© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Клавдия Владимировна Лукашевич (1859–1931)

У одного крестьянина жила-была курочка. Жилось ей привольно и хорошо: корму всегда было вдоволь, нашест чистый и хозяйка ласковая. Курочка гуляла по широкому двору со своими малыми детками-цыплятками. Она тихо кудахтала, учила детей уму-разуму: где зернышко найти, где червячка склевать и где беды избежать. Цыплята слушались мать и за ней следом ходили. Были они все красивые, здоровые, и только один цыпленок родился калекой. Вывелся он из крохотного яичка, с одним глазом, с одним крылом и одной ножкой, будто кто отнял у него половину тела. Все куры, петухи и даже люди смеялись над ним, считали его уродцем и прозвали «Полпетушок». Только мать находила его и умным, и красивым, только каким-то «неудалым», и любила его больше других цыплят. Так уж всегда бывает у матерей.

Этот цыпленок-калека подрос и решил, что он лучше всех. И начал он важничать и гордиться, как и его отец – старый петух. А отец его был самый красивый, статный, голосистый петух: хоть сто верст исходи вокруг, другого такого не сыщешь.

Полпетушок бежит, прихрамывая, одним глазом косит, крылом трепещет, взлетит на забор, гордо вытянет шею и важно-преважно закричит: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!» Так закричит, точно немазаная телега проедет.

Все куры заметили, как важничал Полпетушок, и стали над ним смеяться.

Полпетушок думал: «Пускай смеются. Это они все из зависти, что я лучше их».

А когда цыплята дразнили его и ему разные прозвища давали, он говорил:

– Я и смотреть-то на вас, глупых, не хочу!

Вот раз и говорит Полпетушок своей матери:

– Слушай, мама! Мне надоело жить на селе с курами, я надумал до царя дойти: хочу царя и царицу видеть.

Бедная мать-курица как держала в клюве червяка, так тут же его и выпустила и закудахтала с перепугу не своим голосом:

– Кудах-тах-тах! Ах, кудах-тах-тах! Ах, что это ты выдумал, дитя мое?! Кто набил тебе голову такими глупостями? Зачем и куда пойдешь ты?! Посмотри на твоего отца: он никогда не выходил из своего села, а ведь лучшего петуха и в целом свете нет. Лучше, чем у нас на дворе, тебе и у царя не будет. Посмотри, сколько кругом навозных куч. Каким вкусным зерном нас кормят. Какой чистый, уютный у нас нашест… И семья у нас, слава богу, немаленькая. И все-то тебя так любят.

– И слушать ничего не хочу. И знать никого не хочу! Мои братья и сестры – глупая деревенская темнота… – грубо ответил матери упрямый Полпетушок.

– Мое голубятко, – уговаривала его мать, как только могла нежнее, – разве ты не смотрелся на себя в воду и не видел, что у тебя одного глазочка и одной ножки нет. Над тобой смеяться станут.

Но Полпетушок только гордо поднял свой красный гребешок и задорно отвечал:

– А может быть, я найду такого доктора, который мне приставит все, чего мне не хватает. Как ты меня ни уговаривай, я все равно уйду!

Видит бедная курица, что с таким упрямцем ничего не поделаешь, горько заплакала да и говорит:

– Хоть послушайся, дитятко, моего доброго совета: когда пойдешь странствовать, то берегись тех людей, которых зовут поварами, да и кухаркам на глаза не попадайся. Это наши злые враги. Ты и пискнуть не успеешь, как они тебе горло перережут. Ну а теперь, сынок, иди себе, если не хочешь жить с нами, только попроси отца, пусть благословит тебя на дорогу.

Полпетушок подскочил к почтенному петуху, поклонился ему низко и поцеловал его коготь. Почтенный отец-петух рад был, что сын уходит, – он не очень-то любил сына за гордый и спесивый нрав. А мать так плакала, что даже смотреть на сына не могла: то и дело сухими листиками глаза утирала.

Полпетушок замахал одним крылышком, три раза прокричал в знак своего отхода и тронулся в путь.

Шел он, шел и пришел к ручейку. Дело было летом, и ручеек совсем пересох, дети на нем плотину из песка устроили. Увидел ручеек прохожего и зажурчал такие речи:

– Эй, братику, ты видишь, как я обессилел, насилу двигаюсь. Нет у меня сил даже детскую плотину прорвать, чтобы она моей воды не задерживала, а в сторону повернуть – об этом и думать нечего! Помоги, любый, в моем горе: разгреби коготками детскую плотину. За это ты будешь пить мою воду, когда и сколько хочешь. А когда пойдут дожди да прибавят мне силы, тогда я тебе, может быть, большую услугу окажу.

А Полпетушок рассердился и закричал ручейку:

– Не хочу я разгребать! Что я тебе за работник достался! Разве пристало мне, такому важному, служить ничтожному, мутному ручью!

– Ладно, ладно… Вспомнишь же ты меня когда-нибудь, – прожурчал тихо ручеек.

– Прежде чем запугивать, дождись-ка дождя, – насмешливо отвечал Полпетушок. – Куда какой ты сильный на словах, а завтра, может быть, и совсем высохнешь, и по твоему дну будут воробьи прыгать.

И пошел Полпетушок дальше. Видит он – на дороге лежит ветер и еле-еле дышит. Он окликнул странника:

– Дорогой мой Полпетушок, век прожить – не поле перейти. Мало ли что может случиться. Нужно помогать друг другу. Подойди ко мне поближе и посмотри. Видишь, что со мною полуденный зной сделал! А бывало, я и леса ломал, и крыши срывал – никто против меня устоять не мог. Не лежал бы я теперь на дороге, да я от аромата цветов опьянел, да жаркий день доконал меня и уложил посреди дороги. Если б ты меня только чуть-чуть от земли своими когтями подбросил да крылом подмахнул, то я поднялся бы вверх и полетел бы в родную сторонку. Там хорошо, там моя матушка-буря с моими сестрами-метелями из сил выбиваются – собирают золотые кучки, что я разбил, показывая свою удаль молодецкую. Там только я отдохну и снова наберусь прежних сил.

– А ты забыл, сударь мой, – отвечал Полпетушок ветру, – как ты, бывало, издевался надо мной?! Помнишь, как хвост мой путал, будто индюку, перья раздувал – людям на смех, а мне на досаду? Всякому свое время. Теперь и ты лежишь в пыли… Будь здоров, сударь мой!

Полпетушок звонко прокричал «ку-ка-ре-ку» и гордой поступью пошел дальше.

На жнитве близ дороги тлел и дымился огонек. Полпетушок подошел к огню, видит – небольшая кучка золы, а в золе искорка. Она чуть-чуть блестела и ласково прошептала:

– Ах, Полпетушок, в добрый час ты пришел ко мне. Как я рада: ты, конечно, поможешь мне и спасешь меня от смерти. Я думала, что погасну… Мой приятель-ветер пропал… А не то он сейчас бы помог мне. Подкинь мне, дружок, немножко сухих листьев или соломы: я сейчас оживу, вспыхну…

– Какое мне дело до тебя?! – грубо крикнул Полпетушок. – Мне ты не нужна: можешь и погаснуть!

– Ох, смотри! – проговорила искорка. – Может быть, и я бы тебе пригодилась. Недаром говорят: «Не плюй в колодец – пригодится воды напиться!»

– Ишь ты! – закричал на нее Полпетушок. – Еще грозиться смеешь! Так вот же тебе за это!

Он засыпал искорку золою, затоптал ее лапой и начал горланить свое «кукареку», точно он сделал хорошее дело.

Пошел Полпетушок дальше и пришел в столицу. Он гордо подошел ко дворцу, чтобы посмотреть на царя и царицу. Около дворца стоял солдат с ружьем; увидев пришельца, он закричал:

– Эй ты, куда лезешь? Нельзя тут ходить! Назад ступай!

Полпетушок испугался и бросился под ворота. За воротами, на дворе, человек в белом стоял, а по песочку воробей прыгал. Полпетушок подбежал к воробью.

– Кто это? – спросил он.

– Это – царский повар, – отвечал воробей.

Полпетушок не послушал совета своей матери: ему бы надо было скорее убежать от повара. Но он считал себя важной и сильной птицей и решил испугать повара своим видом. Подняв задорно красный гребешок, распустив свое единственное убогое крылышко, он поднял хвост кверху и смело поскакал к повару бочком. Повар захохотал, увидев глупого петушка, и схватил его за крылышко. Потом он вынул из-за пояса широкий нож и чикнул Полпетушка по горлышку, тот только ножкой задрыгал.

– Гей! Гей! – крикнул повар своим поварятам. – Давайте сюда кипятку! Вот я его хорошенько ошпарю!

– Водица, моя сестрица! – жалобно попросил Полпетушок. – Смирись надо мной! Не шпарь меня!

– А ты меня разве пожалел, когда я пробегала ручейком? – сказала вода, закипела от злости и ошпарила его до костей.

Подскочили поварята и не оставили на Полпетушке ни одного перышка.

Потом повар взял сковороду, положил на нее Полпетушка и поставил на огонь.

– Ой, огонек-братик, не пеки, не жарь ты меня! – запищал Полпетушок.

– А вот подожди еще! – затрещал сердито огонь. – Я тебя не пощажу. Ты меня не пожалел и золою забросал…

Огонь припек и зажарил Полпетушка. Повара в то время не оказалось близко, и Полпетушок почернел, как головешка.

Вернулся повар подвыпивши, видит – его жаркое никуда не годится, и он выбросил Полпетушка на задворки.

Там гулял ветер, увидел знакомца и подхватил его.

– Ой, ветер-ветерочек, – жалобно запищал тогда Полпетушок, – не трогай хоть ты меня! Ломай лучше деревья, срывай крыши, а я уж буду тут лежать и плакаться на свою горькую долю.

– Нет, ты от меня так легко не отделаешься! – заревел ему ветер в ответ. Закружил он, засвистел, подхватил Полпетушка, поднял выше царского дворца да и бросил со всего размаху вниз.

Летит бедный Полпетушок вниз… А внизу, на крыше царского дворца, железный шпиц торчал. Он на тот шпиц и наткнулся. А ветер и начал его срывать; вертится кругом него, шумит, гудит, издевается… А Полпетушок-то на шпице крутится.

Так и до сих пор ветер не дает ему покою ни днем, ни ночью.

Ветер ляжет отдыхать – и Полпетушок передохнет. Проснется ветер и тотчас завертит Полпетушка то туда, то сюда. Он, бедный, только поскрипывает.

Это было давно. Но и теперь много таких Полпетушков вертится на крышах.

Раз подошел лев к реке, нагнулся, хотел напиться воды, а щука плеснула хвостом, скрылась на дно, выплыла вдали и говорит:

– Я испугалась, думала, что это человек, а это лев.

– Разве человек страшнее меня? – спросил лев. – Меня все боятся. Хотел бы я видеть человека! Что это за птица?

Щука и говорит:

– О, так иди, все иди полем, и увидишь человека.

Лев пошел. Встречает хлопчика.

– Ты человек али нет?

– Нет, еще не человек, скоро буду человеком.

Пошел лев дальше, идет да идет: встречает старого деда.

– Ты человек али нет?

– Прежде был человеком, а теперь уже дед.

Пошел лев еще дальше; встречает казака, снаряженного на войну, со всеми припасами, на коне верхом. Спрашивает он его:

– Ты человек али нет?

– Да. Я – человек.

– Ну так я тебя съем.

Казак, недолго думавши, вынул пистолет да как трахнет – и попал льву в глаз; лев даже свалился, вскочил и понять ничего не может. А казак уже уехал своею дорогою.

Пошел лев к речке. Выплыла к нему щука и спрашивает:

– Что, видел ли человека?

– Видел, – отвечал лев.

– Что он тебе сказал?

– Ничего не сказал. Только плюнул в глаз: я его и открыть не могу.

– Вот он какой, человек! – сказала щука.

Жил-был на белом свете хохол[1]; у него был сын. Приходит он к своему батьке и говорит:

– Пойду я, тату[2], счастья искать.

– Что ж, иди, сынку! – ответил хохол.

Взял хлопец ружье и пошел. Идет да идет, идет да идет; встретил прохожего и говорит:

– Здорово, дядя!

– Дай бог и тебе здоровья! Ты куда идешь?

– Иду счастья искать.

– Пойдем вместе.

– Добре! Пойдем! А как тебя звать?

– Вернигор. Потому, если я обопрусь об гору, то хоть как она велика ни будь, непременно ее сверну. А тебя как звать?

– Меня – Покотигорошек. А ну-ка давай бороться!

– Давай!

Покотигорошек и поборол Вернигора. Потом они пошли вместе и встречают прохожего.

– Здорово, дядя!

– Здорово, хлопцы!

– Ты куда идешь?

– Счастья искать.

– А как тебя звать?

– Вертидуб. Потому что, если я обниму дуб, то хоть какой бы он высокий ни был, я его с корнем вырву. А вы-то как зоветесь?

– Я – Покотигорошек, а этот – Вернигор. А ну-ка давай бороться!

– Что ж, давайте!

