, и всякий раз, когда металл впивается в позвоночник, я напрягаюсь. Готова поспорить, он получает огромное удовольствие от одной только мысли, что я боюсь выстрела в спину, но он просто трус и женоненавистник, так что я надеюсь, однажды ему воздастся по заслугам.

Серия коридоров переходит в лестницу, за ней следует еще один коридор, ведущий в нечто наподобие узкого тоннеля, плавно расширяющегося и перетекающего в роскошный банкетный зал. Высокие канделябры с подрагивающими свечами так и манят к себе, я хочу протянуть к ним руку, согреться хоть немного, но не решаюсь, ведь именно так безмозглые мотыльки и попадают на тот свет, сгорая.

Замираю, осматривая низко висящие люстры, переливающиеся хрусталем и делающие ансамбль со свечами до тошноты абсурдным и бесполезным. Бархатная обивка, занавески, обтягивающие прямоугольные ящики, почему-то все это заставляет меня попятиться. В середине псевдосредневековой нелепицы стол, украшенный недешевой на вид скатертью и посудой из чистого серебра. Лакеи в белых перчатках стоят по обе стороны стола, застывшие и холодные, как каменные изваяния. Все здесь бездушное и пустое, но кричит о деньгах и желании блеснуть богатством.

Тот, кто владеет этим местом, явно пытается ткнуть носом в разящее за километр величие каждого, кто сомневается в вычурном превосходстве, он планировал вызвать зависть и благоговейный трепет, но я чувствую лишь отвращение. Эту касту людей мой отец презирает больше всего, называя их фальшивками. Изначально рожденные в бедности, как и мой отец, они карабкаются по пищевой цепочке, отгрызая конечности, не чураясь вспарывать глотки и посмеиваясь, когда кто-то внизу захлебывается в своей немощности. Они никогда не протянут руку, если это не сулит им никакой выгоды, а когда протянут, не смейте принимать, потому что это все равно что сунуть собственную руку в костер.

– А вот и моя прекрасная гостья! – голос, что вырывает меня из собственных мыслей, так же пуст, как и все здесь. Он даже не поднимается, восседая во главе длинного стола и глядя на меня из тени, а когда подается вперед, упираясь локтями в скатерть и позволяя освещению сделать свое дело, из меня вырывается судорожный вздох. – Меня зовут Маршалл, рад встрече с тобой. – От его улыбки мне не по себе, но разве кто осудит.

Этот мужчина высок, насколько могу предположить, его широкая фигура поглощает собой часть пространства. Ему около пятидесяти или чуть больше, и я могла бы сказать, что в молодости он был красив, даже слишком, но только вот его изъян все портит. И речь вовсе не о повязке, закрывающей один из карих глаз, а о том, что он скорее всего долбаный психопат, раз позволяет своим людям издеваться над невинными, пока в его позолоченный кубок подливают вино, а на стол непрестанно приносят блюда высокой кухни.

– Присаживайся, Розмари, ужин как раз готов, – как ни в чем не бывало Маршалл дает знак официантам, и те отмирают, выдвигая второй стул и сервируя мне место. Я продолжаю стоять, пока металлическое напоминание не утыкается в спину.

– Босс велел сесть, – шипит охранник. Сожалею, что не присоединилась к Лее, когда она записалась в спортзал, желая привлечь внимание очередного спортсмена-дзюдоиста. Хотя едва ли махание конечностями можно ставить на одну планку с пулей или ножом.

– Упрямая, – усмехается Маршалл. – Теперь понятно, что его так привлекло. – Понятия не имею, о ком, черт возьми, речь, но стоит только Маршаллу кивнуть охраннику, как дуло автомата перемещается к моей голове.

На этот раз, следуя безмолвному приказу, я опускаюсь на свое место, и ровно в этот момент рука Маршалла снова взлетает вверх, в воздухе раздается щелчок костяшек пальцев, и занавесы спадают, открывая вид на шесть прямоугольных собачьих клеток. Вскрикиваю от ужаса, подскакивая на стуле, но рука, опустившаяся на плечо, прижимает к месту, не давая ни встать, ни опрокинуться. Увиденное повергает в шок: внутри клеток размером чуть больше транспортировочных коробок размера «L» сидят девушки, на шее каждой тугой кожаный ошейник, а в зубах зажаты кляпы в виде собачьих костей. Их руки связаны за спинами, а коленопреклоненные позы, должно быть, вызывают адскую боль; мое вечернее платье на фоне наготы выглядит так же оскорбительно, как мраморная статуя посреди автобусной остановки. Да все здесь призвано нанести этим бедным женщинам еще большее моральное унижение. Голова кружится от ужаса и бессилия, я так хочу им помочь, но еще больше хочу выбраться сама, ведь я пленница в не меньшей степени, и ни наряд от известного дизайнера, ни сверкающая посуда, аккуратно расставленная передо мной, не замаскируют этого.

– Ты бледная, мне нравится оттенок кожи, но слишком худая. Нужно поесть, Куколка, – растягивая гласные, произносит Маршалл. С трудом отрывая взгляд от удушающего зрелища, поворачиваю голову, встречаясь с мужчиной глазами. Непринужденно улыбаясь, он берет со стола салфетку и расправляет ее на коленях, после чего ловко поддевает приборы и принимается нарезать стейк, распластанный на тарелке.

Меня сейчас стошнит…

Жду, что охранник снова приставит дуло к моей коже, покрывшейся испариной. Даже не так, внутренне умоляю, только в этот раз, пожалуйста, пусть нажмет на курок. Если я сплю, это самый верный путь обратно к реальности. Но пробуждение не наступает, вместо этого Маршалл, медленно жуя, запивает мясо глотком вина. Алая капля стекает по его подбородку, и от этого становится еще более дурно. Заметив, что я не притрагиваюсь к еде, Маршалл останавливает пиршество, улыбка сползает с его лица, а на ее место приходит оскал.

– Томас, открой клетку, – скучающим тоном бросает он через плечо. Темная фигура отделяется от стены, пронзая меня ненавидящим взглядом, и я узнаю в нем парня, который меня похитил. По крайней мере наши чувства взаимны.

Он подходит к одной из клеток, заставляя девушку внутри съежиться еще больше, она буквально дрожит, глядя на меня с мольбой. Оставив дверцу нараспашку, Томас отходит в сторону, устремив пустой взгляд на стену перед собой и убрав руки в карманы сшитых на заказ брюк. Парень хочет казаться таким же невозмутимым, как и Маршалл, но я вижу что-то в глубине его взгляда, крошечный проблеск обиды. Но на что? Или кого?

Официант подходит к столу с блюдом, накрытым серебряным куполом, чопорно подняв крышку, он вертит рукой, презентуя Маршаллу сочный кровавый кусок вырезки. Тот довольно кивает, после чего берет мясо и с размаху швыряет его в клетку, попадая на колени девушки, осевшей на пятки. Пленница не смеет поднять глаз, но ее плечи дрожат так сильно, словно она уже знает, что последует за этим, по бескровным щекам катятся крупные слезы. Неужели он заставит ее есть сырое мясо?

Нет, не заставит.

Пронзительный, леденящий кровь свист привлекает всеобщее внимание, и девушка начинает плакать в голос, зажмурив глаза, а на зов хозяина выбегает огромный черный пес. Вот когда до меня доходит, чем опасно непослушание. Доберман останавливается рядом с коленом Маршалла, но его глаза не отрываются от вырезки, сок из которой пачкает кожу девушки, превращая происходящее в театр садизма, где я почетный зритель в первом ряду.

– Ешь, – повторяет Маршалл, и я вздрагиваю, но только потом понимаю, что он обращается ко мне.

Не утруждая себя использованием приборов, хватаю стейк со своей тарелки и впиваюсь в него зубами, отрывая большой кусок. Я голодна, хотя лучше бы умерла с голода, ведь это мясо на вкус как отчаяние, но все же продолжаю жевать почти механически и запиваю большими глотками вина, надеясь, что туда не подмешали какую-нибудь дрянь. Лучше бы подмешали, тогда я бы не видела всего этого кошмара. Клетка снова закрывается, девушка все еще плачет, но шепчет «спасибо» без остановки, пока я набиваю рот во имя ее спасения. Маршалл возвращается к своей порции, довольно напевая и поглядывая на меня поверх бокала с вином. Мысленно возношу хвалу храбрецу, лишившему ублюдка глаза, жаль, что он не выколол оба или, еще лучше, не зарезал его к чертовой матери хотя бы ножом для стейка. Украдкой кошусь на свой, прикидывая шансы, но Томас прочищает горло.

Поднимаю взгляд и снова вижу то же бесстрастное выражение, за которым красной вывеской светится предупреждение: «даже не думай». И я действительно не думаю, вообще перестаю соображать, пока жир со стейка сочится по моим пальцам, капая на белоснежную скатерть.

Отбрасываю одеяло в сторону так, словно оно может задушить, и сажусь, свесив ноги и тяжело дыша. Одна моя рука сжимает матрас для поддержки, а вторая впивается в грудную клетку, которую хочется разорвать, чтобы насильно впустить кислород в легкие. Сон был настолько реален, насколько это вообще возможно. Нет, не сон, воспоминание…

Оставив промокшую насквозь постель, встаю и выхожу из комнаты, мне нужен стакан воды, чтобы перебить горький привкус тревоги во рту. Бросив взгляд на часы в фойе, замечаю, что сейчас глубокий вечер, я пропустила ужин, и все, должно быть, давно легли спать. Ну и прекрасно, не хочу, чтобы кто-нибудь из домашних задавал вопросы.

Повернув за угол кухни, сразу же иду к холодильнику, потирая глаза и подавляя зевоту: в последние дни мне так и не удалось нормально выспаться, тело буквально не слушается, и я врезаюсь в стену. Стоп, откуда в кухне стена? Может быть, Престон затеял перепланировку? Отхожу на шаг, намереваясь обойти непонятно откуда взявшуюся преграду, но что-то горячее проникает под мою майку сзади, касаясь липкой от пота спины и прижимая плотнее к стене. Что за чертовщина?

– Не спится? – бархатный голос вибрирует в воздухе прямо над ухом, но колебания от него я чувствую во всем теле, и мои колени тут же подгибаются. Секундный страх сменяется тягучим как патока трепетом.

– Ч-что ты здесь делаешь? – удивление заставляет мой голос звучать почти комично, сердце глухо колотится о ребра, наверняка Хайден тоже это чувствует, поскольку моя грудь прижата к его обнаженному торсу. – И почему на тебе нет одежды?

Тихий мужской смешок ударяет прямо в клитор.

– Решил перекусить. Кстати, ты знала, что у вас в холодильнике больше икры, чем во всем океане? Закари просто лицемерный снобистский ублю…

– Я имела в виду – что ты делаешь в моем доме? – обрываю попытку унизить папу, достаточно того, что Хайден кричал на него так, что окна дрожали.

– Он не сказал? – Тело Хайдена немного сдвигается, но он не убирает руку из-под моей пижамы, как будто ей там самое место, и властное скольжение большого пальца путает мысли. Я хотела забыть о том ужасном воспоминании, и его прикосновение работает как ничто другое. Неужели я притянула желаемое каким-то непостижимым магическим образом? – Мы пришли к соглашению, что так будет удобнее, я могу обеспечить твою безопасность лучше охраны. И возможно, я проболтался о том, как мое присутствие приводит тебя в чувство.

Говоря это, Хайден поднимает вторую руку и играет с прядями моих волос, а после слегка отстраняется и изучает мою реакцию. В темноте сложно сказать, куда именно направлен этот пристальный обжигающий взгляд, и я чувствую его повсюду, даже в таких местах, которые он физически не может разглядеть, стоя так близко. В горле пересыхает, но несмотря на это, я все-таки поднимаю глаза, собираясь отразить его напор своим, но удивленный вздох тает в воздухе между нами.

– Это он тебя так? – Мои брови сдвигаются, рука тянется к припухшему месту над бровью Хайдена, где кожа рассечена свежей раной, а запекшаяся кровь покрывает ссадину. Завороженно осматривая поврежденный участок, провожу по нему кончиком пальца, Хайден даже не вздрагивает и не отвечает, просто смотрит на меня, тяжело дыша. – Вот зачем ты с ним сцепился? Больно?

– Это не он, я ездил выпустить пар, – всегда такой грубый голос теперь кажется еще ниже, острее и опаснее.

– Нужен пластырь, – вспоминая, что здесь, в логове Престона всегда есть аптечка для меня, слабо отталкиваю тело Хайдена, пытаясь отвернуться, чтобы поискать ее, но он не позволяет сдвинуться ни на дюйм, издавая протестующий утробный звук.

– Ты знаешь, что мне нужно, Розмари, – длинные пальцы, неспешно скользя, перемещаются к моей шее, невидимым ожерельем ложатся на точку пульса, слегка сжимают, но недостаточно сильно, чтобы причинить вред.

– И что же? Немного холодной воды на голову? – Я пытаюсь казаться храбрее, чем есть, зная, что нахожусь в абсолютной безопасности. Тяжесть ладони Хайдена на моей спине ослабевает, его рука движется змеей, очерчивая линию ребер, перемещаясь под грудь. На мне нет лифчика, и как только он понимает это, я чувствую рывок, после которого его жадный рот обрушивается на мой.

Ученые рассчитали, что в нашей галактике происходит примерно от одного до трех взрывов сверхновой за столетие. В среднем это одна звезда на полтора миллиарда секунд, шансы так же велики, как вероятность поимки молнии в стеклянную банку. И все же когда Хайден целует меня, прижимая к себе так сильно, словно если отпустит, то не доживет до рассвета, внутри меня взрываются тысячи сверхновых звезд, образуя целый невидимый фейерверк.

Слава, блять, богу!

Мысленно возношу хвалу всем высшим силам, ни в одну из которых до сегодняшнего дня даже не верил, эта женщина запудрила мне мозги, так что я не собираюсь просто сидеть сложа руки. Когда угодно, только не сейчас, я уже предостаточно бездействовал и поплатился за это сполна.

После стычки с Закари и выслушивания его дерьмовой тирады я решил играть грязно, сначала обрушив на него ответный поток упреков за пренебрежение собственной дочерью. На этом, разумеется, не остановился, выдав правду о том, что Розмари предпочитает щебетать, как райская птица, в моей компании, а потом наблюдая, как выражение долбаного превосходства спадает с его лица прямо на расписной ковер. Внутреннее ликование в тот момент затмило чувство вины перед Розмари, которое непременно укусит меня за задницу, как только она узнает, что я выдал ее секрет.

Надеюсь, это произойдет уже после того, как я выведаю все, что хотел. О моральной стороне вопроса подумаю когда-нибудь позже. Быть может, и не придется, я просто завершу свербящее мне мозг задание и уберусь из города на хрен, вернусь к своей рутине. Я ничего не должен этой семье, лишь в качестве ответной услуги на одолжение, которое Розмари мне окажет, поделившись своими тайнами, сделаю то, что пообещал – разберусь с монстрами под ее кроватью… или на ней.

Том мертв, а я уже собираюсь обратиться к кое-кому за помощью, чтобы уничтожить остатки разбежавшихся бродячих собак из его жалкой банды, так что в скором времени наследнице Слейда не придется опасаться и оглядываться через плечо. Я позабочусь о том, чтобы она могла жить той жизнью, которой мечтала, пока мой ублюдочный брат все не испортил. Почему я вообще продолжаю называть этого выродка братом? Он не заслуживает моей скорби, я бы даже помочился на его могилу, если бы она существовала. Только вот его останки разлетелись по всему чертовому заповеднику вместе со складом – слишком большая территория для такого импульсивного плана осквернения.

Розмари стонет мне в губы, отвечая на поцелуй, который ждал своего часа с тех самых пор, как я вернулся в особняк с чемоданом, набитым вещами, после изнурительного спарринга. Чемпион штата по смешанным единоборствам по счастливой случайности тренируется в том же спортзале, что и я. Да, он ушел с увечьем, хоть ему и удалось нанести прямой удар мне в лицо, перед тем как я взял его в сорокасекундный удушающий захват. Чувство триумфа и адреналин смешались в опьяняющий коктейль, дурман от которого до сих пор растекается по венам. Какой тут может быть сон?

Не могу в точности сосчитать, сколько раз за этот вечер проходил мимо запертой комнаты, выжидая и прислушиваясь. Закари, внезапно вспомнивший о своих отцовских обязанностях, пытался поселить меня как можно дальше от дочери. Я же демонстративно проигнорировал его милое предложение, выбрав гостевую спальню прямо напротив апартаментов моей добычи.

Пока Розмари спала, мне удалось исследовать большую часть дома, сделать кое-какие заметки по безопасности и составить план. Спасибо армейскому прошлому, закалившему мою выдержку до состояния поломанного торгового автомата, упорно не выдающего покупку или хотя бы сдачу. В противном случае я бы вскрыл замок и проник в спальню Розмари до наступления утра.

Слава, блять, богу! – второй раз за минуту проносится в голове, затем снова и снова, и снова. Тело после месяцев воздержания так реагирует на прикосновения к женщине, что я буквально ощущаю себя верующим во что-то божественное и внеземное. Чертова ведьма и ее эзотерические вуду-теории.

Мои руки продолжают свой путь по крошечному гибкому телу Розмари, и каждый шрам под моими пальцами является напоминанием, что нужно быть осторожным. Я не хочу спровоцировать приступ паники или тревожную мысль своим диким поведением, поэтому с трудом заставляю себя отстраниться, разрывая поцелуй и спрашивая:

– Все в порядке?

Она отвечает не сразу, видимо, пропустив момент, когда мои губы пропали.

– Это посягательство, – переводя дыхание, выпаливает Розмари, ее нежные пальцы не перестают гладить мою грудь, от чего мой член буквально рвется наружу, и готов поспорить, ей это нравится, даже если пугает до чертиков.

– Остановишь меня? – Мой рот снова зависает над ее, легкий отрицательный кивок, и я снова срываюсь.

Вот так просто.

Слава, блять, богу!

В момент, когда моя рука поднимается выше, а костяшки пальцев цепляют твердый как камень сосок, с губ Розмари срывается эротичный стон, ласкающий мои уши и другие заметно оживившиеся части тела. Повторяю движение просто для того, чтобы услышать этот чарующий звук еще раз, Розмари стонет громче, не отрываясь от моих губ.

– Тише, ты ведь не хочешь, чтобы все узнали, какая ты на самом деле лгунья, – говорю, как будто сам уже не разболтал об этом, но честно говоря, сейчас плевать на все.

Во мне борются желание раззадорить Розмари до такой степени, чтобы стены содрогались от звуков ее удовольствия, и желание заглушить каждый из них так тщательно, чтобы ни один не достался кому-то, кроме меня. Это иррационально, нехарактерно для меня и в некотором роде пугающе.

Решение приходит само, когда я, не разрывая поцелуя, подхватываю Розмари под ягодицы, поднимаю и несу в кладовую, пинком распахивая дверь. Ее ноги обвиты вокруг моей талии, эта поза уже стала для нас привычной, наши тела инстинктивно принимают это положение всякий раз, когда реальность вокруг видоизменяется. Как будто если отпустим, то разлетимся по разные стороны времени и пространства, поэтому я не отпускаю, чтобы включить свет, вместо этого еще крепче прижимая Розмари к себе. Ее горячая киска трется о мой напряженный член через слои одежды, мне не терпится их сорвать и погрузиться в это тепло. Но еще не время…

– Я рада, что ты не ушел, – жадно хватая воздух, Розмари впивается ногтями в мои плечи. – Ты был нужен мне сегодня.

Мой мозг сейчас настолько далек от эмпатии, насколько вообще возможно, сырая неограненная потребность управляет телом, но голос Розмари с вкраплениями тревоги разбивает желание только брать в щепки. Прокладывая дорожку из поцелуев вдоль линии ее челюсти, спрашиваю:

– Что тебя напугало? – Это самая очевидная причина ее поведения, не нужно быть психологом или аналитиком. Я научился распознавать ее сигналы, в то время как до сих пор путаюсь в своих, просто немыслимо. Тело Розмари напрягается, но не перестает дрожать от вожделения, она выгибает спину, подставляя свою восхитительную шею прямо под мои зубы, жаждущие впиться в плоть. Провожу языком по тонкой трепещущей коже, вкус которой прочно закрепляется в памяти, как лучший из возможных, и я вешаю на него мысленную табличку «мой», хотя это не обязательно. Вряд ли смогу перепутать ее запах или терпкое сочетание соленого пота и самой нежной кожи, покрытой тонкой пленкой страха и предвкушения, с другими.

– Я снова была там, – тихое признание Розмари смешивается с ее хриплым вздохом, когда я зажимаю ее между полкой с продуктами и своим телом. Мои бедра теперь – единственная непоколебимая опора, в то время как руки снова тянутся к вершинам ее сочной груди, задирая майку выше, пока я не стягиваю ее через голову, отбрасывая куда-то за спину. Здесь холодней, чем в остальной части дома, из-за чего по телу Розмари бежит россыпь мурашек, они вспыхивают крошечными бугорками под моими пальцами и губами. – И мне… ах… он не дал мне выбора.

Сукин ублюдок! Моя рука с силой врезается в деревянную полку, а вслед за этим раздается треск и пара жестяных банок падает на пол темной кладовки. Нужно было забить его до смерти. Если бы я знал… Информация, которая так мне нужна, лежит прямо на ладони, одна легкая манипуляция ее уязвленным сознанием, и я получу ответы… Но на удивление, сейчас это вовсе не то, чего я хочу. Потому что внезапно желание успокоить Розмари и прогнать ее страх берет верх.

Моя дикая сторона откликнулась на ее зов не просто так, Розмари хотела перекроить свои воспоминания и сделать то, что не удавалось там, взаперти, контролировать ситуацию, позволить кому-то обладать ею по ее собственному выбору. И слава, блять, богу, что я оказался этим человеком. Вот почему она с таким отчаянным рвением позволяет мне кусать и посасывать ее шею, ласкать грудь, пока мой стояк проделывает дыру в ткани, пытаясь преодолеть разделяющее нас пространство. Ее белье и шорты промокли насквозь, и, если бы здесь было достаточно света, готов поклясться, что обнаружил бы темное пятно на своих спортивных штанах. Свидетельство ее возбуждения и готовности отдаться мне. Мне. Не какому-то другому придурку, не достойному даже ее волоска.

– Ты больше не пленница, Розмари, – возвращаю свой рот к ее, зависая над губами. Она не может разглядеть выражение моего лица, но я абсолютно серьезен, когда произношу следующие слова. – Здесь ты главная, и тебе решать, что будет дальше. Если ты скажешь, что я не могу к тебе прикоснуться, я уйду.

Впрочем, это ложь, пусть и сказанная таким убедительным тоном. Мои руки не желают разрывать нашу тесную связь. Именно поэтому я мысленно умоляю, чтобы наши желания совпали.

– Нет, – шепчет она, хватая меня за шею и практически насильно притягивая к своим губам, впиваясь в нижнюю так, что я ощущаю медный привкус на кончике языка, хотя все еще не чувствую боли. – Я хочу забыть этот кошмар.

Вот и все, что она произносит, прежде чем вновь с силой впиться мне в губы, перехватывая инициативу и двигая телом так, что мои яйца вот-вот взорвутся от необходимости опустошиться. Отстраняюсь ровно настолько, чтобы поставить Розмари на пол, из-за чего она протестующе ноет, но стоит моим пальцам зацепиться за резинку ее шорт, как этот звук сменяется моим уже любимым удивленным вздохом. Дергаю ткань вниз, стягивая шорты вместе с трусиками, и вот теперь она абсолютно обнажена передо мной, гул в ушах усиливается, но, когда тянусь к выключателю, ее маленькая рука впивается в мое запястье, и я слышу дрожь в голосе девушки.

