Я немало поскитался по свету, а началось всё с морского путешествия задолго до поездки в Россию, где со мной произошло так много удивительного.

С юных лет я мечтал о путешествиях, почти с того нежного возраста, когда на моём подбородке едва стал пробиваться пушок, который можно было принять за что угодно, только не за бороду, и «когда вёл бесконечную тяжбу с гусями», как любил шутить мой дядюшка, бравый гусар с чёрными как смоль усами. Мой отец, также много попутешествовавший на своём веку, любил в долгие зимние вечера рассказывать о своих приключениях, ещё больше укрепив во мне врождённую страсть к путешествиям.

Я не упускал ни единой возможности испросить у отца позволения побывать в чужих странах, но всё было напрасно. Иногда мне как будто удавалось его убедить, но тут на сцену являлись мать и тётка, горячо восставали против моих планов, и я снова терпел неудачу.

Однажды к нам приехал погостить родственник моей матери, и мы с ним очень подружились. Он считал меня славным весёлым юношей и обещал помочь в осуществлении заветной мечты.

Его доводы оказались убедительнее моих. После бесконечных разговоров и споров, в которых принимала особенно горячее участие женская половина нашей семьи, было наконец, к моей невыразимой радости, решено, что я поеду с этим родственником на Цейлон, где его дядя давно был губернатором.

Получив от голландского правительства чрезвычайные поручения, в скором времени мы отбыли из Амстердама.

Переезд был благополучен. Кроме страшного шторма, ничего особенного не случилось. Об этом шторме, имевшем столь замечательные последствия, надо сказать несколько слов.

Начался он в то время, когда мы подошли к одному из островов и бросили якорь, чтобы пополнить запасы дров и пресной воды. За короткое время стихия так разбушевалась, что вырывало с корнями громадные толстые деревья и носило по воздуху на высоте нескольких вёрст, откуда они выглядели не больше птичьих пёрышек. Но вот шторм улёгся, а все деревья как по волшебству вернулись на свои прежние места и прижились. Всё приняло свой обычный вид, как будто урагана и не бывало.

Лишь с одним из лесных великанов случилось нечто странное. В момент, когда шторм разбушевался, на дереве сидели муж и жена и рвали огурцы, которые в этой части света растут не на грядах, а на деревьях. Невольные путешественники благополучно перенесли воздушный полёт, но своей тяжестью отклонили дерево в сторону от того места, где оно росло, и рухнули вместе с ним на землю.

Шторм не щадил ничего на своём пути: срывал крыши, сносил дома, сея страшную панику. Боясь быть погребёнными под развалинами, жители и всемилостивейший монарх покинули свои жилища. Злополучное дерево с супружеской четой упало в тот самый момент, когда повелитель шёл по саду, и, к счастью, придавило его.

«Почему к счастью?» – спросите вы.

Да потому, что управлял народом страшнейший деспот и все его подданные, не исключая любимцев, были самыми несчастными людьми в подлунном мире. В кладовых дворца гнили съестные припасы, которые по приказу монарха изымались у народа, в то время как люди умирали от голода. Внешняя безопасность островного государства была вполне обеспечена, но тем не менее всех молодых людей обязывали нести военную службу. Тех, кто противился, повелитель нередко собственноручно наказывал. Вымуштрованных солдат он при случае продавал соседним царькам, если те хорошо платили. Эта торговля приносила ему миллионы раковин, приумножая богатства, унаследованные от отца.

В благодарность за великую услугу, оказанную, пусть и случайно, народу – избавление от тирана, – супружескую чету возвели на трон. Несмотря на то что эти добрые люди во время полёта потеряли зрение и несколько поглупели, правили государством всё же достойно. Всякий из подданных, как я потом узнал, собирая огурцы, непременно творил молитву: «Боже, храни нашего повелителя».

Починив судно, сильно пострадавшее от шторма, и откланявшись монаршей чете, мы вышли из гавани и благодаря попутному ветру через шесть недель благополучно прибыли на Цейлон.

По прошествии двух недель старший сын губернатора пригласил меня на охоту, и я с величайшей радостью принял это приглашение. Мой спутник, сильный и здоровый мужчина, легко переносил тропическую жару, а я, несмотря на то что шли мы медленно, очень быстро утомился, начал отставать и, наконец, совсем потерял его из виду, оставшись в лесу в полном одиночестве. Пробегавший невдалеке бурливый поток, разливая свежесть и прохладу, так и манил отдохнуть. Не успел я присесть, как услышал за спиной шорох.

Я вскочил посмотреть, что там, и от ужаса не мог сдвинуться с места. На меня шёл громадный тигр. Было очевидно, что он собирался позавтракать мною, и, конечно, не станет дожидаться моего согласия. Ружьё у меня было заряжено дробью. Этот заряд хорош на зайца, но что он тигру! Будь что будет, сказал я себе и прицелился наудачу: пусть не убью, так хоть испугаю или, кто знает, раню. От волнения я поторопился с выстрелом и не попал. Тигр страшно заревел и яростно бросился на меня. Только из чувства самосохранения я припустил что есть мочи, но в то же мгновение наткнулся на страшного крокодила, при одном воспоминании о котором и теперь пробегают по телу мурашки. А чудовище уже раскрыло свою огромную пасть, намереваясь меня проглотить.

Представьте, в каком ужасном положении я оказался: сзади тигр, спереди крокодил, а справа – пропасть, кишевшая ядовитыми змеями.

Меня охватил невыразимый ужас. Думаю, на моём месте и Геркулес[20] испугался бы не менее. Как сноп повалился я на землю: с одной стороны тигр, с другой – крокодил угрожали неминуемой смертью. Так прошло несколько долгих томительных секунд. Вдруг до меня донёсся какой-то звук, резкий и сильный. Я поднял голову, и то, что увидал, вызвало во мне и безграничное удивление, и несказанно обрадовало: тигр, не рассчитав силу прыжка, перескочил через меня и угодил в пасть крокодила.

Большая голова хищника застряла в пасти крокодила, а тот не мог его проглотить. В один миг я подскочил к барахтавшимся животным и рубанул саблей по шее тигра, а когда он рухнул к моим ногам, схватил ружьё и принялся проталкивать дулом голову тигра в пасть крокодила, пока тот не задохнулся.

Вскоре после этого, обеспокоенный моим долгим отсутствием, вернулся губернаторский сын. Поздравив меня со столь славной победой, он предложил измерить туловище крокодила. Оказалось – без малого шесть саженей[21].

Когда я рассказал губернатору об этом удивительном случае, он приказал послать людей и лошадей за убитыми хищниками.

Из тигровой шкуры я велел сшить кисеты в подарок моим цейлонским друзьям, а оставшиеся отвёз в Голландию и вручил бургомистру. Немалого труда стоило отказаться от тысячи дукатов[22], которыми меня хотел отдарить бургомистр за этот презент.

Из кожи крокодила по моей просьбе изготовили чучело, и я принёс его в дар Амстердамскому музею. До сей поры этот экспонат считают одной из величайших достопримечательностей и всякому посетителю рассказывают историю крокодила. Рассказы эти полны всяких небылиц: можно, например, услышать, будто тигр благополучно проскочил через внутренности крокодила и чуть не улизнул, но всесветно известный, как меня там называют, барон Мюнхгаузен отрубил ему голову, а вместе с ней и трёхфутовый кусок хвоста крокодила. Яростно взвыв от боли, крокодил обернулся и, вырвав у барона саблю, проглотил её, да так неудачно, что лезвие глубоко вонзилось в сердце и наповал убило рептилию.

Нечего и говорить, как всё это мне неприятно. В наш скептический век вряд ли кто поверит таким нелепым рассказам. Всякий, кто меня не знает, может усомниться в моих подвигах, а это недоверие, согласитесь, очень обидно для честного имени Мюнхгаузена.

