© Сладков А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Специальная военная операция идет пятый год. Интернет полон сводок с фронта, окопных рассказов, описаний солдатских судеб, и все это ежедневно проглатывается населением терабайтами с одной целью – знать правду. Да-да, люди хотят знать правду, только правду и ничего, кроме правды, ищут ее, каждый вечер копаясь в авторских и безымянных каналах в надежде отшелушить «реальную новость» от выдумки, вглядываясь в говорящих бойцов на экране, чьи лица настойчиво скрыты масками, словно они, бойцы, что-то сделали и прячутся от правосудия.

А мы – репортеры, блогеры – стараемся этот интерес аудитории удовлетворить. Одни заваливают подписчиков картинками, взятыми из других каналов, выдавая их за свои: «Смотрите, у меня много, у меня все о войне». А картинки однообразные – под бравую музыку дрон от первого лица таранит украинские танки и броневики, джипы. Вражеские солдаты с большими синими лентами, обозначающими ВСУ, разбегаются в стороны. Взрыв, снятый с другого коптера, и все. Это и есть правда, точнее, реальность.

Стоп, а правда и реальность – это одно и то же или разные вещи? Интересно… Надо подумать, вернусь к этому позже.

Так вот, есть в интернете кадры боев тет-а-тет – стрелковых, ножевых, снятых экшн-камерами, с реальным звуком, стонами и предсмертными репликами проигравших. Иногда обездвиженный от ранений боец под камеру висящего над ним коптера, зная, что враг близко, выбирая между пленом и смертью, «в прямом эфире» стреляет себе в сердце, в голову или подрывает себя гранатой. На таких роликах пишут «18+», и они привлекают людей в первую очередь, потому что это уж точно правда. Или реальность?

Одно время репортеры, годами кочующие вдоль линии фронта, увлекались картинками выстрелов. Пушка, гигантский миномет, реактивная система «Град» или «Ураган». Громко и эффектно, сам сто раз снимал. Ну и боец на фоне орудия в той же маске: «…и тогда я подписал контракт. Коллектив у нас отличный, будем воевать до победы». Чуть позже к этой теме прибавилась «беспилотная классика»: дрон взлетает, а дальше картинка, снятая сверху, а на экране опять – таран танка, разбегающиеся в стороны бойцы с синими лентами ВСУ. Взрыв. Но в определенный момент съемку работы артиллерии, запусков ракет и применения беспилотников взяли на себя военные операторы Министерства обороны РФ. Теперь подобная хроника поступает на официальные телеканалы каждый день. То есть за кадрами выстрелов и взрывов уже не нужно было гоняться. Приоритетом репортеров стал поиск героев для своих сюжетов и заметок: контакт не с техникой – с людьми. А с воюющими людьми, скажу я вам, работать непросто. Нет, если вам необходимо записать интервью человека в маске, это пожалуйста:

…

– Я Медведь (Маэстро, Лис, Колчан, у бойцов нет имен, у них позывные).

…

– Да, подписал контракт.

…

– Коллектив? О, коллектив у нас хороший.

…

– Конечно, до победы, только до победы!

И вот тогда мне стало понятно: стрельбы для репортажей снято вдоволь, не хватает людей, нет личностей, история СВО в моей работе бездушна, и в этом не виноват министр обороны или мое начальство, в этом виноват я, репортер. Любой человек интересней машины, только его, как автомат Калашникова, по нормативу не разберешь, порой нужны годы, чтоб он поверил тебе, а ты, как ни странно, ему. Крайне важно для этого наблюдать за человеком, быть рядом с ним: вот солдат ест, вот он спит, вот он рассуждает о жизни и смерти, вот ругается с сослуживцем раз, другой, снова ругается, даже дерется, а потом выволакивает его же, израненного, из-под горящих бревен разбитого блиндажа, спасая от смерти. Мне довелось вот так жить рядом со многими солдатами, возвращаясь в их землянки снова и снова, к бесконечным ночным разговорам, к чаю из почерневшей от примуса кружки. Иногда возвращаться, а говорить не с кем, убили, ранили, перевели.

«Русскую весну» я встретил, когда мне стукнуло сорок восемь, и профессионально я старался быть ближе к людям, которые и знали о ситуации больше, и сами принимали решения, то есть я больше общался с командирами, чем с бойцами. Это тогда, а сейчас тем более. Вот об этих командирах я и решил написать книгу.

Некоторых героев этих заметок уже нет в живых, другие до сих пор командуют, они стали генералами, их наградили Золотыми Звездами, а мы дружим, общаемся, и я, стыдно признаться, продолжаю наблюдать за ними, изучать их. Но к ушедшим от нас я тоже возвращаюсь частенько в мыслях, бывает, сегодня оценивая их слова, поступки по-другому, не так, как вчера. Часто использую прошлое как систему доказательств для оценки сегодняшней ситуации, и даже предвидя то, что может произойти через год, пять лет, десять. А командир… У него в армии вообще и на войне в частности самый главный статус. Командир один такой, он один главный, остальные – солдаты, сержанты, заместители, связисты, разведчики, саперы, санитары-врачи-пулеметчики – исполнители его воли. И командиры «Русской весны», если рассуждать о начале событий, и командиры нынешние, в СВО, – это главные люди из всех тех, что творят историю.

Да, о правде и реальности… Я считаю, когда человек воюет и умирает или вообще делает что-то здесь и сейчас, это реальность, а правда в знании – зачем он это делает или делал. Реальность одномоментна, а правда вечна. После этой сентенции я, волнуясь, получится ли, перехожу к главным персонажам на фронтах «Русской весны» и СВО как ее продолжения.

Их было много, командиров, даже больше, чем отрядов, которые они возглавляли, например, только «Спартой» в разные времена руководили Моторола, Воха и Колыма, а теперь Малыш. Уж позвольте мне иногда их называть по позывным, хотя за столько лет этой войны слышать и обращаться через военные прозвища мне надоело.

По сути моего труда: это справочный материал, не ЖЗЛ, то есть не книга из серии «Жизнь замечательных людей», не собрание биографических очерков о главных командирах, нет. Это вариант донбасской эпопеи через мои впечатления от личного общения с людьми, ставшими главными персонажами революции русских, поднявшихся против националистов Украины.

Приведу ли я полный список командиров Донбасса? Нет. Во-первых, потому как я совсем мало работал в Луганске и совершенно не знал Мозгового, Дремова, Болотова. С 2014 года я находился в ДНР, считаю себя донецким, а в ЛНР я бывал по работе на день-два. И во-вторых, даже командиров ДНР я знаю и знал не всех, поэтому убедительно прошу не расстраиваться, если кого-то из донецких не упомяну, это исключительно по причине отсутствия личных встреч.

Предполагаю, что многим из прочитавших этот труд покажется, что я пишу что-то, не соответствующее действительности. Возможно, ведь я излагаю сугубо личные мысли, обнажаю их перед вами, делая себя в некотором роде беззащитным для критики и резких суждений. Но я открываюсь сознательно, не ради возбуждения дополнительного внимания к себе, я хочу лишний раз упомянуть имена тех, кто защитил честь и жизнь русских, россиян в смертельно опасный период. Наша война, СВО, начиналась тогда, в четырнадцатом, и не мы были ее инициаторами.

Эпиграфом сборника моих впечатлений я выбираю слова Моторолы, сказанные мне в феврале 2016 года в Донецком аэропорту: «Я увидел по телевизору много людей на Майдане. Они кричали, что хотят убивать русских. Я приехал в Донецк, чтоб увидеть таких собственными глазами. Теперь мы сами убиваем их пачками. Мы защищаем народ и будем здесь до конца».

Так вот, я пишу именно о тех, для кого эти слова – девиз, как для воюющих с фашистами в Испанскую революцию лозунгом были слова: «Но пасаран», то есть «Они не пройдут».

Я выбрал несколько форм изложения, это мои личные оценки и мысли, это интервью героев, которые, по-моему, несмотря на то что записаны мною давным-давно, бесценны для понимания, что с нами происходит сейчас и что будет происходить. Стоп, я об этом уже говорил.

Прошу принять эти мои записи не как раскрашенные впечатления о былом, а скорее это документ из собранных мной отчетов о встречах с наиболее значимыми командирами «Русской весны». Тут многие высказывания командиров, на которые можно ссылаться, и я отвечаю за их правдивость. Подчеркну, я работаю в ДНР, но есть братская республика ЛНР, в которой были и есть свои герои, о которых обязательно кто-то напишет, они, безусловно, достойны этого. И опять же, в ДНР есть много командиров, которых я не упомянул, это неправильно, тем не менее пока есть возможность, излагаю так, как есть.

Итак, приступим.

Донбасс… Плавильный котел, который создал дончан, – особый, многонациональный, свободолюбивый народ. Сталевары-хлеборобы, шахтеры-спортсмены. В прошлом и лихие люди, и партизаны, казаки-ученые, политики, богатейшие бизнесмены. В один момент большинство этих людей превратилось в революционеров и ополченцев. В сторонников «Русской весны».

Лидером этого народа мог стать только настоящий дончанин, настоящий воин и настоящий человек. Это не возвышенные слова, перечитайте их еще раз и поймите, такими были те времена. Было много лихих командиров, но не донецких, было много донецких политиков, но не командиров. В ДНР тех лет не приняли бы чужака, не знающего Донбасс, тут нужен был свой человек, таким и оказался Александр Захарченко.

Меня привел к Захарченко мой друг, Андрей Руденко, представитель ВГТРК (Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания) в Донецке. Я репортер и собирал данные о ситуации в только что образовавшейся республике, и мы начали со знакомства с донецкими полевыми командирами. И к Александру Захарченко, командиру отряда «Оплот», отправились первому. Приблизились к территории донецкого телеканала: она была огорожена высоким забором. Калитку отворил вооруженный человек в военной форме:

– Куда?

– Нас Захарченко ждет.

– Погодите.

Несколько слов по рации, ожидание, опять пара слов.

– Проходите.

Мы прошли по коридорам, выложенным из белых мешков с песком. Второй этаж, небольшой кабинет, шкаф, сейф, стол, за столом подтянутый мужчина лет тридцати пяти, русые волосы, прическа не короткая, лицо классическое русское, кончики ушей чуть в стороны, одет в новый классический горный костюм советских времен, оперативная кобура с ремнями по плечам, пистолет. Познакомились, начали разговор. Меня интересовал взгляд Александра Захарченко на ситуацию в республике, особенно как крепка наша оборона, по окраинам Донецка уже стоял противник. Да-да, оборона на тот момент была самой важной темой, я начал разговор:

– Насколько наша оборона была крепка вот еще на следующей неделе, на прошлой, как сейчас?

– Ну, она была цельной, она и сейчас сбалансирована, есть определенные моменты, которые были устранены, было принято решение оборонять Донецк, городские бои самые тяжелые, и, понимаешь, украинские части не в состоянии полностью его блокировать, мы планируем бои в городских условиях.

– А вот украинские силовики, наоборот, утверждают, что им под силу блокировать Донецк.

– Нет ничего невозможного. Просто интересно: заявление одно, а блокируете и возьмете – совсем другое. Я понимаю, что у них очень большой численный перевес в технике, сумасшедший. У них есть авиация, у них численный состав подразделений и мобилизационный ресурс больше, чем наш, ну, вопрос в чем, мы тут на своей земле стоим, мы воюем у себя дома.

– Зашла армия Игоря Ивановича Стрелкова, там около 4000, усилило это оборону, не усилило? Или он дестабилизировал обстановку в Донецке, потому что люди с оружием неизбежно вызывают тревогу, чувство опасности у населения.

– Момент притирания подразделений, находящихся в Донецке и зашедших сюда с Игорем Ивановичем, уже закончен. Взаимодействия выстроены, поэтому его прибытие усилило оборону, причем существенно.

– Александр, все-таки здесь, в Донецке, все участки обороны уже распределены, каждый командир и его отряд занимаются подготовкой обороны, а тут пришла новая сила, и немалая, не дестабилизирует ли она ситуацию?

– Ну, вы понимаете… Наши оплотовцы воевали в подразделениях Стрелкова давно, там, в Славянске. Из батальона «Восток» в Славянске люди воевали из «Русской православной армии», мы отдавали ему этих людей на усиление. Сейчас они вернулись, они держали там свой сектор обороны, ну, получилось так, что они отошли к нам, поэтому не было такой острой конфронтации. То есть мы все друг друга знаем, дружим, общаемся. Ну а по поводу политики, ну, политика, тут такое дело, я в ней не сильно силен, поэтому это говорить не буду. То есть какая там политическая составляющая происходит, это мы увидим, буквально в ближайшие десять дней все станет ясно. Сначала идут военные решения, потом политические, это очень хорошо, потому что перед этим было наоборот, мы воевали именно исходя из политики. А теперь мы начинаем воевать и сами создаем политическую картину.

– А ваш отряд «Оплот», как он возник? Это ж одно из самых первых подразделений ополчения. Вы набирали спортсменов, бывших военных, участвовали в захвате донецкого исполкома, других административных зданий, штаб разместили здесь, на телевидении, жесткая дисциплина, чем отличается «Оплот» от остальных отрядов?

– Изначально мы занимались охраной, защитой наших земляков, участвующих в протестах против Майдана. «Оплот» возник еще в Харькове, когда был Майдан, когда мы ездили в Киев, стояли на митингах, стояли на баррикадах, помогали «Беркуту». Организаторы и основатели оплота – Жилин Евгений, это мой друг. А потом здесь я уже подхватил его знамя, здесь, в Донецке, уже на том опыте выстроил тут «Оплот», то есть это уже не участие в митингах и охрана активистов антимайдана, мы ввели военный, вооруженный компонент.

– Александр, я знаю, что сейчас «Оплот» участвует в охране общественного порядка на территории Донецка, какая сейчас криминальная ситуация?

– Ну, не буду греха таить, ситуация ухудшилась очень сильно, почему, потому что разрушен орган МВД, который мы пытались сохранить до последнего момента. Мы не можем охранять порядок так, как милиция, мы не профессионалы, у нас нету тех специфических навыков, которые присутствуют у сотрудников правоохранительных органов. Это очень сильно влияет на ситуацию. Должны быть оперативники, должны суды работать, отсутствие такого аппарата ухудшило криминальную ситуацию. Слишком много людей, которые в это тяжелое время пытаются решить какие-то свои меркантильные вопросы.

– Среди ополченцев?

– Вы знаете, среди ополченцев процент таких людей очень низок, потому что сюда пришли добровольцы на защиту людей. Но хватает и других, которые надевают военную форму и грабят на улицах, на самом деле не являясь никаким ополченцами, дискредитируя нас в глазах населения, в какой-то степени помогая противнику этими действиями. У нас среди добровольцев очень много бывших сотрудников правоохранительных органов, вот из них и будет создаваться новое МВД, и, наверное, военная полиция, и прокуратура. Этим займемся в процессе, Москва тоже не сразу строилась. Кстати, эта ситуация мобилизует население, зная, что в любой момент может быть нападение мародеров, грабителей, люди не расслабляются, они в этом плане и готовы к любым неожиданностям. И мы не расслабляемся, патрулируем улицы, держим группу быстрого реагирования, учимся координировать свои действия между подразделениями. А вот как каждому человеку, как жителю города… Хотелось бы своим землякам сказать: понимаю, тяжело, неприятно, сложно, но мы стараемся делать все возможное, чтоб вас от неприятностей защитить, мы хотим, чтоб меньше всего страдали обычные люди.

– Отсутствие активных наступательных действий киевских силовиков нервирует, влияет на моральное состояние ополченцев?

– В любом случае время играет на нас. Мы учимся, мы уже создаем регулярную армию, мы уже прекращаем воевать ополченцами, мы переходим к солдатам. Чем отличается солдат от ополченца? Ополченец воюет в радиусе ста километров от своего дома. А солдат воюет там, где ему прикажут, это армия. А украинское общество настроено негативно, Украина воевать не хочет, сюда отправляют их детей воевать, они протестуют. Я до сих пор не могу понять, вроде как страна была раньше одна, одна нация, а сейчас получается, что сюда приходят карательные отряды, нацисты, фашисты, каратели. Поэтому вот пускай теперь они думают, сколько они готовы потерять своих близких ради того, чтобы задушить Донбасс.

– Александр, им помогают сейчас американцы: и тепловизоры дают, и технику…

– Конечно, у нас этого всего нет, у нас есть дух, у нас есть сила духа. И еще хочу сказать, история дала очень много примеров, та же гражданская война, когда у Красной армии не было ничего, белогвардейцев снабжала Антанта. Чем закончилось? Народ победил. Давайте возьмем Великую Отечественную войну, которая переродила Советскую армию и всю страну из очень сильной в мегасильную страну. То есть люди закаляются в трудностях, если есть дух, есть сплоченность, есть какая-то общая объединяющая национальная идея, а у нас такая идея есть. А проживая в Украине определенное время, я себе задавал вопрос: какая идея у нас? Вот у украинцев да, ее нету. А в Донбассе появилась. А в остальной части Украины идеи нет. Есть подмена национальной идеи призывами типа «Убить террористов», «Сохранить Украину!».

– А вот вас лично война озлобила или нет?

– Ну, вы знаете, этот вопрос моральный, этический и очень сложный. Противник для меня еще не стал врагом. Я не воспринимаю многих как врагов. Вот я общался с пленными, общался даже с командирами частей, здесь находящихся, они в душе сами не понимают, ради чего они воюют. Я уверен, что многие из тех, кто находится на той стороне баррикад, разделяют те же наши принципы, за которые поднялся Донбасс. Это самоопределение, это свобода. Они такие же, они ж на Майдан выходили ради чего? Ради борьбы с коррупцией, ради лучшей жизни населения.

– Это понятно, но я не понимаю, как можно воевать, убивая не врага, а противника, соперника? Вот как можно, стоит ли это больших моральных усилий, то есть не лишняя ли это нагрузка?

– Это лишнее и стоит моральных усилий, но поймите, самая тяжелая война какая? Это между братьями, это самая тяжелая война. Когда есть, допустим, немец, есть русский – и тут враг, и то они там садились и кушали вместе. То здесь зверство, которое происходит в этой войне, оно в какой-то момент человека превращают в еще большего зверя. Но пока конкретной черты еще никто не перешел, есть определенные моменты: либо ты, либо тебя, это да. Ну тут уже понятно, ну самой злости, вот такой беспощадной ярости, когда нужно вырезать, нет, я не наблюдаю ни по себе, ни по своим бойцам, даже нет такой ненависти сумасшедшей. Но, к сожалению, это все приходит со временем.

– А с их стороны наблюдаете?

– Ну, вы знаете, скажу честно, оно уже появляется и с нашей, и с их стороны, уже идут зачатки какие-то, но вот, судя по регулярной армии, я не наблюдаю, если судя по подразделениям «Днепр», «Азов», «Айдар», то там оно изначально и было. Там тоже неоднородная масса людей, которая что-то разделяет, что-то нет, которая думает, которая не думает, которая умеет думать и которая просто тупо выполняет приказы.

Политическая жизнь Александра Захарченко началась лихо. В один миг.

Только что был командиром ополчения, и тут политик. Его избрали быстро, единогласно. В те дни все происходило искренне, порывисто. Раз, и он глава республики, в которой живет не один миллион людей, идет война и враг на пороге.

Мне кажется, Захарченко никогда не выбирал между кабинетом и улицей, он шел к людям, любил людей, любил свободу движения. В помещении его было непривычно видеть. В машине, за рулем – да. И небольшое боевое сопровождение.

Кавалькад с сиренами, по-моему, он чурался. В его стиле было неожиданно выскочить на передовую. Тогда ж ударные беспилотники не применяли, Александр приезжал сразу на первую линию. Никогда не вел себя там как гость или как большой генерал. Как главный солдат. Один из них, с правом все знать и принимать решения. Всегда привозил подарки солдатам, камуфляж, вкусности всякие, мог подарить какой-то одной позиции миномет или пулемет. Посидит впереди не один час, попьет чайку, поест консервов из банки, понаблюдает в бинокль за противником, стрельнет из снайперки куда-то вперед, а то и попросит кого-то пальнуть по украинским позициям из гранатомета. Потом еще посидит, поговорит с бойцами и уезжает. Кстати, первый Глава ДНР был ранен в бою за Дебальцево еще в 2015 году, долго ходил на костылях.

Спустя годы, когда уже началась СВО, я понял смысл всех этих посещений переднего края. Захарченко всегда сам проверял соответствие идущих ему докладов о реальной обстановке. Он не терпел лживых донесений. Потому что речь шла о защите его Родины, и он, не поясняя своих действий, разъезжал по позициям. Он не хотел быть формальным руководителем, хотел по-настоящему быть в курсе всего.

Только однажды я видел Захарченко в штатском костюме. Он поздравлял женщин ДНР с Восьмым марта. Потом мы попросили дать его интервью. Никогда не забуду его долгий взгляд на камеру, когда мы выставляли кадр. Взгляд Захарченко говорил: «Да все я знаю, что мне предначертано, все знаю, но не сверну…» Произнеся несколько фраз, он встал и сказал: «Мне бежать надо, наши Авдеевскую промзону штурмуют».

В ДНР был такой полк спецназа, его называли личной гвардией Захарченко. Мы наблюдали, как его штурмовики собирались отбивать у ВСУ Авдеевскую промзону.

Пока шли последние приготовления к штурму, наверх, прямо на автомобиле, дерзко заскочил Захарченко, хотя по дороге только что стреляли и уже были первые раненые.

– Вы быстро переоделись, только же в костюме и галстуке были!

– Костюм – это не моя одежда. Мне в нем неудобно. Чувствую себя неприятно.

Захарченко спокойный, без боевого ажиотажа, уже был наверху. Он не вмешивался в командование штурмом, вел себя как солдат, а не как присутствующий начальник. Движение штурмовых групп шло без осложнений, внизу, прямо под трассой Донецк – Горловка. Боевой контакт начался лишь минут через десять-пятнадцать. Тут, конечно, все засуетились, дополнительные группы пошли вперед. Захарченко был в привычной среде, а тридцать минут назад ведь сидел в театре, в пиджаке и галстуке, и ежился как не в своей тарелке.

Эту промзону и саму Авдеевку удалось освободить лишь спустя восемь лет в ходе специальной военной операции российской армии, в которой уже воевали многие из ополченцев.

Если на линии фронта Захарченко никогда не мешал командирам руководить боевыми действиями, то по большому счету он пристально следил за всей ситуацией, связанной с обороной ДНР, знал детали и тенденции, с ним было легко разговаривать на военную тему. Помню, во время обострения в Горловке я попросил его прокомментировать происходящее.

– Почему острее всего в Горловке?

– Да, Горловка – это как раз идет стык между третьей бригадой первого армейского корпуса ДНР и седьмой бригадой второго армейского корпуса ЛНР, те позиции, где мы соприкасаемся. На таких стыках оборона обычно слабеет, поэтому основные бои развернулись вот как раз на этом направлении. Противник, вероятней всего, прощупывает наши слабые места, и если они посчитают, что наступление будет разворачиваться успешно, то разрубят, разорвут наши коммуникации между Луганском и Донецком. Поэтому здесь все и происходит.

– Они сегодня заявили о том, что возьмут высоты вокруг Горловки, выдавят наших военных из Горловки, потом захватят Енакиево и накинут петлю на Донецк.

– Если честно, мы ждем, чтоб они это сделали. Почему? Во-первых, потому что у нас будет полное основание уничтожить противника, так как они начали наступление первые. Во-вторых, пятый год по Горловке стреляют, даже когда самые тяжелые времена были, когда Горловка была в кольце, было в кольце практически Енакиево, и никто из военных из этих городов не ушел. Это хотелки больших генералов Украины, которые кричат: мы за два часа можем ДНР уничтожить, разорвать. Поэтому вперед и с песней, ребята, наступаем, получаем как положено, вам не привыкать. Они даже свои панические отступления преподносят как подвиг. Мы вас всех ждем, гробы сами себе будете делать, если вы хотите повторить прежние потери, милости просим, на вас на всех хватит, где вас закопать, земля у нас чернозем, будет еще, наверное, еще лучше. Поэтому пускай попробуют. А по поводу высот, они и так их заняли потому, что мы выполняем Минские соглашения, мы придерживаемся режима прекращения огня, а Украина Минские соглашения не выполняет.

– Они говорят, это серая зона, мы можем занимать, мы имеем право, это официальное заявление украинских военных.

– Право они имеют просто сбежать, это их единственное право, а право на нашей земле занимать те высоты, которые мы считаем нужным, и мы считаем нужным выгнать эту бандеровскую нечисть отсюда. Чтоб ни один из них здесь больше не находился, пускай они там прыгают в своем Киеве, пускай там с голоду друг друга жрут, это их личная проблема и драма.

– Александр Владимирович, а на юге ДНР они наши силы могут отвлечь, на юге ударить, в районе Приазовья?

– Сегодня у противника нет сил и возможностей наступать широким фронтом по всей нашей территории. Они могут только точечно собрать какие-то подразделения в двух, трех местах атаковать, вероятнее всего, это Горловка, это сам город Донецк. Как говорил Жуков, противник может наступать только так и не иначе.

Феномен Захарченко заключался в том, что, никогда не служив в армии, в боевой среде он был абсолютно своим. Ему безоговорочно, с удовольствием, подчинялись даже такие сорвиголовы, как Гиви и Моторола, те самые командиры Донецкого ополчения, которые заставляли бояться себя своих и чужих.

Захарченко не пытался выглядеть сверхсовременным, он не демонстрировал поклонения гаджетам и не вворачивал неологизмы типа «тренд», «кейс», «локация». Зато сразу дал понять, что история Великой Отечественной войны – это его история, герои Донбасса – его герои. И это были у него настоящие, искренние чувства. Молниеносно превратившись в главу ДНР, он быстро стал признанным всеми, формально и неформально, настоящим лидером. К своему статусу он относился со всей серьезностью, он все делал по-настоящему, и это вызывало еще большее доверие. Александр Владимирович удивительно быстро учился, он не просто все хватал на лету, он углублялся в тему и уверенно о ней рассуждал, его речь очень быстро стала стройной, я думаю из-за того, что он понимал и знал, о чем говорил. И людям нравилось его слушать. Потому что общался он откровенно, рассказывал о том, о чем порой стеснялись говорить большие политики и стратеги. О «Русской весне», о русском Донбассе, об идее, из-за которой Донбасс восстал весной 2014 года против Киева. Я беседовал с Захарченко на эту тему.

– Какая у нас идея? Идея такая, сказали: хватит, хватит издеваться над русскими, хватит кричать, что мы кому-то что-то должны, хватит запрещать нам делать то, на что мы имеем право, и заветное нам это право в наследство передано нашими дедами и прадедами. И это вот «хватит» и есть основная идея. Сказать всему миру, сказать, что мы не заснули, что мы никому ничего не должны, что мы не исчезли с карты планеты, мы есть, мы будем. И вот эта идея и толкнула тысячи добровольцев приехать сюда и защищать Донбасс.

– Александр Владимирович, но это ж опасная вещь. В Прибалтике тоже русские могут сказать – хватит.

– Встать рядом с людьми, которые отдают свою жизнь за то, что они русские, да неважно, где ты живешь, в Иркутске, в Архангельске, на Камчатке, и показать всему миру, что мы одно общее, что мы единый народ, вот самое главное, что мы нация, которую, к сожалению, исторически разделили на Прибалтику, на Белоруссию, на Украину, на Казахстан, на Таджикистан, Киргизию и так далее, мы все равно вместе. Процесс, который начался на Донбассе, мое личное мнение, это есть начало того процесса, который потом в конце называется русским миром и объединением всего русского мира. Неважно, где ты живешь, хоть в Польше, но ты все равно русский.

– Не напугаем мы остальной мир русским миром?

– А почему мы должны об этом думать, мы должны уверенно заявить о своих правах, как ни крути, мы Российская империя, это наша история, почему мы должны бояться того, что можем кого-то напугать. Пускай они знают, что мы на самом деле вместе и что нас нельзя победить. А напугаем ли, да, скорей всего, напугаем, это правда, напугаем тем, что Россия начинает подыматься с колен, а сильная Россия всегда пугает. Сильная Россия в Сирии пугает весь мир: Англию, Америку, Францию, Германию, она всех пугает, Саудовскую Аравию, Израиль. Пускай боятся, они знают, что русского медведя нельзя будить ни в коем случае. А если дернул за нос, получай лапой.

Захарченко первым из известных политиков стал говорить о независимости ДНР как о деле решенном. Он так общался на эту тему с народом:

Как сказал, так и получилось. Я не помню Захарченко, что-то заявляющего с пафосом, с помпой, он общался с народом, с журналистами именно так, как общался с друзьями на кухне, по-простому и с уважением.

Опять в народе:

Переломным моментом в экономике ДНР стала блокада Украиной этого бывшего своего региона. Перерубили все дороги, завалили их баррикадами, и торговые связи Донбасс-Украина были завершены. Ох, какой это был трудный момент для республики… Через российскую границу просто так не проедешь, две таможни, одна из них строжайшая, российская, начался этап выживания ДНР. Думаю, в этот момент Александр Захарченко перешел на другой уровень. Его нельзя было назвать гением политэкономии, он показал всем, что главным революционерам Донбасса не все равно, голодают люди или нет. И пошли посещения заводов, птицефабрик и других сельскохозяйственных производств. Захарченко ходил и осматривал прилавки, заезжал на рынки Донецка, разговаривал с торговцами по поводу цен. Сколько я ни наблюдал за Первым главой, он никогда ничего не делал походя, поверхностно. Пока все аннотации не прочитает – не отойдет. На рынках Захарченко проверял, не обвешивают ли народ, иногда делал это с чисто донбасской находчивостью – взвешивал свой пистолет на контрольных весах.

Вынув из ножен кинжал, он нарезал донбасские помидоры и сам пробовал то, что уходит в народ. Сначала мне казалось, что некоторые акции, в освещении которых мы участвовали, были слишком уж выпуклы, показательны. Тем не менее я пришел к выводу, что, следуя по наитию, Захарченко как мог привлекал общество к теме необходимости безопасности и вооруженной защиты Донбасса. Он сам всегда носил форму и оружие, он сам показывал всем своим видом, что он защитник, солдат, и вовлекал в эту тему, по возможности, всех остальных.

Кстати, даже при вопиющих нарушениях публично он никого не ругал и не разбирался. И каждый раз, отодвинув дела, Александр Захарченко выезжал на места обстрелов.

Особенно если были жертвы среди мирных жителей.

В те дни я имел разговор с Александром Захарченко на тему блокады Донбасса со стороны Украины.

– Блокада, санкции, как они влияют на развитие республики?

– Давайте, наверное, по порядку. Как влияют на развитие республики санкции, то есть блокада, которую ввела Украина. Скажу откровенно, на первых этапах это была катастрофа, это была катастрофа в прямом смысле этого слова, понимаете, в один момент обрубили все потоки, то есть сразу нет продуктов, мгновенно. Вот три дня нет продуктов. Две недели нет медикаментов, то есть неделя – выработали мучное, нет хлеба, нет муки. И в этот момент время вот просто как будто сжалось, стало, наверное, таким плотным, ну прям осязаемым, и 10–12 дней реальная была ситуация, просто катастрофическая. Мгновенно помогла Россия, сразу завезла все самое необходимое, но этого было мало, ну, месяца два пришлось терпеть, затянуть пояса. Но в тот же момент началась работа, мы стали смотреть, где можем сами что-то сделать, чем можем какой-то дефицит заменить. Резко поднялась роль сельского хозяйства, и сейчас тот самый упор, который мы делаем, это на сельское хозяйство, он помог нам решить основной вопрос – это продуктовая безопасность республики. На сегодняшний момент мы уже с уверенностью можем сказать, что на девяносто восемь процентов обеспечиваем продуктами питания себя сами. Именно самым необходимым: мясо, молоко, хлеб. Причем это свое производство. Мы уже понимаем, на какой урожай можем рассчитывать, сколько нужно оставить для того, чтобы прокормить страну, и сколько можно потом реализовывать, чтобы получить деньги в бюджет. Второй момент, с включением блокады со стороны Украины у нас началась паника на производстве, в бизнесе. В один момент не вывозится металл, не вывозится уголь, не вывозится и не заводится тот же окатыш для производства металла, сами производства встали, еле спасли металлургию. Почему? Потому что, если вовремя не привезти окатыш, печи заморозятся, а потом их можно сразу разбирать и выкидывать. Ну, за полгода мы эту проблему решили, металлургию спасли. Нет необходимых запчастей для ремонта железной дороги, спасибо России, сделали. И самое страшное все-таки медикаменты. Почему? Потому что слово «медикаменты» – это общее название, но если вникнуть, для кого они, кого спасают, – это ВИЧ-инфицированные дети, определенные лекарственные препараты нужно колоть постоянно, а их нет, иммунитет нарушен, ослаблен, ребенок может погибнуть. Гемодиализ – это у кого проблемы с почками, нет картриджей. Людям это ежедневно надо делать. Здесь было, конечно, сложнее, но с этим вопросом опять же помогла Россия. На сегодняшний момент можно сказать с уверенностью, что блокада уже нам не страшна, понимаете, мы научились выживать. Это вот так же, как в России, прошло импортозамещение, а нас это заставила сделать Украина, но только она заставила сделать жестко, ну и другого выхода нет: либо побеждать, либо умирать. Мы смогли выстоять, мы не умерли, мы победили.

А потом был совершен первый прорыв блокады – это была зима 2014–2015 годов, когда Киев начал замерзать без нашего угля, то есть первая трещинка в блокаде пошла. Раз необходимо покупать у нас, значит, с Украины к нам необходимо завозить какие-то ресурсы для добычи этого угля. Поэтому тут блокада уже нарушилась. Второй момент, когда блокада треснула еще громче, когда, это парадоксально будет звучать, пошел урожай зерновых. Украине нужен хлеб, у нее хлеба нет. А мы давали неплохие показатели урожаях хлеба, Донбасс был на втором месте по выращиванию зерновых. Треснуло. И вот сейчас они себя загнали в угол, они с одной стороны кричат – мы их задушим, да, это политика, а с другой стороны, они себя душат, не нас. То есть для того количества населения, которое досталось нам, ДНР хватает всего. Им не хватает ничего. Поэтому страшно, страшно было вначале. Сейчас одна проблема – необходимо политическое решение, которое позволило бы нам продавать наш уголь и вывозить продукты нашего производства на мировой рынок. Нашей продукцией интересуются Испания, Италия, вся Европа. Этого пока нет, и это создает нам определенные сложности. Но и здесь мы научились работать с российскими партнерами, и поэтому потихоньку-потихоньку процесс уже сдвигается в лучшую сторону. Но мы можем прожить без определенных вещей, например, без украинских носков, без еще чего-то, мы можем купить подобное в другом месте, а Украина не может прожить без угля и хлеба, это другой вопрос. Поэтому блокада была страшна в первый момент, скажу честно, растерянность была общая, мы не поверили, понимаете, мы не думали, что у Киева хватит ума сделать это, что Украине хватит оголтелой ненависти к нам, чтобы просто обречь на голодную смерть несколько миллионов человек, но они это смогли сделать.

А когда поняли, что мы выстояли и спокойно без этого обходимся, а они без нашего нет, они теперь не могут решить, как эту блокаду снять, как объяснить своим радикалам, что нужно снять блокаду, ведь у Донбасса многое, что надо покупать. И это касается не только угля.

– Александр, у меня создается впечатление, что вы соскучились по этой теме, у вас все время война, война, война, война, но значительное время отводится решению экономических проблем. Хотя вы выезжаете на передовую, я знаю.

– Честно скажу, я не соскучился по экономической теме, я буду говорить откровенно, мне приходится заниматься многими вещами, это правда, но вот война – это святое, понимаете, я считаю, каждый мужчина должен защищать свою родину, каждый. Неважно, глава государства ты или обычный шахтер, но в случае необходимости взять в руки автомат должен каждый. Почему? Потому что бывают такие моменты в бою, когда один-единственный ствол делает перевес в ту или иную сторону. А экономика – это тоже своего рода война, но она больше замешана на политике, то есть на грязи, Украина теперь понимает, мы с каждым днем все меньше, меньше обращаем внимания на те рычаги давления, которыми они нас пытаются где-то прижать, а победа в экономике – это, в конце концов, победа в войне, все взаимосвязано. Либо победа в войне – это тоже какой-то экономический рост. Что плохо вот в этой блокаде? Плохо то, что, я не буду скрывать, есть у нас работающие предприятия, которые платят налоги, но мы не собираем те необходимые средства, которые надо собрать, мы не можем выполнить социальные обязательства перед людьми, выплатить заработную плату. Надо продать металл, потому что тот металл, который сертифицирован на Украине, про него весь мир знает, что он украинский. Наш металл не может быть сертифицирован у нас так, чтоб его покупали за границей, мы непризнанная страна. Но это если брать в процентном соотношении: из ста процентов проблем эта ситуация давала нам восемьдесят процентов, сейчас это уже процентов тридцать. Мы эти проблемы потихоньку нивелируем, потихоньку, потихоньку, и я скажу больше, благодаря этой блокаде мы получили одного очень хорошего союзника для себя – это время. Время, которое убивает Украину, и время, которое нам дает возможность развиваться, это сделала сама Украина. Они не просчитали последствий, которые теперь наступили для них. А мы сказали: вы хотите, чтоб мы умерли с голоду, – мы не умерли, вы хотите, чтоб мы не могли работать, – мы будем работать. И пружина, которую они сжали, она раздвинулась в другую сторону. На Украине нет хорошего менеджмента, который может просчитывать не только экономические риски, а еще и социальные вопросы, политику в том числе.

– Александр Владимирович, вы коснулись перспектив, которые имеет Украина на территории Донбасса, но в Киеве при каждом удобном случае говорят: мы должны восстановить контроль, мы войдем в Донбасс, сюда рвется украинская армия, Киев угрожает, а народ в ДНР устает, народ хочет жить юридически полноценно. Может ли Киев додавить?

– Это очень острый вопрос, и есть опасность в чем-то, но опасность не в том, что народ устает, а более опасность в другом. Вы сказали, что у нас нет охоты на ведьм, мы не преследуем тех людей, которые жили на Украине, вернулись обратно сюда, здесь их хозяйство, это святое, здесь могилы их родителей. Но они все равно носители чуждой нам идеологии. Но здесь другая есть вещь, которую Киев не просчитывает, понимаете, между Донецком и Киевом исторически всегда были какие-то разногласия, но никогда не было той реки крови, которая сейчас протекла. Она очень глубокая, в ней нельзя найти брода, ее не переплывешь, ее не переступишь, ее просто не пересечешь. Надо строить мосты. Эта река будет течь, она будет существовать много лет, это нужно, чтоб погибли мы, потом погибнут, умрут наши дети, потом умрут наши внуки, и только после этого через какой-то период она иссякнет. А те дети, которые сейчас бегают, наши дети, которые родились уже в ДНР, для них это близко, они еще будут видеть живых героев, они будут видеть дедушку, который имеет донецкий Георгиевский крест и рассказывает, как они обороняли Шахтерск, или штурмовали Дебальцево, или сидели в окружении на Саур-Могиле. С этими рассказами эта ненависть останется, она никуда не исчезнет, та трещина, которая пролегла между Донецком и Киевом, останется, трещина, которую, кстати, заложили еще при советской власти, когда отдали территорию Донбасса из России на Украину, кстати, как и Крым. Альтернативу этой вражде и ненависти я вижу в минимальных нормах общежития между нами и Киевом, и это будет признание в том, что мы смогли отстоять свою независимость. И мы будем контролировать нашу территорию, и Славянск, и Великую Новоселку, в которой, кстати, милиционеры отбивались от националистов до последнего, пока их не перестреляли всех. И в других городах, в которых тоже наши люди живут. Если там, на Украине, будет принято политическое решение, что да, все, хватит, мы не можем захватить Донбасс силой, разрушить изнутри, сломать, убедить, купить, застрелить, ну не получается, давайте жить. В таком случае сразу первый этап – это экономика, мы можем предложить Украине приобретать у нас уголь, мы можем предложить приобретать у нас зерно, мы можем предложить продукцию нашего химического производства.

– Но Киев не хочет торговать, он хочет зайти на границу с Россией.

– Я, как житель Донецкой Народной Республики, никогда не пущу на границу Российской Федерации и на наши территории ни одного украинского солдата, ни одного. Вот пока живу, они туда не зайдут. И таких, как я, сотни тысяч. Они не пройдут. Мы не повесим здесь украинские флаги, их уже не будет, эти флаги для нас – это флаги карателей. По-другому не будет.

– А они что еще предлагают? Есть у них еще какая-то альтернатива?

– Они с упорством овцы пытаются продолбить своей головой стену, никак не поймут то, что мы – это уже не территория Украины. Единственная альтернатива – это наша смерть, если они зайдут в Донбасс, они даже не дадут нам право выбрать фонари, на которых они будут нас вешать. Они предлагают силовое решение конфликта, они пытаются заставить и через площадку Минска, политически, пытаются давить на нас экономическими способами, пропагандой. Понимаете, у Гитлера до последнего была уверенность в том, что вот сейчас придет какой-то там еще один последний генерал, который спрятался где-то в Альпах, и советские войска отойдут от его бункера, и он будет сидеть в Москве. Это была уверенность идиота. То же самое происходит с целой страной, они по-идиотски уверены в том, что они сильнее, они смогут это сделать, ну никто не понимает, что за два года войны, причем той войны, которой Европа не видела, наверное, с Великой Отечественной, они не смогли ничего с нами сделать, когда нас было в десятки раз меньше, чем их. Они не смогли сделать авиацией, танками, они не смогли сделать это политикой, они не могут это сделать экономикой, не получилось. Но они в это свято верят, что так должно быть, и мы, идиоты, почему-то это не принимаем, не падаем на колени и не просим у них прощения за то, что содеяли. Это должны мы извиняться?! Сначала это веселило, то есть мы улыбались, смотрели, ну, слабо понимали, что там на уровне подсознания у них. Сейчас это вызывает раздражение. Ну, если это коричневый цвет у стола, а человек твердит, что это жовто-блакитный, и сам в это свято верит, хотя на самом деле это обычный стол. Понимаете, там больное общество. Там не то что рыба с головы гниет, там общество само заболело. Там какая-то инфекция, вирус, который из нормальных людей делает свидомых, это надо лечить, это диагноз. И это диагноз страшный.

– Александр, а методы лечения?

– Есть два метода. Либо они сами себя вылечат, осознав, насколько больны, либо шоковая терапия, когда украинское общество будет поставлено на колени и унижено, и это на самом деле покажет, кто на самом деле прав. Этот метод труден и обернется большими жертвами, но других вариантов нет. Никто еще в истории не придумал другого варианта, нет такого варианта, то есть, понимаете, есть только либо самосознание проблемы и решение в себе, либо шоковая терапия. Давайте посмотрим, 45-й год – шоковая терапия, комплекс неполноценности и комплекс вины у немцев до сих пор присутствует. Я общался со многими из них, до сих пор поколение тридцати пяти – сорокапятилетних – у них есть комплекс вины за Гитлера, целую страну поставили на колени, то есть шоковая терапия была для целого государства. И не только для Германии, это была и Венгрия, Чехословакия, естественно, Польша, поляков бьют постоянно, поэтому у них историческая ненависть к России. Вариант осмысления самосознания – это Англия, Шотландия, Ирландия, после упорных столетних войн пришло понимание, и они как-то там между собой живут. Хотя в Шотландии до сих пор идут референдумы по поводу отсоединения, но там была уже не шоковая терапия, там было осознание. И вместо эпохи войн между собой они провели отличную эпоху, когда они воевали вместе с общими врагами плечом к плечу. То же самое можно сказать про Индию, когда ушла Англия, после тысячи восстаний, сотен тысяч убитых Индия самоопределилась так же, как и Англия, которая ушла оттуда. Причины, конечно, были разные в Индии и Шотландии, но результат бы остался тот же, то есть территорию оставили и ей дали развиваться самостоятельно, вот результат. Шотландия с Великобританией, а Индия – самостоятельное государство. А здесь только так, другого пути я не вижу.

– Но Запад, то есть Европа и Америка, они с маниакальной уверенностью помогают Украине идти по этому пути самоуничтожения.

– Ну, давайте просто определимся, для чего это делает Запад. Я сейчас не буду глубоко философствовать, но здесь основной удар по России. Западу не нужна сильная Россия, и никому она такой не нужна, Запад ее боится. Никто никогда не будет Россию любить, это правда, это нужно понимать. Весь мир можно заставить себя уважать и бояться, все, больше по-другому никак. Америка привыкла доминировать не одно десятилетие, но давайте вспомним, что было до Первой мировой войны, США – это сброд бродяг и разбойников, и Россия тысячу раз помогала Соединенным Штатам Америки. Раньше Россия считалась полицейским Европы, русский царь был самым главным. Сейчас самый главный полицейский мира – это Соединенные Штаты Америки. И эту пальму первенства они будут держать до конца, причем это даже не в разрез с желанием Европы, решения, которые США заставляют принимать европейцев, идут на развал самой Европы и Евросоюза. Ну, давайте посмотрим, что творится сейчас с беженцами. Вы думаете, эта проблема возникла сама по себе? Европа толерантна. Ну, давайте тогда мы подбросим десять – двадцать миллионов беженцев, пускай экономика Европы захлебнется, и потом европейцы будут делать все, что нам необходимо, это будут наши вассалы. Почему это произошло? Потому что Европа объединилась в Евросоюз, который стал мощным игроком и в геополитике, и он стал угрозой экономическому благосостоянию Штатов. И Соединенные Штаты, подчиняя себе Европу, уничтожают Россию. Это верх цинизма, они заставили славян убивать славян. Понимаете? Руками одних славян уничтожаешь других славян, и эта война ослабляет в первую очередь славянский, русский мир. Я не говорю, что наш русский мир во всем правильный, но это тысячелетние устои, традиции, нет навязывания русского мира другим сообществам. У нас есть уважение мнения всех. Здесь же идет глобализация всей планеты. Это борьба двух экономик и двух идеологий, и причем неважно, что экономики бывают сильнее, слабее, а вот идеология должна быть сильной, если победит идеология, то экономика подстроится под победителя в любом случае. Вы об этом не думали?

– Думал. Но сейчас я думаю о войне в Донбассе. Это ведь позиционная война, ни туда ни сюда.

– Да, это позиционная война, и она бесит, потому что приходится придерживаться каких-то договоренностей, которые на каком-то этапе, наверное, были необходимы, а сейчас, может, какие-то положения стоило бы пересмотреть. Но мы их подписали, поэтому надо выполнять. Сейчас у нас уже есть опыт, есть боевые навыки и умения, есть хорошо обученная и отлично вооруженная армия, которая способна решать массу таких задач, которые она не могла бы решить в 2015 году. Нам было необходимо время, чтоб подучиться. И сейчас эти подразделения под постоянным обстрелом. Если брать украинскую армию, так там шестая или седьмая волна мобилизации прошла, люди пришли и ушли, и следующие приходят, у них масса необстрелянных людей, понимаете? Здесь же собрано ядро людей, которые в состоянии решить любую поставленную задачу. У нас население два миллиона триста пятьдесят тысяч. В Луганске – миллион семьсот тысяч, на две республики четыре миллиона. По сравнению с населением Украины это один к десяти, это серьезный перевес. Но у нас в бойцах такая ненависть осталась за неотомщенных товарищей, за те потери, которые мы сейчас несем, она еще кипит, кипит, кипит, и этот процесс не угасает, он просто переходит в такую глухую ненависть. Вот есть такое выражение: они еще не напились крови, да? И вот сколько ее надо будет выпить, чтобы они ее напились, тут уже неизвестно, тут уже у каждого свое. Я даже за себя скажу: мне это нужно пережить, месть, чтобы я успокоился, и во мне такой же вулкан бурлит, иногда умом понимаю, что я глава государства, некоторые вещи делать вообще не обязан, но сердце прет и думает по-другому. Мы можем сорваться. Это уже другая проблема, понимаете? И народ нас подталкивает, народ обращается к нам: прекратите обстрелы, какого черта они по нам стреляют, вы солдаты или нет, выйдите и убейте там всех. Вам нужна помощь? Мы пойдем служить. Это желание людей, понимаете, они хотят, чтоб прекратились обстрелы, они говорят: убейте там всех, кто стреляет, и тех, кто патроны подвозит, и всех, кто эти патроны делает, и всех, кто рождает тех людей, которые эти патроны будут делать, всю эту линейку убейте, и тогда мы будем жить спокойно, в нас никто не будет стрелять. Это желание людей.

– Да, я знаю, мы же общаемся с людьми.

– Нас обвиняют как солдат в том, что мы не можем отогнать врага. Вот это страшно для пехоты, для обычного рядового бойца, для офицера, для танкиста, неважно, для артиллериста слушать упреки своих матерей, жен и детей, что ты, папа, не смог отогнать врага, какой же ты после этого воин и чем тебе помочь, чтобы ты смог это сделать. А по поводу решения вопроса мирным путем… Обратите внимание, как только качается кресло под Порошенко, он начинает истерию по поводу войны. Потому что ему легче объяснить народу, что мы проигрываем в экономике, мы проигрываем в политике, мы вообще везде проигрываем, потому что у нас идет война, там, на Донбассе, есть террористы, которые благодаря России устроили захват власти, и они там оккупируют нашу территорию. Вот пока мы с ними не разберемся, мы нормально не заживем. Мы все уйдем в Европу под радужные флаги гей-парада, и тогда мы все будем жить отлично. И нам те же люди, которые организуют гей-парады, сразу помогут, всем денег дадут, и мы будем жить отлично и припеваючи. Но, поверьте, это вопрос времени, когда люди начнут понимать, что это не так, рано или поздно Украина поймет, что это брехня. И самое страшное, Порошенко этими радикальными заявлениями подогревает ту часть населения, которая действительно в это верит и готова пойти сюда с оружием в руках, убить Донбасс, всех повесить, всех расстрелять, и опять же эту линейку они видят только в обратную сторону, а вот что делать потом, они уже не знают. А если они поймут, что они были обмануты, их использовали, то судьба Порошенко будет вообще незавидна.

– Не разбавят ли решимость ДНР те люди, которые возвращаются сейчас в массовом порядке из Украины и из России?