И оба приятеля побороли Вертидуба.

Вот он и говорит:

– Коли так, побратаемтесь: я буду меньшим братом, Вернигор – средним. А Покотигорошек пусть будет старшим.

Все согласились.

– Добре, добре! Пойдемте же в путь-дорогу.

Пошли они лесом. Идут да идут, лес – направо, лес – налево. Все они идут. Вдруг видят, в лесу стоит хатка; около нее ограда, а в ограде стадо волов.

Вот Покотигорошек и говорит:

– Пойдемте, братцы, в эту хатку. Останемтесь тут жить.

Вошли они в хату; потом убили вола, сварили себе похлебку и полегли спать.

На другой день Покотигорошек и говорит:

– Ну, братик Вертидуб, ты оставайся дома, вари нам обед, а мы вдвоем пойдем на охоту.

Они пошли. Вертидуб убил вола, наварил есть и лег в хате спать.

Только что он лег на печь, слышит, кто-то в дверь стучит и кричит:

– Отопри! Отопри!

А Вертидуб отвечает:

– Не велик пан, и сам отопрешь!

Дверь отворилась, кто-то вошел в хату и сказал:

– Пересади меня через порог!

А Вертидуб крикнул с печи:

– Не велик пан, перелезешь и сам!

В хату вошел дидок с ноготок, а борода с локоток. Живо прибил он гвоздь, схватил Вертидуба за чуб и повесил на тот гвоздь. А сам взлез в печь, поел все, что там было, и ушел скорее в лес.

Вертидуб вертелся-вертелся, кое-как сорвался с гвоздя, скорее убил вола и снова стал готовить обед; пришли его старшие названые братья и спрашивают:

– Что же ты, Вертидуб, так запоздал с обедом-то?

– Проспал, братцы, оттого и опоздал.

Наелись они все и полегли спать.

На другой день Покотигорошек и говорит:

– Ну, Вернигор, теперь ты карауль дом да готовь обед, а мы пойдем на охоту.

Они пошли. Вернигор наварил есть и лег спать. Вдруг кто-то стучит в дверь и кричит:

– Отопри! Отопри:

– Не велик пан, отопрешь и сам! – сказал Вернигор.

Кто-то опять закричал:

– Пересади через порог!

– Не велик пан, перелезешь и сам! – отвечал Вернигор.

Вдруг лезет дидок, сам с ноготок, а борода с локоток.

– Ге, ты чего сюда забрался? – закричал дидок. – Еще и пересадить меня не хочешь! Как начну я тебя разделывать, так не узнаешь, куда и спрятаться.

Разгневался дидок, кряхтит, пищит. Как схватил он Вернигора за волосья, да и повесил его на гвоздь. А сам взлез на печь, поел все, что там было, да и ушел.

Бедняга Вернигор вертелся, крутился, кое-как сорвался и чуб волос вырвал.

Бросился он скорее в ограду, убил вола и начал скорее обед готовить.

Вернулись названые братья с охоты. Покотигорошек и спрашивает:

– Что ты, братик, с обедом запоздал?

– Лег я, задремал, да и проспал.

А Вертидуб молчит: догадался, что тут было.

На другой день все встали рано; младшие братья пошли на охоту, а Покотигорошек остался домовничать. Вот наварил он обед и лег спать. Вдруг стучится кто-то в дверь и кричит:

– Отопри!

– Подожди, сейчас встану, – отвечал Покотигорошек.

Он встал, отворил, смотрит и дивится: стоит перед ним дидок, сам с ноготок, а борода с локоток.

– Что тебе надо? – спросил он.

– А вот я тебе покажу, что мне надо, – отвечал дидок и полез, чтобы его за чуб схватить.

– Ага! Так вот ты какой-сякой! Я ж тебе задам! Я с тобой иначе поговорю! – закричал Покотигорошек.

Он схватил дидка за бороду, прихватил топор и поволок в лес. Он расколол в лесу осину, запихал туда дидову бороду и забил ее клином.

– Коли ты со мной по худому, так сиди же тут, дидусь, пока я не приду! – сказал Покотигорошек и ушел.

Пришел он в хату, а братья названые уже вернулись с охоты. Вот они сытно пообедали. Покотигорошек и говорит:

– Пойдемте-ка, братцы, со мною. Покажу я вам такое чудо, какого вы и не видывали.

Пришли они к той осине, где Покотигорошек дидка за бороду защемил… Смотрят – только одна борода на осине торчит, а дидка и след простыл.

Тут Покотигорошек все своим братьям названым рассказал. А меньшие братья признались ему, как дидок с ноготок, а борода с локоток их за чубы вешал.

– Э, коли так, пойдемте ж его искать. Поймаем его! – сказали все братья разом.

Собрались они в дорогу и пошли. Идут да идут, идут да идут. Смотрят – следы крови… Должно быть, дидок бежал. Они по тем следам пошли; дошли до глубокой ямы, такой глубокой, что даже дна не видно.

Тогда старший брат и говорит:

– Лезь туда, Вертидуб!

– Нет, – отвечал тот, – не полезу. Не хочу. Я боюсь.

– Ну так ты, Вернигор, полезай.

– Цур тебе, не полезу, не хочу!

– Коли так, придется мне самому лезть, – сказал Покотигорошек. – Плетите, братцы, веревку, длинную-длинную.

Сплели они веревку. Покотигорошек взял ее за конец и начал спускаться.

Спустился он не более половины ямы, а уже веревки конец пришелся. Тут начал он братьям названым кричать:

– Рвите одежду! Связывайте ее скорее!

Вернигор и Вертидуб связывали-связывали одежду, – все на себе перервали, а конца нет. Тогда они взяли да и отпустили веревку. Покотигорошек упал на дно.

Встал он, видит поле. Пошел и думает: «Ну, братцы, отплачу же я вам!»

Вот он идет да идет, видит – богатые палаты. Он туда вошел; выбегает дивчина, такая пригожая, такая пригожая, что лучше и на белом свете нет.

Покотигорошек стал ее ласково допытывать:

– Гей, гарна дивчинка, не видала ли ты, где тут дидок с ноготок, а борода с локоток?

– Э, знаю… Он под решетом сидит. На том свете кто-то ему бороду выщипал. Только ты, человече, не ходи к нему: он тебя поколотит.

– Не поколотит. Не боюсь. Я ж ему и бороду выщипал. Веди меня к нему.

Пришли они к деду. Тот узнал хлопца и спрашивает:

– Ты зачем пришел? Биться или мириться?

– Конечно, пришел биться.

Вот и начали они драться. Дрались-дрались – Покотигорошек убил дидка. Дивчина была рада: он освободил ее из неволи. Она накормила, напоила его, и он пошел искать дорогу на тот свет.

Шел он, шел, вдруг зашумел холодный ветер, пошел дождь, град, поднялась такая буря, что стало совсем темно.

Покотигорошек видит дуб, а на том дубе в гнезде пищат орленята; пищат так жалобно, бури боятся. Ему стало жаль орленят. Он взлез на дуб и накрыл орленят своею свиткою[3]. Немного погодя прилетел орел и бросился на Покотигорошка, хотел его заклевать. Орленята как запищат:

– Не убивайте его, тату: если бы не он, мы бы с холоду померли.

– Ну хорошо. За то, что ты моих детей свиткой прикрыл, я тебе все что хочешь сделаю.

– Добре! – обрадовался Покотигорошек. – Только вынеси ты меня на тот свет.

Орел отвечал:

– Трудно, далеко, но вынесу. Возьми ты с собою девять бочек воды да девять бочек мяса. Как я поверну голову «соб», ты мне и дай кусок мяса, а коли я поверну голову «цобе»[4], то дай немного воды.

Забрались они высоко-высоко. Летят и летят. Как орел повернет голову «соб» – ему Покотигорошек сейчас дает кусок мяса, а когда повернет «цобе», то он вливает ему в рот немного воды.

Они летели высоко-высоко, долго-долго. На самом верху орел опять повернул голову «соб», а у Покотигорошка уже ни маленького кусочка мяса не было. Недолго думая он оторвал у себя ногу и отдал орлу. Тут и вылетели они наверх.

– Ну, теперь иди куда хочешь! – сказал орел.

А Покотигорошек и ступить не может.

– Куда ж я пойду без ноги?! – сказал он.

Тогда орел вытащил из своего горла его ногу и отдал ему, а сам полетел за живительной водой, принес ее, помазал ногу, приставил, и она живо приросла.

Орел тогда вернулся домой, а Покотигорошек пошел искать своих братьев. Пришел он в ту же хату, что была в лесу, а названые братья там и сидят.

Покотигорошек отколотил их хорошенько и ушел к своему батьке.

Батько обрадовался, созвал соседей, угощал их и задал пир. И я там был, мед-пиво пил, по бороде текло, а во рту не бывало.

В некотором царстве, в далеком государстве жили-были царь и царица; у них было три сына, что соколы прекрасные.

Выросли царевичи и стали такие раскрасавцы-молодцы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Молодцы-царевичи вошли в годы, и пришла пора им жениться.

Вот царь с царицей поговорили, посоветовались и позвали своих сыновей. Царь и говорит им:

– Сыны мои соколы, дошли вы до тех лет, что скучно вам одним жить, пора подружек найти и жениться.

– Согласны мы, царь-батюшка! Как прикажешь, так и будет! – отвечали покорные сыновья.

– Берите же, дети мои милые, серебряные луки, пускайте медные стрелы в чужедальние стороны: где чья стрела во дворе упадет, там и невесту сватайте!

Царевичи пошли на двор, натянули луки и начали стрелять.

Старший пустил стрелу; загудела стрела под небесами и упала в далеком царстве, в саду царя. В тот час по саду царская дочь гуляла, подняла она стрелу и не могла ею налюбоваться. Пришла к своему родителю и хвалится:

– Батюшка-царь, посмотри, какую я гарну стрелочку нашла.

А царь ей в ответ:

– Смотри, дочка, никому не отдавай этой стрелы, отдай ее только тому, кто тебя замуж возьмет.

Вскоре приехал в то царство старший царевич и спросил:

– Не упала ли здесь где-нибудь стрела, что я пустил из лука?

– Упала! Упала! В царском саду. Царевна подняла, – радостно отвечали ему царедворцы.

Тогда царевич стал просить у царевны отдать ему стрелу.

– Не отдам! – отвечала царевна. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.

– Я тебя с радостью замуж возьму! – воскликнул царевич.

Вот они помолвились, и он уехал.

Другой царевич тоже натянул лук и пустил стрелу; взвилась стрела выше леса стоячего, ниже тучи ходячей, и упала на княжеский двор. В тот час княжна на скамеечке сидела, видит – к ей ногам стрела упала; она подняла ее, понесла к отцу и говорит:

– Посмотри, батюшка, какую я гарну стрелочку нашла.

А князь ей в ответ:

– Не отдавай ее никому; отдай только тому, кто тебя замуж возьмет.

– Хорошо, батюшка! – отвечала княжна.

Через некоторое время к тому князю приезжает второй царевич и просит свою стрелу. Княжна ответила ему то же, что царевна старшему царевичу. Он весело сказал:

– Я с радостью беру тебя замуж.

Они обо всем договорились, и царевич уехал домой.

Пришло время и младшему царевичу пустить стрелу из лука. Звали его Иван-царевич. Как стрельнул он, загудела стрела, понеслась ни низко, ни высоко, но выше хат, и упала ни близко, ни далеко, а за селом в болоте. На кочке в болоте сидела жаба и взяла ту стрелу.

Прибежал Иван-царевич на болото, смотрит – а стрела его в лапе у жабы.

– Отдай мою стрелу, – попросил царевич.

– Нет, не отдам! – отвечала жаба. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.

– Вот еще что сказала! Кто ж возьмет замуж зеленую жабу?! – воскликнул царевич.

Закручинился он; постоял, постоял над болотом, заплакал и пошел домой.

В это время царь-отец велел позвать к себе сыновей. Пришли сыновья. Царь им говорит:

– Ну, мои милые сыны-соколы, поведайте теперь мне: кто какую невесту нашел?

Старший и средний царевичи такие веселые да радостные, а Иван-царевич стоит и плачет.

Вот старший и говорит:

– Я, батюшка-царь, нашел себе невесту – царевну.

Средний сказал.

– А я нашел себе – княжну.

А Иван-царевич слова вымолвить не может, стоит и горько-горько плачет.

И стал его царь расспрашивать, допытывать:

– О чем же ты, Иван-царевич, так плачешь?

– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – У братьев будут жинки хорошие, красивые, а моя стрела упала на болото, и подняла ее зеленая жаба… Так неужели же мне с болота жабу замуж брать?! И разве она мне ровня!

– Нечего делать! Знать, такая твоя судьба. Бери замуж жабу, – решил царь-отец.

Опечалился царевич, да делать нечего.

Вот они все повенчались. Старший царевич взял царевну, средний – княжну, а младший – зеленую жабу с болота.

Зажили себе царевичи со своими женами.

Только вдруг надумал царь-отец, чтобы все его невестки полотенца выткали; которая-де из них лучше работать умеет.