В 1776 году я отплыл из Портсмута в Северную Америку на английском судне. Это был военный, хорошо вооружённый корабль с сотней пушек и с почти полуторатысячным экипажем. Я мог бы здесь рассказать о моих приключениях в Англии, но отложу это до другого раза.

В пути с нами не случилось никаких особенных приключений. Только однажды, когда мы шли на расстоянии трёхсот миль[23] от устья реки св. Лаврентия, корабль ударился обо что-то, что мы приняли за подводную скалу. Сброшенный в воду лот показал более пятисот саженей глубины в этом месте, что вызвало недоумение. Вслед за этим на судне стали происходить несчастья, причина которых нам казалась необъяснимой: так, мы потеряли руль, треснул пополам бугшприт, все мачты расщепились сверху донизу, а кроме того, двух членов экипажа выбросило за борт.

Один из матросов, поднявшись на самую высокую мачту, чтобы убрать большой парус, был отброшен с такой силой, что отлетел почти на три мили от корабля. И только благодаря смекалке, он спасся от неминуемой гибели: на лету уцепился за хвост крупной морской птицы и вместе с ней медленно спустился на воду, а потом сел на неё верхом. Так он держался, пока его не взяли на корабль.

Удар был так силён, что всех находившихся на средней палубе подбросило к потолку. Я так ударился головой, что она глубоко ушла в плечи и только спустя несколько месяцев вместе с шеей стала на прежнее место.

Мы всё ещё не могли прийти в себя от пережитого, но внезапно всё успокоилось и нашему взору предстал огромный кит: пригретый солнцем, он крепко спал.

Разбуженный нашими криками и шумом, кит пришёл в страшную ярость, сбил ударами хвоста галерею борта и часть палубы, схватил зубами большой якорь, висевший на корме, и потащил корабль за собой.

Десять часов нас несло неизвестно куда. За это время судно сделало уже шестьдесят миль, и трудно сказать, где и когда мы остановились бы. К счастью, якорная цепь лопнула и кит поплыл дальше один с нашим якорем.

Через шесть месяцев, возвращаясь в Европу, мы увидали того самого кита на расстоянии нескольких миль от места, где встретили его в первый раз. Но теперь кит был мёртв. Его громадное тело качалось на поверхности воды. Мы измерили его туловище, и каково же было наше удивление, когда увидели, что длина его равняется полумиле. Чудовище было так велико, что взять его целиком на корабль не было никакой возможности. Подъехав на лодке, мы с большим трудом отрубили ему голову и, к великой нашей радости, в пасти обнаружили якорь, а из дупла левого зуба торчал конец цепи в сорок саженей длиной.

Столкновение с китом было единственно выдающимся случаем в этом путешествии.

Виноват! Чуть-чуть было не забыл ещё один несчастный случай. Когда кит нас тащил, корабль дал течь. Вода очень быстро прибывала, и нам угрожала опасность через каких-нибудь полчаса пойти ко дну, несмотря на работу всех помп. Пробоина была довольно велика, почти фут в поперечнике. К счастью, я первый заметил беду, но, как ни старался заделать пробоину, всё было напрасно. Тут мне в голову пришла счастливая мысль: ей-то и были обязаны своим спасением корабль и экипаж, – заткнуть пробоину задней частью своего тела, что я и сделал без всяких церемоний. Конечно, сидеть было довольно прохладно, но искусный плотник, производивший починку, скоро меня освободил.

Однажды я чуть было не погиб в Средиземном море.

Как-то летом после обеда надумал я искупаться. Это было недалеко от Марселя – и только вошёл в воду, смотрю – огромная рыба, широко раскрыв пасть, плывёт прямо на меня. Убежать не было никакой возможности: страшное чудовище стремительно приближалось. Что делать?! Притянув ноги к животу, а руки прижав как можно крепче к груди, я благополучно проскользнул между зубами в желудок чудовища.

Само собой разумеется, в моём новом помещении царил полный мрак, но зато я не мог пожаловаться на недостаток тепла.

Моё пребывание в желудке чудовища было крайне неприятно его хозяину, который делал всевозможные усилия, чтобы избавиться от непрошеного гостя. Пользуясь простором своего обиталища, я поднял в нём страшную возню: ходил, бегал, скакал, кувыркался, стараясь всячески досадить рыбине. И вот когда я дошёл до шотландского танца и принялся быстро перебирать ногами, она пришла в крайнюю раздражительность, стала яростно кидаться из стороны в сторону и, наконец, поднялась почти вертикально из воды. В эту минуту её заметили с купеческого корабля, стали бросать гарпуны и скоро попали.

Когда рыбина оказалась на палубе, я услышал, как собравшиеся матросы советовались, откуда начать её резать, чтобы получить побольше жира, и пришёл в неописуемый ужас при мысли, что мне не избежать ножа. Предполагая, что матросы начнут резать с хвоста, я встал посреди желудка, где свободно могло бы поместиться ещё не меньше дюжины. Однако страх мой был напрасен: рыбаки прежде всего вскрыли полость живота. Как только свет проник в темноту, я принялся кричать что есть мочи от радости. Трудно передать удивление, которое охватило матросов, когда они услышали человеческий голос, доносившийся из чрева рыбы, и когда вслед за тем увидели вылезавшего оттуда голого человека.

После моего рассказа о происшествии, несказанно удивлённые, эти добрые люди дали мне поесть. Утолив голод и отмывшись, я отправился за своим платьем и нашёл его на берегу, на том месте, где и оставил. Пробыл я в желудке рыбы, по приблизительному расчёту, около полутора часов.

В пору службы у турецкого султана я очень любил совершать прогулки на своём двухмачтовом корабле по Мраморному морю, откуда открывался чудеснейший вид на Константинополь.

И вот однажды залюбовался я чудным ясным небом и вдруг увидел над собой какой-то круглый предмет, не больше бильярдного шара, к которому было ещё что-то привязано.

У меня имелось отличное дальнобойное ружьё, и я никогда с ним не расставался. Я зарядил его пулей и выстрелил, но предмет, что привлёк моё внимание, по-прежнему висел в воздухе. Я снова зарядил ружьё, уже двумя пулями, но и это ни к чему не привело. Только третьим выстрелом, когда ружьё было заряжено четырьмя или пятью пулями, мне удалось пробить загадочный шар, и тот стал медленно опускаться.

Представьте себе моё удивление, когда приблизительно в двух саженях от судна в воду упала раззолочённая гондола с громадным воздушным шаром, который смог бы закрыть купол самой большой церкви.

В гондоле находился воздухоплаватель, а около него лежала половина свежеизжаренного барашка. Когда мы оправились от неожиданности и подошли ближе, я велел своим людям взять этого человека на борт корабля.

Воздухоплаватель по виду походил на француза, каковым в действительности и оказался, и явно очень богат: из каждого кармана жилета у него висело по две золотых цепочки с массой брелоков, на которых были изображены знатные господа, а к петлям камзола[24] крепилось по золотой медали стоимостью не менее ста дукатов. Пальцы его были унизаны драгоценными бриллиантовыми кольцами, а карманы раздувались от кошелей, так туго набитых золотом, что едва не тянули его к земле. Волнение француза было так велико, что он едва мог проронить слово.

Несколько успокоившись, он поведал свою историю:

Будучи канатным плясуном и эквилибристом, восемь дней назад он с Кариваллийского мыса в Англии поднялся на шаре и взял с собой живого барашка, чтобы поразить многочисленную публику, собравшуюся на представление воздушной эквилибристики. К несчастью, минут через десять поднялся сильный ветер и погнал шар к морю, поднимая его всё выше и выше. Барашек тут и пригодился. Уже на третий день его стал мучить сильный голод, и бедное животное пришлось зарезать.

Между тем шар всё не спускался. Давно уж и месяц остался внизу, а шар продолжал подниматься. И вот через день подлетел так близко к солнцу, что бедолага обжёг себе брови. Ободрав барашка, он выставил тушку на совершенно открытое место гондолы, где солнце грело всего сильнее, и через сорок минут она изжарилась. Это и спасло его от голодной смерти.