– Не включай свет, – тихая мольба взрывает нейроны в моей голове, принуждая подчиниться. Я уже знаю, чего она боится, и планирую поработать над этим в следующий раз, но сейчас, так и быть, пойду на уступку, если это заставит ее чувствовать себя комфортно в моих руках.

Вместо того чтобы продолжить исследовать ее фантастически красивую грудь, я опускаюсь на колени, хватая одну ногу Розмари и закидывая себе на плечо. Выражение ее лица должно быть ошеломленное, тоже одно из полюбившихся мне в череде ее бесконечных эмоций. Не давая ей запротестовать или осмыслить начатое, прижимаюсь ртом к ее истекающей возбуждением киске и проваливаюсь в охренительный водоворот ощущений.

Ее терпкий вкус, растекающийся по моему языку, – долбаная амброзия, переплюнувшая даже вкус ее кожи. Кто бы мог подумать, что богатая наследница с астрономическими замашками, верящая в дурацкие гадания, окажется настолько сладкой. Когда мой язык, слизывая все до последней капли ее возбуждения, ныряет во вход, ее стенки сжимаются, а темное пространство вокруг нас пронзает самый сексуальный стон из всех, что мне доводилось слышать.

Он отдается в моих ушах с каждым новым движением, пока я продолжаю трахать языком эту маленькую дырочку, в которую мне не терпится погрузить свой член. Этот ублюдок дергается в штанах, возмущенно истекая предэякулятом, тем самым наказывая меня за то, что забыл включить его в уравнение. Прости, приятель, все это для нее, девушки, которая затуманила мою голову, обманом втянув в программу помощи. Сегодня я волонтер, разве не здорово? Еще как, блять!

Я готов кончить от одного только осознания, что она доверяет мне настолько, чтобы позволить ее раздеть, поцеловать где угодно и как угодно, она говорит со мной, стонет для меня… В подтверждение этого Розмари впивается пальцами в мои волосы и сильно тянет, учащенно дыша и царапая кожу моей головы. Где-то глубоко под всей этой болью и покорством спрятана дикарка, которую я намерен вытащить оттуда, чтобы проверить, кто из нас возьмет верх.

Мои губы сворачиваются в трубочку, чтобы пососать набухший клитор, руки Розмари исчезают, и на мгновение чувство пустоты отрезвляет, но потом мучительно долгий горловой крик звучит над моей головой. Он не может пробиться через ее ладони, вероятно, прижатые ко рту, но я все равно его слышу и снова атакую это чувствительное местечко своим языком, втягиваю его в рот. Розмари кричит громче, содрогаясь, но я удерживаю ее, не давая пошатнуться, ускоряю движения языка, и еще больше соков наполняет мой рот, стекая по подбородку. Это пиздец как одурманивает, вызывая привыкание, становясь навязчивой идеей и неукротимой потребностью. Даже больше чем та, ради которой я изначально пришел в этот дом.

Она кончает на мой язык, ударяясь спиной о полки с припасами, неровно дыша через нос и переходя от стонов к жалобным всхлипам. Я не отстраняюсь, даже когда спазмы прекращаются, собирая этот нектар и наслаждаясь его вкусом, несмотря на протестующую руку, отталкивающую мою голову назад. Все еще стоя на коленях с ее расслабленным бедром, безвольно лежащим на моем плече, наконец поднимаю голову, сквозь тьму вокруг пытаясь разглядеть блеск глаз, сияющих удовлетворением.

Мы оба молчим какое-то время, оставаясь в такой позе, пока аромат секса еще витает в воздухе, обволакивая нас невидимым флером спокойствия и чего-то, что я не могу идентифицировать. Это ощущение не поддается логике, оно просто присутствует как третий безмолвный свидетель ее капитуляции и моего подчинения в этом странном эксперименте по возвращению контроля.

Затем в тишине раздается одна короткая фраза, вызывающая облегчение, которого я не испытывал уже целую вечность.

– Ты заставил его уйти.

Слава, блять, богу!

Когда тишина длится слишком долго, она трансформируется, превращаясь в нечто с формой и очертаниями, при этом все еще оставаясь бесплотной. Конкретно эта похожа на унизительный прицел лазерной указки, направленный на центр моего лба. Окружающие могут видеть его, а я нет, и это раздражает даже больше, чем непрекращающиеся щелчки шариковой ручки, раздающиеся в переговорном зале.

Три пары глаз сверлят меня с различной степенью заинтересованности, тактика на три с минусом по десятибалльной шкале запугивания. Один балл я накинул Линкольну Голдбергу за его пристрастие к раздражающим играм с канцелярией, потому что всерьез опасаюсь, что вот-вот сорвусь и воткну эту гребаную ручку в его трахею.

Ройстон склоняет голову набок, ехидно улыбаясь, ублюдок просто наслаждается, смакуя ситуацию. Я делал то же самое, когда он появился на пороге квартиры своей невесты, не ожидая увидеть меня в качестве гостя, пришедшего первым. Тогда я копал под «Стикс», искал доказательства и не гнушался чаепитием с фальшивой будущей миссис Ройстон, чтобы выбить Уэйда из колеи и добыть нужные сведения. Потом мы обнаружили настоящего врага, стоявшего за похищениями, спасли Розмари, и вот настал мой черед вслух признать, что я облажался.

– Это отличный шанс спасти еще больше невинных, – гордость не дает произнести другие слова, поэтому прибегаю к аргументу, который ни один яростный борец со злом не станет игнорировать.

– Да, но я могу сделать это и без твоей помощи, – Ройстон делает театральную паузу, – если захочу. – Триумфальная улыбка, ползущая по его слишком довольному лицу, вот-вот достигнет ушей. Уэйд непринужденно и беззаботно крутит между пальцами лакричную палочку, но я знаю, что в этот самый момент он прокручивает в голове мои мотивы, прикидывая, стоит ли мне доверять. Типичная игра во власть, мой интерес к которой стремительно угасает. – А вот ты без моей зашел в тупик, правда? Признай это, Дрейк! Просто скажи вслух! Нет ничего плохого в том, чтобы попросить, как говорил Иисус.

Он снова улыбается, заставляя меня стиснуть челюсти. Приходится напомнить себе, что я здесь ради Розмари.

– Ты вдруг уверовал в Бога? – сухо усмехаюсь. Мы оба видели дьявольские чертоги, но ни разу не убедились в существовании обратной стороны.

– Моя жена воспитывалась в монастыре, – пожимая плечом, он сует в рот лакричную палочку, медленно жуя. Я морщусь, не пытаясь искать логику в словах человека, набившего имя возлюбленной прямо у себя на лице. Как показала практика, каждый из трех правителей «Стикса» пал на колени перед своей женщиной и напрочь лишился здравого смысла.

Как по сигналу дверь в кабинет приоткрывается и в помещение быстрым шагом входит сама Элси Грин с небольшой сумкой для ланчей в руках. Ее сиреневые волосы заплетены в две свободные косы, и она ничуть не смущена моим присутствием.

– У нас совещание, Ви, – мягко, но бескомпромиссно объявляет Ройстон, но Элси будто не слышит, подходя к Джошу и звонко чмокая его в щеку.

– О, я ненадолго! Мы с девочками… – резкий шорох у двери обрывает ее слова, привлекая всеобщее внимание. Наоми Рид и Ремеди Ройстон прижимаются к стене за дверным проемом, притворяясь невидимыми. – В общем, мы решили, что вам необходимо перекусить. Еда очень важна, она помогает снизить уровень злости, – тараторит девушка, вытаскивая из сумки прозрачные контейнеры и расставляя их перед Джошем, Линкольном и Уэйдом. То, как Джош смотрит на свою жену, почему-то заставляет мой желудок бурлить не от голода, а от желания встать и выйти, чтобы не видеть всю эту нежность, не рефлексировать на тему того, как должно быть приятно, когда кто-то о тебе заботится и вот так проявляет любовь. – Это тебе, – один контейнер неожиданно оказывается прямо передо мной.

Аромат свежей выпечки ударяет в нос, и мои мысли кружатся в воздухе, вместе с паром ускользая в другое место, где сегодняшний завтрак в доме Слейдов все еще стоит перед глазами. Розмари, как всегда, помогала в кухне, испортив целую кучу продуктов своим вмешательством. Ее вафли не удались настолько, что я до сих пор мучаюсь несварением желудка, потому что с энтузиазмом умял все до крошки, через стол наблюдая за тем, как она краснеет, бросая на меня взгляды из-под длинных ресниц.

В груди странно теплеет.

– Спасибо, – говорю Элси, которая уже застегивает сумку, собираясь уходить.

– Скажи остальным, чтобы прекратили стоять под дверью, – шепчет Джош на ухо своей жене.

– Не беспокойся, – слишком громким шепотом отвечает та. – Наоми уже настроила прослушку, все, что мне нужно было – это открыть дверь и незаметно оставить кое-что в кармане твоего пиджака. – Она снова чмокает его, на этот раз в губы, затем выпрямляется, прочищая горло. – Вам еще что-нибудь нужно? Вода, чай? Браслетики дружбы?

– Иди уже, Ви, – качая головой, смеется Ройстон.

Дверь за Элси закрывается, холод возвращается в помещение, полное тестостерона и взаимной неприязни.

– Ешь! – выпад Джоша звучит как приказ. Мой изучающий взгляд падает на еду, и он кривится в улыбке. – Элси слишком уважает процесс готовки и не станет осквернять его даже для того, чтобы отравить кого-то вроде тебя.

Я не утруждаю себя замечанием по поводу того, что пока он болтает, его друзья с аппетитом поедают свои порции. И уж тем более не расскажу, что есть только одна женщина, чью стряпню, пусть и способную свести меня в могилу, я продолжу есть чисто из любопытства, чтобы узнать, как далеко она сможет зайти.

– Думаю, если бы меня хотели прикончить, я бы не дошел до зала заседаний, – справедливо заметив, беру порцию пирога, откусывая немного. Надо признать, это потрясающе, но чего-то не хватает, может быть, подгорелых краев или пересоленной начинки с примесью случайно угодившей в тесто яичной скорлупы. Аппетит пропадает, и я отодвигаю контейнер, вытирая рот.

– Просто назови свои условия, – обращаюсь к Ройстону, начиная терять терпение. – Я готов выложить все, что знаю, в обмен на ваши ресурсы и содействие.

Ранее я уже изложил, что не доверяю ФБР, и как выяснилось, здесь наши взгляды полностью совпали. Я что-то упустил, но не знаю что, а «Стикс» располагает уровнями доступа, неподвластными простому агенту, к тому же у них есть как минимум два первоклассных хакера и целая команда аналитиков, расшифровывающая огромные объемы информации, пока Дениз просто включает свой допотопный рабочий компьютер. Сейчас моя ассистентка занята тем, что создает видимость работы для всего головного офиса, прикрывая мою задницу, за что ей большое спасибо.

– А юная мисс Слейд уже знает, кто стоял за ее похищением? – внезапно меняя тему, спрашивает Уэйд, напыщенный придурок. Мои кулаки сжимаются на столе. – Интересно, – тянет он, складывая руки под подбородком.

– Ты, блять, будешь взвешивать каждое слово, которое скажешь о ней, – оскаливаюсь я, подаваясь вперед.

– Бинго! – восклицает Линкольн. – Я же тебе говорил, – вместо злобы или покровительственного сарказма его голос источает веселье.

Не говоря ни слова, Ройстон лезет в карман и вынимает бумажник, отсчитывая несколько купюр, после чего протягивает их другу. Все это время они неотрывно смотрят на меня, по-идиотски улыбаясь. Джош в это время доедает свой пирог, после бесцеремонно перегибается через стол, чтобы забрать мой контейнер, и затем снова набивает рот, скучающе наблюдая за происходящим. Я думал, чужая слюна делает его брезгливым, но похоже, что, когда дело касается стряпни его дорогой жены, здравый смысл испаряется.

Сборище долбаных клоунов, и вот кого я выбрал в качестве подмоги. Прекрасно!

Когда с тотализатором – о чем бы он ни был – покончено, Ройстон поднимается из-за стола, и Холл с Голдбергом делают то же самое. Еще один инструмент запугивания, который вызывает лишь желание рассмеяться. Они приняли решение еще до того, как я пришел, просто растягивают церемонию дерьмовой инициации или что-то в этом роде, но у меня нет выбора, так что я просто откидываюсь на стуле, глядя на них, и жду. Наконец Уэйд упирается в стол ладонями, нависая надо мной с самодовольной улыбкой.

– Докажи, что готов на все, чтобы защитить ее.

– Трое против одного, как смело!

Армейское прошлое научило, что численное превосходство не всегда является залогом победы в бою. К тому же мне не впервой выходить на ринг сразу против нескольких вооруженных противников. Здесь хотя бы нет вопящей толпы и софитов, но зато есть маркерная доска с числом побед личного состава и угнетающий запах пролитой некогда крови.

– Да брось, солдатик, поговаривают, ты видел и не такое, – говорит Линкольн, перебрасывая небольшой ручной топор из одной руки в другую. Сталь выглядит хорошо заточенной для муляжа, так что полагаю, он притащил настоящее оружие, а еще, судя по комментарию, он покопался в серверах ФБР и проштудировал мое прошлое.

– Разве тебе самому не интересно, насколько огромен потенциал, скрытый под бесчувственной коркой специального агента? – ухмыляется Ройстон, подкидывая зазубренный нож и ловя его прямо за лезвие.

– Похоже, ты забыл, как я выбил из тебя дерьмо в прошлый раз, – имитирую ответный оскал, чувствуя момент, в который адреналин и ярость уже пробуждают тело к действию. Уэйд не спорит, конечно, он не ожидал получить отпор и проиграть ту схватку.

– Может, тогда закончим болтать? – вмешивается Джош. В его руках тяжелая металлическая цепь с грузом на конце, полагаю, этот псих выбрал лучшую альтернативу пистолету, с которым он прекрасно управляется. Небрежным взмахом руки Джош дергает свое орудие пыток, и стальной шарик на конце цепи подскакивает в воздух, вертясь на петле. Этот звук режет уши, и я решаю покончить с этим цирком как можно скорее, я голоден, и мне не терпится вернуться в поместье, чтобы узнать, какую дрянь на этот раз приготовила Розмари, а потом, скорее всего, подняться к ней наверх за десертом.

– Твоя задача продержаться, пока не прозвучит гонг, – Ройстон кивает кому-то за моей спиной, и таймер на стене начинает обратный отсчет. – Ну, поехали!

Он первым бросается вперед, засовывая нож в зубы и ныряя вниз, чтобы подсечкой выбить из-под меня опору, но я подпрыгиваю, делая разворот как раз вовремя, ведь нож уже занесен над моей печенью. Выбиваю его резким движением ладони, проверяя, куда подевались два остальных придурка.

Топор свистит у шеи, и я едва успеваю отклониться, чтобы свободной рукой схватить шар и дернуть за него изо всех сил, затем завладеваю цепью и обматываю ее вокруг запястья Линкольна, тем самым приковывая его к орудию Джоша. Ножи – это скорость, топор – сила, цепь – меткость на дистанции. Мое оружие – все это вместе взятое и тактика. Просчитываю каждый маневр еще до того, как он приведен в исполнение, затем трачу миллисекунду на планирование и еще одну на принятие решения, а потом я действую.

Пока Голдберг и Холл распутывают узел, лязгая металлом о металл и громко ругаясь, я ныряю под цепью, наступая на Ройстона, решившего вооружиться еще парой метательных ножей. Он успевает выпустить два, в то время как я хватаю свободный конец цепи и раскручиваю его в воздухе, создавая щит, а затем бью по ногам Ройстона, из-за чего тот падает на спину.

– Осторожней, здесь скользко, – смеюсь, но смех обрывается, когда слышу слева от себя свирепый боевой клич. – Спасибо, что заранее оповестил, – мне не составляет труда понять, куда замахивается Линкольн. Сила его удара слишком велика, значит, не нужен большой размах, так что я сдвигаю корпус и не оборачиваясь врезаю локтем прямо туда, где у здоровяка расположено слабое место – его сердце. Топор падает на ринг, а Линкольн летит в ограждение, инерционно отскакивая и падая на колени, кашляет и сгибается пополам.

– Думаешь, такой смешной, да? – кипя от злости, кричит Джош. – А как тебе это?

Цепь со свистом обвивает мою ногу, рывок, и я падаю на одно колено.

– Разве похоже, что я пришел шутить? Я, блять, хочу обезопасить этот мир так же, как ты!

Хватаюсь за звенья, закручиваю их вокруг предплечья и резко дергаю, Джош летит прямо на меня, но его нос уже встречает кулак. Он бьет в ответ почти не глядя, трясет головой и сплевывает кровь на мат. Этого времени мне хватает, чтобы вскочить на ноги. К счастью, поврежденная связка не чувствует боли, но я уже знаю, что там есть растяжение, ведь она сильно раздулась и покраснела. Таймер на стене отсчитал всего десять минут, и я понятия не имею, какое время установлено до конца поединка.

– Ну, кто следующий? – почти рычу, собираясь выпотрошить их, если придется. Я не сдамся и не уйду.

Ройстон смотрит на мою ногу с прищуром, прежде чем сделать выпад и полоснуть меня ножом по груди. Алая жидкость покрывает рубашку, но это единственное подтверждение ранения, которое он получает. Шевеление за спиной отвлекает ровно настолько, чтобы этот ублюдок успел метнуть еще один короткий игловидный клинок. Звучит гонг. Я поворачиваюсь, со злостью глядя на Уэйда, затем опускаю взгляд на свое плечо, откуда достаточно аккуратно, не нанося существенный вред, торчит чертов нож.

– Святое долбаное дерьмо! – пораженно вздыхает Ройстон, позабыв о драке. – Я думал, такое бывает только в комиксах.

– Пиздец, что за дела? – спрашивает Джош, грубой хваткой дергая меня, чтобы развернуть лицом к себе. Он берется за свободный конец ножа и крутит внутри раны, не отрывая глаз от моего лица. Звук хлюпающей плоти отвратителен, но даже он не способен заставить меня поморщиться. – Он не чувствует боли.

Озвучив вердикт, Джош оборачивается к друзьям. Линкольн поправляет очки и с помощью кнопки, спрятанной на дужке, наверняка уже ищет какую-то информацию о моем недуге. Я тоже искал, но нашел лишь вереницу не связанных между собой фактов и краткие медицинские сводки касательно этой аномалии.

– Готов поспорить, если ты в него выстрелишь, он сдохнет, – бормочет Линкольн, все еще держась за солнечное сплетение. Забавно, я думал, он самый крепкий из троих.

– Мы не станем проверять, – говорит Уэйд, затем поворачивается ко мне, и улыбка сползает с его лица. Редкое мгновение, когда этот человек становится настоящим, открываясь миру, впуская кого-то в крохотный круг доверия. – Когда ты пошел в тот комплекс, я решил, что нужно или быть заодно с Куком, или, что гораздо веселее, оказаться полным психом. Чтобы в одиночку противостоять целой небольшой армии, нужно иметь титановые яйца. Знаю, что твои идеалы пошатнулись в тот день, а наши лишь укрепились, и я рад, что ты не сдрейфил и пришел к нам, хоть тебе и потребовалось так много времени, чтобы вынуть эту рыжую голову из своей федеральной задницы. Мы ведь могли просто пристрелить тебя на пороге, и никто бы даже не узнал, – он улыбается, но несмотря на сказанное, это выглядит тепло, не насмешливо. Похлопывая меня по здоровому плечу, Уэйд одобрительно кивает. – Медперсонал подлатает тебя наверху. Добро пожаловать в «Стикс», Хайден!

Он протягивает руку для пожатия, и остальные поочередно делают то же самое. Странная инициация завершена, и мое сердце наконец замедляется. Теперь я смогу выяснить больше, не влезая в голову Розмари, и обеспечить для нее тот уровень безопасности, в котором она нуждается. Я защищу ее от всего порочного и грязного в мире. Кроме себя самого.

Мои беспокойные пальцы едва касаются листков бумаги, а мысли то и дело уплывают далеко-далеко. Пару последних часов пытаюсь убедить себя в том, что не лгунья и прихожу в библиотеку исключительно ночами не ради того, чтобы столкнуться с Хайденом. Я не видела его с тех пор, как после завтрака он устроил разнос службе безопасности и провел подробный инструктаж для каждого сотрудника в доме. Даже Нина и Престон стали невольными участникам реформы, устроенной Хайденом Дрейком. По-хорошему, я должна была испугаться от понимания того, что в системе охраны пробоины величиной с небольшую страну, но знание, что у Хайдена все под контролем, странным образом успокоило мой бунтующий разум.

Настолько, что я даже рискнула взять планшет и проверить сообщения снова, но ничего, кроме трех десятков вопросов от Леи и кучи бесполезного спама. Я заперлась в гардеробной и позвонила подруге, чтобы рассказать то немногое, что могу, и попросить совета. Все ее ответы сводились к одному – я должна непременно оседлать агента и вытрахать из него серьезность. Признаю, после ночного происшествия в кухне это все, о чем я могу думать, но там, где мое тело слепо гонится за удовольствием, разум подкидывает чудовищные картинки, которые меркнут рядом с Хайденом, но оживают, стоит ему оказаться далеко. Я как будто заблудилась в бесконечном зеркальном лабиринте из боли и скорби, где вместо выхода с каждым поворотом натыкаюсь на глухие стены. По ту сторону отражения другая я, крепко удерживаемая в жарких мужских объятиях, не покрытая шрамами, свободная и решительная. Интересно, что случится, если я разобью это зеркало?

В какой-то момент моя тоска достигла предела, и я чуть было не совершила акт постыдного признания, что скучаю по Хайдену и спокойствию, которое дарит его присутствие, больше, чем могу себе представить. Вовремя отбросив гаджеты, я отправилась помочь с ужином, после которого выиграла очередной раунд в «Скраббл», чувствуя на себе странный взгляд папы, и вот теперь опустилась до того, что пускаю слюни на Ретта Батлера[5]. Листаю страницы, позволяя словам уводить меня в другой мир, где все идеально, где есть классный книжный мужчина и где я могу на время забыть обо всем остальном.

Воздух в комнате меняется, оповещая о том, что чья-то подавляющая энергия завладела пространством. Стоит мне поднять голову и посмотреть на Хайдена, стоящего у двери и пристально наблюдающего за мной, как что-то внутри делает кувырок. Радужки его глаз почти черные, и, готова поспорить, это не связано с тусклым светом камина. Он крепко сжимает дверную ручку, как будто это единственное, что удерживает его от движения. Костяшки пальцев покрыты свежими ссадинами.

– Два дня и два боя, – выгибаю бровь, но мой голос выдает волнение, вызванное его присутствием.

– Бывало и больше. – Хайден небрежно пожимает плечом, входя в комнату, пока брошенный им комментарий заставляет меня задуматься, что это может значить. Его взгляд скользит к книге, и он усмехается: – Любовные романы, да?

– А что, есть возражения? – отвечаю вопросом на вопрос, и он улыбается в ответ на мой воинственный тон, прежде чем заговорить.

– Нет, если тебе нравится читать лживые опусы закоренелой южанки, прячущей побои мужа за красивой сказкой в мягком переплете. Его даже прозвали Ред, почти похоже, правда? Только вот в книге нет ни слова о реальном мерзавце, который истязал жену, изменял и пьянствовал.

Да как он смеет!

Резко захлопнув книгу, вскакиваю на ноги и тычу пальцем в надутую от очередного никому не нужного глупого факта грудь.

– И что с того? Разве плохо жить в иллюзии, когда реальность отвратительна и пуста? Ты у нас теперь литературный критик? Сначала Хемингуэй, потом Митчелл, дальше кто?