– Пусть они всю ночь работают, – приказал царь, – а завтра, рано утром, пусть принесут мне на показ те полотенца!

Иван-царевич опечаленный пошел домой. Вылезла ему навстречу жаба и спрашивает:

– Чего ты, супруг мой, плачешь?

– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – Приказал батюшка, чтобы каждая невестка к завтрашнему утру полотенце выткала… Братнины жены все умеют, а у меня жена – жаба с болота.

– Не плачь, Иван-царевич! – перебила его жаба зеленая. – Ложись и спи спокойно! Все у нас будет хорошо.

Он лег и заснул.

Между тем жаба сняла с себя свою шкуру, вышла на двор, крикнула, свистнула, руками захлопала… Откуда ни возьмись, набежали девушки-прислужницы и сели за работу. К утру они полотенце соткали, орлов на нем вышили и жабе отдали. Она взяла, положила его около Ивана-царевича, а сама снова надела на себя свою зеленую шкурку и стала жабою.

Проснулся Иван-царевич; как увидел то полотенце, так и ахнул: лучше он никогда и не видывал!

Обрадовался он и понес к царю. Царь похвалил работу невестки и велел благодарить ее. Других же невесток работа была простая, и царь приказал их полотенца на кухню отдать, а жабино себе оставил.

В скором времени царь снова отдает приказ, чтобы невестки напекли ему гречаников: хочет он узнать, как-то они хозяйство знают.

Иван-царевич пошел домой и заплакал. Жена-жаба вылезла ему навстречу и заквакала:

– О чем ты, супруг мой, плачешь?

– Как же мне не плакать: приказал царь-батюшка, чтоб ему невестки гречаников напекли… Те напекут, а ты, жаба, не сумеешь…

– Не плачь!.. Может, справимся. Ложись спать.

Он лег и заснул.

А другие невестки пришли потихоньку под окно и смотрят, как жаба будет справляться.

Вот она взяла, тесто завела, подбила, замесила; после полезла на печь, пробила дырку, вылила туда тесто – гречаники так и расплылись по золе.

Невестки скорее побежали по домам и давай так же стряпать. Не задались их гречаники и вышли черные, как сажа.

Между тем жаба шкурку с себя сняла, вышла на двор, крикнула, свистнула, покликала; откуда ни возьмись, набежало множество девушек-прислужниц. Она им приказала, чтобы живо готовы были гречаники. И вышли те гречаники белые да вкусные.

Жаба положила их около Ивана-царевича, сама шкуру надела и снова стала зеленою жабою, как и была.

Проснулся царевич, смотрит – около него гречаники, да такие белые, смачные; он обрадовался и понес их к царю.

Царь те гречаники попробовал и очень хвалил; он приказал их подавать на угощенье к столу, а тех невесток стряпню велел собакам бросить.

Вот царь снова отдал приказ своими сыновьям:

– Завтра, мои милые сыны, устраиваю я пир. Приезжайте все ко мне с женами веселиться.

Старшие царевичи обрадовались, пошли домой такие веселые, а Иван-царевич опечалился, закручинился, идет домой, повесивши голову, и плачет.

Жаба вылезла ему навстречу и заквакала:

– О чем ты, Иван-царевич, так кручинишься?

– Как же мне не плакать: царь-батюшка пир на весь мир задает; велел он нам с женами приехать… Как же я-то тебя повезу! Мне людей совестно…

– Не плачь! Ложись спать! Утро вечера мудренее. Как-нибудь и мы поедем.

Он лег и заснул.

На другой день надо было на пир собираться, а Иван-царевич еще больше закручинился; плачет и горюет.

– Не горюй ты так, супруг мой, – говорит ему жаба, – собирайся и отправляйся ты сначала один на пир к батюшке-царю.

– Царь-батюшка приказал нам вместе приехать, – сказал царевич.

– Я после приеду. Как станет дождик накрапывать, то знай, что твоя жена росою умывается; когда молния засверкает, знай, что твоя жена в дорогое одеянье убирается, а как гром загремит, то, значит, я уже еду на пир.

Иван-царевич принарядился и на пир поехал.

Приезжает, а уже братья со своими женами там. Жены их разубрались, разукрасились: платья золотом, жемчугами и дорогими каменьями вышиты.

Старшие братья-царевичи над младшим стали шутить, насмехаться:

– Что же ты, братец, один на пир приехал? Ты бы жинку-то свою хоть в платочек завернул да и принес сюда…

Иван-царевич отвечал:

– Не смейтесь, братцы, моя жена скоро приедет!

В это время стал накрапывать крупный дождь. А Иван-царевич и говорит:

– Вот уже моя люба-жинка дождевою росой умывается.

Братья засмеялись:

– Что ты, братец, пустяки брешешь?

Вдруг блеснула молния. А Иван-царевич сказал:

– Это мое сердынько-жинка в дорогое одеянье наряжается.

Братья того пуще засмеялись и плечами пожимают.

– Бедный братец! Был прежде человек как человек, а теперь стал дурачком!..

В это время гром грянул, даже дворец затрясся. А Иван-царевич радостно воскликнул:

– Вот уже моя жинка-голубочка едет.

И правда: к крыльцу подкатила карета, запряженная шестеркою коней; кони, что змеи… Из кареты вышла такая красавица, гордая и нарядная, что все поразились и рты разинули.

Красавица подошла к Ивану-царевичу, взяла его за руку, и они пошли вместе.

Сели все за стол. Царь, царица, старшие царевичи и жены их смотрят на жену младшего брата, дивятся, откуда она, и насмотреться не могут. Она же что солнце – прекрасная. Лучше и быть не может.

Обедают все весело. А невестки глаз не спускают с братниной жены. Она что ни ест, то ложку в рот и ложку в рукав, кусочек в рот, кусочек в рукав. Как увидели это невестки, сделали то же самое.

Вот пообедали; пошли на двор; стала музыка играть. Царь велел танцевать. Старшие невестки отказываются:

– Пусть сначала младшая танцует.

Вот и начали они танцевать с Иваном-царевичем. Так хорошо танцевали, что едва земли касались.

А жинка его, что прежде жабой была, махнула правым рукавом, и посыпались оттуда кусочки – и направо вырос сад с кудрявыми деревьями, с прекрасными цветами; в том саду серебряный столб стоял, а вокруг столба кот ходил: пойдет направо – сказки сказывает; пойдет налево – песни поет. Танцевали они, танцевали, красавица махнула левым рукавом, оттуда посыпались кусочки – и зажурчала налево в саду прозрачная речка, а по реке белые лебеди плавают. Все на пиру смотрят, дивятся, точно малые дети.

Танцевали они, танцевали, устали и сели отдыхать.

Тогда стали другие невестки танцевать. Танцуют они, да как махнут правым рукавом – вдруг оттуда вылетели кости, и прямо царю и царице в лоб угодили; махнули левым рукавом – царю и царице все глаза засыпали.

– Ой, стойте, перестаньте, дурные! Вы мне глаза погубите! – закричал царь.

Они тогда и перестали рукавами махать.

Сели все тогда на лавочках; музыка играет, а царедворцы танцуют.

А Иван-царевич смотрит-смотрит на свою жинку да удивляется: как это она из такой зеленой жабы такою гарною молодицею стала, что очей от нее отвести невозможно. Подумал он, вышел на крыльцо, велел подать лошадей и поехал домой. «Дай, мол, дома посмотрю-разведаю, что с моей женой-жабой сталося».

Приехал он домой, вошел в спальню, смотрит, а там только жабина зеленая шкурка лежит. В ту пору в спальне камин топился. Царевич скорее шкурку схватил и в камин, в самый огонь бросил – только дымок пошел.

Тогда он снова к царю на пир вернулся и к ужину подоспел.

Долго еще гости все там веселились и гуляли, лишь под самое утро стали по домам разъезжаться. Поехал и Иван-царевич со своею жинкою.

Приехали они домой, жинка вошла в комнату, бросилась туда, сюда, смотрит везде, что-то ищет.

– Что ты ищешь, моя голубочка? – спросил ее муж.

– А не видал ли ты тут, Иван-царевич, моей одежды?

– Какой такой?

– Здесь я зеленую шкурку сняла. Где она?

– Э-э-э, так я ее в печке сжег.

Молодица заплакала горькими слезами.

– Ох, что ты наделал, Иван-царевич, зачем ты мою шкуру сжег?!

– То ж ничего, сердынько, мы и без шкуры еще лучше заживем, – утешал ее Иван-царевич.

– Нет. Нам надо разлучиться! Полюбила я тебя, мой добрый, ласковый Иван-царевич! Мне жаль тебя покинуть.

– Я тебя не пущу, моя люба!

А молодица заплакала еще горше, кровавыми слезами, и говорит:

– Если бы ты не сжег моей шкурки, я бы вечно жила с тобою и помогала бы тебе. А теперь нельзя! Прощай! Ищи меня в тридевятом царстве, в тридесятом государстве у Бабы-яги, костяной ноги… Прощай! Прощай!

Иван-царевич бросился к ней, хотел удержать ее. А она взмахнула белыми ручками, обернулась зозулею[5] и вылетела в окошко.

Иван-царевич выбежал на двор, в сад, – туда, сюда, а зозуля давно скрылась в облаках.

Долго Иван-царевич горевал по своей жинке, долго и горько плакал он, думал и расспрашивал, что ему делать. Никто не знал, что бы ему посоветовать.

Вот он положил в торбу хлеба, повесил через плечо кувшин, взял серебряный лук свой и ушел из дома жинку искать.

Идет он да идет; идет дорогою, полями, лесами. Вдруг встречает старичка, такого старого да как молоко белого. Старик его и спрашивает:

– Здравствуй, Иван-царевич, куда тебя Бог несет?

– Иду я, дидусь, куда глаза глядят. Иду искать своей жинки. Живет она в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, у Бабы-яги, костяной ноги… Не знаете ли вы, дидусь, где это тридевятое царство?

– Как же не знать! Знаю, – отвечал старик.

Иван-царевич себя не вспомнил от радости.

– Будьте ласковы, дидусенько, скажите мне, куда мне идти?

– Э, сынку, сказал бы я тебе, да ты все равно не найдешь то царство.

– Все равно, скажите. Может, и найду. А за вас я всю жизнь буду Бога молить.

– Ну, коли так, приходится тебе, сынку, помочь. Вот возьми этот клубочек, брось его: куда он покатится, туда ты за ним и ступай. Так и дойдешь до Бабы-яги, костяной ноги.

Иван-царевич поблагодарил деда за клубочек, взял его, только что выпустил из руки, как клубочек покатился, а он быстрыми шагами пошел за ним.

Идет да идет; долго ли, коротко ли, все идет густым лесом. Стало темно.

Вдруг встречается ему медведь. Царевич схватился скорее за лук, хотел выстрелить, а медведь говорит ему человечьим голосом:

– Иван-царевич, будь добр, не убивай меня: я тебе отплачу за это.

Он пожалел его и не убил. Идет дальше, видит – сокол под небесами вьется.

Иван-царевич схватился за серебряный лук, только что наложил стрелу и хотел убить его, как сокол заговорил человечьим голосом:

– Иван-царевич, не убивай меня. Я тебе сослужу службу!

Царевич и сокола пожалел и не убил.

Идет он да идет. Перед ним клубочек катится, а он за ним идет… Дошел до синего моря. Смотрит – на берегу лежит зубастая щука; лежит она на солнце, без воды, рот разинула, еле дышит. Иван-царевич только что хотел взять ее и сварить, как щука заговорила человечьим голосом:

– Ох, Иван-царевич, не ешь меня. Лучше брось меня поскорее в синее море: я тебе сослужу великую службу.

Он пожалел щуку, бросил в море и пошел дальше.

Вот уже пришел он наконец в тридевятое царство, в тридесятое государство, а клубочек все перед ним катится… Вдруг он остановился. Иван-царевич видит – стоит хатка на куриной ноге, тростником подперта – иначе, пожалуй бы, развалилась. Вошел он в ту хатку; смотрит – на печи лежит Баба-яга, костяная нога: голова ее в трубе, а ноги на полу.

И стала спрашивать Баба-яга:

– Ты зачем ко мне пожаловал, Иван-царевич? Своею волею или неволею?

– Пришел я к вам и волею, и неволею, – отвечал царевич.

– Что ж ты, скрываешься от кого-нибудь?

– Нет, не скрываюсь я.

– Ну так ищешь кого-нибудь?

– Да, ищу… Ищу я свою милую жинку, зеленую жабу… Не знаете ли вы, Баба-яга, где она?

– Знаю, знаю… Она мне голову чешет, когда в гости приходит.

– Где же она? Скажите мне, бабуся? – спросил Иван-царевич.

– Она у моего братика наймичкою служит.

– А кто ваш братик и где он живет?

Баба-яга, костяная нога сначала не хотела говорить, но Иван-царевич как начал просить, как начал плакать, Баба-яга и сказала ему:

– Нечего делать: скажу я тебе. Там, на море, есть остров, а на острове – хата… В той хате они и живут. Только смотри, берегись, чтобы беды с тобой не случилось. Если увидишь жинку, хватай ее крепче и убегай, не оглядываясь.