Закончив рассказ, француз устремил взор вдаль, на видневшийся город, а когда узнал, что это Константинополь, был крайне удивлён: не думал, что ветер отнёс его так далеко. Шар продержался в воздухе так долго, прибавил он, по той причине, что проводник от клапана воздушного шара для выпускания водорода, к несчастью, оборвался. Если бы выстрел не пробил шар, то до второго пришествия он носился бы между небом и землёй.

Француз в порыве великодушия подарил гондолу моему боцману, а остатки своего жаркого бросил в море. Что же касается шара, то от выстрелов он пришёл в полную негодность и при падении в воду превратился в клочья.

За несколько месяцев до возвращения в Европу со мной произошло одно удивительное приключение.

Султан, которому я был представлен русским, французским и римским послами, дал мне секретное поручение чрезвычайной важности в Каире и во главе пышного посольства проводил из Турции. Дорогой мне посчастливилось увеличить свой штат наймом новых людей, оказавших мне впоследствии весьма важные услуги. Так, недалеко от Константинополя встретился нам маленький худенький человечек, который, несмотря на то что к каждой ноге у него было привязано по свинцовой гире фунтов[25] в пятьдесят, очень быстро бежал.

Удивившись, я спросил: Куда так спешишь, приятель? Зачем у тебя привязаны гири?

– Из Вены бегу, уже с полчаса, – ответил скороход. – Служил я у знатных господ, но сегодня мне отказали. Вот направляюсь теперь в Константинополь искать место. Спешить незачем, и чтобы не бежать слишком быстро, я привязал гири, вспомнив любимое изречение моего школьного учителя: «Тише едешь, дальше будешь».

Мне скороход понравился, и я предложил ему поступить ко мне на службу, на что он охотно согласился.

Мы поехали дальше, через города и страны. Как-то недалеко от дороги увидел я человека, неподвижно лежавшего на чу́дном лугу с сочной травой. Мне показалось сначала, что он крепко спит, однако, приглядевшись, я понял, что он вовсе не спал, а припав ухом к земле, к чему-то прислушивался.

– Чем ты там занят, друг мой? – спросил я.

– От скуки слушаю, как в поле растёт трава.

– И что, слышно?

– Ещё бы!

– Может, на службу ко мне пойдёшь?

«Кто знает – авось пригодится», – подумал я.

Человек поднялся и пошёл за мной.

Скоро на небольшом холмике я заметил охотника. Он во что-то долго целился, а потом выстрелил, как мне показалось, в воздух.

– Здравствуйте, господин охотник! Скажите, пожалуйста, куда это вы сейчас стреляли? Кроме неба, ничего вроде не видно.

– О! Это я новое ружьё испытывал. Вон там, на шпиле Страсбургского собора, сидел воробей. Так я его подстрелил.

Всякий, кто знает мою страсть к благородному занятию, охотно поймёт меня и не удивится, что я бросился на шею этому замечательному стрелку. Разумеется, я не пожалел ничего, чтобы взять его к себе на службу.

Снова мы двинулись в путь и, проехав немало стран, наконец достигли Ливонских гор. Нашему взору предстал вековой кедровый лес. Тут стоял плотный коренастый мужчина и тянул обеими руками за верёвку, которая была обвязана вокруг всего леса.

– Что это ты делаешь, дружище? – спросил я.

– Да вот пришёл нарубить леса на постройку дома, да забыл топор. Надо же как-то выходить из положения.

С этими словами он разом рванул верёвку, и весь лес, занимавший не менее квадратной мили, как тростник, рухнул на землю. Не трудно угадать, что было дальше: решил я не расставаться с силачом, хотя бы на это потребовалось всё моё посольское жалованье.

Наконец мы добрались до Египта, но, едва переехали границу, поднялся страшный ураган. Каждую минуту я боялся, что мои экипажи, лошади и люди будут унесены вихрем.

Слева от дороги я заметил семь ветряных мельниц, крылья которых вертелись с невероятной скоростью, как веретено в руках искусной пряхи, а справа, как раз против мельниц, увидел необычайной толщины человека, прикрывавшего указательным пальцем правую ноздрю.

Заметив ужасное положение, в котором мы оказались, он тотчас повернулся к нам, встал во фронт и почтительно снял шляпу, как солдат перед офицером. В ту же минуту ветер стих и все мельницы моментально остановились. Удивлённый таким необычайным происшествием, показавшимся мне сверхъестественным, я крикнул толстяку:

– Что это означает? Не вошёл ли в тебя бес или ты сам чёрт?

– Простите, ваша светлость, – ответил толстяк. – По приказанию моего хозяина, мельника, производил я ветер, но, чтобы не сдуло все семь мельниц, затянулся в одну ноздрю.

«Превосходно! Когда вернусь домой, – сказал я себе, – и начну рассказывать о своих чудесных похождениях на море и на суше, так что дух будет захватывать, этот человек, у которого лёгкие не хуже кузнечного меха, очень пригодится».

Мы скоро договорились, и толстяк, бросив своего мельника, присоединился к моей свите.

Наконец мы прибыли в Каир. Окончив успешно возложенное на меня султаном поручение, я рассчитал всё посольство, оставив лишь тех, кого нанял дорогой, и решил вернуться обратно частным образом.

Чу́дная погода и не поддающаяся никакому описанию красота Нила заставили меня изменить первоначальный план путешествия. Я решил добираться до Александрии по реке, и первые три дня всё шло превосходно.

Но кому неизвестны ежегодные разливы Нила? На четвёртый день нашего путешествия вода стала быстро прибывать, а через сутки затопила оба берега и прилегающие окрестности на многие мили.

На пятый день, после заката солнца, лодка за что-то зацепилась. Сначала я думал, что это кустарник или какое-либо водяное растение, но на другой день, когда совсем рассвело, увидел, что лодка застряла в ветвях миндального дерева, на котором росли чудные спелые плоды. Промер показал, что глубина воды в этом месте равнялась шестидесяти футам. К несчастью, мы не могли двинуться ни вперёд, ни назад.

Часов в восемь-девять утра, как я определил по солнцу, вдруг поднялся ветер и опрокинул лодку, и мы чуть не утонули.

А спасло нас дерево, за ветки которого мы схватились.

Так просидели мы на ветках три недели, питаясь всё время одним только миндалём. На двадцать второй день после нашего несчастного приключения вода начала наконец спадать, и на двадцать шестые сутки под ногами уже была земля.

Нашли мы лодку, чему очень обрадовались. Она находилась приблизительно в двухстах саженях от того места, где погрузилась в воду. Забрав свои вещи и просушив на солнце, мы прихватили припасы, которые, к счастью, уцелели, и пошли искать русло реки.

Вода отнесла нас на сто пятьдесят миль в сторону, и только на седьмой день подошли мы к Нилу, снова вошедшему в русло. О своём несчастье поведали мы местному бею, и он принял в нас большое участие: дал свою лодку. Мы продолжили путь и через шесть дней прибыли в Александрию, где сели на корабль до Константинополя. Остальная часть путешествия прошла без всяких приключений. Султан принял меня очень милостиво и щедро наградил за удачно исполненное поручение.

Вернувшись из египетской экспедиции, я всё более и более приобретал милость султана. Его величество желал меня видеть ежедневно и приглашал утром и вечером к своему столу.

Должен признаться, что из всех владык мира у султана самый тонкий и изысканный стол. Конечно, это замечание надо отнести только к кушаньям, а не к напиткам, ибо известно, что Магомет[26] запретил своим последователям пить вино. По этой причине ни в одном турецком ресторане нельзя рассчитывать получить хотя бы толику алкоголя.

Но многое, что нельзя делать открыто, нередко делается втихомолку. Несмотря на запрещение Корана, иной турок не хуже любого прямодушного немца знает толк в вине. Его величество султан также был большой любитель выпить.