– Я думаю, из России мы получаем сторонников, и само решение уехать в Россию – это показатель положительный. Пусть люди испугались за себя, за свою жизнь, за семью, за детей, родителей, уехали, всякое бывает, мы все должны это прекрасно понимать, что не все герои и есть люди, которые всегда думают в первую очередь за свою шкуру. Хотя я видел, когда, думая о своей шкуре, через три-четыре дня люди становились героями. Почему? Потому что становится стыдно быть трусом. Хорошая фраза была, я в каком-то фильме это услышал: надо быть очень отважным человеком, чтобы в Красной армии быть трусом. Понимаете? Вот приблизительно такая ситуация и тут возникает. По поводу Украины – да, это проблема, на самом деле очень большая проблема, но не то, что люди, вернувшиеся оттуда, разбавят нашу решимость, нет, дело немножко в другом. Ну, первая проблема внутренняя – тех, кто возвращается с Украины, не встречают, с распростертыми объятиями тут их не ждет никто. И были случаи, когда доходило дело до драк, до мордобоев, но те, кто остался здесь, они избивали тех, кто возвращался именно с Украины, потому что возвращенцы высказывали отличную точку зрения и рассказывали, что мы здесь террористы, что мы стреляем сами в себя. Проходит промежуток времени, и многие из этих людей начинают видеть правду, то есть уходит эта пелена лжи, одурманивания. И реальность показывает, что их там обманывали, и у них возникает какое-то чувство вины. Ну, есть другая категория, которая действительно яро нас ненавидит, и появление их в Донбассе это уже работа иностранных спецслужб. И в этой среде есть и шпионы, и убийцы, и те люди, которые будут пытаться сделать все возможное и невозможное, чтобы вернулась Украина сюда, неважно, в каком виде. То есть это проблема, но, если объявлять охоту на ведьм, мы будем превращаться в ту страну, с которой мы воюем, то есть в Украину. Тогда у нас фундаментальных различий не будет между собой, мы будем обычным государством, воюющим против другого государства, с одинаковой идеологией, с одинаковыми лозунгами. И это вызов, его надо принять, с открытым забралом принять и победить. И победить разными путями, необязательно кричать, что всех арестовывать, нет, – у тебя есть другое мнение, отлично, обоснуй, расскажи. Показать на самом деле, что происходит, здесь больше задача нашего общества, оно же, как врач, само себя лечит. Поэтому дурман этой какофонии националистической рано или поздно пройдет, и люди начнут говорить по-другому. Да, они еще не совсем наши, но уже далеко не те украинцы, которые там, на Майдане, которые кричали, что в Донбассе живут одни негодяи. Хотя есть небольшое количество людей неисправимых, вот как тот украинский доктор, который убивал наших ополченцев, в душе он, наверное, был сторонником Петра Порошенко, но он дурак, он больной человек, вы знаете, врачи не должны убивать, врачи должны лечить. Если начинает убивать врач, это уже аномальная ситуация – когда даже врачу приходится брать в руки оружие. Если он делает это просто так, значит общество, воюющее с нами, – это сборище больных людей, понимаете? Когда я все это услышал, я не мог себе представить… Как же ты называешь себя врачом и при этом говоришь, что убивал людей? Это уже признак больного общества. И здесь необходимы либо шоковая терапия, либо осознание. Если люди не понимают элементарных нормальных норм морали, это тяжело. Вот помните, когда взорвался российский самолет в Египте, в украинском информационном пространстве страшные вещи начали звучать: тушки рашиков двести человек, и это писали пятнадцатилетние дети, тридцатилетние мужчины, там сорокапятилетние женщины, то есть люди смеются над горем, ну поймите, если сотни человек погибли, это же трагедия, они разбились… Вот такая реакция украинского общества, это болезнь. Украине нужен просто хороший доктор, который поможет выйти из этой болезни, может, даже хирург. Понимаете, есть те опухоли, которые надо вырезать, чтобы не умер весь организм, надо удалить эту опухоль. Вот когда это произойдет, будем жить.

Это удивительно, в недавнем прошлом бизнесмен средней руки, революционер и командир ополчения, а здесь – настоящий оратор. Постепенно он становился одним из главных символов Донбасса, не отдаляясь от народа, при первом же удобном случае шел к людям и разговаривал. Но и на политическом поприще его авторитет рос, как на дрожжах. Общение с людьми до конца жизни оставалось одним из его любимых занятий. Уникальность Захарченко была в том, что невысокие руководители и работяги его никогда не боялись, потому что чувствовали, что Александр не ругать приезжает, а разбираться, помочь. Люди от войны бежали тысячами. Если до Захарченко доходила информация, что многодетная семья мыкается без жилья, он вмешивался и сам решал квартирный вопрос. Чиновники высокие, те, да, побаивались Захарченко, вот как раз с ними он был и резок, и решителен. Он никогда сам не барствовал и не позволял это никому из своего окружения.

Я видел, как он общался с детьми. Он еще прихрамывал после ранения, но был уже без костылей. Он не играл в учителя и совершенно свободно общался с ходу, как будто всю жизнь этим занимался. Мы ездили с ним к шахтерам, их отцы в конце восьмидесятых митинговали так, что СССР трещал по швам. Не все шахтеры ДНР сразу поверили в будущее ДНР. Сплоченные опасной работой, эти суровые люди не торопились покидать свои коллективы и вступать в ополчение. Захарченко приехал на шахту «Прогресс». И его встречали стоя, признав в нем вожака.

При посещении мест обстрелов, чаще всего когда еще не были эвакуированы тела погибших мирных граждан, Захарченко был злым и спокойным. Я наблюдал за ним, и мне казалось, я даже был уверен, что в подобные минуты он обдумывал вариант ответа, но не по гражданским, а по ВСУ. Гражданских жителей оккупированных территорий Донбасса он тоже считал своими. И Захарченко был первым из официальных лиц, кто открыто демонстрировал презрение к наблюдателям из Европы, из ОБСЕ. Эта организация чуть позже будет выгнана из Донбасса за сбор информации в пользу Украины.

Однажды я оказался в машине Захарченко, он был за рулем. Третьим в компании был украинский морской пехотинец, взятый нашими в плен накануне. Слушали песню от лица украинского захватчика о жестокости Украины. А произошло все спонтанно, Захарченко подъехал, когда я беседовал в городе с этим пленным, его привезли в центр по моей просьбе. Захарченко предложил нам прогуляться. Под песню о жертвах Донбасса пленный расплакался. Александр провел его по центру Донецка, мы даже посидели в роскошном ресторане. Еще до приезда Захарченко пленный в нашей с ним беседе просил походатайствовать, чтоб ему отдали обручальное кольцо, которое много для него значило.

Кстати, вот так прогуляться с пленным по страдающему Донецку не мог позволить себе ни один политик, дело в репутации – ничего себе, лидер в компании с врагом! В Донбассе люди резкие и решительные, простому человеку многое высказали бы, если он вот так водил врага по городу, да еще поил и кормил. Авторитет Захарченко был непререкаем, я не слышал в его адрес ни одного упрека.

В завершение вечера, когда пленного морпеха уже повели к автозаку, чтобы отвезти на гауптвахту, Александр Владимирович протянул этому украинскому солдату обручальное кольцо – то самое, которое у него забрали при первом обыске. Я понял, что Захарченко по-настоящему сильная натура. Он умел ненавидеть, умел и прощать.

Александр Захарченко очень внимательно следил за судьбой донецких солдат и офицеров, которые оказались в украинском плену, переживал, когда процесс их обмена стопорился, переживал, когда из плена его военные возвращались покалеченными после издевательств над ними на Украине, но следил за тем, чтоб украинские пленные содержались в человеческих условиях, без нарушений.

Мы говорили с Александром Владимировичем о ситуации с обменом пленными, я высказал предположение, что украинская сторона буквально торгует пленными, стремясь получить какие-то козыри в переговорном процессе.

– Сказать «торгуют» вряд ли получится, они просто саботируют. Изначально в наших договоренностях была заложена справедливая схема «всех на всех». То есть мы берем всех наших пленных, отдаем им и забираем всех своих пленных. Но потом Киев начал их судить, давать уголовные сроки, объясняя это тем, что после будут их реабилитировать. Не получается, они их нормативно не очищают. В итоге мы забираем не тех, кого хотим, не тех, кто был достоин включиться в список обмена. А нам отдают бомжей из Тернополя, алкоголиков из Киева – каких-то непонятных людей, которых мы вообще абсолютно не знаем, они даже не наши, не из ополчения. Но они считают, что в этой схеме их можно обменять. А мы же отдаем военных, которые воевали и были с оружием в руках взяты на поле боя. И этот вопрос уже становится несправедливым.

На начальном этапе этого процесса решающей была роль так называемых неофициальных обменщиков. Могу назвать десятки инициативных людей, которые, рискуя своей жизнью, все-таки меняли пленных. Потом этот процесс перешел в официальное русло и, к сожалению, застопорился вообще. Изначально первый этап был нравственно чище, то есть военных меняли на военных, гражданских на гражданских. И каждый из бойцов, командиров знал, что в случае какой-то неприятности может быть обменян. Сейчас же, к сожалению, никто не уверен, кого ты будешь забирать.

– А что вы ощущаете, когда отпускаете пленных врагов?

– Вам честно сказать? Мне иногда досадно, что приходится их отдавать. Иногда я ощущаю удовлетворение, что именно за этих людей мы забираем своих друзей. Но в большинстве случаев просто досадно. Я считаю, что эти преступники должны просто сидеть. Просто сидеть. Но приходится это делать, отдавать врагов, потому что в украинском плену сидят наши товарищи. Наши братья, наши отцы, которых нужно менять. Поэтому меняем…

Александр Захарченко никогда не выставлял на люди свою религиозность. Он посещал храм, мы были на службе вместе на Пасху. Я помню, каким было тогда выражение его лица. Я уверен, что он уже тогда понимал то, что грозит и России, и Донбассу, в отличие от многих из нас. Но вот по-своему необычную тему Великой Пасхи Александр Захарченко поднимал на передовой. Он лично садился за руль грузовичка и развозил пасхальные куличи по позициям на передовой, приезжал в самые опасные места. Так мы в последнюю весну Захарченко оказались у той самой печально известной Авдеевской промзоны. Сам за рулем привез, сам раздал пасхи, поздравил бойцов, причем не второпях, хотя все происходило на самом обстреливаемом месте этого участка обороны, и это было абсолютно в стиле Захарченко. Он никого не посылал отвезти пасхи. Опасные для жизни мероприятия он возглавлял и проводил сам. После раздачи куличей Захарченко пересаживался в свой небольшой, но, безусловно, заметный кортеж, который ехал первым, давая возможность грузовичкам уехать из зоны обстрела, отвлекая внимание ошалевшего от такой дерзости противника на себя.

Заставить себя уважать и бояться, вот так Захарченко выстраивал политику ДНР против Украины. Захарченко с присущей ему открытостью обвинял Запад в войне на Украине и в Донбассе. Он уже рос не просто как лидер, а превращался в одного из злейших врагов Вашингтона и Брюсселя. Он даже оружие делал свое на заводах Донбасса. Хотя часто говорил: «Наше главное оружие – это люди, мы так и детей воспитываем, и молодежь». Я не помню, чтоб даже в простых разговорах или на рабочих встречах «не на камеру» Захарченко просил у кого-то оружие. Он или отбивал его в бою, или делал сам.

Захарченко добился, чтоб в ДНР проходил настоящий военный Парад Победы, и он все сделал для этого: 9 мая по Донецку шла самая настоящая боевая техника, накануне снятая с фронта. Батальоны вели самые настоящие, известные всей России боевые командиры. И девушки, женщины бросали на броню самые настоящие живые цветы.

Помню, перед прямым эфиром на всю Россию он поделился мечтой: «Вот победим, устроим праздник по-донецки. Накроем столы от Золотого кольца и до вокзала. А пока – война. Мы защищаем Россию».

В конце августа 2018 года со мной произошел необычный случай. Я, сербский снайпер из России, Деян Берич, русский снайпер-осетин, Артур Андиев из Сербии, отправились в ресторан со звучным названием «Сепар», что на бульваре Пушкина в Донецке. Мы обедали, не зная, что завтра сюда вот так же зайдет пообедать Александр Захарченко и погибнет в результате теракта.

И это место станет поминальным, к портрету Захарченко люди будут годами нести цветы.

У нас времена такие, что мы часто пытаемся оценить политика с точки зрения рейтинга. Технологически. Но когда я увидел, сколько людей пришло с ним проститься, сколько людей принесли цветы, я понял, что феномен Захарченко нельзя измерять голосованием или опросом. Жители, кто мог, кто имел возможность, были на том прощании.

Я возвращаю вас к первым дням «Русской весны», точнее, к самому началу боевых действий в Донбассе. Все началось в небольшом городке Славянске. Первое, что меня там удивило, то, как местные произносят его название, с ударением не на второй слог, а на первый, именно Сла́вянск. Да, в этом городе я увидел много необычного: баррикады, вооруженные люди кто в чем – тельняшки и береты, камуфляжи разных расцветок, спортивные костюмы, шорты. И ощущалось какое-то действительно особое настроение рассвета, пробуждения и весны.

Первым донбасским командиром, которого я встретил, был Игорь Стрелков.

Мы приехали в Славянск в апреле 2014 года, когда этот город обороняла группировка, состоящая из донбасских добровольцев и просочившихся к ним на помощь дерзких людей из России и Украины, тех же киевлян, вставших против Майдана, таких в Славянске было немало.

Меня встретил Женя Поддубный и проводил к особняку из красного кирпича, подвел ко входу в подвал и передал охраннику:

– Это к Стрелкову.

Я тут же оказался в подвале в небольшом кабинете с картой местности на столе. Поднявшийся со стула человек представился:

– Стрелков.

Я так же, как он:

– Сладков.

Стрелков выглядел уставшим. Высокий, поджарый, в камуфляже, на голове закатанная к затылку вязаная шапка, ремень с кобурой, большой пистолет, что-то типа Стечкина. Я еще не знал, что кадровый чекист Стрелков увлекался военно-исторической реконструкцией. Но тогда я действительно поневоле почувствовал в нем какой-то белогвардейский стержень. И не внешне, а по сдержанному поведению, подчеркнуто вежливому отношению к гостю.

Я прекрасно понимал, что передо мной главный командир всего Славянского восставшего войска. Он знал, что я корреспондент из Москвы. Диалог начался без напряжения. Меня интересовало, хватит ли сил удержать город. Стрелков не постеснялся высказать сомнение. Почти сразу мы начали обсуждать Хорватский вариант уничтожения Республики Сербская Краина на Балканах, примененный Загребом при поддержке Европы и, прежде всего, Германии. Меня удивила его осведомленность в деталях хорватской истории. Я же работал в девяносто пятом в Республике Сербская Краина, и частности мне были знакомы. Потом я узнал, что в биографии Стрелкова указывают на его пребывание на Балканах в качестве добровольца. Эту тему мы не поднимали.

Наше обсуждение прервал телефонный звонок. Стрелков вежливо извинился и, оставив после нашего общения самые приятные впечатления, убыл в сопровождении охранника, который узнал меня по Чечне, мы ранее где-то встречались.

Поднявшись, я огляделся. Всюду были вооруженные люди. Причем у большинства были охотничьи ружья, не автоматы Калашникова. Путь к красному зданию преграждала баррикада, а на ней был водружен готовый к бою пулемет «Максим».

В следующий раз я увидел Стрелкова в первых числах июля 2014 года. Мы привычно преодолели украинскую границу у Краснодона и перемещались в Славянск. Не доезжая до Луганска, на блокпосте нас остановили знакомые ополченцы:

– Говорят, Стрелков ушел из Славянска.

– Не может быть.

– Будьте аккуратнее.

Мы решили сначала разведать обстановку в Донецке, и на Ясиноватском посту ГАИ, который тогда еще не был смертельно опасным местом, нас обогнала внушительная колонна различного транспорта, в кузовах грузовиков, вскинув кулаки к небу, мчались вооруженные люди в камуфляже и в запыленной гражданке. Они не выглядели угрюмо, как при выходе из тяжелого окружения. В колонне я увидел ту самую самоходную «Нону», орудие, из которого ополченцы обстреливали украинских военных, стоящих на горе Карачун у Славянска. Короче говоря, Стрелков действительно покинул позиции и со всем своим войском вошел в Донецк.

Почти сразу этого командира начали обвинять в несостоятельности и в предательстве, да, ходили такие разговоры у нас в Донецке. Я расцениваю роль Стрелкова по-своему. Он первым бросил организованный вооруженный вызов ВСУ и националистическим бандам и организовал против них настоящий фронт, это он зажег огонь войны с киевским Майданом. Стрелков зашел в Славянск с небольшой группой людей, с небольшим количеством автоматов и пистолетов, вывел тысячи с артиллерией и боевой техникой. Другое дело, эти тысячи, приехав в Донецк, быстро разошлись по другим отрядам ДНР, из которых они в Славянск уезжали ранее, чтоб воевать за Донбасс.

А Стрелкову, я так понимаю, стало тесно в той блокаде, которую ему устроили ВСУ. Его статус очень быстро развивался. Репортеры, желающие писать о войне, ехали к нему, гуманитарная и военная помощь шла к нему, добровольцы для войны с Украиной тоже потоками направлялись к Стрелкову и вливались в его Славянскую армию. Учитывая создавшуюся обстановку, Стрелков решил выйти из блокады и стать в Донецке, как это помягче сказать… Решил стать командиром уже всего большого процесса. Но донецкие сами с усами, на быстрый военно-политический рост Стрелкова там не рассчитывали. Сначала ему предоставили пост министра обороны ДНР, потом и этого не случилось. И Стрелков навсегда исчез с Донбасского небосклона.

Находясь в России, бывший командир Славянского фронта взял на себя активность в Сети. Он критиковал и комментировал действия тех, кто воевал в Донбассе, доходило до публичных оскорблений бывших соратников по борьбе. По ходу этой пьесы люди Стрелкова пытались и мне посыпать голову пеплом, но я попросил о встрече, приехал на разговор, попросил извиниться. Передо мной извинились, инцидент был исчерпан.

И только незадолго до СВО у меня появилась идея взять интервью у Стрелкова дистанционно, по удаленному сигналу. Стрелков был в Москве, я в Донецке. Мы поговорили откровенно, диалог был легким, с полным взаимным уважением. Интервью я разместил в Сети, и вдруг через несколько недель Стрелков в одной из своих публикаций назвал меня проплаченным и продажным журналистом. Я и не ожидал такого выверта.

Позже Стрелков вовсе наговорил на четыре года колонии.

Я отношусь с пониманием к болезненному изменению сознания, понимаю, что это категорически вредно и для самого Стрелкова, и для Родины, но… Порой обстоятельства сильнее здоровья. Но в истории Стрелков остается первым командиром, который посмел открыто, без маски на лице, бросить вызов мятежному Киеву и его националистам.

Арсен Павлов был простым парнем. До войны он мыл машины, где-то в Аксае даже осталась мойка, в которую ростовчане привозили своих железных коней, не предполагая, что мойщик – скромный невысокий худенький паренек – в недалеком будущем станет тем самым Моторолой, самым известным командиром «Русской весны» в Донбассе.

Моторола для меня – самый загадочный герой этих записок. Положительный, но загадочный, я не смог его разгадать. Не то чтоб он был с двойным дном, нет, наоборот, его неожиданная полная открытость передо мной в первую же нашу встречу запутала меня еще больше. Это было в Донецком аэропорту в 2015 году, мы вернулись с обратной стороны взлетно-посадочной полосы, наш БТР едва не подбили, но переживать было некогда, я охотился за Мотором, и я использовал первую же возможность для интервью.

– Зачем, зачем ты приехал в Донбасс?

– Да я Украину и не рассматривал как государство, которое хотел бы когда-либо посетить. Во всем виноват Майдан. Я в последнее время работал мраморщиком-гранильщиком. Приду после работы, посмотрю интернет, что происходит на майдане, когда там кричат: «Мы за каждого убитого нацика будем убивать десять русских». Мне стало интересно, о каких русских они ведут речь? И вот в один прекрасный момент я понял, что мне самому нужно съездить и посмотреть на все своими глазами, пока есть такая возможность. Каких русских там, на Майдане, имеют в виду, о каких русских они говорят? Я взял на работе двухнедельный отпуск, доехал на поезде до Ясиноватой, потом на электричке до Донецка, тут рядышком, полчаса буквально. Приехал один, а меня должен был встретить мой знакомый из Днепропетровска. Он застрял по дороге, и я его ждал, гуля по Донецку часов восемь. Ко мне подошла местная милиция, «Беркут», который был на майдане. Начали разговаривать, и я понял, что язык-то у меня с ними один и тот же, суржик, как у нас на Кубани. Люди, которые приехали с севера или из средней полосы, они разговаривают по-другому, а я по разговору от донецких не отличаюсь. Меня это удивило.

Я побыл, посмотрел, что происходит в Донецкой области, переехал в Днепропетровскую область, поговорил с людьми и понял, что отношение-то у них к Майдану отрицательное. А тут как раз в Киеве захватили Верховную Раду. И начали они там выпускать законы: пять минут – закон, пять минут – закон. Одним из первых приняли закон о запрете русского языка. Ну, нездоровая ситуация, и у меня появился выбор: ехать домой или остаться. И я остался.

Да-да, Арсен с первых же минут начал мне выдавать такие подробности, за которыми порой репортер гоняется месяцами. И я уловил в его рассказе тот самый момент, когда он сам понял, или его навел кто-то, что можно поменять судьбу, что простой солдат-связист, пусть и морской пехотинец или мойщик машин – это совсем не его планида. В один момент он перенесся из своей ростовской мойки в самый круговорот «Русской весны» на Украине.

– Из Донецка я поехал и посмотрел, что происходит в Крыму. Но там все было тихо, там уже стояли российские войска, и уже не было ополчения. Я смотрю: Донецк, Луганск, Харьков, куда лучше всего съездить. И я, никого не зная, отправился в Харьков. Приехал, пришел на городскую площадь Ленина. Как раз последний день стоял периметр, охранявший митингующих. Я внедрился в это оцепление, нашел общий язык с людьми из Харьковского «Оплота» (не путать с «Оплотом» Донецким, который впоследствии перерос в силовые структуры ДНР) и примкнул к этим людям, жил у них в штаб-квартире. «Оплот» активно действовал, но потом вдруг все запахло предательством, командир харьковского «Оплота» Жилин сбежал, его люди сбежали. Он привлек людей, повел их за собой, и они в надежде на его помощь в провизии, в съеме квартир остались без лидера. Мы жили дома у одного харьковского товарища, выходить по одному было нельзя, по улицам рыскали милицейские патрули и СБУ, очень просто было попасться и сесть в тюрьму. Харьковскую милицию начали перемешивать с милиционерами из западных областей Украины. В Харькове уже и городские власти не управляли. А потом уже «Правый сектор» стал разъезжать и стрелять прямо по толпе из травматического оружия, из боевого. Так подъехал синий «бусик» (микроавтобус) с «Правым сектором», они начали стрелять, и моего товарища у памятника Шевченко ранили в щеку. Мы начали кидать в него, в этот «бусик», все, что было под рукой, у нас даже бутылок стеклянных не было, мы сами следили за порядком на площади, чтоб митингующие мусор не оставляли.

Я бежал за этим «бусиком» с кружкой чая, кто-то петарду в него пустил, разбили лобовое стекло. Мы начали разыскивать этот «бусик», у площади стояли таксисты, мы подключили таксистов, они сели ему на хвост и передали нам по радиостанции адрес, на котором он остановился. Мы выдвинулись туда двумя группами по нескольким параллельным улицам, чтоб не упустить. Мы зажали их внутри здания, они начали отстреливаться из автоматов и ружей. В моего товарища, Артема, попали второй раз, он погиб. Это был мой первый погибший на Украине товарищ, он шел на этот адрес первым, я третьим. Как только мы вошли в ворота двора, я увидел появившегося в проеме окна первого этажа человека, он поднял ружье и выстрелил, Артем упал, второй товарищ начал его оттаскивать, а я поднял с земли рекламный стенд и встал перед ними, чтоб от ружья защитить, если б стреляли вдогонку. Потом ранили еще одного нашего товарища, мы его звали Питер, он остался лежать на другой улице. Его стал вытаскивать местный милиционер, его убили. Вот именно в тот момент я понял, что началась какая-то непонятная мне революция, и она разделила Украину на два фронта, на русских и нерусских. Точнее, на тех, кто не считает себя русским, хотя они те же славяне. Я понял, что разделились они не тогда, а гораздо раньше. Мы русские, а они украинцы, мы москали, а они не москали.

Вот так, очень просто, на пальцах Мотор объяснил мне, как человек из мирной жизни может вдруг оказаться на баррикадах и остаться на них, почувствовав знакомый запах пороха, услышав эхо боевых команд и, самое главное, осознав свободу своего выбора: это отчасти лишало бойца ощущения реальности. А дальше уже диверсионная деятельность, полуподпольное существование. За человеком, выбравшим баррикады, мосты горят быстрее пороха, новый уклад безжалостно меняет всю его философию. Мотор своим откровением лишь подтвердил эту мысль.

– После Чечни, после контракта в морской пехоте я так и не привык к гражданке. За четыре с половиной года контракта я настолько привык к армии, что потом хотя бы раз в день я вспоминал армию. Вспоминал, как тогда мы общались. Вот если ты служил с удовольствием, не подгоняя время, чтобы уехать домой, то, когда ты увольняешься, заводишь семью, но моментально все вспоминается, когда встречаешь и разговариваешь со служившим, как и ты, в армии человеком. Тебе есть о чем с ним поговорить. Для него, как и для тебя, имеют смысл какие-то маленькие сокращения: ПКТ (танковый пулемет Калашникова), ПК (пулемет Калашникова). Он знает, что такое ОГС (объединенная группировка сил), БТРГ (батальонная тактическая группа), РПГ (ручной противотанковый гранатомет)… И мы говорим, а люди смотрят на нас, как будто мы инопланетяне.

И… я сердцем всегда был с армией. Я уже был уволен, когда произошли события в Южной Осетии. Подразделение, в котором я служил, оно уже находилось там. И у меня, честно, сердце кровью обливалось, почему я не там, почему я дома. Моя первая жена лежала на сохранении тогда в Староминской (станица на Кубани), а я метался, как зверь в загоне. Но та война быстро закончилась, и я не успел на нее попасть, к сожалению. Аланов я считаю братским народом. И я туда не смог попасть. И вот так ты проживаешь каждый день, а ночью во сне собираешь и разбираешь автомат.

Арсен Павлов не прижился в казачьей станице, хотя работал, тесал камни, делал памятники, получалось.

– На гражданке я себя нашел. Но мой уклад жизненный к окружающему укладу не подходил. Мне было тяжело влиться в общество, в котором, «если ты не пьешь, ты або хвор, або подлюка». В Краснодарском крае, в станице, мне с людьми тяжело было контактировать. Нет, у меня там были единомышленники, с которыми мы могли раз в пятилетку выпить пива. А в остальном… Моя задача была вот просто содержать свою семью, работать. Жить по-русски.

– Слушай, ну, ты семью-то бросил, получается?

– Получается, что бросил, да.

– Тяжело это пережить или?..

– Конечно, конечно, это тяжело. Каждый день тяжело думать о том, что ты оставил своего ребенка, оставил свою жену. Конечно, это все тяжело. Но когда ты уже повязан вот с этой войной, когда ты сделал первый шаг, когда люди смотрят на то, что ты умеешь, на то, что ты им передаешь свои знания, ты делишься с ними, ты их готовишь, с ними сражаешься, и вдруг потом со словами, что вот у меня семья и мне надо ехать домой, уезжаешь, – это уже не оправдание. Тут уже надо принимать кардинальные решения. Тогда нужно разделять уже, либо твой народ славянский, либо твоя жизнь благополучная где-то. Ты будешь там писать в интернете, какие плохие украинские войска, а здесь будут убивать твоих братьев.

– Нашего друга Питера надо было лечить, у него началось загноение, мы переправили его в Россию, из России его депортировали за разжигание межнационального конфликта. Нужно было его везти в Крым, но он уже тоже считался территорией Российской Федерации. И мы обратились в «Русское единство» (вероятно, Арсен имел в виду РНЕ, «Русское национальное единство», запрещенную подпольную организацию, действующую без правительственной регистрации), они помогли вывезти Питера на лечение, и мы с ним поехали в Крым.

И тогда Мотор произнес фразу, которой сразу ответил на вопросы сотен тысяч людей: кто же начал вооруженную борьбу Донбасса против Майдана, кто с оружием в руках остановил карательные отряды ВСУ, украинских националистов, идущих в Донецк. Вот его слова:

– А в Крыму собралась группа лиц по предварительному сговору, которая первой диверсионной группой зашла в Донецкую область, еще тогда Донецкую область до референдума, в город Славянск. И все началось с самого первого дня, с захвата милиции, с захвата городской администрации местной, с захвата здания СБУ. Хотя СБУ не пришлось захватывать, они сами покидали все и доблестно убежали.

Вот вам и начало «Русской весны», начало вооруженного противостояния на Украине, хотя… Первые выстрелы были сделаны не Стрелковым и Моторолой, первыми стреляли в мирных людей и бойцов «Беркута» на Майдане, потом стреляли по жителям Донбасса, выходящим на дорогу, пытаясь не пустить домой украинские войска, их давили бронетехникой, расшвыривали, как котят, пока не пришли люди вот эти из Крыма, «по предварительному сговору». Моторола так сказал тогда про украинских военных: «Когда они получают по жопе, они всегда просят перемирия. Всегда начинаются переговоры, когда конкретно подготовленные люди шли их убивать. Когда они умирали пачками, им всегда хотелось перемирия. Они теряют людей не в десятки, а в сотни раз больше, чем мы, вот сколько их убивают».

Наш разговор с Арсеном проходил в то время, когда как раз начинались первые договоренности ополченцев Донбасса и украинских военных о прекращении огня, и мне было интересно, что Мотор думает об этих договоренностях.

– Это не перемирие, либо это подготовка к каким-то очередным действиям, либо это четкие указания руководителей, стоящих над украинской властью, – им сказали: «Стоп!» Но на самом деле это подготовка к атаке. Весь передний край противника, который до этого был не занят, теперь оборудован гражданскими компаниями, которые выкопали для них укрепления, они готовы и к нашему наступлению, и мы тоже готовимся к их нападению на нас. Меня самого эта ситуация не устраивает, я еще не готов к миру.

Казалось бы, мне удалось найти общий язык с Моторолой сразу, с первых минут знакомства. Но, приехав в расположение его разведывательного батальона «Спарта», я удивился: Арсен меня встретил так, как будто мы едва были знакомы. Разговаривая со мной, он смотрел в сторону и в пол, как говорят с человеком, который собеседнику неприятен. Меня это слегка обескуражило, но я не подал виду. То есть, открывшись на первом же интервью, Мотор снова захлопнулся наглухо. Как будто вышел из крепости на полчаса и быстро в нее вернулся. Мы общались в его кабинете пять минут, десять – та же картина. И тут я обратил внимание, что с некоторыми своими подчиненными командир «Спарты» общается на украинском языке. Я поинтересовался, мол, зачем это. Мотор, словно снова найдя со мной общую приятную тему, стал объяснять, что он «учит язык противника», и добавил: «А мне нравится украинский язык, язык ни при чем, за язык не убивают».

Я тут же поторопился разговорить его, и Мотор вернулся в комфортную для меня тональность общения:

– А почему «Спарта», это кто придумал?

– Я придумал. Есть такая книга «Метро 2033». Я ее не читал. Но я играл в игру с таким же названием. И вот там, в игре, в «Метро», было распределено все – коммунисты, фашисты, простые люди, еще какие-то там, все там чем-то да занимаются. И там интересно, уже после ядерной войны все они живут в метро, и они разделились на разные кланы. И вот один из этих кланов – «Спарта», который не занимался политикой, людям в «Спарте» это было неинтересно. Они занимались поддержанием безопасности людей. Они не уничтожали врага, хотя враг у них тогда был – монстры. У нас тут примерно все то же самое происходит. Мне такая идеология показалась интересной, и я назвал наш отряд «Спартой». Флаг я взял объединяющий, имперский, потому что в моем подразделении очень много разных людей. Очень много. Представители различных народов. И так же, как во времена царей, во времена Российской империи, мы их объединили под одним имперским флагом, чтоб не было различия между людьми. Это же и символ противостояния националистам, нацистам на территории Российской Федерации.

– Ну хорошо, а почему у тебя позывной Моторола?

– Моторола? Он давно у меня, этот позывной. Когда я был в Чечне, я был связистом командира батальонной тактической группы. Полковник Сорокин такой был, он уже на пенсии. А я был его связистом. Я постоянно ходил со станцией. Я невысокого роста, метр шестьдесят пять, в бронежилете, в разгрузке, в маске, в шлеме. У меня был тренчик прикреплен, а на нем написано: «Мы убиваем не оружием, мы убиваем голосом». И потому что я был маленький и с этой торчащей антенной, вот начальник военной комендатуры Веденского района дал мне вот такое прозвище – Моторола. И вот так оно с тех пор ко мне и прилипло. Нет, у меня в горах были разные позывные, допустим, идем мы на какую-то задачу с каким-то командиром, мне дают определенный позывной на время. Иду на другую задачу – другой позывной. А Моторола – это уже было мое прозвище. Если меня кто-то помнит, кто-то знает, они понимают, кто такой Моторола. По тем временам это был такой маленький мальчик в шлеме, вечно грязный, ему выносили шоколадку, они знали, что это Моторола – это связист командира батальонной тактической группы. Оттуда все и пошло. Это из Чечни, это не в поддержку одноименной компании американской.

– А чем занимается «Спарта»?

– Мои люди живут по принципу: хочешь мира, готовься к войне. Наша задача защитить народ, а чтобы защитить народ, нужно готовиться, недостаточно того, что у тебя есть экипировка и оружие, нужно уметь, владеть своим оружием, чтоб оно было продолжением руки, чтоб это был нейрон (в анатомии – нервная клетка), который отправляет во врага 7,62, 5,45 (калибр автомата), увидел противника, отправил мысль и поразил его пулей.

– К тебе, наверное, сослуживцы едут, чтоб вместе воевать, участники чеченских войн, другие ветераны?

– Ветераны приезжают, много, но восемьдесят процентов отскакивают.

– Что значит отскакивают?

– Ветераны уезжают обратно. Когда ты воюешь, а тебя поддерживают авиация, артиллерия, а у противника этого нет, это одно. А здесь совсем другое, тут идет противостояние двух армий. И тут очень легко самому погибнуть от артиллерийского осколка, от выстрела танка или просто сгореть от зажигательного снаряда.

– А какой процент россиян сейчас служат в армии ДНР? (2015 год)

– Ну, я думаю процентов двадцать – двадцать пять россиян. Очень много людей приезжают и уезжают обратно, так же, как и много местных приходят. Вот они увидели грамотно снятые ролики: красиво ребята работают, стреляют, воюют, сражаются, реально настоящие сражения сняты, люди думают, что и они так могут. Но они сюда приходят, понимают, что это не их, они так не смогут, что это серьезная работа, это очень тяжелый труд. Быть военным – это очень тяжелый труд.

– А зачем нам этот труд, эта война?

– Ну, во-первых, мы здесь для того, чтоб защитить мирное население Донбасса. Население-то уничтожают, это же геноцид, по мирным жителям стреляют реактивными снарядами «Град», «Ураган», «Смерч», бьют по жилым кварталам, по частным домам, это что, не геноцид? А потом, здесь и сейчас идет война за весь славянский мир, здесь и сейчас решается этот вопрос: если здесь славян победят западные силы, то завтра может случиться, что и в России начнется война. Славяне разрознены кучками по Европе, а мы должны жить одной большой славянской семьей. А нас пытаются разбить и уничтожить. Украина же – это просто инструмент воздействия, эти люди – пешки, как и руководство Украины и ВСУ, территориальные батальоны, нацгвардия – это все пешки, которые управляются Западом. Западные идеи нам не нужны, мы боремся за то, чтобы жить одной большой семьей, как в Крыму, у них есть очень хороший лозунг – «Процветание в единстве». Все славянские народны, все народы, которые жили в Советском Союзе, народы-побратимы, должны объединиться в один большой кулак и не дать западному зверю проникнуть на нашу землю.

– Не имперские ли это идеи?

– Возможно, имперские. Но при Российской империи тех, кого обижали, Россия всегда выручала. Когда я находился в Славянске, я увидел, насколько люди были готовы к тому, чтобы отделиться от Украины. Люди реально шли, их никто не заставлял. И сейчас, когда началась война, мы не можем, не имеем права предать выбор этого народа. И это люди, это не какая-то кучка недобитых людей, это наши люди. Люди, которые разговаривают с нами на одном языке.

На стене второго этажа в расположении «Спарты» небольшой транспарант: «Здесь дед только Моторола, остальные щеглы». Далее стенд с прибитыми к нему дорогими гаджетами, без надписи, и без того понятно, что, если тебя заметят с телефоном в руках, отберут и сломают. Без воли Моторолы такие вещи проходить в батальоне не могли, скорее всего, это была его команда.

Там же, на втором этаже, я нашел спортзал с отягощениями, снарядными боксерскими мешками и со своеобразной полосой препятствий, которые преодолевали сразу несколько человек в спортивной одежде, но в бронежилетах с оружием. Я видел, что это не обязательные упражнения, а самоподготовка, разведчики пыхтели без понукания, каждый по своему плану.

Я поинтересовался у Моторолы о денежном довольствии его бойцов. Мне всегда была интересна связь между деньгами и войной.

– Арсен, а деньги – это мотив?

– Поощрение. Для нас главное – это идея, а деньги – это дополнительная мотивация.

Точнее, деньги, которые мы выдаем бойцам, они небольшие, это для оправдания перед их семьями, что это все-таки профессия. Вот у него есть семья, он пошел служить в «збройные силы ДНР», и ему жена говорит: «Дорогой, ну твой сын должен кушать». Он – хорошо, я получаю такое-то, такое-то денежное довольствие, с такого-то по такое-то число, все будет хорошо. И он получает деньги и спокойно следует своим идеям, следует тому, что он обязан сделать для своего народа, как бы он не переживает за то, что его семья останется голодной.

– А из всего того, что вы здесь делаете, что может быть полезным для Российской армии?

– Я прослужил в Российской армии четыре с половиной года, я видел ее изнутри, я видел, как там все происходит, как происходит боевая подготовка. Мы внесли в привычную классику правки.

– Можешь привести примеры?

– Ну, например, самое простое: если взять Вооруженные силы Украины и России и армии других стран бывшего Советского Союза, там суббота – парко-хозяйственный день, а воскресенье – выходной. Мы себе такого позволить не можем. У нас суббота и воскресенье – обычные рабочие дни, люди в эти дни занимаются на полигоне. Но в среду и четверг мы отдыхаем. На гражданке люди привыкли, что суббота – это предвыходной день, а воскресенье – выходной. А мы ломаем чувство выходного дня.

– Это интересно, но не глобально.

– Глобально – это постоянная боевая подготовка. У нас глобальное – это боевая подготовка, а все остальное второстепенно. Вот если взять вооруженные силы различных стран, не буду говорить конкретно каких (я понимаю, что он имел в виду Россию, но не хотел это мне разъяснять), там приоритет отдается созданию видимости боевой подготовки. Приезжают генералы, надо расстелить ковры на центральном проходе, спрятать куда-то подразделения в лес и сказать, что они занимаются боевой подготовкой. Ну и бюрократии много в обычной армии, это мы тоже стараемся изживать.

Все приехавшие к нам люди – это добровольцы, они изначально не знали, будут получать они здесь деньги или нет. Они проходят учебные подразделения, и они понимают, куда попали. Их не надо заставлять воевать или учиться, они все делают сами и самоотверженно. Тех людей, которые хотят вольно жить, их постепенно убирают, либо они уходят сами, не выдерживают. У нас вольницы изначально не было никогда, у нас всегда была военная диктатура. А те подразделения, у которых была вольница, как была вот история с казаками, она закончилась для них печально. Были и другие представители. Всех их разогнали. Армия – это подчинение, если ты не сможешь подчиняться, ты не сможешь воевать, значит, ты неуправляемый, если ты неуправляемый, то ты обуза для своего народа, вот и все.

Хотя я не такой уж серьезный супер-пупер командир там какой-то с каменным лицом, я нормальный и обычный человек. У меня в подразделении не принято, когда я захожу в расположение, кричать «смирно». Я со своими бойцами держусь как бы на одном уровне. Я, конечно, ставлю им задачи, они подчиняются, это здесь безусловно. Против моего слова никто ничего не говорит.

– Ну, в настоящей армии так и бывает.

– В настоящей армии так бывает, когда подразделение выполняет боевые задачи. Вот мы сейчас выполняем боевые задачи. Мы сейчас живем по принципу: хочешь мира – готовься к войне. Люди, которые находятся в расположении, они готовятся к войне. Те, которые находятся на передовой, они воюют.

– А женщины у тебя воюют?

– Воевали женщины, но сейчас у нас женщины – это санинструкторы. В бою женщины мешают. Мешают морально. Мужчина не всегда готов психологически, чтобы рядом с ним погибла девушка, он переживает за нее больше, чем за себя.

Моторола постепенно привыкал ко мне. Я так и не смог понять, почему в первые моменты общения он так отстранялся, потом оттаивал. Мне нравилось, что он без смены настроения воспринимал мои порой не совсем тактичные вопросы, что поделать, чтоб раскрыть его как героя, мне приходилось их задавать.

– Кто твой любимый герой, на кого бы тебе хотелось походить?

– Да я не сказал бы, чтоб мне хотелось на кого-то походить. Я даже не знаю, на кого можно походить. Мне кажется, в Библии по этому поводу сказано: «Не сотвори себе кумира». Мне не нужны кумиры. Мне хотелось бы не просто походить на кого-то, мне просто не хочется позорить дела своих предков. Это самое главное. А походить на кого-то, я думаю, я уже и сам на себя похожу, мама не горюй. Вот, допустим, сейчас от моих слов что-то и зависит, что-то меняется. Я, например, обратился к людям, которые считают себя ярыми русскими националистами, бегают в майках «Я – русский» с имперским флагом, пьют пиво на лавочках и разбивают бутылку об свою голову. И вот я к ним обратился. И многие из тех, к кому дошло мое обращение, они приехали воевать, они находятся здесь, потому что я их задел за живое. Я их задел за живое, и они сейчас здесь воюют вместе со мной.

– Так ты русский националист?

– Взять и вот так просто сказать, что я – русский националист, это очень опасно и сложно, потому как даже наша российская пресса отчасти виновата в этом, что распространяет мысль, что национализм – это зло. А я считаю национализм хорошей и правильной идеей. Национализм – он должен проявляться немного иначе, чем как его перевернули наши средства массовой информации. Сейчас русский националист, либо какой другой националист – их всех сравняли с фашистами, этих националистов.

На самом деле да, я вот русский националист, и я преследую идею улучшения благосостояния, существования своего народа, чтоб мой народ жил, процветал. В это входит немного задач: защитить народ, обеспечить народ, чтоб он мог работать, трудиться, заводить семьи, размножаться, чтоб каждый мог посадить дерево, как написано в книгах, построить дом, чтобы твой сын или твоя дочь соблюдали все эти каноны, которые присущи народу, вот это да, это национализм. А когда в наших средствах массовой информации по Первому каналу говорят «крайне правый националист», что это значит – «крайне правый националист» или «крайне левый националист», что значит вот это вот непонятное разделение? Националистов приравняли к фашистам, и они себе не могут место найти в России как националисты.

– События на Майдане сильно повлияли на разделение таких людей, которые пронизаны национальной идеей, на русских националистов и на украинских?

– Конечно, очень сильно, очень много людей там скакали с флагами РНЕ («Русское национальное единство», российское националистическое движение), с имперскими флагами, с коловратами, перемешивая это все как грязь в единое целое. А это ведь неразумная биомасса, овцы, которые подумали, что кидать зиги – это правильно, бегать с коловратом и говорить, что они за Шухевича (украинский националист, воевавший с СССР) и это правильно. А это неправильно на самом деле. Коловрат он. Блин, возьмите русский блин, мы отмечаем Масленицу, а блин – это и есть коловрат, неужели, когда мы теперь кушаем блины, мы теперь фашисты? Нет. Неужели мы жили в Российской империи, и теперь имперский флаг – это проявление фашизма? Нет, это не проявление фашизма. Но вот именно эти события на Майдане и то, что говорят наши средства массовой информации, которые не думают, что говорят, все это сделало так, что люди, которые были реально готовы сражаться за свой народ, теперь сражаются на той стороне за непонятные подложные идеи.

Когда произошел развал Союза и части Советской армии остались в разных государствах, они зациклились на своих национальных вопросах. Мы, мол, какая-то особая нация, какие-то мы особенные. А в российских войсках все как было с советских времен, так в принципе и осталось. Как воспитывали людей в Советской Армии как единый народ, так воспитывают и сейчас. Мне эти разделения национальные, расовые непонятны. Да, я люблю русский народ, я, можно сказать, русский националист, но я – это не тот человек, который с бейсбольной битой побежит гонять армян по рынку. Нет. Я заинтересован в том, чтобы мой народ уважали. Уважали за то, что он умеет работать, что-то делать своими руками, народ, который рожает детей и строит дома. Да, добиться этого тяжело, особенно тяжело продвигаться в этом простому человеку. Но нужно быть несгибаемым, просто не нужно падать в глазах остальных народов, тем более у себя на земле. Этого достаточно, чтоб показать, какой ты есть, чтоб тебя уважали. А тут… Тут вообще соседи соседей убивать пришли, до этого дошло.

– Слушай, ну, наверное, технологии есть специальные, психологи есть, они и навязывают эти идеи о превосходстве украинской нации?

– Да, есть масса наставлений от американских специалистов, которые выдаются руководителем тех или иных движений, по которым они действуют. Я когда-то работал в такой сомнительной организации, как ООО «Карал», которая занимается сетевым маркетингом, вот у них была схема принятия решений, она представляет собой треугольник, и такая инструкция, как действовать для положительного решения по важному для вас вопросу. Вы задаете собеседнику три-четыре вопроса, на которые он вам будет отвечать, это все, чтоб заговорить человека. «Вы себя хорошо чувствуете?» – «Да». «Вы живете здесь?» – «Да». «Вы возьмете эту канитель в руки?» – «Да». Просто автоматически «да, да, да». И вы подводите его к тому, чтоб по важному для вас вопросу он ответил «да». Вот и там для работы с людьми на Украине все так устроено. Все те же самые схемы, только описаны по-другому, подстроены под различные ситуации.

– И эти люди готовы воевать против нас и убивать таких, как ты, как я?

– Они сейчас и воюют против нас, люди, которые приехали на Украину из России, Беларуси, Казахстана, Узбекистана, из Грузии, бывшие чеченские боевики, которые скрывались в Англии или еще в каких-то более-менее толерантных странах, теперь они насытили Украину, создают отдельные подразделения, цель этих подразделений – уничтожение народа, простого мирного населения, военнослужащих, как я, и сейчас на оккупированных территориях творится беспредел, самый настоящий фашистский беспредел. Уничтожение воли народа.

Вот вам и ростовский мойщик машин, вот вам и камнетес, «маленький связист» Моторола с высоким и совершенно не ораторским голосом. Обычный молодой парень, сними с него автомат, тактические перчатки и шлем, надень куртку и джинсы – ну какой это знаменитый полевой командир, рассуждающий и о религии, о нейролингвистическом программировании, о разных трактовках и практиках русского национализма. Беседовать с Мотором – это было одно удовольствие.

– А русских националистов здесь много воюет?

– Да, здесь есть русские националисты, здесь есть представители РНЕ, я даже встречал скинов санкт-петербургских, еще в Харькове их встречал и здесь тоже встречал. Есть конкретные, можно сказать, нацики, наша пресса их бы ближе к нацистам отнесла, чем к националистам. Есть и родноверы (славянское неоязычество), есть староверы, есть очень много разных людей, много разных славян. Славяне имеют право верить в то, во что они верят. И очень много людей из ближнего зарубежья, из стран СНГ и стран бывшего Советского Союза, мы здесь все одна большая семья. Есть люди родом из Украины, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, да, у них темнее кожа, но я не могу сказать, что они не такие, как мы. Я служил в 77-й Московско-Черниговской отдельной гвардейской бригаде морской пехоты. Название Московско-Черниговская о многом говорит. Я служил в подразделении, в котором меня воспитали, там, где служили мои деды, мои пращуры. Они там сражались на этой земле, убивая фашистов. А лозунги вот такие «Слава нации!» – это фашистские лозунги. Я разделяю национализм и фашизм.

– Арсен, а вот есть такая теория, что к 2005 году в рядах русских националистов язычники пододвинули православных, больше язычников стало, чем православных. Это так?

– Нет, в националистической среде язычники не пододвинули православных, они просто вышли из тени. Изначально в национализме произошел раскол по православию и родноверству. Православные, они всегда себя показывали, всегда были на виду, а потом постепенно начали выползать люди из тени, которые стали создавать смуту. И вот эта смута и привела к расколу. Лично я особой разницы не вижу и не различаю их. Есть у нас ребята из Харькова, русские националисты, они родноверы, и они сражались вместе с православными плечом к плечу и погибали, у нас такая же кровь, мы дышим тем же самым воздухом. Все одинаковые, а то, во что мы верим, разницы нету, каждый выбирает свой путь самостоятельно, но самое главное, чтоб этот путь не противоречил существованию народа, наш народ не сразу был православным, так что винить кого-то за язычество нельзя, нельзя винить кого-то за православие, за ислам – нельзя. Мы все одни и те же люди, у черных, белых, красных, зеленых – у нас всех одна и та же кровь.

– А националистическое движение в России может реально воздействовать на внутреннюю политику, на расклад сил, на безопасность государства?

– На данном этапе она не может, потому что те люди, которые влились в эту структуру, разрушают ее изнутри при помощи тех же средств массовой информации.

Потому что некоторые мало анализируют то, что говорят их товарищи, и когда ты идешь с имперским флагом, когда у тебя во всю спину написано «Я русский» или изображен двуглавый орел, когда ты ходишь в церковь, а твой товарищ, с которым ты постоянно это делаешь, он где-то потом в закутке кидает зиги, выкидывает их в интернет и тут же тебя вместе с ним сливают в единое целое. Для чего это нужно? Для того чтобы люди не смогли объединиться, и это нужно не нашему руководству, это нужно руководству извне, для того чтобы нас разбить, раздробить. Дробями проще управлять.

– А руководство России не боится националистов?

– Нет, нет.

– А в чем это выражается?

– Насколько мне помнится, Владимир Владимирович говорил про русских националистов, про национализм вообще, было у него изречение такое, можно его найти и посмотреть. Ну, примерно то же самое говорит, что в некоторых случаях просто смешали понятие, перемешали. Просто у людей в головах создается каша, кашу они эту берут из телевизора, интернета, перемешивают в головах, проводят анализ неправильный, слушают какие-то лозунги, стремятся к ним, верят каким-то людям непонятным, хотя у нас есть внутри то, что называется русская душа, русский менталитет, русское сердце, мы должны это чувствовать, а люди уже давно перестали верить своим чувствам, верят своим словам. Когда люди начнут чувствовать друг друга изнутри, тогда они поймут, правильно они делают или нет.

Последние наши разговоры с Моторолой касались уже не явлений в политике, не войны, не внутренних российских процессов, тех же националистических. Мы говорили о нем, о возможных вариантах продолжения его жизни.

– Слушай, насколько в твоем понимании твой образ, твоя реальность отличается от образа, который создали репортеры?

– Отличается. Делают из меня чересчур сильного героя. На самом деле сейчас не так уж часто мне приходится быть в бою в прикосновении с противником, приходится больше руководить. Да, я могу быть на передовой, я могу оставаться на одной позиции, на другой. Но тогда я не могу быть везде. А пресса… Этим людям нужны герои. В Украине нет героев, у нас они есть.

Я уже не стеснялся задавать Арсену Павлову вопросы едкие, которые могли бы вывести из себя многих, но Моторола всегда оставался спокойным, он все чувствовал, все понимал, не давая себя вывести из равновесия, а я намеренно это пытался делать, чтоб разукрасить эмоциями его интервью. Всплеска эмоций я не получал, но почти всегда Мотор в ответ рассказывал интересные вещи, например, при каких обстоятельствах он впервые снял маску перед камерой.

– Говорят, Моторола гламурный, он любит играть на публику. Как ты к этим разговорам относишься?

– Ну, я к этому отношусь негативно, потому что я не по своей воле стал популярным. Помните украинские военные поймали журналистов «Лайф-ньюс» под Краматорском? И сняли их, как будто они имели при себе ПЗРК? Тогда ко мне обратились журналисты, чтоб я дал комментарий происходящему. Мы все были в масках, но мой голос уже был известен. Я сказал: «Подойдите к Стрелкову, если он даст команду, я без маски все расскажу». После его разрешения я снял маску и дал интервью, рассказал, что у журналистов не было никакого ПЗРК, я заступился за них. Именно тогда, когда я снял маску и люди услышали мой голос, увидели лицо, тогда они поняли, что я не журналист «Лайф-ньюс», Тогда начала появляться популярность. Я к ней не стремился.

И не думаю, что я создан для того, чем сейчас занимаюсь. Если взять Первую мировую и Вторую мировую войны – трактористы, рабочие, они превращались в воинов, и они становились воинами, становились героями. Таких героев много, и в моем подразделении, и у Гиви (Михаил Толстых «Гиви», командир батальона «Сомали»), в других подразделениях тоже есть герои, которые сделали не меньше, чем я. Может, не как командиры, но как бойцы точно. А теперь у меня из-за этой популярности большие трудности.

– Какие?