Иван-царевич поблагодарил Бабу-ягу и пошел к морю. Пришел он к синю морю, а ему и конца не видно. И где тот остров – неизвестно.

Вот он ходит по берегу, голову повесивши, и горюет. Вдруг из воды выплывает щука и спрашивает:

– О чем ты горюешь, Иван-царевич?

Иван-царевич ей все рассказал.

– Так, мол, и так… Есть на этом море остров. Надо мне туда пробраться. А как попасть, я и не знаю…

– Не горюй! – сказала щука. Как ударила она хвостом по морю – вдруг такой мост раскинулся, что и у царя такого нет: перила золотые, сваи серебряные, а настилка стеклянная: как идешь, так все равно что в зеркале на себя любуешься.

Иван-царевич пошел по этому мосту и перешел на остров. На том острове лес такой густой и темный, что зги не видно и пройти в него невозможно. Царевич наш ходит около леса и плачет, ходит и плачет. Долго так ходил он. А тут уже и хлеба не стало: есть нечего было. Сел он на песочек, горюет и думает: «Ну пропал я теперь».

Вдруг бежит мимо него заяц; и убил бы он его себе на обед, да нечем; откуда ни возьмись, сокол налетел на зайца, ударил и убил.

Иван-царевич обрадовался, взял того зайца, ободрал, высек из дерева огня, развел костер, сделал себе из зайца шашлык и досыта наелся.

Вот наелся он и опять стал ходить около леса; ходит и горюет – лес такой темный, густой, что ни за что через него не пройти.

Вдруг смотрит – идет медведь.

– Здорово, Иван-царевич, чего ты тут ходишь?

– Хочу я к хате пробраться, что посреди острова стоит, да не знаю, как через лес пройти.

– Я тебе сейчас помогу.

Как начал медведь дубы ломать да выворачивать, что только треск пошел кругом. Такие он дубы ломал, что трое обхватить не могли. Выворачивал он их, выворачивал, – притомился; пошел, напился воды и снова начал ломать… Вот проломает немного и снова пить пойдет, и опять ломает да ломает. Наконец проделал в лесу дорогу.

Иван-царевич пошел по той дороге; шел-шел и смотрит – перед ним прекрасная долина, а в той долине не хата, а настоящий дворец. Он вошел в этот дворец. Открыл первую железную дверь – там нет никого; открыл вторую серебряную дверь – опять пусто, нет никого. Как открыл он третью дверь, золотую, посмотрел, да так и ахнул от радости: сидит там его милая жинка, зеленая жаба, и прядет. Увидав Ивана-царевича, она заплакала, бросилась ему на шею и стала говорить:

– Любый ты мой! Голубь мой сизый, как я по тебе скучала! Если бы еще немного ты не приехал, ты бы меня и в живых не застал.

И плачет она, и радуется, слова сказать не может. Обнялись они и сладко поцеловались. Она опять обратилась зозулею, взяла под крыло Ивана-царевича и так шибко полетела, что никто их не догнал.

Вот прилетели они в свое царство, и зозуля снова в молодицу обратилась, такую красивую, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Теперь своею любовью ты меня от колдовства избавил. Больше уж я не буду жабою, – сказала она Ивану-царевичу.

Он очень радовался. И царь, и царица, и весь народ радовались… И живут они припеваючи, хлеб жуют да в лапте золото возят.

Шел человек по лесу; встретили его волк, медведь, кабан и говорят ему:

– Мы слышали о тебе, человек.

– Скажите, что вы слышали?

– А то, что мы берем силой, а ты – уменьем. Кто кого поборет?

– Так. Верно, – сказал человек.

– Покажи же нам уменье!

– Я бы вам, братцы, показал, да оно у меня дома на крюке висит.

– То не беда ж! Достань и покажи. А не то мы тебя съедим!

– Ладно. Знаете что?

– А что же? – спросили его звери.

– Возьму я с собой волка и пойду за уменьем. А кабан и медведь пускай здесь нас дожидаются.

Дошел он с волком до своей хаты и говорит:

– Подожди тут, у порога, я сейчас с уменьем приду.

Волк остался, а человек пошел в хату, взял ружье да как выстрелит в волка, и убил его.

– Вот тебе и уменье!

Тогда человек вернулся в хату, набрал сала и колбас и пошел в лес.

– Принес ты уменье? – спросили его медведь и кабан.

– Принес, – отвечал человек.

Он наложил хворосту и стал жарить сало и колбасу. Стало оно пахнуть, а медведь и спрашивает:

– Что так хорошо пахнет? Дай и мне!

А человек показывает ему на кабана и говорит:

– Это он. Поди убей его. Он дюже смачный.

Медведь, недолго думавши, выкрутил дуб и убил кабана.

Человек его взял и начал смолить, и только поджарит – его сало и пригорит, а медведь его рвет и хватает.

– Подожди, пока осмолю! – закричал человек. – Не то и уменья не увидишь!

– Мне невтерпеж… Не удержаться… Такое оно смачное… Лучше привяжи меня, – сказал медведь.

Вот человек привязал его к дубу и спрашивает:

– Что, крепко ли я тебя привязал? Попробуй, можешь ли оторваться?

Медведь попробовал и говорит:

– Крепко. Теперь не оторвусь!

Тогда человек взял топор, убил медведя да и говорит:

– Вот вам всем троим мое уменье! Что, хорошо ли оно?!

Жили-были хохол и жинка; у них были козел да баран.

– Ох, жинка, – сказал хохол, – прогоним козла и барана: они у нас только даром хлеб едят.

– Ото ж, ладно! Прогоним, человече.

– Убирайтесь, козел и баран, с нашего двора! Живите где хотите! – сказал хозяин и прогнал их.

Делать нечего: козел и баран сшили себе торбу и ушли. Идут да идут, идут да идут. Видят – посреди поля лежит волчья голова.

Баран-то был сильный, да трусливый, а козел – храбрый, да слабый.

Вот козел и говорит:

– Братику баран, бери волчью голову: ты сильный!

А баран отвечает:

– Бери ты, братику козел. Я боюсь – ты храбрый!

Долго они спорили; наконец подошли оба вместе, схватили волчью голову и спрятали в торбу.

Пошли дальше. Идут да идут, идут да идут… Видят, в поле огонь горит.

– Пойдем туда, братик, – сказал баран, – переночуем около огонька, чтобы нас волки не съели.

– Добре! Пойдем.

Подошли к огоньку, смотрят – а там волки кашу варят.

Перепугались они до полусмерти, но страха своего не показывают.

– А-а-а, здорово, молодцы!

– Здравствуйте, братцы, здравствуйте! Каша еще не кипит… а на мясо вы пригодитесь…

Баран шибко перепугался, а козел еще пуще того.

Козел одумался.

– У нас есть мясо, – сказал он. – Подай-ка, баран, волчью голову.

Баран вынул из торбы и принес.

– Эх, не ту… Принеси побольше.

Баран догадался, пошел к торбе и снова принес ту же голову.

– Да не ту же! Принеси самую большущую! – закричал козел.

Тут уж волки не на шутку перепугались; стали думать да гадать: как бы отсюда удрать.

– Славная у нас, братцы, теперь компания. И каша гарна кипит. Только долить нечем. Пойду я за водой, – сказал старший волк и ушел.

Другие волки ждали-ждали, перепугались, стали думать да гадать: как бы оттуда удрать.

Средний и говорит:

– Э, вражий сын! Ушел и сидит там: каша пригорает – нечем долить. Вот возьму я палку, поколочу его и пригоню сюда.

Как побежал он, так больше и не вернулся.

А третий сидел-сидел и весь трясся:

– Ой, – говорит, – вся каша пригорела! Побегу я за братьями да пригоню их сюда.

Убежал без оглядки, да и не вернулся.

Козел и баран обрадовались, стали хозяйничать. Козел и говорит:

– Станем, братец, скорее все хватать, чтобы всю кашу поесть. Пожалуй, волки сюда прибегут.

Между тем волки одумались:

– И чего мы, право, барана и козла испугались! Нас трое… Пойдем и съедим их, вражьих сынов.

Прибежали они в поле; костер уже потух, каша съедена, и баран и козел убежали. Стали волки думать да гадать, как бы козла да барана нагнать. Побежали по следам, смотрят – а они на дубе сидят.

Козел, что похрабрее был, на самый верх забрался, а баран трусливый пониже сидел.

– Ложись, братец, да ворожи, что нам делать с ними, – сказали волки самому мохнатому.

Тот лег под дуб и стал ворожить. Баран сидел на ветке и так дрожал, что все дерево тряслось, да вдруг как упадет на волка.

Храбрый козел не стал зевать, как закричит по-козлиному:

– Бе-бе-бе, давайте мне сюда ворожбита! Бе-бе-бе!

Волки так перепугались, так перепугались, что пустились бежать без оглядки, только мелькали их пятки.

В некотором царстве, в далеком государстве жил-был царь с царицей; у них был сын Иван-царевич, отроду немой.

Однажды, когда царевичу было двенадцать лет, он пошел к своему любимому конюху в конюшню. Конюх этот очень хорошо сказывал сказки, и царевич любил его слушать.

На этот раз конюх не стал рассказывать сказку, а с печалью сказал Ивану-царевичу:

– Слушай, мой добрый Иван-царевич, у твоей матушки скоро родится дочь, а тебе сестра. Она будет страшная ведьма и съест твоего отца, мать и других людей. Ступай скорее к отцу, попроси у него наилучшего коня, будто кататься, а сам уезжай отсюда куда глаза глядят… Лишь бы тебе от беды избавиться!

Иван-царевич прибежал к отцу и впервые заговорил: стал просить коня. Царь-отец так обрадовался, что сын говорит, что не стал и спрашивать, зачем ему нужен добрый конь. Он приказал выбрать наилучшего коня из своих табунов и оседлать для Ивана-царевича.

Иван-царевич сел на того коня и поехал куда глаза глядят. Долго-долго он ехал; приезжает к избушке – в ней жили две старушки-швеи.

Стал просить их Иван-царевич:

– Возьмите меня к себе жить.

Старухи отвечали:

– Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж недолго осталось жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток – тотчас и смерть придет.

Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал он; подъезжает к Вертодубу и просит:

– Прими меня к себе жить.

– Рад бы принять тебя, Иван-царевич, – отвечал Вертодуб, – да мне немного остается жить. Вот как повыдерну все эти дубы с корнями, тотчас за мною и смерть придет!

Пуще прежнего заплакал Иван-царевич и поехал дальше и дальше.

Подъезжает к Вернигору и стал его просить:

– Возьми, пожалуйста, меня к себе жить.

А ответ все один и тот же:

– Рад бы я взять тебя, Иван-царевич, да мне самому недолго жить. Видишь, поставлен я горы ворочать, как справлюсь с этими последними, – тут и смерть за мной придет.

Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал еще дальше и дальше.

Приехал ко дворцу; дворец весь червонный[6]: горит, переливается. И выходит к нему гарна дивчина: во лбу солнце и под косой солнце.

– Кто ты такая? – спросил ее Иван-царевич.

– Я – солнцева сестра.

– Прими меня к себе жить!

– Иди! Добре! Будь дорогим гостем!

Приняла его солнцева сестра, кормила, поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а все нет-нет да и взгрустнется по родимой сторонке: хочется ему знать, что в родном углу делается. Взойдет он на высокую гору, посмотрит в ту сторону, где его отец жил, вздыхает и горько плачет: все-все там съедено, только одни стены остались.

Однажды он так смотрел да плакал, а потом вернулся домой, глаза красные-красные. Солнцева сестра и спрашивает его:

– Отчего ты нынче, Иван-царевич, такой заплаканный?

– Ветром в глаза надуло, – отвечал он и вздохнул.

В другой раз он ответил то же самое. Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть.

Когда в третий раз Иван-царевич вернулся в слезах, то солнцева сестра уж его словам не поверила и заставила во всем признаться. Стал он тогда ее просить:

– Отпусти ты меня, добра-молодца, на родину понаведаться. Шибко я стосковался: все не мило…

Солнцева сестра его не пускает, а он упрашивает, – так-то долго они препирались. Наконец упросил-таки.

– Нечего делать, Иван-царевич, отправляйся, коли тебе невмочь… Вот тебе в путь-дорогу подорожники: щетка, гребенка да два молодильных яблочка. Они тебе пригодятся.

Простился Иван-царевич с солнцевой сестрой и отправился в дальний путь.

Приехал к Вернигору, а тому только одну гору осталось своротить. Царевич взял свою щетку и бросил в чисто поле. Откуда ни возьмись, вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются, и сколько их там – видимо-невидимо. Вернигор обрадовался, поблагодарил царевича и принялся за работу.

А Иван-царевич поехал дальше. Долго ли, коротко ли он ехал, приехал к Вертодубу. А тому всего три дуба вывернуть осталось. Царевич взял гребенку и кинул ее в чисто поле. Откуда ни возьмись зашумели, поднялись из земли и закачались густые дубовые леса, – дерево дерева толще!