Во время трапезы о вине никто не заикался, но после обеда его величество уходил в свой кабинет, где обыкновенно его ждала бутылка хорошего вина.

Однажды султан сделал мне украдкой знак, чтобы я следовал за ним и, заперев дверь, достал из небольшого потайного шкафчика бутылку.

– Мюнхгаузен, я знаю, что вы, христиане, понимаете толк в вине. У меня ещё осталась бутылка «Токайского». Уверен, что вы никогда не пробовали ничего подобного. – Султан налил себе и мне, мы чокнулись. – Ну, что скажете? Не правда ли, недурно?

– Вино превосходно, ваше величество, но, с вашего разрешения, позволю себе заметить, что в Вене у покойного императора Карла Шестого пивал и получше. Вот бы и вашему величеству испробовать такого.

– Мой друг, я вам верю, но, право же, нет в мире «Токайского» лучше этого. Мне его поднёс венгерский вельможа, у которого была в запасе единственная бутылка этого редкого вина.

– Поверьте, ваше величество, вино вину рознь. Бьюсь об заклад, что через час я вам доставлю из императорского погреба бутылку «Токайского», которое будет неизмеримо лучше.

– Мой друг Мюнхгаузен, вы, право, бредите.

– Вовсе нет. Повторяю: ровно через час вы получите бутылку из императорского погреба. Отведав этого вина, вы не захотите смотреть на своё.

– Мюнхгаузен, Мюнхгаузен! Вы, кажется, хотите поднять меня на смех. Будьте осторожны – это не пройдёт вам даром. До сих пор я знал вас как человека вполне правдивого, но то, что теперь слышу, заставляет меня переменить мнение о вас.

– Ваше величество! Я готов доказать на деле, что говорю сущую правду. Если же не сдержу обещания – вашему величеству известно, как я ненавижу всякую ложь и хвастовство, – прикажите отрубить мне голову, которая чего-нибудь да стоит, а потому позвольте узнать, что вы предложите взамен.

– Ловлю вас на слове. Если вы не сдержите слово и ровно в четыре часа не будет «Токайского», не ждите помилования: вам тотчас отрубят голову. Предупреждаю: даже самому лучшему другу я не позволю себя дурачить. Если же вы выиграете пари, получите из моего казначейства золота, серебра и драгоценностей столько, сколько может снести на себе самый сильный человек.

– Пусть будет так.

Я велел подать перо и чернила и написал императрице Марии Терезии записку:

«Ваше императорское величество! Без всякого сомнения, как единственная наследница вашего покойного отца, вы изволили унаследовать и винный погреб покойного императора. Разрешите мне испросить у вашего величества бутылку «Токайского», которое я частенько пивал у вашего батюшки. Прошу дать моему посланному самого лучшего вина: речь идёт о пари. С заверениями в глубочайшем почтении Вашего императорского величества, барон Мюнхгаузен».

Было пять минут четвёртого. Записку я вручил моему скороходу, тот снял с ног гири и зашагал в Вену.

В ожидании «Токайского» мы с султаном допили начатую бутылку.

Пробило четверть четвёртого, половина, три четверти, а о скороходе не было ни слуху ни духу! Откровенно говоря, я уже не на шутку начал трусить. Мне всё казалось, что султан не без задней мысли поглядывает на звонок, а я хорошо понимал, что на сигнал не замедлит явиться палач.

Правда, султан разрешил мне выйти в сад подышать свежим воздухом, но за каждым моим шагом зорко следили двое слуг. Часы показывали уже без пяти минут четыре. Моё волнение всё более и более усиливалось, и я послал за стрелком и слугой, у которого был удивительно тонкий слух, – за моим «слушальщиком».

Они немедленно явились на мой зов. Тот, у которого был феноменальный слух, припал к земле. Послушав немного, он сказал, что скороход где-то храпит, – наверно, по дороге прилёг и заснул. Его слова повергли меня в страшный ужас, я не знал, что делать. Но тут мой бравый стрелок взбежал на высокую террасу, стал на цыпочки, посмотрел вдаль и воскликнул:

– Клянусь спасением моей души! Лентяй спит под дубом у самого Белграда, а подле него бутылка. Постой-ка, я тебя разбужу.

Тотчас он зарядил своё ружьё и выстрелил в дуб. На скорохода посыпалась целая куча желудей, веток и листьев. Тот вскочил и зашагал ещё скорее, боясь опоздать. За полминуты до четырёх часов мой посланец стоял с бутылкой в руках и собственноручным письмом Марии Терезии в кабинете султана.

Моё торжество было безгранично. Сначала султан был как будто недоволен, что я выиграл пари, но скоро его настроение изменилось, и он сказал мне самым весёлым тоном:

– Надеюсь, Мюнхгаузен, вы не будете на меня в претензии, если я приберегу для себя эту бутылку. Вы в лучших отношениях с венским двором, чем я, и всегда сумеете раздобыть себе ещё.

Он спрятал бутылку в шкафчик, положил ключ в карман своих широких шаровар и позвонил, чтобы позвать казначея.

Какой прелестной музыкой показался мне серебристый звон колокольчика!

– Ничего не поделаешь: пари есть пари. Извольте тотчас выдать моему другу Мюнхгаузену, – обратился султан к вошедшему казначею, – столько золота и драгоценностей, сколько может унести на себе самый сильный человек.

Казначей поклонился своему повелителю до земли. Пожав ласково мне руку, султан милостиво отпустил нас обоих.

Я поспешил за казначеем, а по дороге позвал своего силача и велел идти следом.

Втроём мы пришли в казначейство. Нетрудно себе представить, что там осталось после нашего ухода.

Отправились мы в гавань. Детина нёс за мной громадный узел, в который он увязал всё, что было в казначействе. В гавани я нанял самый большой, какой там был, корабль и немедленно со всеми своими людьми и богатствами отплыл подобру-поздорову.

Случилось как раз то, чего я опасался: казначей побежал к султану, второпях забыв запереть дверь кладовой, в чём, впрочем, не представлялось теперь надобности, и рассказал, что мой силач опустошил всю кладовую.

Тогда султан очень раскаялся в своём безрассудном обещании и приказал адмиралу со всем флотом отправиться за мной в погоню и внушить мне, что я неверно понял условие нашего пари.

Мы отошли от гавани всего на две мили, как я увидел, что за нами на всех парусах гонится турецкий флот, и, по правде сказать, опять испугался за свою голову.

Тут подошёл ко мне мой слуга, который так искусно умел делать ветер, и сказал:

– Ваше сиятельство, не извольте беспокоиться!

Он немедленно встал на корму, повернул одну ноздрю к турецкому флоту, а другую – к нашим парусам и начал дуть изо всех сил. Поднялся страшный ветер, развеял турецкие корабли по морю и погнал в самом жалком виде обратно в гавань. А мы в несколько часов пришли в Италию.

Но я почти ничем не воспользовался из своих сокровищ. В Италии ужасная бедность и нищета, всюду на улицах масса нищих, а полиция ни за чем не смотрит. Следуя порывам своего доброго сердца, большую часть привезённых сокровищ я раздал нищим, а то, что осталось, у меня отняли разбойники по дороге в Рим. Итак, золото и сокровища, которыми меня одарил султан, не принесли богатства.

Окончив рассказ о приключении, которому была посвящена предыдущая глава, Мюнхгаузен ушёл, оставив общество в наилучшем настроении. Уходя, барон обещал при первом удобном случае рассказать о весьма интересных приключениях своего отца и несколько смешных анекдотов.

Все стали высказывать свои мнения по поводу последнего рассказа, который произвёл на слушателей сильное впечатление. Тогда один из присутствующих, приятель барона, побывавший с ним в Турции, вспомнил о виденной вблизи Константинополя пушке чудовищных размеров, которую подробно описал известный сочинитель барон Тотт[27] в своём только что вышедшем труде «Мировые достопримечательности». И рассказчик привёл на память выдержки из этой книги:

«На берегу исторической реки Симоиз, в крепости в окрестностях Константинополя, находится единственная по своим размерам в мире пушка, вылитая из меди. Снаряды к этой пушке – из мрамора, каждый весом в тысячу сто фунтов.