– А такие, вы, допустим, можете себе позволить пойти в супермаркет вот здесь в Донецке, постоять у прилавка, повыбирать себе какой-то продукт? Я не могу себе этого позволить. Потому что, если я только остановился, люди подходят, некоторые просят автограф, некоторые – сфотографироваться. Всем приятно ну, то, что вот они меня увидели. Поддержать меня надо. Они признаются в любви, желают всего наилучшего.

– А это тебя портит, как-то меняет характер?

– Нет, характер это мой не меняет. На меня это никак не влияет. Я просто боюсь сделать неверный шаг, вдруг простой человек какое-то недовольство мне выразит, если я ему, допустим, что-то скажу не так, я, как лицо общественное, то это может негативно повлиять не только на меня, но на всю Народную армию Донецкой Народной Республики.

Удивительно это было слышать от человека, проезды которого на квадроциклах по центру города помнил весь Донецк, под гремящую музыку, с развевающимися имперскими флагами и знаменами «Спарты». Я гонял с Моторолой в его большом черном джипе, сотрясающемся от песен Захара Прилепина и группы «Элефанк». Это все было нескромно и вызывающе, но… В Моторе меня это совершенно не раздражало, и дело не в том, что именно ему это можно, а это была часть его миссии в «Русской весне» – поднимать дух и быть рядом с простыми людьми.

– Ты генерал, ты практически генерал.

– Да нет, я не генерал.

– Может, и не генерал, полевой командир, который приобрел определенный статус. А ты, ты готов с ним расстаться?

– Ну, если этого потребует жизнь, я готов с этим расстаться. Для меня сейчас самое главное – почему людей устраивает то, что вот сейчас происходит, вот это перемирие, какие-то разграничительные линии. Меня это не устраивает.

– Ну, дойдем мы до административных границ Донбасса, дальше что?

– Все. Это все, чего я хотел добиться, когда заходил в Славянск. Дальше будем строить мирную жизнь. Кое-какое ремесло я изучил, могу резать камень. Руки подзаживут после всех травм, и я могу опять резать камень. Я учился на спасателя. У меня есть удостоверение, что я – спасатель.

– А семья, статус, известность – это все не делает тебя, как бойца, более уязвимым? Не повышает твой порог самосохранения?

– Да, я думаю, что я, как цель, для противника стал более приемлемым, чем остальные бойцы. Это ни к чему хорошему может не привести на самом деле. У них не раз была возможность меня ликвидировать. Есть люди, которые стремятся меня ликвидировать, чтоб получить денежные средства, которые назначены за мою голову. А есть люди, которые понимают, что если они ликвидируют меня, Гиви там или еще каких-то авторитетных командиров, то тогда уже те подразделения, которые еще слушают меня, которым могу я сказать «стоп», их уже не остановить. Они уже будут идти до конца, до талого. Они будут мстить за своих братьев… Нет, они никому не будут подчиняться. Они будут просто идти вперед. Погибать, идти вперед, набирать других, обучать, погибать, идти вперед. Будут биться до талого.

Мне сейчас трудно представить Моторолу живым, мне трудно представить, как бы он вписался в существующие перемены. То, что его батальон оставался бы одной из самых результативных частей? Безусловно. Скорее всего, его бы забрал Военно-морской флот в Днепровскую флотилию, хотя… Донбасс и «Спарта» уже неразрывны. Может быть, Мотор ушел бы на проект «Время героев», но… Он похоронен на «Донецком море», это кладбище, где рядом с ним лежат другие командиры. Погиб в результате диверсии. Дальше я не вникал в подробности. Самое страшное, что могло произойти в судьбе Арсена Павлова в Донбассе, произошло. Это главное.

Когда Мотор погиб, стали гадать, и в народе, и в окопах, кого назначат командиром «Спарты». А уж как гадали в больших штабах… Мотор вырастил уж очень сильную организацию, и в боевом, и в традиционалистском смысле это был не просто батальон, это была группа специально подобранных, специфически воспитанных в стенах «Спарты» людей, которые, скорее всего, не приняли бы стороннего человека. Там был нужен не просто командир, а лидер, причем с общей историей. И вот тут, как я понимаю, был вариант назначить кого-то из «стариков», стоявших у основ создания батальона рядом с Мотором. Назначишь одного, остальные старики, может быть, вполне справедливо могли бы задать вопрос: «А почему не меня?» Разваливать, растаскивать батальон не было смысла, и я думаю, командование и руководство ДНР двигались тогда к очень точному и взвешенному решению, они планировали назначить человека обязательно из местных, донбасских, который всегда и везде был рядом с Арсеном Павловым с первых дней. Рассматривали на командира «Спарты» заместителя Арсена Павлова, Воху, то есть Володю Жогу. Относительно молодой возраст, двадцать три года, не давал его причислить к старикам «Спарты», но он воевал с двадцати лет, причем воевал по-настоящему, не юнгой при штабе.

Я впервые рассмотрел Воху в момент его посещения могилы Моторолы осенью 2016 года, он был и не растерян, и не собран, он просто вел себя как человек, потерявший близкого родственника, но высказывался уже как преемник погибшего командира.

– Когда Мотор погиб, как ты узнал об этом?

– Охрана, которая сопровождала Мотора до дома, позвонила мне и сказала, что в подъезде произошел взрыв. Я приехал сразу с медиками, очень надеялся, что он все-таки живой, но увиденное убило последнюю надежду. В тот же вечер глава Республики, Александр Владимирович Захарченко, вызвал меня к себе, побеседовал со мной, просто сказал, чтобы мы не делали поспешных выводов и не кинулись все на передний край, не начали мстить, самое главное, сказал он, чтоб я успокоил свое войско, чтобы оно не начало убивать всех подряд, ну, я имею в виду противника, чтобы сами не пострадали.

Я смотрел на наш батальон, а мы все были одинаковые, да, до войны кто-то был бизнесменом, кто-то шахтером, кто-то торговал всякой всячиной на базаре, разные люди, семейные, холостые. Со многими мы начинали еще в Славянске, выходили из Славянска и продолжаем воевать вместе. Обычные люди, и я такой, как и все, я не считаю себя каким-то модным, я обычный, как и все, военный человек.

Что я ощущаю? Словами не опишешь. Был у меня рычаг в жизни, какой-то рычаг, всегда на него можно было опереться. Поговорить, посовещаться. Теперь только сам с собой, где-то в мыслях с ним. Но ничего, я надеюсь, не то что надеюсь, знаю, что Мотор во мне не ошибся.

Я позже аккуратно поинтересовался у Вохи, как он находит общий язык со стариками. Мне было интересно, не выдумал ли я сам такую проблему, как возможный конфликт отцов и детей.

– А в «Спарте» много бойцов, которые старше тебя по возрасту, как ты с ними находишь общий язык? Как справляешься?

– Да у нас есть субординация, старики понимают, что да, они меня старше, но по занимаемой должности, ответственности я на другом уровне, они это понимают без всяких проблем. У нас вообще нет вопроса, кто по возрасту старше, кто младше. Тут мы объединились, мой батальон – это моя семья, я не могу как-то по-другому сказать, это семья, ну, сложилось так, что я отец семьи. Ты в тупик меня сейчас хочешь загнать такими своими вопросами (я даже и не собирался). Когда мы с Мотором выходили из Славянска, мы дали обещание друг другу, первое – это не бриться до конца войны, и второе – это он так мне сказал, если вдруг меня не станет, я, говорит, в этом уверен, рано или поздно меня не станет, продолжи мое дело, поэтому я не собираюсь перспективно расти, куда-то переходить на другую, вышестоящую должность, я на этой войне не ради званий, не ради денег. Я дал человеку слово, я сказал, я держу свое слово.

Воху утвердили на должности командира отдельного разведывательного батальона «Спарта». Тут мне пора указать на еще один известный факт – начальником штаба «Спарты» воевал батя Вохи, Артем Жога, позывной Колыма. Он был и постарше, и повзрослее, и поопытнее, и рядом с Мотором находился с первых дней захода группы Стрелкова в Славянск. Но исходя из приведенных мною раньше соображений (это соображения, не более того), назначили Воху, и в одну секунду отец оказался в подчинении собственного сына. Я присутствовал однажды, когда Жога-младший скомандовал Жоге-старшему: «Начальник штаба! Давайте, стройте людей, докладывайте!» И Жога-старший докладывал, Жога-младший принимал тот доклад и выступал перед строем. Наверное, такие случаи происходили когда-то в Красной армии после революции или в советских партизанских отрядах во время Великой Отечественной войны, сегодня это смотрелось, мягко говоря, необычно. Мне всегда было интересно поговорить на эту тему. Однажды я завел такой разговор за месяц или два до начала СВО.

– Думал ли ты, что тебе придется вообще заниматься большими делами, ты готов был к этому?

– Ну, когда меня назначили на должность комбата, я был, скажем так, юн, мне было двадцать лет. Я, конечно, мечтал заниматься серьезными делами, но я не думал, что мне придется отвечать за жизни людей, причем многих людей, стоять на пороге родного города Донецка, защищать его. Но я ни о чем не жалею.

– А какая мечта была в двадцать лет?

– Честно сказать? Не было. Хотелось много зарабатывать денег и ничего не делать (смеется). Ну, я думаю, такие мечты были у всех. Шла обычная жизнь: работа, дом, работа, дом, гульки, ни о чем не мечтал.

– Ты же работал, ты же пахал.

– Да, я начал работать официально с отцом с шестнадцати лет, когда исполнилось восемнадцать, я получил права, и начали мы с отцом расширять свой бизнес, планы были грандиозные. А потом… Я видел, что происходило на Майдане с февраля месяца, а потом приехали люди с оружием, украинские десантники стреляли в воздух, было очень много раненых среди гражданских, они вроде бы все стреляли вверх, но тогда десять «трехсотых» было среди гражданского населения. Мы всем коллективом были на работе и следили за новостями, все сказали в один голос – придут вооруженные люди в наш город, то есть армия ВСУ, мы встанем на защиту нашего города. Вот так.

– А как ты к отцу обращался? Папа?

– Да.

– А сейчас?

– А сейчас Колыма. Ну мы уже так привыкли. Нет, когда мы в неформальной обстановке – папа. Ну, оно привыклось, мы даже по именам друг друга не называем, позывные же есть.

– Твое назначение на должность комбата испортило ваши отношения с отцом или нет?

– Вообще, нет, наоборот, гордимся друг другом, мы где-то вышли на новую ступеньку, все по-новому, мы занимаемся нужным и важным делом.

– А как отчество Колымы?

– Артем Владимирович, а я Владимир Артемович. На работе мы можем поспорить, но главное решение остается за командиром, то есть за мной, а в гражданской жизни мы можем поссориться, поругаться, покричать друг на друга, ну, как сказать в гражданской жизни… Когда мы где-то на природе отдыхаем – это нормальное явление. Мы работу оставляем на работе, а гражданскую жизнь оставляем в гражданской жизни.

– И часто так отдыхаете?

– Периодически надо отдыхать, чтобы совсем голова не устала, выезжаем шашлыки пожарить на природу, уединяемся. Иногда можем позволить, когда отпуски, есть такое понятие, съездить на море, отдохнуть. Сейчас у меня такого понятия нет, я всегда работаю. Я вообще-то скромный человек, даже в одежде, главное, чтоб было удобно, а то, что это красиво, модно, это не мое понятие, главное, чтоб тебе ничего не мешало.

– Еда?

– Предпочтений в еде нет, мы едим все, начиная с тушенки, заканчивая деликатесами, я непривередливый.

– А Мотор был привередлив?

– Нет. Мы, наоборот, с ним постоянно тушенку ели, любили фастфуд, не ужинали в ресторанах, не посещали ночные клубы, потому что мы на войне. У нас другие задачи.

– Как долго продлится война?

– На все Господь Бог. Я, ну и не только я, неоднократно задавался этим вопросом, и родные мои задавались этим вопросом. Сейчас я не могу ничего сказать, время наступит, посмотрим, время покажет, как говорится. Кто мог сказать, что будет такая война и так долго? На это наша жизнь, на все Господь Бог.

– Ты ходишь в храм?

– Периодически – да.

– А Колыма?

– Ну, это уже личное (Воха впервые отстраняется от темы, как бы чертит границу, но потом продолжает). Колыма ходит в храм. Но я не слежу за ним, он не следит за мной. Каждый из нас сам решает, как проводить свободное время.

– А с чего вы начинали в отряде Моторолы?

– Мы занимались разведкой. Мы понимали, что дела начались очень серьезные и опасные, но не проживали каждый день как последний, хотя и не надеялись на скорую развязку. Но мы верили, что у нас у всех есть перспектива, есть будущее.

Воха прокомандовал «Спартой» шесть лет. Старые командиры, выросшие из ополчения, сначала говорили о нем с иронией, мол, посмотрим, куда ты выведешь свою «Спарту» и сколько ты на должности командира продержишься. Потом ирония пропала, появилось уважение, желание воевать бок о бок со «Спартой», которой командует Воха.

Я встретился с Вохой незадолго до его гибели.

– Володь, большая война началась, а что дальше?

– А дальше… Я бы вернулся в свой Славянск и был бы мэром города.

Потом Воха посмотрел куда-то надо мной и шутливо произнес:

– Голосуйте за меня.

Народ проголосовал за Воху десятками тысяч, когда собрался на его прощание у театра оперы и балета в Донецке. Колыма, осунувшийся, вытянувшийся, в ладной черной форме морской пехоты, традиционной для «Спарты», руководил церемонией, вернее, участвовал в организации. Воха лежал в гробу как живой, казалось, встанет, поздоровается со всеми и пойдет по своим делам. Ничего такого не произошло. Я обнял Артема, процессия потянулась на южную окраину города.

Володю похоронили, как и всех погибших командиров, у Донецкого моря. Мест там было еще предостаточно.

С третьим комбатом «Спарты», Артемом Жогой, я встретился на Старой площади в Москве, нашу машину трижды останавливали и проверяли, пока мы не въехали в закрытый и сверхохраняемый внутренний двор. Кто не знает, Старая площадь – это место, где традиционно размещается высшее политическое руководство страны. Путин в Кремле, все остальное руководство на Старой площади. Если точнее, в советские времена там размещался Центральный комитет Компартии СССР, а теперь – Администрация Президента России.

Нас проводили в кабинет Артема Владимировича. Большая приемная, необжитое пространство. После гибели сына, Володи, Артем был назначен комбатом «Спарты», воевал. А потом в жизни Колымы началась совсем другая история. Встретились мы тепло, я уже знал, что Артем не «оброс пухом», не превратился в великого начальника, остался прямым и совершенно доступным человеком. Говорили мы долго.

– Артем, ты вообще был готов к метаморфозам своей судьбы: бизнесмен, боец с автоматом, начальник штаба, командир, политик в ДНР, российский политик.

– Если б мне это сказали в двенадцатом или четырнадцатом году, я б не поверил, только улыбнулся бы, если честно. Но в нашей жизни никогда нельзя быть готовым к чему-то и ожидать чего-то. Я всегда говорю, что Россия – это страна возможностей, в России при определенном усердии, при желании, при труде много чего можно достигнуть.

– А с чего начиналось? Как ты весной 2014 года поверил во всю эту историю, которая началась в твоем родном городе Славянске? Ведь миссия Стрелкова, рейд в город его вооруженной группы, это была военная авантюра.

– Ну нет, это была не авантюра, мы ждали перемен, которые должны были произойти. Все ж началось намного раньше, когда начался раскол Украины, когда начались антироссийские настроения, взять хотя бы выборы в 2004 году, да? Первая «помаранчивая революция», когда нас раскололи на Запад и Восток, когда Запад стал «помаранчивым» (оранжевым. – Авт.), а мы были бело-голубые – это цвета Партии регионов. Украину же тогда раскололи, и был первый тур выборов, второй тур выборов, где Янукович победил, придумали третий этап выборов и протянули Ющенко. На тот момент прозападным силам нужно было еще время, для того чтобы укоренить, укрепить направление в антироссийском воспитании молодежи, в антироссийской повестке. Это же тогда, в 2004 году ж, когда Ющенко стал президентом Украины, из военных преступников, которые сотрудничали с гестапо, их превратили сначала в участников Великой Отечественной войны, потом в ветеранов Великой Отечественной войны, а потом со временем они стали и героями Великой Отечественной войны. И одновременно с этим приуменьшалась заслуга реальных ветеранов, которые ходили с георгиевской лентой, разрушались памятники настоящим героям.

– Но ты тут при чем?

– Я русский. У меня родители с Украины, мама из Донецка, батя из донбасского Ханжонкова, потом они переехали под Винницу, там они жили, потом папа ушел в армию и переехал в Магаданскую область. И мама у меня потом переехала в Магаданскую область, они расписались в 1973 году, в 1975 году появился я. И вот когда мне было годика три, наверное, да там и просто спрашивали, кто ты? Я отвечал – русский. Друзья родителей улыбались: как ты русский? Мама украинка, папа украинец, а ты? Я говорю: я русский. Я себя уже с трех лет определял как русского человека. Поэтому я не воспринимал начавшиеся в Славянске события как авантюру, это была вера, вера в справедливость, вера в честность, в то, что нас, русских, теперь не победят.

Мы на работе в коллективе очень переживали за ситуацию, когда в конце 2013 года начались волнения в Киеве, даже несколько раз порывались поехать, отвезти какую-нибудь гуманитарку, теплые вещи парням из «Беркута», но как-то не попадали в конвой, то есть с ребятами, которые ездили на Майдан из Славянска. Но следили за событиями в Киеве тщательно. А когда первая кровь капнула на брусчатку киевских улиц, тогда уже было понятно, что на этом никто не остановится, будет что-то такое большое. Но если честно, я тогда не думал, что будет длительная и тяжелая война с такими жертвами. Думали, будет какой-то небольшой конфликт, что-то типа грузинского сценария, пять дней, и все, но мы ошиблись. Да и потом, у нас в Славянске ходила такая информация, что если гражданские начнут погибать, то зайдут миротворческие силы, и все это остановится.

– Но в Славянск пришла группа Стрелкова, и ты сразу взял в руки оружие?

– Сначала мы помогали, строили баррикады, и Володя начал дежурить на тех баррикадах и почти сразу познакомился с Моторолой. У нас в семье было два пикапа, один мы переоборудовали в боевую машину, станину приладили для пулемета, на ней гоняли. И вот в один прекрасный момент Володя пришел ко мне и говорит: «Пап, я пойду на войну», я пытался его отговорить, «Володь, ну это ж не игра «Контр-страйк», где там взял и остановился». Но его уже было не переубедить, и мы пошли вместе.

Тогда уже и я познакомился с Мотором. Сначала было просто общение, до дружбы было еще далеко. Я получал задачи от Мотора и вел разведку. У меня, как у предпринимателя, была возможность выезжать из блокированного войсками Славянска, нас еще выпускали, блокпосты работали на въезд и на выезд. Я маскировал свои поездки, закупая рыбу, а я рыбой торговал до войны, у меня было несколько специализированных магазинов. Назад я возвращался с разведывательной информацией, и Моторола знал, где стоят украинская боевая техника, танки, бронемашины. Мотор тогда командовал противотанковым взводом, в состав которого входило четыре человека: Мотор, Володя, пулеметчик Кирпич и Боцман. Кирпич, кстати, получил свой первый Крест, номер 0001, – он сбил из своего пулемета «сушку» (Су-25 фронтовой штурмовик) над Семеновкой. У ВСУ были такие наглые пилоты, они на бреющем полете заходили прямо над нашими позициями, ну, Кирпич вскинул пулемет, отработал короб (патронная емкость для пулеметной ленты на 150 патронов) и подбил самолет. А Володя все время был за рулем как хорошо знающий окрестности, и он очень способный был в плане вождения автомобиля, у него были очень зоркие глаза, потому что ночью он мог спокойно передвигаться без фар, а это довольно-таки сложное испытание.

– А где они сейчас, Кирпич и Боцман?

– Не знаю, мы виделись очень давно, они ушли в какое-то другое подразделение, они дружили, Боцман и Кирпич, два друга были.

– А Мотор что за личность была? Почему он так склеил все ваше общество?

– Психолог был хороший Арсен. Он очень хорошо читал людей и понимал, у кого какие способности, от кого что можно требовать, чего ожидать. Вот он и нас с Володей читал, понимал, что мы не просто отец и сын, мы два родных человека с общими взглядами. Кстати, он знал, что за ним охотятся, ему сообщали о том, что спецслужбы Украины хотят его ликвидировать. И вот буквально за пару дней до своей гибели он получил стопроцентную информацию, что на него готовится покушение. Он не обращал на это внимания. Я раньше удивлялся, почему он так реагировал, мог же уехать. Спустя много-много лет я понял, когда такую же информацию стал получать по себе, я сам себе говорил, что никуда я не уеду, а как мои пацаны без меня. Думаю, он мыслил так же.

Мотор умел смотреть далеко вперед. В 2014 году уже были беспилотники. Ведь вспомни 2014 год, беспилотники первые, да, вот эти DJI «Фантом-1», «Фантом-2», такие здоровые белые «птицы». Мотор же первым начал их применять в разведке, и он говорил тогда, что за ними будущее, что без них уже трудно будет представить какие-то боевые действия. Так оно и получилось. А в те годы над Мотором посмеивались, не верили.

– Меня Моторола удивлял своим подходом к идеологии.

– Националист был. Он был откровенный националист. Не нацист, а националист. Это в хорошем формате. Он топил за свою родину, топил за своих людей. Он не разделял граждан и жителей Российской Федерации по национальности, все мы одни, мы жители одной большой хорошей страны. И все должны работать на укрепление, на суверенитет нашей страны.

– А интересно, а как же простой мойщик машин стал вот таким идеологом?

– У Мотора много было профессий. Он и спасателем был, и мойщиком, он очень хорошо резал по камню. Меня всегда удивляла его тяга к знаниям, его пытливость. Возьмем всю ту же тему беспилотников, в 2014 году это была довольно-таки дорогая игрушка и редкая, и когда наш единственный беспилотник упал, разбился, он достал литературу по беспилотникам и три дня читал, изучал, из чего состоит аппарат, потом купил паяльник, кое-какие провода и детали. И еще три дня возился с этим коптером у себя в кабинете, и он снова полетел, этот коптер, он заработал. Мотор из обломков собрал новую «птицу». Мы с Володей у Мотора научились докапываться до глубины какого-то явления, он так делал, он не ждал, пока ему кто-то расскажет, а сам искал информацию, сам в нее погружался и сам составлял мнение, потом сам принимал решения и за них отвечал.

Мне еще сам Мотор рассказывал, что батальон назван по мотивам компьютерной игры «Метро», в концепции которой был такой подземный орден «Спарта», образованный из бывших рейнджеров. В «Метро» социалисты воюют с неонацистами, а «Спарта» выступала в роли миротворческого отряда. Я нашел интересным то, что элитный рейнджер «Спарты» в затруднительной ситуации обращается за помощью к некоему Артему, знающему все подземные ходы, и Артем помогает «Спарте». Примерно так все и случилось в «Славянске», Артем Жога помогал Мотороле.

– А свой батальон Моторола назвал «Спартой». Это ж игра такая была?

– Вы про игру «Метро»? Была игра, я, кстати, не играл в эту игру. Мы заводили разговоры в батальоне про ее сюжет, и я думал, ну, зайду, скачаю, посмотрю хоть, в чем смысл там. Вот в этот раз обещаю, скачаю, посмотрю, что за игра.

– Мне кажется, Арсен Павлов и в жизни играл в какую-то игру… А ты сознательно принимал, скажем так, необычную для простого парня философию Моторолы?

– У него была такая философия – все салаги, а дед один я.

– Авторитаризм?

– Смотри, к нам на войну из института благородных девиц никто не приходил, добровольцы – это, как правило, простые ребята со сложной судьбой. Нет, приходили и люди интеллигентные, образованные, бывшие руководители предприятий, возьмем Водяного, который погиб, он же в Константиновке был руководителем горводоканала.

Из Москвы приезжали ребята, весьма обеспеченные. У нас был боец, позывной Геолог, он из Якутии приехал или из Чукотки. Он погиб под Широкино в 2016 году. Потом выяснилось, Геолог был довольно-таки состоятельным парнем, приехал повоевать, отстоять интересы русского мира.

В сентябре 2014 года нашему отряду увеличили штат, нас уже было под сто человек, целая рота. А уже в октябре штат был увеличен до четырехсот человек, и мы начали набирать людей. И шли к нам люди бывалые, которые начали качать права, говоря по-армейски, начали «включать дедовщину». Мотор был категорически против этого, в его отношениях к людям не было градации по каким-то заслугам и должностям. Мы все были равны, все пришли с одной целью – защитить стариков, женщин, защитить детей, защитить нашу землю. И неважно, ты провоевал неделю, два месяца, все были равны, это в обычной жизни, в пункте постоянной дислокации. А вот на поле боя у каждого была своя задача, и ответственность у всех была разная. Да, в казарме… Там было равенство, допустим, надо помыть полы – все мыли полы, надо наводить порядок – все убирались. Наряд по кухне назначался – все чистили картошку. Поэтому появился плакат с высказыванием Моторолы: «Все салаги, дед один я».

Я вспомнил, как впервые увидел в расположении «Спарты» стайку людей на костылях, они медленно и тяжело передвигались в столовую, я еще спросил, мол, это раненые, что ли, а мне ответили, да так, алкоголики.

– Артем, а ведь Арсен за один только запах спиртного в колено стрелял.

– Было дело, и не только за запах спиртного. Мотор на дух этого не переносил. Он, как командир, был не против того, чтоб человек получил увольнение и расслабился. Он всегда говорил, получили увал, пошли в город, сняли квартиру, нажрались, извините за подробности, обрыгались, утром проснулись, протрезвели, пришли на службу, начали службу. Это он воспринимал без проблем. Ну, когда начинается попытка прибухнуть на службе, тем более на боевых, это каралось строго. Но если ты в увольнении ведешь себя неподобающим образом, тем более с шевроном «Спарты» на плече, обижаешь гражданское население, которое ты тут же на фронте защищаешь, это тоже каралось очень жестко. Вот, как вы выразились, пулей в колено.

Вообще, разведывательный батальон «Спарта» весьма и весьма отличался от любого штатного подразделения. Разведбаты в войсках всегда неординарны, все у них какая-то дозволенность, приучение к тому, что «разведчик должен сметь»! Именно так у нас в войсках и говорили. Разведчик должен быть чуть свободнее бойца линейного подразделения, считалось, что это помогает ему быть инициативнее, свободнее в бою. Но батальон Мотора был поистине уникален. Я обсуждал с Артемом Жогой все нюансы «Спарты».

– Артем, а у вас боевая подготовка, во всяком случае, когда вы выполняли приемы с оружием на плацу, – все шло под громкую музыку.

– Арсен очень любил музыку.

– Ну, лично для меня, как бывшего военного, музыка и упражнения с боевым оружием несовместимы.

– Почему?

– Ну, опять же, музыка – это драйв игровой, а война – это слишком серьезно. А Моторола это все как-то совмещал. И это во время тактических занятий на плацу пулеметчиков. Или какие-то упражнения разведчиков с автоматами, там вдруг гремела музыка, для меня наблюдать это всегда было необычно.

– Да, целый день на плацу играла музыка. Я теперь подзабыл те времена… Целый день играла музыка, стояли две большие колонки, и на плац лилась музыка. Физическая подготовка, ты же видел, у нас же там турники, брусья, занятия на снарядах под музыку, строевая подготовка – под музыку, ну, своеобразную, там своя включалась музыка, и вскидка оружия, обращение с оружием тоже под музыку. И в машине у Мотора гремела музыка, если он мчал на квадроцикле, и там у него звучала музыка. Если где-то играла музыка, это значило, что появлялся Мотор. И любил он музыку разную. Он любил и украинскую музыку, она довольно-таки хорошая, мелодичная, и играли песни довольно-таки хорошие.

– Ну какие? «Несла Галя воду»?

– Нет, почему. Я вот эти группы уже не помню и не вспомню навскидку, я не сильно музыкальный человек. О, «Океан Эльзы», все, вспомнил, «Океан Эльзы», да. Он любил эту украинскую группу.

– Так это ж враги.

– Ну а музыка при чем? Мотор всегда говорил: музыка, искусство – это одно, враги – другое. Ну мы ж не можем запретить украинский язык, говорил он, из-за того, что на украинском языке разговаривал Бандера. Это украинские националисты могли запретить русский язык, потому что якобы русский народ виновен в геноциде на Украине, хотя все, что построено на Украине, было построено советской властью, заводы, школы, больницы.

Был момент, когда мне, репортеру, пришлось работать в тогда еще недавно разрушенном Донецком аэропорту. Линия фронта проходила совсем рядом, и я оказался в очень и очень необычном воинском коллективе, стоявшем бивуаком в подземной автостоянке, она была там самым безопасным местом. Бойцы с шевронами «Спарты», человек десять, вели там свое хозяйство. Посредине стоянки был вечный очаг, костер, который поддерживался постоянно, на нем жарили мясо, разогревали сосиски и кипятили воду для чая. Мы рассаживались вокруг этого очага на принесенных из разрушенного терминала и соседних домов креслах, накрывались каким-то тряпьем и рассказывали друг другу были и небылицы.

Окружавшие меня люди были бойцами «Спарты», которые штурмовали аэропорт, а потом как-то остались, прижились здесь, на автомобильной площадке. В пункте постоянной дислокации батальона Мотор, Колыма и другие командиры начали наводить строгий порядок, и этим бойцам переходить из ополчения в регулярную армию совсем не хотелось. Нет, они непрерывно дежурили, они следили за линией фронта, у них были и пулеметы, и гранатометы, по ночам своей стрельбой они не давали украинским передовым частям спать. А днем они скитались по развалинам аэропорта в поисках каких-то интересных вещей.

Старшим у них был молодой человек с черной шкиперской бородкой, он почти непрерывно курил трубку и всегда был на сдержанном позитиве. Все его звали Гуттен. Был там парень из России, ветеран второй чеченской кампании. Ростом метра в полтора, цыганской внешности, черноволосый, скуластый с большим греческим носом. Позывной – Гном. Его рот не закрывался, он постоянно что-то рассказывал. Под конец его ранило небольшим осколком прямо в кончик языка, и мы вздохнули свободно. Слава богу, что здоровью Гнома ничего не угрожало. Был еще один парень, который мечтал найти в аэропорту пистолет Макарова. Боже мой, да у них этих пистолетов уже было море, но он мечтал найти именно трофейный, украинский.

По ночам приезжал командир, по-моему, с позывным Студент. Среднего роста, худощавый, даже субтильный, в камуфляже, сидящем на нем как временная и вынужденная одежда. У Студента были черные и очень умные глаза. Он никогда ни на кого не повышал голос, он со всеми разговаривал уважительно, и все безоговорочно его слушались. Пообщавшись со Студентом, я понял, что он склонен к весьма неординарным поступкам, ну или, если быть точнее, он мог добиться подчинения любым путем, вплоть до «маслины» в голову. Братва там, на автостоянке, была такая, что абы кого она за лидера не принимала.

Так вот, я заподозрил, что парни, которые засели на автостоянке Донецкого аэропорта, не просто не хотели жить в казарменной муштре «Спарты». Они вообще боялись возвращаться в мирную жизнь. Они пришли в аэропорт, чтоб погибнуть, и приняли решение отдать свою жизнь революции еще до того, как ушли на войну, но… Господь распорядился иначе, и это дезориентировало их. Они находились в тяжелой прострации. Пройти ад штурма аэропорта и выжить?! Сознание еще поддерживало каждого между жизнью и смертью. Они висели, стараясь как-то встать на ноги, днем бродили по развалинам, а ночные бои возвращали им ощущение близкой смерти.

Я как-то спросил у Мотора, кто они, Мотор ответил неожиданно:

– Отщепенцы. Не показывай их с шевронами «Спарты».

Я не стал уточнять почему. Но из батальона им по-прежнему каждый вечер привозили провизию и патроны. Позже я забыл о них. Артем Жога еще раз удивил меня своими воспоминаниями:

– А ведь я тоже не раз бродил по аэропорту. Я мечтал тогда найти АПС (автоматический пистолет Стечкина), у всех тогда была мания найти АПС. Потому что против нас там воевали украинские десантники, мы находили очень много запасных магазинов для Калашникова и для АПС, кобуры для АПС, а самих пистолетов не находили. А очень хотелось, я также был в аэропорту, когда мы туда попадали, я пытался тоже найти, искал. Мы искали и медикаменты, обертки, использованные ампулы, мы изучали, что применяет противник при оказании медицинской помощи своим раненым на поле боя. Под завалами было очень много тел противника, они источали «аромат», пока шла зима, нужно было очистить терминалы, изъять все тела и по-человечески предать их земле или отдать на ту сторону.

Ну и плюс, это сейчас хорошо, когда фронту помогают все, собирают медикаменты, средства защиты, экипировку, а тогда приходилось самим выкручиваться. Вот и была создана группа, как ты говоришь, отщепенцев, они собирали металл, мы его сдавали, покупали лекарства для лечения наших раненых. С экипировкой было сложно, мы нашли швейную мастерскую, заказывали те же подсумки, они все у нас были одинаковые, разгрузки. Нам помогали. Фонд «Новороссия» помогал, по-моему, там был Глеб Корнилов, но в основном мы занимались самообеспечением.

А по поводу отщепенцев, они не боялись выйти в город. Из института благородных девиц никто на фронт не приходил, не такие уж тонкие натуры там были. Когда отряды ополчения начали жить по уставу, когда формировались подразделения с четким определением должностных обязанностей, были недовольные переменами люди. Например, берем наш батальон «Спарта» – многим не нравилось, что вольное ополчение превращается в армию, потому что это дисциплина, это распорядок дня, это выполнение каких-то задач, это выезд на полигон для проведения боевых занятий и тому подобное. Не каждый человек был к этому готов. И потихоньку, потихоньку, 2014–2015 год, много ребят ушло из ополчения, они не прижились в новой армейской среде.

Хотя наш батальон не принял общий формат Российской армии, то есть у нас не было уставщины, у нас оставалось мягкое сочетание ополчения вольницы и уставных отношений. Порядок был, дисциплина была, но никто не гонял бойцов за неподшитый подворотничок. Помнишь, мы ходили с бородами, бриться считалось зазорным, Мотор даже ругал за это дело. В плане военной уставщины у нас была лайтовая жизнь. Но в то же время у нас были и свои правила. Мотор был очень строг в их исполнении.

У нас были свои особенные физические нормативы, которые каждый военнослужащий должен был сдать, и проводились контрольные мероприятия ежемесячно. Если ты помнишь, у нас в кабинете была большая доска, где информация была о каждом подразделении, то есть первая, вторая рота и так далее, тому подобное. И у нас были определенные нормативы, за сколько каждый должен был пробежать три километра, сколько подтянуться на перекладине, сгибание-разгибание рук на брусьях. Были поблажки для раненых, не спорю. Но Мотор всегда говорил: «Мне не нужны солдаты, которые не смогут при штурме поднять свою жопу в окно». Это я его цитирую.

Действительно, кто делает основную работу? Не коптер, не джип, а обычный солдат, он проходит все дистанции своими ногами, все несет на своих плечах. Солдат должен быть здоров и физически подготовлен. Возьмем экипировку обычного стрелка, вот, например, я, подполковник, нес на себе двадцать шесть килограммов, а если я ходил с ГП, подствольным гранатометом, и брал ВОГи (боеприпасы к ГП. – Авт.), то весила моя экипировка уже двадцать девять килограммов. Это и автомат, и боекомплект основной, запасной, бронежилет, шлем и так далее. И долго ты, если у тебя нет подготовки, с таким весом не походишь. А представь, если тебе еще надо уходить на позицию, на передний край, нужно еще нести с собой провизию, воду, запасные батарейки для связи, еще и парням что-то прихватить по их просьбе. А ведь артиллерия противника разбивает твои позиции, и нужно еще стройматериалы тащить, мины противотанковые и противопехотные, и все это на своих плечах. Каким бы физически сильным человек ни был, он все равно устает. И это каждодневно, это постоянно.

И мы с Мотором поняли, что возраст бойца 40+ неактуален, старички не вывозят. Я физически крепкий человек, и то, если целый день в броннике побегаю, даже без дополнительной нагрузки, к концу дня устаю, действительно устаю. А когда ты это все еще и под обстрелом делаешь, то это еще тяжелей дается. Мотор был очень хороший психолог и организатор, у нас боевая подготовка, учебные занятие отличалось от уставных, у нас подготовка шла по серьезному.

– А сам-то Моторола боевой подготовкой занимался, я имею в виду, сам проходил подготовку?

– Постоянно. Если помнишь, он постоянно ходил в бронежилете, постоянно с оружием, он всегда был готов к бою. Кстати, он был прекрасно осведомлен, что спецслужбы Украины искали возможность его ликвидации. Я когда за рулем с ним гонял, он постоянно меня ругал, что я езжу без бронежилета. Он говорил: «Пойми, первого убирают водителя, ты ж за рулем, ты – первая цель». Арсен следил за своей и нашей безопасностью и был очень категоричен. А к себе у него требования были выше, чем ко всем остальным. И он не требовал от других то, что не мог сделать сам. Соответственно, если он делает это сам, он должен сделать это лучше, чем остальные.

– А доброта, сострадание – это его качества?

– Его. При всей своей брутальности он был очень добрым, очень был добрым. Он не любил, когда его обманывали, вот тогда он прям выходил из себя и кипел очень сильно, а так он был очень добр к остальным. Он был бесшабашен. Проезжаем где-то, а на перекрестке бабушки, дедушки просят милостыню. Он мог все, что у него было в кармане, отдать и поехать дальше. «Нормально, – говорил, – с голоду не умру». И чувство справедливости у него было очень большое. Он всегда ругал личный состав, он говорил: «Вы получаете денежное довольствие с налогов и пенсий жителей России, так будьте любезны, отработайте полностью каждую копейку, которая вам дана». Он не любил ленивых людей, а так по своей натуре Мотор был очень добрым человеком. Но он вызывал только два чувства: или огромную симпатию и уважение, или неприязнь. Середины никогда не было. То есть люди его воспринимали или как своего, как друга, как брата, как хорошего человека, или не воспринимали вообще, были такие случаи. Если б он был политиком, ему было бы сложно. Ему помешала бы его принципиальность, он не умел договариваться, он не был способен на компромиссы, когда дело касалось его убеждений.

– А когда Арсен Павлов погиб, все обрушилось?

– Пустота была. Очень уж много связано было у нас всех с Арсеном, хотя воевали и дружили мы небольшой срок. Мы познакомились в мае 2014 года, а погиб он в октябре 2016-го. Это два с половиной года. Но не зря же на войне считают год за три. Мы сдружились, мы с января по август 2015 года не расставались. В аэропорту воевали, в Углегорске. Каждый день выезжали на боевые задачи, на рекогносцировку, на полигон, вот это время мы провели прямо бок о бок каждый день, единственное, ночевали в разных комнатах, а так постоянно вместе. Нет ничего сильнее дружбы, чем дружба на фронте, самая-самая сильная дружба и отношения между людьми – это вот с окопа, с фронта.

– Но после гибели Моторолы батальон оказался под угрозой развала?

– Нет, угрозы развала «Спарты» не было. Плох тот руководитель, после ухода которого рушится вся схема работы, цеха, предприятия, футбольная, хоккейная команда и так далее. Арсен был очень хорошим командиром, и тот механизм, который он запустил, он и продолжал работать. И Володя, он же был в этом механизме одной из шестеренок, он просто занял место убывшей шестеренки Мотора, и механизм начал крутиться дальше и продолжал работать, начал по нарастающей выполнять задачи. Хотя, когда Володю назначили вместо Мотора, многие восприняли это скептически, потому что Володя был молодым. Но у Володи был я. Арсен в нас с Володей рассмотрел тех людей, которые не растеряют все то наследие, которое он создал, и мы же способны его приумножить и преувеличить. Что мы не станем спорить, кто из нас умнее, главнее, старше. Это Володина война, это его тема, он этим жил, горел. Я, если взять гражданскую квалификацию, я хороший администратор, я обеспечивал выполнение всех боевых задач, жизнедеятельность батальона. А Володя руководил, он был генератором больших идей, а я же брал на себя поддержку и решение задач. Я ж был начальником штаба и отцом командира, это дорогого стоит.

– Но Володя-то был еще очень юн.

– Да. Он у меня рано повзрослел, он начал мне с детства помогать, он рано начал работать. У меня было свое дело, я занимался продажей рыбы, я начинал с одного лотка, потом еще один лоток открыл, потом я взял на контракт несколько реализаторов, потом построил один магазинчик, второй магазинчик, и Володя во всем этом мне помогал. Однажды мне надо было уехать на четыре дня, а Володе тогда едва пятнадцать исполнилось, и он остался за старшего, руководил магазином. Я понял, что у него хорошо получается, и я задержался еще на несколько дней. Я приехал, и на хозяйстве все было в порядке, Володя, он был не по годам взрослый и зрелый.

– Когда мы с ним познакомились, он не стеснялся своей вот этой…

– Юношеской непосредственности? Нет, он не стеснялся быть молодым.

– А когда Моторола погиб, была борьба за должность командира «Спарты»?

– Борьбы не было, обсуждение было. Мне тогда предложили кандидатуры, я ответил – нет. Потом предложили меня самого. И я тоже ответил – нет: я начальник штаба, и это моя работа, а командир – это Володя. Мотор всегда говорил, что мой первый заместитель – это Воха, это знал весь батальон, никто даже по-другому и не думал. Почти сразу мы с Александром Захарченко переговорили, главой ДНР, он мне позвонил по телефону, спросил: «Володя потянет?» Я говорю: «Потянет, я помогу». Все, на этом вопрос был закрыт.

«Спарта» на тот момент была одной из самых боеспособных частей Донбасса, наверное, самой боеспособной. Батальон «Восток» Александра Ходаковского, бесспорно яркого, профессионального боевого командира и организатора, его батальон тогда уже лихорадило от переподчинений и переформирований, и «Восток» оставался боевой и активной частью обороны Донбасса не благодаря чему-то, а вопреки всему, но это уже тема для отдельного разговора. А «Спарта», находясь на взлете, в активной фазе своего развития, вдруг получила жестокий удар, погиб командир-создатель, застрельщик всех перспективных идей, способный держать в узде своих сорвиголов-разведчиков. И тут на его место назначают совсем юного, не обладающего большим статусом в командирском кругу ДНР Владимира Жогу. Ему надо было не просто поддерживать боеспособность и дисциплину «Спарты», а развивать ее. Война-то и тогда не стояла на месте, все постоянно менялось. Ношу на себя взвалили отец с сыном неимоверную. Вот как об этом периоде мне рассказывал Артем Жога:

– Это был конец 2016 года, октябрь, потихоньку менялись методы ведения боевых действий, роль технических средств возрастала, и все больше людей помогало нам. Опять же, смерть Мотора сыграла роль информационной вспышки, в России все больше людей обращали внимание на конфликт на Донбассе и хотели помочь. У нас появились возможности получать, приобретать средства разведки, средства наблюдения за противником. Ты же помнишь, экран у нас в кабинете, это Володина была идея, мы установили в зоне нашей ответственности камеры, это было новацией по тем временам, и мы из кабинета видели, что происходит на линии фронта. Это Володя нашел спонсоров, сначала мы закупили две камеры, установили их в Донецком аэропорту, чтобы облегчить ребятам работу, чтоб вести наблюдение, не подвергая себя опасности. Раньше на самой высокой точке у нас стоял боец, и по этой точке постоянно стреляли, то ПТУР прилетит, то мина, а теперь стояла хорошая видеокамера. А бойцов мы при этом прятали подальше, чтоб они не находились в зоне обстрела. В тот момент уже активно развился наш донецкий оператор мобильной связи «Феникс», появился мобильный интернет, нам поставили роутер, и мы передавали информацию на дальние расстояния. Потом у дежурного по батальону появился монитор, и уже он вел наблюдение за обстановкой в аэропорту.

К началу СВО у нас было одиннадцать камер, рассредоточенных по всей зоне ответственности нашего батальона. Володя повысил требования к технической грамотности разведчиков: если хочешь воевать и при этом находиться в относительной безопасности, значит, изучай новые средства наблюдения, учись вовремя замечать опасность. У нас каждый командир разведывательной группы умел пилотировать беспилотник и управлять им. Мы начали обучать обычных бойцов топографии, сами изучали и требовали от разведчиков освоения программ управления боевыми действиями через интернет. У нас развивалось снайперское дело, появились дальнобойные винтовки, и мы постоянно повышали профессиональный уровень снайперов. Снайпера и огонь вели, и фиксировали результаты своей работы, появились средства объективного контроля, и не только у снайперов, но и у операторов ПТУРов. И батальон с каждым днем на одну ступеньку, на другую подымался выше и выше. Мы отошли от стандартных видов связи, ну, которые применялись в армии, мы создали дублирующие системы, чтоб если вдруг вырубается одна связь, то мы переходим на другую. Батальон рос не сам по себе, это технический прогресс по войне шагал с огромной скоростью, а мы не отставали.

– А ты ругал Володю, когда он был командиром?

– Нет, конечно, это ж командир. Мы могли иметь какие-то разные мнения на ту или иную ситуацию, но я его не ругал, мы могли поговорить, обсудить, и я с высоты своего житейского опыта мог ему что-то посоветовать. Все-таки он мальчуган был, у него за спиной не было обычного житейского опыта. Боевых действий у него было выше крыши. Он знал, как взять опорник, как его обойти, как разработать ту или иную операцию, а в обычной жизни, человеческой, он был ребенок, пацаненок, который не имел житейского опыта. И вот здесь, может быть, я имел на него какое-то влияние. Но я никогда его не учил открыто и никогда не говорил, я вот отец, я лучше знаю. Нет, у нас общее мнение рождалось в разговорах, в обсуждениях, без эмоций. Они меня всегда с Мотором спрашивали: «Колыма, что за лекарство ты принимаешь, почему ты всегда такой спокойный?» Действительно, я редко дохожу до кипения. Это мой стиль жизни, спокойный и монотонный, точнее уравновешенный.

– Но на похоронах Володи, я помню, тебе очень тяжело было.

– Да. Даже когда я начинаю говорить об этом, мне уже тяжело. Я же тогда «улетел» в восемьдесят пять килограммов, я похудел. Мой обычный вес под сто килограммов, а тут пятнадцать сразу слетело.

– А как ты узнал о гибели Володи? Как тебе сказали?

– Малыш (позывной) позвонил. Мы тогда работали на двух направлениях. Одно направление – это Волноваха, там шла зачистка, и я там бывал периодически в Бугасе (населенный пункт рядом с Волновахой), выезжал туда. Вторая рота работала в районе Донецкого аэропорта. А перед СВО я вообще не служил в армии, я уволился в 2021 году, ушел на пенсию по выслуге лет. Как только началась спецоперация, началась мобилизация и я пошел в военкомат, взял предписание к себе в воинскую часть, в «Спарту». А тут Володя погиб. Я мобилизованный, грубо говоря, я «мобик», как называли тогда призванных из запаса. И как раз я был в Донецке, я только приехал из аэропорта в штаб, припарковал машину, вышел, и мне позвонил Малыш: «Колыма, Воха «двести», приезжай». Так быстро я, наверное, никогда не ездил. Я помчался в Бугас через Еленовку, хотя тогда еще прямой дороги туда не было, она была под обстрелом. Но осознания еще не было, что Володя погиб. Я приехал в Бугас в наше временное расположение в частном доме, когда я увидел уже накрытое тело его, открыл, вот…

– А не захотелось сразу отомстить?

– Нет. Жажды мести у меня не было, у меня просто… Не знаю, как… Пустота. Честно говоря, даже не помню свое состояние. Тогда у меня сразу возник вопрос, что делать с подразделением, с нашей ротой в Волновахе, потому что, когда был штурм, двенадцать наших парней получили тяжелые ранения. Тогда подбили нашу БМП (боевую машину пехоты), и мы даже думали, что экипаж БМП и десант погибли, но нет, все остались живы, они успели эвакуироваться. В том бою погиб только Володя. Я дал приказ выводить подразделения полностью на эвакуацию, как раз тот дом, который мы должны были зачистить, в принципе, практически был полностью зачищен, уже войска соседи союзников зашли, уже дочищали его, мы эвакуировали его, эвакуировали раненых тогда. Я Володю забрал себе в машину и поехал уже в морг его отвезти, соответственно, представить нужно было командующему корпусом весь доклад, я позвонил, представился, но я-то пенсионером был на тот момент, он там произнес что-то типа не до вас, мол, в таком формате, и положил трубку. Потом буквально через минут десять сам перезвонил. Я представился, так и так, командование беру на себя, на данный момент личный состав вывел, потери такие-то, седьмого марта похороны, восьмого батальон готов выдвигаться на новую задачу и девятого с утра готов выполнять новые боевые задачи. Он сказал, мол, да, хорошо, приедете с докладом. Вечером уже потом ко мне приехал Денис Владимирович Пушилин, мы договорились, что он приедет в штаб, я ждал, чтоб он походатайствовал, чтоб меня назначили командиром батальона. Оказывается, он сам ехал ко мне уговаривать взять командование на себя. Я говорю, меня уговаривать не надо, я готов. Потом похороны и убытие на задачу.

– А куда батальон пошел воевать?

– Опять же, на Волноваху, освободили Волноваху совместно с 100-й бригадой, с 3-й бригадой и с другими батальонами. Потом вышли на Зеленый Гай, это населенный пункт рядом с Волновахой, потом под Валерьяновку, потом получили новую задачу, выехали уже в сторону Ясиноватой, под Новотроицкое, Новоселовку, Верхнеторецкое, это все в районе Авдеевки.

– Тяжело было брать батальон под командование, да? Во-первых, на марше, во-вторых, подменять погибшего сына, в-третьих, надо было перенастроить и себя, и батальон.

– Ну, с ребятами просто, построил батальон, поговорил, сказал, что мы потеряли командира, от этого задачи не меняются, их нужно выполнять, чтобы почтить память командира и показать к нему свою любовь и уважение, мы должны продолжать то, чему он нас учил, в принципе, весь батальон был не против, чтоб я был командиром, единогласно приняли. Да я и жил в этом батальоне, я пробыл на пенсии десять дней. Пробовал в гражданской одежде ходить – непривычно. Снова оделся в камуфляж, потому что с непривычки не знаешь, что там на улице, как одеться, то холодно, то тепло, а военная одежда, она слоями идет, один слой камуфляжа дополняет другой, теплее, еще теплее – удобно, ты уже привык за столько лет, понимаешь, что нужно надеть. Опять же, карманы боковые: в них удобно раскладывать все необходимое, положил и знаешь, где что лежит, это уже мышечная память. А когда наденешь простые брюки с двумя карманами, пальто, куртку, ты не понимаешь, где что находится.

– Ну ты сейчас в штатском, тебе идет.

– Я стараюсь редко носить пиджак. Я сейчас в Москве налегке путешествую. И у меня здесь гражданские встречи, поэтому я в штатском. А в Екатеринбурге, опять же, есть свои правила, свой протокол, когда нужно надеть галстук, я надеваю галстук. Но когда есть возможность надеть «тактику», я ее надеваю. Вот 23 февраля на возложение цветов я поехал в «тактике», то есть в военной форме. Потому что мне удобно, и парни в такой воюют. И куртка на мне была Володина. У меня много вещей Володиных, которые я ношу. Его свитер с автоматом Калашникова, он его очень любил, даже есть видео, когда он интервью дает вот в этом свитере. И я иногда этот свитер надеваю. Он, правда, маловат мне, но иногда надеваю. Куртка вот подходит, шапку его тоже ношу. Обувь не могу, у меня размер меньше был.

– Как изменился батальон с началом СВО?