– Это ведь не та книга, которую ты хочешь читать, – отвечает Хайден, сужая глаза. Он так близко, что мое тело непроизвольно подается вперед, но я успеваю остановиться еще до того, как совершу нечто необдуманное.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – разворачиваюсь, чтобы вернуть книгу на полку, но Хайден перехватывает мое запястье. Ему достаточно всего пары шагов, чтобы занять место в кресле, где я сидела несколько минут назад, и притянуть меня к себе на колени в позу наездницы.

– Ты забросила учебу, которой посвятила большую часть жизни, даже не проверила, пришло ли письмо о зачислении. – Он проводит рукой по моей шее, мягко обхватывая ее и скользя вниз к ключице, а я теряю нить упрека, полуприкрытыми глазами наблюдая за тем, как движутся его губы. – Вместо стопок журналов и учебников, занимающих почти целую комнату, читаешь непонятно что. Как давно ты поднималась на третий этаж, чтобы посмотреть в телескоп?

Стискиваю зубы, мое лицо пылает, но я не могу отвести глаз от его рта. Прямота действует на меня, вызывая болезненное стеснение в грудной клетке, но в сочетании с плавными движениями рук Хайдена это странно возбуждающе. Он ждет признания, которое либо освободит меня от тяжкого груза, либо еще больше придавит собой.

– Может быть, ты просто плохо стараешься и не помогаешь мне избавиться от кошмаров? – говорю я с вызовом.

Одна рука Хайдена замирает всего на секунду, после чего продолжает свой путь, аккуратно лаская кожу чуть выше груди, а вторая опускается к моей талии, ныряя под футболку. Прикосновение такое нежное, что я почти стону вслух.

– О чем они, твои кошмары? – спрашивает Хайден, всматриваясь в мое лицо. Успокаивающие поглаживания побуждают говорить. Я так долго удерживала это в себе, что кажется, если помедлю еще немного, задохнусь. А может быть, дело во власти Хайдена, из-за которой у меня так запросто перехватывает дыхание, но это не парализующий страх, какой обычно бывает перед опасным прыжком. Нечто другое, необъяснимое, такое же темное и обволакивающее, но заставляющее меня чувствовать себя живой.

Наши взгляды встречаются.

– Они о боли, но не моей, – бровь Хайдена ползет вверх в немом вопросе. – Я не могу смотреть на звезды, потому что каждый раз вместо них вижу чужие страдания…

Мне принесли чистую одежду и велели принять душ. Все то время, что тру свое тело мочалкой, наблюдая, как все больше красных пятен появляется на чувствительной коже, охранник стоит за дверью, насвистывая в пугающей злорадной манере. Он пригрозил ворваться и помочь, если я не подчинюсь, поэтому с остервенением оттираю запекшуюся кровь, собравшуюся вокруг пореза на колене. Это напоминает детство, только теперь папы нет рядом, чтобы помочь справиться с раной.

Ищет ли он меня? Найдет ли?

Я не хочу думать об этом сейчас, полагая, что Маршаллу нужен выкуп. Он выдвинет требования, отец щедро заплатит, а я отправлюсь домой.

Но что будет с другими?

Картина того, как доберман облизывается и скалит пасть при виде куска мяса, приземлившегося на колени безымянной пленницы, будет преследовать меня в кошмарах. Все, что я могла тогда сделать – подчиниться, чтобы она не пострадала.

Выйдя из душа и завернувшись в полотенце, смотрю в зеркало, но не узнаю себя: под глазами огромные синяки, а цвет кожи настолько белый, что сливается с кафельной плиткой за моей спиной. Ничего из этого не напоминает девушку, стыдливо флиртующую с красивым мужчиной в окружении официантов, разносящих дорогие закуски. Мое нынешнее положение гнетущее, в животе завязывается узел от осознания, что я больше никогда не встречу кого-то настолько привлекательного и остроумного. Да я вообще могу не выбраться из этого места!

Паника накатывает волнами, охранник стучит в дверь.

– Поторапливайся, шлюха! Босс не любит ждать.

Пара слезинок капает в раковину, смываю их холодной водой и заставляю себя пить, не уверенная в том, что будет другая возможность. Зачем они велели мне помыться? Это ведь не для того чтобы… Нет, я не пойду туда, поэтому пока еще есть возможность, перенаправляю мысли в другую сторону, выбирая то, что поможет забыться. На ум приходят только звезды, они всегда сияют ярко, даже со страниц учебников.

Предоставленный мне наряд унизительный и странный, я бы решила, что это какой-то уродливый костюм горничной в розово-белых оттенках, если бы не антураж комнаты. Надеваю кукольное платье и выхожу из ванны в кукольный домик. Охранник, заметив меня, ухмыляется, перебирая безделушки, аккуратно разложенные на туалетном столике.

– Приведите Джианну! – рявкает он в сторону двери, и та сразу же распахивается, а в комнату входит девушка, что говорила со мной, пока сидела в соседней камере. Ее руки испачканы, платье-сорочка изношена, покрыта запекшейся кровью и пятнами чего-то, о чем даже подумать страшно. – Причеши ее, у тебя пятнадцать минут.

Он отходит в дальний угол комнаты, прилипая к стене, а я так и остаюсь стоять на месте.

– Садись, пожалуйста, – на плохом английском говорит Джианна, указывая на стул, обитый розовым бархатом с цветочным орнаментом.

Мы не говорим во время процесса, я смотрю, как движутся исхудавшие руки, благодарю удачу, что мне не выпала участь похуже. Джианна заканчивает заплетать мои волосы, завязывая белые ленты на конце каждой косы. Теперь я еще больше похожа на куклу, и это настолько неправильно, что меня опять начинает тошнить.

– Убирайся! – говорит охранник, прогоняя Джианну, после чего сам выходит, закрывая дверь на замок.

Проходят долгие часы ожидания в полной тишине. Поначалу я изучаю интерьер, проверяя все возможные варианты побега. Окно ненастоящее, всего лишь световой муляж за имитацией с занавесками и горшками, напичканными искусственными растениями. Все здесь пластиковое, ненастоящее и пустое. С момента похищения прошло около пары дней или чуть больше, я почти не спала, вынужденная пребывать в сознании на случай, если один из охранников нарушит приказ и решит привести угрозы в действие. Уже давно мечтаю хоть немного отдохнуть, поэтому ложусь на кровать, закрываю глаза и думаю о звездах.

Сквозь марево дремоты слышу щелчок двери, затем тихие шаги, после которых возникает ощущение, кто-то стоит над кроватью, разглядывая меня с высоты человеческого роста. Тревожный сон рассеивается так же быстро, как и крохотная надежда на то, что я очнусь дома в своей кровати, в своей комнате.

– Не издавай ни звука, если хочешь жить, – говорит блондин, похитивший меня и накачавший успокоительными. – Когда он придет, просто молчи, что бы он ни делал, закрой рот и молчи.

Вскакиваю на кровати и отползаю к изголовью, я не желаю слушать ничего из того, что скажет этот мерзкий лжец. То, что я уже пережила здесь, – его вина, это он затащил меня в логово самого Дьявола, а теперь делает вид, что явился с помощью. Я бы плюнула в его безупречное наглое лицо, если бы была уверена, что в ответ не получу пощечину.

– Довериться еще одной лжи? Чем ты лучше него? – нахожу в себе силы огрызнуться. – Вы оба одинаковые! – на самом деле, когда говорю это, мои глаза не перестают изучать лицо мужчины.

– Мне не пришлось бы открывать клетку, если бы ты с самого начала просто ела свой чертов стейк! – шипя, с ненавистью выплевывает Томас. Я стараюсь не впускать чувство вины в свою и без того израненную зрелищами душу и вместо этого перехожу в наступление, сужая глаза.

– Ты его сын, так ведь?

Его рот кривится от чего-то, похожего на отвращение, но в отличие от первого дня нашего знакомства оно не направлено на меня. Несколько долгих секунд он просто молчит, а потом отступает к двери.

– Лучше сделай, как я сказал, пока не пожалела еще больше.

С этими словами он уходит, закрывая дверь с тихим щелчком.

Когда дверь открывается снова, я сижу перед зеркалом, глядя перед собой, но не улавливая отражения. Мне надоело смотреть на себя уже давно, поэтому просто пялюсь в пространство, понятия не имея, который час и сколько вообще прошло времени. Я теряюсь в нем, как будто попала в сильнейшее по силе гравитационное поле, где прошлое, настоящее и будущее не просто перемешались, а, кажется, вовсе перестали существовать.

– Как кстати, что ты проснулась, Куколка, – воркует Маршалл. – Только посмотри, как тебе идет розовый. Он делает твое лицо более здоровым.

Он не один, тащит за руку незнакомую мне девушку, одетую в полупрозрачную сорочку до колен, ткань которой не скрывает синяков и ссадин, но в отличие от других девушек эта не выглядит грязной. Ее темные распущенные волосы, скорее всего, недавно вымыты, они спадают на плечи влажным водопадом, а голова опущена, так что я не вижу ее лица.

Маршалл грубо толкает ее на кровать и скалится, его единственный глаз устремлен на меня. Не говоря ни слова, он принимается расстегивать пиджак, затем отбрасывая его в сторону, а после довольно улыбается, наслаждаясь тем, как в страхе дрожит пленница. Я отворачиваюсь, не в силах даже предположить, что он задумал.

– Повернись и смотри, иначе я сделаю то же самое и с тобой, – вот что он говорит, прежде чем снять с себя рубашку и взяться за пояс брюк. Мои глаза расширяются, и независимо от того, как сильно я мечтаю ослепнуть, ощущение такое, будто кто-то вколачивает гвозди в мои зрачки, прибивая их к месту. Это не может быть по-настоящему. Моя голова поворачивается в сторону ванной комнаты, но взгляд остается неподвижным. Интересно, что случится, если рвану туда и запрусь? Успею ли вообще добежать до унитаза или меня вывернет прямо на пол? Нет, все это только разозлит его, тогда он отыграется на бедняжке.

Хватая девушку за лодыжку, Маршалл тянет ее ближе к себе, противно насвистывая. Она не сопротивляется, не кричит, просто лежит, как безвольная застывшая игрушка в его руках, а единственный признак того, что ей, как и мне, ненавистно происходящее – слеза, стекающая по щеке.

Что бы он ни делал, закрой рот и молчи.

Я не могу, не могу просто сидеть и ничего не делать, не пытаться помочь… Хватаю острую заколку, лежащую на столе, и бросаюсь на полураздетого Маршалла, замахиваясь и нанося удар. Он реагирует быстрее, чем я могу осознать, бьет меня сначала по руке наотмашь, затем по лицу, и еще раз так сильно, что звезды вспыхивают перед глазами.

– Какая же ты глупая, Куколка! – свирепо кричит он. – Полюбуйся на последствия своих действий! Ты научишься быть послушной.

Оседаю на пол, прислонившись спиной к стене и стараясь не потерять сознание, я должна убедиться, что он не убьет девушку за мою выходку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как смотреть. Пытаюсь думать о звездах, представляя ночное небо и яркие сияющие точки, но картинка то и дело сменяется настоящим. Это отвратительно, гадко, чудовищно, мерзко… И это ломает что-то глубоко внутри меня так сильно, что вместо хрипов и стонов этого отродья я слышу другой звук. Нет, не крики девушки (она молчит, это я всхлипываю и умоляю за нас двоих), а звук, который пронзает мои внутренности, заглушает все. Тот, с которым часть моей души навсегда раскалывается.

Черная всепоглощающая ярость кипит под кожей, с каждым сказанным словом, с каждым всхлипом и дрожанием ее губ становясь все темней. Мои руки, лежащие на талии Розмари, напряжены настолько, что вряд ли существует способ разжать эту хватку. Большими пальцами вычерчиваю круги на гладкой коже – это стало моим любимым навязчивым движением. Слева под ребрами есть небольшой шрам, и я уделяю ему особое внимание, запоминая каждую деталь.

Розмари продолжает говорить, сверля невидящим взглядом мою шею, а я тем временем не могу перестать смотреть на ее лицо, такое прекрасное, полное горя и разрушительной скорби. Все это просачивается внутрь меня, слетая с розовых губ, очерченных клеткой из шрамов. Там было восемь нитей, расположение которых я тоже запомнил в день, когда нашел Розмари в «кукольном домике». Шестнадцать затянувшихся отверстий – символ ее молчания, но я и не подозревал, что его ритуальный смысл для нее куда глубже, чем просто страх за близких, рожденный из воспоминаний. Эта невероятная девушка носит в себе глубочайшую травму, но не позволяет ей одержать верх.

– Он делал по-настоящему ужасные вещи, заставляя меня быть свидетельницей каждой из них. Я так и не решила, что в этом было самым чудовищным: мое чувство вины перед каждой из этих девушек или животный страх за собственную жизнь. Знаешь, я ведь не раз благодарила бога за то, что не оказалась на их месте. Разве это не делает меня жалкой?

Моя рука поднимается к лицу Розмари, костяшки пальцев скользят по нежной коже под глазом, смахивая слезы.

– Наша планета – единственная в Солнечной системе, не названная в честь бога, вот насколько мы далеки от него, Морская Роса. Ты была беззащитна, напугана и сломлена, и тот факт, что ты не мечтала оказаться следующей, говорит лишь о твоей воле к жизни. Не мни себя злодейкой только за то, что выживала, пока кто-то другой страдал, ведь в нас заложены борьба и инстинкт самосохранения, и я, блять, чертовски рад, что твои работали на полную. Немногие способны подавлять врожденные импульсы благодаря мышлению, морали и самодисциплине.

– Но ты умеешь. Как ты это делаешь? С тех пор, как вернулась, я не могу пересилить себя и поднять взгляд к небу, боюсь смотреть на звезды, потому что они напоминают о той части кошмара, которую я не в состоянии развидеть. Как вообще продолжать жить своей жизнью, когда в мире творится такая чертовщина?

Хороший вопрос, которым я не раз задавался после плена и потери Тома. Мне потребовалась уйма времени для принятия истины о том, что чужое дерьмо – не моя ответственность. Я столько раз сталкивался с настоящим злом, что не сосчитать, но со временем стало легче не зацикливаться на подобных вещах и разделять работу и личную жизнь. Потом эта девушка оказалась притянутой на мою орбиту, и вот я снова не понимаю, какой ответ дать.

– Контроль – это иллюзия, – говорит человек, чья жизнь до недавнего времени была структурирована до мельчайших частиц. Мои прежние убеждения тоже претерпели ряд разрушений. – Что там говорит теория хаоса?

– Небольшие, незначительные изменения в окружающей среде могут привести к непредсказуемым и различным последствиям, что делает долгосрочные предсказания крайне затруднительным.

– Вот именно! Метеорологи не могут сказать, что вероятность дождя стопроцентна, ведь любое колебание воздушных потоков способно все изменить. Фондовые рынки переживают обвалы и рост акций почти каждый день, и даже наше сердце бьется в не идеально ровном ритме. Мы не можем управлять хаосом, но вольны примкнуть к нему, стать его частью и направить его через себя, превратить простую случайность в возможность. К примеру, один твой взгляд, – улыбаюсь, глядя, как расширяются эти сияющие глаза, потому что пришедшая мысль удивляет даже меня самого, и Розмари улыбается в ответ. – Улыбка, – мой палец прочерчивает путь по ее нижней губе, и тихий вздох заставляет член затвердеть еще больше. – Прикосновение, – полушепчу, обхватывая заднюю поверхность шеи Розмари и придвигая ее к себе так близко, что теперь наши губы почти соприкасаются. – Никогда не знаешь, что из этого станет тем самым взмахом крыла бабочки, способным вызвать цунами. Это не предскажет исход, но мы сможем выбрать, что именно отдать этому миру – злость или сострадание, разрушение или заботу. А дальше хаос сделает все за нас: разнесет крошечный поступок на цепочки судеб, превратит искру в пламя или сделает Предводителя Мертвых твоим орудием.

С последним словом мои губы жадно впиваются в губы Розмари или, быть может, это она становится первой, кто поддается хаосу, но ударная волна от этого действия прокатывается по телу, посылая прилив похоти. И я стону, потому что девушка сама благодарно расслабляется, начиная движение.

– Вот так, – подбадриваю сквозь поцелуи, чувствуя, как пламя поглощает нас с головой. Мои руки спускаются вниз, сжимаясь на ягодицах Розмари, помогая ей совершать эти охуительно горячие движения тазом, от которых мой стояк вот-вот разорвет ширинку к чертям. Она трется об меня, восседая в позе наездницы, и тихие стоны удовольствия, звучащие на фоне потрескивающего камина, запечатлеваются в глубине моего сознания навсегда. Так же прочно, как осел ее запах, вкус ее кожи, дрожь спазмированных мышц вокруг моих пальцев, когда она кончает… Эта женщина просто взяла и превратила мой просчитанный до мелочей мир в удивительно прекрасный беспорядок.

Я не могу остановить это и даже не стану пытаться.

Руки Розмари слишком резко тянут за края моей рубашки в попытке расстегнуть пуговицы, и пара из них с треском отлетает куда-то на пол. Дикость ее движений и бесконтрольная, необузданная страсть, с которой она жаждет заполучить мое тело, срывает последние оковы самоконтроля. Я берусь за отвороты ее пижамы и дергаю, разрывая ткань прямо посередине, открывая взгляду очертания сочной груди, прикрытой полупрозрачным кружевом.

Тень уязвимости пробегает по лицу Розмари, и она слегка отстраняется, пытаясь прикрыть тело, облизывая налитые кровью губы. Это бесит меня сильнее всего, потому что я сыт по горло тем фактом, что она считает свои шрамы чем-то уродливым и ужасным, но при этом отказывается их удалять.

Обвиваю ноги Розмари вокруг своей талии и поднимаюсь, а после, пока иду по коридорам, полностью игнорируя ее нервное возмущенное бормотание, наслаждаюсь тем, как тепло полуобнаженной женской груди проникает в мою. Наша кожа соприкасается, и это ощущение проделывает необъяснимые вещи с моими внутренностями. Даже если кому-нибудь из домочадцев в этот поздний час приспичит прогуляться по дому и он окажется на пути, я не смогу остановиться, не выпущу Розмари из своих рук, пока не сделаю то, что должен.

К счастью, мы добираемся до моей спальни быстрее, чем паника Розмари усиливается. Она вцепилась в мои плечи так сильно, что я уверен, на коже под распахнутой рубашкой есть следы ее ногтей. Мне это нравится, я хочу, чтобы они были там, как и те следы, которыми планирую пометить тело Розмари. Все они не несут боли, только удовольствие и чувство принадлежности.

В этой комнате есть один предмет интерьера, который раньше казался чрезмерно большим и неуместным, но он как нельзя кстати послужит моей цели сейчас. Розмари с опаской следит за моими движениями, когда я оставляю ее стоять у порога, толкая большое кресло в центр комнаты, так, чтобы оно оказалось прямо напротив зеркала. А затем протягиваю руку, приглашая Розмари присоединиться.

Она медлит всего секунду, борясь с собой, прежде чем расправить плечи и выпятить подбородок вперед, бесстрашно и воинственно, из-за чего я снова улыбаюсь. Развернув Розмари к зеркалу, занимаю позицию позади нее. Готов поспорить, она даже не знает, насколько охренительно сексуальна с припухшими от поцелуев губами и следами моей щетины на подбородке. Ее грудь тяжело вздымается, несмотря на желание девушки казаться храброй, и я провожу руками по ее плечам, стягивая порванный верх одежды и бросая его на пол.

– Я не собираюсь спрашивать, что видишь ты, потому что, скорее всего, ответ меня не устроит, – говорю, спускаясь руками ниже, принимаясь стягивать пижамные штаны Розмари. Ее дыхание учащается, но она позволяет мне обнажить большую часть своего тела, пока прижимается спиной к моей груди. Я чувствую, как бешено колотится ее сердце, а горло подрагивает. Розмари пробегает глазами по шрамам на руках, ногах и животе, но я не даю вспышке неуверенности превратиться в огонь, обхватывая обе ее груди и сжимая их через ткань. – Мне абсолютно похуй, что ты думаешь о своих несовершенствах, Морская Роса, потому что каждое из них – уже часть тебя, а ни один атом в этом теле не может быть несовершенным, – говоря это, я вжимаю свой стояк ей в поясницу. – Похоже, чтобы я сомневался в том, насколько ты красива?

Из груди Розмари вырывается вздох, но в остальном она молчит, сквозь полуприкрытые веки наблюдая, как мои руки оттягивают мягкие чашечки ее бюстгальтера, чтобы добраться до затвердевших сосков. Как только я сжимаю их между пальцами, Розмари стонет, откидывая голову мне на плечо.

– Отвечай мне!

– Нет, – выдыхает она, снова встречая мой взгляд в зеркале.

– Именно! – наклоняюсь, целуя точку на ее шее, где сквозь тонкую кожу чувствую маячок. У меня вошло в привычку несколько раз в день наблюдать мигающую точку на карте, успокаивая себя этой формой контроля. Мой язык высовывается, чтобы обвести это место по кругу, и удовлетворенный гул смешивается с возбужденным всхлипом Розмари. – Ты целиком состоишь из света, и так будет всегда.

– А как насчет тебя? – спрашивает она полушепотом, не переставая извиваться в моих руках и упираясь обнаженной грудью в мои большие ладони.

– Я та тьма, которая необходима, чтобы твои звезды сияли ярче, – черчу языком дорожку вдоль линии ее длинной шеи, двигаясь к ушной раковине, словно собираюсь поведать тайну. – Мы оба рождены из борьбы и хаоса. Без света тьма остается пустой и холодной, но с ним… – делаю паузу, одурманенный ароматом ее кожи и хриплыми звуками, вторящими моему монологу. – У нас есть сила разжечь искру такой величины, которую не видела еще ни одна версия Вселенной.

– И насколько это будет ярко? – Она бросает вызов, приподнимаясь на цыпочки, чтобы попкой потереться о мой член.

– Настолько, что ужасные картинки померкнут, а голоса в твоей голове заткнутся и больше никогда не посмеют потревожить.

Она довольно улыбается, опуская руки вниз, чтобы схватиться за резинку трусиков и стянуть их по бедрам. Я все еще одет, в то время как Розмари почти полностью обнажена, и этот контраст – невероятно горячее зрелище. Но я хочу ощущать ее кожу своей, так что отступаю назад, сбрасывая рубашку и брюки с супергеройской скоростью. Туда же отправляются боксеры. Теперь особенно хорошо заметна разница между нами, ведь мое тело в отражении значительно крупнее ее утонченной фигуры. Огромные темные зрачки Розмари свидетельствуют о сильном возбуждении, но она не оглядывается, продолжая смотреть мне прямо в глаза.

Усаживаюсь в кресло, притягивая Розмари к себе на колени, лицом к зеркалу. Ее грудь подпрыгивает от резкого движения, и я расстегиваю лифчик, избавляясь от единственной последней преграды, мешающей мне наслаждаться зрелищем. Кресло достаточно большое, чтобы позволить мне как можно шире развести бедра Розмари в стороны, закинув ее ноги поверх своих коленей.

Ноздри раздуваются, улавливая терпкий аромат ее возбуждения, и я снова хочу прижаться ртом к этому влажному местечку, но еще больше мне не терпится погрузиться в тугое тепло Розмари. Позволяя ей удобно устроиться передо мной, снова обхватываю обнаженную грудь одной рукой, пока вторая скользит вверх по бедру, достигая ее киски.