Вертодуб обрадовался, поблагодарил царевича и начал столетние дубы выворачивать.

А Иван-царевич поехал дальше. Ехал он, ехал и доехал до той избушки, где жили старые швеи. Он дал старухам по яблочку; они съели и вмиг помолодели и подарили ему хусточку[7]: благодарили царевича.

– Как махнешь ты этой хусточкой – станет у тебя позади целое озеро.

Приезжает Иван-царевич домой: все пусто, все съедены. Выбежала его сестра навстречу, приголубила его и говорит:

– Садись, братец, поиграй на гуслях, а я пойду тебе обед сготовлю.

Царевич сел, печалится и бренчит на гуслях; вдруг из норки выбегает мышонок и говорит человеческим голосом:

– Спасайся, царевич! Беги отсюда скорее! Твоя сестра-ведьма ушла зубы точить. Она тебя съест.

Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и уехал назад.

А мышонок по струнам бегает: гусли бренчат, а сестра и не ведала, что братец ее ушел. Наточила она зубы, бросилась в горницу, глядь – там ни души нет, только мышонок в норку скользнул. Разозлилась ведьма, заскрежетала зубами и бросилась в погоню.

Иван-царевич услыхал шум, оглянулся – видит, сестра за ним на помеле несется, вот-вот нагонит его. Царевич махнул хусточкой, и стало за ним целое озеро, огромное и глубокое. Пока ведьма переплывала его, он уже умчался далеко. Понеслась ведьма еще быстрее; вот-вот уже близко…

Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы с корнями да валить их на дорогу – целую гору накидал и загородил ведьме дорогу.

Пока она путь прочищала, грызла-грызла дубы, Иван-царевич умчался уже далеко.

Бросилась она догонять его, гналась-гналась… еще немного – и догонит… Тут Вернигор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул ее как раз поперек дороги, а на ту гору навалил еще другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич мчался да мчался и ускакал далеко.

Перебралась ведьма через горы и опять погналась за братом… Завидела его и кричит: «Теперь уж ты не уйдешь от меня!..»

Вот она все ближе… Вот уже нагоняет… В это самое время Иван-царевич доскакал до терема солнцевой сестрицы и громко закричал: «Солнце, солнце, отвори оконце!»

Солнцева сестрица живо отворила окно, и царевич вскочил туда вместе с конем.

Ведьма стала изо всей силы стучать в терем и просить, чтобы ей выдали брата.

– Нет, не выдам Ивана-царевича!.. Убирайся ты прочь! – сказала солнцева сестра и не послушала, не выдала.

Тогда ведьма говорит:

– Пусть Иван-царевич идет со мной на весы вешаться, – кто кого перевесит? Если я перевешу, так я его съем, а если он меня перевесит – пусть меня убьет.

Солнцева сестрица не пускала Ивана-царевича, уговаривала не ходить:

– Нет, не должен царевич ведьмы бояться, – сказал он и пошел.

Встретились они. Перед ними огромные весы. Сперва сел на весы Иван-царевич, а потом полезла ведьма… Только ступила она ногой, как весы взлетели высоко-высоко… Ивана-царевича подбросило с страшной силой вверх. Он полетел; летел-летел; летел да летел и попал на небо… Смотрит, перед ним знакомый терем, а в тереме солнцева сестрица… Он туда и влетел.

А злая ведьма осталась жить на земле и посейчас там где-то живет.

Жили-были дед да баба; у них были две дочки: одна Горпынка, а другая Кулинка. Накупил дед коз и послал старшую дочку пасти их.

Вот Горпынка пасет да пасет коз целый день, а вечером их напоила и погнала домой. А дед встал в воротах, в червонных чоботах, да и спрашивает своих коз:

А козы деду в ответ; одна из них закричала громче других:

Рассердился дед на свою старшую дочку Горпынку и выгнал ее вон из своей хаты.

На другой день дед послал пасти своих коз младшую дочку Кулинку. Пасла она, хорошо пасла их целый день, а под вечер напоила их и погнала домой. Дед опять встал в воротах, в червонных чоботах, и спрашивает своих коз:

А козы ему в ответ, и одна из них громче всех:

Осерчал старый дед, стал шибко бранить свою младшую дочку Кулинку и прогнал ее из хаты.

На третий день дед послал пасти коз свою бабу. Старуха пасла коз целый день, под вечер напоила их и погнала домой.

А дед встал в воротах, в червонных чоботах, и спрашивает своих любимых коз:

А козы деду в ответ; одна из них закричала громче всех:

Дед страшно рассердился на свою старую бабу и прогнал ее из дома.

Пришлось теперь деду самому пасти своих коз. Надел он старые чоботы и пас их целый день: накормил травою шелковою, напоил водою ключевою, а под вечер погнал их домой. Сам же обошел другой дорогой, встал в воротах, в червонных чоботах, и спрашивает своих милых коз:

А козы ему в ответ; одна жаловалась громче всех:

Тогда дед рассердился не на шутку, начал драть всех коз и решил их всех зарезать; только одна коза-то, что кричала громче всех, вырвалась и с ободранным боком удрала в поле.

Бежала коза, бежала без оглядки, забежала в лес, видит – стоит маленькая хатка; в этой хатке жил заяц, но его в ту пору не было дома. Вот коза забралась в заячью хатку, залезла на печь и сидит там. Прибежал зайчик, слышит, кто-то в его хате на печи ворочается.

– Кто в мою хату забрался? – спросил зайчик.

А коза с печи грубым голосом отвечает:

Испугался зайчик, себя не вспомнил и убежал в лес, сел под дубочком, плачет, горюет, лапками слезы утирает. Шел мимо него волк, увидел и спрашивает:

– Что ты, зайчик, плачешь?

– В мою хату забрался страшный зверь. Мне теперь негде жить!

– Не плачь, зайчик, я пойду и выгоню его.

Пошел волк к заячьей хатке да и спрашивает:

– Кто тут в заячью хату забрался?

А коза еще более грубым голосом отвечает:

Волк испугался и без оглядки убежал в лес.

А зайчик опять под дубочек сел, горько плачет, лапками слезы утирает. Бежала мимо него лисичка и спрашивает:

– Что ты, зайчик, плачешь?

Зайчик рассказал и лисичке свое горе.

– Мне, мол, негде жить. Какой-то страшный зверь мою хатку отнял.

– Не плачь, зайчик, я пойду и его выгоню, – сказала лисичка.

Пришла лисичка к заячьей хатке и спрашивает:

– Кто, кто тут, в заячьей хате, живет?

А коза, как могла грубее, отвечала:

Лисичка испугалась и бросилась бежать без памяти со всех ног.

– Ох, боюсь я! – сказала она зайчику. – Побегу за другими зверями, и тогда твоему горю мы поможем.

Обежала лисица все норки и собрала разных зверей – идти выручать зайчика.

Собрались волк и медведь, лягушка-поскакушка, грач-трубач, еж-нетрожь да рак-бурлак. Подошли они к заячьей хате, и никто не решался в нее заглянуть.

– Иди, медведь! – сказал волк.

– Я толст, не влезу…

– Иди, лисичка! – сказал грач.

– Я увертлива: хвост мешает.

– Иди ты, лягушка!

– Я очень вкусна… Пожалуй, съест.

– Ну так я пойду. Чего тут препираться, – сказал рак и полез в хату.

Тихонько, бочком, задком, лез он, лез, взлез на печь да как ущипнет козу за бока клещами. Коза-дереза взвыла и на пол свалилась, да без оглядки бежать пустилась. Все звери бросились за нею, поймали и на клочки разорвали.

А зайчик с раком стали в хатке вместе жить-поживать да добра наживать.

Жили-были дед да баба. У деда была дочка и у бабы была дочка. Свою дочку баба любила, а дедову ненавидела: все ее бранит, обижает, работать заставляет, никогда не похвалит, да и деда подговаривает, чтобы он свою дочку ругал.

Пойдут, бывало, обе дивчины на посиделки; бабина дочка была ленивая: хохочет с хлопцами, балагурит, пока всю пряжу не спутает и нитки не порвет; а дедова дочка была прилежная: все прядет, скромненько работает и часа не прогуляет.

Под вечер пойдут они домой, дойдут до изгороди, бабина дочка и говорит дедовой:

– Дай я тебе, сестричка, пряжу подержу, а ты через изгородь перелезай.

Та без слова отдаст ей; а той, злой, только этого и надо. Схватит она сестрину работу и бежит в хату.

– Смотри, мама, сколько я сегодня наработала. А сестра ничего не делала, только с хлопцами балагурила.

Мачеха как напустится на падчерицу, как начнет ее бранить:

– Ах ты, такая-сякая, дурная, ленивая, ледащая![8] Ничего сделать не умеешь и работать не хочешь!

Дивчинка только горько плачет и, сердечная, слова сказать не смеет, да и все равно ей не поверят.

Чем дальше, тем хуже баба ненавидит свою падчерицу, больше ее ругает, обижает и со света сжить помышляет.

Вот раз баба и говорит деду:

– Отведи свою дочку в лес; пусть ее там звери съедят. Она ленивая – работать не хочет и даром хлеб ест.

Дед долго отказывался, плакал: жаль ему было своей дочки. Да что сделаешь со злою бабою? Она и старика своего держала в руках, и он ее боялся. Как пристала она к нему, как пристала – дохнуть не давала:

– Отведи да отведи свою дочку в лес. Она-де и ленивая, и сонливая, и неряха, и непряха. Пусть ее дикие звери съедят!

Делать нечего, дед и говорит своей дочери:

– Собирайся, дочка, пойдем в лес.

А баба-то обрадовалась, мечется по хате, что-то собирает, укладывает и говорит ласково:

– Вот тебе, дочка, я собрала два мешка: тут и мука пшеничная, тут и сало – сваришь себе галушек, спекешь кулешик…

Взяла дочка те узелки, горько заплакала и пошла за отцом в лес.

Шли-шли, долго ли, коротко ли, дошли до лесу; смотрят – в лесу дорожка вьется. Батько и говорит дочери:

– Пойдем этой дорогой, доченька! Куда она нас приведет, там ты и будешь жить.

Пошли. Идут лесом, а лес густой-густой, что и не проглянешь, и конца-края не видно. Вдруг видят они – лощинка, а там пасека и землянка.

Вошли они в землянку и говорят:

– Добрый день!

С печи слез старичок и поклонился.

– Будьте здоровы, добрые люди!

Стал он их спрашивать и допытывать, что они за люди, зачем пришли. Они все рассказали: так, мол, и так.

И просит тогда батько того деда:

– Прими ты мою дочку к себе жить!

– Пусть остается, – сказал дед. – Я и рад! Живи у меня заместо дочки. Я тут летом на пасеке с пчелами сижу, а ты будешь домовничать, около огорода ходить. И зимою вдвоем веселее время коротать.

Батько тогда говорит дочке:

– Посмотри, доченька, что там мать тебе в узлы навязала, да приготовь нам ужин, а я пойду дровец нарублю.

Развязала девушка те узелки, смотрит: в одном – зола, а в другом – пепел. Громко она тогда заголосила.

– Не плачь, дитятко, – сказал дед. – Пойди в кладовушку, у меня там всякая всячина есть; набери муки пшеничной, сала да свари галушек.

Девушка пошла, взяла муки, замесила, затопила печь и начала готовить ужин.

Дед пошел на ночь домой в село: ему надо было взять ульев и кое-каких харчей. Батько сказал, что переночует в землянке, а завтра ранехонько уйдет домой. Он сказал это нарочно для того только, чтобы дочка не плакала. Сам вышел из землянки, взял колодочку, привязал к углу и скорее ушел домой.

Как только ветер повеет, колодка об угол и застучит.

А дивчинка в землянке услышит и скажет:

– То мой батенько дровца рубит.

Ветер опять повеет, колодочка опять стук да стук. А дивчина, стряпая ужин, прислушается и скажет:

– То мой батенько дровца рубит.

Вот она все состряпала, ужин собрала.

Ждет-ждет, а батько все не идет ужинать. Ждала она, ждала да и говорит:

– Пойду, позову моего батеньку. Что он так долго.

Вышла, обошла кругом хаты, батьки нет как нет. А на дворе такая темень, хоть глаза выколи…

Вернулась она в хату, села и заплакала; не стала одна ужинать. Походила-походила по хате:

«Пойду, – думает, – буду кликать… Может, кто-нибудь отзовется».

Вышла, стала на пороге и аукает-аукает:

– Ой, ау! Ой, ау! Кто в лесе, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Никто не откликается. Девушка опять:

– Ой, ау! Ой, ау! Кто в лесе, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Она в третий раз также стала аукать, звать.

Вдруг пошел по лесу гром и стук… Кто-то к дедовой дочке ужинать пришел, и стучит у порога, и грубым голосом говорит:

– Дивчина, дивчина, отвори!

Она отворила.

– Дивчина, дивчина, через порог пересади!

Она пересадила. Ан смотрит – это лошадиная голова.

– Дивчина, дивчина, посади меня на печь!