– В техническом формате очень изменился. Потери заставили измениться. Война не щадит никого, один погибший, два погибших – это много, а мы потеряли большое количество ребят в боях, конечно, несоизмеримо с другими подразделениями, меньше, но все равно это очень много. Люди в батальоне поменялись, многие ветераны ушли по ранению, потому что уже по здоровью не вывозят, раны дают о себе знать. Командный состав вот изменился. А в техническом плане… Мы всегда придавали большое значение оснащению, этот вектор Мотор задал, и Володя тоже. Мы всегда думали о техническом обеспечении, чтоб хоть как-то облегчить жизнь нашим бойцам. У нас в батальоне есть технический отдел, он и занимается развитием средств разведки, наблюдения, беспилотниками. Я отправлял ребят на разные предприятия оборонно-промышленного комплекса для обучения управлением большими беспилотными системами, отправлял учиться применению искусственного интеллекта, за этим будущее. Параллельно был создан центр беспилотных систем имени Владимира Жоги, это большая мечта Мотора была – создать подобный центр. Учили военнослужащих азам управления беспилотниками. Потом программы обучения становились сложнее, сложнее, уже пятнадцать тысяч выпускников Центра имени Жоги воюют.

– С первых дней Русской революции рядом с вами и вместе с вами воевал батальон «Сомали», Михаила Толстых, Гиви.

– «Сомали»… Вы знаете, я считаю, что батальон «Сомали» после гибели Гиви потерял свой начальный дух. Мы, «Спарта», действительно нестандартное подразделение. Бодин, генерал, он говорил: «Нет «Спарты», нет «Сомали», есть 80-й разведывательный батальон и 60-й штурмовой батальон, все». Это было оскорбление, потому что «Спарта» и «Сомали» – два подразделения, которые задавали тон всем боевым действиям. На протяжении всех лет.

– Слушай, а зачем ты принял предложение уйти в политику?

– А я понял, что на политическом поле боя я принесу больше пользы, чем на войне. Сначала я этой темы сторонился, да и Мотор всегда говорил: «Наш батальон вне бизнеса и вне политики». Это было его железное правило. А вот у Володи уже была мысль пойти в депутаты. Володя погиб, тогда я сам для себя это решил. Батальон не осиротел, новый командир – это человек, с которым мы все начинали, Денис Александрович Шундиков с позывным – Малыш. Был бойцом, потом ротным, теперь комбат. Я перед выборами в Народный Совет Донецкой Республики поездил по многим городам ДНР, пообщался с жителями и многое для себя открыл. Мы ж были лишены гражданской жизни, какие-то гражданские проблемы были далеко от «Спарты»: отсутствие воды, плохие дороги и так далее. Начал слушать людей, среди которых много ополченцев первой волны. Я понял, что, будучи депутатом, я смогу столкнуть все с мертвой точки, помочь людям. Выбрали депутатом, потом председателем Народного Совета республики, и я начал работать.

– Сейчас ты входишь в Совет безопасности России, ты уполномоченный представитель президента в федеральном округе, нагрузка гигантская, тебе интересно работать?

– Очень. Начав поездки по нашей большой России, я стал понимать, что такое государственный взгляд на ситуацию, что есть большая социальная сфера, экономика, безопасность, я вижу гигантский потенциал нашей страны, я вижу грандиозные изменения, которые происходят в России с началом СВО, как восстанавливаются и растут заводы, как многое делалось для угасания ВПК и как сейчас все на подъеме, как санкции дали толчок нашей стране для развития, я не только про военно-промышленные комплексы, полностью экономики. Те же станки, мы ж давно не производили свои станки, мы их покупали, сейчас начали производить. Я недавно встречался со студентами, будущими педагогами, в педагогическом техникуме и в университете. На вопрос о том, какие цели СВО, я сказал, самая главная цель военной операции достигнута – это консолидация общества в одном общем стремлении к победе. И мы победим, вместе победим.

– Еще об особенностях командиров «Спарты»… У Моторолы в ухе была серьга – это почему?

– Не знаю, он объяснял, я, честно, не помню, я у него спрашивал, не помню, почему он носил серьгу. Вот я не буду утверждать. Мне показалось, что он внес вклад в понимание молодежи российской, что у нас есть люди с серьгами, у нас есть люди такие, такие, такие, но, когда надо, они могут превратиться в солдата. А как он из Арсения в Арсена превратился?

– А он не был Арсением, он всегда говорил: я Арсен.

– Он очень даже обижался, когда его называли Арсений, я не Арсений, это два разных имени, я Арсен.

– Вот для меня все время загадка.

– Он Арсен Павлов.

– У тебя на руке браслет.

– Да, это браслет «Спарты» и батальонная «печатка». Я живу «Спартой», это ж семья. В начале моей политической карьеры, когда я начал надевать костюм, выходить на большую публику, мне говорили, тебе, наверное, надо снять браслет и печатку, я говорю, а почему, ну, типа это не вяжется с лицом политика, я говорю, у меня же здесь не какой-то масонский знак, еще что-то, у меня здесь атрибутика батальона «Спарта», это моя жизнь. Таких печаток всего десять, в каждом перстне позывной внутри, их было всего ничего, из них живых владельцев осталось очень мало. Водяной погиб, Боцман умер, Володя погиб, Мотор погиб. Их осталось буквально несколько, Кобра носит, Лена носит, Матрос носит, все, по-моему, все, ну, я ношу. Это ж память, это жизнь, а жизнь не снимешь, не положишь в шкафчик, а потом когда-то взять и посмотреть, нет, поэтому я и буду носить, и на часах у меня заставка «Спарта».

Александр Ходаковский, позывной Скиф, неординарный человек, способный на большие решительные поступки, на риск и на выполнение большой, длительной и тяжелой работы ради своей идеи. А идея одна – преданность русскому миру и России. Иллюстрируя его непростую жизненную историю, скажу так: в течение нескольких лет при наших встречах я несколько раз задавал ему один и тот же вопрос: «Александр Сергеевич, почему вас до сих пор не убили?»

Ходаковский был тем, кто должен был подавить «Русскую весну» в Донбассе, это была его непосредственная задача как главного силовика Управления СБУ по Донецкой области, он командовал спецназом госбезопасности в регионе, филиалом «Киевской Альфы». Но он же один из первых «Русскую весну» поддержал, и не просто поддержал, а встал на ее защиту с оружием в руках, и не просто сам встал, а организовал на тот момент самое боеспособное подразделение в Донецке, назвав его батальоном «Восток», который очень быстро превратился в бригаду.

Александр Сергеевич Ходаковский уроженец Донбасса, с детства хотел быть военным, поступить в училище, сделать карьеру офицера. В школе был активен, был комсоргом класса, входил в комитет комсомола школы. Активисты в школе не стеснялись быть на виду, в школе еще о карьере не думают, общественная деятельность – это скорее демонстрация личного движения к какой-то системе, такие школьники – находка для военных училищ.

Сразу после выпуска из школы в 1990 году Александра Ходаковского призвали в армию. Военкомат распределил его в Кострому, в 331-й парашютно-десантный полк.

Два года ВДВ, первый год в Советском Союзе, второй, когда Союз распался, – в России. Можно было уехать дослуживать на Украину, тем не менее Ходаковский вместе с остальными земляками, призванными из Донбасса, остался в Костроме.

В этом поступке вы можете подметить для себя, что такое Донбасс и его люди, – это отдельная и особая территория на Украине тех лет. Да и сейчас это особая территория, люди железно российские, причем национальностей разных, но воспитанных именно в донбасском духе.

До 2014 года данные о судьбе Александра Ходаковского засекречены, в открытых источниках их нет. А появился в общественном радаре он уже руководителем «Донецкой Альфы» СБУ, причем, я знаю, Александр долгое время руководил именно боевыми подразделениями, по возможности отстраняясь от оперативной, агентурной и вербовочной деятельности.

Мне удалось разыскать лишь один след деятельности Скифа как сотрудника украинской «Альфы». Во время первой чеченской кампании я лично встречался с боевиками УНА-УНСО в городе Грозном. Это было еще до начала штурма, чеченская столица не собиралась пропускать без боя российские войска, и среди тех, кто готовил оборону, был отряд Сашко Музычко «Белого», он не прятался и с удовольствием давал интервью. Видел я и пленных украинских боевиков, которых российские спецслужбы вывозили из Чечни и передавали украинским коллегам. Так вот, командиром спецназа, который принимал этих пленных, был Александр Ходаковский.

Участник этой передачи с российской стороны в то время генерал-майор ФСК (федеральной службы контрразведки) Александр Михайлов рассказал:

– Встретились на границе, предоставили украинским коллегам пленных, которые их посчитали, осмотрели и упаковали в машину. Мы накрыли на капоте небольшой стол, выпили за дружбу и сотрудничество и разъехались.

Скиф позже мне подтвердил факт такой встречи.

Как только начались события на Майдане, «Донецкая Альфа» была отправлена в Киев, начались штурмы позиций мятежников, потом поступила команда спасать президента Украины на Банковой, но… Янукович уже тогда убежал из Киева. Дальше его спасали уже спецслужбы России. В феврале 2014 года, когда Донбасс встал на дыбы и не принял новую власть в Киеве, то есть людей, захвативших власть на Украине при содействии США, Англии, Евросоюза и спецслужб стран НАТО, «Донецкая Альфа» вернулась домой. Отдел «Альфы» по Донецкой области должен был приступить к арестам участников «Русской весны», но получилось все по-другому.

В чем же заслуга Александра Ходаковского, в чем историческая ценность его судьбы для России? Обычно в самый тяжелый, самый сложный момент, когда вокруг опасность и неразбериха, ты оглядываешься и даже неосознанно ищешь человека, который поднимет руку, громко и спокойно скажет: «Внимание! Я командир! Мужчины, способные держать в руках оружие, все ко мне! Остальным разойтись и спрятаться». Этому командиру должны поверить сразу и безоговорочно. В 2014 году таким человеком для Донецка стал Александр Ходаковский. Он, как и многие подчиненные ему, и командиры, и добровольцы других отрядов, спас жизнь и достоинство сотням тысяч людей, которые неминуемо бы стали жертвами решений Майдана, особенно в пророссийском Донбассе.

Александру Ходаковскому поступил приказ из Киева арестовать уже тогда выбранного массами Павла Губарева, народного губернатора Донецкой области. Он этот приказ выполнять отказался и перешел на сторону жителей родного края. Ходаковский приступил к созданию общественной организации «Патриотические силы Донбасса», борьба уже тогда предполагалась бескомпромиссная, и поэтому параллельно с общественной организацией в ее рамках Скиф начал создавать боевое подразделение «Восток» (ассоциация с восходом солнца), отряды которого в скрытых условиях в окружении украинских силовых подразделений были сформированы в течение полутора месяцев.

Когда украинская армия расправилась с мирной демонстрацией в Мариуполе, батальон «Восток» сбросил секретность и совершил марш по Донецку: 9 мая 2014 года в Донецке появились вооруженные люди в масках, которые перемещались на двух синих грузовиках «КамАЗ» с красной надписью «Батальон Восток». 20 мая сообщалось, что по Донецку перемещался кортеж техники с надписями по-русски «Батальон Восток», состоящий из автобуса-бронетранспортера.

16 мая 2014 года 30 бойцов батальона «Восток» захватили воинскую часть, относящуюся к Национальной гвардии Украины, 23 мая бойцы «Востока» приняли участие в бою против батальона «Донбасс» в селе Карловка. Воевали в Донецком аэропорту.

29 мая бойцы батальона «Восток» окружили здание Донецкой облгосадминистрации и вошли внутрь. Гражданским лицам было рекомендовано отойти от здания ОГА. 5 июня бойцы батальона атаковали пограничный пункт пропуска «Мариновка». При помощи авиации украинским силовикам удалось отбить атаку. Часть бойцов «Востока» была вынуждена отступить на территорию России, где была разоружена российскими пограничниками. В первых боях батальон «Восток» нес ощутимые потери, тем не менее добровольцы активно пополняли его ряды. В 2014 году через мое подразделение прошли приблизительно 8000 добровольцев, а вообще личный состав был в пределах 4000. Из этой большой цифры около 500 человек впоследствии погибли. Это люди той категории, что способны на подвиг.

Интересно, что в те дни никаких списков личного состава в «Востоке» не составляли.

Никто не знал, кто останется в живых в той мясорубке, и базу данных не составляли, ведь она могла попасть в СБУ. Когда человек приходил в «Восток», ему выдавали удостоверение, в котором были только его позывной и его фотография.

Я познакомился с Александром Ходаковским летом 2014 года на базе «Востока» недалеко от Мотеля, каждый знает эти места, если вырос в Донецке. Меня встретили на КПП и вдоль плаца провели в кабинет командира. Это был широкоплечий мужчина среднего роста. Овальное, вытянутое лицо, узкий, с небольшой горбинкой нос и миндалевидные глаза. Волосы короткие, прямые. Типичная внешность римского военачальника. Глаза умные, взгляд вдумчивый.

Как раз в город вошли отряды Игоря Стрелкова, которые под напором украинской армии отошли из Славянска. Тема для разговора была на языке.

– Александр Сергеевич, Стрелков вышел со своей вооруженной группой из Славянска, вышел в Донецк. Как это повлияет на ситуацию в Донецке в военном отношении?

– Я сейчас не готов сказать. Я думаю, что пополнение бойцами Стрелкова существенно укрепит Донецк, с одной стороны. С другой стороны, сейчас посмотрим, насколько он эффективно будет их здесь использовать. Потому что мы не учитывали фактор Стрелкова и присутствие здесь его при разрабатывании планов обороны. Соответственно, мы полагались на свои силы, на взаимодействие с теми смежниками, с которыми мы работаем. Сразу хочу сказать, что у нас в вопросах обороны города не было абсолютно никаких разногласий. Мы четко себе понимали наши цели и задачи. У нас есть разработанные планы, которые заключаются в том, что мы говорим украинской армии «добро пожаловать». То есть впустить для того, чтобы не выпустить. И на консультациях, которые проходили с участием украинской стороны, возглавляемой господином Кучмой, предупреждали о том, что это война на взаимное уничтожение. При нашей достаточной воле к победе украинская армия перестанет существовать, как только она войдет в город Донецк. А надо не забывать, что есть еще город Луганск. Это могила для техники и, соответственно, для личного состава. Поэтому мы прекрасно понимали, какую нам выстроить линию военного поведения и как для этого нам налаживать взаимодействие. То, что сейчас появился Стрелков, я думаю, только укрепит наши позиции. Как мы будем с ним налаживать взаимодействие, это вопрос считаных дней. Есть попытки со стороны Стрелкова возглавить оборону, если это конструктивные попытки и он продемонстрирует нам, что это пойдет только к улучшению, мы с удовольствием предоставим ему заниматься этим вопросом. Мы абсолютно не амбициозные в этом плане люди.

– А как он должен продемонстрировать конструктивные попытки?

– Я думаю, здесь работа штаба. Мы-то не считаем себя великими стратегами, потому что у нас специализация несколько иная. Здесь сугубо ополчение, соответственно, человек, прошедший не один военный конфликт и располагающий достаточным опытом, если он предложит, скажем так, штабу какие-то свои видения и решения, которые повлияют на улучшение обстановки, на укрепление наших позиций, естественно, это будет принято. И это априори является тем, что мы принимаем его здесь. Но не то чтобы главенство, но, по крайней мере, верховенство в этих вопросах. Поэтому только на пользу.

– Немножко о тех людях, которые воюют под вашим командованием. Батальон «Восток» характеризуют как одно из самых мощных боевых подразделений, а может, это уже соединение, ближе к бригаде, наверное, так?

– На сегодняшний день мы уже ближе к бригаде, хотя говорят «батальон», но это уже как нарицательное имя.

– Кто эти люди у вас? Как менялся состав сначала и как он изменился сейчас? Каковы стадии качества, через которые прошел личный состав батальона? Были одни, стали другие?

– Здесь совокупность факторов, с одной стороны, это исключительно внутренний порыв людей, которых мы не призывали под свои знамена, они сами инициативно собрались, мотивированы одной идеей, сами понимают, какой идеей. А мы выступаем в роли организаторов, администраторов и командиров. Если вдруг я изменю этой мотивации, этой идее, люди пойдут вперед сами, без меня, как и без Стрелкова, как и без любого другого полевого командира, я употребляю сленговое выражение, полевой командир. У них есть свой путь, они его выбрали, и мы в этой ситуации только способствуем этому движению, организуем его в правильном направлении, не более того. А это означает, что, во-первых, это уже был, я прошу прощения перед этими людьми за то, что употреблю это слово, материал, изначально уже подготовленный к определенным жертвенным моментам. В процессе того, как развивались обстоятельства, в том числе и благодаря тем ребятам, которые держали Славянск и стягивали крупную группировку противника на себя, давали нам возможность выходить на определенный уровень, мы постепенно втягивались в боевые действия. Методом проб и ошибок мы набивали себе шишки, мы, имея постоянные точки соприкосновения с противником, обкатывали свой личный состав и в итоге постепенно эволюционно привели людей в то состояние, которое я могу назвать боеспособным. Вот сейчас это разрозненное ополчение, которое первоначально даже не напоминало никакую воинскую организацию, становится, ну или уже на семьдесят процентов стало, вполне нормальной регулярной воинской частью, которая способна дать отпор любому противнику. Тем более наше техническое оснащение на сегодняшний день вполне удовлетворительное.

– Тогда у меня такой вопрос. Вы сейчас становитесь профессиональным боевым соединением и встаете на одну линейку с профессиональным боевым соединением украинской армии. Теряются ли при этом те позитивные черты, которые присущи только партизанскому движению, только ополчению: нестандартные действия, нестандартная организация, процессы обороны, наступления, диверсионных действий. С приобретением стойкой профессиональной структуры не потеряет ли бригада то, что было изначально присуще отрядам Ковпака, Че Геваре?

– Почему, одно дополняет другое. С одной стороны, повышается уровень дисциплины, дисциплина, она везде в основе лежит, какую бы форму действий мы ни приняли для себя за основу, в любом случае там должна быть дисциплина. Дисциплина связи, дисциплина в вопросах подчиненности, дисциплина в вопросах соблюдения каких-то воинских взаимоотношений, климата морального в коллективе. Поэтому тот эффект, который возникает в результате структуризации, он полезен. Все остальное… С учетом того, что мы все равно численно уступаем украинской армии, отсюда мы избираем тактику ведения войны в городских условиях. Я подчеркиваю, что это именно тот вариант, который мы применим. Это разработанный план. Я не скрываю, что у нас есть зоны закрепления. Я не скрываю, что у нас есть опорные пункты, заранее подготовленные в городе. Я знаю, что украинскую армию будут ждать сюрпризы из-за каждого угла. И самое интересное, что можно ликвидировать любых лидеров, нас то есть, но эта тактика подразумевает, что и без лидеров наши люди спокойно справятся с поставленной задачей. Она уже поставлена, все ее знают, и все готовы к ее выполнению. Соответственно, даже взятие в кольцо такого крупного населенного пункта, как Донецк, не решит для украинской армии проблемы. Потому что, во-первых, разбиться на две такие огромные группировки в отношении Донецка и Луганска у противника сил не хватит. Территория-то сотни километров по протяженности. Это все голословные заявления и заверения, что это можно взять и захватить. Они просто положат здесь людей, которые могут жить спокойно, рожать детей, продолжать род и прочее, служить своей родине. Они кидают своих солдат ради своих политических амбиций на заведомую смерть. В любом случае вот этот дух добровольчества, про который вы говорите, он лежит сейчас в основе нашего потенциала, он сыграет основную роль. Просто если эта кадровая воинская часть без командира, она может, собственно говоря, стоять в ступоре и не знать, что ей делать, то вот этот дух партизанщины, он как раз людей, даже при отсутствии командиров, заставит выполнять свою работу.

– А есть такие планы по уничтожению вас, полевых командиров?

– Это обычная нормальная диалектика войны. Уничтожение и выведение из строя руководящего состава – это обычная специфика. Но нас сейчас в этой ситуации спасает одно, не нас, командиров, а дело, которое мы возглавляем. Это то, что и без нас оно будет продолжаться.

– Ну, вы так спокойно говорите, речь-то о вас идет.

– В том числе. Я думаю, что я в числе первых, которых нужно устранить, это нормально. Они решают свои задачи, мы решаем свои задачи. Мы не устраиваем теракты в Киеве, в метро, хотя я подозреваю, что, если бы мы могли прибегнуть к такой тактике, мы перевернули бы наше нестабильное украинское государство, то есть их государство, с ног на уши. Ресурсы для этого есть, но, естественно, это же не наша мораль, не наша нравственность. Мы не привержены подобной тактике. Ну, соответственно, мы предоставляем им играть в игру в одни ворота. Пусть они пытаются своими методами бороться с нами. В том числе я имею в виду вот таким диверсионным способом, методом устранения лидеров и прочее.

– Вообще, Саша, вы знаете, очень странно, что нет диверсионных групп, которые выходят в тыл группировкам противника, которые сосредоточены на вашем направлении. Нет минной войны, нет фугасной войны. Нет морально-психологического воздействия, как мы испытывали, допустим, в Чечне, когда нашим бойцам резали головы.

– Есть масса методов взаимного уничтожения, но есть в конце концов мораль, которую не нужно переступать. Если мы минируем поступки к Донецку, и там три дня назад подорвался «КамАЗ» с мирными гражданами. Мы об этом говорим во всеуслышание. Мы показываем, что здесь есть очаги минирования. Пожалуйста, не суйтесь сюда, потому что вы пострадаете, с одной стороны. Что касается глубоких рейдов и проведения диверсионной работы в тылу противника, тут нужно ведь правильно понимать все то, что с этим связано. Любая диверсионно-разведывательная группа, она компонуется, во-первых, узкими специалистами, во-вторых, это люди с определенным порогом функциональной выносливости, которые могут на себе десятки километров переть неограниченное количество грузов для того, чтобы быть в автономном режиме и совершать задачи в автономном режиме. То есть продукты питания, боекомплект, взрывчатые вещества и средства взрывания надо нести. А вы имеете дело с ополчением, естественно, я не могу пятидесятилетнего мужика послать с рюкзаком за спиной, у которого подагра, еще куча заболеваний, бурситы и прочее, для того чтобы он осуществлял эту работу. Это во-первых. Во-вторых, надо признать, что в этом контексте украинская армия оснащена на порядок лучше, потому что тепловизионная техника на сегодняшний день дает возможность обнаружения противника на подступах на больших дистанциях, ликвидировать его заранее, пока он как слепой котенок тычется в потемках. Поэтому, естественно, мы выбираем методы работы, исходя из наших возможностей. Но, поверьте, по мере того как ополченцы проходят определенную профессиональную подготовку, обнаруживается очень много людей, знающих и умеющих делать это. Встает вопрос технического оснащения, и, соответственно, эта работа будет проводиться. Она и сейчас проводится. Вы же знаете о том, что, например, более недели назад были проведены операции в районе населенного пункта Уманское, в районе населенных пунктов Амвросиевка, в районе населенных пунктов Снежное. То есть эта работа проводится так или иначе. Вопрос только в массовости, интенсивности этой работы. Еще один немаловажный фактор, что мы все равно инерционно продолжаем жить, воспринимая украинскую армию как нечто такое, что является чуть ли не частью нас самих. Это вопросы морально-нравственные. Мы не так давно были с этой национальной гвардией на Майдане и вместе боролись с ультранационалистами, которые заварили эту кашу. А сейчас мы воюем с теми, с кем мы плечом к плечу стояли там, на Майдане, и боролись с этой чумой. И сейчас кадровые военные люто ненавидят националистов, которые прячутся за их спиной, которые не хотят идти в бой. У нас было одно-единственное за все время боестолкновение с представителями националистов, которых мы условно называем «Правый сектор», хотя структурно это не совсем правильно. В этом бою мы понесли определенные потери, еще больше потерь нанесли им, но это первый раз, когда они хлебнули, что такое настоящая опасность. И больше они своего носа не высовывают, предпочитают вперед пинать и толкать регулярную армию, которая не заангажирована в этом вопросе. Военные вполне нейтрально относятся, но они выполняют свой долг. Конечно, война затягивает, конечно, потери близких и товарищей, все заставляет их по-другому начинать относиться ко всей этой истории. А вот сейчас как раз идет период ломки. Когда и они, и мы начинаем по-другому относиться к ситуации. То есть из противников, которые сидят за шахматной доской, мы превращаемся во врагов. Ну а это, в принципе, та цель, которая была поставлена националистами. Стравить нас между собой и сделать нас лютыми врагами. Вся эта информационная борьба, вся эта пропагандистская кампания, которая развернута на Украине, как раз и преследует эту цель. Довершают это все эти военные операции.

– А что означает эта ломка, на рубеже которой вы сейчас находитесь?

– Просто перевариваем остатки прежних отношений с Украиной. Мы не хотим, но мы вынуждены это делать. Мы не хотим причинять вреда нашим гражданам, которые на сегодняшний день продолжают находиться где-то здесь, в черте города. И естественно, боевые действия повлекут за собой и какие-то психологические травмы, и моральный дискомфорт в любом случае, ну и, соответственно, возможные потери. Но у нас не остается другого выхода.

– А вот какие вы можете назвать явные признаки до переломного периода, может быть, один или два признака на каждой стороне и после переломного, когда слом пройдет?

– Пожалуйста, наши сомнительные операции в отношении аэропорта, например, когда мы исключительно из соображений, щадящих противника, не предпринимали никаких обстрелов, артподготовки и прочего в отношении той группы, которая дислоцировалась в аэропорту. Просто использовали оперативные возможности для того, чтобы накопиться на преобладающей высоте, взять под контроль посадочную полосу, подступы к месту дислокации наших, скажем так, оппонентов. Взять под контроль перроны и заявить о себе, что мы контролируем аэропорт. И это поставило Украину настолько в тупиковое положение, и они впервые в этой ситуации применили авиацию. Впервые за все время ведения военного конфликта. Мы были первыми, кто открыл эту страницу, к сожалению. Все последующие события, те потери, которые мы понесли, стали следствием того, что мы даже предположить не могли, что с таким цинизмом огромным будут по нам бить. Мы вели переговоры с военными и с представителями «Правого сектора», которые находятся в армии как комиссары. И предупредили их в одностороннем порядке, что мы не планируем применять в отношении их никаких действий ограниченного характера. Единственное, что попросили, – это снизить свою активность. Находитесь там, мы находимся здесь. Наша основная задача была просто парализовать работу аэропорта, потому что мы устали постоянно выезжать при информации о посадке каких-либо военных бортов и блокировать выезды. Мы решили «одним махом семерых побивахом». Плюс вторая операция, которую мы провели на Мариновке, которая оставила определенный след, мы не хотели и не предполагали нанесение какого-то серьезного людского ущерба в отношении той группы украинских военных, которая там дислоцирована. Мы даже, знаете, вот с открытыми ладонями вроде как шли. Это, конечно, наша ошибка. Прежде всего моя ошибка как командира, который вопросы гуманности поставил впереди вопросов сбережения личного состава. В итоге мы понесли там потери – два человека убитыми. Ну, те раненые товарищи, которые получили там ранения, ну, они уже почти все встали в строй. То есть это вот одна сторона, когда мы жили еще вот этой тенденцией. И другая сторона, когда вышедшие вчера из Славянска люди, я их собрал и начал задавать вопросы по… скажем так, особенностям их выхода, по обстоятельствам, которые сопровождали этот выход. Мне нужно было, как командиру, понимать все, что с этим было связано. И я, естественно, случайно в разговоре употребил выражение о том, что, дескать, нужно как бы относиться щадяще к украинской армии. И я увидел такую реакцию, которую я не ожидал увидеть. И они имели на это право. Потому что мы, да, мы участвуем в боестолкновениях, наши подразделения постоянно в ротационном режиме участвуют, а они там без ротаций. У них там каждый день была война. И соответственно, то, что у них накопилось, оно вылилось во фразу: «Нет, какая жалость, какое сочувствие?!» То есть это уже все, это уже наступление перелома определенного. То есть определенный рубеж пройден. Естественно, никто не отменяет правил ведения войны. Мы все равно, несмотря ни на что, пытаемся вести войну цивилизованными методами. Как-то, например, если мы задержали наводчика, который наводил на нас авиацию, которая нас обрабатывала основательно, но это офицер украинской армии, это офицер, который выполнял свой приказ. Мы ему обеспечили вполне нормальное содержание здесь. Он поел халявной колбасы, извините за шутку, каламбур. И на следующий день мы через посредника состыковались с командиром его части и передали офицера обратно в часть. Понятно, что я могу предполагать, что этот человек будет опять в бою, опять выполнять свои задачи. Но тем не менее мы пытаемся придерживаться каких-нибудь более-менее нормальных, я не скажу там человеческих, но хотя бы каких-то более-менее цивилизованных норм ведения войны. Для того, чтобы именно они не скатились к тому, что мы могли наблюдать в Чечне, например. Это не нужно. Это гражданская война, но и гражданская война может иметь определенные рамки. Мы пытаемся за них не выходить.

– Ну, в Чечне тоже вначале летчиков нам передавали, мы отдавали пленных, но потом жестокость взяла верх, к сожалению.

– Ну, вот, например, последний эпизод. Мы подбили в районе Саур-Могилы, которую мы удерживаем, три единицы боевой техники как бы наших оппонентов, повторю это слово. Просто язык не поворачивается называть их врагами, да, условно говоря, пока еще не поворачивается. Первое, что мы начали делать, – это искать командира этой части, который руководил операцией, для того чтобы выяснить, сумели ли они эвакуировать личный состав и экипаж этой подбитой «Ноны». Если они не сумели, мы прекратили бы огонь, предоставили бы им возможность эвакуировать экипаж. Это единогласное решение личного состава. Будем стараться, насколько возможно, придерживаться таких правил. Жестокость сама придет, и никто не проконтролирует. Пока есть возможность, будем контролировать. Но объективно мы очень ждем националистов, очень ждем «Правый сектор». Может быть, тогда вот эта жестокость, она как раз таки и возымеет свою силу.

– Иностранные добровольцы большую играют роль в вашем движении? Сербы, может быть, еще кто-то?

– Нет, сербов здесь нет, ну, по крайней мере, в нашей бригаде. Из всех иностранцев есть россияне и южно-осетины. Ну, поскольку Южная Осетия еще не присоединилась, то будем считать это иностранным государством. Ну, это все формально, сами понимаете. Но это исключительно добровольцы на самом деле. Я наблюдал реакцию публики, когда один из корреспондентов, по-моему, Sandy Times, Марк, комментировал то, что он увидел на Мариновке. При просмотре киевского телешоу, я наблюдал реакцию публики, которая у Савика Шустера сидела в зале. Они настолько недоверчиво отнеслись к тому, что здесь на самом деле добровольцы. Поверьте, я периодически предлагаю людям деньги. В том смысле, что вам, мужики, на расходы какие-то нужны же деньги, наверное. Они отказываются. Это люди-бизнесмены, это люди, которые пришли сюда абсолютно по доброй воле. Ну, в частности, осетины. Я, честно говоря, первый раз столкнулся с этим народом. Они, во-первых, православные люди, очень серьезные, устойчиво верующие, по-своему глубоко. И у них вот такие нестандартные реакции на многие привычные для нас вещи. Особенно связанные с честью, связанные со способностью держать слово, которое они дают. Поэтому да, в каком-то смысле они играют роль. Но это роль больше моральная. Потому что каких-то таких великих военных экспертов здесь не присутствует. Да, есть люди, прошедшие военные конфликты. Они могут дать отдельный совет, как выжить в этих военных конфликтах. Даже как уничтожить как можно больше противника. Но тем не менее так, чтобы это были какие-то профессиональные специалисты, которые бы с точки зрения учебно-методического процесса оказывали бы нам свои услуги и учили бы людей, как нужно убивать. Во-первых, нет на это времени. Понимаете, что хорошего специалиста нужно годами готовить. А это все болтовня и пустые разговоры о том, что вот приезжает кто-то, консультирует, инструктирует. Бой учит быстрее человека. И даже если человек психологически выдержанный, но не очень хорошо умеет стрелять, он имеет гораздо больше вес в бою, чем тот, кто хорошо умеет стрелять, но при этом прячется при каждом выстреле. То есть не ведет ответ на огонь и прочее. То есть да, осетины имеют значение, но больше морально-психологическое. Потому что они своим примером самоотверженности, того, что они ради своих братьев, христиан, православных, бросили свои семьи, бросили свои налаженные бизнес, работу и прибыли сюда. Я вам скажу так, у некоторых за то время, пока они здесь находятся больше трех месяцев, их бизнес уже лег, не приносит доход, но они тем не менее упорно продолжают оставаться здесь. Несмотря на некоторые наши неуспехи, они с нами рядом и будут, я думаю, идти до конца. И на людей это производит серьезное впечатление, очень серьезное. Их не так много на самом деле, но они есть.

– Так это долго может продолжаться, когда же победа?

– Сейчас в Украине сложилась очень тяжелая политическая обстановка. Каждый месяц ведения здесь боевых действий, он для них, это штык лопаты в могилу. Потому что там Порошенко не простят победы. У него патовая ситуация. Казнить нельзя помиловать. Продолжать войну? А теперь уже на наших условиях. Потому что силы сконцентрированы в мегаполисе. Единственный вариант, который они могут ввести, либо разрушать этот мегаполис до конца, но я посмотрю на реакцию мировой общественности, и России в том числе. Даже Славянск не разрушен так, как это показывается в средствах массовой информации. Все равно это были моменты работы по окраинам, по поселкам-сателлитам. Если они решатся разрушать Донецк, то они создадут нам очень много укрепрайонов, в которых мы будем просто неуязвимы. Поэтому они с каждым своим шагом загоняют себя глубже и глубже в определенный кризис. Поэтому если Порошенко будет развивать наступление здесь и в центральную Украину поплывут ручьи из цинковых гробов, то это для него политическая смерть. Если он остановится, то все ультранационалисты, которые воюют против нас здесь, они могут пойти и начать выяснять с ним отношения. К чему-то это приведет? Они в любом случае должны будут признать, что здесь должна быть автономия. Мы не хотим подчиняться тем правилам, которые задает для нас украинская власть, усиленная националистическими батальонами, в любом случае. А то, что сейчас им предстоит пережить, украинская армия пережить не сможет. Для нее это будет просто коллапс. Война в условиях города для украинской армии просто гибельная. Здесь достаточно всего, что оставит украинскую армию здесь навеки. Они должны это осознать, они должны это понять. Те люди, которые возглавляют на сегодняшний день украинскую армию, они должны четко и хладнокровно просчитать свои успехи и шансы. Шансов у них нет. Прежде чем здесь истощатся запасы питания и топлива и вооружения, истощится сама украинская армия. Они могут не сомневаться. Соответственно, это будет хоть тяжелое для нас, может быть, даже пиррова, но победа. Понимаете, тогда здесь произойдет то, за что боролись. Если уж Украина не хочет образумиться и предоставлять свои руки для того, чтобы американцы таскали жареные каштаны их руками из огня неосознанно, то мы таскаем для нашего братского русского народа эти каштаны из огня вполне добровольно. Потому что это вопрос идет о выживании русского мира. Исключительно. Здесь вопрос не о наших внутренних разборках. Идет экспансия. Она продолжается все века. И она никуда не девается. Поэтому здесь вопрос так: либо мы выживаем, то вместе. Россия чем может, тем помогает. Помощь очень существенная. Гуманитарная помощь, поддержка. Люди, которые сюда едут добровольно. Это очень значимо. И мы, в принципе, сами в состоянии справиться с теми проблемами, которые здесь есть. Сами.

– Ну, вы же не железный человек, вы конкретно. Вот вас иногда гложут сомнения, метания какие-то, которые командиру внешне не присущи, но внутренне каждый человек… Что вас беспокоит прежде всего? Я имею в виду не стратегия какая-то, а вот что вас может вывести из себя, что вас может опечалить даже при таком спектре нагрузок психологических, к которым вы привыкли вот сейчас в этой ситуации?

– Исключительно потери личного состава. У нас людей достаточно, но это не пушечное мясо. Мы не создаем картинки, мы хотим нормально, грамотно воевать. Мы потихоньку учимся это делать, получая какие-то возможности, временные интервалы для того, чтобы осуществлять процесс обучения личного состава. Я готов перед каждым из тех бойцов, которые на сегодняшний день у меня в бригаде из Славянска, они вышли разными группами, они осели у разных командиров, в том числе и у меня, я готов перед ними склонить колени за то, что они дали нам возможность подготовиться и сформировать, как вы правильно выразились, уже из батальона бригаду. Мы достаточно технически в военном отношении оснащены. Поэтому мы, учась воевать грамотно, учитываем в том числе и те, может быть, ошибки прошлых лет, когда к людям относились без должного пиетета. Мы хотим научиться делать так, чтобы воевать грамотно и при этом терять людей как можно меньше. И если будут потери, то, соответственно, это единственный фактор, который будет меня дестабилизировать. Но не настолько, чтобы разучиться воевать.

– А в прессе данные точные дают по потерям украинской стороны и со стороны Новороссии?

– Мне тяжело судить о том, какие потери несет украинская сторона. Тяжело на самом деле судить, потому что мы статистику не ведем. Я думаю, что потери существенны. К сожалению, до меня доходит информация о том, что в районе боевых действий, в районе Славянска, как говорят очевидцы, очень много небрежно закопанных тел, которые сейчас на Украине объявлены в розыск. И таких захоронений там предостаточно. Я думаю, что украинской стороне выгодно занижать количество потерь. Я думаю, что речь идет о порядках цифр. Это не разы даже, скорее всего. Что касается наших потерь, то я могу говорить только исключительно за свое подразделение. Если в течение наших операций, которые мы проводили, учитывая первый бой на Карловке, унес пять наших жизней. Это когда к нам близко подступил правый сектор, то на Мариновке унес два наших товарища. Бой в аэропорту, вы знаете, сколько унес. Это порядка ста человек. Мы предпринимали неоднократно попытки их эвакуировать, и каждый раз мы вынуждены были уходить оттуда. Мы отмолим грехи за то, что мы не похоронили их по обряду, мы справимся с этой проблемой, но класть живых людей тоже проблема, понимаете. Три недели нашего боестолкновения на Саур-Могиле принесли нам двух легких «трехсотых». Наши операции и наши боестолкновения в районе Карловки не прекращаются, и каждый день там обстреливают людей, пока, слава богу, не унесло никого. Поэтому потери достаточно умеренные в этом отношении, хотя нельзя так говорить, но это боевые действия, к сожалению, приходится признавать это как факт. Я отдаю отчет в том, что я говорю.

Ходаковский – это вообще человек, непривычно для военного много думающий, мыслящий, что-то все время формулирующий внутри себя. Он неспешен, но порывист, всегда думает, прежде чем ответить на вопрос, задумывается в ходе беседы. Иногда смотрит на собеседника застывши, задумывается о чем-то своем.

Как командир, Скиф абсолютный приверженец дисциплины. Он очень строг, очень, но удивительно, его очень любили эти разномастные ополченцы, очень высоко его ценили. Ревновали к успехам соседние командиры. Я не помню, чтоб Скиф с кем-то весело разговаривал в курилке или на привале. Максимум он отправит подчиненному какое-то ироничное изречение, он всегда серьезен, улыбается редко. Почему я сказал порывистый? Я сам наблюдал, как Александр Сергеевич мог схватить за грудки нерасторопного подчиненного, тряхнуть его сильно, громко повторяя какую-то невыполненную команду.

Одной из самых ярких страниц истории «Востока» стала оборона Саур-Могилы, важнейшей высоты на востоке от Донецка, прямо у российской границы. Вначале там оборонялась рота «Востока» около девяноста человек. Но из-за особенностей высоты трудно было обустроить эффективные позиции для такого количества бойцов. Поэтому позже на Саур-Могиле несли дежурство 30 человек, которые менялись. Во время одного из боев против «востоковцев» противник использовал столько бронированной техники, сколько на высоте было бойцов. Атаку отбили с потерями, утром у нас на Саур-Могиле было 32 человека, а вечером в живых осталось семеро. И теперь погибшие похоронены там.

Скиф рассказывал, что один из добровольцев был ранен в живот, все товарищи были задействованы в сражении. Раненый не попросил помощи, он не мог отвлекать бойцов с позиций. Он зашел в помещение под монументом, лег на диван и тихо умер. Такой незаметный подвиг помог выстоять и победить. Сейчас он покоится на вершине Саур-Могилы вместе с остальными «востоковцами», которые погибли в тот день.

– Едва начались позиционные бои, батальон «Восток» заполнил собой полигоны, те, кто не был на передовой, бегали и стреляли. Я не раз видел, как этот батальон работал на полигоне до седьмого пота.

Ближе к 2020 году Ходаковский начал делать упор на штурмовые и наступательные действия. В городе Ясиноватая подбирались заброшенные высотные здания, подальше от посторонних глаз, и начинался настоящий штурм. Александр Сергеевич ходил по этажам с тростью и лупил ей по закрытым бронежилетами спинам, громко командовал, учил, указывал, как надо делать.

С формированием Народной милиции ДНР (армии) из батальона «Восток» начали уходить люди, получающие выгодные предложения, связанные с более высокими должностями, или находя в армии более интересные условия развития, график службы. Ходаковский сформировал три территориальных батальона и известный своими подвигами 11-й полк, ныне 114-я мотострелковая бригада, которая гремит на фронтах СВО.

– Кстати, у Скифа был заведен очень интересный блог в Телеграме, сотни тысяч подписчиков и никакой рекламы, он отказался от блога в связи с возвращением на официальную государственную службу. В ту пору один из активных в соцсетях россиян назвал его блогером, чем очень сильно задел Ходаковского, и я Александра Сергеевича здесь понимаю и поддерживаю, не его уровень.

Кстати, Ходаковский не способен к каким-то перепалкам в сетевых боях, в интернете. Он может очень быстро и жестко ответить и решительно перейти к реальному контакту, это черта донбасская, там такие ребята живут.

Вот Александр Сергеевич рассказывал, как упорно занимается противник идеологическими атаками ДНР, но он и сам способен на проведение весьма оригинальных идеологических акций. Я помню, как в окопах на позициях напротив Авдеевки Ходаковский и его подчиненные накачали пару десятков шаров, это было на 9 мая, и отправили их по ветру с красным знаменем Победы на позиции Украины. По шарам стразу стали стрелять, но эта конструкция застряла на проводах ЛЭП, что сделало акцию более удачной, враги долго пытались сбить знамя. В этом мероприятии участвовал и новый глава ДНР, Денис Пушилин, тоже, как и все мы, в бронежилете и в каске.

Еще одна интересная акция: батальон «Восток» собирал добровольцев копать оборонительные позиции под Ясиноватой. Приезжали молодые и старые люди из разных городов России на выходные покопать окопы, траншеи и в этот же день уезжали домой, в Россию. Это еще во времена ДНР.

Как репортер, я много и с удовольствием работал в батальоне «Восток», брал интервью и у солдат, и у офицеров, у самого Скифа. Мне припоминается наша встреча в 2020 году в Донецке. Это уже был чуть другой Ходаковский, и я был другой. Мы рассуждали о делах на фронте, о политике, о месте темы Донбасса в мировых процессах. И тогда Александр Сергеевич называл украинцев противником, перелом отношения к Украине и приобретение ненависти, все это уже произошло.

– А формально всего ли хватает для полной государственной структуры в ДНР, на ваш взгляд?

– Формально? Структурно? Да, да, хватает достаточно. Достаточно создано институтов, ведомств, министерств, то есть формально всего хватает. Не хватает, по сути, по наполнению. Не хватает квалифицированных специалистов. Не хватает кадров. Человеческий фактор здесь играет существенную роль. А мы в дефиците в этом вопросе.

– А где они не в дефиците?

– Мы свое государство строим чуть более полутора лет, поэтому, естественно, что мы еще только в начальной стадии формирования всей структуры. Поэтому, понятно, пока мы наберем кадры, пока подготовим, в любом случае у нас будет достаточное количество пробелов. Ведомство есть, министерство есть, правоохранительная система создана, судебная система в стадии завершения. Это все, в принципе, сейчас увязывается, согласовывается работа всех министерств и ведомств. По идее, можно сказать, что структура самоуправления уже выстроена. Вопрос в том, как она работает, достаточно ли эффективно. Степень эффективности мы повышаем за счет того, что мы проводим, так или иначе, чистки, ротации. Первые неквалифицированные кадры мы стараемся убирать на другие задачи, на другой функционал, заменяем уже более подготовленными. В любом случае мы уже сейчас занялись сортировкой, это неизбежно. Вы сами понимаете, что любой первый набросок нужно потом ретушировать.

– А силовой компонент государства ДНР?

– Силовые компоненты. То, что у нас сейчас армия, хотя и ограниченная по составу, но стала практически контрактной, потому что у нас все на материальной помощи, на денежном довольстве, это серьезный прорыв, потому что это и другая мотивация, и другой подход. И это, в принципе, делает эту армию более-менее профессиональной.

– По вашей специализации вопрос: насколько мощно сейчас работают спецслужбы Украины против ДНР?

– Работают, и мощно работают. Но больше всего их влияние мы видим в области так называемой информационно-пропагандистской войны, потому что они работают на демотивацию населения, это с одной стороны. С другой стороны, они часто прибегают к методологии сеяния паники, недовольства. Они работают достаточно эффективно, потому что у них хорошая школа и хорошие учителя. Мы помним, как американское посольство в Киеве готовит каждую неделю минимум 40 человек, которые натасканы на блогерскую работу, на соответствующие методы и приемы, которые в этой среде хорошо применяются. Насколько контратакует ДНР? Слабее. У нас методика не так развита, потому что у нас, во-первых, никто этим профессионально никогда не занимался, мы сейчас как любители действуем. Есть достаточное количество людей, которые самоинициативные, такие от сохи, скажем так. Они быстренько себя проявляют, они выстраивают какой-то щит, но в то же время на работе украинских спецслужб помогают и те естественные трудности, которые у нас здесь формируются и уже сформировались. Это работает на их пропагандистскую машину, они этим умело пользуются и выстраивают свою логику атаки на нас. Это одна сфера их деятельности. С другой стороны, оперативно-агентурную работу никто не отменял. Тем более миграция с нашей стороны на территорию подконтрольной Украине и наоборот, она осуществляется постоянно, поэтому здесь никто не сможет до конца отследить все перемещения и агентуры противника, и агентов влияния, так или иначе. Поэтому с этой проблемой тоже сталкиваемся, но, насколько возможно эффективно, мы ее преодолеваем.

– Статистика есть в этой области какая-то?

– Статистику мы ни при каких обстоятельствах, естественно, не обнародуем. Понятно, что это является нашим государственным секретом, который еще не скоро увидит свет. Поэтому мы пока это все придерживаем в подполье.

– Много разговоров о диверсионно-разведывательных группах, которые ходят по ДНР и Донецку. Насколько это опасно?

– Это опасно, это опасно в потенциале. Потому что мы как-то увлеклись, особенно после второго Минска, демилитаризацией. И вы видите, что у нас во внутренних районах уже практически нет блокпостов. Ранее мы создавали целую систему внутренних блокпостов, которые в случае чего автоматически становились опорными пунктами. То есть такие боевые позиции, по сути, сейчас этого нет. Я считаю, что это абсолютно неправильно, потому что фильтрационные меры, режимные меры принимать надо. А если противник прорывается или проходит сквозь нашу линию обороны, то действие тут здесь уже не пресечено, противник будет действовать абсолютно беспрепятственно. Это одна из сторон. Другое дело то, что противник располагает достаточно квалифицированными кадрами, и их действия ограничиваются линией соприкосновения. Они заходят иногда в населенные пункты, прилегающие к линии соприкосновения с нашей стороны. Вот недавний случай, он может быть не такой знаковый, но в то же время демонстрирует их работу. Они зашли в районе Верхненотецкого, если не ошибаюсь, в населенный пункт, отловили сторожа, избили его, продемонстрировали свое присутствие и покинули территорию. Соответственно, информация проходит, меры принимаются, но больше меры прифронтового характера. Я бы не сказал, что мы настолько беззубые, что позволяем им спокойно разгуливать, где им заблагорассудится. Разумеется, все меры, которые можно предпринять, мы предпринимаем. И военная полиция работает, и Министерство госбезопасности, и милиция работает. Поэтому здесь эта угроза так остро не стоит. Но если они поменяют подходы, если они, конечно, сделают усилия в этом направлении, опасность будет присутствовать.

– Это на фильтрационном водном пункте украли сторожа, да?

– Да, мы об этом мало говорим, чтобы не запугивать население.

– Это ж стратегический объект, насыпь в воду мешок какой-нибудь дряни, и все.

– Да, нас уберегает от такого рода бесчеловечных диверсий то, что через нас транзитом проходит вода и направляется в Мариуполь. Соответственно, то, что будет причинено в качестве вреда нам, отразится и на Мариуполе. Они обводной канал пытаются проложить, я так понимаю, что они его еще не закончили. Поэтому противник в некотором роде находится в зависимости. И когда в период интенсивных боевых действий часть этой фильтрационной станции подвергалась артобстрелам и с нашей, и с их стороны она выходила из строя, то мы договаривались о прекращении огня, отправляли туда специалистов, они ее восстанавливали, и водоснабжение, в принципе, сильно не страдало в Донецке.

– А вообще насколько опасен противник? Он ведь, кроме информационных и реальных диверсий, обстреливает нас.

– Ну, обстрелы обстрелам рознь. До сентябрьских Минских соглашений эти обстрелы доставали до окраинных районов города, Донецк со всех сторон простреливался перекрестным огнем. Если учесть, что от центра города до линии соприкосновения не больше 15 километров, то, в принципе, любая артиллерийская установка с ее дистанцией стрельбы добивает до центра города. Поэтому тогда обстрелы наносили существенный урон, и уровень нервозности населения очень сильно повышали. Сейчас в силу того, что как-то соблюдаются договоренности о прекращении огня крупным калибром, они худо-бедно прекратились, несмотря на активизацию на линии соприкосновения. Противник старается забрасывать нас подарками, локализуя огонь в районе линии соприкосновения. Пока центр города не страдает, и слава богу, но все это может измениться в любую секунду. Противник просто изменил координаты, и снаряды полетели совсем в другом направлении. Опасность присутствует всегда, и если в Киеве будет принято какое-то полубезумное решение, то люди опять начнут страдать и в центральных районах.

– Пленные. Насколько велик этот фактор взаимоотношения сторон? Влияние на позиции друг друга, на торг, на болевые точки?

– Фактор пленных – это какое-то отдельное явление, живущее само по себе. Мы почему-то отходим от каких-то гуманистических подходов к этому вопросу. Мы устраиваем торги по этому поводу. Хотя я считаю, что это не совсем правильно. У нас были эпизоды, когда к нам обращались украинские командиры, кадровые военные и просили ускорить процесс выдачи плененных нами украинских военнослужащих, потому что Восьмого марта матери и жены хотели бы их увидеть. Мы всегда шли навстречу, но и мы в тот период, вот август, сентябрь, октябрь, видели со стороны украинских вооруженных сил достаточно лояльную позицию по этому вопросу. И вы помните, как у нас складывались отношения странным образом, что у нас единственный на трассе Ясиноватая – Горловка проездной пункт на Красном Партизане контролировался украинскими вооруженными силами, а рядом стояла водонапорная башня, на которой развевались три флага. Украинский, ДНРовский и Российский. Это уникальное было вообще само по себе явление и дополнялось это тем, что, например, наши ополченцы вместе с украинскими вэсэушниками чинили крыши гражданским людям в точке соприкосновения. Это задокументированные факты, и это показывает степень еще не утраченных нормальных человеческих взаимоотношений. А сейчас даже такие вещи, как обмен Ясиноватая – Горловка, Украиной превращаются в элемент торга и давления. Мы не можем решить даже вопрос подбивки статистики. У нас иногда всплывают неизвестные ранее пленные, например, как бывший помощник мэра города Дебальцево, который даже в наших списках не числился. Мы не можем нормально восстановить списки, которые бы четко показывали, какое количество наших пленных находится там. Естественно, с нашей стороны тоже принимаются определенные меры. Естественно, мы не хотим здесь прогадать, потому что мы весь, употреблю некрасивое слово, фонд пленных обменяем, а там окажутся еще люди на той стороне, соответственно, потом нам просто не на кого будет обменивать наших людей. И отсюда возникают всевозможные схемы, начиная от всех на всех, заканчивая какими-то иными соотношениями, включая в том числе значимость тех или иных задержанных, плененных, офицеров или рядовых военнослужащих.