Чтобы составить себе верное понятие о разрушительном действии этого орудия, я просил выстрелить из пушки при мне. Все пришли в ужас, опасаясь, что дома и дворцы обратятся в кучу развалин от сотрясения воздуха, которое произведёт выстрел. Понемногу их страх рассеялся, и они согласились на мою просьбу.

Пушку зарядили тремястами тридцатью фунтами пороху и мраморным ядром в тысячу сто фунтов. Когда канонир[28] подал зажжённый фитиль, все отпрянули как можно дальше. У канонира, которому я давал указания, как стрелять, сердце было не на месте.

Встав в амбразуре за пушкой, я скомандовал: «Пли!» Грянул выстрел, и точно содрогнулась земля. Меня отбросило к стене. Пролетев триста саженей, ядро разорвалось на три части. Его осколки по ту сторону пролива, в котором, несмотря на значительную ширину, закипела и покрылась сплошной пеной вода, ударились в противоположные горы».

Вот всё, что я помню из «Мировых достопримечательностей» барона Тотта о знаменитой пушке.

Когда мы с бароном Мюнхгаузеном были в той местности, нам рассказывали об изумительной храбрости Тотта.

Но вы же знаете нашего друга Мюнхгаузена: он и мысли не допускал, чтобы какой-нибудь француз мог затмить его своим подвигом. Подошёл он к пушке, взвалил её себе на плечи, установил в равновесии и, прыгнув в пролив, благополучно достиг противоположного берега.

К сожалению, пришло ему в голову бросить пушку с того берега на прежнее место. Я говорю «к сожалению», потому что пушка выскользнула у него из рук, прежде чем он размахнулся как следует. Пролетев половину пролива, она упала в воду, где лежит до сего дня и, вероятно, будет лежать до второго пришествия.

Этот случай с пушкой стал причиной окончательного разрыва барона Мюнхгаузена с султаном. Опустошение казначейства было давно забыто. Благодаря большим доходам в короткое время султан пополнил свою казну новыми сокровищами и собственноручным письмом пригласил к себе барона, который, вероятно, не уехал бы из Турции и теперь, если бы не погибла эта злополучная пушка. Эта потеря так разгневала свирепого властелина, что он приказал отрубить Мюнхгаузену голову. К счастью, один из доброжелателей предупредил барона о грозящей опасности, и он бежал в ту же ночь на корабле, который развёл пары и каждую минуту был готов отплыть в Венецию, куда благополучно и прибыл.

Барон не любил рассказывать об этом эпизоде, во-первых, потому, что ему не удалось перебросить пушку через пролив, а во-вторых, потому что оказался на волосок от смерти. Но так как вся эта история не бросает тени на прославленное подвигами имя барона, я иногда в его отсутствие позволяю себе рассказывать этот очень любопытный эпизод из жизни барона в Турции.

Понятно, что, как только барон вернулся, все окружили его и стали просить рассказать что-либо из его жизни, столь богатой такими интересными приключениями. Барон долго не уступал. Он обладал даром рассказывать весьма занимательно, но начинал повествование только тогда, когда на него находило вдохновение и никогда не отступал от своего обыкновения. Видя, что все попытки разговорить Мюнхгаузена напрасны, все стали понемногу расходиться.

Наконец наступил долгожданный вечер. По улыбке, игравшей на лице барона, все поняли, что он в хорошем настроении и не прочь что-нибудь рассказать.

Все смолкли и приготовились слушать с большим вниманием.

– Во время последней осады Гибралтара, – начал барон свой рассказ, – на одном из кораблей, подвозивших провиант, которым командовал лорд Родней[29], я отплыл навестить моего старого друга генерала Эллиота[30], стяжавшего себе бессмертную славу при защите крепости.

Мы несказанно обрадовались друг другу. Когда первые восторги улеглись, генерал повёл меня показать крепость. Мы осмотрели форты и бастионы. Я познакомился с состоянием гарнизона и расположением неприятеля.

При мне был великолепный телескоп, который я купил в Лондоне у Оллонда. Рассматривая вражеские позиции, я вдруг увидел, что неприятель направил на то место, где мы стояли, тридцатишестифутовое орудие. Я сказал об этом генералу Эллиоту. Генерал в свою очередь посмотрел в телескоп и увидел то же, что и я. Тогда я попросил разрешения взять с ближайшей батареи сорокавосьмифунтовое орудие и навёл его (могу сказать не хвастаясь, что в артиллерийских познаниях у меня нет соперников) на то место, где стояла неприятельская пушка. И в тот момент, когда испанский канонир подносил зажжённый фитиль, я скомандовал нашим «пли». В один и тот же момент раздалось два выстрела, и на полпути снаряды столкнулись. То, что произошло дальше, изумило всех. Неприятельское тридцатишестифунтовое ядро было отброшено нашим сорокавосьмифунтовым со страшной силой назад в Африку, оторвало голову канониру и шестнадцати артиллеристам, разбило в щепки мачты трёх кораблей, стоявших один за другим, пролетело ещё двести английских миль и, наконец, в какой-то деревушке ударило в крышу бедненькой избёнки, выбив старушке, спавшей на спине и сладко похрапывавшей, последние два зуба и застряв в горле. Вскоре после того вернувшийся домой муж старушки, как ни старался, вытащить застрявшее ядро не смог. Тогда он протолкнул ядро в желудок, где оно оставалось на протяжении ряда лет, причиняя бедной женщине тяжелейшие расстройства желудка.

Наш снаряд, оттолкнув неприятельский, полетел дальше, сбил с лафета пушку, из которой выстрелили по нас, и с такой силой отбросил её на киль испанского корабля, что пробило дно. Корабль дал течь и через несколько минут пошёл ко дну с тысячным экипажем и большим количеством солдат.

Без сомнения, это был необычайный подвиг. Но я далёк от мысли приписывать его только себе. Конечно, честь выдумки принадлежала только мне, но немало помог и счастливый случай. Впоследствии выяснилось, что в наше сорокавосьмифунтовое орудие положили по нечаянности двойной заряд пороха, чему и надо приписать силу удара нашего ядра, которое так удачно отразило неприятельское.

За оказанную услугу генерал Эллиот предложил мне поступить строевым офицером в его гарнизон, но я отклонил это предложение и удовольствовался тем, что генерал в присутствии всех офицеров в тот же вечер за обедом поблагодарил меня в самых лестных выражениях.

Питая безграничную симпатию к англичанам, как к самому храброму в мире народу, я решил не покидать крепости до тех пор, пока не окажу им ещё какую-либо услугу. Недели через три представился подходящий случай снова быть полезным англичанам.

Я надел форму испанского солдата и в глубокую полночь вышел из крепости и никем не замеченный, пробрался мимо неприятельских часовых. Очутившись в испанском лагере, я подкрался к палатке, в которой проходил военный совет относительно штурма крепости на следующий день, и расслышал до мельчайших подробностей всё, что обсуждал граф Д’Артуа[31] со своим штабом. Когда совет окончился, граф и офицеры пошли спать, а вскоре и весь лагерь, не исключая часовых, погрузился в глубокий сон.

Убедившись, что все спят, я тотчас принялся за работу. Всего орудий в неприятельском лагере было более трёхсот: и сорокавосьми-, и двадцатичетырёхфунтовых. Каждое я поспешно снимал с лафета[32] и бросал в море на три мили от берега.

Я трудился один, и, должен сказать, это была самая трудная работа в моей жизни. Побросав пушки в море, я стащил в одну кучу на середину лагеря лафеты и тележки с зарядными ящиками, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не разбудить неприятеля. Каждый раз я притаскивал по паре лафетов или тележек под мышкой.