Наблюдая за нами в зеркало, Розмари так промокла, что теперь ее влага стекает прямо на мой член и обивку кресла. Это то, о чем я говорил – восхитительно прекрасный беспорядок. Мои пальцы находят ее вход и проталкиваются внутрь, растягивая, она такая тугая, но благодаря обилию смазки я почти не чувствую сопротивления. Розмари громко стонет, и мне приходится прикусить ее шею, чтобы не застонать в ответ, ведь это настоящая пытка для нас обоих. Ее руки упираются мне в бедра, сильно сжимая и впиваясь ногтями в кожу.

– Открой глаза! – говорю, чуть отстраняясь, когда замечаю, что ее веки опускаются. – Смотри на нас! Я хочу, чтобы ты видела, как мои пальцы трахают эту сладкую киску перед тем, как я заменю их своим членом.

Розмари подчиняется, не переставая стонать и насаживаться на мои пальцы в попытке приблизить себя к оргазму, и с каждым ее рывком все больше ее соков стекает по моей руке. Это, блять, самое невероятное зрелище за всю мою жизнь, и с моего члена тоже капает, потому что все становится слишком невыносимым.

Вынимаю пальцы, тихо посмеиваясь, когда Розмари хмурит брови, разочарованно застонав, но, когда подвожу кончик члена к ее входу, она слегка напрягается и смотрит на меня с примесью страха и вожделения.

– Даже не надейся, что это спасет тебя, как обещала твоя чокнутая вуду-гадалка, – мне нужно сказать правду, предупредить ее до того, как станет слишком поздно. Хотя кому я лгу, мы уже в точке невозврата. – Потому что это разрушит тебя еще больше.

Вот и все предупреждение, которое озвучиваю, прежде чем медленно проталкиваю член в ее горячую мокрую киску. Игнорируя предупреждение, Розмари разводит ноги еще шире и, стиснув зубы, опускается на мой член, издавая тихий всхлип. На ее лице появляется блаженная улыбка, словно это тот долгожданный рубеж, который она никак не могла преодолеть на пути к своему «долго и счастливо» с кем-то пока еще незнакомым, кто по волшебству тоже сможет к ней прикасаться, подобно мне. Но я имел в виду то, что сказал, потому что теперь, глядя, как розовое пятнышко крови растекается по мне вместе с ее возбуждением, я вряд ли позволю ей уйти.

Боль еще никогда не казалась такой окрыляющей.

Руки Хайдена повсюду на моем теле, и я теряюсь в вихре ощущений, которых никогда в жизни не испытывала. Глядя в зеркало, перестаю различать себя или Хайдена, мое сознание расщепляется на осколки, а слова, сказанные в маленькой лавке в Новом Орлеане, отскакивают от стен. Теперь я вижу покровителя мертвых Геде Ла Фрамбо, обвивающего своим могучим телом Эрзули Ла Фрамбо, сливающегося с ней воедино в пламенном танце страсти. Свет торшера, играющий в медно-красных прядях мужчины, превращает их в огненный вихрь, и это так гармонирует с алой кровью в том месте, где их тела соединены в одно.

Хайден, обнажив ряд белых зубов, зловеще улыбается при виде моей крови, окрашивающей его большой член. Он делает движение, чтобы выйти, оставляя лишь малую часть себя внутри, а затем оскал становится острее, когда он снова неторопливо проталкивается внутрь с упоительным, почти звериным звуком, исходящим из его горла.

Завороженно смотрю на себя, распластанную перед зеркалом и широко раскрытую его голодному взгляду. Это зрелище превращает мои нервные окончания в оголенные провода, искрящиеся током, и все, что соприкасается с ними, мгновенно воспламеняется. Я никогда не представляла, каким будет мой первый раз, но, если бы хоть на минуту задумалась, не смогла бы придумать ничего более идеального.

Накатывающая волна за волной боль становится не такой сильной, отступая, а на ее место приходит удовольствие, затапливающее все тело и возносящее ощущения на новый, неведомый ранее уровень. Вскрикиваю, когда Хайден щиплет мои соски и кусает шею, вырывая из моей груди сладостный стон. Он прижимает меня к себе, мощным рывком вгоняя член на всю длину, и я вижу звезды! Они вовсе не ненавистны в этом новом фокусе, напротив, каждая вспышка света отдается в моих душе и теле неистовым теплом.

Подражая толчкам Хайдена, я снова и снова опускаюсь на него, вбирая в себя. Мне ненавистна мысль, что этот контакт рано или поздно прервется, потому что пока мы соединены, сила, растущая внутри меня, множится и выходит за все мыслимые рамки. В зеркале при неярком свете настенных бра мы выглядим как два диких животных, издающих первобытные звуки, сопровождаемые шлепками тел.

– Твоя прекрасная киска так хорошо обхватывает мой член, – скрежещущим голосом произносит Хайден, зарываясь лицом в мои волосы и глубоко вдыхая. – Мы должны поблагодарить ее за это, ты знаешь, как? – Его зубы смыкаются на мочке моего уха, а дыхание опаляет кожу.

– Нет, – всхлипываю, когда рука Хайдена в последний раз сжимает мою грудь, прежде чем наши пальцы переплетаются. Он ведет мою ладонь вниз, не останавливаясь, пока не достигает набухшего клитора.

– Потрогай себя для меня. Я хочу видеть, как ты кончаешь, пока мой член погребен глубоко в тебе, – он надавливает на мои пальцы, с профессиональной точностью находя точку восхитительного удовольствия. Кричу, чувствуя, как сжимаются внутренние стенки, пока вторая рука Хайдена тянет меня за волосы, чтобы откинуть голову назад и прижать наши рты друг к другу, заглушая еще один крик. – Ты удивительная крикунья, Морская Роса, – шепчет он после, но я не могу ответить, эта поза делает невозможным любой рвущийся из меня звук. Могу лишь принимать долгие чувственные поцелуи и облизывания, из-под полуприкрытых век наблюдая, как Хайден диким взглядом сверлит зеркало, не отрываясь от игры наших пальцев у меня между ног. Он делает перерыв, лишь чтобы глотнуть воздуха и прошептать: – Идеальная.

Что-то внутри меня разбивается вдребезги, когда с очередным проникающим толчком Хайдена его глаза изучающе впиваются в мое лицо. Он смотрит на меня сверху вниз, кажется, целую вечность, но в сущности это просто обычный затяжной миг, когда силы взгляда становится достаточно, чтобы вырвать из меня мучительный стон и отправить за грань. И пока я кончаю, глядя в светящиеся золотым блеском глаза, смотрящие с одинаковой степенью одержимости и угрозы, мое бедное сердце проникается необъяснимым чувством. Подавляющее внимание Хайдена так и говорит «я уничтожу тебя, но тебе понравится каждая секунда этого», что пугает и освобождает, ведь я сама выбрала его, решив свою судьбу. Осознание испепеляющее, как и оргазм, сотрясающий мое тело.

Рот Хайдена снова обрушивается на мой, и несмотря на то, что шея затекла, я отвечаю на поцелуй, желая продлить момент единения насколько это возможно. Он стонет мне в губы, свирепо толкаясь и почти до боли сжимая бедра, а потом вытаскивает член, разбрызгивая свое удовольствие по моей разгоряченной коже. Горячая сперма стекает по животу и киске, смешанная с девственной кровью, она окрашена в розовый – цвет кукольного домика. Вздрагиваю, больше не чувствуя себя наполненной; теперь я опустошена, несмотря на отголоски удовольствия, делающие тело ватным.

Пока я борюсь с вакуумом, поглощающим все мое существо, Хайден поднимается, подхватывая меня на руки, и шагает в сторону ванной. Забавно, ведь все, что он делает далее, кажется куда более интимным, чем произошедшее перед зеркалом. Я снова молчу, когда он ставит меня под душ, проверяя температуру воды в кране, прежде чем включить тропическую насадку. Каждое прикосновение, каждый заботливый жест разрывает меня изнутри. Я почти знаю причину происходящего в моей голове, но боюсь проговорить название, ведь оно ужасает даже больше, чем кошмар, преследующий меня каждую ночь.

– Ты в порядке? – голос Хайдена мягкий, как и легкие касания его пальцев, растирающие гель для душа по моей голой коже. Он так сосредоточенно намывает меня, словно никак не может перестать дотрагиваться, как будто ему тоже есть дело до момента, когда все это закончится…

– Этого не должно было случиться, – почти невесомо произношу в основном для самой себя. Два пальца поддевают мой подбородок, вынуждая поднять голову.

– Чего именно? – теперь его тон достаточно резок, чтобы поранить, а глаза прожигают насквозь.

Того, что я влюбилась в подобного человека. Несмотря на сострадание и готовность стать частью моих глупых фантазий, Хайден не способен на ответные чувства. Я не настолько глупа, чтобы не понять – он преследует какие-то свои цели, просто пока мои стоят выше, позволяю себе закрывать глаза на его ложь. Но как только кокон разрушится, все сказанное и сделанное ударит по нам с удвоенной силой.

– Ты не джентльмен и не герой.

Вместо того чтобы сказать о своих чувствах, выдавливаю это, радуясь, что вода скрывает мои слезы. Хайден ухмыляется, притягивая меня к себе для жесткого поцелуя, а потом вкрадчиво произносит:

– Никому не нужны герои, Розмари, особенно тебе. Только злодею под силу убить другого злодея. – Говоря это, он выключает воду и по-джентльменски протягивает руку, помогая мне выйти из душа.

Стоя перед небольшим зеркалом в ванной комнате, я наблюдаю, как бережно Хайден высушивает мое тело полотенцем. Несколько раз наши глаза встречаются.

– Поэтому в твоем доме так много комиксов про Карателя?

Будучи жадной до новых знаний, я провела небольшое исследование, согласно которому Фрэнк Касл, он же Каратель, буквально супергерой, лишенный морального кодекса. Он убивает злодеев направо и налево, потому что не верит в концепцию второго шанса.

Хайден тихо посмеивается, пока ведет нас в спальню, и хотя мне хочется напомнить, что моя комната прямо напротив этой, в итоге решаю продлить иллюзию привязанности еще немного. Хайден позволяет мне забраться в постель, срывая с моего тела полотенце и бросая на пол. Сам он по-прежнему полностью обнажен, его член снова наполовину тверд, но мы оба делаем вид, что это не станет проблемой.

– Иногда я задумываюсь, что будет с миром, если исключить закон и оставить только карающую руку, – говорит Хайден, вплетая пальцы в мои волосы, рассыпавшиеся по его плечам и подушке, пока моя голова покоится на его твердой груди, и мой первый зевок пробивается наружу, когда мышцы окончательно расслабляются из-за этого жеста. Хайден не зевает в ответ, возможно, он психопат или робот, но мерный стук его сердца под моим ухом заставляет верить в обратное. – Так что нет, Морская Роса, я не герой, я гораздо хуже. А теперь спи, потому что я планирую уничтожить любой твой кошмар, – он целует мою макушку, и я отключаюсь.

Волнение стало слишком частым спутником, и прямо сейчас оно заполняет салон автомобиля Хайдена, от которого не ускользают мои нервные ерзающие движения. Я проснулась одна в его остывшей постели, чувствуя глубокое разочарование и боль между ног. Посреди ночи мы снова оказались сплетенными в тесный клубок противоречий, и на этот раз я отключилась почти сразу после того, как испытала один из сильнейших оргазмов, поэтому не обнаружить его виновника рядом поутру оказалось вдвойне обидно.

– Что это за место? – Он так и не ответил, куда меня везет, даже когда машина свернула на безлюдную дорогу в пригороде. Забавно, ведь нормальная девушка, пережившая ад, скорее всего перепугалась бы до смерти или выпрыгнула из машины на полном ходу, но я лишь пожала плечами, откинулась на сиденье и расслабилась. В непосредственной близости к такому злодею, как Хайден, чувствовать себя в безопасности оказалось проще всего. – Можешь не говорить, если не хочешь, мне все равно. Но нам придется обсудить прошлую ночь.

Я осмелела, воспользовавшись шансом загнать его в угол, при этом видя, как приближается большое двухэтажное строение, одиноко стоящее на холме. Отсюда оно напоминает больницу или пансион эпохи сухого закона.

– Тебе не понравилось? – Хайден не смотрит на меня, но сильные руки на руле красноречиво сжимаются. Интересно, что будет, если солгу?

– Просыпаться одной? Не очень-то, учитывая, что ты был инициатором нашей голой ночевки. – Обида в моем голосе не помогает разрядить напряжение. – Я могла бы уйти к себе и избежать утреннего позора.

– Интересно, ведь я в свою очередь решил, что будет неловко проснуться вместе, хотел, чтобы тебе было комфортно.

Какой бред.

– Мне комфортно, когда парень, трахнувший меня без защиты, не сбегает при свете солнца, как какой-нибудь вампир.

Хайден издает короткий смешок.

– Приму к сведению. Это тебя беспокоит?

– Твои роботизированные ответы или тот факт, что ты как минимум раз кончил в меня?

Машина резко останавливается посреди узкой дороги, и теперь, если кому-нибудь захочется проехать здесь, возникнет затор. Хотя не похоже, что здешние места пользуются большой популярностью.

Прерывая мои размышления, Хайден хватает меня за руку и перетаскивает к себе на колени, так что мои ноги оказываются по обе стороны от его мускулистых бедер. Коленями упираюсь в сиденье, шокированно уставившись в теплые карие глаза, смотрящие на меня со смесью похоти и веселья.

– Когда ты так часто упоминаешь о том, что моя сперма побывала в твоей киске, я снова хочу трахнуть тебя, чтобы вспомнить это ощущение, – гравийным голосом произносит Хайден, загипнотизированно уставившись на мои губы. Его руки уже забрались под юбку и теперь опасно близки к моей промежности. – Не волнуйся, я бы не стал спать с тобой без защиты, если бы не был уверен, что чист. По правде говоря, ты единственная женщина, с которой я не использовал презерватив.

Несмотря на призрачное упоминание других женщин, в моей груди поселяется проблеск гармонии.

– Я не принимаю противозачаточные, – говоря это, не могу удержаться от того, чтобы качнуть тазом, чувствуя растущую под собой эрекцию. Хайден вымученно стонет, прикрывая глаза и откидываясь на подголовник.

– Тебе стоит начать, потому что как только мы здесь закончим, я планирую вытрахать из тебя всю неуверенность. – На этот раз крылья бабочек, порхающих в моем животе, не отравляют изнутри. Щекочущее чувство распространяется по всему телу до кончиков пальцев, и я улыбаюсь, глядя, как медленно глаза Хайдена открываются, встречаясь с моими. В довершение, словно уже не украл огромную часть моего сердца, он протягивает руку, нежно касаясь моей щеки.

Я жду, что он что-нибудь скажет, но он просто изучает мое лицо, безмолвно поглаживая щеку кончиком большого пальца. Понятия не имею, какие тайны он скрывает, о чем думает и почему так сложно не поддаваться чувствам, которые я обещала держать под замком. Единственное, что я знаю, когда Хайден Дрейк исчезнет, боль вернется, и она будет самой сильной из всех.

– Я дома! – кричу из коридора, убирая связку ключей обратно в карман. Раз или два в месяц я наведываюсь с проверкой, потому что ни хрена не доверяю Маршаллу и его сладким речам в адрес моей матери. За все эти годы он только и делал, что строил из себя настоящего героя женских фантазий, но мы с Томми впитали его яд слишком сильно, чтобы когда-либо очиститься. Мое тело хранит множество шрамов, а ранчо, которое Маршалл использовал для «воспитания настоящих мужчин», впитало в себя сотни наших криков. Сейчас, когда мы оба выросли и научились давать отпор, остается загадкой, где и на ком Маршалл теперь применяет свои садистские замашки. Не могу сказать, что хочу знать ответ, ведь годы издевательств закалили настолько, что я очерствел. Пока он держит это дерьмо подальше от моей семьи, я не вмешиваюсь.

С кухни доносятся легкая музыка и смех, это заставляет меня улыбнуться.

У моего брата особая связь с мамой, хоть он и не родной ее сын. Биологическая мать бросила Томми, сбежав из дома, и я полагаю, если женщина пошла на такой отчаянный шаг, у нее была веская на то причина. Однажды он обмолвился, что продолжает искать ее втайне от отца, но женщина словно испарилась, и это одновременно странно и пугающе. Беспокойство за маму усиливается всякий раз, когда думаю об этом.

– Эй, Хайд, гляди! – Томми оборачивается, показывая свой новый значок, приколотый к груди, а мама гордо улыбается, пока идет поцеловать меня в щеку.

– Он не перестает носить его даже дома, – со смехом в голосе шепчет она. Но я знаю, что мама счастлива за моего брата. Он шел к этому званию последние полтора года, и мы планировали попроситься в одно подразделение, как только Том получит свою награду.

– Дай-ка взглянуть, – подхожу ближе, делая вид, что читаю слова, выбитые на сверкающем жетоне. – Черт, Томми, тебе следует подать жалобу, они допустили три ошибки в слове «неудачник».

Томми смеется, захватывая мою шею в шутливый удушающий прием, и мы начинаем трепать друг друга, пока мама тихонько смеется.

– Хорошо, что на твоем нет ни одной погрешности в слове «засранец».

Звук шин, скребущих по гравию подъездной дорожки, рассеивает чары веселья. Мы оба выпрямляемся, глядя друг на друга с безмолвным пониманием, а мама спешит начать сервировать стол. Не могу понять, что именно в ее поведении посылает в мое нутро тревожный сигнал, но я наблюдаю, как она суетится вокруг стола, отмечая ее новые, более резкие движения.

– Ты в порядке, мам? – забираю у нее салфетки, раскладывая их на места, а она дрожащей рукой заправляет часть волос за ухо.

– Конечно, ведь вы оба наконец-то дома, – тепло улыбаясь, произносит она, старательно избегая моего взгляда.

Кошусь на Тома, выжидающе уставившегося в коридор: Маршалл нарочно не заходит сразу, нагнетая атмосферу. Он любит играть с нами даже спустя годы, и иногда я спрашиваю себя, почему бы просто не убить этого мудака, облегчив жизнь всем присутствующим.

Входная дверь захлопывается, и Маршалл наконец входит в дом, широко улыбаясь, как будто вечно работающий отец семейства, который наконец-то рад быть дома в окружении близких. Теперь, став главой участка, он продолжает разъезжать по городу, как будто тот целиком принадлежит ему.

– Какой приятный сюрприз, Сара! Ты не сказала, что оба сына пожалуют на ужин, – его тон обманчиво шелковистый, а часть о сыновьях звучит, как какое-то ругательство. Мои кулаки сжимаются от желания приложить его головой о стол. Однажды, когда я был чуть младше, но мое тело уже достаточно сформировалось и окрепло, я ударил Маршалла в ответ на пощечину. Угроз в адрес Тома и мамы тогда хватило, чтобы остудить мой пыл, поэтому сейчас, когда его прищуренный взгляд останавливается на мне, я знаю, что ничем хорошим этот вечер не закончится. – Как дела в академии, Томас?

На самом деле он даже не смотрит на сына, проходя мимо и закатывая рукава форменной рубашки, чтобы вымыть руки прямо в кухонной раковине. Рискну предположить – это для того, чтобы не выпускать нас из виду ни на минуту. Двусторонняя угроза висит в воздухе, и Том с большой неохотой начинает рассказывать, как удостоился чести перейти в ряды морских пехотинцев. Это не совсем то, о чем Том мечтал, но наша база недалеко от дома, а он, как и я, хочет иметь возможность видеть маму как можно чаще, так что усердно старается.

Маршалл вытирает руки, схватив со стола аккуратно разложенную сервировочную салфетку, после чего комкает ее и бросает на тарелку, и это второй сигнал, который заставляет мою челюсть сжаться. Мама не подает виду, продолжая улыбаться, но улыбка больше не та, что раньше, она не касается глаз. Пренебрежительным жестом двух пальцев Маршалл приподнимает значок на груди Тома, чуть не отрывая его вместе с футболкой, и я вижу, как напряжено тело брата, но он не двигается, с армейской выправкой глядя на отца.

– Неплохо, – единственное, что тот говорит, переходя к столу. – А что насчет тебя, Хайден? Слышал, тебя переводят в следующем месяце.

Я отказался от операций в других частях страны, по понятным причинам решив остаться на базе. Но ему пока незачем знать, пусть думает, что меня не будет рядом, пока на самом деле я продолжу наблюдать за каждым его гребаным вдохом. С нетерпением жду, когда же он оступится.

– Всегда есть шанс остаться ближе к дому, – ровным тоном произношу, усаживаясь слева от Маршалла прямо напротив мамы. Том садится рядом со мной, не притрагиваясь к еде, пока не прозвучит разрешающая команда. – Я в любом случае рядом, если нужна помощь, мам, – мои слова лишь предлог, чтобы посмотреть на реакцию Маршалла. Он переводит взгляд на маму, и его рука ныряет под стол, от чего та вздрагивает. Я выгибаю бровь.

Никогда не понимал, что мама в нем нашла, порой я даже злился за ее выбор. Фото отца исчезло с каминной полки, но мы не обсуждали это, и уж тем более я не слышал ни одной жалобы в адрес нового мужа. Маршалл из кожи лез, чтобы создать вокруг культ самого себя, к чему годами приучал и ее. Теперь же я вижу все глазами зрелого мужчины, а не перепуганного мальчика, опасающегося сделать неверный шаг, и меня начинает подташнивать.

– Ты не добьешься успеха в жизни, если не отлипнешь от мамкиной юбки, – ковыряясь в запеченном початке кукурузы одной рукой, Маршалл все еще удерживает вторую под столом. Отвратительно.

Меня так же не удивляет, что при любом удобном случае он стремится уверить нас, будто единственное важное в жизни – разбогатеть и получить власть. Работая простым офицером в местной полиции, Маршалл всегда хотел иметь много денег и должность повыше. Когда-то он пускал слюни на дорогую машину соседа, а потом внезапно купил такую же. Только, думаю, способствовало приобретению не скромное жалованье рядового сотрудника, а что-то наподобие взятки. Затем видавшие виды армейские часы на запястье сменились более дорогой версией, инкрустированной камнями, а еще через год обычный пикап превратился во внедорожник последней серии. Даже запустевшее ранчо, ставшее нашим худшим детским кошмаром, Маршалл внезапно отреставрировал, объявив, что будет сдавать его в аренду. Что же касается власти, думаю, сейчас он застрял на одном уровне, в небольшом городке, полном бывших военных, и это выводит его из себя.

– Маршалл, – спешит заступиться мама. Том поднимает голову от своей тарелки, чтобы взглянуть на нее как раз в момент, когда его отец издает мерзкий смешок.

– Вот о чем я толкую, Сара. Кудахчешь над ними, как долбаная наседка.

Мой кулак обрушивается на стол, посуда звенит.

– Выбирай выражения, когда говоришь с ней! – огрызаюсь, чувствуя, как ледяная дрожь струится сквозь тело, проникая в пальцы, удерживающие вилку. Мамин испуганный взгляд только усугубляет дело, потому что он направлен не на меня, а на Маршалла, словно она ждет, что тот сделает непоправимое. Она боится его, и мне ни хрена это не нравится.

– Не надо, Хайд, – шепчет Томми, его пальцы выстукивают по столу в нервном ритме. Но моя кровь с каждой секундой становится все горячей, обжигая внутренности.

– Нет, пусть выскажется, – рявкает Маршалл, смотря на сына взглядом, полным отвращения. – Может, хоть один из вас отрастил достаточно яиц, – выплевывает он. В буквальном смысле просто харкает на стол, вперив в меня свой злобный взгляд.

Мама почти охвачена ужасом, она тянется к его руке, чтобы успокоить гнев мужа, но сукин сын отмахивается от нее, шлепок раздается в воздухе, когда тыльная сторона его ладони бьет по хрупким женским пальцам.

БАМ!