– Президент Украины Порошенко говорит: ребята, а зачем сейчас менять, надо менять, когда закончится процесс захвата пленных.

– Это не так нужно ставить вопрос, потому что процесс захвата пленных – это не охота на людей, никто не устраивает сафари по поводу отлавливания пленных и коллекционирования. Пленные попадают в плен только тогда, когда активизируются боевые действия, когда боевые группы ходят, перемещаются, как у нас позавчера одна из групп, которая зашла в эту зону соприкосновения, где сейчас активизация, она дважды едва не была отрезанной. Только чудом и за счет профессионализма ребят удалось отбить попытки окружения, а ведь в этом случае по истечении боекомплекта вероятность пленения наших бойцов, которые оказались в этом положении, была бы очень высокая. Соответственно, не было бы активизации, не было бы пленных. Тогда надо говорить не о том, что не надо менять пленных, а о том, что не нужно допускать активизацию как таковую.

– Тактически насколько выросли украинцы?

– Все растут, конечно, все растут. Когда начиналась война, ни чеченский опыт, ни опыт участия в других локальных конфликтах – Приднестровье, Балканы, Кавказ – не были здесь применимы, потому что там была своя специфика. И те добровольцы, которые приезжали, имея у себя этот опыт, очень быстро убеждались в том, что опыт окопной войны, опыт полномасштабной войны – это нечто другое. Соответственно, мы сейчас, уже находясь в этом режиме, ощущаем прирост собственного потенциала и возможностей, равно как и украинских. Потому что самое тяжелое – это налаживание взаимодействия между различными родами войск и подразделениями. То есть, знаете, как шутят – увязка, усушка-утруска, вот это то, что как раз произошло. Частично противнику этому мешают регулярные ротации, но мы у себя ротации не проводим, у нас подразделения одни и те же воюют, поэтому у нас этот опыт растет и накапливается. Украинцы имеют к тому же неслабый инструкторский ресурс, и мы начали обращать внимание даже на такие детальные вещи, как, например, способы установки растяжек: то, что преподают в классических военных учебных заведениях, это уже давно кануло в Лету. Сейчас применяются методологии очень трудновыявляемые, потому что применяются, во-первых, зачастую вместо стандартных гибких тросов, которые всегда шли в комплекте у инженеров, применяются тонкие методологии. Тонкая проволока, например, от ПТУРСов, которую практически нельзя заметить, условно говоря, применяется с такими обманными приемами, что можно быть введенным в заблуждение и обязательно напороться. Потому что только опытные люди, только те, кто с этим регулярно сталкивается, могут такие сюрпризы распознавать. И это только один пример. С точки зрения обнаружения позиций, с которых ведется огонь. Тоже очень выросла в этом плане и техническая сторона, потому что применяются различные приборы для того, чтобы быстро обнаружить, откуда производится огонь, и направить туда свою артиллерию. То есть это все подтянулось. Средства связи, средства подавления связи, все средства радиоэлектронной борьбы, это все сейчас обкатывается, апробируется. Плюс многие типы вооружений, которые считались необходимыми для группового вооружения, и прочее, одно сейчас отметается, что-то добавляется новое, соответственно, уже происходит переформатирование подходов в вопросах организации такой полномасштабной войны. И это, естественно, сказывается даже на ожесточенности в бою, потому что при такой интенсивности, при таком упорстве, как, например, продемонстрировали и наши, и украинцы на протяжении последней активизации, которая длится пятый день, я думаю, что год назад или полтора года назад результаты были бы достигнуты гораздо более значимые и более быстрые, с меньшими нагрузками. А сейчас за клочок земли в 500 метров в длину ведется очень серьезная борьба, и теряют, очень много теряют и украинские военнослужащие, естественно, и мы несем потери. А это говорит о том, что изменилась методология и уровень профессионализма растет с обеих сторон. Нам абсолютно неправильно и нельзя заниматься шапкозакидательством и недооценивать потенциал украинских вооруженных сил. Естественно, они тоже растут и подтягиваются, но это только демонстрирует и наш уровень, если мы способны им противостоять, если мы способны с ними бороться, это делает честь вчерашнему ополчению, которое постепенно превращается в регулярную армию.

– А наемники, воюющие с той стороны, они как-то влияют на ситуацию на фронте?

– Мне кажется, сейчас в меньшей степени важность его существует, потому что мы сами растем профессионально. Но тем не менее они всегда есть, желающие воевать против нас, есть и добровольцы с нашей стороны.

– Ну, так они как влияют на ситуацию?

– Никак. Они присутствуют, они не могут не присутствовать. Это чаще всего две категории. Это инструкторско-методический состав и работа снайперов, снайперские пары. Инструкторы-методисты, применяя опыт, который они получили ранее, естественно, они им делятся. Особенно когда поступают на вооружение новые типы вооружения. Естественно, работе с этим вооружением нужно обучать личный состав, и тут без них никак не обойдешься, особенно если это высокотехнологическое вооружение, или средства обнаружения, или еще какие-то военные изделия, с которыми надо научить людей работать. А что касается вот таких охотников за головами, конечно, они погоду не делают, они действуют исключительно по своим внутренним позывам выбраться на Украину, пострелять, получить какое-то удовлетворение. То есть это циничная такая сторона. Я сталкивался с такими не единожды, хотя не могу сказать, что мы массово брали их в плен. Это ситуация, связанная с прибалтийскими снайперами, иногда женщинами, которые сюда приезжают. Ну и, естественно, не только прибалтийцы, но и европейцы. К сожалению, Кавказ присутствует и представлен всеми национальностями. Так или иначе, из Кавказа формируется отдельный батальон. Я не думаю, что они пришли сюда, будучи идейно мотивированными. Я думаю, что, скорее всего, мотивация там совсем другая. Поэтому с наемниками мы в таком виде сталкиваемся регулярно. Но есть одна тенденция. Их очень мало на линии соприкосновения. Они все-таки свою жизнь берегут. Они не для того деньги зарабатывают, чтобы не потратить их потом. Поэтому мы их в плен практически не берем.

– При таком повышении профессионального и технического уровня боестолкновений не грозит ли нам здесь ожесточение?

– Я думаю, что это больше политический вопрос, а не уровень профессионализма. То, что они готовятся, то, что они не расслабляются, то, что они находятся в постоянном режиме низкой стартовой готовности, это понятно. Мы имеем достаточно оснований, так убеждают нас достаточно хорошие разведданные, есть неплохая аналитика по этому поводу. Но все будет зависеть исключительно от того, как будут разворачиваться политические перипетии. Если кому-то будет выгодно дать отмашку, то, соответственно, у нас, к сожалению, наверное, здесь будет вариант ведения войны в условиях города. Потому что мы купировали развитие наших вооруженных сил, ограничились конечной цифрой, когда начали серьезно говорить о политических способах урегулирования конфликта. Чтобы не противоречить доктрине, которую мы декларируем, естественно, мы остановили нашу милитаризацию. У нас есть какие-то определенные ограничения, мы не наращиваем наш потенциал военный. А Украина, она не ограничена со своей стороны в таких возможностях. И конечно, она сейчас даже если не численно наращивается, то она структурно меняет свои вооруженные силы, переходит опять же все больше на контрактную основу, противник имеет возможность убирать и сепарировать те подразделения, которые наспех формировались из набранного ополчения, без особого желания участвовать, особенно если мы говорим о тех районах, которые соприкасаются с Донецкой областью. Днепропетровская, Харьковская область, там люди не были сильно мотивированы, особенно люди нецентральных районов, скажем так. Поэтому они убирают, так сказать, неблагонадежных, подтягивают сюда тех, кто готов воевать, умеет воевать. Сейчас вот мы столкнулись, например, с добровольцами противника из Кременчуга, из Полтавы. Видно, что люди пришли сюда, зная и понимая, зачем они сюда пришли. Поэтому я не исключаю, что если Украина перейдет к полномасштабному наступлению, то мы вынуждены будем оттянуться к окраинам города, занять позиции и применить методологию, которую применяли в отношении федеральных войск, например, в Грозном, в Чечне. И во многом это и удерживает Украину от перехода к такому наступлению, потому что тогда потери для них будут несопоставимыми. Это война в условиях города, но и потери для города будут, конечно же, на порядок более тяжелыми, чем даже сейчас видим.

– Готово ли сообщество международное к миру в ДНР? Я вас спрашиваю как участника, который шкурой чувствует ситуацию, а не как специалиста в пиджаке, который ходит из Думы в Раду, из Рады в правительство. Вы чувствуете или нет?

– Относить к международному сообществу участников процесса, то есть Украину и ДНР… А американцы, у них там свои тараканы в голове, у них там ЦРУ работает по своим законам, то есть по нашему ощущению мировое сообщество не хотело бы, чтобы здесь все превратилось в полномасштабную войну, потому что куда дальше это покатится и к каким последствиям приведет, учитывая, что мы на одном континенте, одному Богу известно. Поэтому мы видим усилия, которые прилагают те же европейцы. Мы даже здесь, на этом уровне, видим, потому что все-таки доступ сюда международных нейтральных организаций не ограничен. И в Красный Крест, и в «Врачи без границ», и в ОБСЕ. Посмотрим.

В первый же день СВО в батальоне «Восток» прозвучала тревога, и его колонны отправились на фронт. 22 дня «Восток» ломал оборону противника в Мариуполе, вместе с остальными частями прижимая его к Азовстали. Это были тяжелые бои, но «Восток» вклинивался в оборону врага и вышел на обозначенный для него рубеж. Потом начались тяжелые бои с участием батальона «Восток» на Времевском выступе в Угледаре.

Кстати, известный отряд российского околофутбола «Эспаньола» был принят в «Востоке», в его казармах, и своими долгими и продуктивными тренировками на полигонах бойцы «Эспаньолы» обязаны именно Ходаковскому и «Востоку».

30 марта 2023 года Указом Президента России Владимира Путина Александр Ходаковский был назначен на должность заместителя начальника Главного управления Росгвардии по ДНР. На новой должности Ходаковский отвечает за работу спецподразделений СОБРа и ОМОНа, а его бригада «Восток» переформирована в штатное подразделение Росгвардии. Ему присвоено звание генерал-майор полиции России.

И это настоящий генерал.

Ахра – самый невоенный из всех командиров ДНР, несмотря на то что от войны никогда не бегал, ранен в бою, в ополчении начинал бойцом с самых первых дней. Свободолюбивый, несистемный? Нет, конечно, нет. Боевой подготовкой в его «Пятнашке» занимались усердно, дисциплина была железной, но Абхаз – чистый полевой командир, он добивался порядка через признание каждым бойцом добровольности его выбора. В отряде Ахры каждый поддавался принуждению по собственной воле. Нет воли? Уходи.

Поэтому первые бойцы «Пятнашки» напоминали мне главного героя рассказа Джека Лондона «Мексиканец», который готов был хоть мыть пол, хоть до смерти биться на ринге, но если это было нужно для революции. Бойцы «Пятнашки» тоже готовы были на все, лишь бы Донбасс победил. Они не были «Портосами», которые «дерусь, потому что дерусь», у каждого был один объединяющий мотив – победить наступающую Украину. Денег они не получали, им давали какую-то мелочь, которой хватало на сигареты и сладкое, но не более того, за ранение и смерть никто ничего не выплачивал. И это касалось всех ополченцев Донбасса. Все они приезжали умирать за идею.

Я назвал Ахру самым невоенным из командиров, наверное, потому что он занимался войной, верил в войну, а не в обязательное превращение «Пятнашки» в строевой батальон. Если кому-то говорили: «Уходи», это звучало как приговор, как будто бойца объявили трусом, этим «уходи» нарушителя словесно унижали. Были в «Пятнашке» проступки, которые влекли за собой оригинальные наказания, скажем, за пьянку Ахра мог приказать прострелить виновнику ляжку. Командир подразделения накладывал на бедро пьяницы полотенце и стрелял сам. Жаль, я не снял на камеру такой экзекуции, она была традиционна для многих отрядов донбасского ополчения. Впрочем, некоторые люди уходили от Абхаза без скандала, случались переходы в другие отряды или вообще отъезды в Россию, но без унижения, по обоюдному согласию сторон.

В феврале 2014 года я понял, что надо обосновываться в Донецке, потому как понял, что «Русская весна» – это серьезно и надолго. Наш старший на территории, донецкий продюсер ВГТРК, Андрей Руденко, сам направил меня к Абхазу. Мы встретились с Ахрой на автостоянке у супермаркета «Амстор», на проспекте Калинина. Подъехал большой японский джип, Абхаз, не торопясь, выбрался из-за руля. Невысокого роста, крепкий, даже квадратный, крупная голова, волосы больше черные, чем темно-русые, чуть вьющиеся, модельная стрижка, выразительные черты лица и черные глаза, нос не острый, но по-кавказски с хищными ноздрями. Я еще подумал, надо же, вылитый Том Беренджер, сержант «Боб» из американского фильма «Взвод» про вьетнамскую войну. Мне показалось, что мы раньше где-то встречались. Ахра был в дорогом спортивном костюме и с перевязанной рукой, незадолго до нашей встречи он получил ранение. Речь его по-сочински была вязкой и неторопливой, но при этом ни грамма пренебрежения или показной отстраненности я не ощутил.

– Ты к нам?

– Да, я хотел бы пожить у вас, понять, что такое «Пятнашка».

– Хорошо, приезжай, расселим.

На следующий день мы приехали в некое религиозное заведение или, точнее, в огороженный комплекс зданий католического интерната, превращенный в компактный воинский гарнизон. На территории, справа от ворот, стояла трофейная БМП, по кругу – относительно новые типовые пятиэтажки из красного кирпича, столовая с бледно-желтыми стенами, палисадники, которые в бесснежный февраль выглядели угрюмо. Так я оказался в «Пятнашке».

Нас расселили в малосемейке на первом этаже одной из общаг, отопления я не припомню, было холодновато. Нам предложили питаться в столовой, но за десять лет прежней службы военным рационом я был пресыщен, мы отказались. Да и сидеть на шее отнюдь не блиставшей богатством «Пятнашки» мы считали делом неправильным.

Ополченцы начинали свой день с общей пробежки. На трассу выходили и бородатые старики в каких-то вовсе не спортивных рейтузах, и подтянутая молодежь, и девушки, которых в «Пятнашке» было немало. Иногда я видел, как девчата отставали, плакали, но, преодолевая себя, упрямо бежали до финиша, стараясь не отставать от мужиков. Я ж говорю, «мексиканцы» из Джека Лондона.

Кабинет Ахры располагался на третьем этаже соседнего здания. Дверь пластиковая, белая. По идее, она должна была открываться автоматически, по нажатию кнопки дежурным ополченцем, но механизм не срабатывал, и кто-то там за дверью, сетуя на «вечных посетителей», шагал к дверям и отпирал их вручную. Кабинетом служила небольшая комната: стол, за столом растянутое на стене знамя «Пятнашки», напротив сложенные медикаменты и сладости, гуманитарка. И штатив с камерой: Ахра приказывал всю прибывающую помощь снимать на видео, чтоб до мелочей отчитываться перед благодетелями.

Где-то на третий-четвертый день я вспомнил Абхаза. Он был снайпером в отряде Лени Баранова, стоявшего на улице Стратонавтов, на разрушенной базе украинской ПВО у Донецкого аэропорта. Ахра в числе других бойцов прикрывал нас, когда мы подбирались ближе к терминалам, весной 2014 года. Абхаз позже объяснил мне: когда начались серьезные бои за донецкий Шахтерск, он решил покинуть стоявший на Стратонавтов отряд и отправиться на помощь дерущемуся «Оплоту» Захарченко, с ним в Шахтерск ушли еще четырнадцать добровольцев. Они создали свой отряд, проголосовав, выбрали Ахру своим командиром и назвались «Пятнашкой» по числу участников. Позже, когда стали подтягиваться еще добровольцы, многие из которых приезжали из Абхазии, и вообще с Кавказа, отряд превратился в интернациональную бригаду «Пятнашка» с Ахрой Авидзбой во главе.

Новички появлялись на территории колледжа каждый день. Их строили, объясняли что почем и начинался курс молодого бойца. Палисадники территории всегда были полны перемещающимися вооруженными группами, они наступали и отходили, занимали оборону и маскировались, меняли позиции, направляя туда-сюда стволы своих автоматов. У групп были свои инструкторы, они не орали, как сержанты американской армии, и не свистели в свисток, напротив, заметив ошибки, останавливали людей, спокойно, вполголоса, что-то им объясняли. Я никогда не слышал, чтоб и Ахра на кого-то кричал, вероятно, это случалось, но не при мне. Как правило, он был спокоен, даже меланхоличен, и чуть отвлечен. Но это только казалось, я заметил, что взгляд у Абхаза всегда изучающий, и видно было, что он как будто в уме умножал и делил большие цифры, он постоянно о чем-то думал, что-то просчитывал. Через наши разговоры я понял, что командир «Пятнашки» не служил в армии и никогда к войне отношения не имел, кроме как ребенком – он прочувствовал на себе жестокое вторжение грузинской армии и банд грузинских националистов в начале девяностых в родной Абхазии.

Переехав в соседний Сочи, Ахра окунулся в молодежную субкультуру и быстро стал лидером, организовывал фестивали граффити, городские автомобильные гонки, регулярно собирал молодежь для уборки оставшегося от туристов мусора в святилище убыхов (адыги, черкесы, кабардинцы, абхазы, шапсуги, абадзины, абадзехи), на склонах горы Бытха. Когда началась война, собрал вещи и уехал в Донецк. Но тяга к молодежным движениям из Ахры не выветрилась. Однажды он сказал:

– Не хочешь с нами съездить в Чикаго?

– Да ну, далеко…

– «Чикаго» – это ночной клуб, я там провожу фестиваль донецких рэперов.

И мы поехали в центр города, там и «Пятнашка» была, и ополченцы других отрядов, и молодежь ДНР. Темный зал, на танцплощадку по очереди выходили певцы, ну или чтецы рэпа. Потом включили традиционную для вечеринок музыку, и военные вперемежку с гражданскими в кругах прожекторов еще пару часов танцевали. И это почти окруженный Донецк, февраль 2015 года! Только-только Дебальцево освободили! Мы были уверены, что еще, возможно, предстоят бои в самом Донецке, а тут рэп-фестиваль. Ахра стоял на втором этаже на балконе и смотрел на все сверху, как непричастный. Выйти, просквозить через все мероприятие в лучах внимания, это была не его манера.

Впрочем, когда надо, он говорил, и очень пронзительно, например, когда прощались с погибшим во время штурма Дебальцево бойцом «Пятнашки» Ейском. Цинк с телом прямо на базе упаковали в ящик и вынесли на улицу. «Пятнашка» построилась с оружием в руках. Все – молодежь, старики, девчата. Это была реально сцена времен испанской революции. Ахра филигранно точно создал и поддерживал романтичный дух отряда «восставших против цунами». Под цунами я имею в виду и Украину, и сильнейшее НАТО, и Запад, всех тех, кто ополчился против Донбасса, русских, а значит, против России.

Если все полевые командиры ДНР свои отряды делали по военному образу, то Абхаз скорее видел в своей «Пятнашке» революционную дружину, в которой дух был важнее строевой подготовки.

В 2015 году, когда я жил в «Пятнашке», у меня с Ахрой происходили затяжные обмены мнениями, он был одним из моих самых интересных собеседников времен «Русской весны».

– Зачем ты приехал в Донбасс?

– Помочь хочу. Мой же народ все это пережил в свое время. Абхазов же первых стали называть сепаратистами на постсоветском пространстве. И глядя в телевизор, я уже понимал, что в Донбассе война неизбежна, что она здесь будет, пытался связываться с активистами «Русской весны», давал им советы, считал, что они им пригодятся, где-то моим советам следовали, где-то настороженно, недоверчиво как-то относились. В итоге, когда в Славянске полилась кровь, когда в городе выключили воду, свет, сожженные люди в Одессе, много можно перечислять факторов, которые в моей голове соединились. Внутренний голос сказал мне: езжай, чем ты занимался раньше, это хорошо, но теперь все будет по-другому. Я в родном городе, в Сочи, занимался общественной деятельностью, помогал молодежным субкультурам, этнические фестивали проводил. И абхазам помогал, показывал культуру своего народа и другим народам помогал проявиться.

А два года назад занялся сельским хозяйством. Мы с братом построили в Абхазии овощные теплицы. Мы оба городские жители, но каждое лето ездили отдыхать в деревню. И тяга к земле в нас жила. Дело пошло, и пошло довольно неплохо. Но… Начался Майдан. Я все оставил, не задумываясь, не оглядываясь назад, и приехал сюда. А брат сказал: «Ты что, сумасшедший, у нас только все наладилось». Но брат на то и брат. Он знал мои взгляды, всегда понимал, что тяга к справедливости, она у меня всегда впереди остальных дел шла. Я не думал о каких-то последствиях, когда видел, что могу где-то что-то исправить. У меня есть любимая фраза: «Мне не по силам сделать мир чистым, но чуточку чище я могу сделать и буду делать, пока по силам».

– Но война – это грязное дело. Воевать в белых парадных перчатках нельзя. Все ли здесь чисто? Ты не ошибся?

– Я был морально готов ко всему, я имел представление, что для кого-то война, для кого-то мать родная, потому что мы это пережили. Я понимал, когда отправился сюда, что рискую и головой, и репутацией. Когда мы пришли и увидели ту грязь, когда идет дележка власти, еще война не закончилась, враг не побежден, а уже у кого-то амбиции.

Я сказал сам себе – я пришел помогать народу Донбасса, этим и буду здесь заниматься.

Ввязались в один бой, в другой. Потом увидели, что на другом направлении еще тяжелее, пошли туда. Наши командиры в первом отряде начали называть нас трусами и дезертирами. А мы ответили – мы ж добровольцы, не военные, приехали помогать там, где тяжелее всего. Дело «Пятнашки» – помогать, оказывать боевую помощь, мы ни в интриги, ни в политику, ни в экономику не играем. Чем можем, как можем. Многие перепачкались в гуманитарке, выкладывают отчеты о получении в интернете, которые не соответствуют действительности. Мы сразу снимаем на камеру и показываем, кто нам привез, что нам привез, сразу мы идем раздавать и показываем, кому раздаем, из рук в руки и так далее. Мы фиксируем каждый свой шаг. Мы не боимся дружить с репортерами, вот вы живете с нами в одном коллективе, все видите сами, что и как происходит. Много было предложений «Пятнашке» перейти в другие, более крупные отряды. Хотя… По поводу политики я чуть слукавил. Мы воевали бок о бок с Александром Захарченко, и он теперь пошел в президенты ДНР. Мы за него голосовали. Нам начали предлагать воинские звания республики, я отказался, говорю, запишите нас дворниками, какая разница, суть наших дел это не изменит.

– Так ты сам принял решение отказаться от вхождения в силовые структуры ДНР?

– Когда поступают какие-то предложения, я собираю все свое подразделение и откровенно рассказываю обо всех поступающих нам предложениях. Я говорю людям, мы взвешиваем, что бы ни было, я буду решать вашу судьбу. Потому что я ими выбран. Я не назначенный командир. Я выбранный командир подразделения своих ребят, так что все откровенно обсуждаю с ними.

– Закончится война, и «Пятнашка» развалится. Мир угрожает бригаде развалом.

– Да, мы все понимаем, что нужны до тех пор, пока помогаем. Я говорю тебе откровенную правду. И здесь в «Пятнашке» командиром должен быть человек местный, я, как война закончится, вернусь домой.

– Ахра, подожди, ты сейчас народный генерал, ты сейчас заработал уважение жителей ДНР как герой, как человек, который много сделал здесь, который много значит. Самое время будет уходить в политику, запускать свой бизнес в Донбассе. Почему ты не хочешь это сделать?

– Не хочу, чтоб имя «Пятнашка», завоеванное в бою, превратилось в финансовый бренд. Все возможности есть, предложения есть и будут.

– Или в оппозицию, это некое продолжение войны за справедливость.

– Нет, не хочу и никогда не хотел быть оппозиционером.

– Ты сейчас с оружием в руках. Как ты его оставишь, кому?

– Эх… Мне тут удалось выехать в Сочи на пару дней. Откровенно скажу, когда ты идешь по родному городу в спортивном костюме без оружия, налегке, тебя, кроме друзей, никто не узнает, и даже большинство друзей не знают, где ты находишься, это прекрасно! Город Сочи чуть-чуть в стороне от новостей. Там все существует умиротворенно. Я отдыхал, когда был в Сочи. Война закончится, и я буду жить так, как жил. Благо, что наш президент мудрый человек, и в России нас не считают ни наемниками, ни террористами. Нас эта статья не беспокоит, в Правительстве тоже люди, они осознают, что мы сюда пришли по зову сердца, а не за деньги или за какой-то статус.

– Ахра, хорошо, вот скажи мне, дома у тебя есть семья? Конечно. А здесь?

– Ты имеешь в виду дети? Да, я жду третьего ребенка.

– Ты с супругой поедешь в Россию? Это тяжелое решение, ведь там тоже дети от первой супруги.

– Там я уже в разводе. Одно скажу, что с женщинами мне всегда везло, они очень мудрые мне попадались, достойные. И там, где растут мои дети, они знают, кто у них отец. Никогда обид никаких не возникало. И поэтому с этим нет проблем.

– А ведь многие остаются здесь. Заводят новые семьи, как ты считаешь, это неизбежно на войне?

– Да, скорее всего, это неизбежное явление. Просто есть тот момент, что многие оседают, многие привязываются к этой территории. У нас в Абхазии отдельная история, потому что как бы хорошо ни было, где бы мы ни жили, историческая тяга к своему дому всегда нам присуща.

– Тебе есть куда возвращаться. Это Абхазия, Самшитовая роща, озеро Рица, Кодорское ущелье, Сахарная голова, красота какая!

– Это красоты, которые, когда я по ним гулял, я так не ценил. А когда сейчас они всплывают в памяти, даже слезы наворачиваются. Меня поддерживают ежедневные звонки моих земляков, руководителей ансамбля, депутатов. Это те теплые люди, когда они мне звонят, я ощущаю себя дома. Это то, что помогает мне не надломиться психически.

– Смотри, какой ты пушистый сейчас, добрый. Но у тебя в «Пятнашке» закон – выпил, тебе выстрелят в ногу. Он практикуется или нет, этот закон?

– Ну да, жесткий закон, неправильный, может, где-то меня бы не поняли, но одно скажу: это война. Уходя куда-то из расположения, я не должен думать, как бы что не случилось, не надо за другое думать. Из-за этого ввели такой закон. Кого не устраивает, мы говорим: иди в другое подразделение или иди домой. Я не стреляю, я обычно заставляю это делать командиров подразделений, а это взводные, ротные, чей подчиненный попался с употреблением спиртных напитков, потому что это их упущение.

– Ненависть, насколько она в тебе взыгралась с момента перехода границы?

– Я когда смотрел новости, когда видел то, что происходит, я очень злился. А вот когда пришел сюда, ненависть чуть угасла, она мешает воевать. Я тоже думал, приеду сюда, наверное, глаза у меня будут от злобы красные. Просто уже на мой период, когда я сюда приехал, не было у руля процессов тех негодяев, которые были в Одессе, не было тех негодяев, которые расстреливали аэропорт, они были моментным явлением, они сделали пакость, а потом отсиживались в Киеве, у них выборы прошли, половина в Раду ушли и так далее. А сейчас, когда мы кого-то берем в плен, мы наблюдаем жалкое зрелище: какие-то непонятные трактористы, непонятные штукатурщики, маляры и так далее. Хочется просто по попе нахлопать и домой к мамке их отправить. Хотя ты понимаешь, он в тебя стрелял, он тебя хотел убить. Как-то совсем не то ощущение, которое я думал.

– Когда ты уезжал сюда, ты уже дома себя похоронил или нет? Я видел много добровольцев, которые ехали сюда в первый момент, они переходили границу, и они никогда не улыбались, они были смурные. Они простились с жизнью у себя дома, в Тюмени, в Кемерове, в Москве, в Мытищах, в Абхазии и сюда приезжали уже мертвыми. Вот так ли это было с тобой?

– Нет. Когда я сюда ехал, я с собой взял абхазский флаг. Карманные деньги имел, и друзья в дорогу накидали. Я купил форму, разгрузку, чтобы со своим прийти, потому что понимал, что прийти и чего-то здесь требовать глупо, когда здесь война идет. Я шел с мыслью, что ничего со мной не будет. Вот реально, я в это верю. Я сюда пришел помочь, и я помогу до конца. Когда мне земляки писали, мол, будь аккуратен, я всегда отвечал, что я привез наше знамя и на День Победы я его подниму.

– У тебя есть личные враги, на той стороне, с которой сейчас воюешь?

– Нет. Единственное, пытались в интернете нас стравить с Доберманом (командир украинского националистического батальона имени Шейха Мансура). Я на это не повелся. Я выдержал паузу и потом наблюдал, как они между собой грызлись в видеорепортажах, поливая грязью друг друга, вплоть до своего командира батальона и так далее. Я не хочу давать возможность втягивать себя в какие-то перепалки. Для меня нет врагов. Для меня одна задача – вытеснить их отсюда, чтобы народ спокойно мог выходить на улицу.

– Окончание войны для тебя как выглядит, без общих слов, конкретно? Какие этапы надо пройти?

– Первый этап для меня – это освобождение Донецкой области. Второй этап… У меня много ребят из Харькова, много ребят из Запорожья. Я знаю, что там аналогично думают и ждут, когда мы придем. Многие уже пытались подняться, мы им говорили: не торопитесь, ваш час придет, не надо сейчас себя губить. Но для меня покой Донбасса – это главная моя остановка.

– Харьков – это не Донбасс.

– Нет, имею в виду, что ребята у меня воюют из Харькова. Когда уже власть в Украине поменяется и она начнет говорить, а не стрелять, и когда мои ребята там получат амнистию или от Украины их земли до конца отвалятся, главное, чтобы они спокойно могли возвращаться домой.

– Ты приехал сюда готовым политиком. Но одно дело – быть внутренним политиком. И с оружием в руках заниматься глобальной политикой.

– Конечно, это разные вещи. Они чуть разные вещи. Взять в расчет Путина, в глобальном смысле я приветствую его политику и во многом согласен с ним, это человек, без которого очень тяжело бы пришлось России. Но с другой стороны, есть какие-то моменты, которые по отношению к Абхазии мне не нравятся. Но я не скажу, что это неправильно. Это глобальная политика, нам бы внутри все решить.

– Ты прибыл сюда без всяких амбиций?

– Вообще без амбиций. Я пришел и записался в разведку. Первую перестрелку устроил сам, по своей инициативе, когда попал под огонь снайпера. Хотя понимал, что с пятью патронами и СКС без оптики со снайпером кусаться нельзя. Но одно я понимал, что врага надо напрягать, тревожить, чтоб он себя комфортно не чувствовал. Снайпер в терминале сидел, а я в пятистах метрах на открытом пространстве. Пострелялись. Потом пришлось вспомнить физкультуру, как мы быстро бегаем. Отстреляв свои пять золотых патронов, я ушел. Потом наутро прочитал в интернете, что украинцы разгромили группировку сепаратистов в количестве 120 человек. Вот что значит мои пять патронов. Меня больше радовало, что они по нам из минометов постреляли, из пулеметов, они расходовали свой боекомплект.

– А ты сейчас себя ощущаешь генералом? У тебя большая машина, у тебя свой кабинет. Дневальных сейчас крикнешь, они все прибегут. Твои приказы – это закон.

– Нет, я генералом себя не ощущаю, я такой же, каким пришел. Большая машина – это то, что не смогли унести противники. Мы ее нашли в разведке. Украинцы от злобы даже колеса проткнули, аккумулятор с собой унесли. Это не мое, это Донецкой Народной Республики. И заслуги моего подразделения, они народные. И на своих людей я сверху вниз не смотрю. Я не заставляю их отдавать мне честь, не прошу, чтоб они вскакивали, когда я захожу. Есть то, что в их представлении является уважением. На Кавказе так принято, когда мужчина заходит в помещение, оторвать свою пятую точку и проявить уважение. И я понимаю, что это не страх, а уважение. Я очень стараюсь, чтоб мое подразделение меня уважало, а не боялось. Смотри, за нашу историю мы потеряли четверых (20 февраля 2015 года). Это много. Вот только при вас двоих провожали. Ну, двоих при вас, и двоих мы до этого отправили. Мы месяц оборону в Шахтерске держали, мы дважды Иловайск штурмовали, мы участвовали в штурме Еленовки, в аэропорту, Авдеевскую часть брали. Петровское село брали, когда выравнивали линию фронта, Углегорск, Дебальцево. Все это штурмы. Господь нас оберегает.

– Но у вас тут нет церкви, нет каких-то конфессиональных, религиозных вещей.

– Тут интересно. Мы, абхазы, религиозные моменты в себе держим в балансе, что православие, что ислам – кто бы ни пытался нам вопрос задать, кто ты по вере и вероисповеданию, мы язычники, мы будем это яростно в грудь бить и доказывать. Но одно скажу. Я своим ребятам не мешаю верить в Бога. Каждое воскресенье они ездят в церковь, у нас есть шесть человек, которые жили при церкви. Батюшка сам их напутствовал и отправил к нам служить. Они у нас служат, с этим помех нет. И в религиозном плане у нас есть пара ребят с Северного Кавказа. Они тоже молятся, придерживаются своей религии. Я не устраиваю им проблем.

– Когда приедешь домой, когда вернешься, что будешь делать в первую очередь?

– Вначале я поеду в Абхазию, а на обратном пути уже в Сочи, я поднимусь на гору, в свое время это было святилищем убыхов, общее святилище Бытха. Я поднимаюсь, и я себя там чувствую хорошо. Не молюсь, ничего. Просто провожу там буквально час-два, и в голове светло, и как-то легче живется мне с этим. Это, может быть, какое-то внутреннее убеждение. Чувствую себя блаженно. Будет встреча с родственниками и друзьями, поздороваюсь с ними. Потом закроюсь на день дома и никому не покажусь. Это моя мечта, но я знаю, что так не получится, как бы я ни старался.

– Что ты можешь прощать в жизни и что ты никогда не сможешь простить?

– Я всегда все прощаю, просто никогда не забываю. Ну, вот были у меня в жизни такие ребята, я их по сей день могу друзьями назвать, хотя они много раз пытались нагадить мне, и когда меня спрашивают, почему тогда ты с ними дружишь? Я говорю, я знаю, что от них ожидать. И все. Ну и я насчет этого очень такой… У меня нет врагов. Просто в следующий раз я буду знать, что от кого ожидать.

– Спорное. Потому что, если по философии, подлость – вероломное нарушение доверия. Значит, подлецом по отношению ко мне другой человек может быть только один раз. А потом он всегда подлец, дружить с подлецом тяжело.

– Тяжело. Но когда ты видишь, как вместе ваше детство проходит, потом школьное время и так далее, не могу я перечеркивать. Где-то, касаясь каких-то таких вопросов, можно дистанцироваться от него, но… Потому что дружишь с семьями, много чего. Я свое тепло, которое человеку, например, дал, я его не могу резко охладить. Я буду к нему тепло относиться, в этом плане я не расчетлив. У меня, наверное, стратегический склад ума в этом плане.

– Не слишком ли громко сказано?

– Какая-то уверенность присутствует, я не знаю, откуда она, что она. В жизни без уверенности далеко не уйдешь.

– Опасение смерти?

– Это, скорее всего, пришло с нашей войны, с 1992 года, когда я потерял дядьку. Хотя мне было шесть лет, я его смутно помнил, мне было очень обидно. И для себя в тот момент уже я как-то пытался злобу в себе развить, пытался что-то, но потом рос на воспоминаниях, на рассказах, на его жизненном пути. В чем-то нас сравнивает бабушка постоянно. У нас какие-то одинаковые повадки с ним. Но жизнь так сложилась, что я не опасаюсь смерти. Как говорится, что предначертано, сколько отписано, столько и проживем.

– Что в тебе может вызвать азарт?

– Ничего.

– А разве можно воевать без азарта?

– Ну и мы же не воины, мы же не жаждем азарта схватки.

– Как это не воины?

– Нет, мы добровольцы, которых жизнь заставила стать солдатом. Сейчас в мире много где война происходит. Но если бы в нас это вызывало азарт, мы бы, наверное, и туда поехали бы.

– Половина твоих уедет туда.

– Может быть. Я же за себя сейчас говорю. У меня этого азарта нет. Страха смерти тоже нет. Не только потому, что я так говорю. Когда рядом со мной прозвучал взрыв и меня кинуло, у меня сразу закрылись глаза, свело мышцы. Первая мысль моя была – умер. Вторая была – черт с ним. А потом, думаю, раз начал оценивать ситуацию, значит, все нормально. Приоткрыл глаза, уже ребята подходили, они вынесли меня с поля боя, я всю дорогу был в сознании, все понимал, все комментировал, чтобы люди не запаниковали, пытался с ними шутить, подкалывать, подкусывать, где-то в моменты прикрикнуть, чтобы это как-то их взбодрило, чтобы показать, что с командиром все в порядке.

– Командир – это стержень, на котором все держится, на который нанизаны слабости, отвлечения, грехи, благодетели?

– Для меня командир – это стержень… Нет, без грехов я не могу быть, потому что я человек.

– У тебя люди из разных стран в «Пятнашке», это не интернациональная бригада, а какой-то иностранный легион…

– Нет, начнем с того, что иностранный легион – это организация, в которую вербуют за деньги. А мы сюда пришли как добровольцы и в итоге сформировались в интербригаду, потому что у нас здесь и словаки есть, и немцы, много разных ребят.

– Ты сказал, что хотел бы оставить здесь вместо себя командира – уроженца Донбасса, местного, а сам уехал, потому что много ветеранских проблем, много всего. Получается, ты скидываешь на него мир, который пережить тяжелее, чем войну.

– Что я хотел, вряд ли уже получится, по одной причине, что тогда нас было под 70 человек. Тогда был еще один командир из местных, у него какие-то амбиции взыграли, он попытался создать свое подразделение, ушел от нас. Уже подразделение выросло, уже на мне лежит большое бремя ответственности. Я не могу это ни на кого перекладывать. Как говорится, с этим придется по жизни идти. Уже появились свои ветераны, все их вопросы, все их житейские проблемы решать мне. Куда-то отправляешь человека, какую-то справку сделать или еще что-то – нужен командир. И не могу я это так скинуть. Мне легче будет с Абхазии сюда приезжать и решать эти вопросы. Надо будет, в Абхазии еще теплицы откроем. Мы не боимся работы, мы не боимся потрудиться. Потому что ребята мои заслуживают моих хлопот. Это не просто ребята, которые службу проходят. Это ребята, которые реально патриоты своей земли.

– Смотри, сейчас прошло 70 лет после победы в Великой Отечественной войне. ФСБ, ГРУ начинают раскрывать тайны. Сумасшедшие вещи, интересные, исторические. Есть ли такие данные про «Пятнашку», которые можно будет открыть лет через 10, 20, а то и 70?

– Мы, когда сюда приехали, еще тогда модно было в балаклавах бегать, так мы ни одного дня балаклавы не надевали, и мое подразделение в балаклавах не появлялось. Мы балаклавы можем надеть, когда спецоперация, снег или еще что-то, чтобы слиться. Когда идем на передовой. Ни в городе, ни перед камерой мы балаклавы не надеваем. Нам нечего стесняться, нам нечего бояться, и мы открыты. Все наше подразделение настолько открыто, что я сомневаюсь, что есть вещи, которые остаются тайными что для врагов, что для друзей. Мы откровенны.

– А не кажется ли тебе, что при такой открытости тебе меньше доверяют задач? То есть бригаду не используют как серьезную силу, просто как тех, кого можно потратить и потом набрать новых?

– Нет, потому что ни одного приказа, придя сюда, я не получил. Все наши штурмы только добровольные. Когда мы узнавали, что требуется помощь, мы приходили и помогали. Есть те операции, которые очень успешны. Многие командиры пытаются своих ребят придержать или участок фронта себе поспокойнее выбрать. Я в своих ребятах уверен, и поэтому я отправил в Углегорск 15 бойцов. В Дебальцево я уже отправил 62 человека. И мы пошли по центральной улице с задачей дойти до центра города, а они задачу любят выполнять или перевыполнять. Они дошли до края города. После нас можно было просто прийти и сесть в освободившихся украинских окопах. Что и сделали успешно. Я присылаю людей на помощь столько, сколько нужно именно для этой операции. У меня есть право выбора, просто хочу, чтобы мне не мешали.

– Ты гражданский человек или военный? Вот перед тобой карты, флаги, ты в военной форме, береты, шевроны, мы говорим с тобой как с командиром, ты и есть командир. Не вытесняет в тебе военное бытие философию гражданского человека?

– Нет, абсолютно. Потому что я к этим внутренним противоречиям был готов.

– Это сейчас не вытесняет, бытие определяет сознание, это еще говорили классики марксизма-ленинизма. Если я буду все время пить и жрать, я превращусь в свинью. Если буду заниматься спортом, буду спортсменом. Ты сейчас занимаешься войной, но ты говоришь, что ты гражданский человек.

– Да, потому что мы, воюя, успеваем делать и гражданские дела. И как я был общественником, я так и остался. Мы запустили Юго-восточную лигу КВН. Мы провели рэп-фестиваль. Мы провели фестиваль для автогонщиков – «Зимнее кольцо». Мы занимаемся гражданской жизнью. И я своих ребят к этому приучаю, чтобы не было потом болезненного возвращения в мир. Они же не все солдатами будут, не каждый останется в армии. Даже дай ты ему полковника, генерала или еще что-то, но он не останется в армии. Многие по возрасту, многие по здоровью. И мы все это понимаем. И мы готовим людей к гражданской жизни. Мы каждое воскресенье проводим какие-то мероприятия, приглашаем народные ансамбли, приглашаем простых рок-исполнителей. Люди здесь разношерстные, и не каждому какая-то музыка по вкусу, но они все приходят и слушают. Когда мы еще только собирались это все организовать, ребята меня спрашивали, а можно мы не пойдем, мы такое не слушаем. Я сказал, ребята, может, вас эта музыка будет раздражать, может, вы в тот момент будете сидеть и думать, что они играют, но вы не будете думать о том, где как стреляют и как взрываются. Вы отвлекаетесь, оно вам надо. Это только один раз вопрос звучал. После моего ответа все приходили на тот же КВН, который мы показывали, команды приезжают других частей. Мы пытаемся поддерживать жизнь общественную, и чтобы потом нам легче было, чтобы мы не забывали, откуда мы, что мы не солдаты.

– Ты сейчас разрешаешь своим добровольцам заводить семьи, почему?

– Потому что даже будучи семейными, они занимаются службой.

– Но там, где военный коллектив жесткий, вдруг появляются женщины, это не всегда может привести к равновесию, к гармонии.

– Я ж говорю, мы гражданские люди, которые вынуждены воевать, женщины в коллективе, они нас чуть-чуть отвлекают. Не в гормональном плане, и мы не суеверны, как моряки. Женщина на нашем жизненном корабле – это хорошо, мы ходим чистые и опрятные, это их заслуги. Мы кушаем сытно и вкусно, это их заслуга. Медицина – их заслуга. У меня нет женских нормативов, норматив един. Когда мы проводим тактические тренировки, они с мужчинами пробегают одинаковую дистанцию. Они наравне поднимаются несколько раз на террикон. Они даже иной раз лучше это делают. Женщины ездят на стрельбы, точно так же находятся на передовой, и они должны уметь стрелять из всего, и они это умеют. Да, мы не хотим их брать в атаку, убивать не ее задача, она создана для рождения человека, а не для лишения его жизни.

– Когда ты собираешься домой? Я уже понял, что ты не захочешь находиться здесь всю оставшуюся жизнь.

– Я всегда жил, не заглядывая глубоко вперед. Все зависит от того, что и как будет происходить. Я ж никогда не думал, что мне придется приехать в Донбасс и взять в руки оружие. Одно скажу: если где-то будет притеснен русский мир, будут бомбить города, я приду на защиту. Я не воин вообще, я родился и вырос в Сочи. Это Россия. Этническая родина – это Абхазия. Но абы куда я не поеду. Например, была Сирия, там проживает много абхазов. Но меня там нет по одной причине, что это никакого отношения не имеет к моей родине. Это не были те бандеровцы, как они были в Абхазии, из Сирии не приезжали убивать абхазов. А вот из Украины отправляли людей нас убивать. Я понимал, если они отправляют их к нам убивать, они и здесь нагадят неплохо. Я прекрасно понимаю, что, если у них здесь что-то получится, они попробуют реализовать такой же сценарий у меня дома. И лучше гидру заранее придушить, чем потом от нее откусываться.

Я забыл упомянуть еще об одном качестве Ахры, он неповторимый романтик и авантюрист, причем его авантюры не касаются финансов и вообще криминала, бизнеса или политики (я не ставлю это все в один ряд, но понимаю, что это сферы весьма и весьма специфические). Допустим, как-то летом году в 2016 он сел на глиссер и, стартанув с побережья ДНР, переплыл на пляж Мариуполя, который контролировался ВСУ, набрал пляжного песка, который преподнес в подарок на день рождения главе республики Александру Захарченко. А в 2022 году с началом СВО, не получив для «Пятнашки» бронетехники, которую ему не дали, он сел на свой бронированный 200-й «крузак» (Toyota Lend Cruiser 200) и отправился штурмовать украинский опорный пункт на Авдеевской промке. Это была еще та картина из крутого боевика. И я видел записи исследования Ахрой и Анатолием Бибиловым (замкомандира российского Добровольческого корпуса МО РФ, экс-президент Южной Осетии) подземных коммуникаций, проходивших к Авдеевке, проще говоря, они ползли по трубе с кислородными баллонами в Авдеевку, и происходило это раньше известного и без миллиметра сомнения героического штурма, выполненного бригадой «Ветераны» в 2024 году.

Когда все ополчение начали преобразовывать в 1-й армейский корпус ДНР, молодые и старые ополчуги прощались с добровольческой вольницей и вставали в воинский строй, чтоб с песней, маршируя в ногу, двинуться в будущее республики, «Пятнашка» Ахры еще оставалась свободолюбивым боевым отрядом Донецка. Мы встретились с Абхазом у фонтана на площади Ленина, и я попросил прояснить его личную точку зрения на происходящее.

– Так ты что, получается, «Последний из могикан» (есть такой роман Фенимора Купера о вымирающем индейском племени в старой Америке)?

Ахра, как всегда, был абсолютно спокоен, по его выражению лица нельзя было понять, радуется ли он или страдает.

– Ну, я, как говорится, не последний ополченец, просто ополчение чуть-чуть переформировалось, стало армией. Мы хотя и входим в часть Министерства обороны, но мы остаемся ополчением, потому что пока нет законов об армии ДНР. Я так понимаю, наше Минобороны перегружено задачами и наши депутаты не успевают все узаконить и воплотить в жизнь. Они за основу берут классическую ситуацию, свойственную для мирного времени, то есть служить предлагают тем, кому до 45, остальных отправляют в запас. Но у меня есть ребята, кому и за 50, и за 60 лет. Да, может, они в атаку не так резво бегают, как двадцатилетние, но они стреляют из гранатометов, они добрым словом на позициях поддерживают молодежь, помогают ей не впадать в панику в сложных боевых ситуациях. Я пытаюсь эти нюансы довести до депутатов Народного собрания ДНР. Глава государства, Александр Захарченко, понимает эту ситуацию и всячески меня поддерживает, пытается найти золотую середину для того, чтобы мы ополчением оставались. Пока враг занимается боевой подготовкой, мы будем заниматься строевой подготовкой, нет, так не пойдет дело. И мы будем заниматься боевой подготовкой. А потом уже ребятам объясним, у кого какое звание, где погоны, как их пришивать. Это потом, когда после нас придет молодежь. А сегодня идет война, и с этими армейскими принципами мы боремся.

– А нет такого ощущения, что просто раздавят, придет момент, когда надо будет либо расформироваться, либо уходить.

– Мы к любому варианту готовы. Мы сказали: когда мы перестанем быть нужными, мы сложим оружие и уйдем. Мы не боремся с этим. Просто у нас восемьдесят процентов в составе «Пятнашки» местные ребята, им придется искать себе места, скорее всего, не в армии. Они все гражданские, и они ждут мирного времени. Пока идет война, мы являемся ополчением Донбасса. Когда прекратится война, мы просто свое подразделение приведем в определенные ведомства внутренних дел или еще что-то. Имя есть, молодежь к этому имени стремится, и чтобы они просто приходили, готовились. А такие, как я, и остальные, мы просто скажем спасибо своим однополчанам, спасибо тем ребятам, с кем воевали. Каждый пойдет заниматься своим делом, пойдет домой.

– А вот такой вариант, закон о резервистах. То есть те люди, которые не хотят заниматься строевой, живут дома, занимаются мирным и созидательным трудом, но, как только на фронте обострение, они берут в руки оружие и идут воевать. Вот под этот закон бригада может попасть?

– У меня не сидят ребята дома. Если даже кто-то живет дома по ранению, мы заставляем его в конце дня прийти на общестроевой смотр. Мы готовы к тому, что гопнуло, мы прибежали. Мы всегда так и делали. И поэтому нам не надо было приказывать, чтобы мы куда-то пошли. Мы везде присутствовали, там, где было тяжело, и присутствовали по своему желанию и по ситуации, что видели. А если где-то планировалась какая-то операция, то глава государства через своих ребят или сам уже нас вел туда, и мы следовали, потому что мы верим этому человеку. И человек, который спасал, выручал и поддерживал нас неоднократно, он не может нам глупого приказа дать. Как только мы получали команду, мы сразу срывались и уходили. Уходили мы так, как будто мы уходим на минуту, но уходили на месяц. И никто ничего не жалел, никто ни о чем не спрашивал.

– Вот смотри, называют два отрицательных момента. Первый – боеприпасов тебе не дают, тебе никто не помогает, ты на снабжении нигде не стоишь, второе – государство тебе зарплату не платит, у тебя добровольцы. Если перейдешь в армию, то там будут платить, будут снабжать.

– Знаете, нас глава государства поддерживает, и он находит для нас продукты, у меня ребята не голодают. Нас поддерживают наши товарищи, нам приходит гуманитарка. У меня ребята снабжаются, может, даже где-то лучше, чем в некоторых штатных частях. И ребята приходят со словами: «Мы не за зарплату». Да, на сигареты, на поддержку, государство деньги находит, финансирует. Республика имеет свой бюджет, республика имеет возможность содержать не миллионную армию, но такую маленькую армию, как мы, они могут содержать. Мы не стремимся к каким-то армейским зарплатам, минимум мои бойцы имеют, и мы этим довольны. Нам надо вместе закончить то, что мы вместе начали в 2014 году. Мы добровольцы.

– Если наступит мир, какой процент добровольцев уйдет в запас, какой останется служить?

– Все хотят мирной жизни, все. Может, после окончания войны процентов пять на год-два еще останутся, надо и границы охранять, надо дождаться новых ребят, пополнение, замену. Я постараюсь их удержать, они к этому готовы, мы это уже обсуждали.

А потом началась СВО. «Пятнашка» вошла в состав Добровольческого корпуса Минобороны России, оставшись под командованием того же Абхаза. Все хотят мира, но по-прежнему занимаются только войной.

Киногерой неснятого фильма – Егор Горшков, позывной Вольга. Ох, какой интересный парень… Почему киногерой? Внешность, тембр голоса, манера держаться, как это все называют, фактура, по-моему, да, фактурный был человек, объемный, не плоский. Выспрашивать у него, кто он такой, откуда приехал в Донбасс, чем занимался раньше, было невозможно. Я спросил обо всем этом при первой встрече, Егор смущенно улыбнулся и ничего особенного про себя не сказал. Он был очень скромным и очень воспитанным, деликатным, это была его природная черта, не выработанная пажеским корпусом или юнкерским училищем. Мы очень много общались, и, слава богу, остались его большие интервью, которые дают понять, кем он был на самом деле.