Выросла большая гора, не ниже скалы, на которой стоит Гибралтар.

Затем я отломал от сорокавосьмифунтового орудия кусок стали и ударил им по кремню, торчавшему на двадцать футов под землёй в стене, уцелевшей от старинной постройки времён арабского владычества. От удара произошла большая искра и зажгла всю груду. Да, чуть не забыл: в общую кучу я перетащил также все повозки с провиантом.

Всё, что могло скорее загореться, я предусмотрительно положил под низ, и вот, когда искра коснулась кучи, в одну минуту запылал огонь.

Чтобы отвлечь от себя подозрения, я первый поднял тревогу. Легко себе представить ужас и смятение, которые охватили весь лагерь. Когда прошла паника, все решили, что часовые были подкуплены неприятелем и пропустили семь или восемь английских полков, которые и уничтожили всю артиллерию.

Господин Дринкуотер в своей истории знаменитой осады Гибралтара говорит о больших потерях, понесённых испанцами от столь неожиданно произошедшего в их лагере пожара. Правды же он знать не мог, так как никому, даже генералу Эллиоту, я не рассказал о своём подвиге (хотя Гибралтар был спасён только благодаря этому пожару).

Граф Д’Артуа со всеми приближёнными в панике покинул лагерь. В страхе они бежали без отдыха четырнадцать дней и четырнадцать ночей вплоть до самого Парижа. Их ужас был так велик, что они три месяца не могли ничего есть и питались одним воздухом.

Спустя два месяца, когда осада Гибралтара была снята, я завтракал с генералом Эллиотом. Мы беспечно болтали. Вдруг в нашу комнату сверх всякого ожидания влетела бомба (уничтожив неприятельские пушки, я за неимением времени оставил мортиры[33] невредимыми) и упала на стол. Генерал вскочил, что сделал бы почти каждый на его месте, и немедленно покинул помещение.

Я же, прежде чем бомба успела разорваться, схватил её и быстро отнёс на вершину утёса, откуда увидел, что на противоположном – неприятельском – берегу, недалеко от лагеря, на холмике собралась большая толпа. Что там происходило, я не мог видеть с такого расстояния, и только в телескоп рассмотрел. Испанские солдаты устроили виселицу, на которую собирались вздёрнуть двух наших офицеров – генерала и полковника, с которыми накануне мы провели вечер в крепости. Ночью они пробрались в неприятельский лагерь, но попались в руки испанцам, а теперь должны были заплатить жизнью за свой риск.

От скалы, на которой я стоял, добросить руками бомбу до того места, где соорудили виселицу, не представлялось возможным. Тут, по счастью, вспомнилось, что у меня в кармане праща, та самая, которой некогда Давид убил Голиафа[34].

Я положил бомбу в пращу и бросил в толпу на холме. Вмиг снаряд перелетел на неприятельский берег, ударился в землю и разорвался. Осколками поубивало всех испанцев, но в английских офицеров, которые, к счастью, болтались высоко над землёй на верёвках, ни один не попал. И лишь единственный осколок ударил в виселицу и повалил её. Наши офицеры очутились на земле, не в силах поверить такому удивительному событию. Они тотчас повынимали друг друга из петель и пустились бежать к берегу, где находились лодки. Вскочив в одну из них, они приказали сидевшим там испанцам править к нашему берегу.

Спустя несколько минут, когда я рассказывал генералу Эллиоту о случившемся, вошли чудом спасшиеся офицеры. Последовали поздравления, рассказы об избавлении от верной смерти. Этот достопримечательный день мы отпраздновали с подобающим торжеством.

Наверно, читатель сгорает от любопытства узнать, как ко мне попала этакая драгоценность – праща Давида. Должен сказать, что эта историческая реликвия хранится в нашем роду много веков. Переходя из поколения в поколение, она досталась моему отцу, а от него, незадолго до моего путешествия в Гибралтар, перешла ко мне.

Отец как-то рассказал мне одну очень интересную историю, которую не раз слышали от него друзья. В правдивости этой истории никто из наших знакомых никогда не сомневался.

«Во время моих заграничных поездок, – начинал отец свой рассказ, – я подолгу жил в Англии, и вот однажды пошёл погулять на морской берег. Вдруг неожиданно из воды выскочил морж, или, иначе, морской конь, и бросился на меня. Со мной ничего не было, кроме пращи. Я вложил в неё камешек и, бросив, попал моржу прямо в глаз. Затем – другой, и снова бросил в чудовище. И этот камешек достиг цели: морж ослеп на оба глаза, смирился и стал ручным. Тогда я вскочил на него верхом и поскакал по воде, взнуздав пращой, и мой конь летел как ветер: менее чем за три часа мы пересекли океан, сделав около тридцати морских миль.

В Гельвецлунсе я продал своего коня за семьсот дукатов хозяину гостиницы «Три бокала», который стал показывать чудовище за деньги и скоро разбогател. Рисунок этого моржа можно найти в «Естественной истории» Бюффона.

Как ни удивителен способ, – продолжал отец, – моего путешествия, он ничего не значит по сравнению с теми удивительными открытиями, которые я сделал по пути.

Мой конь не плыл, а невероятно быстро бежал по дну моря. То и дело я встречал миллионы рыб, совершенно не похожих на тех, которых мы привыкли видеть: у одних голова была в середине туловища, у других – на конце хвоста. Некоторые собирались стаями и чудно пели. Другие строили дивной красоты дворцы из воды с колоссальными колоннами. Дворцы эти были совершенно прозрачны и переливались разноцветными огнями внутри.

Далее по дороге попалась мне громадная цепь гор не ниже Альп, на склонах которых вздымались к небесам самые разнообразные деревья. А росли на них вместо плодов огромные морские животные: омары, раки, устрицы. Наиболее крупное из них вряд ли поместилось бы в фуре, в которой возят хлеб, а самое маленькое не поднять и сильному мужчине. Всё, что обыкновенно в этом роде выбрасывается на берег, собирается и продаётся на рынках, – это лишь мельчайшие из морских животных, которых вода срывает с веток подобно тому, как ветер сбивает с плодовых деревьев испорченные или незрелые плоды.

Более всего плодов было на омаровых деревьях, в то время как раковые и устричные поражали своими необыкновенно большими размерами. Под роскошной развесистой листвой устричных деревьев произрастал невысокий кустарник и, точно плющ, обвивался вокруг приютивших его великанов. Вместо листьев кусты покрывали маленькие морские улитки.

Меня так и тянуло сорвать что-нибудь с дерева и увезти с собой, но, к сожалению, все животные были непомерно тяжелы, а главное, не удавалось остановить моего Пегаса. Кроме того, я скакал в это время по долине, находившейся на пятьсот саженей ниже уровня моря, где особенно сильно чувствовался недостаток воздуха.

На пути было немало опасностей. Часто навстречу попадались громадные рыбы. Широко раскрыв пасть, то одна, то другая подходили ко мне близко и, казалось, ждали удобного момента, чтобы проглотить вместе с конём. Мой бедный Россинант был слеп. Только благодаря моей ловкости я не сделался добычей этих голодных морских чудовищ. Скоро мне удалось благополучно выбраться на берег».

Здесь рассказ моего отца кончается. Надо прибавить, что знаменитая праща, так живо напомнившая мне эту историю, за последнее время сильно износилась. Долго она хранилась в нашем роду и не раз выручала из беды. Лично мне пришлось к ней прибегнуть только при обстоятельствах, о которых я упомянул выше, когда мне удалось так удачно бросить бомбу в испанцев и спасти наших офицеров от виселицы. Вот именно в этот-то раз праща, износившаяся раньше, и разорвалась. Один кусок её, подлиннее, был унесён бомбой, а другой, маленький, остался у меня в руках. Его я отвёз домой, чтобы сохранить на вечные времена как редкость с другими важными древностями. Затем я уехал из Гибралтара в Англию, где со мной случился самый замечательный в моей жизни эпизод.