Я взрываюсь быстрее, чем успеваю обдумать последствия своих действий. Вилка молниеносно переворачивается в руке, и та вырывается вперед, острые зубцы вонзаются прямо в глаз Маршалла. Долю секунды царит полная тишина, вслед за которой раздается звук, ласкающий мои уши. Не так много вещей в этом мире способны удовлетворить извращенную часть меня, и осознание, что я только что причинил Маршаллу Куку непоправимый вред, определенно одна из них.

Он вскакивает на ноги, хватаясь за лицо обеими руками, кровь сочится между пальцами в том месте, где рукоятка вилки победоносно торчит из пораженной плоти. Мама и Том просто застыли, вот насколько они привыкли держать все в себе.

– Томми, уведи маму отсюда, – я не свожу глаз с Маршалла, что согнулся пополам, продолжая вопить, пока не слышу звук прерывистого плача, стихающий вдалеке коридора. Мне предстоит долгий разговор с ней и разгребание последствий психологического шока, но прямо сейчас адреналин подстегивает сделать шаг вперед и пнуть ублюдка ногой, из-за чего тот падает навзничь, с ненавистью глядя на меня сквозь боль на окровавленном лице.

– Ты мелкий кусок дерьма, – цедит он сквозь зубы, пытаясь встать с пола, подпирая себя одной рукой, пока вторая закрывает ладонью кровоточащую глазницу. – Я натравлю на тебя копов, но сначала превращу жизнь Сары и Тома в кошмар. Ты пожалеешь о том, что сделал.

Будь я проклят, если не учился быть монстром у лучшего из худших.

Мне доставляет огромное удовольствие то, что делаю дальше: отбрасываю тело Маршалла назад и наступаю ботинком на его горло, давлю, пока тот не начинает хрипеть в жадных попытках глотнуть воздуха. Затем берусь за конец вилки и выкручивающим движением удаляю глаз из глазницы, наслаждаясь звуком мучительного крика. После этого наклоняюсь ближе к его лицу, понижая голос и вертя в руке вилку с нанизанным на нее органом.

– Я скажу это всего раз, так что слушай внимательно и запоминай! – мой вкрадчивый тон звучит как просьба, но в нем скрыта не только невысказанная угроза. Обещание насилия и жестокой смерти – вот чем пропитано все мое существо. Это так странно, черпать силу из хаоса. – Ты уберешься от моей семьи так далеко, как только возможно, иначе я разделаю тебя на мелкие кусочки и скормлю твоему псу. Готов поспорить, он будет в полном восторге.

Кровь уже заливает половицы, которые придется заменить, но я не могу остановиться и не сыграть финальный аккорд. Убираю ногу с горла отчима и, войдя во вкус, полностью теряю контроль, когда срываю глазное яблоко с зубьев, бросая его на пол перед лицом корчащегося от боли Маршалла. Мой ботинок приземляется сверху, отвратительным хлюпающим звуком подытоживая сказанное. Теперь, даже если у него и оставался крохотный шанс на восстановление этого дерьма, я его отнял и держу пари, это разочаровывающе для того, кто долгое время считал себя несокрушимым.

– Ты заплатишь, – он ползет к выходу, приподнимаясь на руках и кряхтя, а я слежу, как дорожка из крови проделывает завораживающий рисунок на деревянном полу. Пока Маршалл забирается в машину, смотрю в окно, проверяя, нет ли поблизости соседей. У меня нет гарантий, что через час сюда не заявятся копы, поэтому, вооружившись пистолетом, я стою так, пока не стемнеет.

Наконец, когда адреналиновое похмелье вынуждает меня опуститься на ступени крыльца, я чувствую шевеление за спиной.

– Мама уснула, – тихо говорит Томми, садясь рядом. Я отправил его с ней, потому что его сердце не такое бесчувственное, как мое, он всегда умел найти правильные слова для нее. – Он не настучит, это не в его стиле – выглядеть жертвой.

Он прав, Маршалл скорее выколол бы себе второй глаз.

– Следовало прикончить его давным-давно, – смотрю на свои руки все еще в пятнах засохшей крови.

Томми молчит некоторое время, но я чувствую, как он изучает мое лицо. А потом его рука опускается на мое плечо, и одна-единственная фраза заполняет тишину.

– У тебя еще будет шанс.

Это был один из множества раз, когда я нарушил закон и совершил насилие без чувства вины.

Космос не менее удивителен, чем сама жизнь.

Большинство частиц, из которых состоит наша Вселенная, включая элементы, из которых состоим мы, были синтезированы в ядрах звезд в результате термоядерных реакций. То есть только вдумайтесь – сверхновые разрушаются, а звездная пыль превращается во что-то другое, непостижимое и прекрасное, обладающее разумом, способное чувствовать так много, что порой это причиняет боль.

Во Вселенной существуют звезды-зомби, это нейтронные объекты, которые пережили взрыв сверхновой, но не погибли, а продолжили светить. Примерно так я себя чувствую, медленно поднимаясь на третий этаж по лестнице, ведущей на террасу. Встреча с Джианной и другими спасенными «Стиксом» показала, насколько сильными бывают женщины, столкнувшиеся с чем-то настолько ужасным, что другие, вне зависимости от пола, на их месте просто сломались бы.

Толкаю раздвижные двери в стороны, на секунду прикрывая глаза, пока дыхание замирает, но потом я делаю первый шаг, перебирая в голове все, что знаю о черном пространстве вокруг.

Вселенная постоянно расширяется, и галактики удаляются друг от друга с регулярно нарастающей скоростью, может даже сложиться так, что через миллиарды лет они станут почти невидимыми друг для друга. В центре большинства галактик образуются сверхмассивные черные дыры, которые при помощи гравитации могут искажать пространство и замедлять время вокруг себя. Все эти знания однажды тоже окажутся искаженными, устаревшими или неточными, ведь наблюдение за космосом занимает очень много времени, иногда требуются даже годы или десятилетия, чтобы собрать достаточно данных. При этом солнечному свету, чтобы достигнуть Земли, нужно лишь порядка восьми с половиной минут…

Чтобы влюбиться в Хайдена Дрейка, мне хватило всего одной.

На сеансе групповой терапии нас попросили рассказать о своем страхе, описать его форму и цвет, а поскольку я так и не нашла в себе мужества заговорить, пришлось рисовать. Это оказалось вовсе не сложно, лицо одноглазого человека еще слишком свежо в памяти, чтобы не попытаться изобразить его на своем листке. Но где-то в середине процесса я поняла, что оно больше не приводит меня в оцепенение, потому что есть вещь, которой я боюсь куда больше.

– Не ожидал найти тебя здесь, – мурашки бегут по рукам от звука его голоса, но я продолжаю стоять, не оборачиваясь, прямо как в тот первый вечер.

Хайден останавливается позади меня, тепло его тела обжигает, несмотря на уличный холод. Небо безоблачно, это значит, что сегодня человеческий глаз может распознать до пяти тысяч звезд и даже Уран. Восемьдесят восемь созвездий, молчаливо наблюдающие за нами, безмолвные свидетели капитуляции моего сердца.

– Такая ирония, – мои глаза находят телескоп, сверкающий на краю террасы, полагаю, Нина поддерживает его в чистоте на случай, если я «одумаюсь». – Всю свою жизнь я считала, что нет ничего важнее науки и открытий, способных вывести человечество на новый уровень.

– А теперь?

Теперь я познала нечто другое. Мир, в котором я жила до встречи с Хайденом, оказался слишком жесток, чтобы так просто оправиться от последствий столкновения с ним. Что, если случившееся со мной было не просто жестоким ударом судьбы, а началом пути, которому я должна следовать?

– Наши мечты, идеалы, стремления и цели могут меняться, и в этом нет великой трагедии, специальный агент.

Хайден грязно ругается себе под нос, после чего его большие ладони ложатся мне на талию, и волна желания пробуждает все тело.

– Настоящая трагедия заключается в том, что некоторые из нас проживают жизнь, так и не узнав, кто они на самом деле, – рассуждает Хайден, обдавая горячим дыханием волосы на моем затылке. Он снова вдыхает мой запах, и это собственническое движение, ставшее привычным, дурманит голову. – Я должен уехать, чтобы разобраться с некоторыми делами.

Стоит ли говорить, что я уже испытываю потерю, пока все еще стою завернутая в его тепло? Мой разум привык к постоянному присутствию Хайдена, и это никак не связано с крошечным маячком, вживленным под кожу. Словно почувствовав ход моих мыслей, Хайден прижимается поцелуем к этому месту, его руки сильнее сжимаются, и я чувствую, как твердое тело становится еще более напряженным, включая эрекцию, прижатую к моей спине.

– Когда ты вернешься? – не хочу звучать как отчаянная дурочка, влюбившаяся по глупости, но именно в этот цвет предательской ничтожности, должно быть, окрашены мои слова.

– Скоро, не успеешь соскучиться, – шепчет Хайден, не отрывая губ от моей шеи, одна его рука проскальзывает под мое платье, и я закрываю глаза, но звезды все еще светят достаточно ярко, чтобы ослеплять.

– Что, если я уже?

Что, если я подарю тебе свое сердце, а ты растопчешь его, заставив пустую рану кровоточить? Вот что я нарисовала и что на самом деле хочу сказать, но признаваться в подобных чувствах даже самой себе все еще слишком пугающе.

Пальцы Хайдена слишком ловкие, чтобы игнорировать их движение, особенно когда один из них сдвигает трусики в сторону, а второй скользит по всей длине моей киски, растирая влагу. Со стороны может показаться, что он просто закрывает меня от ветра, бьющего в спину, и если бы кто-нибудь вошел сейчас на террасу, не сразу бы понял, что здесь происходит.

– Я больше не позволю никому причинить тебе боль, – такие неуместные слова, учитывая, что сейчас он именно это и делает. Один вид боли пьянящий и сладкий, трансформирующийся в нечто прекрасное, когда наступит кульминация. Но другой вид коварен и способен убить, хотя я уже не могу противостоять ничему из этого.

Хайден издает гортанный стон, впиваясь зубами мне в кожу; думаю, останется новый след, очередное клеймо на моей психике и свидетельство того, что я принадлежу этому мужчине, даже если это одновременно приводит в ужас и заставляет мое тело трепетать. Он вводит в меня средний и указательный пальцы, стимулируя клитор кончиком большого, а я откидываюсь назад, всхлипывая от наплыва ощущений.

Мне не за что ухватиться, поэтому мое тело просто прижимается к телу Хайдена, руки стискивают его предплечья, почти до крови вцепляясь в кожу, покрывающую сильные мышцы и выступающие вены.

– О, черт! – не в силах сдержаться, ругаюсь, раскачиваясь на его руке.

Охранники, патрулирующие территорию, выходят из-за деревьев, направляясь в сторону дома. Телескоп довольно большой, чтобы скрыть наши тела, предающиеся сладостной агонии под россыпью звезд, но я все равно замираю, боясь даже дышать. Только Хайдену, кажется, наплевать на все, он сгибает во мне один палец, продолжая работать рукой, при этом злостно кусая мою шею и удерживая за бедро.

– Веди себя тихо, иначе мне придется вырезать глаза каждому, кто посмеет поднять их и увидеть тебя такой, – ласкающая угроза никак не вяжется с его действиями. Словно каждым толчком этих длинных восхитительно умелых пальцев он подталкивает меня к новой грани безумия, вынуждая выкрикнуть его имя.

– Было бы куда проще молчать, не будь твоя рука сейчас во мне, о-о-о, – возмущенная тирада тонет в мягком смехе Хайдена. Это прекрасный упоительный звук, и я бы хотела слышать его как можно чаще. Но мысль об этом ускользает, поскольку ладонь Хайдена ложится на мой рот, в то время как он вынимает пальцы, расстегивает брюки и подводит кончик члена к моему изнывающему входу.

Всего один толчок, и я распадаюсь на части, оргазм такой мощный, что я бы оглушила любого в радиусе мили, если бы не большая ладонь, зажимающая мой рот. Хайден продолжает двигаться во мне, продлевая ощущения и растягивая удовольствие до максимума, пока я не обмякаю, тяжело дыша и тихо постанывая в такт его грубым толчкам.

– Как бы я ни любил звук твоего голоса, есть еще один способ закрыть этот рот, – произносит он, слегка запыхавшись, но я слышу только слово на букву «л». Мой жадный мозг цепляется за знание, что во мне есть вещь, которую Хайден любит, и я почти кончаю снова.

Он подается назад, полностью выходя и разворачивая меня лицом к себе, проводит рукой по моей шее и ключицам, к плечу, чтобы надавить на него, тем самым заставляя меня опуститься на колени. Я понимаю, к чему все идет, и почти жалею, что у меня нет опыта. Что, если я облажаюсь, и Хайден высмеет мои отсутствующие навыки?

– Это не высшая математика, Морская Роса, – мягкая ладонь покровительственно гладит мою голову. – Просто возьми его в рот и пососи.

Член Хайдена блестит от моей смазки, я чувствую запах секса и своего возбуждения, становясь еще более мокрой, чем раньше. Он прижимается членом к моим губам, раздвигая их и проталкиваясь в рот, испускает дрожащий вздох.

– Вот так, блять, – не давая мне даже секунды на то, чтобы привыкнуть, Хайден сам начинает двигаться, буквально трахая мой рот, но это вовсе не унизительно. Я чувствую, как трудно ему сдерживаться, как он пытается быть нежным, насколько это возможно, но все равно пара проклятий вылетает из его грязного рта, когда я провожу языком по всей его длине во время короткой передышки, прежде чем снова мой рот наполняется бархатистой твердостью. Хайден увеличивает темп, вгоняя член в рот еще глубже, его пальцы сжимают мои волосы с достаточной силой, но я знаю, что, даже потеряв контроль, он не причинит мне боли.

Каждое движение пропитано животной потребностью и жаждой получить удовольствие, рука все еще зарыта в мои волосы, массируя и сжимая кожу головы в какой-то своей чарующей ласке. Мне хочется стонать и мурлыкать, забыв о том, что внизу прямо под нами бродят охранники, а стеклянная дверь, ведущая на террасу, открыта.

– Твой рот был создан, чтобы вот так обхватывать мой член, – шипя сквозь зубы, Хайден притягивает меня ближе, удерживая за затылок. Воздух перекрывается, когда он толкается глубже в мое горло, достигая задней его стенки, а затем выходит почти до конца, чтобы повторить это движение. Гудящий вибрирующий стон звучит в моей груди, дрожание от него усиливает эффект, созданный ртом, чувство эйфории от того, что я проделываю с ним это, грозит толкнуть меня в бездну, из которой не выбраться.

Но разве я уже не угодила в нее с головой?

Он не предупреждает, когда горячие струи спермы выстреливают в мой использованный рот, а я не успеваю проглотить все, и несколько капель стекают по подбородку, смешиваясь со слюной. Слезы текут по щекам, из-за чего скорее всего я выгляжу безобразно и отталкивающе, но, когда Хайден наконец отстраняется, чтобы заправить себя в брюки, его взгляд, направленный на меня, приковывает к месту. Он набирает воздух, как будто пытается что-то сказать, но потом передумывает, поджимая губы.

Не могу объяснить эмоцию, запечатленную на его мрачном лице, ведь помимо блаженства и восхищения там есть нечто пугающее, как звенящая угроза. Но не для меня, а для любого, кто посмеет прикоснуться ко мне, причем не важно, с каким умыслом: случайно или нарочно, чтобы обнять или причинить боль. Правда в том, что я позабыла о необходимости чужих прикосновений с тех пор, как познала силу и нежность его крепких рук. Если бы он только остался, чтобы вот так навсегда стать источником моего комфорта…

Хайден протягивает руку, большим пальцем методично вытирая мой подбородок, и аккуратно тянет мое тело вверх, испепеляющим взглядом проникая через все слои кожи. Я хочу, чтобы он говорил о своих чувствах точно так же, как мне хочется кричать о своих, но он молчит, вглядываясь в мои глаза, словно ища в них что-то. А потом подается вперед, в медленном и чувственном поцелуе прижимаясь к моим губам. Это длится мучительно долго и одновременно с тем недостаточно, мои руки тянутся, чтобы обхватить шею Хайдена, но он такой высокий, что они так и остаются на его твердой груди. Под кончиками моих пальцев отчаянно и быстро колотится сердце.

– Кем бы ты ни выбрала быть, миру нужен твой свет, Морская Роса, – его шепот разбивается о мои губы, смешиваясь со вкусом нашего возбуждения на моем языке. – Я прослежу за тем, чтобы он никогда не погас.

Сердце пропускает удар.

Наши взгляды снова встречаются, в моей голове сотня вопросов, одним из которых является тот, который я хочу задать слишком давно, но не делаю этого, боясь узнать правду. Реакция Хайдена на мой рисунок была слишком красноречивой, чтобы дать понять, что он знает человека, превратившего мой мир в уродливое полотно страданий. Если мы оба в какой-то степени стали его жертвами, что ж, это много объясняет, особенно то, как удивительно, что наши судьбы переплелись.

Он снова целует меня, на этот раз в лоб, ненадолго задерживаясь в этом положении и глубоко дыша, а когда отстраняется, я вижу вспышку вины в темном взгляде. Мне это ни капли не нравится.

– Оставайся в поместье. Я буду наблюдать, – говорит он, прежде чем развернуться и покинуть террасу, оставляя меня стоять под звездами в оглушительной тишине, похожей на ту, что бывает только в открытом космосе, где почти нет частиц, передающих вибрации. Не слышно даже стука моего сердца, потому что сейчас я почти уверена в том, что, уходя, Хайден забрал его с собой.

От Хайдена не было вестей целых три дня, и за это время я чуть не сошла с ума, затянутая в круговорот мыслей, мучивших меня с момента его ухода. На четвертый день у нас на пороге появились сразу три женщины, выглядящие настолько по-разному, что я поначалу опешила. Но поскольку им удалось дойти до особняка, миновав охрану и не получив возражений от отца, мне стало любопытно.

Первая Ремеди Ройстон, с которой я уже имела честь познакомиться на благотворительном вечере. В ее дерзком наряде, состоящем из черной кожаной куртки и таких же кожаных штанов, обтягивающих стройную фигуру, не было ничего милого. Ремеди заверила, что все они являются частью «Стикса» и пришли по просьбе Хайдена. Я не так много знала об организации и ее деятельности, но они разбирались со злом, и этого было достаточно, чтобы ослабить мою защиту.

Вторую девушку звали Наоми Рид, и она была даже ниже меня ростом. Похоже, ей нравилось носить одежду своего парня, поскольку мешковатый свитер выглядел как минимум на три размера больше и пах мужским одеколоном. А третья, самая яркая девушка, выглядела как лесная нимфа, живущая в бутоне фиалки, – Элси Грин. Вся ее одежда оказалась сиреневой, даже кончики светлых волос были выкрашены в тот же оттенок.

– Здесь есть уединенное местечко, где мы можем поговорить? – спрашивает Элси, осматриваясь в гостиной восточного крыла.

Я прищуриваюсь, ведь если они действительно от Хайдена, то должны знать, что разговор окажется односторонним.

– Мы уже в курсе, что ты талантливая актриса, – воркует Ремеди, щелкая наманикюренным пальцем мне по носу. – Так что веди туда, где нас не смогут подслушать.

Ладно, похоже, что Хайден доверяет им все секреты.

Так мы вчетвером оказываемся в моей комнате, но прежде чем кто-нибудь скажет хоть слово, Наоми включает свой планшет и сосредоточенно проверяет, нет ли поблизости подслушивающих устройств. Хайден делал то же самое, когда служба безопасности подверглась его дотошной проверке.

– Чисто! – оповещает Наоми, бесцеремонно плюхаясь на кровать прямо в ботинках.

– Итак. – Ремеди расхаживает по комнате, рассматривая стену с фотографиями и книжные полки (готова поспорить, она прямо сейчас делает какие-то мысленные заметки), в то время как Элси просто стоит перед окном, поглядывая в сад и улыбаясь. – Значит, ты и Дрейк, – улыбка на лице Ремеди немного пугающая.

– Мы думали, он сделан из железа и питается от генератора, – шутит Элси, аккуратно запрыгивая на подоконник и начиная болтать ногами.

Почему эти странные женщины здесь? И почему это не вызывает дискомфорта, а, наоборот, походит на пижамную вечеринку по типу тех, что мы с Леей устраивали в колледже? Ладно, технически мы ведь жили вместе, поэтому в то время каждый наш день был сплошной пижамной вечеринкой.

– Он куда более человечен, чем большинство людей, которых я знаю, – тихо говорю, прислонившись спиной к письменному столу. – И он не робот, – добавляю чуть более резко и оборонительно.

Наоми присвистывает, не спуская с меня пытливого взгляда серых глаз.

– Да ты влюбилась, девочка, – подытоживает она, садясь и скрещивая ноги. В ботинках.

– Так, ладно, разговоры о мужчинах, безусловно, круто, но зачем вы здесь? – надеюсь, мой нервный выпад не выглядит слишком невежливым.

– Формально нам поручено за тобой присмотреть. – Ремеди останавливается прямо передо мной, с интересом изучая бордовую грязь под ногтями, думаю, это может быть чья-нибудь запекшаяся кровь. Меня пробирает озноб. – Но почему бы не извлечь из этого выгоду? Так что у нас предложение.

– Мне не нужны няньки, – провожу рукой по шее, кончиком большого пальца касаясь маячка. Странным образом знание, что Хайден наблюдает, успокаивает.

– А мы и не собираемся нянчиться, – Ремеди вскидывает бровь.

– Можно приготовить что-нибудь вкусненькое и посмотреть фильм, – предлагает Элси.

– Или, – растягивая слова, Наоми подползает к краю кровати. – Мы послушаем душещипательную историю любви бывшего агента и девушки с трастовым фондом, равным бюджету небольшого государства.

– У меня нет трастового фонда, – я упираю руки в бедра, принимая жесткую позу. Теоретически он все же есть, просто, как я уже говорила, мне нет никакого дела до отцовских денег. Как только я разберусь с дерьмом в своей голове, начну с нуля и… И что? Тяжело вздыхаю. – И сними свои чертовы ботинки!

Вместо ответа Наоми хихикает, скидывая обувь на пол, а потом кувыркается назад, закидывая стройные ноги на изголовье и глядя на меня вверх тормашками.

– Она мне нравится, – улыбается Элси. – Думаю, мы подружимся.

– Если ты прямо расскажешь, почему не разговариваешь с людьми, и откроешь некоторые волнующие нас детали, – говорит Ремеди, выдвигая стул, чтобы сесть передо мной, при этом слегка откатившись назад. Она делает несколько оборотов, вращаясь по комнате, пока не останавливается, вперив в меня взгляд синих, как океан, глаз. – Мы все боремся с мудаками, похищающими людей и проворачивающими свое грязное подпольное дерьмо. И мы были там, в комплексе, когда Дрейк выбивал дерьмо из Кука. Так расскажи все, что видела и знаешь, потому что прямо сейчас наши мужчины почти вслепую прочесывают то, что осталось от базы, и охотятся на сбежавших «доберманов».

Мой рот широко открывается, ведь я не знала. Все они последовали в цитадель зла, чтобы спасти меня и других девушек, неслыханно. Должно быть, каждая из этих фурий гораздо храбрее и смертоноснее, чем кажется на первый взгляд.

– Ну, меня там не было, я просто была на связи вместе с отцом, он бывший директор «Стикса», а сейчас его место заняли Уэйд, Джош и Линк, – тараторит Элси, играя с оборками на своем сарафане. – Так что да, нас много, и мы одна команда, но, чтобы работа была эффективна, нам нужна твоя помощь, Роуз. Я ведь могу называть тебя Роуз?

– Конечно, – слюна во рту становится вязкой. – Я и представить не могла… Подождите, что значит «охотятся на доберманов»? Хайдену угрожает опасность?