Дальше. Вы знаете, что такое организация «Суть времени»? Общественная, левопатриотическая организация. Это из официального определения. Я бы добавил – секта, идеологическая структура, созданная политологом, драматургом (говорят шепотом, генералом какой-то спецслужбы), Сергеем Кургиняном. Я так и не смог понять, в чем суть «Сути времени», но мне были очень интересны парни миссии этой структуры в Донбассе. Я бы даже сказал, не миссии, а боевого крыла «Сути времени», которым как раз и командовал Егор Горшков. Вот эти ребята мне были в общих чертах понятны, их я бы мог сравнить с бойцами Патриотического союза Курдистана, да-да, именно с курдами севера Ирака пешмерга (в переводе с курдского «те, кто смотрит смерти в лицо»). Давайте я сейчас чуть отвлекусь от Егора Горшкова и поясню. Я видел курдов своими глазами, когда приехал в отряды пешмерга в Сулейманию, когда американцы взяли Багдад и управление Саддама обрушилось, Ирак превратился в «ничью территорию». Армия США запустила всю захваченную ими страну в свободное плавание – никаких законов и распоряжений, ни старых саддамовских, ни новых американских. На улицах стали продавать спиртное, в кинотеатрах показывали порнофильмы, а экс-офицеры вооруженных сил развалившегося Ирака выстроились в очередь на спонтанных биржах труда. Курдистан стоял отдельно идеологически, политически и географически. Там я увидел вооруженных людей в национальных комбинезонах, то есть военный китель, переходящий в просторнейшие шаровары, плюс чалма и шикарнейшие, торчащие в стороны усы. Так вот пешмерга – это бойцы, сила которых в идейности, в патриотической верности. Там мне сказали: если боец идейный, то его просто научить метко стрелять и быстро бегать, короче, хорошо воевать. Если не идейный, ты ни на что не способен.

Так вот, в Донбассе я увидел идейных бойцов, которые приехали и научились воевать, боевая подготовка и боевые способности для них были не чем иным, как орудием реализации их идеи на мятежной территории. «Суть времени» – это было, с одной стороны, братство, закрытое от остальных, но, с другой стороны, принимали в которое всех желающих, но далеко не каждого в нем оставляли. Если ты «идейно гулящий», ты для «Сути времени» не подходил, если ты ставишь идеи, проповедуемые братством выше своих или чужих желаний, проблем, страхов, то ты попал туда, куда нужно.

Вы представляете, сколько всего я хотел услышать от Вольги, едва понял, что этот человек острого ума и с большим андеграундом, да еще такой миссии. Он не был всезнайкой, если чего-то не понимал, сразу признавался в этом, хотя… Я не помню моих вопросов, поставивших Егора в тупик.

Кстати, Вольга – это название одной из русских рек, Вольга – это и древнерусское имя, есть еще один вариант, Вольга – русский бог, отвечающий за магические силы, дарящие мудрость и богатство. Ну и Вольга Святославович – герой русских былин. О происхождении Егора Горшкова можно найти меньше информации, чем о происхождении его позывного.

Если изучать послужной список Вольги, так для него должность, по-моему, совершенно ничего не значила, тем более ее громкое название. Мы познакомились, когда он был заместителем командира одного из отрядов спецназа ополчения, затем армии ДНР Виталика Хана (Хан – позывной). Забегая вперед, скажу, что жизнь сводила и разводила эти две неординарные личности, но погибли они, в конце концов, вместе, подорвавшись на мине, проезжая по передовой в одной машине. В 2015 году Вольга был заместителем Хана по ведению боевых действий. Это не значило, что все остальные в спецназе занимались чем-то другим, наоборот, только боевыми действиями, но Вольга был погружен в этот процесс глубже остальных.

Там же, в отряде спецназа, построенного по классической российской схеме, служили и воевали остальные члены боевого крыла «Сути времени» на самых разных должностях, от пулеметчика до руководителя подразделения информационного противоборства. В крыло входили иностранцы, например, погибший позже в СВО колумбиец Альфонсо, трагически почивший в Петровском районе Донецка легендарный американец Техас. Сам отряд спецназа, копируя нашу систему, имел все российское, от штатно-должностной структуры до программы подготовки и реализации задач, его бойцы занимались разведкой и диверсиями в тылу украинских войск и на линии фронта.

Находясь в Донбассе с весны 2014 года, к лету 2015 я решил поработать в этом отряде и после разговора с Ханом был отправлен в Донецкое депо, где Вольга являлся старшим от спецназа. Это была линия фронта, передний край, за оборону которого отвечали спецназовцы. Они дежурили в окопах, вели наблюдение за противником, не давая возможности ему незаметно подкрасться и атаковать. Довольно часто прилетали 82-миллиметровые мины, они разрывались на некогда уютной зеленой территории, всковыривая добротные асфальтовые дорожки. Прилетали снаряды и покрупнее, например один, 152 мм, разорвался прямо на путях, разбросав вокруг искореженные рельсы и сломанные шпалы, оставив после себя огромную воронку.

Сам Вольга и его бойцы разместились в подвалах административных двухэтажных кирпичных домиков. Там был и штаб, и пункт боевого управления, и временный пункт дислокации, то есть спальные помещения, кухня и столовая. Вечерами и ночами, а то и днем мы с Вольгой беседовали на разные темы. Вот мы прогуливаемся по линии фронта, и Егор объясняет, что здесь происходит.

– Вот здесь наша позиция. Вот эта вот дорога, которую ты видишь, это танкоопасное направление. То есть серьезных преград для танков нет. Мы как дополнительный буфер. Плюс ведем разведку. И здесь же обкатываем ребят, когда приходит молодежь, или люди, которые либо не имели боевого опыта, либо имели очень мало. Но это самое благодатное, когда ты с азов системно обучаешь человека. Проще всего обучать нулевика. Потому что у ополченцев есть некие боевые навыки, которые надо еще из них выбить. Они эффективны для военной кампании прошлого года, зимы, начала этого года. Но к весне уже тактика Вооруженных сил ДНР и тактика нашего противника существенно изменилась. И требуется уже не столько личный героизм, а четкое взаимодействие. Понимание картины, рисунка боя. Есть свои особенности, у каждой войны есть свое лицо, есть общие законы, а есть свое лицо. Так, это крайняя позиция? Это крайняя, да? Да, это крайняя. Дальше можем вот пройти, я дальше покажу интересный ракурс.

Мы достигаем рельсов, которые красивым изгибом уходили вдаль. Егор продолжает:

– Здесь на начальных этапах очень важен был личный героизм. Один человек мог поспособствовать как проигрышу боя, так и его существенным изменениям даже в невыгодных условиях. На первых этапах это роль личности. Причем личность не классическая, не какой-нибудь белый рыцарь на каком-нибудь сраном коне героическом. Это человек, который готов, даже не всегда понимая риски, он готов брать ответственность и нести эту ответственность, он потом в кусты не прыгает. И вот таких людей нашлось больше здесь, на Донбассе, а не с той стороны. Ну, и еще были особые факторы. Сейчас это артиллерия. Все-таки ударные, пробивающие, накрывающие удары, они действенны, и наиболее большие потери с обеих сторон – это артиллерийские потери. Теперь идет позиционная война, это не просто лобовые стычки. Здесь необходимо определенное терпение. Представьте себе: ополченец, еще кого-то потерявший, сдерживает себя, не моча их, а работает тактически. Это очень сложно для человека, у которого оружие в руках, он может стрелять.

Меня интересовало все то, что касалось добровольческого движения Донбасса.

Разговорить Вольгу на эту тему не имело труда, он этим живет.

– Егор, тут у тебя люди разные, я имею в виду бойцы. Если взять усредненный портрет, кто он, сначала работяга, потом ополченец, который отрешился от всего, решив воевать, а теперь вот после создания армии ДНР каждый здесь – профессиональный военный. Что с человеком происходит на территории Донбасса, если он решил взять в руки оружие?

– Люди пришли в ополчение в большей степени из-за возмущения. Для того, чтоб понять, что происходит. Я помню их в мае-июне 2015 года, это одни люди. Под Новый год это уже другие люди. Сейчас это люди абсолютно другого плана. А вот те, кто не смог пройти, перетерпеть эти три состояния, они пошли строить мирную жизнь, налаживать хозяйство и так далее. Изначально это у каждого был эмоциональный подъем. К зиме, на рубеже 2014–2015 года, добровольцы начали понимать, с чем они столкнулись, что все это противостояние конкретно изученному даже не врагу, а, наверное, какому-то такому тотальному, иррациональному злу, которое имело физические параметры, которое можно было пощупать и увидеть. Сейчас в третьем своем состоянии это люди, которые выбрали свою стезю. То есть ушла эмоция, ушло некое состояние озлобленности, ушла агрессия. Ну да, агрессия. Сейчас это люди, которые выбрали путь строительства профессиональной армии. Есть моменты переходные, не все еще завершилось, но за этот год, можно сказать, что ополчение прошло три стадии. Такие вот видимые и яркие.

– Про ополчение много что говорят, например, что в него набирают люмпенов, тех, кто не сумел найти себя в обычной жизни. Еще говорят, будто часть ополченцев сидят в специальной локации, в тылу, почему-то их не пускают вперед. А на передовой воюют совсем другие люди, которые даже лично не знают тех, кто сидит в казарме.

– Нет, это не так. По одной простой причине. Даже в регулярной армии всегда есть окопная правда, а есть штабная. И эти две правды никогда не сходятся до конца. Даже в армии, где все отработано, есть свой горизонт. То есть недостаток информации рождает избыток эмоций. А мы живем в XXI веке, у нас потеря смысла у многих произошла на переломе XX–XXI веков. Поэтому мужчина, потерявший какой-то большой глобальный смысл, он так или иначе превращается в разновидность сплетника. Безусловно, есть какие-то ситуации, когда люди получают специализацию, то есть они, допустим, планируют что-то на картах, играют в штабные игры и так далее. Человеку в окопах иногда трудно понять, чем они занимаются, возникают какие-то слухи о паркетных подразделениях и так далее. Я думаю, что каждому из этих паркетников проще и легче взять в руки автомат и пойти на передовую вместе с теми, кто сейчас здесь находится. Но они вынуждены брать следующую планку, потому что армия – это взаимодействие, это планирование, это разведка, это масса таких нюансов, которые не связаны с какой-то героикой, патетикой. Это тяжелая, кропотливая, очень нудная работа.

– Но есть же солдаты, которые боятся ехать на передовую.

– Ну, психофизика человека такова, что это нормально. У человека либо нет другого выбора, то есть мотивация поехать сюда значительно больше, чем страх. Ну, не боится только ненормальный человек.

– А в чем особенность армии ДНР, которая отличает ее от остальных армий непризнанных республик, которые потом кого-то признали, не признали?

– Если говорить пафосно, то у людей есть по-разному сформулированные ощущения, что они вернулись в историю. Любой маленький человек начинает делать историю, хотя последние 20–30, может, даже больше лет. Было полное ощущение отсутствия социальных лифтов и полное отсутствие процесса исторического и нашей повседневности. Здесь это все смешалось. Поэтому армия ДНР делает историю. Это если пафосно. Если чуть более проще, то… Ну, нынешнее человечество живет в таком фрагментарном сознании. Очень многим надо убедительно доказывать, что люди, которые сейчас сидят в Киеве, пришли к власти посредством переворота. Реально очень много людей и в России, и даже в Донецке, которым надо это подробно объяснять. Не говоря уж о населении Украины, которое сейчас находится под пятой Киева. Люди не помнят, в связи с чем начался этот конфликт. Армия ДНР это очень хорошо знает на потерях своих собственных, близких, родных, знакомых, на разбитой инфраструктуре, на противостоянии, на воспоминаниях, как начинали с ножами, травматическими пистолетами сопротивляться, останавливали бронетехнику своими телами.

Мы беседуем обо всем этом с Вольгой, прохаживаясь в касках и бронежилетах по территории депо, причем Егор указывает мне рукой, куда надо повернуть, объясняя жестом, что там противник и мы можем попасть на прицел. Вольга говорит тихо, спокойно, как на уроке, иногда заикаясь от былой контузии.

– Очень многие местные люди, в Донецке, в Донбассе, год назад, летом 2014 года, ждали, что придет украинское МВД, потом ждали, что придут Вооруженные силы Украины, разгонят эти отряды националистов, которые сюда рвались, наведут порядок. Потом ждали, что Россия должна какой-то порядок навести, потом мировое сообщество. Люди сидят и ждут. Здесь, в Донецке, есть немалое количество людей, которые до сих пор считают, что это война кого-то с кем-то, но их не касается. А с оружием в руках поднялись те, которые поняли, что дальше ждать некуда.

– Тогда что это за война?

– Знаете, здесь есть люди, которые очень хорошо понимают, очень четко чувствуют мировую игру. То есть они понимают, что это геополитика, что это война Америки против абсолютно другой, чуждой… Васильевки. Да, да. Война англосаксонского мира.

– И в этом окопном быту в непрерывной окопной тягомотине они это понимают?

– Когда люди включаются в живой исторический процесс, откуда что берется, непонятно. Сидит в окопах простой человек, шахтер, средняя школа, ПТУ. И он рассуждает, где-то ему не хватает терминов, но он очень четко подразделяет один уровень, другой уровень: интерес Киева, интерес бандеровцев, интерес англосаксов. Получается, что это главное и принципиальное отличие армии ДНР от остальных армий. Люди глубоко идеологизированы. И они политизированы, они следят за политикой, и их политические взгляды – это один из мотивов их участия в войне и их выбора профессионального в сторону армии, штатного.

– Ну да, сейчас же ополчение расформируют.

– Да, и остаются те люди, которые четко понимают, что время какого-то эмоционального всплеска прошло. То есть эмоции остаются, сила, энергия остается, но это уйдет в новую работу. Эти люди начинают строить армию своего государства, которая отлично знает, что это за инструмент, познает свое место в современной политике.

– Я тут, на передовой, замечаю некоторые нюансы. Здесь много женщин на передовой. Даже в американской армии, которую мы иногда считаем самой сильной в современности, даже там женщин не пускают в полевую артиллерию и в пехоту, в подразделения, которые непосредственно участвуют в боевых действиях. А здесь очень много женщин воюет. Здесь на штатных должностях могут стоять иностранцы из Колумбии, из Испании, из Франции, из России. Это ж тоже отличает армию ДНР?

– Есть отличия, но они связаны, в принципе, с отличием мира сегодняшнего от мира, который мы видели 20 лет назад. Если вспомнить добровольчество девяностых годов, то девчонок там было крайне мало, и они все равно были связаны как-то с деятельностью обеспечения. Русская женщина всегда еще отмечалась нашими классиками, что, если припрет, она там… И в избу войдет, и коня остановит, и так далее. Это раз. Во-вторых, мы имеем кризис человечества, кризис истории и так далее. И мужики-то вырождаются. Когда вырождается мужик, у женщины очень сильный инстинкт сохранения детей, какой-то своей земли и так далее. У кого-то этот инстинкт побуждает желание убежать, спрятаться, а кто-то, наоборот, просыпается, идет, берет в руки оружие. И очень многие женщины пришли сюда со словами «Чтобы вам было стыдно», обращаясь к тем, кто побежал отсюда. А сейчас это уже их осознанная позиция, то есть они уже понимают, что делают.

– А я вчера встречался с девушкой с позывным Рассвет, она медсестра.

– Вот даже если не говорить конкретно о Рассвет… Просто о человеке, если он, когда очень страшно, сосредотачивается на какой-то деятельности, он уже не думает о страхе, о том, что происходит. Рассвету очень важно спасти мальчишек. Она вытаскивала их на себе из-под огня, не разбирая, кто из какого подразделения. Сколько она казаков вытащила, она спасла всех наших ребят. Она просто сосредоточилась на помощи. А дальше пришло осознание, наверняка был страх. Как бы мы ни жили, у нас все равно есть время для одиночества, соответственно, для какой-то рефлексии. Победив этот страх, она осталась и женщиной, и в то же время стала воином.

– А иностранцы?

– Иностранцы по разным причинам приезжают. Кто-то за романтикой, кто-то приезжает и уезжает, кто-то пересматривает мотивы своего приезда и остается. Самый большой поток – это ребята испаноговорящие. Не только из Испании, есть, например, из Колумбии. Это некий такой привет из прошлого. Война в Испании 1936–1939 годов. Что-то похожее по атмосфере, то есть подобное тянется к подобному. Ребята все нюансы войны узнают здесь. Но с точки зрения атмосферы, которая здесь царит, в ополчении Донецка, Луганска, они едут на что-то знакомое. Это некая такая метафизическая ситуация. Но они идут в армию, они на штатные должности становятся. Они приезжают насовсем. Кто-то, может быть, и планирует вернуться, чтобы рассказать миру и так далее. Очень многие приезжают, ну, что уж говорить, если актеры поехали в Российскую Федерацию. Люди ищут. Здесь происходит нечто, некое, не побоюсь этого слова, мистическое что-то, как вот судьба Святого Лазаря. То есть некое оживление истории. И все это происходит на фоне трупа Европы, Старого Света, Нового Света, вот этого трупного запаха, здесь потянуло чем-то живым. Очень многие люди, не всегда осознавая рационально, они сюда тянутся, а здесь уже происходят какие-то самообъяснения. Так, давайте я вам покажу… Сейчас, сейчас, стоп.

– А что это за место, что за депо?

Вольга проводит небольшую экскурсию по позициям.

– Это бывшее депо, здесь идет так называемая промзона. Давай начнем с этих позиций. Покажу тебе, чтобы ориентировался. Здесь у нас позиция АГС, смотри, вот это железная дорога, по ней можно уйти на Авдеевку, а можно дальше в Ясиноватую. По этой асфальтовой дороге лучше не ездить, она кроется. Вот это промзона. Сразу же за ней узкоколейка, нейтральная территория, там часто ДРГ укроповские.

Вольга опять меня направляет рукой в сторону от угла, за которым уже опасная территория, где могут застрелить. Такое впечатление, что мы безмятежно гуляем по парку, только по какому-то определенному маршруту. Егор продолжает рассуждать.

– Некоторые сомневаются, что здесь, в Донбассе, можно построить вооруженные силы. Можно и нужно, здесь есть все возможное для того, чтобы их построить. Естественно, здесь есть свой менталитет, он особый, он не противоречит белорусскому, малоросскому, великоросскому. Он вобрал в себя все, и в то же время есть своя изюминка. Поэтому и армия здесь своя.

– А изюминка в чем заключается?

– Изюминка, если говорить о положительных вещах, то местного человека очень трудно разводить, то есть обманывать, им очень сложно манипулировать. Донецких развели в 2004 году сторонники «Оранжевой революции». Все, они второй раз не повелись. Киевская пропаганда работала, но они не повелись. Они не повелись и на местного магната Ахметова, который хотел купить Донбасс, а край все-таки экономический, появляется новая дорогая машина здесь, потом в Киеве и в Москве. И регион избалован деньгами. Есть шахтеры, условно говоря по-питерски, по-московски, гопота, а есть очень богатые люди.

Мы приходим к аккуратно подстриженному палисаднику, дальше за ним железная дорога, еще дальше – довольно густые заросли.

– Вот зеленку видишь, сразу за ней укропы. У них сейчас свой график, они его меняют, но, в общем, начиная где-то с семи вечера начинают стрелять, а самое любимое у них время – час ночи. Ну, в час ночи обычно летит туда, в Донецк. Вот вчера что-то горело в городе, это градами отработали они. Отсюда сполохи были видны. Я неделю здесь ребят не проведывал, они тут углубились, окопались. Сегодня буду проверять, как они подготовились за неделю. Видел воронку? 152-я пролетела. Причем они бьют-то вслепую, хотя отлично понимают, что здесь уже гражданских допустили, гражданские пытаются все что можно восстановить. И вот они подгадывают, когда гражданские идут с рабочих точек, и приблизительно по маршрутам, где пешеходные тропы, туда бьют. Это те, что стреляют в семь вечера. А ночью уже гарантированно бьют в город, сюда прилетают ошметки. А нас обрабатывают вот как раз с этой зеленки, ну и мы, соответственно, отвечаем.

Мы проходим еще немного и возвращаемся к нашей беседе об армии ДНР.

– Ну хорошо, а кто будет в основе офицерского корпуса, кто образует солдатскую среду?

– Вот соционику не дам, но там будут и шахтеры, и, скажем так, колхозники, или, как правильно, фермеры. Будут менеджеры, будут бывшие бизнесмены средней руки. Это очень интересно. Когда включается история после того, как ее отключили, очень интересно. Есть человек, который занимался финансовой аналитикой. Но он не офицер и никакой не сержант, не командир отделения. А есть парень, который уже и стаканчик выпивал, он и пенсию почти заработал, и стаканчик выпивал. И вдруг он включился в эту новейшую историю. И он уже командир роты в одном из подразделений. Такие интересные моменты происходят. В Югославии такого не было. В Приднестровье. Все-таки мы были осколком империи. Мы тогда все-таки где-то внутренне уже согласились, что проиграли. И наша добровольческая война там, это был наш кукиш, который мы Западу показывали напоследок. Мы туда не за победой поехали, мы приехали, чтобы нам не было стыдно потом. Это начало девяностых, когда Югославия еще была, она развалилась. Когда в Приднестровье начались расклады, Абхазия загорелась, это начало девяностых.

Совсем неожиданно Егор начинает говорить о себе, но потом снова переходит к истории и политике.

– Я служил срочную службу на флоте матросом, и потом сразу же начался развал страны. Я пришел, давал присягу еще Советскому Союзу, а увольнялся уже из демократической армии, прости господи. Поэтому я очень хорошо знаю и добровольческое движение, это мое поколение поехало туда. И я понимаю сейчас, что это был кукиш, мы уже прогнулись. А сейчас немножко другой процесс. И вот теперь я смотрю на эту молодежь и на своих ровесников, которые не спились, не обандюганились. Есть и бандиты, которые сюда приезжают. Ну, что такое человек с понятиями? Человек, которому можно дать наряд, и он пойдет работать. Есть такие. Здесь люди меняют свою жизнь абсолютно. Так… А вот сейчас мы потихонечку смещаемся к углу, потому что вот там уже бэха. Сюда ближе. Там стреляют. Аккуратно. Нас прикрывает зеленка. Когда ходим до конца, чуть смещаемся, нас прикрывает здание. И можно спокойно уже там вправо-влево идти. Когда доходим вот до той трубы, смещаемся влево, у нас короткий промежуток, видите, прострел. Там никто, даже снайпер уже оттуда не выцелит. И можем уже спокойно гулять до ворот и обратно.

– А противник далеко?

– А он вот там, полукругом. В этом направлении до него два с половиной километра, вот в этом три. А здесь по прямой метров восемьсот. За бугром нейтралка. Тут виноградники, они еще недавно там шастали, но мы их огорчили, они больше не ходят.

– А та сторона, Украина, строит ли она свои вооруженные силы? Или у них реформа?

– Дело не в реформе. Дело в первую очередь в изменении сознания. Человек, который выживает, он выживает не просто, он выживает активно. Человек, который не включает в экстремальных ситуациях активность, он не выживает.

– Но что их заставляет расти?

– Ну, во-первых, опыт. Мы им дали хороший опыт, так же, как и они нам. Во-вторых, у них тоже есть потери. Пришли с другом, один погиб. Это мотивация. Это мотивация, которая сама себя воспроизводит. Война сама себя воспроизводит. Она включает механизмы, закончить которые очень сложно. Это очень сложный процесс. Он имеет свое эхо. И в политике, и в культуре. Это процесс, который, например, включили австрияки в свое время. До сих пор у них звучит тема борьбы Австрии за униатскую территорию, чтоб Польшу до конца взять под Австрию, а дальше нужен буфер следующих проблемных земель. Этот проект старый. Мы пожинаем его плоды.

– А какой процент в профессиональной армии ДНР бывших добровольцев из России?

– Процентов десять. Причем командиры, вне зависимости, из каких добровольцев они вышли, из местных, из приезжих, делают ставку на донецких. Во-первых, русские добровольцы с очень большой душой приехали, но у многих дома остались семьи, они ограничены временем. Через два-три месяца я из бойца сделаю хорошего специалиста, ну, относительно, в рамках этой мотивации, финансирования, всего прочего. Да, это, конечно, не десять лет, но через три месяца ему ехать домой, ему надо детей кормить. Многие ребята привыкли, что, да, у меня есть государство и есть родина, эти понятия разделены, очень многие люди так рассуждают. Даже в армии России, если офицеры, если наиболее опытные бойцы Российской Федерации не будут знать, что происходит в мире, их разведут. Потому что в 1990–1991 годах советская армия со скоростью танка могла дойти до Ла-Манша. Никто бы ей не противостоял. Нас нагнули. Можно много говорить об идеологии, но нас как государство сломали. При том, что мощь военная была, Советский Союз был тогда супердержавой, Красной империей. А население было уже индифферентно. Его не то что не интересовала коммунистическая идеология, его не интересовала никакая идеология, народу просто хотелось ням-ням. И на этом ее сломали.

– То есть первое же отличие армии ДНР от всего, здесь люди политизированы.

– Здесь люди пытаются понять, что происходит, им не все равно. Может быть, не все понимают. Но они стремятся это сделать. Все равно дорогу осилит идущий. В Российской Федерации все идет по принципу: вот черное, вот белое, и оттенков нет. Это хреново, это кормежка любого наперсточника, который тебя разводит. Если есть черное и белое, все, тебя развели. А если нет ничего, то есть это индифферентность, так и разводить не надо. Сам себя разведешь. Обоснуешь себе все что угодно, лишь бы комфортно себя чувствовать. Даже если завтра война, ты сегодня себя убедишь, что все нормально, чтобы утром встать и удивиться, какого хрена.

– Но все-таки формирование Вооруженных сил ДНР противоречит духу Минских соглашений, мы поступаем неправильно?

– Мы строим Вооруженные силы ДНР для одной простой причины. Если Минские договоренности будут нарушены со стороны Киева, а в этом мало у кого есть сомнения, мы не нарушаем ни букву, ни дух закона. Мы говорим, что, если с той стороны будет нарушен и дух, либо дух, либо буква закона, мы готовы и к этому.

Поймите, мы не ищем победы. Мы ищем гарантированного мира. И наша уверенность в том, что это не произойдет не в связи с тем, что нам этого не хочется, мы не хотим приключений на задницу, это связано с тем, что мы уверены, что ни у англосаксонской цивилизации, ни у киевских вот этих вот ребятишек, которые с пеной, с грязью поднялись, просто выхода другого нет. Мы это понимаем. Они будут воевать. А у них другого выхода нет. А что они могут строить? Как они могут строить? С Европой строить? Европе не нужно. Зачем поднимать Украину Европе? Зачем поднимать Украину США? Какой смысл? Экономический, мировоззренческий и так далее. Сделать витрину капиталистической Украины, еще и менталитет. «Цэ под помидорчики» еще никто не отменял (из анекдота про украинскую жадность).

Ближе к девятнадцати часам мы спускались в подвал, там сидел опутанный проводами, как паутиной, паук-связист.

– Пятый, я Восьмой, принял.

– У Второго прилет, восемьдесят вторая.

Связист все записывает в большую «амбарную» тетрадь, проговаривая: «Так-так, восемьдесят вторая…»

Мы пьем растворимый кофе, едим сало с пайковыми галетами и разговариваем.

– Егор, так еще совсем недавно не было позиционной войны, мы старались обыграть друг друга, кто кого в котел заманит?

– Ну, не только в котел. Есть же, допустим, фланговый охват, а есть как аэропорт взяли – просто перекрыли подъезд не за счет фланговых охватов, а за счет центрального внедрения. Там не охват был, а центральный прорыв. Мы не дали им просто ротироваться. Почему они запросили мира и почему в Новый год, плюясь, их пропускали? Они без боя не могли прорываться к своим. Прорывалась одна-две единицы техники из каравана. Ни дымы, ни обработка и прикрытие артиллерией им не помогали. Охват – это один из приемов. В любом случае позиционная война состоит из определенных приемов. Один из них – охват.

Вообще, я с Вольгой ни разу не говорил на какие-то отвлеченные темы, никакого футбола, экипировки, кулинарии. Две темы: война и политика. Встретишь, бывало, Егора накоротке, он и тут ввернет что-то по идеологии или по политической ситуации. А ты потом ходи и думай, что он имел в виду. Вот сейчас Егор переключается на то, в чем против нас силен Запад.

– Во всем этом противостоянии важны именно не силовые, а мягкие, ползучие методы. Я имею в виду цветные революции. Это продукт института Альберта Эйнштейна, разработки Шарпа. Это последние разработки, они используют наработки четырнадцати направлений. Цветная революция – это продукт, эти четырнадцать направлений софт-пауэр – это способы воздействия. Это разные. Какие? Метафизические. Война с метафизикой, со смыслами, с семьей, с историей, с идеологией, информационно-психологической нашей системой. Все эти секты, субкультуры и так далее.

– Набор против России.

– Не только против России. Против любого, кто не подходит. Мало того что против своего. Англосаксы и со своим народом воюют. У них четкое разделение.

К слову, я же политическое училище оканчивал, я изучал НК, научный коммунизм как предмет, марксистско-ленинскую и классическую философию, были такие науки, как МКРД – международное коммунистическое движение, НОД – национально-освободительная борьба. Американский Джозеф Най не автор этой системы, термин его, но впервые об этом говорили еще в начале прошлого века, а мы эту систему изучали еще в военном училище. И Советский Союз активно и масштабно применял ее за границей.

– Армия может этому противостоять, этой мягкой силе?

– Безусловно. Сейчас в ДНР создаются предпосылки для создания информационной войны. Это армейские структуры, больше никто не потянет на Донбассе этой темы. А это soft power. Вот это же, пойми, четкая закономерность – то, что мы просрали все эти четырнадцать мягких софт-пауэр, в результате мы вынуждены обороняться от братьев по крови с оружием в руках. Мы же не англосаксов здесь убиваем, мы убиваем тех, кто должен родить детей и усилить нашу цивилизацию. Это и есть софт-пауэр. Разделяя власть, ухреначивая самосознание и так далее. У ребят потребность есть, им надо это. Но нужно, чтобы политработник в создающейся армии ДНР не отрабатывал методичку, а был носителем этого. Чтобы он воспитывал людей на своем опыте, чтоб он доводил до людей то, во что сам безоговорочно верит, понимаешь?

– Егор, так ДНР для России, как и Украина для Запада, – полигон для испытания новых форм защиты, нападения, обороны как в военной области, так и в идеологической, экономической, социальной области.

– В принципе, можно так сказать, но с одной поправкой. Если Запад ничего не теряет, то Россия на краю бездны. Сейчас Донбасс более защищен от софт-пауэр, чем Россия. У России к 2017–2020 годам есть шанс оказаться еще в худшей ситуации, чем оказалась Украина, братская нам, попав под этот замес 2013–2014 годов. Мы ближе к этой угрозе, чем украинцы. А потому что у нас патернализм (надежда народа на опеку государства. – Авт.) никуда не делся. У нас нет сознательного общества. Патернализм – это что такое? Патернализм – это ожидание большого папы, который за тебя решит все проблемы. То есть получается, что на Донбассе есть более зрелое гражданское общество, которое не стремится свою силу преобразовать в политический капитал или во властный капитал, или в экономический капитал. То есть люди на этом бабки не делают. Они выживают. А в России любая форма, начинающаяся как гражданское общество, преобразуется либо в политический капитал, либо в экономический. И в этом смысле Донбасс более уязвим от прямых физических воздействий, но он более защищен от того, от чего распалась Красная империя, Советский Союз.

– А нам-то здесь какой опыт полезен для Вооруженных сил Российской Федерации?

– В первую очередь глубокая степень понимания процессов, которым в российской армии отводятся вот такое место: ребята, это не ваше собачье дело. Даже если армейцы хотят что-то понять, на официальном уровне их туда не пускают, я не знаю, какие процессы при этом включены, но я точно знаю, что наша армия с точки зрения мировых процессов слепа. При том, что ребята очень хорошие. Российская армия, она слепа. И ребята, которые в ней находятся, очень хорошие. Они хотят понять эти процессы. У Российской Федерации нет доктрины, которую можно донести до своих неравнодушных граждан. Ее нет. А на Донбассе она есть, потому что это единственное, что объединяет сейчас людей, которые из разных политических партий, экономических слоев, социальных слоев и так далее. И все, что есть, это понимание процесса. И объединены люди только те, кто понимает этот процесс. А в России понимания процесса, как правило, нет, он утилитарен, он где-то из разряда зрелища, как в Ростовской области люди садились на курганы, смотрели, что там, за границей, а мы там бились насмерть, и мы были как зрелище. Люди смотрели все как боевик. Вот эта трагедия, с одной стороны, с другой – это было зрелище.

Я должен сказать, что сам лично видел, как на терриконах, примыкающих к украинской границе, в тогда еще Луганской области, собирались люди, выставляли туристические походные столики, стулья, пили пиво, шампанское и рассматривали в бинокли, да там и без биноклей общая картина была видна, как ополченцы бились с ВСУ.

– Егор, а кто у нас тогда должен быть в авангарде изучения и распространения знания того, что с нами делает Запад, интеллигенция?

– С интеллигенцией у нас проблемы. У нас интеллигенция, выходя из народа, быстро начинает вытирать об него ноги. Она смотрит на него с презрением. Те, кто должен быть глазами, ушами, душой, тонко чувствующим органом, организмом под названием народ, интеллигенция всегда от него отрекалась и жила своей жизнью. А здесь, в Донбассе, все вместе. Кто хотел, уехал, остальные бьются.

– А молодежь? Российская молодежь способна на что-то серьезное?

– Что может молодежь серьезного? Так в молодежной среде страсти кипят нешуточные. Люди готовы убивать друг друга. А когда человек готов убивать и погибать за свои идеалы, это уже очень серьезно. А молодежь нынешняя готова садиться в тюрьму, и убивать, и погибать. Это очень серьезно. И это не пройдет без последствий. Причем в самое ближайшее время.

– А как это взять под контроль?

– Ну, простых решений нет. Их, возможно, не было и в девяностые годы, но по прошествии практически трех десятков лет набрана методическая база создания неких субкультур, впоследствии политизированных, имеющих, в общем-то, свой замкнутый мир. От музыкальной сцены, от ношения одежды одной какой-то фирмы до методов занятия спортом. В каждой субкультуре своя иерархия, свой бизнес. Много людей с этого кормятся, вплоть до того, что определенные девушки знакомятся с определенными мальчиками, и они не пойдут в другую субкультуру. То есть это, в общем-то, не просто уже субкультура, это субкультура сильно простроенная, с определенной иерархией, имеющая свою систему.

Вы представляете, над нами трясется потолок, идет обстрел, мы в полукольце противника и ведем себе такие беседы. Я это пишу, чтоб в истории осталось знание о тех людях, которые первыми пришли на юго-восток Украины, какими они были не в момент выстрелов и беганья по окопам, хотя и это важно, но их размышления и принципы – не менее интересная сторона для изучения, почему же грянула «Русская весна» и кто первым вынес из забытья и поднял ее знамена.

Вот вам целая лекция о русском национализме в «Русской весне» Донбасса, с точки зрения руководителя боевого крыла «Сути времени»:

– Егор, а как тогда молодежь взять под контроль? Это можно сделать?

– Это комплексная задача, в первую очередь это задача общества. Для того чтобы общество смогло взять под контроль что-то, то есть свою молодежь, ему надо быть. Сейчас общества нет как такового. Это очень сильно атомизированная и аморфная масса, где, в общем-то, атомизация приветствуется, пестуется. То есть как бы «греби под себя», «человек человеку волк» и так далее. То есть при нынешней ситуации взять молодежь под контроль никак не получится. Надо поменять ситуацию с обществом. В первую очередь нельзя говорить о том, что государство идет в рост территории. Мы продвигаем идеологию. Но при этом нельзя не иметь эту самую идеологию, подо что государство это делает. Хорошо, давайте вы боитесь правую, левую, еще какую-то идеологию и так далее, но она нужна. Искренне поверьте, что вы хотите высадиться на Марсе. Это тоже идея. Она не долгоиграющая. Когда-то мы высадимся на Марсе и придется искать что-то другое, новую идею. Но о молодежи. Сейчас даже силовым структурам, спецслужбам очень трудно определить опасность каких-то тенденций в молодежи – пока человек не преступник, его не видят. То есть узнать об опасности на ранних стадиях невозможно, профилактировать опасные тенденции невозможно. А в молодежной среде идут бурные процессы, люди пытаются найти, понять, для чего они живут. Очень многие пытаются себя идентифицировать. Он кто в России? Кто-то пошел в язычество, потому что древние славяне были язычниками, были сильны и непобедимы. Кто-то на седьмом киселе с вареной водой говорит о том, что он там великий граф. Кто-то говорит, что он великий чеченец, хотя у парня одна восьмая крови. Дело в том, что эта идентификация ведет к разделению, к той же атомизации, только не на единицы, а на какие-то обособленные группы. Что такое, если доводить до логического конца, есть язычество? Тут надо вятичам предъявить, кривичам, древлянам и так далее. Мы к чему придем, и кому все это выгодно. Мы отражаем те самые интересы западной цивилизации, которая добивается нашей разобщенности, в том числе работой с нашей молодежью. Поэтому здесь нужна доктрина общества и как отражение этой доктрины государство. Во-первых, четко понимать, кто есть мы и за что воюем. Для того чтобы мы могли это защитить, мы должны понимать, что мы защищаем. А нынешняя молодежь очень плохо знает свою культуру, свою культурную матрицу. Поэтому сейчас, если мы говорим о том, что надо искать способ борьбы, то мы должны вывести для себя определенные опорные столпы. Безусловно, это православие. Ну и другие мировые религии. У нас в большом количестве представлены неверующие люди. И они тоже определяют даже довольно значительно развитие общества. Им тоже нужна скрепа. И если это не религия, то что? Это идеология. Понятная идеология. От которой можно отталкиваться и от которой можно занимать позицию. Сейчас относительно чего занимать позицию? Относительно Крыма хорошо. Но это не то, ради чего ты пойдешь на какую-то стройку века. Или будешь отказывать себе и своим детям, идти к своим страждущим братьям и помогать им, то ради чего?

– Так, получается, что для России многое могут предложить националисты. Или нет?

– Ну да, безусловно, националисты. Гвоздание, унижение русских – это большой фактор. Это скрепы многовековой империи, которая была и российской, и советской. Скрепа лежит на русском племени. И количественно, и культурно. И все то, что здесь сейчас происходит, не может не вызвать реакцию. А с учетом того, что общество больное, эта реакция тоже не может быть здоровой. Показатель того, что мы еще живы, это различие реакции. А показатель того, что мы больны как общество, у нас переломлен где-то хребет, то, что эти реакции, пусть и естественные, но они имеют больные формы. В первую очередь нельзя ложью прийти к победе правды. Если националисты говорят о том, что февралисты и белогвардейцы – это монархисты, то людьми уже управляет незнание. А незнание – это возможность манипуляции.

Я, естественно, уставал от того количества информации, которую выдавал Вольга в своих монологах. Мы начали с войны, перешли в историю, теперь говорим о русских националистах.

– А Запад и наши идеологические враги, они пытаются манипулировать националистами на территории России?

– Безусловно, и мало того что… Отвечу на этот вопрос, но вынужден рассуждать чуть шире. Потому что, возможно, на начальном этапе это было прямое ручное управление русскими националистами в виде провокаторов и специальных технологий. Национализм – это выходец из тех же субкультур, которые были созданы на Западе, имеют корни на Западе, и, соответственно, логика развития соответствующая, она даже не требует особого управления. Нет, сама по себе логика развития этого явления подразумевает очень хорошее построение прогноза по ее развитию, это раз. И знание реакций. Что такое реакция субкультуры? Она обусловлена на определенный раздражитель в виде информационного повода. Убили Буданова. Его могли убить специально для того, чтобы посмотреть, насколько молодежное националистическое большинство готово реагировать и кого называть врагом. Причем мир сейчас настолько усложнен, что наличие стремлений к упрощению понимания мира, что есть у молодежи, это естественный процесс, некий максимализм в том числе, уже является хорошим рычагом управления молодежью. Чем более отсутствие оттенков, то есть белое и черное, тем проще управлять человеком.

– Так ведь Украина расколола русский национализм!

– Слава богу, да, потому что, если бы нет, все, что бы произошло в Киеве, произошло бы в Москве и в России. Там значительно больше центров и вот этих затрещавших скреп линий раскола, по которым бы это могло расколоться. Мало того что мы не ушли, мы значительно ближе, чем Донбасс, Россия, я имею в виду, русский мир. Мы значительно ближе к более страшной форме Майдана. И все это у нас грядет в России, потому что общество такое, во-первых, патернализм, во-вторых, желание простоты, в-третьих, атомизация, в-четвертых, нет ни общественных, ни государственных институтов, распознающих опасные явления на ранних стадиях. Соответственно, все это происходит как бы неожиданно. А если люди, в конце концов, триста раз наступив на грабли, перестают идти на провокации как бы, грубо говоря, силовиков и браться за отвертки, чтобы резать таджиков, они перестают садиться, им предъявить становится все сложнее, а они становятся все более опытны, причем они вырастают, это не гопники девяностых годов. Это люди интеллектуальные, технически подкованные, верящие в свое дело и работающие уже в рамках заданной картины. Они идут к своей цели, но не выбиваясь за некие поля, и очень трудно вычленить эти явления на ранних стадиях.

– 50 на 50 раскололось националистическое движение.

– Русское националистическое движение. Потому что существует националистическое движение Поволжское и Дель-Урал. Это мало того что русское сообщество тоже за счет перехода количественного, просто колоссального в начале XXI века, это стали в основном движения язычников. А язычники… были православные, были христиане различных толков, были даже протестанты, потому что скиновское движение, из которого выросло не националистическое, такое нацистское, даже умеренно националистическое движение, оно все-таки имеет корни в скин-движении. Так же, как Антифа, – это тоже выходцы из скинов. Они разделились на Арбате. Антифа – антифашисты. Их правые называют шавки, а эти, я уже не помню, как называют. Короче говоря, они все на Арбате раньше тусили вместе, потом одни стали повязывать красные шнурки, другие – белые. Я, конечно, упрощаю, утрирую, но факт остается в том, что эти две субкультуры не то чтобы родственны между собой, но они вышли из одной субкультуры.

– А кто эти люди, которые в одни пятьдесят вошли, которые за Россию, и кто в другие пятьдесят процентов?

– Ну, опять же, начнем с того, что началось в XXI веке в Российской Федерации. Пошла определенная политика, когда молодежных уличных лидеров каким-то образом попытались использовать в политической системе. Не в смысле использовать, а как-то привлечь. Движения «Наши», «Идущие вместе», еще что-то, я много могу не помнить названий. Это лидеры, которые почувствовали, что они могут иметь определенные отношения с высокой политикой, при этом не рвать с улицей. Среди них были и националисты, были и антифа. Различные конгломераты и так далее. Они определенно почувствовали вкус к такому развитию. Второй момент. Количественно к 2005–2010 годам редко можно было найти молодого человека двадцати лет, даже помоложе, у которого не накопилось бы злости за унижение русских. Люди остро чувствуют это. Кто-то говорит, что это все фигня, это бытовой какой-нибудь национализм.

– Против Кавказа?

– Кавказ, Запад и так далее. Против своего правительства, естественно. Против либералов, безусловно. И так далее. Запад такие явления не мог оставить без внимания. Людей заставить не злиться на такого рода отношения в девяностые годы было невозможно. То есть даже если попытались бы, не дало никаких результатов. И Запад начал работать, основные работы велись по двум направлениям. Во-первых, это уличные субкультуры, они в любом случае связаны с определенным культом силы, то есть культом возможности постоять за себя. И такие две субкультуры, как околофутбол и националистические, они имели одних и тех же лидеров, которые со временем выбирали больше или меньше специализации, но тем не менее варились вместе. Если мы посмотрим на околофутболистов, то киевские – это зигующий околофутбол. Если в российском футболе это «имперка», то в украинском околофутболе это Бандера. Но еще раз напоминаю, что в девяностые годы это было христианство, а в двухтысячные это уже язычество. Так случилось, что Юг России считается одним из центров язычества. Обидятся на меня сейчас бандеровцы. Юг России – это Киев, где князь Владимир Красное Солнышко порубал этих истуканов, идолов и пустил в реку. И здесь либо по времени быстрее, либо как-то организационно, либо финансово, в общем, язычество на Украине, центральной Украине, про западную не могу сказать, там больше униаты рулят, по центральной Украине язычество определилось значительно быстрее, чем российское. И естественно, русские мальчишки поехали к украинцам за получением какого-то методического опыта, как проводить эти обряды и так далее. Очень много заимствований. И язычество современное на Украине, оно, в общем-то, более старший брат язычества российского. Не могу сказать, что это везде, но как некая тенденция. И до момента Майдана соединение националистической среды, и языческой среды, и околофутбольной среды, оно было очень серьезным. И по обмену опытом, и взаимодействию, и даже в случае каких-то неприятностей на одной территории ехали на другую. И украинцы помогали российским хулиганам отсидеться. Насколько я в курсе, российские тоже помогали украинским. Украинские просто не особо жаждали ехать в Россию. У них существует Польша, Прибалтийские республики, где, кстати, с 2004 года постоянно функционировали лагеря военной и боевой подготовки имени Бандеры, Шухевича. Натовские инструкторы работали, уже тогда все было серьезно. А в России очень многие молодые ребята, поддержавшие Майдан, были и сами не против что-то такое учудить и в Москве. Когда же речь пошла о Донбассе и выявился явный антироссийский, антимоскальский вектор, когда пошли георгиевские ленточки, и люди, их надевавшие, стали называться «колорадами», многие задумались. После Крыма, после 2 мая в Одессе, очень многие российские националисты, которые занимали такую позицию про Майдан, они увидели, к чему это ведет, и сказали, Майдан – еще фиг его знает, но победивший нынешний Киев – это точно не наш союзник. И прошло некое оживление. Плюс все-таки можно сказать, что была такая эйфория в присоединении Крыма, о котором мечтали все. И в Крыму, и в России. Дома было упование по ситуации на Донбассе, что сейчас хороший лидер против этой либеральной верхушки развернется и вынужден будет опираться на русский народ, потому что его уже не поддерживают. И это правда не секрет, что российская элита современная в очень большом количестве и очень сильно по качеству встроена в европейскую жизнь. И в общем-то, связывает будущее своих семей и своих родов с Европой, не с Россией. Россия – это место работы, Европа – это место жизни. И это понимают не только националисты. При всем при этом националисты уповают и питают в себе серьезные иллюзии, что можно нечто подобное Донбассу провернуть в России. При этом верят, что ни бандеровцы, ни англосаксы, ни другие европейцы никак не воспользуются этой ситуацией. У них есть вот эта иллюзия разной степени накала и так далее. Поэтому часть русских националистов, получив здесь опыт, поехала ожидать нечто подобное там, дома. Часть русских националистов искренне верит, что Россия предала какие-то явления здесь, не ввела войска, и поэтому там что-то надо менять. Но большая часть националистов обоих лагерей, они относятся к тому, что все фигня, никто там не собирался вырезать Донбасс, никто не собирался вырезать Крым, что это с той и с другой стороны гибнет пушечное мясо, и, слава богу, чище воздух будет, а мы потом разберемся. Не поддержавшие Киев, это не те люди, которые видят эволюционное развитие ситуации в России. Они хотят революцию. Неважно, кто-то консервативный, антифа, антиглобалист, за все хорошее, включая ЛГБТ, и так далее. Очень сложный калейдоскоп. Вспомните Болотную площадь, когда правые брутальные парни стояли со своими свастическими знаменами рядом с этими, как пидоров правильно назвать, все время забываю, ЛГБТшниками. Представляете, что надо было сделать с людьми, которые их до сих пор гнобят. И даже правый сектор пытается в Киеве их как-то приблизить к себе, чтобы навести хаос, и находят какие-то формы, точнее, технологии, при которых они выступают на одной поляне.

– Так, Егор, за ДНР воюют националисты? Много их?

– Сейчас меньше. Изначально их было если не большинство, то очень прилично. Я статистикой не обладаю, но я видел очень многих ребят, которых читал или где-то в виртуале видел, как вполне сформировавшихся лидеров, националистов Российской Федерации. Я уж не говорю об одиозных людях типа товарища Егора Просверинина (умер 27 декабря 2021 года. – Авт.). Хорошо, я не к тому, что ты враг. Ты говоришь о том, что я твой враг. Тогда определи, кто такой народ Донбасса для тебя. Это поле, где можно мутить, ловить что-то, что-то вымучивать, или же это враг, с которым ты воюешь. Если это не враг, то, пожалуйста, пересмотри ситуацию. Нельзя быть и там, и там. Нельзя быть чуть-чуть беременным. Нельзя сидеть на двух стульях. У нас в России это можно. Вообще, мир сошел с ума в этом смысле.

– А нет ли желания что у Москвы, что у Киева кинуть в топку Донбасса своих националистов, бандеровцев или правых российских, да и чтобы они сгорели все дотла?

– Во-первых, это слишком сложно. Во-вторых, ну а почему тогда не кинуть в топку еще кого-нибудь? Дело в том, что топка для того, чтобы она была глобальной, надо собрать и шлепнуть ядерным молотом. В противном случае, если из десяти погибших выживет один, пройдет горнило, то эта топка усилит, а не ослабит. И надо еще помнить менталитет русского и вообще славянского мира. Войны нас всегда мобилизовывали. Это всегда было испытание, это всегда были потери, это всегда было горе, но мы выходили мобилизованными из войны.

– И как повлияет на националистический расклад в России, на твой взгляд, вот эта война на Донбассе?

– Для того чтобы понять, как она повлияет, надо понять, кто будет влиять. И влиять на это будут не люди, находящиеся у власти в Российской Федерации, потому что ни общественных, ни государственных институтов, которые понимают, изучают и как-то работают на этом поле, их нет. Значит, надежда на гражданское общество, которое в каких-то элементах начинает выкристаллизовываться, но, в принципе, еще довольно-таки слабо. Либо готовые общественные, силовые и прочие институты Запада, которые будут проводить свою политику. Ну, поймите, можно ветерана использовать и так, и так, и так, растерявшегося или, наоборот, нерастерявшегося, утвердившегося в своей идеологии, которой можно управлять. То есть больше шансов нам получить управляемые извне усилившиеся субкультуры, уже переходящие на какой-то другой уровень, наверное, уже общественные движения.

– Они вернутся, и Запад попытается через них снова взорвать ситуацию в России.

– Да, безусловно, причем в самое ближайшее время. Я считаю, что у нас в идеальном случае пять лет, скорее всего, два года. И мы будем иметь нечто подобное Майдану, если не успеем пресечь это хотя бы на уровне Майдана, не успеем – вырастет значительно больше опасности кровавой вакханалии не только в Российской Федерации, но и во всем мире.

Егор Горшков, Вольга, погиб на Херсонщине уже заместителем командира десантного полка вместе со своим командиром полка Виталием Сукуевым, Ханом, в сентябре 2022 года. Вольга был русским от макушки до пят, прекрасно понимал, что такое Родина, что такое государство, за них и воевал.

Однажды во время размещения наших войск на аэродроме Слатина (Косово) в 1999 году я подошел к старшему, полковнику ВДВ, и попросил его дать интервью. Старший спросил:

– А ты хоть знаешь, как у меня фамилия?

– Нет.

– Эх, брат, на моей фамилии вся Россия держится.

– Иванов?

– Нет, Березовский.

Действительно, это был полковник Березовский, но не о нем речь. Вообще-то, эта фраза из советской киноэпопеи «Освобождение», был эпизод, в котором героя Олега Ефремова, танкиста, спрашивают фамилию, и он говорит те самые слова:

– На моей фамилии вся Россия держится, Иванов.