Я заехал в гавань, чтобы отправить кое-что в Гамбург в подарок моим друзьям, а возвращался мимо корабельной верфи. Был полдень. Солнце палило немилосердно. Очень уставший, я хотел отдохнуть в тени, и недолго думая влез в первую попавшуюся пушку, где и заснул крепчайшим сном.

Это было 4 июня, день рождения короля. Пушка стояла заряженной, так как было приказано ровно в час дать залп. Конечно, никому не могло прийти в голову, что в пушку забрался человек. Когда пришло время, дали залп. Я перелетел через Темзу и упал на стог сена во дворе какой-то фермы, так и не проснувшись.

Месяца через три сено подорожало, и в погоне за барышами фермер решил всё распродать. Стали накладывать на возы и тот стог, где я спал.

Поднялся страшный шум, крик, перебранка, и я проснулся. Сам не могу понять, где я, да и только. Тут как-то скатился я со стога и угодил прямо на хозяина, так что сломал ему шею. Бедняга умер на месте.

Сначала это несчастье меня огорчило, но после я узнал, что это был очень дурной человек. Большой барышник, он старался купить всё подешевле, а продать как можно дороже. Обыкновенно он возил на базар и сено, и хлеб, и всё, что можно, – лишь бы спрос был. Другие разорялись, а он наживался. Таким образом, его случайная смерть была справедливой карой судьбы и истинным благодеянием для односельчан.

Когда пришёл в себя, долго не мог понять, как сюда попал и что вокруг делается, и только после длительных и трудных размышлений мне удалось связать свои настоящие мысли с теми, что были у меня, когда я заснул три месяца тому назад. Всё это время друзья не переставали искать меня по всему Лондону и были очень удивлены и обрадованы, когда узнали, что я здоров и невредим.

Без сомнения, читатели слышали об известном путешественнике в северные полярные страны капитане Фиппсе, теперь лорде Мульгрэве.

Я сопровождал капитана в качестве его друга и большого любителя путешествий.

Мы были недалеко от Северного полюса. Телескоп, столь хорошо известный читателю из моих рассказов, по обыкновению, был со мной. Перед нами расстилалась всё та же унылая картина: море и бесконечные льды, – и я стал смотреть в телескоп, который советую всегда всем брать с собой в путешествия.

Моему взору предстала огромная ледяная гора, вдвое выше наших мачт, на полмили от нашего корабля, на которой стояли на задних лапах друг против друга два медведя и, как мне казалось, дрались.

Я надумал их подстрелить и, закинув за спину ружьё, отправился на гору. Путь был очень труден и опасен: то и дело приходилось то прыгать через глубокие пропасти, то подниматься по гладким, как зеркало, скалам. Я поминутно падал, скатывался назад; так что прошло немало времени, прежде чем взобрался на гору. Только теперь я увидел, что медведи не дрались, а играючи боролись. Звери оказались огромными, не меньше хороших откормленных быков.

«Недёшево будут стоить такие чудные шубы», – подумал я и прицелился, но в ту минуту, как собирался спустить курок, поскользнулся и упал навзничь да так сильно ударился, что моментально лишился сознания, должно быть, на добрых полчаса.

Очнувшись и поняв, что лежу на животе под медведем, я чуть не умер от страха. Во время моего беспамятства медведь, видно, перевернул меня на живот и, схватив за кожаный пояс, собрался куда-то тащить. Мои голова и грудь были под брюхом медведя, а ноги торчали наружу. Вынув осторожно из кармана охотничий нож, я отхватил три пальца на левой задней лапе зверя. Мишка заревел от боли, бросил меня и побежал со всех ног. Я вскочил, схватил ружьё, послал пулю в медведя и положил его на месте.

Но тут меня ждала другая беда. От моего выстрела проснулись остальные медведи, которые спали здесь же, на горе. Отовсюду на меня лезли косолапые, каждая минута была дорога. Не осени меня счастливая мысль, я погиб бы неминуемо.

Я живо снял с убитого зверя шкуру – это заняло у меня даже меньше времени, чем если бы это был заяц, – и влез в неё. Едва успел, как меня обступили мишки. Не могу сказать, что чувствовал себя хорошо в своей шубе: меня бросало то в жар, то в холод.

То тот, то другой Потапыч подходил и обнюхивал меня: очевидно, принимали за собрата. Правда, я был гораздо меньше их, хотя некоторые медвежата были ростом как раз с меня. Потом они стали заигрывать со мной. Я хорошо знал их повадки и во всём отлично им подражал, только, должен сознаться, ворчали и ревели мишки всё громче.

Заручившись их доверием, я стал раздумывать, что делать дальше.

Я слышал когда-то от одного старого опытного фельдшера, что ранение в позвоночник может привести к моментальной смерти. Что мне оставалось? И я решил взяться за нож.

Выждав удобный момент, я всадил нож самому большому медведю в спину между лопатками. Конечно, я очень рисковал: стоило промахнуться слегка и не положить зверя на месте, он разорвал бы меня в клочья.

Медведь, даже не пикнув, тут же повалился на землю.

Удача придала мне смелости. Я бил их ножом направо и налево. Они так и падали, а живые не обращали на это никакого внимания.

Вся гора была усеяна мёртвыми медведями. Невольно я сравнил себя с Самсоном, убившим одной челюстью тысячи филистимлян.

Вернувшись на корабль, я попросил капитана дать мне три четверти экипажа. Мы поднялись на гору, сняли с медведей шкуры и отрезали окорока, на что ушло несколько часов. Добычу мы затем перенесли на судно, а остальное бросили в море, хотя я уверен, что медвежье мясо, хорошо посоленное, не хуже окороков.

По возвращении в Англию я, от имени капитана Фиппса, послал окорока лорд-мэру и другим лордам, а также торговым обществам. Остальные достались моим лучшим друзьям.

Все меня очень благодарили, а лондонский магистрат, кроме того, почтил приглашением участвовать в торжественном обеде, который устраивается ежегодно в ратуше в день выборов лорд-мэра.

Все медвежьи шкуры я преподнёс императрице одного из северных государств на шубы её величеству и чинам высочайшего двора, за что был отблагодарён её собственноручным письмом, которое мне доставил чрезвычайный посол. В этом письме императрица предлагала мне честь разделить с ней трон, но так как меня нисколько не соблазнял императорский сан, я в самых изысканных выражениях отклонил эту милость.

Одно время ходили лживые слухи, будто капитан Фиппс недостаточно близко подошёл к Северному полюсу, как это предписывалось. Считаю своим нравственным долгом сказать несколько слов в защиту капитана. Наш корабль шёл по верному курсу, но когда мы погрузили на судно шкуры и окорока убитых мною медведей, идти дальше к северу с таким тяжёлым грузом капитану не только не представлялось возможным, но казалось просто безумием, так как мы едва-едва продвигались на парусах против ничтожного свежего ветра, нагнавшего массу льда, который обыкновенно заграждает путь в этих широтах, близких к полюсу.

Капитан Фиппс был очень недоволен, что я не пригласил его на охоту и что вся честь достопамятного дня, который он, к слову сказать, назвал днём медвежьих шкур, принадлежала мне одному.

Он немало завидовал моей славе и всячески старался её умалить. Мы часто ссорились, да и теперь у нас с ним отношения не наладились.

Так, например, он утверждает, что я совершенно неправильно ставлю себе в заслугу то, что мне удалось обмануть медведей. Он уверяет, что ему не нужно было бы наряжаться в медвежью шкуру, так как косолапые и без этого приняли бы его за своего.

Конечно, ни один воспитанный человек не станет спорить о таком щекотливом вопросе с кем бы то ни было, а особенно с благородным пэром.

Из Англии я в другой раз с капитаном Гамильтоном отправился в Ост-Индию.