Она посадила.

– Дивчина, дивчина, давай мне ужинать!

Она подала голове ужинать.

– Дивчина, дивчина, влезь мне в правое ухо, а в левое вылезь!

Только хотела она влезть в правое ухо, заглянула туда, а там всякого добра видимо-невидимо! Чего там только не было!.. И одежда дорогая парчевая, и яства сахарные, и кони, и кучера, и кареты… А золота, серебра – и не перечесть!..

– Бери себе всего сколько хочешь, – сказала лошадиная голова. – Это за то, что ты до меня была ласкова да услужлива…

Девушка набрала себе всякой всячины и вылезла из левого лошадиного уха. А голова загудела и скрылась, точно сквозь землю провалилась.

Рано утром вернулся дед. Вошел в свою землянку и не узнает… Куда тебе! Не узнать бедной землянки и сироты – дедовой дочки… Все там прибрано, как в боярской светлице. Дедова дочка сидит, как панночка, пышно одетая в шелковое платье, в золото и самоцветные каменья, около нее служанки да слуги увиваются, в глаза смотрят. Только она глазом мигнет – они уже ее понимают и все ее желания исполняют. Как вошел дед, она к нему с ласкою бросилась, все рассказала и много денег дала.

– Это вам, дидусенько, за то, что пожалели вы меня, несчастную сироту, и приняли за дочку.

Потом велела она запрячь карету и поехала к своему батьке. Мачеха думала, что ее уже давно в лесу звери разорвали. Как вошла она в хату, пышная, нарядная, никто ее не узнал. Когда она все рассказала, то мачеха чуть со злости да с зависти не лопнула, так об пол и ударилась.

Дивчина погостила недолго, дала батьке денег на разживу и уехала в город, там купила себе замок и зажила панною.

Как только дивчина уехала, баба давай и давай допекать деда:

– Отведи да отведи скорее туда мою дочку, где и твоя была. Пусть и она станет такою же панночкой.

– Ну что ж, пускай сбирается… Отведу, – отвечал отец.

Вот баба наготовила своей дочке всякого кушанья, да не золы и сажи, как падчерице, а пампушек пшеничных, галушек да всякого лакомства. Обнимала и целовала любимую дочку, и говорит:

– Слушай, мила доченька, батьку, куда он тебя поведет, туда и иди.

Пошли они. Зашли в лес. А лес темный-темный; дубы такие толстые, что и втроем не обхватить, и хоть бы где какая-нибудь тропиночка; кажется, там никогда человеческая нога не бывала.

Шли они, шли, видят: стоит хатка на куричьих ножках. Они вошли в ту хату. Отец и говорит:

– Здорово, кто тут живет?

Никто не откликнулся. Заглянули они на печь – и там никого нет.

– Ну, оставайся тут, дочка, а я пойду, тебе дровец нарублю, а ты ужин приготовь, – сказал дед.

Вышел он из хаты, опять привязал к углу колодочку, а сам скорее ушел домой.

Ветер повеет, колодочка застучит, а бабина дочка думает:

«То мой батько дрова рубит».

Наварила она ужинать, ждет-ждет батьку, а его нет и нет. Вот она вышла из хаты и кликает:

– Ой вы, кто в лесу, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Никто не откликается, не идет. Она в другой, в третий раз стала кликать.

Вдруг застучало, загремело в лесу. То лошадиная голова явилась перед хатой и просит:

– Дивчина, дивчина, отвори!

А та ей сердито в ответ:

– Не велика барыня, и сама отворишь.

– Дивчина, дивчина, пересади через порог!

– Не велика барыня, и сама перелезешь!

– Дивчина, дивчина, посади меня на печь!

– Не велика барыня, взлезешь и сама.

– Дивчина, дивчина, влезь ко мне в правое ухо, а в левое вылезь.

– Не хочу! Не хочу! Вот еще что выдумала! – сердито закричала девушка.

– А, коли ты так! Не хотела меня слушать, так я тебя съем! – крикнула голова. Она ухватила бабину дочку, взлезла на печь, забралась в самый угол и съела ее, а косточки положила в торбу и торбу повесила на гвоздь.

А баба тем временем ждет-пождет дочки… Все на дорогу смотрит, что вот-вот она панночкой приедет.

У бабы была собачонка. Она всегда правду лаяла.

Вот раз собачонка бегает около хаты да знай себе тявкает:

– Тяв-тяв-тяв! Дедова дочка панночкой живет, а бабиной косточки торбочка несет!

Баба слушала-слушала, рассердилась, бросила в собачонку камень и перебила ей ногу. А собачонка на трех ногах прыгает и знай тявкает:

– Тяв-тяв-тяв! Дедова дочка как панночка живет, а бабиной косточки торбочка несет!

Баба перебила ей и другую ногу. А собачонка не унимается, прыгает на двух ногах и все свое тявкает. Баба перебила ей все ноги, а она все-таки не унимается и свое тявкает.

Баба стала посылать деда:

– Поди да поди скорее, диду, наведайся к моей дочке. Привези ее скорее домой.

Дед пошел; нашел ту же хатку, где оставил бабину дочку, вошел туда, а там никого нет. Взглянул на печь, а там висит торбочка; та торбочка полна костей.

«Эх, правду собачонка-то тявкала», – подумал дед.

Пришел он домой, показал бабе те косточки, – как заплакала она да начала его бранить, как начала его бранить:

– Ах ты, такой-сякой. Может, ты нарочно ее зверям отдал. Может, нарочно ее со света сжил. Ах ты, такой-сякой!

И не было уже бедному деду просвета до самой смерти.

Жили-были дед да баба. Пошли они в поле жито жать. Взяли с собою горшок молока, чтобы пообедать. Пришли они в поле; баба и спрашивает деда:

– Дидусь, куда бы мне горшок с молоком спрятать?

– Поставь, старая, в кусты.

Баба послушала деда и спрятала горшок с молоком в кусты. Сверху горшок лопушком был накрыт да лычком обвязан.

Пошли старики жать. Жнут да жнут.

Бежала лисичка, увидела в кустах кувшин. Была она очень любопытная, да и проголодалась порядком.

«Дай-ка, – думает, – посмотрю, что там такое в кувшине? Может, что-нибудь съестное. Недурно бы поживиться».

Вот она осторожно, потихоньку к кувшину подкралась, лопушок прогрызла и видит молоко.

– Ах, добре! Давно я молочка не пробовала.

Сказала и начала лакать. Вкусно. Лакала-лакала; сперва, пока кувшин полон был, удобно было острой мордой управляться, а чем дальше – тесней да тесней становилось; дальше и мордочка не лезет.

«Что делать? – думает лисичка. – Не бросать же так вкусное молоко».

Стала она совать все глубже да глубже голову в молоко. Засунула так глубоко, что назад и не вытащить… Бегает лисичка, головою трясет и говорит:

– Ну, кувшинчик, ну, любый, пошутили, и будет! Выпусти мою голову! Будет, голубчик! Пусти меня!

Тем временем дед и баба обедать собрались. Пошли в кусты, глядь – их кувшин на боку и шевелится. Сначала они испугались. Дед как гаркнет, как свистнет. У лисички душа в пятки ушла.

Рванулась она, метнулась, туда, сюда; не знает, в которую сторону бежать. Головой она вертит, мотает; по счастью, за пень ударилась и кувшин вдребезги разбила. Дед и баба бросились за ней. А лисичка пустилась наутек – только хвост замелькал. Бежала-бежала, уж и стариков тех давно не было видно… А она все бежит. Наконец кое-как опомнилась, побежала тише.

– И чего я, глупая, так сильно испугалась, – говорит сама себе лисичка. – Эка невидаль – кувшин! Ничего в нем нет страшного!

Только она это сказала, ан видит такой же кувшин, только с веревочкой, на дороге лежит, против ветра горлышком повернулся и гудит: «бум-бум-бум-бу!»

Увидала его лисичка и засмеялась.

– Слушайте, слушайте, как он гудит, еще и пугает! Будто и в самом деле кто его боится! Вот понесу тебя да утоплю.

Да с этими словами схватила она кувшин за веревку, что была у его горлышка привязана, накинула себе на шею и побежала к реке.

Прибежала на берег да, не снимая с шеи веревки, начала кувшин топить.

Кувшин набирает воды да булькает: «Буль-буль-буль!»

А лисичка думала, что кувшин просится, и говорит: «Будет, будет, будет…»

– Как раз! Не жди! Лучше и не просись: ни за что не пущу. Твой брат скверную штуку сыграл со мною! Я тебя утоплю.

Кувшин набрался до краев воды и совсем потянул лисицу в воду.

– Стой! Это что за шутки! Пусти, дурной! – закричала лисичка.

А кувшин знай тянет да тянет.

Видит лисичка, что шутки плохи, испугалась, завертелась так, сяк… вырвалась и убежала.

Побежала она чистым полем. Видит – лежит скрипочка. Ветер по ее струнам порхает да так чудесно наигрывает.

Лисичка остановилась, слушала-слушала да и говорит:

– Хорошо поешь, да меня не обманешь! Знаю я вас… Кувшины меня научили… Теперь все знаю…

Сказала это и далеко обежала скрипочку. Прибежала к своей норке; видит – какая-то игрушка стоит.

– Это еще что?! Скажите, какие хитрости… Будто я боюсь!

Она хотела убежать. Потом раздумала. Подбежала к игрушке, торк ее лапкой. Капкан – «трах! трах!» – захлопнулся и лисичкины ноги прищемил.

Наутро пришел охотник и вместе с капканом унес лисичку к себе.

Давно это было, может быть, не только когда наших дедов, но и прадедов и прапрадедов на свете не было…

Жили-были дед да баба; у них было три сына: два умных, а третий дурень. Разумных сыновей дед и баба любили: баба им каждую неделю чистые рубахи меняла, а дурня все бранили, насмехались над ним; он сидел на печи в грязной рубахе; если дадут ему есть – он поест, а если не дадут, то и голодным насидится.

Вот случилось, что по той стране пронесся слух: царь написал указ, чтобы все к нему на обед собирались. Если же найдется такой человек, что построит корабль-самолет и на том корабле к царю прилетит, – за того царь отдаст свою дочку замуж.

Разумные братья стали между собою говорить да советоваться: «Пойти бы нам к царю на обед: может, мы там наше счастье найдем».

Посоветовались они между собою и стали у батька с матерью проситься:

– Благословите нас, пойдем мы к царю на обед. Потерять мы ничего не потеряем, а, может быть, там наше счастье найдем.

Батько их отговаривает; мать плачет. Нет, где тут, не слушают:

– Пойдем и пойдем… Благословите нас в путь-дорогу!

Нечего делать: старики благословили их, баба надавала им пшеничных хлебцев, сжарила поросенка, налила флягу горилки и поплакала.

Они пошли.

А дурень сидел-сидел на печи и тоже стал проситься:

– Тату и мамо, пойду и я туда же, куда мои братики пошли.

Старики рассмеялись.

– Куда ты, дурень, в грязной рубахе пойдешь?!

Мать его пугнула:

– Тебя там волки съедят!

– Ни, мамо, не съедят. То ж я волков не боюсь! Как хотите, а я пойду и пойду!

Старики сначала смеялись, а после уж сердиться стали. Ничего с дурнем не поделать, стоит на своем и твердит одно:

– Пойду и я туда, куда братья ушли!..

– Ну, иди! Дурень, так дурень и есть! – закричали старики. – Иди куда хочешь и больше к нам не возвращайся! И никому не говори, что ты сын наш…

Баба дала ему торбу, наложила туда черного черствого хлеба, дала бутылку воды и выпроводила его за порог.

Он пошел. Идет да идет. Вдруг дорогою у лесочка встречает деда. Дед старый, а борода совсем белая, до колен.

– Здорово, диду!

– Здорово, сынку!

– Куда ты идешь, диду?

– Куда глаза глядят. Хожу по свету да людей из беды выручаю. А ты куда, сынку, идешь?

– А я иду к царю на обед.

– Разве ты умеешь сделать такой корабль, чтобы сам летал?

– Нет, не умею.

– Так зачем же ты, сынку, идешь?..

– Я и сам не знаю, дидусь, зачем. Братья пошли. Потерять я ничего не потеряю, а, может, там свое счастье найду.

Белый дед покачал головой и указал рукой на траву.

– Садись, сынку, отдохни. Перекусим немного. Вынимай-ка, что у тебя в торбе есть?

– Э, дидусенько, ничего там нет… Только черствый хлеб… Такой черствый, что вам его не сжевать.

– Ничего, вынимай!

Вот дурень сталь вынимать из торбы черный хлеб, смотрит – а из того хлеба такие пшеничники белые сделались, что он таких сроду не едал, – разве что такие паны едят.

– Ну что же, сынку, как же закусывать, не выпивши? – говорит дед. – Нет ли у тебя в торбе горилки?

– Э-э-э, дидусь, какая тут горилка?! Есть у меня только бутылка воды.

– Ну ничего. Вынимай!

Достал дурень бутылку, попробовал, такая там оказалась крепкая горилка, что он сроду такой не пивал.