Так вот, я хочу рассказать об одном из самых интересных командиров «Русской весны», Илье Владимировиче Иванове. Уроженец Донбасса, из Красногоровки. Он весьма небольшого роста, очень похож на актера Михаила Кононова в молодости. Голова круглая, гладко выбрита, лицо без усов и без бороды. Внешность совершенно не командирская. Но никогда еще внешность человека не была так обманчива. Сколько же в этом человеке знаний и жесткости. Со своим духом он может сломить любое сопротивление, и на войне, и в неприятной бытовой ситуации. Он любой воинский коллектив может привести в должное состояние, из какого бы контингента он ни состоял, штатных военных, мобилизованных, отправленных на фронт вчерашних заключенных. Иванов вникает в любые сложности и знает, как их решить, скоро, просто и без лишних теорем. Да, и еще там, где Иванов, там порядок и бесконечное созидание, по его решению у любого полена вырастут колеса, и оно поедет по заданному им маршруту. Но Илья Владимирович – не механизм, он всегда переживает за тот процесс, в котором участвует, я знаю, я вижу, мы много общаемся, но на его решительность это все не влияет. Обладает великолепным чувством юмора, эрудирован, скромен, спокоен, главное – его не злить.

Я попал в окопы его Пятой бригады году в 2018-м, осенью, под городом Докучаевском. И меня поразила их благоустроенность. Все стенки всех траншей оббиты досками, на дне настилы. Это необходимо, потому что поправлять стенки траншей пришлось бы раз в неделю, а этих траншей – километры. Дожди разрушают земляные стенки, а уж обстрелы и подавно, поэтому сметливые командиры и оббивают их досками.

Иванов в каске, бронежилете, резиновых сапогах шагает вместе со мной по опорному пункту, он вводит меня в ситуацию.

– Мы сейчас все отчетливее слышим гул украинской техники, что-то они зашевелились.

– Неужели отсюда слышно?

– Так мы недалеко от них.

– Сколько?

– 1200 метров, здесь чистые поля, звук далеко разносится, особенно ночью. Мы допускаем, что у них идет ротация, одна бригада меняет другую, все на Донбасс со своей техникой приезжают.

– А кто там напротив?

– Обычно в нашей зоне ответственности находится 74-я бригада.

Мы идем по зигзагам ходов сообщения, через небольшое расстояние поворот, опять поворот, для того чтоб снаряд, если он попадет в траншею, не летел далеко, утыкался в такие вот повороты. Иванов показывает.

– У нас на каждой огневой точке противоПТУРная сетка (ПТУР – противотанковая ракета). Ее вот так приподнимаешь, и все видно, здесь сидит корректировщик, а дальше вот там АГС (автоматический гранатомет станковый). Если противник начинает вести какие-то инженерные работы, мы его накрываем, чтоб не копал, расстояние допустимое.

Но это если получаем разрешение на открытие огня. В последнее время таких разрешений не дают, так как действуют Минские договоренности. Но противник не копает, Минскими соглашениями это тоже запрещено. И двигаться в нашу сторону им запрещено. Вот они четыре месяца уже не пытаются подойти.

– А бывало такое, что они открывают огонь и одновременно жалуются в наблюдательные органы?

– Так это же их тактика, конечно, да. Они начинают жаловаться за минуту до открытия огня, можно даже прохронометрировать – за минуту, за две. И соответственно, потом идет обстрел.

– Они жалуются, а сами стреляют.

– Провоцируют. У них же основной характер действий – это провокационные обстрелы и ведение аэроразведки. Они стреляют, чтобы мы открыли ответный огонь, фиксируют это, снимают и вперед. То есть, получается, если они сами подорвутся здесь где-то, тоже жалуются. Зачем украинскому командиру нести ответственность за нарушение маршрута, за происшествия, проще все свалить на диверсантов из ДНР. Недавно так и случилось, подорвалась у них машина, сваливали на нас.

– У них четыре человека погибли. А вообще у них большие потери? Информацию об этом подрыве им не удалось скрыть.

– Такую потерю не скрыть, четыре человека – это много. Потери у них есть, мы же читаем различные сайты, там-то написано, тот умер, тот умер. Пишут на сайтах районных администрации, сельские сайты, где они жили, их же не обманешь. У меня, допустим, разведрота мониторит эти интернет-издания, еще в корпусе мониторят интернет-издания. И видно, что у них люди погибают.

– Илья Владимирович, а противник пытается информационно расшатывать оборону на твоем участке? Информационные удары наносят по тебе?

– Ну, естественно, у них это дело хорошо отлажено. Но что нам эти удары… Я вам честно скажу про себя. Я сюда приехал не с самого начала войны, а немножко позже, я работал в Киеве. И, судя тогда по их изданиям, украинские побеждали. Когда я приехал, понял, то есть убедился, что это далеко не так, что они откинуты, несут потери. Но у них именно информационное давление очень сильное. Они пытаются доказать населению, что виноваты мы, они так и делают, пошумят, постреляют, а сами объявляют, что это Пушилин приказал по ним стрелять.

– А как ты себя защищаешь как командир?

– Если они стреляют и сваливают на мою бригаду, то меня тут же вызывают к телефону, уточняют ситуацию. Я докладываю, что готов в любой момент предоставить фотографии автомата дежурившего бойца, что ствол без нагара, объяснение всех, кто дежурил на позициях, с отрицанием нарушений с нашей стороны. Хотя это не всегда защищает.

– Слушай, ну мы попали на образцовые позиции.

– Это? Это далеко не образцовая позиция. Позиции, которые правее по флангу, они намного образцовее. Ну, просто подъезд туда осложнен, открытые места, можно и туда сходить, проблем нет. Эта позиция реально не образцовая.

– Просто у меня, как у репортера, закрадываются подозрения, что меня привезли на показательные окопы.

– Давайте ради интереса сделаем так: сейчас мы с вами приезжаем в штаб, я вам открываю карту, как мы делали с начальником Управления Народной милиции, который нас инспектирует с генералом. Вот он показывает сюда, и мы едем туда. Куда вы сейчас покажете, я даю слово офицера, мы едем туда. И там будет не хуже. Может быть, за счет того, что четыре дня лили дожди, на поверхности будет грязь, каша, но позиция будет нисколько не хуже. А здесь… Сейчас мы пройдем дальше по окопу, тут подходной окоп очень длинный, там будет баня натоплена, чай стоять, это без обмана. Если, допустим, скажут что это – показная баня, мы можем там искупаться.

– Илья Владимирович, так вот мы с ними сколько воюем уже, а они этих наблюдателей все обманывают и обманывают.

– Я перед тем, как прийти в эту бригаду, год командовал девятым полком. Поверьте мне, там, особенно 36-я бригада морской пехоты, и там все точно так же происходит. Особенно позиции на высоте Редкая. Они обстреливают эту высоту Редкая. Я как-то пришел и на сутки там застрял, я не мог оттуда выйти. 380 мин за сутки прилетело. Ты не считай, 82-мм мин, этих мелочей там не считают. И тогда да, наш снайпер отработал. И соответственно, было разрешение на снайперскую работу. Мы просто выйти с этой высоты не могли. Но позицию мы оборудовали хорошо, тфу-тфу-тфу, там ни одного раненого не было. Но там эта информационная война, на южном направлении, там она страшно идет. Там противником постоянно эта практика применяется: стрельнули, а за минуту до этого уже пожаловались, это норма вещей. Понимаете, мне, как командиру, смысла нету открывать огонь первому. Зачем мне это нужно? Сейчас, допустим, убьют они какого-то моего рядового солдата. Убью я их солдата. В общем масштабе ничего не поменяется. Или, допустим, они стреляют, они мою позицию разрушат. Я разрушу их позицию. По сути-то, какой смысл? Все равно мои бойцы будут восстанавливать позицию, и у них бойцы будут восстанавливать позицию.

В дни существования независимой ДНР мы то часто встречались с Ильей Ивановым, то не виделись месяцами, он абсолютно не менялся, всегда в деле, без отдыха, семья сама, он в штабе или на позициях, для него это и сейчас в порядке вещей. С началом СВО началась настоящая война, и этот комбриг в ней не затерялся, Пятая бригада была всегда на слуху, коллектив в труде, результаты боевых действий налицо. Илья Владимирович ненавидит вранье, особенно в докладах с линии фронта. Бывает, и с соседями по передовой горячо разговаривает, всегда четко реагирует, когда его подозревают в неправдивых докладах, хотя в первые годы СВО этой болезнью болели очень многие командиры. Были и такие перепалки с соседними командирами во время штурмов поселков:

– Илья, ну ведь там же нет твоих! Ты не дошел до этой улицы!

– Так, давай поднимай свой коптер, указывай координаты, в которых ты сомневаешься, я даю команду своим солдатам, они выйдут из развалин и помашут тебе красными трусами. Я уже там!

В 2022–2023 годах в околофронтовых беседах язык намозолила Марьинка, это село, примыкающее вплотную к Донецку, в котором противник вгрызся в землю, в подвалы и никак не хотел отходить. Далее шла череда населенных пунктов: Георгиевка, Максимильяновка и, наконец, вожделенный город Курахово, логистический центр ВСУ на этом направлении. Но сначала шла Марьинка. Мы даже не могли одну звероферму взять, тратили на артиллерийскую подготовку этого небольшого Марьинского хозяйства тысячи снарядов, штурмовали, брали и потом никак не могли закрепиться в ней, противник бил артиллерией по своим же позициям, и мы отходили. Илья Иванов, чья бригада тоже участвовала в тех боях, пробиваясь вперед по одному из флангов, едко шутил:

– Скорее мы возьмем Марьинку, чем пьяные контрактники сдадут шинок «Маруся» в Докучаевске.

СВО набирала обороты, Докучаевск был полон нашими войсками, и некоторые поклонники Бахуса, из вновь прибывающих, при возможности посещали это питейное место, и частенько там случались кулачные битвы, удивляющие местных жителей – при армии ДНР такого никогда не было. Впрочем, я не могу даже представить, что такое увижу сейчас, теперь и военная полиция работает, и сознательность у военных совсем на другом уровне. Алкоголь – это всегда беда, и личная, и общественная.

Но не об этом речь. Я приехал на КП бригады к Иванову, чтоб понять, что там с Марьинкой.

– Илья Владимирович, ну что вы все на одном месте, стыдно говорить, один кишлак взять не можем.

– Не на одном месте, продвижение идет вперед, но и противник здесь на этом направлении серьезный, и десантники украинские, и морская пехота. Мы идем вперед не так, как хотелось бы, не в том темпе, как планировали, но тем не менее постоянно идем вперед. Ежесуточно мы берем какой-то объект, пускай это будет 50–20–30 метров, но ежесуточно. Говорить, что мы топчемся на месте, тоже нельзя сказать, ни в коем случае. Где-то да, упирается противник, где-то он сильнее, но в большинстве случаев мы везде идем вперед.

– А вы что, сильней украинской морской пехоты?

– Ну, естественно, сильней. Ну, во-первых, вся морская пехота, которая была украинской, сидит в тюрьме после Мариуполя. 36-я бригада. А так что, люди у нас стойкие.

– Украинские морпехи у нас в тюрьме сидят?

– Ну, естественно, когда они сдались в плен всем дружным армейским коллективом. Какая-то причина была у них сдаться, наверное, она сильнее, чем воля к победе.

– Против вас воюют и мобилизованные украинцы, и обычная пехота, но они упираются в землю и не сдаются так, как хотелось бы.

– Как хотелось бы, не сдаются, да. Как показывает практика, мы же берем пленных, очень много мобилизованных на самом деле, процентов семьдесят. Хотя, как показывает практика, люди, в принципе, нормальные, адекватные. Просто загнанные.

– Илья Владимирович, нет ли варианта, что мы дойдем до конца Марьинки лет через сто пятьдесят?

– Да нет, почему сто пятьдесят… Мы-то наступаем, но противник эту Марьинку окапывал восемь лет, и там проходят его основные рубежи. Плюс еще огромный вопрос – мы не можем тоже сровнять город с землей, это наш город как бы, в котором нам потом жить. Если мы сейчас просто сровняем с землей и забежим – это одно.

– Так бетон жалеем или солдат?

– Как это бетон, не то чтобы бетон, бетон – чья-то судьба, кто-то этот дом строил, возможно, люди из-за боевых действий выехали, потом они вернутся, и как нам потом в глаза смотреть, если мы сейчас все под ноль уничтожим. Так тоже не бывает. Конечно, мы думаем об этих людях. Просто уничтожить город и зайти – это не проблема. Ракетой ударить и, в принципе, после чего зайти, либо авиабомбой. Ну, как бы об этом даже никто не думает, если бы было так, мы бы давно уже, наверное, выиграли бы.

– Илья Владимирович, вот если б люди сейчас послушали нас, то сказали бы, – ну что там Иванов несет такое, жалеют город, а его люди как?

– Людей мы тоже жалеем, естественно, в первую очередь – люди. В первую очередь думаем о людях. Но у нас нет таких… (00.04.22) колоссальных потерь, как у противника. Они там вот эти сказки рассказывают, что мы умираем 1000, 2000 в день, это даже нереально, но они это публикуют, и во все это свято верят. Ну это ж невозможно, это неправда.

– А у них потери?

– Ну, у них потери довольно большие, но опять – это не 1000, нет. Есть потери, мы штурмуем, мы это все видим, есть подтверждение наших штурмов на видео, когда мы заходим в дома, естественно, какие-то артиллерийские разрывы, либо стрелковые бои, естественно, противник несет поражение. Мы сколько этих трупов выносим, их трупы, которые они бросают. Нет возможности их хранить, мы их закапываем.

– У них больше погибших, чем у нас?

– Однозначно больше, хотя по правилам мы наступаем, мы должны нести больше потерь, но мы несем пока меньше, потому что более подготовленные, более настроенные. Мы просто быстро из всего делаем выводы, мы понимаем, допустим, что нам предстоит городской бой, и мы сейчас создали роту шторм, мы ее обучили, и люди уже идут, именно штурмовики, подготовленные к городскому бою. Естественно, где-то по их направлению будут поля, идут люди, которые подготовленные именно для боевых действий в полях. Мы сейчас классифицируем этих людей и больше уделяем внимание на конкретное направление. Общие знания, они нужны, мы их тоже даем, но сейчас мы больше готовим штурмовиков по направлениям.

– А зачем нам Марьинка? Вот как нам объяснить людям, которые теряют своих родственников, знают, мы знаем, что упираемся в этой Марьинке, и все равно штурмуем?

– На самом деле Марьинка важна. Как тактическое направление, как только мы возьмем Марьинку, мы уже можем ударить во фланг, запирая противника в кольцо. Они-то реально понимают, когда мы возьмем Марьинку, пути подвоза Новомихайловской группировке ухудшатся. Им будет намного сложнее и в Красногоровке. Пути подвоза и туда будут ограничены. Плюс мы оттолкнем дальность артиллерии, по Донецку уже не будут так лупить.

– Они упираются?

– Упираются, конечно. Упираются. Они б, наверное, не то что рады уже уйти, просто нет возможности, приказа отступать им не дают. Но уже тенденция не такая, как раньше. Это не месяца два назад, как они упирались активно. Они несут потери, людской фактор у них ломается, противник получает психологический урон.

– А одиозные какие-то подразделения типа «Правого сектора», «Азова», «Кракена» воюют против нас в Марьинке?

– Ну, знаете, уже… До специальной военной операции к ним относились более серьезно, чем к Вооруженным силам Украины, а сейчас все одинаково, практика показала, не такой уж «Азов» несокрушимый, как говорили, сдались же в плен, а что им мешало умереть как героям? Нет, страшно. У них потери на «Азовстали» были не семьдесят процентов, и не двадцать, они потеряли процентов десять-пятнадцать, могли бы вести боевые действия, но решили по-другому, что лучше сдаться – потому не такие они одиозные оказались.

– А ваши люди готовы умирать как герои?

– Конечно, готовы, потому что у каждого здесь семья, люди понимают, за что мы воюем. Знаете, восемь лет прошло, мы вступили в Российскую Федерацию, как планировали, как хотели, естественно, это дало своеобразный толчок для людей, одно дело – мы не признанная республика, другое дело – мы часть Российской Федерации. Для моего ребенка – это уже и образование, и возможность по России путешествовать, и уже большие перспективы. Я уже понимаю, ради чего я здесь, мне уже более это понятно.

– Ну, путешествовать сможешь, ребенок в школу пойдет, это все?

– Войну закончим, поедем с ним на Байкал, поедем с ним в тайгу, да, поедем путешествовать. Страна большая, у меня жена мечтает увидеть северное сияние, сяду в машину и поеду с ней.

– Ну, вы будете ехать десять тысяч километров и встретите точно таких же людей, не наткнетесь на тех, которые живут на Украине, которые ненавидят русских, так, получается?

– Да вы понимаете, на Украине же не все русских ненавидят. Вот возьмите Донбасс, он когда-то был частью Украины, и эта часть сделала свой выбор, пожелала влиться в Российскую Федерацию. Поймите, девяносто процентов украинцев – это просто промытые мозги, ну не все же там козлы. У них целое государство работает на то, чтобы людям рассказать, что все беды из-за России. Это ж очень удобно, правильно? Сейчас экономика упала, а это россияне, это из-за них, из-за того, что война. Что мешает начать налаживать экономику, у них там газ, нефть начали добывать, IT-технологии пошли в гору. Нет, во всем виновата.

– А сможем поломать это сознание?

– Да, конечно, сможем, почему нет? У славянских народов всегда были какие-то разногласия, всегда те же казаки, которые были против царей, потом уходили в русскую армию, в итоге это была одна армия. Поэтому, я думаю, сможем поломать их сознание. Вот у нас на примере Чечни это видно, была война, жесткая война, были разногласия, сейчас мирные граждане, они нам помогают в специальной военной операции, могли и сможем преодолеть разногласия.

– А нет мечты о таких больших ударах, чтобы танковый клин мог пройти вперед в день по тридцать километров?

– Мечты, конечно, есть, реалии не позволяют. Это все из предыдущих войн, где не было таких минных полей, где не было подготовленного противника, где противнику не помогал весь мир вооружением. Это уже из области фантастики – по тридцать километров мы, конечно, не пройдем, но мы будем идти вперед, не по тридцать километров, конечно, но какие-то километры будем идти, однозначно.

00.13.03

– Какой населенный пункт нужно взять, чтобы вы, Илья Владимирович, слегка успокоились?

– Наверное, Киев. Это шутка, конечно. Ну, вы понимаете, как только мы возьмем Марьинку, мы же не будем давать противнику время – ребят, вы укрепитесь, а мы пока отдохнем, потому что я успокоился. Естественно, потом сразу пойдем дальше. Я, как житель Донецкой Народной Республики, хочу, чтобы мы вышли к своим границам. Граница между Донецкой и Днепропетровской областями – это моя цель на данный момент. А там, конечно, как прикажут. Амбиций у меня нет, ни амбиций, ни мечты, что вот возьмем Марьинку и я пойду отдыхать. Нет, такого нет.

– Одесса, Киев?

– Я не готов пока об этом рассуждать, у меня сейчас более узкое мышление. Одесса, Киев – это приоритеты генералитета, у них картина масштабная. У меня проще, мне дали направление, мы по нему идем. Хотелось бы, конечно, чтобы был полноценный выход к морю. Приехать в Одессу, на Ришелье посмотреть, по Потемкинской лестнице походить, конечно, хотелось бы, красивый театр посмотреть, очень хотелось бы. У меня там друг живет.

– Но памятника Екатерине уже нету.

– Это идиотизм, переписывать историю это просто смешно, плохая она или хорошая, это история твоего государства. Тем более Екатерина уж для Украины многое. И города отстраивались, и все это делалось при ней. Помните Ришелье, если бы не французское название, не остался бы он на постаменте, назывался бы он Петр Первый, они бы и его снесли, какая им разница. У них же тенденция убрать все российское. Я вот вам для примера приведу город Красноармейск, ну, действительно же красивое название – Красноармейск. Сейчас Покровск, взяли, переименовали. Так тоже не бывает.

– Донецкий армейский корпус переходит в российскую армию, у вас, как у донецкого офицера, какие ощущения?

– Да пока никаких, мы как выполняли задачи, так и выполняем. Я скажу вам, у нас здесь никогда не было ощущения, что мы какие-то другие. У нас такое же вооружение было, пускай оно частично было трофейное, я не спорю. Современные технологии нам добавятся, естественно, они приблизят победу, ну а так чтобы других ощущений – нет. Я никогда не чувствовал себя каким-то другим, не российским военным. Я всегда себя ощущал на равных со всеми. Так же воевали, так же не боялись, почему мы должны быть другими.

– Придут российские полковники и будут с тобой вот так разговаривать: «Полковник Иванов, ну какой ты полковник? Вот я полковник, я окончил училище № 1, училище № 2, академию № 3, большую академию № 4. А ты кто?»

– Может быть все. Но, понимаете, полковник тот, кто командовал полком. Я полком командовал. И у многих офицеров могу спросить, каким вы полком командовали? Понимаете, от того, что быть номинально назначенным и командовать полком, – это две разные вещи. Вы возьмите Вторую мировую войну, там тоже далеко не все были генералами и полковниками до этого. Многие были, как танкист Лавриненко, который был учителем, в итоге он один из лучших танкистов в мире за всю военную историю. И кстати, мне образование позволяет любому обосновать, что я прав, поэтому нет такого ощущения. На самом деле как пошла специальная военная операция, нет своих, чужих, полковников, шахтеров, допустим. Кто был шахтером, если он себя проявил на уровне, я вам скажу, даже многие выше, чем офицеры, которые проходили училище. Вы учитесь в любом высшем учебном заведении, вы же не используете все полученные знания, вы используете максимум процента три-четыре этих знаний. Вы пришли в бизнес, или вы пришли в журналистику, у вас начало получаться, вам же никто не скажет – вы же не учились на факультете, не скажут. Вы своим делом занимаетесь, у вас получается. Можно иметь журналистское образование, при этом ничего не понимать.

– А семья как себя ведет, понимая, что вы переходите в другую ипостась?

– У меня жена военнослужащая, поэтому она точно так же стала называться военнослужащей Российской армии. Поэтому на мне это никак не скажется. А я думаю о рядовых бойцах – это другое, во-первых, это пойдет и кредитование, и будет выдача квартир, и социальный пакет у российских военнослужащих более высокий. Поэтому, в принципе, я думаю, это большой плюс, опять же, детские лагеря по путевкам хорошие.

– Как считаете, проще командовать на войне или в мирное время?

– Однозначно на войне, полком на войне командовать проще. Во-первых, интересней, в мирное время – это построения, какие-то полигоны, какие-то штатные проблемы. На войне все по-другому. Ты что-то освободил, где-то противника обхитрил, где-то, возможно, и проиграл, но ты делаешь выводы, – интересней на войне, потому что у тебя азарт, у тебя нету вот этого привычного, ежесуточно повторяющегося дня сурка.

– Ну а потери? А отступления?

– Мы ни разу еще нигде не отступили. По потерям, конечно, переживаешь, естественно. Это уже, наверно, как часть работы, воспринимается уже не то что как норма, но где-то внутри себя ты это уже пережил. Раньше человек вот в мирное время погиб, жалко. Знаете, я в свое время был командиром разведывательной роты, когда перешел на должность командира батальона, то больше занимался занятиями, полигонами. Я сразу убежал от боевых проблем, от этих потерь. Но сейчас война, от этих потерь и проблем не убежишь.

– А противостояние с противником интеллектуальное есть, вот щас, даже в той же Марьинке? Если есть, то в чем оно выражается, в каких нюансах? И если мы говорим о противостоянии, то западный опыт каким-то образом влияет на это противостояние интеллектуальное?

– Во-первых, у них новейшая техника, многие западные страны реально-то помогают и реально отдают практически все что могут. Их техника и считает, и показывает. Но интеллектуальное противостояние в области тактики в самой Марьинке, да, оно есть. Допустим, первый батальон наступает, где-то не может взять позиции противника в лоб, покумекали, отвлекающий маневр сделали, окружили их, это и есть интеллектуальное противостояние. А противник в обороне, их задача удержать позиции, у них там особо интеллектуального ничего нет. Технически они сильны, здесь мы на равных.

– А разведчики – это обыкновенные штурмовики, это правильно?

– Разведчики и штурмовики – это разные вещи. У нас есть разведчики, которые зайдут, посмотрят. Есть штурмовики, которые штурмуют. Где-то в полевых условиях мы идем с разведчиками впереди, они посмотрели, засели, подошла пехота, закрепилась. Где-то мы действуем только штурмовиками. Сейчас в городских боях разведчики не нужны, сейчас беспилотники более эффективны. Мне проще запустить дрон, мне лучше потерять беспилотник, чем кому-то там оторвет руку или ногу, или человек погибнет. Поэтому разведка сейчас не так актуальна, как раньше. Если раньше разведчик пошел вперед, посмотрел, закрепился, к противнику заполз. Сейчас это уже не так актуально, сейчас больше штурмовики, конечно, работают.

– Что за люди штурмовики? Это приговор, когда человеку говорят «переходишь в штурмовой отряд», или это добровольцы? Как формируются эти штурмовые отряды? Что они должны уметь, что они должны чувствовать?

– В штурмовой отряд мы брали в основном добровольцев, которые хотели. Есть люди, которые имели боевой опыт 2014–2015 годов, которым вечно хотелось идти вперед. Они все время спрашивали, когда, когда уже пойдем? Многие люди из штурмовиков у нас действительно старослужащие, многие из мобилизованных войск идут в штурмовики, люди хотят, им интересно. Кто-то книжек перечитал, кому-то действительно это интересно. Но отбор туда идет, нет, ни в коем случае нет такого, что ты залетел и пошел на штурм сразу. Потому что рядом будет идти человек, который собирался идти искренне, и этот человек ожидает, что идущий рядом его поддержит. Нет, штурмовики формируются исключительно из добровольцев.

– Женщины воюют?

– Женщины помогают, такой тенденции, как в 2014–2015 годах, нет, когда у нас были женщины-снайперы. Но женщины по-своему воюют. Повара, они же нужны, я же не могу без повара, я же не смогу идти в бой, если мы с вами будем голодные. Естественно, большинство медиков – это женщины. Естественно, если кто-то ранен, она вытягивает его с переднего края, но она ж не с автоматом бежит, но она воюет тоже под обстрелами. Семьи погибших, кто-то ж им должен привезти какие-то подарки к Новому году, какие-то гуманитарные вещи, уточнить, какие у них проблемы. Женщины выполняют подобные обязанности. Занимался бы этим человек с переднего края или из штаба женщина, этим все равно должен был бы кто-то заниматься. Поэтому женщины воюют, но не так, как как мы себе это представляем.

– А победа, она как будет выглядеть?

– Слово сложное сейчас для меня, Победа. Я даже не представляю, как она выглядит. Наверное, просто слово ПОБЕДА, как на 9 мая красной надписью, красивым почерком. Я не знаю вот как победа, честно. За это время военное, за эти девять лет война воспринимается мной как часть работы, уже нет как раньше, война – это ж так жестко… Война – это часть работы. Взяли бы Марьинку, для меня это победа. Я не представляю себе победу в полном масштабе. Не могу представить пока еще.

– Что же дальше будет?

– Победа.

– Как мы будем действовать?

– Ну, во-первых, отступать никто не собирается, все уже перешли свой рубикон, назад дороги нет, идем вперед. Мы людей, даже мобилизованных, подготовили и научили. У них проблема сложнее, они как раз сейчас набирают этих новеньких.

– Противник?

– Противник, конечно, противник. Мы наладили учебный процесс, пришли уже к современным стандартам. Я думаю, успехи будут, но в Донбассе есть сложность для наступления – очень большая плотность городов. Вот возьмите Мариупольское направление, мы прорвали линию фронта, там поля, маленькие села, мы пошли, пошли, дошли до Мариуполя, это было моментально за два-три дня. Здесь, как только мы преодолеем города, будет легче.

– Илья Владимирович, у тебя вид такого школьного учителя, а ты же очень жесткий человек, даже почти жестокий, почему так?

– Я не знаю, как определяется, как выглядит школьный учитель?

– Как ты. Похож на человека, который играл в «Большой перемене», такого лучезарного, улыбчивого. Но я тебя видел, когда ты очень жестко реагируешь на нарушителей, на алкоголиков.

– Ну, я не знаю, мы с вами общаемся-то на приятные темы, просто в дружеской беседе, я же не буду сидеть набыченный. У меня тоже должна голова отдыхать, вот вы бы пришли ко мне домой, я бы не сидел нахмуренный в каске. Естественно, я сижу расслабленный, разговариваю.

– Все равно, почему столько жесткости в тебе?

– Да не во мне эта жесткость, она должна быть в любом командире. Не всегда люди понимают вот такое обращение: «Ребята, возьмите лопаты, идите выкопайте окопы». Иногда нужно накричать, иногда нужно быть жестким, иногда нужно поругать, этим-то, наверное, и определяется – можешь ты быть командиром или нет. Командир от слова «командовать», сначала страх приходит, потом уважение приходит.

– С людьми сложно работать?

– С людьми всегда сложно, любая работа, связанная с людьми, любая – это начальник участка на шахте, либо директор завода, с людьми всегда будет сложно. Потому что люди разные, вот надо найти взаимопонимание, чтобы люди тебя слушали и воспринимали тебя. В этом сложность.

За Ивановым наблюдать интересно, он то спокойный, то взведенный, как автомат, того и гляди выстрелит. Но больше я люблю с ним беседовать, сядем, чай, кофе, бутерброды и беседа.

– Илья Владимирович, что происходит?

– Вообще в мире или на СВО?

– На СВО.

– Воюем, воюем, выбиваем противника потихоньку, не так быстро, как хотелось бы, но тем не менее идем вперед. Изматываем его сейчас. Как показала практика, противник не такой слабый, как был, поэтому сейчас его уничтожаем постепенно, полномерно, на разных участках, не даем возможности перегруппироваться, усилиться на каких-то направлениях, каждый на своих участках выполняет задачи по максимуму.

– Слушай, ну там уже одни бедолаги, там их хватают прямо из магазинов, от токарных станков, чего их убивать-то (было еще до создания ТЦК)?

– Я думаю, люди от станков уже закончились, из магазинов еще есть. Их кидают без подготовки, вот все пленные, вот которые к нам попадают, говорят одно и то же – мы не готовились, мы воевать не хотим, ну, деваться некуда, есть государство, и мы обязаны воевать.

– Украине денег дают больше и больше… А мы? Мы справимся?

– Мы справимся, и мы справляемся. Россия еще ни одной войны не проиграла, поэтому справимся обязательно. Сейчас уже не начало СВО, когда мы наступали массово, пока противника настолько сильно не поддерживали наши западные партнеры, а сейчас-то, по сути-то, идет война с НАТО, с альянсом, воюют-то уже не советским оружием, у противника все пушки иностранные, «беспилоты» все иностранные, инструктора иностранные, обучение за границей, они это даже не скрывают. Война идет не с Украиной, а с НАТО.

– Ну, солдаты у них упертые, так же?

– Я думаю, знаете, как показывает практика, когда там сильное огневое воздействие на них производим либо наступаем, многие уходят или стараются уйти. Пленные говорят: но мы даже дороги назад не знаем. И на самом деле люди пришли, их ночью завели, бросили на позициях, и все. Я вам так скажу: вот сколько мы брали украинских позиций, ну, в моей практике очень редко, чтоб погибали офицеры, в основном это сержанты, рядовые, офицеров там нет.

– А у нас?

– Нет, ну у нас, по крайней мере, я говорю за наше соединение, у нас старший на позиции – это командир взвода, если это какой-то серьезный взводный опорный пункт, там командир роты старший либо заместитель командира роты. У нас по-любому офицер будет старший, по-другому не получится.

– А мы-то сами поменялись за последние полгода?

– Я думаю, да, значительно поменялись. Вы вот сейчас походили по полигону, посмотрели и оборудование, и саму подготовку людей, это не старая наша советская школа, естественно, мы подстраиваемся под СВО, под современные реалии, нам деваться некуда, мы переучиваемся. Да и сама система боевой подготовки поменялась.

– Люди идут вперед, у тебя даже мобилизованные идут вперед.

– А почему «даже»? Мобилизованные они были год назад, и эти люди уже опытные воины, какие они мобилизованные, это уже не те «мобики», которые к нам пришли тогда, это полноценные воины. Сейчас приходят добровольцы из военкоматов, они тоже проходят подготовку, идут дальше.

– Заключают контракты, да?

– Естественно, да. Заключают контракты, и они полноценные военнослужащие.

– Боится противник нашего огневого воздействия, да?

– Боевого воздействия боятся все, Александр. Боятся как и наши, так и противник. Вот вы видите, мы готовим людей на полигоне, здесь я могу научить их чему угодно: прыгать, бегать, стрелять, прыгать с парашютом, но, когда ты попадаешь на передовую и разрывается рядом снаряд, переживать это спокойно, я этому не научу никогда, естественно, все боятся. К этому привыкаешь, и украинская сторона с позиций, которые ты обстреливаешь, они не отходят. Есть позиции – стреляешь, и начинают убегать, боятся все, Саш.

– Иностранцы воюют против вас?

– Да, иностранцев воюет много, и как штурмуем какие-то позиции, осматриваем тела погибших, по возможности, шевроны изучаем, найденные документы, то очень много у них людей из Швеции, из Польши, были военнослужащие темнокожие, поэтому иностранцы есть.

– А тебе интересно воевать?

– Нет, наверное, я не могу сказать, что мне интересно. Интересно в некоторых моментах, есть такое понятие, как военный оргазм, вот когда, допустим, идет текучка, текучка, текучка, и ты к ней привыкаешь, а потом раз – и что-то ты возьмешь, вырвешь у противника, у тебя, естественно, появляется интерес еще перехитрить. Ты где-то что-то новое применил, что до этого не применяли, да, и это интересно, безусловно. Вот сегодня даже я приехал на полигон, вот вроде все обыденно, посмотрел, а там вот заместитель командира бригады сделал новую учебную точку, вот здесь интересно, интересно, я люблю свою работу в этом плане. Как бы ну воевать, понимание, наверное, интересно, да, интересно.

– А противник морально устал или нет?

– Все зависит от конкретных командиров, от конкретных подразделений. Вот если мы берем нашу зону ответственности, вот где сейчас я – они действительно стоят, ничего не боясь, а есть где стреляешь, начинают бежать, поэтому я не могу сказать, что противник сломлен. Но опять же, убежали они со своих позиций, перемешались с другими солдатами, и на те же позиции направляют уже более сильных ребят. Но сказать то, что противник надломлен, значит правильно сказать. Надломлен, потому что весь костяк Украины, люди с военным опытом, уже девяносто процентов либо это убитые люди, либо это раненые, либо это уже демобилизованные по ранению люди. Но главное, мы стали сильнее, мы стали морально сильнее. И мы уже идем после полной разведки, пускаем беспилотники, мы понимаем полную картину позиций врага, вплоть до поворота окопа, и каждый военнослужащий знает, на каком повороте ему завернуть.

– Кого больше у нас: молодежи или стариков?

– Наверное, молодежи. Если до СВО в бригаде было больше взрослых мужиков, больше опытных воинов. Сейчас, допустим, много молодежи, хотя стойте, нет, вы знаете, вот последняя партия добровольцев, которые понимают, что идет война, что надо идти, надо помочь Родине, из тех взрослых и молодых пятьдесят на пятьдесят.

– Кого тяжелее обучить?

– Люди обучаются одинаково, здесь система обучения уже сформирована, исходя из реалий СВО, из реалий предыдущих войн, и она работает. Мы можем закрыть глаза на какие-то там методические указания, это в некоторых случаях, если они устарели. Современные добровольцы, которые приходят, они честно понимают, куда они идут, что это не посидеть там в тылу, не послужить где-нибудь миротворцами, они понимают, что идут воевать, они идут наступать, поэтому их обучение в их же интересах.

– Противник обращает внимание на свою безопасность, проводит фортификацию, копает?

– Конечно, противник активно копает. Тут, Саш, уже деваться некуда, тут тот случай, когда и мы, и противник копает. Если раньше, до СВО, не было вот такой артиллерии, не было таких дронов, к этому относились порой не так серьезно. Делали, что положено, и все. Сейчас бойцы сами улучшают свои позиции, бойцам не нужно подсказывать. Если раньше проводилась штатная инженерная подготовка, ну есть – хорошо, то сейчас это один из основных предметов.

– Авиация поддерживает?

– Авиация, конечно, поддерживает. При наступлении авиация хорошо поддерживает. Летчики стали дальше летать.

– А боеприпасов меньше применяете для того, чтоб поражать цель?

– Вы знаете, да. Но опять же, знаете, был такой период что боеприпасов, допустим, было в недостаточном количестве, и этот период сыграл значительную роль, мы уже не как раньше – по нормативу положено энное количество боеприпасов, мы туда их шарахнули, а потом наступаем. Уже начинаешь понимать, что не нужно такое количество, можно использовать меньше, где-то хитринку применить, где-то применить другое орудие. Вы знаете вот, например, применение танков, стреляющих с закрытых огневых позиций. Раньше они так никогда не применялись, это было не нужно, артиллерия стреляла, танки шли вперед. Сейчас применение огневых средств идет более рациональное, и, я бы сказал, правильно. Эффект тот же, но при этом количество потраченных боеприпасов намного меньше.

– Экипировка, форма одежды, что сейчас с ней?

– Саш, по экипировке проблем сейчас нет, почему? Потому что, во-первых, очень сильные волонтерские движения идут в плане одеть, обуть, доставить что-то специфическое. Россия сплотилась, человек в тылу понимает – я там не могу пойти воевать, чем могу помочь, тем помогаю. То меда какой-то пасечник пришлет, кто-то пришлет экипировку. Есть огромные движения Народного фронта, которые привозят гуманитарные грузы массово, поэтому с экипировкой проблем вообще нет. Нужны дорогостоящие беспилотники – тоже нашлись люди, которые помогают.

– А командование? Растет уровень оперативного искусства?

– Ну, конечно. Это, кстати, последние полгода весьма заметно, люди при больших погонах начали вникать, размышлять, больше начали посещать передний край, смотреть, что здесь происходит, больше начали слушать людей именно с низов, сейчас такой период, что командующий войсками округа может пообщаться с обычным рядовым и сказать, что, где, как, может приехать на полигон, пообщаться вот с человеком с переднего края: сынок, что не так? Нет, командование поменяло полностью подход к СВО, к ведению боевых действий.

– По дому скучаешь?

– Конечно, скучаю, все скучают. Но мне-то проще, я-то сам из Донецка, а вот ребятам, которые приехали из других областей, допустим, с Урала или из восточной части России, им-то, конечно, тяжелей, поэтому я еще нормально.

– А в отпуска ходят люди?

– Да, конечно. У нас количество людей достаточное, резервы есть, поэтому с отпусками у нас все идет строго согласно графику, человек собрался и пошел. Есть, конечно, нюансы, когда идет наступление, есть отдельные специалисты, которых уговариваешь – сходи попозже, конечно, хорошие снайпера, хорошие пэтээрущики, с ними посложнее, а так, общая масса, конечно.

– Народ устает воевать?

– Да. Народ устал воевать, устал воевать, до СВО восемь лет сидели там в окопах. Здесь тяжело, здесь каждый день ты ходишь под пулями, каждый день под снарядами, поэтому здесь народ устал. Естественно, стараемся как-то производить ротацию, стараемся больше давать отдыхать, но все равно тяжело.

– А победа – это что такое в твоем понимании?

– Я даже не знаю. Ну, достижение целей СВО, для начала надо достичь эти цели СВО, но территориальная победа – это лишь часть победы в СВО, президент определил другие задачи, победа с фашизмом – это ж не так просто. Потому что, если западная сторона поддерживает их, ну они ж не могут не понимать, что это фашизм. Территориальная победа, для меня это будет первым шагом к победе, а там дальше видно будет, не могу сказать.

– Ну а ты к фашистам как относишься?

– Ну как может человек относиться к фашистам, ну как бы у каждого дед или прадед воевал против них, отдавали жизни, воюя против них, ну как к ним можно относиться? Как можно допускать эти факельные шествия, как можно переписывать историю, как можно на памятниках вешать эти фашистские кресты, ну это ж неправильно, как к этому относиться…

– Пленные – это фашисты?

– Нет, Саш, не все фашисты. Есть откровенные националисты, у этих людей промытые головы. Но девяносто процентов людей в украинской армии, они готовы бросить это оружие, просто ждут команды. Я уверен, что, если б поступила бы команда «назад», они бы спокойно ушли. Не все фашисты, естественно, они разбавлены, естественно, идет политическая работа для того, чтоб понимал человек – он в этом окопе не потому, что его поймали и загнали в этот окоп, а он здесь какую-то миссию выполняет.

– Сам когда стрелял в последний раз?

– На той неделе.

– И все?

– Из автомата вот прям здесь.

– А в бою?

– В бою, наверное, в 2022 году, ну, наверное, год назад.

– По противнику?

– Ну, естественно.

– Уничтожил?

– Хотелось бы верить.

В ходе нашей, можно сказать, расслабленной беседы вдруг зазвучал неприятный сигнальный свист.

– Илья, это СХТ? Сигнал химической тревоги.

– Думаю, что нет.

– Слушай, ну вы их в тонусе здесь держите, я смотрю, тут, когда команда о ракетной опасности прозвучала, все бодро побежали.

– Саш, тут, как понимаете, мы с вами сами побежали, если б не сказали, что это тренировка, если б было по-другому, я бы и сам прыгнул в окоп. А почему бойцы попрыгали в окопы? Если человек пришел сюда, он должен быть готов ко всему, а воздушные атаки случаются гораздо чаще, чем стрельба по нам из автомата, потому что дроны постоянно в небе, человек должен привыкать к внезапным командам, знать, что в случае опасности делать. Восемьдесят процентов знаний он получает здесь, в тылу, двадцать оставшихся он освоит, когда привыкнет к снарядам, остальное придет.

Полковник Илья Иванов воюет с первого дня, он Герой ДНР, это очень высокое звание, он Герой России, Золотые Звезды совершенно не изменили его. На таких, как Иванов, действительно Россия держится. Скромный, ответственный, профессиональный, главное – его не злить.

На заре «Русской весны» все позывные были оригинальными. Потом десятками стали множиться Медведи, Лисы, Ярые, Шаманы… И позывной Пуля вовсе не один среди тех миллионов людей в России, взявших в руки оружие. Но в ДНР в самом начале тех славных дел Пулю знали только одного – Евгения Андреева, комбата стрелкового батальона 11-го полка. Обычно я рассказываю о командирах, известных на весь мир, раскрывая истории их судеб и побед, но все они, как правило, начинали с рядовых должностей. При мне Пуля завершил свою жизнь комбатом, но я уверен, что если бы Господь решил его судьбу по-другому, оставив на белом свете, Евгений Андреев стал бы большим и известным всей стране генералом, ему хватало для этого и опыта, и мотивации, и образования. Но я дружил с Пулей-комбатом. Необычным комбатом, который всегда ходил в атаку со своими бойцами, поверьте, на любой войне это большая редкость.

Итак, Андреев Евгений Андреевич родился 21 октября 1973 года в Бурятии в селе Оронгой. Родители переехали на Сахалин, где он в 1991 году окончил среднюю школу в городе Хомске. Окончил Хабаровский университет, получил специальность автодорожника. В официальной биографии даже не указана его учеба в военно-морском училище, хотя я общался с его однокашниками по училищу, и хоронили мы Евгения в июле 2022 года под военно-морским флагом.

Я хочу описать внешность Евгения Андреева. Это мужчина лет сорока, рост чуть ниже среднего, не худой, но без живота и с талией, плечи массивные и широкие, голова на крепкой шее правильной формы и абсолютно лысая, римский нос, острая челюсть, средние глаза с лучиками морщин, уходящих к вискам. Говор порой быстрый, с необычно мягким произношением буквы «ч», с вечной поговоркой: «Че, прикалываешь, че прикалываешь?»

Но если Андреев говорил доверительно, то он четко произносил все слова, договаривал предложения, не оставлял загадок, всегда был конкретен. Он всегда знал, что хочет сказать. Пуля приехал в Донбасс, как и многие, многие добровольцы, оставив свою прежнюю жизнь за порогом дома, начиная все не по сценарию, а с импровизации. Добровольцы выбирали войну по нескольким причинам. Иных тянула романтика, они мечтали окунуться в вихрь событий, которые описывались в старых советских романах: революция, новая жизнь, кто был ничем, тот станет всем. Другие хотели стрелять и воевать. У кого-то взыграла память по пройденному Афганистану, Приднестровью, Абхазии и Чечне, запах сгоревшего пороха будоражил сознание, память окопной дружбы влекла в Донбасс. Иные всю жизнь провели в боевой подготовке, стреляли на полигонах и на учениях, ушли из армии, так и не попробовав себя в настоящем деле. Были и те, кто без сожаления уезжал, оставляя прежнее существование с ворчливой женой, с непониманием его предназначения окружающими, с мелкими, но вечными долгами. Это те, кто увидел свой шанс стать другим и был не против завоевать этот шанс с оружием в руках.

Евгений Андреев был из другого, самого подавляюще многочисленного отряда идейных. Он забросил на Сахалине свой нехитрый бизнес, продал парусные лодки и уехал на юго-восток Украины, потому что наших бьют, это часть характера Пули, который не терпел несправедливость в любом ее проявлении, особенно не терпел несправедливое отношение к человеку. Да, он хотел бить тех, кто бьет русских, почти сразу он понял, что русская тема полностью вливается в смысл – бить тех, кто убивает донбасских, кто стреляет в Донбасс. Подчеркиваю, он ненавидел врагов России. Таково было его воспитание.

В 2014 году на его родном Сахалине все знали о событиях на Украине, на юго-востоке, в Донбассе, из телевизионных репортажей доходили какие-то отголоски и неформальные повествования, но все воспринималось как что-то далекое и, может, не весьма реальное.

А Евгений Андреев пропал, совершенно пропал. После увольнения из военно-морского флота он ходил на рыболовецком судне простым матросом, потом работал специалистом жилищного хозяйства, а в 2014 году Евгений был в разводе, никому ничего не сказал, тихо уволился и уехал в Донбасс. Через два года вышел на связь с близким другом Максимом, сказал, что воюет. Следующий раз позвонил через год.

Начал Пуля бойцом в разведке одного из диких отрядов Новороссии, диких не по формату деятельности, тут я имею в виду импровизированное его образование, буйный рост и развитие отряда не по четкому плану, а по закону дикой природы: кто дерзкий и решительный, тот и растет. Впрочем, Евгений, более привыкший к военному порядку и дисциплине, перешел в образованный из части батальона «Восток» Александра Ходаковского, 11-й полк. Как раз в ДНР начал формироваться армейский корпус с несколькими бригадами и полками, с отдельными танковыми батальонами, двумя отрядами спецназа, батальоном и полком морской пехоты. Пуля вошел в 11-й полк.

Ополчение уходило в историю болезненно, с трудом, ибо сама суть его отрицала традиционный армейский порядок и дисциплину. Впрочем, людям, приехавшим в Донбасс издалека, чтоб воевать, и многочисленным местным ополченцам деваться было особо некуда. Отряды превращались в полки, которые делились на роты и батальоны, начались назначения на офицерские, командирские должности, стала зарождаться своя особая военная элита ДНР. Никаких российских частей, прибывших на войну с Большой земли, не было, да, был аппарат военных советников, но в полках это были считаные единицы. Бойцы больше доверяли своим ополченческим командирам, завоевавшим уважение и доверие в тяжелых боях, их в основном и слушались. Потом постепенно начал зарождаться не свой особенный, а более похожий на российский военный порядок, появилась штабная документация, началась плановая боевая учеба, полигоны загремели орудиями и автоматными очередями, снайпера заговорили о новых винтовках, и все это шло совершенно неотрывно от реальных боевых действий. Это была, так сказать, старая война, архаичная, без коптеров и ракет.

Вообще-то, Евгений Андреев – коренной моряк, но об этом никогда никому не рассказывал. Это потом я узнал, что Пуля – это не позывной изначально, это его прозвище, полученное на Сахалине в молодости. Он летал как пуля на машинах. На сводивших его с ума мотоциклах, на своей яхте под названием «Лидер». Женя занимался в родном Хомске парусным спортом, был действующим яхтенным капитаном, ходил в море под парусом как капитан, участвовал в международных парусных регатах, пока не началась война.

Евгений Андреев начал в 11-м полку командиром взвода. В элиту он не стремился, его целью была война, и он был абсолютно уверен, что Донбасс победит, да все верили, все делали эту победу. Пуля сразу прослыл любителем решать самые трудные и нестандартные задачи. Очень быстро он стал командиром роты и получил под свою ответственность отдельный участок линии фронта, точнее населенный пункт, бывший населенный пункт на северной окраине Донецка, который имел два названия: Жабичево и Жабуньки. Мы использовали второй вариант. Это поселок, состоящий из частных владений, абсолютно разрушенный украинской артиллерией населенный пункт, примыкающий к Донецкому аэропорту и уходящий в сторону печально известного поселка Пески, из которого, собственно, стреляли по Жабунькам, аэропорту и по самому Донецку, чаще по поселку Октябрьский, который все восемь лет трясся от разрывов украинских снарядов, дома горели, женщины и дети плакали, водители ездили по Октябрьскому с опущенными стеклами и без музыки, чтоб слушать звук выхода снаряда из украинской пушки, зная, столько есть секунд, чтоб укрыться. Вообще, в ДНР и дети, и старики знали тактико-технические характеристики РСЗО, минометов, орудий, по звуку определяли, откуда и куда бьют, как и где надо спасаться.

Так вот, Пуля руководил обороной Донецка на участке линии фронта, проходившей за поселком Жабуньки. Он, как ротный, располагал свой штаб в каком-нибудь более-менее целом доме, туда переезжала кухня, с мешками картошки и лука, пакетами с макаронами, ящиками тушенки, заваркой россыпью и в пакетиках, которые назывались там «утопленниками», банками заварного кофе, закопченными чайниками и кастрюлями, целым набором разнокалиберных стаканов и кружек. Ложки были общественными, каждый свою за голенищем сапога не носил, после еды убирались и мыли посуду сами. Поваром был боец с позывным Ворон, он же был ротным врачом. Естественно, в той и другой профессии он был самоучкой, но с большой практикой действий в экстремальных условиях.

Как только дом сжигала и разваливала украинская артиллерия, штаб роты переезжал в другое здание, потом в другое.

Пуля всегда возился с картами местности, он уже тогда активно использовал электронные карты и видеосъемку, у него обязательно был свой коптер, которым он дважды в день… лично управляя, облетал и свои позиции, свой участок линии фронта и обязательно залетал на позиции ВСУ. У каждого бойца на гаджетах были карты местности с обозначениями персональных основных и запасных секторов обстрела. Это семнадцатый год.

Андреев был продвинутым командиром, он четко знал боевые характеристики имеющегося у него оружия, артиллерии и того оружия и техники, что ему не хватало.

В его голове вмещались данные о раненых и больных, о пайке на позициях и лысых колесах единственного ротного грузовика «Урал». Он любил пожалиться на отсутствие того, сего, первого, третьего и второго. Я шутил, что после войны я устрою его штатным плакальщиком в похоронное бюро, уж слишком часто он говорил о своих окопных проблемах. Но, имея близких состоятельных друзей, никогда ничего не просил, и у меня ничего не просил.

Евгений Андреев, несмотря на свою жесткость и резкость, был внутри, в сердце, человеком сердобольным, участливым. Если он с кем-то дружил, то совершенно бескорыстно опекал младших и старших родственников друга, такой был характер.

Комбата Пулю очень любили солдаты. Он был строгим командиром, но берег людей как умел, изо всех сил. Однажды он позвонил своему другу на Сахалин и обратился с необычной просьбой:

– У меня есть ребята, им нужно сменить вид деятельности, они воюют, не останавливаясь, уже несколько лет, помоги им устроиться на работу, пусть это будет что-то типа реабилитации.

В семнадцатом году так было можно, уволиться из армии ДНР, потом приехать и восстановиться. Друг ответил:

– А у меня как раз река, которую я взял в аренду, просто стонет от браконьеров, ничего не могу поделать, уже все испробовал, всю рыбу выловили.

– Я думаю, мои солдаты справятся.

Так Пулю и его людей до сих вспоминают добрым словом. Его бойцы очень быстро навели порядок, река с тех пор просто трещит от огромного количества рыбы.