В то время у меня была замечательная легавая, обладавшая редким чутьём. Ни за какие деньги я не расстался бы с ней.

Однажды, сделав самые точные наблюдения и измерения, мы определили, что находимся от твёрдой земли по крайней мере в трёхстах милях, и тут я заметил, что моя собака пришла в сильное беспокойство. Сначала я не придал этому значения, но прошёл час, а собака никак не успокаивалась. Я обратил на это внимание капитана и офицеров, уверяя, что берег близко, так как моя легавая чует дичь.

Меня подняли на смех, но я стоял на своём и по-прежнему доказывал, что чутьё моей собаки не может обмануть.

Все стали спорить и доказывать противное. Выждав удобную минуту, я торжественно заявил, что чутью моего Трея я доверяю больше, чем своим глазам и глазам всего экипажа, и предложил капитану пари на сто гиней[35] (всё, что у меня было), что через полчаса мы найдём дичь.

Добродушный капитан рассмеялся и попросил доктора посчитать мой пульс.

Доктор нашёл, что я совершенно здоров.

Затем они заговорили вполголоса, но я почти всё слышал.

– У него не всё в порядке с головой, – сказал капитан. – Нечестно принять это пари.

– Я с вами не согласен, – возразил доктор. – Он абсолютно здоров, только доверяет чутью своей собаки больше, чем опыту всех наших офицеров. Конечно, пари он проиграет. Его нужно наказать, он вполне этого заслуживает.

– И всё же я не могу принять такое пари, – упорствовал капитан. – Я сделаю так, как вы говорите, но деньги, когда выиграю, возвращу ему.

Трей не сходил с места, и по нему было видно, что где-то поблизости чует дичь. Тогда я ещё раз предложил пари, и мы ударили по рукам.

Не прошло и нескольких минут, как мы увидели, что матросы, которые ловили рыбу с большой лодки, вытащили громадную акулу.

Распороли рыбе живот, и что? Там оказались двенадцать живых куропаток. Бедняжки так долго сидели в акульей утробе, что одна из них снесла яйца и даже высидела птенца.

Этого цыплёнка мы отдали на попечение кошке, только что окотившейся, и та полюбила нового детёныша не меньше своих котят и всегда страшно беспокоилась, когда старая куропатка улетала и долго не возвращалась. Во время путешествия за капитанским столом не переводилась дичь: то одна куропатка, то другая сидела на яйцах и высиживала цыплят.

Мой верный Трей, выигравший мне пари в сто гиней, каждый день лакомился костями, а иногда получал и целую птицу.

Я как-то уже рассказывал о своём путешествии на Луну, куда отправлялся, как, наверно, помнит читатель, на поиски топорика. Случилось мне попасть на Луну и второй раз. На этот раз я путешествовал с большим комфортом. Пробыл я там довольно долго и многое успел изучить, о чём постараюсь, насколько позволяет память, рассказать с самыми мельчайшими подробностями.

Один мой дальний родственник взял себе в голову, что где-то непременно должны жить люди, ростом и видом похожие на тех, которых встретил в своём известном путешествии Гулливер[36].

Вот для открытия этой новой страны мой родственник решил предпринять путешествие и пригласил меня с собой.

Хотя рассказы Гулливера всегда казались мне сказкой, я всё же посчитал неудобным отказаться от приглашения, поскольку родственник сделал меня своим наследником.

До Тихого океана наше плавание проходило вполне благополучно. Если и стоит о чём-нибудь упомянуть из увиденного на этом отрезке пути, то только о летающих рыбах, которые то танцевали в воздухе менуэт, то кружились в вальсе, то выкидывали разные замысловатые пируэты.

На восемнадцатый день пути близ острова Таити внезапно налетел ураган и поднял наш корабль в воздух на высоту почти в тысячу миль, где и застыл на некоторое время неподвижно. Затем свежий ветер надул паруса и погнал нас со страшной скоростью.

Шесть недель мы летели выше облаков, и в конце концов увидели большой остров, от которого шёл какой-то мерцающий свет. Мы вошли в удобную гавань, бросили якорь и сошли на берег. Внизу под нами простирались города, леса, горы, реки, моря. Вероятно, это была покинутая нами Земля.

Остров, к которому мы пристали, оказался Луной. Здесь мы увидели каких-то громадных существ, разъезжавших верхом на грифах о трёх головах. Птицы эти были так велики, что расстояние между крыльями казалось раз в шесть больше самого длинного каната нашего корабля.

Когда мы попали на Луну, тамошний король воевал с Солнцем и предложил мне поступить в его армию, но я отказался от этой чести.

Всё на Луне поражало нас своими колоссальными размерами – так например, комнатная муха была величиной с нашу овцу. Редька – самое любимое оружие обитателей Луны: из неё делают дротики, которыми дерутся на войне. Раненные редькой умирают мгновенно. Щиты воинам делают из гигантских грибов. Когда сезон редьки проходит, дерутся стеблями спаржи.

Как-то я встретил здесь жителей созвездия Пса, этих известных торгашей. С Луной они ведут обширную торговлю. Лица их похожи на морды бульдогов: глаза без век расположены по обеим сторонам кончика носа или, точнее сказать, под ноздрями. Ложась спать, они закрывают их языком. Ростом они не меньше двадцати футов.

Жители Луны и вовсе не ниже тридцати шести футов. Хорошо знакомые с употреблением огня, они приготовляют на нём пищу, как и мы. Называют они себя немного странно: не людьми, а пищеварами.

Впрочем, на еду они тратят очень мало времени. Почувствовав голод, они открывают небольшие дверцы, расположенные на левой стороне желудка, и кладут туда сразу весь обед, после чего снова закрывают. Едят они раз в месяц, то есть не больше двенадцати раз в год. Я думаю, кроме обжор и гастрономов, любой из нас позавидует этой умеренности в пище.

Обитатели Луны не умирают, а, состарившись, растворяются в воздухе и исчезают, как пар.

На каждой руке у них по одному пальцу. Им они делают всё, что угодно, и притом гораздо лучше нас, с пятью пальцами.

Голова у них находится под правой мышкой. Когда они собираются в дорогу или на работу, сопряжённую с сильным движением рук, то обыкновенно оставляют голову дома, что не мешает в случае нужды обращаться к ней за советом, не стесняясь расстоянием.

Когда здешние аристократы пожелают узнать, что делает и как живёт чернь, им не надо идти в народ. Они спокойно остаются дома, а посылают одну голову. Совершенно инкогнито голова ходит повсюду, слушает, собирает справки и по первому требованию возвращается к своему хозяину.

Виноградные зёрнышки на Луне как две капли воды похожи на наш град. Я уверен, что, когда на Луне поднимается ветер и сбивает виноград, зёрнышки скатываются на Землю и образуют там град.

Я думаю, что об этих зёрнышках давно знают виноторговцы. По крайней мере, мне не раз случалось покупать вино, которое и вкусом, и видом походило на то, что я пил на Луне, и скорее было приготовлено из градинок, чем из виноградных лоз.

Я чуть было не забыл ещё об одной замечательной подробности. Обитатели Луны пользуются своим животом как чемоданом, куда прячут всё, а отпирают и запирают по желанию. Ни кишок, ни печени, ни сердца, ни других внутренностей у них нет.

Свои глаза они могут вынимать и снова вставлять, причём видят одинаково хорошо вне зависимости остаётся ли глаз на своём месте или зажат в руке. При потере глаза они покупают новый, который ничуть не хуже собственного. На Луне повсюду торгуют глазами. Благодаря моде и чрезвычайному разнообразию вкусов эта торговля самая прибыльная, поскольку спрос на карие, зелёные, голубые, серые глаза никогда не прекращается.

Охотно верю, что всё это может показаться странным, но я предлагаю всякому, кто хоть немного сомневается в правдивости моих рассказов, самому отправиться на Луну и убедиться, что я в своих описаниях придерживаюсь лишь истины.