– Ото ж, смачно! – похвалил он.

– Ну то-то же! – сказал дидок. – Вот как Бог дурню помогает!

Вот они разостлали свитки на траве и расположились обедать.

Пообедали они сытно, запили горилкой, и дед поблагодарил дурня за хлеб да за горилку.

Потом дед и говорит дурню:

– Слушай, сынку, что я тебе скажу: вот тебе топор, иди теперь в лес, подойди к самому толстому дереву, перекрестись трижды и хвати топором то дерево, а сам скорее бросайся на землю и лежи, пока тебя кто-нибудь не разбудит. Коли встретишь кого дорогою, забирай с собою.

Дурень поблагодарил деда, взял топор, распрощался с ним и пошел в лес, а дед пошел своею дорогою.

Вот вошел дурень в лес, подошел к самому толстому дереву, хватил его топором изо всей силы, сам бросился на землю да и заснул. Спал он крепко, спал… Вдруг слышит: кто-то его будит:

– Вставай, вставай! Уже твое счастье пришло! Вставай!

Дурень проснулся; вскочил на ноги, смотрит – а перед ним чудесный огромный корабль стоит: сам золотой, снасти серебряные, а паруса шелковые; так они надулись, что вот-вот корабль сейчас полетит!

Дурень, недолго думавши, вскочил на корабль; он снялся с якоря, и они полетели… Поднялись высоко-высоко: выше земли, ниже неба…

Летел дурень, летел, смотрит – на большой почтовой дороге лежит человек на земле и ухом к чему-то прислушивается.

– Эй, дядьку, здорово! – крикнул ему дурень.

– Здорово, племянничек!

– Что ты это делаешь?

– А вот слушаю, все ли гости собрались к царю на обед.

– А разве ты туда же идешь?

– Туда, туда!

– Ну так нам по пути… Садись, я тебя подвезу.

– Добре!

Он сел. Корабль полетел дальше.

Летел дурень, летел, смотрит – по большой почтовой дороге идет человек: одна нога за ухо привязана, а на другой скачет…

– Эй, дядьку, здорово! – закричал дурень.

– Здорово, племянничек!

– Что это ты на одной ноге скачешь?

– Оттого я так скачу, что если бы и другую ногу отвязал, то сразу бы через весь свет перепрыгнул. А я этого не хочу…

– Куда же ты идешь?

– К царю на обед.

– Э, так садись с нами!

– Добре. Спасибо!

И тот сел. Корабль полетел.

Летел дурень, летел, смотрит: на дороге стоит охотник и прицеливается из лука. Кругом вдаль ни деревца, никакой птицы, ни зверя не видно.

– Эй, здорово, дядьку! – крикнул дурень.

– Здорово, племянничек!

– Куда это ты целишься, коли кругом ни птиц, ничего не видно?

– Это вам не видно… А мне видно. За сто миль отсюда сидит ястреб на сухой груше.

– Ну ладно, садись с нами!

Он сел. Корабль полетел дальше.

Летели они, летели, смотрит дурень: по дороге идет человек и несет за плечами полон мешок хлеба.

– Здорово, дядьку! – закричал дурень.

– Здорово, племянничек!

– Куда это ты идешь?

– Иду хлеба на обед добывать.

– На что тебе еще хлеба, коли у тебя за спиной полон мешок?

– Много ли тут! Мне и на один раз не хватит…

– Ну так садись с нами!

– Ладно! Спасибо!

Сел и этот. Корабль полетел.

Летели они, летели, дурень смотрит: около огромного озера ходит человек и чего-то ищет.

– Здорово, дядьку! – закричал дурень.

– Здорово, племянничек!

– Чего ты тут ищешь?

– Пить очень хочется… Воды не могу найти…

– Перед тобою целое озеро… Чего ж ты не пьешь?!

– Много ли тут воды?! Мне и на один глоток не хватит!

– Ну так садись лучше с нами…

– Добре! Спасибо!

Он сел. Корабль полетел.

Летели они, летели, дурень смотрит: идет человек в село и несет куль соломы.

– Здорово, дядьку! – закричал дурень.

– Здорово, племянник!

– Куда ты солому несешь?

– В село.

– Вот невидаль! Разве в селе соломы нет?!

– Есть, да не такая…

– А разве у тебя особенная?!

– Да… У меня такая солома, что какое бы жаркое лето ни стояло, только раскидать эту солому – сейчас же явятся снег и мороз.

– Ладно. Садись с нами!

Он сел, и корабль полетел.

Летели они, летели, дурень видит, что идет человек и несет вязанку дров за плечами.

Дурень крикнул:

– Здорово, дядьку!

– Здорово!

– Куда ты дрова несешь?

– В лес.

– Вот тоже что вздумал! Разве в лесу дров нет?

– Как не быть… Да только не такие…

– А какие же?

– В лесу дрова простые… А эти… Вот только разбросать их – явится перед тобою несметное войско…

– Ну, ладно. Садись с нами!

Уселся и этот. Корабль полетел.

Долго ли, коротко ли они летели, близко ли, далеко ли, наконец прилетели к царю на обед. А там посреди двора столы накрыты и всякими яствами заставлены, и бочки горилки и меду выкачены… Ешь и пей, чего только чья душенька пожелает…

А людей понашло и понаехало столько, что и не перечесть. Со всех концов, с разных государств собрались и старые, и малые, и паны, и мужики, и богатые, и бедные, и самые убогие калеки… На дворе стон стоном стоял, точно на ярмарке.

Вдруг корабль прилетел, спустился перед окнами царя, и дурень со своими товарищами сошел с того корабля. Все они пошли обедать.

Царь смотрит в окно и удивляется: золотой корабль прилетел и какие-то люди с него сошли.

Вот он и посылает своих царедворцев узнать, кто это приехал на корабле-самолете?

Пошли царедворцы, узнали, вернулись, усмехаются и докладывают царю:

– Приехали на том корабле какие-то мужики ободранные…

Царь не поверил:

– Быть не может! Чтоб на золотом корабле-самолете да приехали ободранные мужики?! Быть этого не может!

Тогда царь пошел сам разузнать правду и спрашивает:

– Добрые люди, скажите мне, кто на золотом корабле приехал?

Дурень выступил вперед, снял с головы рваную шапку и поклонился:

– Это я приехал, царь-государь, вот с моими товарищами: Слухало, Оббегало, Стреляло, Объедало, Обпивало, Замерзало, да еще вот этот дядя.

Царь как взглянул на дурня, так за голову и схватился: свитка на нем серая, вся в дырах, колени из заплат выглядывают, руки грубые, голова косматая… Дурень, как есть дурень… Да и товарищи его – все такие же мужики неумытые и нечесаные…

Царь пошел, закручинился, позвал своих царедворцев и говорит:

– Ни за что свою дочку за такого мужика не отдам, хоть он и на золотом корабле-самолете прилетел.

Тогда один советчик посоветовал царю задавать дурню самые что ни на есть трудные загадки… Если не выполнит, мол, тогда и голова с плеч долой… Другой царедворец посоветовал: «Пусть он сначала достанет живительной и целительной воды…»

А дурень со своими товарищами рядком за обедом сидели, сладко пили и ели и беды не ждали.

Только вдруг Слухало все услышал, что царь с царедворцами говорил, и дурню рассказал. Дурень сидит на лавке (кругом столов такие лавки были понаделаны), голову повесил, не пьет и не ест.

Оббегало его и спрашивает:

– Отчего ты ничего не ешь и не пьешь?

– Как же мне есть-то, если мне и в горло ничего не идет?!

И рассказал все:

– Хочет царь, что пока гости обедают, чтоб я ему принес живительной и целительной воды… А где ж я ее достану? Да и есть ли еще такая вода?!

– Не печалься, я тебе ее достану! – сказал Оббегало.

– От-то добре! Спасибо! – обрадовался дурень.

Когда царский слуга пришел отдать приказ дурню насчет живительной и целительной воды, он все уже знал и ответил:

– Скажи царю, что принесу такой воды.

Слуга ушел.

Между тем Оббегало отвязал ногу от уха да как махнул мимо всех гостей, так сразу много миль пробежал и около мельницы набрал живительной и целительной воды. После этого он устал.

«Э, что торопиться, – подумал он, – отдохну. К концу обеда еще успею».

Сел он, да и заснул. Люди уже царский обед кончают, а его нет и нет. Дурень сидит ни жив ни мертв и думает: «Ну погиб я».

Слухало увидел, что дурень закручинился, приложил ухо к земле и стал слушать… Слушал-слушал да и говорит:

– Не кручинься… Он спит около мельницы. Я слышу, как он похрапывает.

– Что же теперь делать? Ведь я погиб, – горюет дурень.

– Не бойся! Я его мигом разбужу, – сказал Стреляло.

Вот он взял лук, натянул да как стрельнет, – так трахнул за много-много миль, что вся мельница в щепки разлетелась.

Оббегало проснулся, скорее в путь; прибежал, когда гости еще из-за обеда не вставали, и отдал дурню живительную и целительную воду. А тот послал ее царю.

Царь подивился, а все неохота дочку за дурня отдавать. Тогда царь решил загадать ему загадку, послал слугу и велел сказать:

– Пусть он мне застрелит птицу-фазана… А не застрелит, то и голову с плеч долой.

Дурень закручинился и заплакал. Подошел к нему Стреляло.

– О чем ты, мой милый, плачешь?

– Как же мне не плакать: велел мне царь птицу-фазана застрелить. А как же я ее застрелю, когда она и в стране-то нашей не водится?!

– Верно, ты про меня забыл? – сказал Стреляло. – Скажи царю, что, мол, застрелю!

– Скажи: застрелю, – повторил дурень царскому слуге. А тот передал царю.

Стреляло натянул тетиву своего лука да как стрельнет.

Стрела полетела через леса, моря и горы и в далеком-далеком царстве убила птицу-фазана.

– Уже она готова! – сказал Стреляло. – Только как бы ее теперь достать?

Оббегало помчался и через час принес птицу-фазана. И была она вся золотая, с красными перьями и с зеленым хвостом.

Царь подивился, а все жаль дочку за дурня отдавать. Вот он и приказывает своему слуге:

– Поди, мол, скажи ему: коли он съест со своими товарищами за один раз сорок жареных волов да сорок печей хлеба, то уж так и быть, отдам за него свою дочку, а коли не съест, то и голова с плеч долой.

Пришел царский слуга к дурню и говорит: так, мол, и так, царь приказал съесть сорок жареных волов и сорок печей хлеба.

Дурень опечалился и заплакал. Слухало подслушал и сказал Объедалу. А Объедало и говорит дурню:

– Не плачь, не кручинься. Я все это за вас поем, еще мало будет.

Вот сжарили сорок быков, напекли сорок печей хлеба. Объедало как начал все это есть, только за щеками трещало, все дочиста съел да еще просит:

– Эх, мало! Хоть бы еще немножко дали!

Что тут делать? Царь и так, и сяк…

А все жаль дочку за дурня отдавать. И придумал он еще загадку.

– Пусть он за один раз выпьет сорок бочек воды и сорок бочек вина. А не выпьет – и голова с плеч долой.

Слухало подслушал и все рассказал. Дурень горько заплакал. Увидел это Обпивало и говорить:

– Не плачь! Разве ты обо мне забыл?.. Я все выпью, еще мало будет…

Как начал он пить, как начал пить, так и присосался к бочке. Все одну за другой выдул, да еще подсмеивается:

– Эх, добре, да мало… Хоть бы капельку еще… Пить охота…

Царь видит, что ничего с дурнем не поделаешь…

А все неохота дочку за дурня отдавать…

«Хоть бы его, как ни есть, со света извести».

Вот тогда царь посылает слугу:

– Скажи, мол, чтоб этот человек, что приехал на золотом корабле, пошел перед венцом в баню попариться. Делать, мол, нечего, отдаю за него дочку замуж.

А сам между тем втихомолку приказал:

– Чтоб баню натопили жарко, докрасна… Пускай он там сжарится.

Банщики так раскалили баню, что, кажется, самого черта можно было там сжарить.

Вот пошел дурень в баню. А следом за ним Замерзало с соломою за плечами. Только что вошли они в баню, а оттуда жар так и пахну́л, даже дышать невозможно было.

Замерзало как раскидал солому, сразу холодно стало… Дурень вымылся да поскорее на печь греться. И заснул там.

Утром рано открывают баню; думали найти там только его пепел… А он слез с печи и выходит жив-живехонек, да еще смеется:

– Чего не жарко баню истопили?! Эх, и хорошо же я заснул!

Вот доложили царю: так, мол, и так.

– Спал этот человек на печи, а в бане так холодно, точно ее целую зиму не топили.

Царь смутился и не знал, что уж и делать. Думал-думал, думал-думал, думал-думал.

Наконец придумал и посылает слугу:

– Пусть к утру приведет мне полк войска. Коли приведет, то уж так и быть, отдам за него дочку. А не приведет, то тогда голова с плеч долой.