– Нам всем, если быть точными. Пока остаются слепые пятна, всегда будет риск потерпеть поражение, – говорит Наоми. – Есть несколько человек, которым удалось сбежать со склада до момента взрыва, например, банде под названием «Доберманы», которая ранее была городской легендой и скопищем неудачников. Но, как мы выяснили, за ними стоит огромная сила, технологии не хуже наших и черт знает сколько последователей. Кто-то сумел прибрать их к рукам вовремя, не попав под наши радары, а сейчас они прячутся, выжидают, набираются сил и, возможно, собирают небольшую армию. Хотя ты ведь уже это знаешь, да? Поэтому притворяешься немой? – Она снова садится, на этот раз выглядя искренне сочувствующей. – Это не спасет никого из тех, за кем решат прийти грязные псы. Так что завязывай притворяться и говори!

Ее слова заставляют мою злость вспыхнуть с новой силой.

– Да что тебе вообще известно о притворстве?

– ВСЕ! – взрывается Наоми. – Я знаю все, каждая капля лжи, протекая через меня, трансформировалась в уродливую правду жизни. Но я перестала закрывать глаза в надежде, что демоны исчезнут, и знаешь что? Как только мы с моими кошмарами встретились лицом к лицу, я поняла, что они вот такусенькие, – она приближает большой и указательный пальцы друг к другу, пока расстояние между ними не кажется меньше микрона. – Мы все пережили нечто ужасное, это невозможно стереть, исправить или хотя бы с этим смириться, но вот где рождается настоящая сила, Розмари! Ты хватаешь свои ужасы в кулак и куешь из них доспехи, девочка!

Тишина, повисшая после ее слов, режет уши, правда, витающая в воздухе, настолько объемна, что становится трудно вдыхать кислород, но она все равно проникает в меня, несмотря на попытки задержать дыхание. Эти женщины не боятся обрушить свой праведный гнев на выродков, превращающих мир в греховный карнавал дикости и безумия, так почему же я должна вести себя как-то иначе? Мне тоже есть что сказать своим демонам.

– Я не так много знаю, в основном только то, что они проводили жуткие инициации, подвергали девушек пыткам и унижению, морили их голодом… – я рассказываю про аукционы и пиршества на крови. Пока говорю все это, мои руки начинают трястись, а поднимая взгляд, я замечаю подрагивание плеч Элси, которая тихонько вытирает глаза, выглядя слишком подавленной. В глазах Наоми тоже стоят слезы, и после фразы про голод девушка едва заметно вздрагивает. Ремеди единственная в комнате, чье лицо остается бесстрастным.

– Что они сделали с тобой, Розмари? – тихо спрашивает она, придвигаясь ближе и глядя на меня снизу вверх. – Скажи нам, и мы вместе призовем их к ответу.

– Тот человек… Кукловод приказывал смотреть, как он насилует девушек, мне запрещалось кричать или плакать, потому что это отвлекало его, и он не мог кончить, – слова ранят рот изнутри, я чувствую привкус крови, когда прикусываю щеку, чтобы не сломаться. – Он был болен, думаю… Вы ведь видели комнату, в которой меня держали. Кто в здравом уме способен на такое извращение?

– Это он зашил тебе рот? – голос Наоми – дрожащий шепот.

Непроизвольно мой язык высовывается, чтобы смочить пересохшие губы, бугры от шрамов под ним пробуждают воспоминания.

– Однажды он был пьян, просто ввалился в мою комнату и попытался… думаю, это была попытка изнасилования. Но от алкоголя ему окончательно сорвало крышу, он царапал, бил, кусал и резал, злясь, что не может возбудиться… Хотел причинить любой ущерб, чтобы оправдать свою немощность. Я отбивалась и кричала так сильно, что заработала множество гематом, – даже сейчас это воспоминание заставляет полчища невидимых червей извиваться на моей коже. Чтобы прогнать подступающее видение, я закрываю глаза, представляя сильные руки Хайдена, его спокойный голос, нашептывающий слова утешения и обещания покарать моих обидчиков. – Не знаю, сколько он выпил, но мне удалось скинуть его на пол, а потом на звуки борьбы ворвались солдаты, и он приказал им держать меня, пока зашивал мне рот, чтобы я не кричала. Он все твердил, что исправит это уродство, а после приказал другим девушкам наложить тонну грима, чтобы скрыть следы от своих зубов и синяки, это было чудовищно. Я думала, что умру в ту ночь, пока не явился другой человек, тот, который меня похитил.

– Том? – удивленно спрашивает Ремеди. – Томас Кук? Что он сделал?

То, как живо ее интерес вторгается в мое сознание, заставляет говорить дальше.

– Он перенаправил гнев своего отца на других жертв, а меня снова запер. Это может показаться странным, но складывалось впечатление, что он пытался помочь.

– Вот дерьмо, это неожиданный поворот, – бормочет Наоми. – Но когда мы пришли, ты была…

– Распята, – перебиваю, не стараясь подобрать более корректное слово для того, что со мной сделали. – На следующее утро Кукловод еще больше вошел во вкус, наверно трезвое осознание своего провала ударило по его самолюбию. Он велел двум охранникам прибить меня к стене, чтобы я не могла бороться и спорить. Знаю, он собирался вернуться позже и закончить начатое, но вы успели до того, как ему удалось. Остальное я плохо помню: кто-то дал мне таблетки, и я уснула. Может, и к лучшему, не пришлось видеть этот кошмар снова…

Впиваюсь пальцами в край стола, чтобы не упасть. Заметив это, Ремеди встает напротив, и сожаление отражается в ее глазах вместе с солидарностью. Прилив тепла такой неожиданный, что я начинаю плакать, наблюдая, как по ее щеке тоже скатывается слеза.

– Если он и вправду жив, Хайден найдет его и прикончит.

Ничто так не объединяет женщин, как желание отомстить общим врагам, страх за любимого мужчину и печенье, приготовленное Элси Грин.

Мы разместились в кухне, вытурив недовольного Престона и Нину, чей рот не переставал оставаться открытым до момента, пока за ней не захлопнулась входная дверь. В основном потому что она была слишком шокирована моим внезапно прорезавшимся голосом. Я больше не хотела лишать себя права на слова, чувствуя поддержку стольких людей и их готовность сражаться с нашим общим врагом. Нина порывалась обнять меня, но, увы, это все еще было невозможно, может быть, когда-нибудь я перестану ощущать, как нервные окончания разрываются под чужими пальцами, но не сегодня. В любом случае после долгой череды возмущенных возгласов она все же позволила мне остаться наедине с новыми подругами.

– Господи, где ты научилась этому? – Набивая рот сахарным печеньем, я блаженно закрываю глаза, затем хватаю с подноса второе, еще горячее, но такое желанное. Маслянистое тесто тает на языке. Только сейчас понимаю, что за четыре дня без Хайдена почти ничего не ела. – Ни для кого не секрет, что мои кулинарные изыскания ужасны, но пока я никого не отравила, мне нравится продолжать пытаться. Похоже, Хайден единственный, кто ест мои блюда без возражений, хорошо, что он не так привередлив, как другие.

– Если такой сноб, как Дрейк, добровольно позволяет тебе устраивать бунт в его желудке, это дорогого стоит, – говорит Элси, раскладывая угощения на красивом подносе. – Вчера в комплексе он выглядел немного зеленым, но ни разу не пожаловался, проигнорировав мою стряпню. Ты сорвала джекпот, Роуз.

– Точно, – вторит Наоми, поочередно откусывая сразу два печенья и запивая их молоком. Думаю, у нее пищевое расстройство, так как она виновато косится на окружающих каждый раз перед тем, как положить что-нибудь в рот. – Агент влюблен в тебя по уши, иначе не послал бы нас сюда, велев открыть все свои карты.

– Сейчас не время, – Элси пихает подругу локтем в бок, натягивая на лицо улыбку. – Ешьте, а то остынет!

– Нет, она должна знать, – вклинивается Ремеди, рыскающая в холодильнике в поисках второго пакета молока, при этом одной рукой удерживая лоток мороженого. – Раз у него не хватило яиц, чтобы признаться, это сделаем мы.

– Он бережет ее чувства, – примирительно говорит Элси.

– И не хочет получить по шарам, – пожимает плечами Нао.

– Кто-нибудь объяснит, почему вы несете непонятный бред так, словно меня здесь нет? – наконец взрываюсь я, ударяя по столешнице. Три пары глаз обращаются ко мне с сочувствием, Ремеди вытирает рот, захлопывая холодильник. Мороженое исчезло, теперь в ее руках две бутылки дорогого отцовского вина.

– Видит бог, нам это понадобится, – она ставит обе бутылки на стол, после чего тянется к ботинку, вынимает оттуда нож и каким-то джедайским трюком открывает вино, даже не потрудившись попросить штопор.

Элси уже принесла бокалы, при этом ее голова опущена, словно девушка избегает моего взгляда, из-за чего паника начинает скапливаться у меня в животе, вызывая дурное предчувствие.

– Да что такого важного он скрыл, что поручил именно вам рассказать мне все?

– Для начала пей! – Нао протягивает мне полный бокал и терпеливо ждет, пока я отпиваю. – До дна!

Прекрасно, главное не отключиться, пока не услышу правду. Я допиваю вино и опускаю бокал на столешницу, после вопросительно глядя на девушек.

– Ну?

– Ты что-нибудь знаешь о настоящей семье Хайдена? – спрашивает Ремеди, выдвигая один стул.

Отрицательно качаю головой, откуда мне знать, если он никогда не рассказывал.

– Тогда тебе лучше присесть, – Нао мягко опускает руку мне на плечо, помогая занять место. Потом она тоже садится, начиная свой долгий рассказ. – Все началось давно, когда его мать вышла замуж за самую большую ошибку всего человечества…

Мы в Вирджинии в здании Академии ФБР, и здесь полный бардак.

Даже хуже, чем тот, что устраивала Дениз. Кстати, именно она подала эту идею, ведь Линк убежден, что после его недавнего вторжения в цифровые архивы Бюро все данные начали передаваться на офлайн-сервер, из-за чего любая попытка удаленного взлома становится невозможной. Мне пришлось позвонить в местный архив, солгав, что как бывший студент и сын одного из выдающихся выпускников я хотел бы поискать записи об отце. Нынешний статус специального агента пригодился как нельзя кстати, и сейчас, пока моя помощница весьма ловко водит начальство за нос, я в сопровождении одного из лучших хакеров «Стикса» копаюсь в пыльных коробках с делами двадцатилетней давности.

Линк чихает, ругаясь себе под нос, пока тащит очередную партию коробок и ставит их на один из стульев в захламленной складской комнате.

– Вы, федералы, пытаетесь всегда успеть первыми, но не можете навести порядок в своих делах. Какой отсталый дегенерат придумал сортировать бумажки вместо того, чтобы просто сжечь все?

– И где бы, по-твоему, мы искали информацию, а, умник специального уровня доступа? Если бы ты не полез на серверы, вероятно, мы смогли бы управиться всего за час, не покидая Бостона. Так что большое тебе спасибо, продолжай работать!

Здоровяк лишь закатывает глаза.

– Она в надежных руках, не кипятись так, – его тон на удивление мягок. – Нао и девочки присмотрят за Розмари.

Я ничего не отвечаю, потому что не уверен, что это как-то поможет усмирить ту бурю, которая сейчас бушует внутри меня. Справляться с эмоциями, в которых ни хрена не разбираешься, сложнее, чем кажется со стороны. Даже обычный человек, пребывающий во взвинченном состоянии, не готов слышать простое «успокойся», потому что это слово выводит из себя еще больше, заставляя хотеть ударить в лицо того, кто раздает тупые советы.

Для меня есть лишь два способа обрести покой: первый – пустить себе пулю в лоб, второй – вернуться в чертов Бостон и обнять девушку, чей запах засел в мозгу настолько, что я ощущаю его призрачный шлейф даже среди всей этой пыли и аромата второсортного кофе из торгового автомата в коридоре.

– Похоже, у них девичник, – Линк нарочно дразнит меня, заставляя хотеть вырвать чертов планшет из его огромных рук и посмотреть на фото, которое отправила Наоми. Но вместо этого я как одержимый переворачиваю страницы выпускных альбомов, немного сминая обветшалую желтоватую бумагу. – И девочки передали твое послание.

БАМ!

Как будто кто-то в действительности нажал на курок. Выстрел прозвучал лишь в моем сознании, но я все равно истекаю кровью. Теперь она знает и будет презирать меня до конца дней. Вот почему не стоило вообще прикасаться к чему-то настолько прекрасному и невинному. Я не хотел запятнать Розмари своим уродливым прошлым, но все равно сделал это, потому что слишком сильно желал ее в своей жизни, своей постели, своем сердце…

– Хорошо, – внешне оставаясь бесстрастным, произношу, хоть и знаю, что Линкольн видит меня насквозь. Он так же прогнил изнутри, его руки запачканы в крови не меньше, чем мои. – Что с Маунт-Верноном? – Я смотрю на часы, удивляясь, как много времени мы проторчали в душном кабинете, так и не добившись ничего. Джош и Уэйд сейчас были на пути в мой родной город.

Моя мать заслужила свою унцию тихой жизни. Покалывающее ощущение на задней поверхности шеи никак не оставляло меня с тех пор, как я покинул базу военно-морских пехотинцев и решил стать федералом, поэтому я позаботился о том, чтобы как можно реже бывать в ее доме, где теперь всегда стояла только высококлассная охранная система. Мы не отдалились, просто оба выбрали собственный комфорт, и так уж вышло, что он не заключался в тихих семейных вечерах и частых созвонах. Думаю, она по-своему счастлива и потихоньку забывает об ужасах последних лет своего неудачного брака.

– Уже должны добраться, – поправляя очки, отвечает Линкольн. – Они свяжутся с нами, как только прибудут на место, ты сможешь поговорить с ней.

Ребята отправились к маме, чтобы проверить и убедиться, что за ней не идет слежка, так было безопаснее, чем если бы поехал я. Это еще и мое извинение перед Ройстоном за то, что вся его семья была расстреляна после того, как я и мой первый напарник Картер явились по его душу много лет назад. Кто бы в Бюро ни инициировал нашу поездку, вслед за которой случилась зачистка гражданских, он получит по заслугам, как только мы докопаемся до правды. Вот только из-за того, что слишком много не сходится, мы решили идти с самого начала.

– Итак, что нам известно, так это то, что твой отец трагически погиб на задании, после чего грязный выродок Кук приударил за миссис Дрейк и притащил с собой еще одно отродье. – Линк делает заметки в таблице, не стесняясь в выражениях. Если бы он хоть слово лишнее сказал о моей матери, я бы сорвался и приложил его головой о планшет несколько раз, пока тот бы не треснул сразу в нескольких местах. Видя мое зреющее недовольство, Линк поднимает руку в примирительном жесте и продолжает: – Далее твой мутный напарник увольняется, и его находят пьяным, захлебнувшимся в луже собственной рвоты. Что весьма странно для парня, который почти не пил и, по словам бывших коллег, радовался уходу в отставку.

– Думаю, он был как-то связан с той грязью, что прилипает к ботинкам в коридорах Бюро, поэтому и свинтил, – рассуждаю вслух, убирая один альбом и переключаясь на другой, хотя череда лиц на фото уже примелькалась и слилась в одно. Осталось всего три альбома в небольшой стопке, мои пальцы сжимаются от досады.

– А твой отчим? – Я непроизвольно напрягаюсь, испытывая всепоглощающее чувство ненависти к упомянутому человеку. – Ты видел тело?

Вот мы и переходим к настоящей причине всей этой операции.

Изначально, когда Розмари упомянула, что видела своего похитителя перед тем, как у нее случилась паническая атака, я предположил, что это следствие глубокой работы доктора Коллинз. Я ошибался во многом, ведь если бы был достаточно сосредоточен, то заметил бы, что Розмари никогда не называла похитителя по имени. Вот почему я считал, что это Том, чью смерть невозможно было подделать во второй раз. Но ведь кто-то помог ему с первой постановочной гибелью. Кто-то очень опытный в сокрытии улик и подделывании фактов. Кто-то, кто уже однажды подстроил свою собственную смерть.

Какая идиотская насмешка.

Стоило мне взглянуть на рисунок Розмари, и все внутри оборвалось. Маршалл не просто стоял во главе подпольной организации, похищавшей девушек, ведь если я прав, то мы все это время не покидали пределов преисподней, в которой я вырос.

– Нет, я не видел гребаное тело, потому что, когда узнал о случившемся, Кук предположительно уже покоился глубоко под землей.

Как по сигналу, телефон Линкольна начинает звонить, он берет трубку и молча слушает собеседника, глядя на мои руки и сужая глаза. Одна из страниц старого альбома вырвана, там нет общей фотографии группы курсантов, и я пролистываю весь альбом снова, пока Линк ведет напряженную беседу, по всей видимости, с Наоми. Когда он сбрасывает вызов, я вопросительно выгибаю бровь.

– Он писал ей, Нао взломала файлы с разбитого телефона Розмари и нашла фантомный чат с неизвестным отправителем. – Линк поворачивает планшет экраном ко мне, его лицо пустое, но глаза горят яростью.

Перевожу взгляд на экран, но почти ничего не вижу сквозь кровавую пелену, застилающую зрение. Этот ублюдок писал каждую неделю один и тот же текст, но его вполне достаточно, чтобы проникнуть под кожу и заставить жить в постоянном страхе. Он даже не поленился придумать для Розмари долбаное прозвище. Смотрю на дату и время отправки последней угрозы, и пазлы встают в голове: вот что толкнуло ее упасть в мои объятия. Сама того не зная, она искала защиты и утешения у пасынка этого грязного выродка.

Закрываю глаза, пытаясь рассеять свой гнев, но он становится только мощнее.

– Ебаный чертов извращенец! Я разыщу его и убью нахуй! – только на этот раз удостоверюсь, что он не воскреснет. С силой захлопываю альбом, швыряя его через всю комнату. Мне не нужно идти к охране и пролистывать журнал посещений, чтобы знать, что имени ублюдка там не будет. Я получил ответ на свой вопрос, им стала вырванная страница отцовского курса в альбоме.

– Мы немедленно возвращаемся! – встаю и выхожу из комнаты, даже не дожидаясь, пока Линк пойдет следом. Кто-нибудь уберет этот бардак, мы все равно просто потратили уйму времени зря. – Пусть Наоми отследит, откуда отправлено сообщение.

– Кажется, планы меняются. – Я оглядываюсь, обнаруживая, что Линк остановился в самом конце коридора, он помешан на своих гаджетах, и то, как его глаза прямо сейчас впиваются в экран, мне снова ни капли не нравится.

– Что еще? – Только бы с Розмари все было в порядке. Эта часть, где я бессилен перед чем-то, что может ей угрожать, пугает не меньше, чем боязнь увидеть отвращение и боль в дорогих мне глазах. Сопротивляюсь желанию выхватить свой телефон и набрать ее номер, только чтобы услышать этот мелодичный тихий голос.

– Джош только что написал, что твоей матери нет дома.

Я отправил сообщение, предупредив, что мои друзья прибудут ненадолго, просто проверить систему безопасности, это стандартная процедура, которую я обычно провожу сам примерно раз в полгода. Проверяю свое устройство и вижу, что сообщение осталось непрочитанным. Начинаю звонить, но натыкаюсь на голосовую почту.

– Пусть дежурят там, пока она не появится. – Я стараюсь быть хладнокровным, но тревога не покидает тело, как бы ни пытался выровнять дыхание. Продолжаю звонить и осыпать мамин телефон сообщениями. – Мы можем узнать ее локацию?

– Дай мне десять минут, – отвечает Линк, пока мы идем к арендованной машине. Я сажусь за руль, поскольку ему нужны обе свободные руки, выезжаю на трассу в сторону Маунт-Вернона. Это всего около часа езды без пробок, но я рассчитываю нарушить все правила, чтобы доехать быстрее.

Мы добираемся гораздо быстрее, и я знаю, что ребята уже проверили дом, но все равно вхожу внутрь и провожу тщательный обыск. Ничего не повреждено и не сломано, система безопасности работает в обычном режиме, так что, если бы внутрь проник посторонний, я бы узнал. Сигнал от маминого телефона обнаружить не удалось, а я не могу прибегнуть к помощи Бюро, поскольку больше не доверяю никому, кроме своей новой команды. Мы топчемся на пороге, продумывая варианты. Мама может быть уже мертва, но это маловероятно, если Маршаллу нужен я. Так что просто жду, что он, блять, перестанет прятаться и выдаст себя.

Планшет Линкольна издает сигнал.

– Это Нао, – говорит он, прежде чем ответить на видеозвонок. Я стою вне поля обзора камеры, но мои глаза как магнитом притянуты к экрану. За спиной Наоми комната Розмари, и я почти не дышу, ожидая, что она появится в маленьком окошке в углу экрана. – Есть новости, красавица?

– Линк, нам только что принесли приглашение на имя Розмари. – Она показывает черно-красную карточку и читает вслух. – Моя дорогая… – Наоми делает запинку, глядя куда-то поверх камеры, затем прочищает горло. Мои руки в этот момент с силой сжимают перила крыльца, оставляя вмятины на выцветшем дереве. – Моя дорогая Куколка, с радостью сообщаю, что в этот вторник состоится величайший бой всех времен. Жду тебя в качестве почетного зрителя и моей спутницы. – Нао замолкает, и в кадре появляется жена Уэйда.

– Курьер – обычный парень, его запугали до полусмерти. В конверте было это, – она показывает золотую цепочку, которая была на Розмари в вечер ее похищения. Но рядом с кулоном в форме звезды есть еще одна знакомая мне деталь – мамин крестик. Мне приходится на секунду прикрыть глаза. – Адреса места проведения нет.

– И что это, мать его, значит? – спрашивает Джош, изучая слова на приглашении.

– Что я должен явиться в качестве бойца, – не успеваю договорить, как слышу громкое «НЕТ!».

Сердце надломленно стонет.

– Хайден, это ловушка, – произносит Розмари, и наконец ее прекрасное лицо появляется в кадре. Она не видит меня с этого ракурса, но я имею отличный обзор на нее и не могу перестать впитывать этот образ. Мои пальцы покалывает от желания прикоснуться к ней снова, но я не могу, и дело не в расстоянии в сотни миль.

– Я должен спасти маму и убить его.

Розмари вздрагивает, слыша, как отчаянно звучит мой голос. В нем есть и извинение за то, что вырос не с теми людьми. Я должен сказать вслух все, о чем сожалею, но у меня нет сил, чтобы повернуть экран и посмотреть ей в глаза.

– Тогда я буду там, в конце концов приглашение на мое имя, – с жаром в голосе говорит Розмари, и я вижу, как ее глаза вспыхивают яростью.

– Через мой труп! – вот что заставляет меня выхватить планшет из рук Линкольна и посмотреть на ту, которая раз за разом превращает мой мозг в сахарную вату. – Ты останешься в Бостоне, это даже не обсуждается.

– Я не спрашивала твое мнение, – рычит Розмари, приближая лицо к экрану. Если бы не цифровой барьер, я с легкостью мог бы поцеловать ее прямо сейчас.

– А я все равно высказался!

– Так, ну хватит, любовнички, у нас нет времени на предварительные ласки. – Уэйд прерывает нашу перепалку, размышляя над чем-то. – В «Стиксе» достаточно ресурсов, чтобы противостоять ему, проблема лишь в том, что он видит поле целиком, а мы частично слепы. И не знаем, где пройдет бой. Какой вообще долбаный смысл в приглашении?

– Потому что оно не для Розмари, – меня осеняет. – Покажи карточку еще раз, – я обращаюсь к девушке, что смотрит на меня через экран с такой интенсивностью, словно хочет собственноручно придушить. Видит бог, я бы не стал сопротивляться.