Евгений к своим бойцам был очень внимателен, я помню, как он навестил как-то своего бойца, тяжело раненного в легкое, и подарил ему ту самую пулю, которую из него извлекли. Это был не просто кусочек металла, многие носили такие пули на гайтане как крестик, кто-то еще носил жетоны, кто-то какие-то свои личные амулеты.

А вот о своих личных проблемах Пуля никогда не говорил. Допустим, я уверен, что мало кто из окружающих знал – у Жени было очень плохое зрение. Он ходил в линзах, причем не умел их самостоятельно вставлять в глаза. Раз в неделю он заезжал в одну и ту же поликлинику к одному и тому же врачу, который вставлял ему линзы, и Пуля дневал и ночевал в них, не снимая. Это было очень вредно, но Женя все время находился на передовой, выезжал в тыл редко. Он любил вкусную пищу, но к алкоголю был равнодушен, его единственной страстью была война. Он не радовался уничтожению врага, не шипел от злости, его затягивало ротное хозяйство, которое всегда было в полном порядке.

Основной целью боевого периода 2016–2022 годов была стабильная линия фронта. Никто в ДНР вперед не шел, но и к себе никого не пускали, это была самая настоящая позиционная война с непрекращающимися артиллерийскими обстрелами мирных сел и городов Донбасса. Мы давали улицам и проспектам свои названия: улица Артема – улица Ракетная, улица Щорса – фугасная, Клары Цеткин – снарядная. Туда вечно что-то летело и взрывалось. Украинские города жили в полном спокойствии, они все время безответно стреляли по нам.

В Жабуньках бойцы, отдыхая в неглубоком тылу, метрах в пятистах от линии фронта, меняли друг друга на позициях, вели беспокоящий огонь, наблюдали за противником, чтоб тот не двинулся вперед. То кто-то выходил в предполье и минировал подступы под прикрытием снайперов.

Однажды я увидел необычный ритуальный танец Багиры, была в роте у Пули такая снайперша. Она прикрывала саперов, минирующих подступы к нашим позициям, рассматривая в оптический прицел снайперской винтовки Драгунова лесополосу, в которой стоял противник. Вдруг на бруствер в сопровождении группы украинских офицеров поднялся как-то их важный командир в новом камуфляже. Он, уперев руки в боки, осматривал предполье. Багира решилась выстрелить и попала, сняла врага с восьмисот метров, для СВД это была нечастая ситуация. Когда группа приползла обратно, Багира танцевала, приговаривая: «Восемьсот метров! Какого жирного начальника завалила!»

Иногда в каком-то подвале у печки командиры роты взводные, замы и уважаемые бойцы вели философские разговоры. Я вот присутствовал, когда обсуждали разницу судеб. Кто-то из жителей Донецка воюет, кто-то сидит в ресторанах на проспекте Пушкина в центре и потягивает вискарь. Донецк никогда не был бедным городом, гламурные вещи в нем всегда были на высоте. Донецкие всегда все делают в полную силу, отдыхают – да, работают – да, воюют всегда инициативно, дерзко и на полную катушку. Тот спор, кстати, был завершен выводом, который мне абсолютно понравился: военные воюют, чтоб гражданским жилось хорошо, и нечего завидовать, там, в то время каждый выбирал свою судьбу сам. Пуля в том споре участия не принимал, во-первых, он не был местным и сопки Сахалина знал гораздо лучше закоулков Донецка. Во-вторых, Евгений приехал в ДНР не для того, чтоб сидеть в ресторанах, он приехал воевать, он и воевал. С Пулей далеко не всегда удавалось договориться встретиться где-то в кофейне Донецка, он не шлындрал по тылу, он всегда сидел на передовой.

У Евгения Андреева была еще одна страсть, он любил собак. Жила у него самка питбуля по кличке Монка. («Монкой» вообще называют противопехотную мину «МОН-50»), Женя так назвал собаку. И вот ночевал я как-то в штабе роты в Жабуньках, не в подвале, а фатально на мансарде одноэтажного здания, попадет снаряд, так попадет. Койка была застелена болоньевым спальным мешком. И ночью ко мне пришла Монка, она забралась к стенке, пригрелась, во сне мало того что храпела, она, отталкиваясь от стены, отодвигала меня на край кровати. Я уже спал сначала, оперевшись ступней в пол, потом и ладонью. Кричать на нее и ругаться я не стал, я ж не хозяин, могла укусить.

Как и в любом бывшем добровольческом отряде, в роте Евгения Андреева было полно эксклюзивных судеб. Был Серега Казах без ноги, помню, танцевал мне в окопе на протезе чечетку. Вроде как он вернулся домой в Казахстан, был арестован и посажен в тюрьму за наемничество. Был взрослый парень с позывным Вал, снайпер. Отсидел за убийство, лишился квартиры в родном Питере, приехал воевать, попал к Пуле. Любил обстреливать противника из гранатомета РПГ-7 с прикрученной вместо штатной гранаты восьмидесятимиллиметровой миной. На заводах Донбасса делали специальные проводники и через них такими минами стреляли. Вал пропал без вести. Ушел со своей снайперской винтовкой СВД. А еще был товарищ с позывным Чебурашка. Так он один в один был похож на американского актера Рассела Кроу в пору исполнения его главной роли в фильме «Гладиатор». У Чебурашки была одна особенность. Как-то, ночуя на передовой, наш звукооператор проснулся от того, что кто-то звал его хриплым голосом: «Игорь! Игорь!» Звукооператор стал определять в темноте, откуда шел зов. Когда разобрался, смеялся. Боец Чебурашка после тяжелого ранения в легкое, бывало, во сне хрипел, да так художественно, что получалось имя Игорь. Потом этот боец куда-то делся, я его больше не видел.

Иногда мы с Женей, несмотря на дружбу, ругались между собой. Я ж приезжал к нему на съемки обязательно с разрешения пресс-центра Донецкого корпуса, я не допускал партизанщины, чтоб потом доставалось и мне, и, самое главное, Евгению как командиру. Нам настоятельно не рекомендовали снимать неопрятно одетых солдат, потом в понятие опрятности были включены в обязательном порядке каски и бронежилеты. И вот как-то в Крутой Балке я заехал и не увидел ни одного бойца в каске. Попросил Пулю привести всех в порядок, Пуля нервничал, я настаивал. Закончили совсем на повышенных тонах. Но в итоге каски на передовую привезли, целую стопку. Помирились.

Частенько Евгению Андрееву, как и остальным ротным армии ДНР, перепадали сложные задачи. Помню, как ему приказали захватить стоящую поодаль лесополосу. Он злился. Это сейчас штурм лесополосы очень опасное, но совершенно привычное занятие для российской пехоты. А тогда линия фронта была установлена давно, все было пристреляно, все тщательно заминировано. А как взять и перебежать поле и захватить лесную полосу? Чуть позже я понял, почему Пуля злился и просиживал у компьютера и над классической бумажной картой. Потому что на любой штурм он ходил сам, не посылал одних бойцов и взводных. Полосу взял. Перед этим лично ночью ползал, чтоб разведать подступы. Потом было задание продвинуться еще вперед и взять какое-то там фермерское хозяйство, по-моему, называлось оно «Альком», что-то в этом роде, надо было отбить его у ВСУ. Пуля долго высматривал его оборону и взял без потерь, у него вообще обычно было мало потерь, он не терпел командиров, которые тратят людей.

Бывало, роты менялись позициями. Стоял Пуля со своими солдатами в Жабуньках, а его переводили оборонять участок линии фронта у села Спартак. Жители всегда радовались его приходу, Женя ловил мародеров, они его боялись, всегда был в курсе бытия сельчан, снабжал их всем необходимым и дефицитным, и они в нем души не чаяли.

Были казусы. Воевали-то шахтеры и другие работяги. И вот пошли приказы копать, совершенствовать опорные пункты, рыть окопы и блиндажи. Как-то рота Пули снова прибыла в Жабуньки, а предыдущие обороняющиеся так расстарались, что выкопали ходов сообщения гораздо больше, чем нужно, целый окопный городок. Людей на его оборону не хватало, поэтому на ночь часть траншей минировали, чтоб диверсионная группа противника не проникла и не напала. И однажды, отходя в тыл с передовой, мы вместе с Пулей заблудились в своих же окопах, обнаружили, что все вокруг заминировано.

Я сказал: «Буду сидеть до утра, ночью тут ничего не разминируешь, хватит зацепить одну растяжку, чтоб уже больше ни о чем на этом свете не беспокоиться». А Пуля упрямый был, разминировал, и мы пошли в тепло греться. Это зимой было.

Евгений был не просто командиром отряда, это был абсолютно военный человек. Я уверен, что в настоящее время он давно был бы минимум командиром бригады, если не командиром дивизии. Хотя вот в отношениях со своими командирами Евгений не всегда был послушным, он упрямо отстаивал свой план, если план старшего начальника был, по мнению Пули, сомнительным или привел бы к неоправданным потерям людей.

Ротным он воевал сравнительно недолго, получил в подчинение отдельный стрелковый батальон. Линия его командирской ответственности удлинилась, подчиненных и боевых задач прибавилось. Теперь его участок фронта проходил севернее Авдеевки у Крутой Балки. И тут он быстро познакомился с немногочисленными жителями и стал опекать их, и они относились к нему с любовью и уважением.

Иногда добраться до передовых позиций было совсем непросто. Мы очень часто попадали под обстрел, Пуля всегда со мной ходил сам. Даже в перемирие никто на открытую местность не совался, украинские снайпера таких ошибок не прощали. Однажды все траншеи, сооруженные для безопасного прохода, были по края залиты водой, и надо было идти прямо по полю. Я шагал и вспоминал трагичную судьбу собачьих щенков, которые родились на передовой у Крутой Балки. Когда они уже смогли ходить и забрались на бруствер окопа, игрались, их перестрелял украинский снайпер, демонстрируя свою безжалостность.

К тому моменту боевые части ДНР приступили к исполнению Минских соглашений. Объявление перемирий пошло одно за другим. Защитники Донбасса, от рядового до комбригов, подписывали личное обязательство не открывать огонь по ВСУ в момент перемирия. И все эти обязательства тщательно соблюдались. Враг хитрил как мог или действовал нагло. Я помню, как в одно из пулеметных гнезд батальона Пули на позиции Мангуш прицельно прилетела противотанковая ракета. Украинцы выстрелили и тут же сообщили в российско-донбасско-украинский центр контроля за прекращением огня, что это по ним прилетела ракета. Тут же командующий лично позвонил Пуле, я находился с ним на позициях, и стал громко и грубо ругать его за нарушение перемирия. Пуля в ответ и смеялся, и ругался, и кричал, и требовал расследования, но ему все равно влетело.

– Так сейчас перемирие или война?

– Да война не прекращается, то обострение, то затишье. Не прекращается стрельба, не прекращаются обстрелы, есть потери и с той и с другой стороны. Особенно активен противник, когда у них там, на Украине, происходят какие-то политические процессы, когда начинается обострение в государстве. Это чувствуется сразу здесь, на линии соприкосновения, здесь становится жестче. А еще чувствуется ротация, смена на фронте украинских бригад, привыкаешь к одному какому-то стилю войны, скажем, размеренному, расчетливому, приходит новая бригада – начинают стрелять день и ночь, мы отвечаем. Ну, всегда чувствуем ротацию, всегда чувствуем: кто-то помягче, кто-то пожестче, кто-то пугливей или трусливей, кто-то больше осторожничает, кто-то больше дерзит, это чувствуется по обстрелам, особенно по ночным. Вообще, когда происходит обострение на Донбассе, это норма, все бои начинаются во второй половине дня, ближе к вечеру, как раз уезжают в Донецк машины ОБСЕ, которые следят за обстановкой, и начинаются перестрелки. Оружие у них то же самое, что у нас, советское. Брали мы трофеи и немецкие, американские. Система боевой подготовки ВСУ постепенно меняется, вместо боевого построения батальон – рота – взвод они используют малые группы. Не наступают, а применяют тактику «волчьих укусов», то есть вылазки на разных участках моей обороны.

Задача бойцов в окопе не дать такой малой группе противника подойти к нашим позициям. Вообще-то, мы всегда готовы, добро пожаловать, посмотрим, чья тактика лучше. Единственное… Мои люди устали очень. Весь этот конфликт затянулся, и устали не только гражданские, но и люди здесь, в окопах. Они постоянно на позициях, постоянно под обстрелами, у противника же все пристрелено до метра, это тяжело, и жить в земле тяжело, и ощущать, как земля трясется над твоим блиндажом каждую ночь. Надеемся ли мы на скорый итог? А зачем нам надеяться, мы военные, нам поставлена задача, мы ее выполняем.

– Так вы как манекены? Просто стоите в окопах, и все?

– У вас была возможность поговорить с бойцами – манекенов и каких-то романтиков здесь нет. Здесь остались одни патриоты, потому что здесь тяжело, другой здесь не устоит.

– Раз вы военные, сейчас дадут приказ отойти в Донецк, что ты будешь делать?

– Я исполню, приказы не обсуждаются. Но надеюсь, что такого приказа не будет. За нами Донецк, нам некуда уходить.

– Донецк могут брать при помощи какого-то нового оружия, которое грозятся поставить – джевелины, а еще какие-то новые разведывательные комплексы. Что будет, если Украина все это применит?

– Ничего не будет. Будем обороняться. Но городские бои страшны по своим разрушениям, по своим потерям. В первую очередь будет страдать гражданское население, но взять такой город, как Донецк, еще и с наскока любым вооружением, невозможно. Это город-крепость. Мои люди смогут выстоять, они не уйдут, даже если будет прорыв, даже если противник начнет атаку, даже если будет штурм пригородов Донецка, люди не уйдут. Все, кто здесь находится, они все останутся, они к этому готовы. Постоянно говорят, что НАТО даст украинцам оружие, пушки, пулеметы, противотанковые средства. Это давит на психику людей здесь. Но нет, все знают, что войны выигрывают люди.

С развитием армии ДНР росли и повышались в должности командиры былого ополчения, их статус рос, Пуля оставался комбатом, но это его никак не задевало, он сторонился непротокольных командирских собраний, был скромен и сосредоточен на делах батальона.

Когда началась специальная военная операция, Донецкий корпус не сразу влился в состав Российской армии, но задачи выполнял боевые, серьезные. Пулиному батальону приказали штурмом взять стоящее перед ним село. Он все спрашивал, как это можно сделать без тяжелой техники и артиллерии. Потом стал планировать операцию, сначала договорился с артиллеристами соседней части, что те в определенный момент дадут залп из гаубиц по указанным им координатам, потом выменял на соляру боеприпасы и перевел артиллеристам. Поехал к танкистам, договорился еще за что-то поддержать наступление огнем танков с закрытых позиций, все рассчитал, проинструктировал командиров, сам пошел со штурмовыми отрядами вперед и взял село.

Пуля был холост и в семейном плане абсолютно свободен, познакомился с прекрасной девушкой, родилась дочь, и Женя попросил стать ее крестным отцом. Он говорил, я чувствую, недолго осталось, посмотри, если что. Я, естественно, согласился.

Мне сообщили, что Женя погиб, когда я сидел в огромном зале на Питерском экономическом форуме летом 2022 года. Женя погиб в автокатастрофе. Наверное, Господь забрал его к себе, потому что Пуля уже устал лететь, он говорил мне о большой усталости от войны, от нерешенности в политической сфере. Пуля похоронен в Ростовской области, почетный караул составили донбасские воюющие байкеры под предводительством командира Виталия с позывным Прокурор. И остался Пуля в созвездии знаменитых комбатов, живых и неживых ныне: Моторола, Шахтер, Узник, Дизель, Ваня Грек… Их много, этих комбатов, которые пришли на помощь русским в Донбассе в самое тяжелое время.

Вы понимаете… Я имею в виду Захара Прилепина не как командира боевого подразделения, хотя всем интересующимся известна история появления в Донбассе «батальона Захара Прилепина». Нет, этот человек является для «Русской весны» одним из командиров в области идеологии. Он был одним из тех, кто поддерживал Александра Захарченко, помогая ему идти правильно в каких-то тактических вещах, но постоянно.

И до получения должности советника главы ДНР, и во время, и после Захар Прилепин дружил с Александром Захарченко, и многое из идеологии, из морали передавалось не в переданных в канцелярию бумагах, а в дружеских разговорах, на флюидах, это крепче, чем документ с печатью.

В 2016 году Захар Прилепин собрал свой батальон, который вошел в силовые структуры, подчиненные напрямую главе ДНР. Ну, тут многие начали комментировать: писатель-командир? Гуманитарщик-боец? Я так понял, Захар не слишком-то озаботился всеми этими мнениями, он делал то, что задумал, и все – привел дополнительно двести штыков в общую систему защиты Донбасса. Захар позже сам рассказал мне, как все происходило.

Мне был интересен этот человек, ну, во-первых, потому что он знаменитость – поэт, музыкант, конечно, писатель, мыслитель, политик. Во-вторых, мне было интересно, а как вот с нуля здесь можно организовать, по сути, добровольческий батальон. Мы съездили на позиции, были в расположении. Скажу честно, военной стороной моего интереса я был не впечатлен, ибо мы, донбасские репортеры, давно были насыщены успехами организации и боевой деятельности «Спарты», «Сомали», «Востока», там уровень был, несомненно, выше. Но! У батальона Захара Прилепина имелись свои позиции, окопы, блиндажи, и там были люди, которые пришли воевать. Там, где война, там все серьезно, там нет полутонов, кто на войне ощущает себя наполовину, тот быстро играет в ящик.

И еще мне был интересен Прилепин как источник информации о ситуации в политической сфере ДНР, да-да, это чисто репортерская черта, которая ляжет со мной в могилу, но будет вечно жить в остальных репортерах, бесконечно водящих носом по сторонам в поисках новости. Ну, естественно, я не думал вести вульгарный расспрос, а кто там против кого, нет. Если у человека есть важное мнение, он все равно им поделится. Меня интересовало мнение Захара о Захарченко. Кстати, у обоих «Захар» – это прозвище, то есть для Александра Владимировича Захарченко – прозвище, а для Евгения Николаевича Прилепина Захар – это псевдоним.

Мы приехали на улицу Постышева в кафе «Легенда», которое в то время было неофициальной штаб-квартирой всех донецких репортеров, там ели, там пили, там обсуждали новости, там монтировали материалы, оттуда вели прямые эфиры на Москву, там же проходили дружественные и деловые встречи. Сидели, пили кофе и разговаривали. Я, естественно, начал с главного героя ДНР, с Александра Захарченко.

– А вот говорят, Прилепин рядом с Захарченко, он о нем больше знает, чем остальные люди? А что он за человек? Есть какая-то интересная информация?

– Ну, какой-то информацией я обладаю, но она, знаете, не такого свойства, что у меня государственная тайна хранится в голове и я хожу и думаю, как бы не напиться и не рассказать. Я знаю, как живет Александр Владимирович Захарченко. Я знаю, что мы садимся за общий стол, я с ним работаю с 2015 года, там никогда не стояло красной или черной икры. Я был у него в гостях 100 или 150 раз. Он говорит ребятам, съездите, купите гамбургеры какие-нибудь, они привозят ему то, что я дома даже есть не буду. У российского любого начальника ГАИ или прокурора стол всегда накрыт совсем по-другому. В России, да. И когда люди говорят, что там они живут, золото едят. Это все смешно. Просто я вижу уровень доходов, как одеваются, на что тратятся деньги. Вот эта информация у меня есть в голове, но я же не буду ее всем пересказывать с утра до вечера. Я знаю, какие-то вещи сугубо бытового характера, которые объясняют важнейшие политические вещи, потому что я понимаю, как живут эти люди, на что они тратят свои деньги, свои ресурсы и свою жизнь.

– То есть это все-таки те осколочки, которые в мозаике понимания ситуации в ДНР, они имеют значение?

– Гораздо более важное, чем все остальные.

– А что кроме Захарченко и его стола? Что еще важно?

– Ну, конечно же, я об осколочках, да. Ну, знаю, может быть, пятьсот, может быть, тысячу людей из армии ДНР, ополченцев. Я помню первый день, я ехал через Изварино, и мне каждая эмоция, каждый запах, каждое слово, сказанное встречным человеком, оно для меня просто ложилось в память. Вот эти люди, какие-то осетины, ополченцы, чеченцы, еще какие-то там шахтеры, кто угодно. А сейчас для меня это просто быт, форма жизни. Я не фокусируюсь на каких-то вещах. Я в этом смысле уже себе отчет не отдаю. Тогда я заезжал как неофит, а сейчас я просто растворенный в местной жизни. Мне в России задают вопросы, я начинаю банальные уже для меня вещи объяснять. Они говорят, неужели это так? Но я думаю, что это уже всем очевидно. Оказывается, людям не очевидно. Они какие-то вещи не знают. В какой-то мере, очень далекой, это не во-первых, не во-вторых, а, может быть, в-десятых, просто сама по себе та форма жизни, которую я достиг и которую очень многие мои коллеги по ремеслу стремятся достичь, то есть поездки за границу, литературные премии, сидение за столом с сильными мира сего, вся вот эта движуха, когда мы сидим за столиком и все соседние столики смотрят, сидят, Прилепин, Мерзликин. «О, Скляр, Михалков подошел». Но я очень люблю своих друзей, и от этой формы жизни я получал какое-то удовольствие, просто потому что я этих людей люблю, уважаю очень сильно. Но в сущности, при всей любви к своим товарищам, любви, которой я не насытился, все равно я сам от себя пресытился. Я устал от себя, перемещающегося из Италии в Сербию, из Сербии в США, из США в Индию. Мне надоело все это. Я не от людей устал, я устал сам от себя. И в этом смысле, конечно же, мне нужно было как-то опять вернуться в территорию настоящего, давайте так это пафосно назовем. Но это никак не связано было с писательством, потому что те люди, которые читали мои книжки, они знают, что я могу написать, скажем, роман «Обитель» о Соловках двадцатых – тридцатых годов, для которых мне не нужно никуда уезжать. Или могу написать книжку «Взвод» о поэтах девятнадцатого века, которые воевали. Мне тоже для этого ничего не нужно. Я вполне могу уехать в свою деревню, и это будет абсолютный просто образ моего счастья. Буду жить со своими детьми, буду обложен книгами, будет у меня любимая женщина, рядом две собаки, и у меня будет все хорошо. В этом смысле я ничего не искал.

– Захар, я думаю, что народ, обсуждая тебя в Донбассе, твою миссию здесь, не задирает тебя, не пытается как-то принизить. Может, это все же не война, а творчество?

– Я не собираюсь писать книгу о Донбассе, это не входит в мои планы. Это не было побуждение. У меня побуждения абсолютно человеческие, гражданские. Патриоты своего отечества, которые с 91-го года про это говорят, с 96-го года пишут. Я всю жизнь долдоню одно и то же, непрестанно, что я сторонник больших, огромных, единых русских пространств, я русский империалист. Если ты всю жизнь это произносишь, то ты должен хотя бы время от времени подтверждать, что то, что ты там пишешь в своих статьях, ты готов за это отвечать. Для меня это было преодолением. Я сейчас в последний раз уезжал сюда, у меня дочери мои, две маленькие девочки, одной шесть лет, другой одиннадцать, они плачут, и я хочу с ними остаться, я не хочу никуда ехать. И это преодоление, это никакого ни комфорта, ни желания что-то написать, ни поиска новых каких-то там типажей, ничего этого нету.

– То есть надо ответить за базар.

– Ответить за базар.

– Захар, а где линия, до которой ты здесь, в Донбассе, дойдешь и скажешь, ну так, все, здесь закончил, пошел дальше?

– Эта линия как-то интуитивно сложится, но на самом деле это достаточно банальный ответ, я даже скрывать его не стану, я не скрываю его ни от кого, потому что я приехал, нацеленный на определенные действия и на определенный образ победы. И если я понимаю, что ситуация в силу независящих от нас причин затягивается до 19, 23 или 27-го года, я, конечно, не могу переехать жить в Донецк и просто жить тут еще десять лет в ожидании, когда час икс пробьет. Я лучше сюда приеду еще раз. У меня тут был ряд целей. Создание боевого подразделения, которое слаженное, которое работает, которое выполняет боевые задачи. Ну и там ряд еще проектов социальных, культурных и прочих, которые надо было запустить. Я их все запустил, и я вот ожидаю от них результатов. Ну, посмотрю, посмотрю. Я здесь прожил, не считая того, что я работаю с 2015 года, а езжу с 2014-го, я семь месяцев здесь безвыездно прожил. То есть я какую-то командировку отбыл. Я никуда пока не собираюсь, но, если вдруг я пойму, что я какие-то сигналы получу, зримые или незримые, что, ребята, мы замораживаем ситуацию еще на пять лет. Ну, конечно, на пять лет я не готов здесь оставаться, потому что зачем? Просто жить в Донецке, если у меня там семья и дети растут? Я сейчас приеду, а им было сейчас шесть, одиннадцать и двенадцать, а я предаю. Один в армию ушел, другой школу окончил. Ну, так нельзя. Это просто предательство по отношению к семье.

– То есть мне надо бы за тобой смотреть, чтоб понимать, будет пролонгация этой ситуации или нет, то есть Захар уехал – затянется вся эта история. Так?

– Тут еще есть важный момент, я его специально на галочку поставил, что, если что-то начнется, я могу неожиданно вернуться. Присматривать надо.

– Дети, ты с нежностью говорил о детях, а я вот видел вчера этого Сашу, бойца твоего, в татуировках который, Александра Викторовича в панаме, и мне его тоже жалко, мне его тоже жалко, они же верят тебе, они идут за тобой, фактически они твои дети сейчас.

– Да, это я жене написал и говорю, вот мало было четырех, да не обидятся на меня мои бойцы прекрасные, которые сами все, конечно, фору мне дадут, но я жене написал, мало мне было четырех, я еще себе двести завел, потому что так или иначе при всем том, что они мне фору дадут, но какими-то вопросами я старше.

– Я не об этом. Я о смерти. А если прилетит осколок и ударит в этого Александра Викторовича? А если он убьет вот этого в перчатках, который сидит вон там?

– Они все взрослые люди, многие из них старше меня по возрасту, многие воюют уже по три года. В этом смысле это их зона ответственности. Я отвечаю за то, чтобы они были сыты, обуты и имели боекомплект для продолжения боевых действий.

– А как же тогда, в чем миссия-то? Просто надеть обувь?

– Нет, миссий гораздо больше. Я просто говорю про ближайшие, ближние стратегические задачи. Миссий гораздо больше. Лично? Лично? А, личные миссии. Я в таких категориях стараюсь о себе не думать. У меня вот есть миссия, вот я родился, у меня вот такая семья.

– Захар, а какая задача?

– Я проснулся сегодня, у меня есть ряд задач на сегодняшний день. Плюс-минус я понимаю, что мне нужно в течение 3–7 дней сделать. Вот я такими живу стратегиями, а не как миссия.

– Добровольцы. Я видел, когда они переходили границу в апреле 14-го года. Они не улыбались. Обычно как в Чечне, проезжает БТР с мужиками, ты их поприветствовал, они все в ответ улыбнулись. Любые бойцы, даже в самой печальной ситуации, всегда улыбались. Эти не улыбались. Они умерли дома, мне показалось. Умерли дома, а сюда приехали уже воевать. То есть они приняли решение, трагическое для себя, в Тюмени, в Кемерове, в Владивостоке, в Калининграде.

– Но ты говоришь только о российских добровольцах.

– Российские добровольцы. Ну, у каждого тогда был свой спектр мотивов. Каким ты его видишь, этот спектр? Поменялся ли он сейчас или нет?

– Да нет, он не поменялся. Он примерно тот же самый, но просто ввиду того, что у нас здесь профессиональная армия, люди уже не могут позволить себе взять отпуск и приехать сюда на две недели, на месяц или на полтора, приезжают, но возможности уже вписаться в какое-то подразделение меньше. Я к себе в батальон уже не возьму такого человека. Мне пишут: я на месяц приеду. Мне не надо на месяц. Мне надо, чтобы человек приехал и работал. Потому что у нас тут не карусель, не американские горки.

– Приедет богатый человек и скажет, я у тебя две недели повоюю, но у тебя будут у всех новые берцы.

– Возьмем, пока того возьмем. Ну вот ради этих целей возьмем. Но пока такие не обращались, и поэтому мы вообще никого не берем. У нас как был создан батальон в октябре прошлого года, так он плюс-минус работает в том же составе. И никакие богатые люди из России не просят приехать повоевать. Говорят, что в Чечне были такие. Нет, не россияне, нет, те, с той стороны, ваххабиты бородатые, богатые, которые заезжали на две недели, на месяц, чтоб повоевать против нас. Россияне богатые предпочитают там в пейнтбол играть, охотиться на кого-то в Африке, в акул из подводных ружей стрелять из клетки, то есть все это смешно. Я приезжаю к людям в Россию, они начинают мне рассказывать про свои подвиги, когда у меня вот бойцы здесь живут, и они вот утром завтракают со своей женой, днем занимаются на полигоне, а вечером они идут воевать. И это форма их жизни. Они не рассказывают всю жизнь, как они в армии служили или еще где-то, как байки своего путешествия в Таиланд. У них образ жизни, превышающий по фактуре опасности всю квинтэссенцию этих рассказов наших мажоров, да и не мажоров. Я в Россию как-то приезжал, мне говорят, Захар, поехали, постреляем. Я даже не знаю, как реагировать. Что я должен сказать этим людям? Сейчас пойду шариками стрелять с вами?

– А люди, которые бежали от долгов, бежали от своих проблем, бежали от собственной семьи, бежали в молодость свою, из старости в боевую молодость, бежали, вскрывая новые возможности для себя, вот эти люди остались или нет? Они трансформировались в военных профессионалов или отсеялись?

– Это очень верное наблюдение, давай кинем кость нашим оппонентам с вражеской стороны, конечно же, серьезная часть ополченцев 2014–2015 годов, с которыми я общался, это люди, у которых некоторые семейные проблемы. Или, точнее, конфликт с любимой женщиной, а это серьезный процесс. Не знаю, там, трое из десяти, двое из десяти или пятеро из десяти, но это очень частая история. Обидела женщина, а он в ответ – пойду снайпером. А она – назло тебе пойду в магазин, истрачу твою месячную зарплату или найду себе другого. Есть определенный тип мужчин в России, который не перевелся. Мужчина в России говорит: а я назло тебе пойду и умру, меня убьют, и ты тогда поплачешь. В каком-то смысле такое детское и в чем-то святое такое мироощущение. Что я не пойду себе искать другую бабу, я не пойду по проституткам, я пойду и умру. И ты поймешь, что на самом деле я был прав. И я к таким людям отношусь… Ну, тоже, но с уважением. Потому что это вот так вот показать свою правоту. И это серьезный способ. Сейчас скажут, а, они просто не могут разобраться со своими проблемами, у них там комплексы. Ребята, у всех комплексы, и все не могут разобраться со своими проблемами. Просто вы от своих комплексов убегаете каким-то своим образом, а люди уходили таким. Но сейчас таких, конечно же, абсолютно математическое, миллимизерное какое-то показание. Их нет. Почему их нет? Потому что те люди, которые сюда приехали из России и остались здесь жить, служить и воевать, они уже порвали все эти связи с кем бы то ни было. С родителями, с женами, с семьей, с друзьями. Их уже нет. Все те, которые говорят, что здесь россияне, они сюда приехали уже три года назад, они здесь все уже обжились, у них тут женщины, дома, и Родина для них, она уже такая, совершенно иллюзорная. Поэтому то, о чем ты спросил, этого нет уже ни в какой мере. Может кто-то сюда заехать, лихой какой-то случайный человек, вот у него там была проблема, ему сразу говоришь: парень, ты приедешь на полгода минимум, на год, и если ты тут не будешь дорабатывать, то мы тебя просто выгоним и не заплатим тебе зарплату последнюю. Я даже не помню за этот год ни одного такого случая. А здесь люди, которые уже все связи порвали, и они уже все долги перед домом исполнили. На самом деле часто подходят такие мужики и говорят, ну все, вот у меня дома сын, дочка, внуки родились, дети отучились, устроились на работу, я свободен, мне еще 45–46 лет, у нас раньше был там ценз до 35, сейчас мы немножко его отодвинули, у меня воинская профессия есть, я где-то уже в боевых действиях участвовал, ну вот с такими мы можем иметь разговоры. Я не говорю, что такие есть, но с такими мы можем иметь разговоры. Но вообще, как правило, основной контингент – это уже не добровольцы из России, это уже местные ребята.

– Захар, а вот местные женщины не колдуньи? Не оказывают ли влияние на тех, кто сюда из России приехал?

– Оказывают, да. Если не сто процентов, то девяносто точно находят здесь новых женщин. Но они уходили от проблем, а здесь каким-то образом их разрешили. Либо нашли другие проблемы, но еще об этом не знают. Конечно же, много историй, когда находят здесь себе женщин. Иногда на женщинах с детьми здесь женятся. И счастливы, и любят своих жен. Потому что, конечно, девушки здесь волшебные, удивительные. Я как сторонний наблюдатель говорю.

– Те бойцы, с которыми ты воевал в Чечне, не просятся к тебе?

– Нет.

– Почему?

– Повзрослели быстрее, чем я. Но я и в Чечне-то еще, кроме всего прочего, первой командировкой был в 1996 году. Мне был 21 год. Я уже был командир отделения. И у меня все в моем отделении, и во взводе, все были старше меня. То есть им было, соответственно, 25, 27, 29 до 30 лет. Но сейчас-то мне 41, а им уже 45, 47, 49. Но все уже. Потом они уже уволились из ОМОНа, как правило, работают в других службах. А здесь не высокооплачиваемые работы. А у них семьи, у них у всех по два ребенка, по одному, по три. И надо бросить все это. Они пишут мне письма. «Захар, молодец. Если нужно приехать на неделю, что-то показать». «Братаны, уже ничего не надо показывать. Здесь мы сами можем всем показать». Сопереживают, но уже возраст не тот все-таки.

– Захар, а как ты относишься к тому, что сейчас сказал Порошенко, мол, мы прекращаем антитеррористическую операцию в Донбассе, начинаем новый путь интеграции с Донбассом. Это мякина, на которой Киев хочет нас провести?

– Да это ерунда все. Просто они подготовили два-три плана, которые им нужно предоставить Трампу. А вот военный вариант, о котором они вслух не говорят, естественно, остается главным. Вот они там наверняка привезли бумажечку, где написали, что мы сейчас там дойдем до Ростова за полтора дня. А вот есть другой план мирной реинтеграции. Вот там еще какая-то чепуха. Есть какой-то третий еще план. Ну, чтобы он своей благословенной американской рукой поставил им печать. Ребята, вот одобряю. Он, конечно, ни один из этих планов не одобрил. Но это все туфта просто. Мы сейчас переводим слова на бумажки, которые ничего не стоят. Им надо с чем-то приезжать к начальству. Это документы, написанные Порошенко. Они напишут там все что угодно, любые документы напишут. Соблюдать они не будут ни один документ. Даже тот, который они американцам подготовили, тоже не будут соблюдать. Вся эта реинтеграция на самом деле чепуха. Все, что там написано, не воплощается в жизни при каких-то обстоятельствах. Победа или смерть.

– Так кто ты сейчас больше, военный, писатель или советник главы ДНР, который занимается технологиями, в том числе политическими, какими-то, может быть, социальными? Кем ты себя ощущаешь?

– Не надо мне никем себя ощущать, потому что книжек я не пишу уже достаточно давно, то есть год я не пишу. Мало того что я не пишу, у меня жизнь выстроилась так, что я не читаю даже. У меня просто настолько занята голова разнообразными другими обстоятельствами. Поначалу, когда я в эту работу вписался около года назад, я размышлял, что же происходит. Я вот сижу за столом, здесь карта лежит, вот мы сюда заходим. Надо как-то все… И здесь я очутился в этом условном 44-м году. А потом мозг очень быстро перезагрузился, и я сейчас думаю только об этом. Я привез с собой книг восемнадцать, которые купил в магазине, выезжаю сюда, я ни одну из них не прочитал. Ну, ни одну. Я просто открываю эту книжку, я не понимаю ее смысла. Меня это не вовлекает. Я не вижу в этом никакого смысла. Это потом пройдет. Я надеюсь, что это пройдет. Но я просто не могу вписаться больше в художественную реальность, потому что включился в сотни дел одновременно. Как советник, я работаю по точным каким-то вещам, которые мне понятны, которые я плюс-минус уже знаю, я знаю, с кем это отработать, как это и при помощи чего сделать. То есть я какие-то процессы запускаю и потом тут же от них удаляюсь. Поэтому да, по факту я, конечно, военный.

– Александр Владимирович за какими советами обращается, если ты, как говоришь, советник?

– Он не обращается, это я какие-то вещи предлагаю. И собственно, ради этого меня и держат. Это не это, типа подойди сюда, ну-ка скажи, вот так или так. Так у нас это не происходит. Все думают, что советник – это который советы дает. Советник, это который сидит, сидит, сидит, потом подходит и говорит, вот я предлагаю, вот у меня есть такая вот идейка небольшая, вот я ее изложил, могу устно ее изложить. Вот в данном смысле надо попробовать вот такую вещь сделать. Я даже, ну, самый простейший пример приведу. Вот сейчас рэп-фестиваль проводим, а я занимаюсь экономическими вопросами, может быть, стратегическими, политическими, но в данном смысле я посчитал, что это важная вещь, потому что рэп-музыка – это способ взаимообщения молодых людей. Как для вашего поколения, может быть, барды были Высоцкие, для моего, чуть следующего, Гребенщиков с Цоем. А сейчас у них рэп. И это и для донецких, и для луганских, и для украинских ребят. Это язык, на котором они разговаривают. Если мы делаем большой рэп-фестиваль, они понимают, что Донбасс – это не только место героев, место воинства, место подвига, а еще это место циркуляции энергии новейшего мира. Это отчасти тоже политическая вещь, но она мне понятна. А так мои советы могут касаться самых разных вещей. Я, к сожалению, не обо всех могу сейчас сказать, но потом расскажу.

– Хорошо, жалость, я возвращаюсь к этой категории человеческого чувства. У тебя есть жалость? Жалость к поверженному противнику, жалость к подчиненным, которые страдают больше, чем ты, в силу категории. Жалость к людям здесь, которые не все могут нормально жить. Есть эта категория или нет?

– Есть взрослые люди, уже обросшие какой-то коростой, и изображают себя мать Терезу, что, вот я, мол, пребываю в состоянии постоянного психоза, мне всех жалко… А здесь именно в таком состоянии не надо пребывать. Если ты будешь в нем пребывать, то ты не сможешь просто свои функции выполнять. Знаешь, то же самое, что у хирурга спросить, вот ты берешь скальпель, режешь ткань, человеку больно, может, он умрет, а может, ты не сможешь зашить потом. Вот в таком виде жалости нет. Хотя были несколько случаев за последние месяцы, когда прилетали снаряды, ребенок погиб, и я просто выпадаю из реальности. Ну, я просто не могу это перенести. Я брожу, ухожу, и у меня виски ломят, и я там, ну, может быть, рюмку водки могу выпить. Ну, чтобы как-то вытаскивать себя из этого состояния, потому что хочется просто, ну, неадекватные вещи просто хочется делать там со своими оппонентами, как я их называю. Ну, потом проходит, конечно, потому что… Выстрел сделаешь один, а наказать можешь десятки к этому непричастных. Я испытываю, конечно же, в первую очередь сопереживание и жалость к людям, которые здесь живут. И я поэтому так до сих пор не оставил все свои гуманитарные программы, отчеты о них публикуются, и мы там помогаем на миллионы и миллионы рублей. У меня работает группа волонтеров до шести человек, местные женщины прекрасные, которые проверены временем, которые точно работают по всем регионам, где многодетные, инвалиды, ну, конечно же, раненые, лишенные конечности бойцы, помогают непрестанно десяткам, может быть, даже сотням людей в месяц. Ну, это просто форма моей жизни, может быть, компенсация даже того, что какое-то зло совершенно очевидное мы наносим той стороне. И тех мне тоже, конечно, ужасно жалко. Ну, жалко. Мне ребята мои говорят: Захар, не надо их жалеть, потому что там человека призвали в армию, он выкладывает картинки в интернете, что я пошел мочить «сепаров». Восемнадцатилетний идиот просто. Он идет кого-то там мочить. Он сам делает этот выбор, хотя мог бы его избежать. Но это один выложил идиот в интернете. А у других просто не нашлось пятисот гривен или сколько там нужно, полторы тысячи гривен, чтобы откупиться. Их просто загнали как скот, они сидят в окопе, они ужасно боятся, им страшно, ужасно страшно. Ну, жалко. Но… Беги, парень, беги, не ходи туда. Ты войну проиграешь. Я знаю, что они ее проиграют. Гипотетически, даже если она не через месяц и не через год закончится, она неизбежно закончится победой России. Я знаю просто, что это так. Потому что это так.

– Вася украинский, Вася донецкий, они ж идентичны.

– Я не согласен с тобой в том, что они идентичны. Они не идентичны. Потому что я точно знаю, правда на нашей стороне, потому что то, что там произошло, это инфекция. Они впали в ересь, в ересь, потому что придумали себе липовую историю, которая не соответствует действительности. И как-то так либо смирились, либо искренне уверовали в новый христианский квазиукраинский иконостас с Бандерой и Шухевичем и прочей мразотой античеловеческой. Предали нашу совместную историю, огромную нашу и украинскую, и малоросскую, и новоросскую тысячелетнюю историю колоссальную. Просто сказали, что этой истории нет. И с нашими святыми, с нашими победителями, с нашими солдатами, с нашими поэтами всю эту историю. Они сказали, что нет, мы ее обрубаем. Это все мерзость, помойка. И вот мы сейчас будем придумывать все новое. И вы не придумывайте. Господь не фраер. Он на это не купится. Потому что это огромная история, за которую ваши же собственные предки заплатили тысячу лет. Мы эту историю вместе тянули, а теперь вы решили, что у вас какая-то другая история. Поэтому в итоге, конечно, Вася и Вася договорятся. Конечно, договорятся, но уравнивать их не надо. Потому что правота была на нашей стороне. Ну и в конечном итоге, так уж прямо говорят, мы все равно побеждали. Там, когда мы сами не оставляли города, когда там в городах стояло по восемнадцать человек. Но там, где были прямые столкновения, там мы всегда выигрывали.

– Ушли романтики.

– Нет, нет, нет.

– Ушли романтики. Сейчас остались люди, которые стремятся стать профессионалами.

– Да нет.

– Ослабило это армию ДНР?

– Нет, нет, это все выдумки людей, которых я тоже уважаю, которым отчасти сопереживаю, людей, которые приняли на себя первый этап этой войны, приняли на себя, и вот какой-то червячок, что вот сейчас тут медали раздают, а сейчас тут не такая война, вот у нас была война-война, а у вас как бы не война. И вот этот, постоянно этот зуд, должно быть, ну, братское сопереживание, потому что, братья мои, тут же каждый день кому-то руку-ногу отрывает, люди такие же подвиги совершают, люди тоже гибнут. Понятно, да, что вы были первыми, и там в книге кто-то написал, что, Захар, где ты был, когда мы с дубинками шли на администрацию города Донецка? Ну, я не был тут, когда вы шли с дубинками на администрацию города Донецка. Но это вообще ничего не означает. Ну, вот сейчас вы не идете никуда с дубинками, а я здесь нахожусь. Но я же вам не предъявляю претензии, где вы сейчас, когда я вот там стою сейчас на передке, а вы там, и где ваши дубинки. Это нормально, мы друг друга сменяем. Кто-то пришел раньше, кто-то в середине, кто-то в самом начале, кто-то еще. Погибали-то всегда – и тогда, и сейчас. Мы же не в полной мере имеем представление о количестве потерь. И я прекрасно знаю, что здесь есть дни, которые превышают по количеству потерь любой день 2014 года. И с этой стороны, и с той. Просто речь идет об очень серьезных потерях в очень серьезных обстоятельствах. Да, в силу тех или иных причин по обоюдному сговору между нами и украинской стороной мы их нивелируем. Они очень серьезные. Бывают, бывают. И счеты в данном смысле неуместны.

– Зависть какая-то есть. Ведь кто-то, может быть, всегда находился на грани шага, но не делал его всю жизнь. А кто-то умеет поворачивать, кто-то умеет делать. Вот ты доказал, что ты умеешь поворачивать, то музыка, то книги, то Чечня, то ОМОН, то Донбасс. Опять же, ты раздаешь гуманитарную помощь, не постеснялся, не подумал, что тебя размазней назовут, который только кашу может возить. Для тебя важнее сострадание, о котором мы говорим, или мнение завистников, болтунов?

– Ну да, кто-то завидует, но какое-то внимание на это обращать никакого смысла не имеет, потому что ты сам внутренне знаешь, что прав. Не скажу, что какие-то галочки себе расставляешь, что вот это я смог, вот это смог, вот это смог, вот это смог. Такого счета не происходит. Тебе все-таки 41 год, ты уже взрослый человек, уже Христа распяли, Пушкина убили давно, уже нормальный возраст. Галочки не расставляешь себе. В целом, используют молодежные сленги, я не парюсь по этому поводу. Потому что я уже давно понял, что что бы ты ни сделал, тебе всегда будут говорить: а, гуманитаркой ты занимаешься, а, он там кашу размазывает, а, ты убийца, ты просто фашист, а, ты книжки пишешь, потому что ты не можешь в окопе сидеть, – на все варианты находятся десять идиотов, которые будут тебе немедленно писать какую-то дрянь. Поэтому за дураками не поспеешь. Они всегда на тебя будут нападать. Все, кого я считал друзьями, и кто был друзьями там все в порядке. А кто друзья? Много разнообразных ребят. Известные и неизвестные имена. Музыканты, писатели. Может, писатели даже меньше. Есть круг людей, которых я люблю и ценю. Они с уважением относятся.

– Слушай, вот у нас в Донецке плакат висит возле оперного театра. Там сначала висел Мотор в портрете, потом Гиви, как погибшие. Ты этого не боишься?

– Ну, была бы большая честь. Нет, не боюсь. Как бы это сказать без пафоса… Есть много других вещей, которых можно бояться. Смотреть на портреты и бояться, что вот тут мой портрет будет. Нет, не боюсь. Я думаю, что надо знать, что есть что-то больше нас, и Господь Бог присмотрит за всеми нами. Если ты косячишь, если ты что-то делаешь не так, то тебе необязательно здесь, а в любом другом месте башку снесут. Нет, не боюсь. Не боюсь.

– А что-то не так – это что?

– Нельзя предавать близких, детей, женщину, родину.

– Самого себя?

– Самого себя, да. Самые простейшие вещи. Нельзя идти на поводу у своей слабости, на поводу у бесовщины.

– Так есть солдаты Прилепина, сам Прилепин командир, но они не ропщут: почему у меня нет бронежилета, нет шлема нормального, ну что за дела? Вроде сформировали, элитная часть, все остальное, мы все без экипировки.

Так может быть… Условно. Потому что, может быть, кто-то так говорит, но любой человек, который находится в составе нашего подразделения, тем более человек, какое-то время послуживший, он имеет представление о том, как обстоят дела в соседних подразделениях. И он прекрасно знает, что в большинстве соседних подразделений ситуация гораздо хуже. Конечно же, многого недостает, конечно же, со многими вещами проблемы, но у нас они решаются, как правило, с серьезной быстротой. Но проблемы есть. Проблемы есть, неизбежно. Потому что, знаешь, есть четверо детей. И у них айфон сломался, портфель потеряли, носки порвались, в школу опоздали, насморк начался. Это заботы с тремя детьми, любые многодетные родители понимают, что эти заботы вообще никогда не кончаются. А тут двести человек, которые воюют и получают ранения, могут погибнуть, инвалиды, которым надо есть все время, жрать, которым надо все время из чего-то стрелять, надо что-то на себя напялить.

– А кто ответственный за это? ДНР часть функций выполняет, обеспечивает?

– Ну, конечно, часть функций выполняет, но я даже скрывать не стану, большинство подразделений, которые здесь функционируют, у всех на слуху условные «Спарта», «Сомали» и так далее Легионы, то, что называлось «Востоком», они все-таки функционируют давно. И они местные, и они, как правило, укоренились в местном пространстве и имеют какие-то возможности себя дополнительно обеспечивать. А мы появились в октябре прошлого года. И нам, конечно, вписаться в эту ситуацию гораздо сложнее. Конечно, у меня есть определенные ресурсы, но сложно, сложно, сложно. Но мы достаточно успешно конкурируем с нашими разнообразными соседями, потому что…

– Конкурируете? Набираете из соседних подразделений людей?

– Мы этого не практикуем. Нам глава сразу запретил, мы не берем людей из других подразделений. Я могу сейчас еще один батальон в течение недели создать из тех людей, которые в очереди стоят, чтобы к нам прийти.

– Из России тоже?

– Да, где-то порядка 60–80 заявок. Из них пока никого не взяли. Я с опаской отношусь, потому что я не хочу принять бойца, им заниматься, одеть-обуть, потом он говорит, мол, у меня конфликт с женой из-за того, что я здесь, я поехал обратно. А у меня время потрачено, я лучше возьму какого-то местного.

– А не размывают ли твою суть разные занятия – музыка, писательство?

– Если бы я ими занимался одновременно, может быть, они и размывали бы, потому что все это в себе одновременно не совместишь. Музыку здесь, конечно, слушают много. И сам я ее слушаю, и за два года последние я две песни написал. Здесь я просто на гитаре их наиграл, на диктофон напел и отправил ребятам в свой город, они сделали аранжировки, они их спели. Но это просто были какие-то минутные порывы. Две песни за два года, это мало. Книжек я не пишу. Я, правда, снялся в фильме летом прошлого года. У меня был отпуск на две недели, я съездил и сыграл главную роль в фильме. Ну, это был опыт такой, хороший фильм получился, его еще не показывали. Это скорее проверка человеческих возможностей, даже не своих собственных, а просто человеческих. Реальный человек это может делать. Но это на самом деле достаточно смешно, ты ж сам видишь, здесь люди могут сидеть в кафе, рядом сидят другие какие-то люди, пьют кофе, курят, смеются, потом они садятся в машину и уезжают на передовую, где их могут убить. А люди из России смотрят, они думают, что это все показное. Они думают, что люди должны сидеть в окопе грязные и не иметь возможности зайти в Фейсбук, потому что это исключено. Да нет, ребят, можно прийти постираться, зайти в Фейсбук, зайти в кафе, выпить молочного коктейля, потом тут же уехать обратно. И в этом, собственно, и основная проекция этой жизни безумная, вот эти пласты, которые там, в России, у них не совмещаются.

– Это наша генетическая особенность. Есть фронтовая обстановка, есть боевая обстановка, где ты уже стреляешь друг в друга с короткого расстояния, умираешь. Потом снова фронтовая, потом снова гражданская обычная. Допустим, американцы не могут так быстро переключаться, как русские. Эта способность не у каждого человека. Приезжали наши солдаты домой из Афганистана – сходил на танцы, два привода в милицию, и на завод. Это особенность. Нам порой, чтоб воевать, и особенной мотивации не надо.

– Я спросил однажды одного ополченца, когда еще я на эту тему размышлял, сейчас я уже не размышляю, мы сейчас сидим в ресторане, а там сидят люди, и они явно вообще не были никогда даже на передовой, на боевых. А он мне раз – видео показывает: видишь, я девочку увожу из подвала, мы сейчас захватили этот городочек, и вот я ради нее воевал. Вот. Мне все равно.

Собственно, все нынче в мире происходит так, как мне сказал тогда, в 2017 году, Захар Прилепин. А он сказал, что Россия в схватке с Западом обязательно победит. А статус Прилепина как одного из командиров-идеологов подтвержден подрывом его автомобиля в Нижегородской области, сам он был тяжело ранен, водитель и сослуживец Александр Шубин погиб. Там, где война и смерть, там нет полутонов, там все конкретно, нападают на самых главных врагов, Запад так и сделал.

Это цикл невыдуманных диалогов и бесед я считаю своей удачей, что судьба свела меня с этими людьми, описание встреч с которыми попали в мой сборник. И с теми, кто не попал, героев много, и о каждом надо бы рассказать.