Розмари протягивает картон ближе к моему лицу, и вот оно! Я вижу эмблему ранчо, которое все еще по документам принадлежит покойнику. За столько лет никто даже не проверил это место, а во мне не было ни капли желания снова приближаться к нему.

– Я знаю, где состоится бой.

– Что-то мне подсказывает, что это то же место, откуда приходили сообщения на телефон Роуз, – слышится голос Наоми. Взгляд Розмари тускнеет, она отводит глаза, потому что скорее всего стыдится того, что не рассказала мне об угрозах. – Я не смогла отследить точное местоположение, потому что точка все время менялась, но радиус довольно небольшой.

Мы сверяем адрес, и это практически то место, где Маршалл устраивал нам с Томом школу выживания.

– Нам нужен план, – взгляд Джоша поочередно скользит по нам троим.

Уэйд изучает мое лицо с особой тщательностью, он знает, что мне придется принять вызов Маршалла, иного пути нет, пока мама у него. Также мы не можем прибегнуть к помощи извне, поэтому вынуждены будем действовать своими силами.

– Как надолго ты умеешь задерживать дыхание, Дрейк?

Я усмехаюсь:

– Ты спрашиваешь морпеха.

Розмари была права, однажды сказав, что каждую секунду наш мир неудержимо меняется, и новые мы никогда уже не будем такими же, как мгновение назад. Мы можем выглядеть в точности так же, разговаривать тем же голосом и совершать одни и те же ошибки, но так или иначе, это уже другие мы. Порой, чтобы спасти что-то светлое и сохранить это, уберечь, обезопасить, приходится стать тенью, темным отражением того света, что никогда не должен погаснуть.

Я долгое время верил, что добро – это просто линия, прямая и ясная, сверкающая чистотой, как нетронутый насилием клинок в лучах рассвета. Но чем дальше шел по жизни, тем больше крови оседало на острие, клинок ржавел, а отблески света на нем тускнели, пока не померкли вовсе. Моя однобокая правда была не более чем притупленное оружие в бессильных руках, но я прозрел.

В комиксах героям не полагается пачкать руки, они должны быть чистыми, прямо как в учебниках Академии ФБР, где все предельно шаблонно: зло всегда в черных мантиях, а добро в белых. Только вот реальный мир не такой, он не листает комиксы, не следует правилам из учебников. Он требует отмщения и крови.

Каратель – исключение из правил. Он переступил острую грань и не вернулся, но кто посмеет сказать, что он ошибся, выбрав сторону? Улицы тонут в насилии, грязи и извращенной похоти, поэтому им больше не нужны хорошие парни. В этом, должно быть, и заключается величайшая трагедия всех героев: когда ты спасаешь других, омывая руки кровью, неизменно теряешь часть себя. Мы – новая эра злодеев, рожденных, чтобы другие твари боялись приближаться к нашим домам, и сегодня я положу конец жалкой жизни Маршалла Кука.

Пятеро вооруженных охранников рассредоточены на подъезде к ранчо, за невысоким забором из красного кирпича виднеется еще около десятка человек, облаченных в боевую экипировку. Я останавливаю машину, не думая о том, что в очереди из восьми сверкающих дорогих авто мой арендованный седан выглядит почти нелепо. Опускаю стекло, но не выхожу, ожидая, когда кто-нибудь даст указания. Переговорное устройство в моем ухе настолько крохотное, что незаметно в сгущающихся сумерках, пальцы стучат по рулю, потому что я взволнован, может быть, впервые с детства.

– Я отсюда вижу, как твои руки трясутся, – сухо произносит Джош. – Успокой свое тело, не трать энергию, агент.

Он примерно в полумиле отсюда занимает удачную снайперскую позицию. Его задача – прикрытие, но он готов вмешаться, если план провалится и что-то пойдет не так. Ремеди Ройстон тоже отличный стрелок, но она, несмотря на суровые протесты мужа, оделась по случаю и сейчас выходит из своей алой машины, вышагивая в сторону охранников. Первый, заметивший ее, вскидывает автомат, направляя дуло прямо на девушку.

– До чего же вы негостеприимны, мальчики, – ее наигранный голос щебечет на общей линии. – Я просто пришла насладиться шоу и не собираюсь стоять в пробке, так что будьте добры отойти в сторону. – Ремеди выгибает бедро, накручивая на палец длинные черные волосы.

Взгляд охранника проходит по ее телу, а рот изгибается в скользкой улыбке.

– Твое приглашение, малышка? – спрашивает охранник, и я отчетливо слышу рычание в своем ухе. Это Уэйд, и он, должно быть, близок к тому, чтобы вмешаться.

Ремеди невозмутимо открывает маленький серебристый клатч и перебирает пустоту, как будто в действительности ищет там что-то.

– Ох, похоже, оно в другой сумочке, может быть, ты просто проводишь меня внутрь, и мы вместе поищем его? – Тон, которым она произносит противоречащее ее же словам предложение, пропитан сладким сиропом, но как только охранник нарушает протокол, соглашаясь, начинается его обратный отсчет. Может быть, короткое коктейльное платье Ремеди и кажется безобидным, но она вооружена до зубов, так что считайте, что этот глупец уже мертв. – Припаркуйте мою машину, мальчики, – она небрежно бросает ключи в толпу охранников, завистливо глядящих вслед своему товарищу.

– Если через пять минут я не услышу, как он подыхает, иду за тобой, – ворчит Уэйд. Ремеди просто хихикает, обращаясь к охраннику, но слова предназначены ее мужу-собственнику.

– Через пару минут ты будешь на небесах, – она бросает вызов, сокращая время на убийство.

– Чертовы маньяки, – усмехаюсь, переключая передачу и подъезжая ближе к воротам.

Это место почти такое же старое и мертвое на вид, как я помню. Дерево со спиленными нижними ветками возвышается позади и чуть в стороне от основного здания. Пять сотен акров земли, где прямо по центру уместилось большое зернохранилище, переоборудованное под складское помещение. Все считали его заброшенным, местные власти не совались на эту землю, не имея разрешения моей матери, а ей было просто ни к чему ездить сюда или заниматься продажей. То, что связывало ее с Маршаллом, она просто вычеркнула, пока он, как гребаный назойливый таракан, не появился снова, решив все разрушить.

Как только очередь доходит до меня, охранник вскидывает оружие.

– Ты выходишь, машина остается здесь. – Я покидаю салон, стараясь не ударить ублюдка, который обыскивает меня, прижимая лицом к металлу седана. Когда он заканчивает, кивая напарнику, другой человек ныряет в салон и перепарковывает машину.

– Минус три, засекаю время, – подытоживает Джош. Мы встроили в систему вентиляции наших с Ремеди автомобилей особые капсулы, распыляющие невидимый газ. Он начнет работать, как только Джош нажмет кнопку на связанном с системой устройстве. А дальше сработает магия, потому что радиус отравления задействует всех охранников, дежурящих у ворот, и уже через полчаса они уснут навсегда. Формула краткодействующая, но эффективная.

– Отлично! – Я слышу улыбку в голосе Уэйда. – Группа три, выдвигайтесь! – Сектор, отмеченный на карте для этой команды, распределен по всей тыловой части ранчо. Каждый член «Стикса», обученный передвигаться в темноте и оставаться невидимым для глаз, поодиночке проберется к зданию, что обеспечит подкрепление, когда начнется заварушка. – Малышка?

– Одна минута пятьдесят две секунды, – отвечает Ремеди. – Мой каблук застрял в голове этого парня, не могу вытащить. – Я слышу, как она ругается, пока возится со своей обувью. – Ох, ну вот, теперь все туфли в крови.

– Я куплю тебе еще пять таких, уходи оттуда и иди в основной зал. Осмотрись хорошенько. И еще кое-что.

– Что? – тяжело вздыхает Ремеди.

– У меня только что встал, – беззаботно говорит Уэйд.

– О, да ради всего святого, заткнитесь вы оба! – ругается Джош, за что я искренне благодарен, ведь не могу говорить, пока охранник ведет меня в здание.

Существует множество различных сценариев жизни, каждый из которых – следствие принятых нами решений. Если вы вновь попали в тот же вариант реальности, значит, где-то выбрали неверный путь, и вместо того, чтобы двинуться вперед, вернулись обратно, застряв во временной петле. С момента вступления в пубертат и до встречи с Розмари я считал, будто моя история настолько просчитана, что нет ни одной ускользнувшей от меня детали. Правда оказалась в том, что я ошибся гораздо раньше, чем достаточно повзрослел, чтобы осознать это.

В день, когда за дверью ванной в нашем маленьком доме в Маунт-Верноне впервые с его постройки раздались звуки насилия, я должен был сделать что-то. Но выбрал промолчать, и это был путь трусости и сомнений, которые привели меня сюда. Снова…

В центре зернохранилища возвышается октагон, похожий на тот, что я видел в плену. Свет от прожекторов слепит, и толпа превращается в размытое пятно. Здесь около четырех десятков человек зрителей, не считая Ремеди, и около десятка охранников. И это только внутри, черт знает сколько еще бродят снаружи. Я слушаю приказы Уэйда, когда он переключается с канала на канал, управляя своими людьми, как опытный дирижер, но мои глаза не перестают сканировать толпу в поисках мамы или Маршалла.

Холодное дуло упирается мне в затылок.

– Поприветствуйте нашего старого чемпиона! – взрываются динамики, и мое нутро выворачивается наизнанку. Я узнаю этот голос, потому что долгое время он не переставал преследовать меня в кошмарах. – Абсолютный лидер турнирной таблицы, чей рекорд не смог превзойти никто! Мистер Хайд, добро пожаловать на этот вечер! – Мой пульс учащенно бьется, отдаваясь прямо в ушах, пока не начинает казаться, что барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Поднимаю взгляд, чтобы найти глазами ведущего. Мужчина в костюме, тот самый, что приходил в мою камеру и некогда отдал приказ выстрелить в Тома, ухмыляется поверх канатов, окруженных сеткой.

– Сукин ты сын, – он не слышит, как я цежу это сквозь понимание и желание разорвать его на куски. Я искал эту сволочь, как только пришел в сознание в военном госпитале, и не переставал, пока окончательно не потерял след. Теперь все становится очевидным, как всплеск газов, когда пробка вылетает из шампанского.

– Давно не виделись, Хайден, – эту фразу он говорит не в микрофон, так что ничего не слышно, но я достаточно внимателен, чтобы прочитать по губам. – Сегодняшний бой особенный, потому что наш чемпион снова поборется за жизнь, но не только свою. – Поворачиваясь лицом к зрителям, ведущий поднимает вверх два пальца: – Приготовьтесь к по-настоящему великолепному зрелищу!

Металл вокруг меня начинает потрескивать, воздух, пропитанный смрадом дорогих духов, наполняется знакомым электрическим запахом. Немного привыкнув к освещению, я обвожу толпу презрительным взглядом. Первый ряд состоит всего из трех кресел, и я уже знаю, для кого они предназначены, поэтому не перестаю гипнотизировать их, пока наконец не стихает ликование.

Достаточно лишь сделать рывок и одним быстрым движением впиться в горло, обтянутое накрахмаленной сорочкой. Я бы с легкостью вырвал его трахею голыми руками, пока белый цвет не сменился бы красным в тон галстуку, служащему дополнением костюма Маршалла гребаного Кука. Человека, растоптавшего мою жизнь, превратившего моего брата в бесчувственного монстра, запугавшего маму настолько, что она почти не смотрит в мою сторону, сжимая руки на бедрах, когда садится рядом с чудовищем.

Глаз ублюдка находит мои, а затем скользит к единственному пустующему стулу.

– Как жаль, что Розмари не смогла прийти, – слова надменно скатываются с языка моего бывшего отчима, пока он сидит, как король, ехидно уставившись на меня. – Пропустит такое зрелище.

Мой отсутствующий взгляд должен показать, насколько мне все равно, но это даже близко не так, потому что челюсть сжимается от одной только мысли, что она могла бы быть здесь. Но я отправил Линкольна в Вашингтон, где теперь находится Розмари, чтобы он всеми силами удержал ее от опасности и помешал добраться сюда. Как только я заберу маму и расправлюсь с мерзким выродком, сразу уберусь из жизни Розмари навсегда, чтобы она могла оставить эти ужасы позади и двигаться дальше.

Вместо того чтобы тешить самолюбие Маршалла, я смотрю на маму, без слов давая обещание, что она выберется целой и невредимой. С момента моего переодевания в тренировочные шорты прошло около пяти минут, в целом почти пятнадцать, скоро яд подействует, и наши люди смогут подойти ближе. Бинты на моих костяшках пока еще белые, но скоро начнется поединок, так что я лишь надеюсь, что моя мать поймет то, свидетелем чего ей придется стать. Ей никогда не доводилось лицезреть грязную и жестокую сторону своего сына, и неотвратимость предстоящего убивает сильнее всего. Маршалл знал это, когда устраивал бой.

– Хайден, будь осторожен и не отвлекайся, он мог задумать что угодно, соберись и будь готов ко всему, – слова Уэйда неожиданны, прежде никто не оказывал мне поддержки. С тех пор как не стало Томми, я скатился в бездонную пропасть одиночества и вины, за моими плечами оставалась лишь пустота. – Мы вытащим вас, чего бы это ни стоило, помни про план.

Всего на секунду мой взгляд поднимается вверх, рассматривая потолочные балки, которые висят достаточно низко, закрывая обзор на окна, расположенные под потолком. Не имея возможности ответить, я лишь прочищаю горло, и это возвращает меня мыслями в день, когда Розмари впервые притворялась передо мной. Ее взгляд передавал тогда куда больше, чем можно было выразить словами, и несмотря на надвигающееся насилие, я улыбаюсь.

Музыка наполняет зернохранилище, выливаясь из динамиков на полу, охранники запирают двери, выстраиваясь по периметру вдоль стен в боевые стойки.

– Да начнется бой! – растягивая слова, кричит ведущий, и град искр обрушивается сверху, когда клетка за моей спиной открывается.

Я оборачиваюсь, вставая спиной к маме и Маршаллу, глядя, как внутрь входит довольно крупный мужчина. К счастью и удивлению, боец всего один, но он выше меня на целую голову, а в руках держит гибкие мечи. Это что-то вроде разновидности нунчаков, только вместо деревянных палок на каждом конце короткой цепи закреплено стальное лезвие, заточенное с двух сторон. Парень широко улыбается, вертя в руках свое оружие, и как только раздается гонг, бросается на меня, атакуя в полную силу.

Мне удается увернуться несколько раз, прежде чем лезвие ранит бицепс. Возбужденные крики проносятся по залу, но я не смотрю вокруг, сосредоточиваясь на противнике, просчитывая его движения и подмечая закономерности. Он левша, поскольку пальцы на левой руке быстрее и ловчее перехватывают цепь, в то время как один палец на правой поцарапан, скорее всего, в результате неаккуратного взмаха кисти. И еще он бьет напролом, значит, почти не думает перед рывком.

Кружу по рингу, ожидая очередного выпада, а когда это происходит, делаю подкат, разворачиваясь в процессе скольжения, и пинаю его ногой в голень, из-за чего здоровяк спотыкается, а одно из лезвий проносится рядом с его головой, когда он пытается удержать равновесие. Он не следит за моими руками, пока пытается контролировать свои, но я в преимуществе, потому что контролирую вообще все. От его дыхания до времени, которое потребуется «Стиксу», чтобы прибыть сюда. Я бью до того, как мой противник успевает полностью развернуться и привести в движение свои мечи.

Мой кулак соприкасается с его носом, а основание ладони ударяет в горло. Кровь вылетает в воздух, и мужчина свирепо дышит, сплевывая на мат, пытаясь снова застать меня врасплох силой ударов. Он обрушивает сразу серию мне в живот, голову и ребра, раздается треск сломанной кости, но я ничего не чувствую, так что лишь предполагаю, что одно или два ребра сломаны. Бью головой в челюсть выродка и, пока он ловит звезды, оглушаю, после чего вырываю нунчаки, отбрасывая их в сторону.

Теперь он безоружен, есть только его сила против моей скорости и выносливости. Я даю силачу несколько раз помахать руками, выжидая, пока он выдохнется и ослабнет, после чего перехожу в наступление, нанося один удар за другим по разным частям корпуса, из-за которых он сдвигается все ближе и ближе к краю октагона, наконец ударяясь о металл. Я тяжело дышу, наблюдая, как парень трясется в конвульсиях.

– Вырубить ток! – командует Маршалл, его поза прямая и резкая, он недоволен тем, что я обезоружил и почти сломал одного из его людей. Я сделаю с ним то же самое, как только представится шанс. Парень медленно поднимается, но мой взгляд все еще сосредоточен на отчиме. По лицу Маршалла расползается медленная довольная ухмылка, он знает, что я должен сделать, и знает, что мама будет смотреть.

Поэтому я делаю эту смерть настолько быстрой, насколько вообще возможно, выпуская всю горечь наружу. Пока боец не оправился, я снова пинаю его по ногам, забираюсь сверху и беру в удушающий захват. В таком положении передние кресла оказываются позади меня, я не слышу ничего, кроме хрипа соперника, пока он брыкается, пытаясь вырваться и сбросить меня со своей спины. Я не отпускаю, оставаясь подобием самозатягивающейся удавки, механизм которой ускоряется, если ты оказываешь сопротивление.

Хруст позвонков и глухой удар обмякшего тела, упавшего на пол, сменяются восторженными свистами и аплодисментами. Я поднимаю глаза, поражаясь осознанию, как мало человечности в людях, пришедших на этот бой. Все они разодеты в бриллианты и дорогую одежду, которые выглядят комично на фоне старого фермерского сооружения, переделанного под склад. Пафосный и бессмысленный вечер, устроенный человеком, который ослеп от желания стать важным и значимым.

– Дамы и господа, это первая чистая победа за долгие годы! Мое почтение, мистер Хайд! – триумфально говорит ведущий, пока тело уносят с ринга.

– Ты как, дружище? – спрашивает Уэйд.

Опустив голову к полу, я делаю вид, что сокрушенно бормочу что-то самому себе.

– Я в норме.

– Держись, мы уже на территории. Береги дыхание, скоро оно тебе понадобится.

Поднимаю взгляд, находя в толпе Ремеди, которая кивает, и я знаю, что это означает. Ей нужно переместиться как можно ближе к моей матери до того, как все начнется. Получив сигнал, я снова встаю и выпрямляюсь, разминая шею и плечи, потому что знаю – Маршалл не остановится на простом бое, это лишь начало.

– Пожалуйста, вы можете быстрее?

Водитель такси тяжело вздыхает.

– Нет, мисс, я бы не хотел угодить в аварию или заработать штраф. Простите, мы едем с максимально допустимой скоростью.

Перевожу взгляд за окно, где в темном пространстве из мелькающих мимо деревьев есть что-то зловещее, будто еще не наступившая ночь уже диктует правила и велит прятаться. Я не чувствую себя виноватой за то, что предала доверие Элси, Линкольна и Наоми, ведь каждый из них на моем месте поступил бы точно так же. И если уж быть совсем честной, мне не нужно оправдание для своего поступка, когда я считаю его единственно правильным.

Мы прилетели в Вашингтон и заселились в гостиницу, чтобы Линк и Нао были как можно ближе к команде. Ночь прошла отвратительно, я совсем не спала, потому что не могла перестать прокручивать в голове ужасные сценарии, и в конце концов прибегла к способу, который отлично знала с детства, – сбежала. Хайден все равно не смог бы проверить положение моего маячка, пока был слишком занят операцией по спасению своей матери.

Адрес, взятый из записной книжки Наоми, совсем близко, и может быть… нет, скорее всего, это ужасная идея, но я не могу просто сидеть сложа руки, пока мужчина, которого я люблю, рискует собственной жизнью.

С тех пор как вскрылся факт родства Хайдена с похитителями, мое сердце постоянно обливается слезами и кровью. Это объясняет причину, по которой Хайден вернулся, сблизившись со мной и согласившись на то дурацкое предложение. Первые несколько дней я была зла на него за сокрытие правды и еще больше закипала каждый раз, когда он игнорировал меня во время обсуждений плана с командой на общих созвонах. Но теперь, когда во мне не осталось ни капли сомнений в том, что он просто искал ответы и, скорее всего, презирал себя за поступки брата и отчима, я остыла. Понимание охладило ярость лучше, чем прыжок в ледяное озеро. Мне больно на физическом уровне от мысли, что Хайден винит себя в случившемся и оплакивает потерю, несмотря на всю жестокость произошедшего. Он – просто еще один разрушенный до основания мальчик со светлой душой и искалеченным прошлым, который заблудился во мраке и одиночестве.

Но он больше не один! Вот почему я с первого колебания молекул в воздухе между нами почувствовала невидимую связь. Как только наши глаза встретились в море людей, звон бокалов и смех исчезли, все вокруг превратилось в космический вакуум, и чувство невесомости в животе несомненно было подсказкой. Моя еще не случившаяся боль уже тогда была окрашена в те же оттенки, что когда-то запятнали душу Хайдена. Думая об этом, отчаянно ерзаю на сиденье автомобиля, летящего сквозь сгустившуюся тьму, пока ладони потеют от того, с какой силой сжимаю руки в кулаки.

Наконец, спустя мучительную бесконечность, водитель останавливается на подъезде к частной территории, окруженной невысоким забором. Впереди припаркована вереница из еще нескольких машин, но все они, видимо, пусты. Я расплачиваюсь с водителем, выходя на открытый воздух и сразу же жалея, что в спешке не захватила куртку, выбежав из номера в первый попавшийся момент. На мне обычное платье из хлопка и кроссовки, удобные для бега, позаимствованные из чемодана Нао. Такси сдает назад, чтобы сделать разворот, и фары выхватывают из темноты что-то, что заставляет меня остановиться на середине шага.

Человеческое тело, лежащее на земле, сильно сливается с деревенским пейзажем, как будто тот факт, что оно просто лежит здесь, не должен пугать. Это мужчина, в чьем виске поблескивает пулевое отверстие, из которого тонкой, наполовину засохшей струйкой сочится кровь. Мой взгляд снова мечется к водителю, чье лицо наполнено неподдельным ужасом, он с опаской выходит из машины, протягивая руку, как будто пытается оградить меня от чего-то.

– Мисс, нам лучше уехать и сообщить полиции, пожалуйста, вернитесь в машину! – его голос дрожит и ломается. Снова смотрю на мертвое тело, но вместо страха испытываю лишь решительность.

Хайден учил меня защищаться, обманывать и опережать своих демонов, он показал, как хладнокровно принимать решения даже в стрессовых ситуациях. Пожалуй, случай, когда водитель такси может оповестить местные власти, чем навлечет неприятности на всех, включая «Стикс», вполне можно считать одним из таких. Поэтому я делаю первое, что приходит в голову, когда вижу полуавтомат, валяющийся рядом с бездыханным телом.

– Что вы делаете? – вопит таксист, глядя, как я поднимаю с земли оружие, направляя в него. Бедняга поднимает руки и смотрит на меня, остолбенев. Я тоже растеряна, потому что не собираюсь стрелять по живым, ни в чем не повинным людям, но мне хочется, чтобы он верил в обратное. Интересно, насколько глупо я выгляжу в своем белоснежном наряде, стоя в луже крови, пока холод металла проникает в тело вместе со стоической уверенностью?

– Простите, я остаюсь, и вы тоже, мне очень жаль, – он отступает назад, пытаясь обойти машину, но я дергаю оружием, приказывая. – Отоприте багажник и залезайте внутрь.

– Мисс, вы совершаете большую ошибку.

– Все мы их совершаем, – непреклонно тычу стволом в живот водителя. Тому не остается ничего, кроме как подчиниться. Когда он относительно удобно устраивается внутри багажника, я протягиваю одну руку. – Ключи и ваш телефон.

Он шарит по карманам, протягивая мне устройство связи и ключ с огромным брелоком в виде резинового хот-дога.

– Благодарю, – захлопываю багажник и разворачиваюсь лицом к ферме, обнаруживая перед собой еще больше убитых тел.

– Господи, – шепчу, обходя бездыханные преграды, втайне надеясь, что это не люди «Стикса». – Что я вообще делаю, у меня ведь даже нет плана.

Знаю лишь, что должна добраться до Хайдена, чего бы это ни стоило.

Окна в здании передо мной светятся призрачными огнями, и я чувствую себя мотыльком, обязанным последовать на зов, предшествующий скорой смерти. Встреча со страхом – единственный путь, ведущий к освобождению от его свирепых лап, обвитых вокруг моего горла. Вот еще одна не менее важная причина того, почему я здесь.

Изнутри глухо звучат музыкальные ноты и возбужденные крики людей. Меня пронзает дрожь, возвращая в то место, из которого, казалось, невозможно было выбраться. Как будто дьявольские ритмы очерняющего хаоса всегда звучали в моей голове, отдаваясь отголосками воспоминаний, а сейчас стали громче. Из-за них совсем не слышно движения, но оно есть, не менее темное и убийственное, чернее, чем сама ночь, опаснее, чем само зло. Быстрые силуэты, мелькающие впереди, передвигаются бесшумно, и они вооружены. Мне приходится прятаться, перемещаясь короткими перебежками, как учил Хайден. Когда одна из фигур производит беззвучный выстрел, и сразу два человека у стены падают замертво, я облегченно выдыхаю, понимая, что это ребята, пришедшие помочь Хайдену.

Команда молниеносно расправляется с охраной и с помощью специальных приспособлений карабкается вверх по зданию, а я не могу оторвать восхищенного взгляда от происходящего. Словно десятки черных пауков плетут никому не видимую паутину из темной материи. Это завораживает и пугает одновременно, а еще вселяет надежду и страх, ведь сегодня все изменится окончательно.

Радость от того, что никто до сих пор не заметил моего присутствия, улетучивается, когда я дергаю массивную дверь, обнаруживая, что та не поддается. Вот почему агенты «Стикс» выбрали другой путь. Черт. Оглядываясь по сторонам, я нахожу лишь подвальные решетки, после прикидывая, стоит ли пытаться.

– Ладно, черт с ним, – делаю дыхательную гимнастику, занося кулак над дверью, собираясь постучать. В конце концов, разве не так глупо и самоуничтожительно поступают мотыльки?

Но засов на двери скрипит сам по себе, и та отпирается, а я ныряю за дверь, пока охранник закуривает сигарету, не думая о том, что ему достаточно лишь повернуть голову, чтобы увидеть меня, стоящую практически за его спиной. Он делает еще одну затяжку, поправляя ремень автомата на плече, и это дает мне секунду, чтобы прошмыгнуть в здание.

Возгласы не стихают, и никто, кажется, не обращает внимания на мое вторжение, здесь есть свободные стулья, так что я просто сажусь на последний ряд, надеясь остаться незамеченной, и прячу свое оружие под стул человека, сидящего впереди. Все так заняты представлением, иногда вскакивая со своих мест и вскидывая руки, что я наконец могу привести дыхание в порядок и осмотреться.

Но первый же вдох замирает на губах, превращаясь на пути к легким в тугой колющий шар, пронзающий грудную клетку множеством острых иголок. Хайден стоит на коленях в центре ринга, окруженного металлической сеткой, вокруг него четверо мужчин, поочередно нападающих, как стая стервятников, стремящихся вырывать по куску плоти своей жертвы, пока от той совсем ничего не останется. Он изможден и покрыт большим количеством кровоточащих ран, точно таких же, что саднят в моей душе при виде его страданий.

И вся эта дикая толпа ликует, как будто зрелище перед ними вовсе не чудовищно. Меня начинает тошнить, и я закрываю рот ладонями, чувствуя, как плачу беззвучно, пока все во мне кричит. Хайден поднимается на шатающихся ногах и отражает атаки с нечеловеческой скоростью, даже несмотря на то, что он в меньшинстве, выглядит он слишком эффектно и убийственно. На нем только шорты и спортивная обувь, так что я могу пересчитать его увечья, если захочу, но я не могу смотреть на танец насилия, в котором он участвует, потому что боюсь, что увижу что-то, с чем не смогу смириться.

Мои глаза находят нечто наподобие вип-секции: три стула, обшитых бархатом, один из которых, полагаю, предназначен для меня. Смотрю прямо в затылок человека, мучившего меня во имя собственного извращенного веселья, и в моем взгляде столько ненависти, что он перестает аплодировать чему-то на сцене, замирая. Я собираюсь потянуться за оружием, чтобы убить его одним простым выстрелом в затылок, понимая, что да, руки слишком дрожат, чтобы с первого раза попасть, не рискуя задеть миссис Дрейк, но это не так сложно, если подобраться ближе… Охранники, скорее всего, пристрелят меня сразу после этого, но мой поступок будет стоить каждой секунды мучения невинных девушек, каждого подавленного крика и каждой части разбитой души, что он покалечил.

– Положи это, пока я не вышиб тебе мозги, – хрипит голос за спиной. Я отвлеклась, так и не заметив, как охранник вернулся и запер дверь. – Что это у тебя? Неужели печать, которой клеймят всех шлюх? – чувствую его взгляд на задней поверхности моей шеи. – Босс, у меня подарок для вас! – слышу улыбку в окрике охранника и наблюдаю за тем, как медленно голова Кукловода поворачивается в нашу сторону. Мои глаза встречаются с его единственным, холодным и бездушным.

Он приторно улыбается, облизывая губы, и мне хочется опустошить желудок и отмыться. Затем он смотрит на охранника и кивает, после чего тот пихает меня прикладом, заставляя поморщиться от боли в плече.

– Вставай!

Пока я иду к пустому месту, в животе закручивается тугой узел сожаления, мои глаза не отрываются от Хайдена, который получает передышку, вырубив одного из противников, и как только его голова на секунду поворачивается влево, зал затихает.

– Блять, нет, – шепчет Хайден, не веря в то, что видит. Я даже не успеваю ответить «прости», прежде чем его бьют в висок, лишая ориентации в пространстве.

Меня резко тянут на свободное место, и пальцы Кукловода обвиваются вокруг запястья, как кандалы. Боль взрывается так остро, словно хорошо заточенное лезвие полоснуло по нежной коже и задержалось там ненадолго, продлевая агонию. Но я сжимаю губы, не давая себе закричать, хотя сознание туманится, пока не выдергиваю руку. Чувствую этот пронзительный испытующий взгляд, не находя в себе сил повернуть голову, к тому же бой, разворачивающийся на сцене, в любом случае перетягивает все внимание на себя. Лишь вопрос времени, когда я начну задыхаться.

Как будто кто-то переключил тумблер, и Хайден сорвался, в край озверев, он делает разворот, врезая ногой в челюсть противника, после чего сразу же вцепляется пальцами в глаза другого, запрыгивая на него и валя на пол. Я слышу новые крики, один из которых принадлежит бойцу, чьи глаза выдавливают прямо из глазниц при помощи пары больших пальцев. Меня наконец тошнит прямо на пол перед рингом.

– Он – мое лучшее творение, – с благоговейной гордостью произносит Кукловод, поглаживая мою спину, и я вздрагиваю, испытывая такое сильное потрясение, что готова на все, лишь бы освободиться и перестать гореть заживо.

Мои пальцы нащупывают кулон на шее, и я срываю его с диким криком, со всей силы вгоняя в здоровый глаз монстра. Пусть лучше меня пристрелят, чем я позволю ему еще хоть раз прикоснуться к себе. Стул позади него опрокидывается, мать Хайдена, сидящая рядом, вскрикивает, как и несколько других женщин, а я жду выстрелов, но ничего не происходит. Оборачиваюсь, собираясь в последний раз взглянуть на Хайдена, чтобы унести его прекрасное лицо с собой в могилу. Он сворачивает шею последнему из своих противников, тяжело дыша и свирепо раздувая ноздри, а потом смотрит прямо на меня, и снова, как в тот первый раз, я не слышу ни хаоса вокруг, ни приказа убить меня, который несомненно прозвучал, когда Кукловод за моей спиной поднялся.

– НЕТ! – громкий рев прокалывает слуховой вакуум, когда охранник нацеливается на мое лицо, а глаза Хайдена расширяются в страхе, и он бросается к решетке, но резко останавливается, ругаясь: – Блять, Уэйд!

Окно наверху разбивается, и что-то тяжелое металлическое падает на пол, звеня, затем еще и еще.

– Задержи дыхание! – кричит Хайден, он даже не смотрит на мать, ни на кого бы то ни было другого, только на меня, и клянусь всем своим существом, еще никогда он не был так похож на зверя, запертого в клетке и отчаянно пытающегося вырваться.

Начинается хаос, дым наполняет воздух, поднимаясь все выше, звучат одиночные выстрелы, меня толкают на пол, я вижу, как Ремеди в маске, закрывающей лицо, натягивает точно такую же на голову миссис Дрейк, и ее глаза с сожалением смотрят на меня, когда она быстро уводит женщину, крича мне оставаться на месте. Я почти ничего не слышу, передвигаясь на корточках туда, где должен быть ринг, только понимаю, что с каждой секундой все больше газа скапливается в запертом помещении, и кашляющие звуки сменяют крики паники.

Глаза едва различают фигуру, стоящую на полу по ту сторону клетки, но Хайден, замечая мое приближение, качает головой и показывает на решетки. Я не сразу понимаю, что он велит мне не касаться металла, слышу слабое гудение тока и еще больше начинаю нервничать, потому что от страха и боли в груди мне хочется сделать панический вдох, полный мольбы.

Сожаление, агония, дикость и убийственный гнев смешаны в глазах Хайдена, когда он придвигается ближе, поднимая руку, делая свой жест отражением моего. Мгновения проносятся критически быстро для нашей реальности, прикосновение, которого я так жажду, невозможно сквозь разделяющую нас смертоносную преграду, и вот тогда сердце пронзает легкость. Желание, загаданное когда-то давным-давно, исполнено, я чувствую это всем своим существом, пока эйфория накрывает тело, волнение улетучивается, а на лице расплывается улыбка.

Я знала, что погибну сегодня, но не ожидала, что это будет вот так, перед лицом мужчины, который, разгадывая собственную жизненную головоломку, случайно собрал меня в нечто новое. Он смотрит на меня с такой любовью, что в груди щемит. Осталось совсем немного, прежде чем мои легкие рефлекторно сожмутся, совершая необходимое им действие, и тогда все закончится, я должна успеть…

Размыкаю губы, видя, как брови Хайдена сводятся вместе, а его голова начинает качаться в неистовом приказе. «Нет, не смей!» – вот что он сказал бы мне, но я больше не жду, набирая воздух, чтобы произнести единственное, что он должен знать.

– Я люблю тебя, – всхлипываю, снова улыбаясь сквозь слезы. – Так сильно…

Туман застилает глаза, и сознание ускользает, последнее, что я вижу перед тем, как упасть в пропасть, – боль в глазах Хайдена.

Говорят, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, дразня самыми яркими и запоминающимися моментами. Разве справедливо, что мы покидаем этот мир, преисполненные сожалений и глубокого чувства вины, наложенной на кадры из цветного фильма, который хочется переснять?

Моя история началась с ласковых губ матери, не знаю как, но я помню их тепло, приземлившееся на мою только что появившуюся на свет макушку, когда она прошептала:

– Он такой красивый.

Я рос с этой фразой, не особо вдумываясь в ее значение, но позже она сыграет огромную, разрушительную роль для множества невинных людей. Тогда-то мир наконец поймет и осознает, что красота души гораздо важнее внешней.

Когда отец впервые ударил маму, я был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Годами позже ее слезы стали чем-то обыденным и постоянным, вроде еженедельной доставки специального номера «Haunting map» или семейных визитов в мемориальный дом памяти погибших военнослужащих. Теперь, оглядываясь назад, думаю, мой отец испытывал извращенную любовь к людским страданиям, это было его излюбленное хобби – наблюдать, как кто-то корчится от боли.

Поэтому, насытившись последствиями физической боли, он перешел к новому источнику, дающему безграничный поток садистского упоения. Он стал изучать страхи и слабости, превращая их в оружие, а потом наносил раны точно и филигранно, порой годами затачивая метафорический нож и выжидая подходящего момента, чтобы тот ударил как можно больнее.

И мама стала первой, кто сполна познал, каким Маршалл Кук в действительности был чудовищем. Ради меня она терпела все ужасные поступки и манипуляции мужа, а я разрывался между пониманием, что происходящее неправильно, и желанием поскорее вырасти. Когда однажды посреди ночи мама исчезла, забрав с собой лишь маленький чемодан и набор фамильного серебра, мое невинное сердце впервые треснуло. Она не взяла ни свою любимую Библию, ни начатую вышивку, ни драгоценного сына. Наутро отец усадил меня за обеденный стол и с искренним сожалением сообщил, что теперь есть только мы. Лучше бы я умер от тоски в тот же миг.

С тех пор не было ни дня, чтобы я не скучал по маме, иногда, когда он не видел, я позволял себе плакать и задаваться вопросом, почему она бросила меня здесь с ним, а не взяла с собой, если так сильно любила. Теперь я знаю ответ – он убил ее и закопал где-то в отдаленном месте, и пусть у меня нет доказательств, я просто знаю, что это так. День, когда правда стала очевидной, разрушил меня во второй раз. И вот в чем парадокс однажды разбитого сердца: рана на нем заживает, образуя рубец, а когда таких отметин становится слишком много, мягкая ткань огрубевает. Мое сердце так часто подвергалось разрушениям, что превратилось в камень.

До сих пор помню тот страх, что пропитал даже мою одежду, когда отец впервые привез нас на ранчо. Тогда он приказал встать у забора, закрыть глаза и завести руки за спину, и я подчинился лишь потому, что не ведал, до какой крайности он готов снизойти, чтобы «воспитать настоящих мужчин». Первый выстрел прогремел прямо над ухом, я вздрогнул и открыл глаза, но лучше бы продолжал пребывать в иллюзии, ведь вторая пуля просвистела еще до того, как я сгруппировался, упав на колени. Мы корчились на земле, а он продолжал стрелять и смеяться, думаю, я тогда обмочился, и Хайден подполз, чтобы прикрыть меня собой. Уже в детстве я был большим трусом, чем мой брат.

Вот почему сейчас, когда самый близкий из людей, склонившись надо мной, наносит один удар за другим, я ничего не чувствую, ни вины, ни досады, ни желания сказать, как сильно я его люблю, ни даже боли. Я слишком труслив, чтобы озвучить свои эмоции или хотя бы признать их.

Мы оба потеряли значительные части себя, когда прошли через ад в Ливии. Хайд защищал меня, как делал всегда с момента нашей первой совместной игры в его комнате. Обычно он первым выбирал героя, чтобы сразиться со злодеем, чья роль в итоге выпадала мне, но я никогда не спорил, потому что был рад любому персонажу, лишь бы мой брат продолжал улыбаться. Мне следует извиниться, но вместо этого я улыбаюсь, как идиот, зная, что лицо брата будет последнее, что я увижу перед смертью.

Мне стоит огромных усилий не сломаться, встречаясь с упрямым взглядом Хайдена. Он всегда был слишком дотошен и проницателен, так что я лгу сквозь зубы, продолжая улыбаться. Я лгу, что это место принадлежит мне, хотя в действительности ничто не принадлежит, даже моя чертова никчемная жизнь, но у меня нет сил, чтобы покончить с ней самостоятельно. Я так устал… Я лгу о том, что якобы сотворил с дочерью Слейда страшные вещи, хотя все, что сделал, – это дал ей снотворное, чтобы она отключилась от тех ужасов, которые ее еще ждали.

– Ты сукин ублюдок, – Хайден бросается на меня и бьет кулаком прямо в нос, затем еще раз в солнечное сплетение, кровь заливает мат, окруженный силовым полем.

Он прав, я ублюдок, мне даже не приходится много притворяться, поскольку грязь и тьма всегда были внутри, они в моем ДНК, переданы человеком, ставшим худшим кошмаром для всех в этой истории.

– Отключи защиту! – Кто-то другой не расслышал бы мольбы в голосе Хайдена, но я слышу. Должно быть, эта девушка действительно ему не безразлична, вот что наклеило мишень ей на лоб – как только отец увидел их вдвоем на балу, похищение с целью шантажа Слейда превратилось в извращенную игру. Он знал, что Хайден последует за ней, чтобы спасти, ведь, как я уже говорил, мой брат всегда хотел быть героем.

– Бьешь, как сучка, – мой хриплый смех сопровождается кашлем, и я сплевываю кровь на пол. – Отец бил сильнее, ты помнишь?

Хайден бросается вперед быстрее, чем успеваю договорить, и вот наконец я вижу это – он тоже ломается.

– Я сыт по горло вашими дерьмовыми играми в богов, – он бьет меня с такой силой, что зрение мутнеет. Давай, Хайд, сделай это, прикончи меня, умоляю… Я так устал… – Я думал, ты погиб. А ты превратился в такое же ничтожество, как и он! Ты предал меня, Томми! – Он швыряет меня через ринг, и приземляясь, я слышу хруст сломанной кости.

Хайден прав, я предал его и не только его, но он не знает, что случилось, когда мое умирающее тело вытащили из камеры в Ливии. Представьте, что вы готовитесь встретиться с создателем, а вместо него видите родного отца и своего заклятого врага в одном лице. Он улыбается, полагая, что забавно, когда два его сына ежедневно сражаются за собственную жизнь, запертые в клетках и вынужденные убивать, пока не умрут сами.

«Если ты не за столом, ты в меню», – вот что он сказал в тот день. Прямо перед тем как пообещать изнасиловать и изувечить мою приемную мать, а потом подвесить ее тело перед нами с Хайденом для потехи и в назидание. Хайдена он тоже собирался убить, ведь тот «слишком своевольный и неуправляемый». Отец выбрал из двух звеньев самое слабое, то, которое легче согнуть и сломать, если придется, и так я стал марионеткой в лапах Кукловода. Моя внешность долгое время служила приманкой для невинных девушек, ставших первыми из сотен, проданных на аукционах. Мне приходилось делать ужасные вещи, продавать свою душу, и не было дня, когда я бы не ненавидел себя за это. Мне опротивело смотреть на себя в зеркало, потому что, будучи уродом в своих действиях, я все еще оставался красивым снаружи и каждый раз в отражении видел маленького мальчика, перепуганного до смерти, который заставлял незнакомых людей страдать, чтобы спасти тех, кто ему дорог.

Несу какую-то чушь на автомате, потому что хочу, чтобы Хайден был зол настолько, чтобы добить меня, но диалог вызывает лишь чувство вины у нас обоих, и я ломаюсь черт знает в который раз за вечность. Половина сказанных слов превращается в белый шум, я смотрю на люминесцентные лампы под потолочными балками подземного комплекса и уже скучаю по солнечным лучам, потому что, скорее всего, больше никогда их не увижу.

– Я должен ввести команду, которая взорвет это место, тогда никто из нас не выберется, – мои глаза находят Хайдена, так поразительно, что у нас практически одинаковый оттенок радужки, но мы все равно всю жизнь смотрели на мир по-разному. – Разве ты не устал так жить?

Я чертовски устал…

– Нет, я устал закрывать глаза на правду, – он делает короткую паузу, добавляя: – Она хотела гордиться нами…

Сара. Мать Хайдена, которая приняла меня как родного сына и любила всем сердцем, несмотря на то, что я был ребенком самого Дьявола. Она всегда признавала как лучшее, так и худшее в нас, веря, что все еще можно исправить, и даже если ты оступился, выход существует.

Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, кем я стал? Радовалась бы, что я вообще жив, или предпочла бы верить в мою кончину и оплакивать, как героя ближневосточной военной операции, погибшего в плену? Я не хочу знать ответ, потому что мысль, что увижу в ее глазах разочарование, причиняет сильную боль. Радует лишь то, что отец потерял интерес к ее мучениям, когда Хайден отдалился. Хайден, вот кто всегда был его целью, но отец не знал, что мой брат не жертва, а еще больший хищник.

– Тогда ей не следовало оставлять нас с ним… – я имею в виду все те разы в детстве, когда она догадывалась, что происходит в доме, но как и всегда предпочитала верить в лучшее в людях. – Тебе не следовало оставлять меня с ним, Хайд… – последний упрек в основном риторический, потому что тогда, много лет назад, будучи ребенком и стоя по ту сторону двери в ванную, он не мог знать…

– Я знаю, – словно опровергая мою мысль, отвечает Хайден. Он приседает на корточки и гладит мои волосы так нежно, как может только старший брат, и к черту кровные узы, эта связь гораздо сильнее предрассудков. Словно этим простым и редким движением он пытается защитить меня от всего зла в мире, но уже слишком поздно. – Прости меня, Томми… Позволь спасти ее и тебя тоже.

Я почти усмехаюсь. Я так устал…

– Меня уже не спасти, – поднимаю руку и ввожу команду на своем наручном управляющем устройстве, после чего силовое поле вокруг нас спадает. – Не становись монстром, не дай ему победить.

В моих глазах стоят слезы, как жаль, лицо Хайдена почти невидимо за пеленой, но значит, таково мое наказание – умереть в одиночестве. Подношу устройство к шее и нажимаю на кнопку, запуская под кожу тонкую иголку с мгновенно действующим ядом.

Это правда, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, даже если ему кажется, что это несправедливо. Справедливости вообще не существует в мире, где ради спасения близких приходится жертвовать чистотой собственной души. Есть только слепое возмездие и вывернутое наизнанку понятие о доброте.

Я верю, что мой брат – настоящий Каратель, он не герой и не злодей, нечто среднее между тьмой и светом, но такие как Хайден нужны миру, чтобы поддерживать равновесие в нем. Я так горжусь, что он стал частью моей истории, даже если она закончилась моей гибелью. И даже не надейтесь, на этот раз я ушел навсегда, потому что так будет правильней, я исчерпал то немногое светлое, что делало меня человеком. Может быть, в загробном мире не будет невидимых нитей, управляющих моими телом и разумом. Хотя переродиться в камень тоже было бы неплохо, ведь у него совсем нет души, а значит, она не кровоточит.

Цикл про «Стикс» стал для меня огромным вызовом и домом для многих моих читателей. Теперь они не просто имена на бумаге, а настоящая семья, частью которой стали и вы. Поздравляю, дорогие, мы дошли до конца и преодолели темные воды вместе! Благодарю и крепко обнимаю каждого, кто читал мои книги, говорил о них, трепетно любил героев и верил, что даже в самых темных сторонах кроется частичка света.

«Стикс» вернется после небольшого перерыва, но уже с другими героями и новыми сюжетами. Спасибо, что ждете!

А пока прислушайтесь, возможно, старые холмы и заброшенные шахты рудников уже шепчут вам послание, пока их слова заглушает рев байкерских моторов. «Клан дороги» уже на пути в ваши сердца!

Жирный вторник подразумевает собой последнюю ночь перед началом поста.

На пятидолларовой купюре изображен Авраам Линкольн, активно боровшийся за свободу темнокожих от рабства.

Хайден ссылается на Русалочку, превратившуюся в морскую пену, которая в свою очередь питает ростки розмарина, растущие на побережьях и созвучные с именем героини.

Прозвище в честь альтер эго героя готической повести Р. Л. Стивенсона, а также суперзлодея комиксов Марвел, обладает силой, прочностью тела и выносливостью.

Один из центральных персонажей романа М. Митчелл «Унесенные ветром».