А сам думает: «Где такому серому мужику достать полк войска! Я царь, да и то…»

Слухало подслушал и все рассказал дурню. Вот он заплакал горько-горько:

– Где я войско достану?! Теперь-то я уж наверно погиб!

Пошел он на свой золотой корабль к товарищам и того пуще горюет, плачет.

– Ох, – говорит, – братцы, беда! Выручайте! Не один раз выручали вы меня. А теперь плохо… Пожалуй, погибну.

– Не плачь, не горюй! Я тебя выручу! – сказал тот дядя, что нес дрова.

Приходит слуга и передает приказ царя:

– Приказал тебе царь к завтрашнему утру целый полк войска выставить… Если выставишь, то царевна твоя, а не выставишь, то голова с плеч долой.

– Добре, добре! – ответил дурень. – Только скажи царю, если он мне теперь не отдаст царевну, то я пойду на него войной.

Вот той ночью повел товарищ дурня в поле и понес с собою вязанку дров. Пришли они в поле, как стал тот дядя дрова раскидывать, – что кинет, то человек выскочит, если кинет два, – несколько выскочит… И столько набралось войска, что и не перечесть.

Рано утром просыпается царь, слышит: музыка играет. Он и спрашивает своих слуг:

– Что это музыка играет так рано?

А ему отвечают:

– То человек, который приехал на золотом корабле, свое войско обучает…

Царь приказал его позвать к себе. Приходят слуги и приглашают его к царю. А дурень такой стал пригожий да умный, что его и не узнать. Шапочка на нем золотая, одежда шелковая, а сам из себя красавец писаный… Едет он на вороном коне впереди войска, за ним начальники. Подъехал ко дворцу да как крикнет громким голосом на свое войско: «Стой!»

Войско как вкопанное стало.

Дурень пошел во дворец. Царь его обнимает, целует, говорит ласково:

– Садись, мой милый, любый зять!

Вышла царевна; как взглянула на дурня, так и засмеялась. От радости слова сказать не могла, что у нее такой красивый муж будет.

Вот их повенчали. Пышную свадьбу сыграли. Такой пир был, что дым коромыслом до неба плыл; плыл-плыл, да и остановился: за тучу зацепился… А я на ту тучу смотрел, дивился да и свалился. Упал, да здесь и встал, сказку вам сказал… Вот вам и сказка, а мне бубликов вязка.

У одной вдовы был сын парубок; ничего он не делал и вечно сидел на печи; мать наварит ему горшок киселя, даст краюху хлеба, он поест и снова сидит на печи или спит.

Вырос парубок; надоело матери вечно его своим хлебом кормить; сделала она ему удочку да и говорит:

– Вот тебе, сынку, удочка. Ступай, лови рыбу, зарабатывай сам себе хлеб; больше я не стану тебе варить киселя.

Вот он пошел; пришел на берег, закинул удочку в реку, а сам лег на траву да и заснул. Под вечер он проснулся, стал тянуть удочку, смотрит, рыба попалась – такая большая, здоровая. Он ее на берег стал тащить, а она его стала просить, молить:

– Ой, не бери ты меня! Отпусти меня на волю: я тебе пригожусь. Только скажи, коли нужда будет: «По моему хотенью, по рыбьему веленью».

Хлопец отпустил рыбу, пошел домой и взлез на печь.

Мать его и спрашивает:

– Что же ты, сынку, поймал рыбки?

Он отвечает:

– Нет, мамо, ничего я не поймал. Я и удочку разорвал и бросил.

– Ну так и живи, дурной, как хочешь! А я не стану тебе киселя варить, – сказала мать.

Вот сидит он голодный на печи день, сидит другой день, – мать все не дает ему есть. А есть ему страшно хочется. Думал он, думал и вспомнил, что ему рыба сказала: «Я тебе пригожусь».

«Дай-ка, – думает, – скажу, как она меня учила: “По рыбьему веленью, по моему хотенью, чтоб был мне горшок киселя и краюха хлеба”».

Тотчас же перед ним явилось все, как он сказал. Он обрадовался и досыта наелся; после захотел пить:

– Мамо, дайте мне попить, – попросил он, выглядывая со своей печки.

А она ему в ответ:

– Вот еще что выдумал. Не велик пан. Поди к колодцу да и напейся сам!..

Вот он подумал, подумал да и говорит:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, поезжай, печь, и остановись у колодца.

Только он это сказал, как печь сдвинулась с места и поехала на улицу, доехала до колодца, остановилась; хлопец напился воды и говорит:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, поезжай, печь, назад в избу.

Печь и поехала. Когда он ехал на печи, той порой царевна домой возвращалась. Увидела хлопца на печи и стала смеяться.

А он и говорит:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, пусть эта царевна мне жинкою будет.

Так все и сбылось. Долго ли, коротко ли, и свадьба была сыграна; а после свадьбы царевна к родителям убежала и все им рассказала. Царь и царица очень огорчились, что их дочка без их позволения за простого мужика замуж вышла… Да уж делать было нечего.

Через год у царевны родился сын. Царь и царица не рады были рождению внука.

Прошло три года. Царь собрал советников, царедворцев и спросил их, что ему делать.

Они сказали:

– Собери к себе на обед гостей. Дай царевниному сыну яблочко. И кому он то яблочко отдаст, тот, значит, его батько.

Вот царь велел устроить богатый обед и приказал разослать по всему царству приказ, чтобы съезжались к нему на обед и старые, и молодые, и знатные, и простые, и богатые, и бедные, и люди всякого звания.

Прослышал про царский обед и тот хлопец, что на печи лежал, и говорит:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, поезжай, печь, к царю на обед.

Печь сдвинулась с места и поехала. Шибко поехала, только грохот и стукотня слышались. Кого на дороге встретят, – там карету ли, телегу ли, – хлопец как крикнет:

– Эй, сторонись!

И каждый в испуге с дороги сворачивает.

Вот приезжает хлопец к царю. А там уже видимо-невидимо народу съехалось. Коляски стоят в ряд, брички по другую сторону, тоже в ряд, а там телеги, запряженные волами, и простые возы, тоже в ряд.

Хлопец со своею печкою встал наряду с колясками.

Когда все собрались, царь дал хлопчику – сыну дочери – яблочко и велел ему подойти к гостям. Хлопчик побежал между колясками, подбежал прямо к печке, кинул тому хлопцу, что сидел на ней, яблочко и крикнул:

– Здравствуй, тату!

Тут все и узнали, что это его отец.

Тогда царь шибко рассердился, велел сделать бочку, осмолить ее хорошенько и перегородить пополам. И велел он напечь хлеба на семь лет. В одну половину посадили царевну и положили ей хлеба на семь лет. А в другую половину посадили ее мужа, а ему ничего не дали.

И пустили ту бочку в море.

Вот плавают они, плавают, плавают, плавают… Год за годом прошло уже шесть лет. А муж с женой за это время друг другу и одного слова не сказали.

У царевны не стало уже харчей, тогда она постучала в перегородку и спрашивает мужа:

– Ты жив или нет?

– Да, жив, – отвечал он.

– Как же ты прожил шесть лет без хлеба? Вот у меня три дня нет хлеба, я, пожалуй, недолго проживу.

А он ей в ответ:

– Э-э-э, да я могу еще пятьдесят лет в бочке прожить и сыт буду.

– Что же ты ешь? – спросила царевна.

– Кисель и хлеб.

– Дай же и мне!

– Добре!

Вот он и приказывает:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, чтобы сейчас были у царевны горшок киселя и краюха хлеба.

Все так и исполнилось. Царевна наелась, а потом говорит:

– Не можешь ли ты так сделать, чтобы эта стенка, что нас разделяет, отвалилась? Все-таки вместе нам было бы веселее жить…

А он отвечает:

– Могу!

Сказал он те слова «по рыбьему веленью», и стенка в бочке отвалилась.

Тогда царевна опять просит:

– А не мог бы ты сделать так, чтобы бочка к берегу пристала и мы бы из нее вышли на остров?

– Могу!

И он опять сказал те же слова, и все случилось, как он приказал.

А царевна опять просит:

– А не мог бы ты так сделать, чтобы на этом острове выстроился огромный дом и чтобы мы в нем жили?

– Могу! – И он опять сказал: – По рыбьему веленью, по моему хотенью, чтоб выстроился на острове дом.

И вдруг начал строиться прекрасный большой дом и выстроился с окнами, дверями, садом, с красивыми цветами и дорогой решеткой.

Вот и стали они в нем жить да поживать.

Немного погодя царевна опять говорит мужу:

– Очень я по своему батеньке стосковалась. Не мог бы ты сделать так, чтобы мое письмо к нему на стол перелетело?

– Отчего же не сделать? Могу!

Царевна написала письмо, а муж опять сказал свои слова. Письмо мигом перелетело в другое царство к царевниному отцу на стол.

Царь прочитал письмо, созвал свое войско; сам сел в карету, поехал к своей дочке, а войску велел сзади идти.

Доехал он до моря и остановился с войском; видит – посреди моря остров стоит, а к острову ни моста, ни проезда, ни проходу, – никак не попасть.

А царевна тем временем по острову ходила; смотрит – а на берегу москали стоят; она скорее побежала к мужу и говорит:

– Приехал ко мне в гости мой батенька, стоит он на берегу с войском, а на остров к нам попасть не может. Не мог бы ты сделать так, чтобы с берега к нам мост перекинулся?

– Отчего ж не сделать? Могу!

И тотчас же он сказал:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, перекинься, мост, с берега на остров!

Тут сейчас, откуда ни возьмись, мост перекинулся, большой, узорчатый, красивый…

По тому мосту царь с войском перешел на остров и привел с собою сыночка царевны… Такой вырос хлопец – хоть куда! Царь радовался, царевна радовалась, и муж ее, и сынок их. Пили они, ели, веселились и гуляли.

Прогостил царь у дочери месяц и стал собираться домой. Простились они, подошли к мосту, смотрят – а моста-то уже и нет, и даже остатка нигде не видно.

Царевна бросилась к мужу:

– Не мог бы ты сделать, чтобы опять мост выстроился: мой батенька хочет домой ехать и нас к себе зовет.

Вот он и говорит:

– По рыбьему веленью, по моему хотенью, чтоб стал мост от нашего дома до царского дворца.

Ждут-пождут, моста нет. Он еще раз сказал. Мост все не строится. Он и в третий раз сказал, а моста нет и не стало. Тогда он понял, что рыба его больше не слушается. Делать нечего. И говорит он царю:

– Оставайтесь уж, таточку, жить у нас… Хотели вы нам сделать зло, да мы вас прощаем!

Царь и остался жить у дочери, и до сей поры живут, да хлеб жуют, да кисель варят и из горшка едят.

Жили-были дед да баба; дед бахчу караулил, а баба сидела дома да пряжу пряла. Были они очень бедные: что заработают, то и проедят – и опять ничего нет.

Вот баба и пристала к деду:

– Сделай мне, диду, соломенного бычка да осмоли его смолою…

Дед рассердился:

– Что ты, старая, сдурела, что ли?! Зачем тебе соломенный бычок?

А старуха знай одно твердит:

– Сделай да сделай мне бычка! Я уж знаю зачем! Я стану его, как и настоящего, пасти…

Нечего делать: чтобы потешить старуху, дед сделал ей соломенного бычка и густо осмолил его смолою.

На другой день рано утром баба взяла пряжу и потащила своего соломенного бычка пасти; села под горушкою, прядет да приговаривает:

Пряла старуха, пряла да и задремала.

Вдруг из темного леса бежит медведь; наскочил на бычка и спрашивает:

– Кто ты такой?!

А бычок ответил человечьим голосом:

– Ну хорошо, – сказал медведь, – коли ты из соломы да смолою смазанный, дай мне немного смолы – бок залечить. Вишь, охотники задрали.

Бычок ничего не ответил. Медведь схватил его за бок и ну смолу отдирать. Отдирал-отдирал, да и завяз зубами; вертится, старается, никак не может вырвать их. Побежал он тогда и поволок бычка бог знает куда.

Тем часом баба проснулась, глядь-поглядь: нет бычка. Она заметалась:

– Ох, лихо! Где ж мой бычок? Уж не ушел ли он домой?!

Побежала она домой. Смотрит – медведь в бору бычка треплет. Баба скорее к деду:

– Диду, диду, бычок наш медведя привел. Иди скорее убей его!

Дед выбежал, поймал медведя, отодрал его от бычка и посадил в погреб.

На другой день ни свет ни заря баба набрала пряжи и потащила своего бычка пасти. Сама села под березкою, прядет да приговаривает:

Пряла баба пряжу да и задремала.

Вдруг из темного лесу выбегает серый волк и прямо к бычку.

– Ты кто такой?

А бычок в ответ:

Волк обрадовался.

– Коли ты смолою смазанный, дай и мне смолы – засмолить бок, а не то меня собаки ободрали.

– Бери! – сказал бычок.

Волк сразу на бычка бросился и в бок вцепился, хотел отодрать. Но не тут-то было. Бился он, бился, зубами застрял и прилип так, что ни взад ни вперед. Бросился он бежать и бычка за собою поволок.

Проснулась баба, а бычка-то ее нет как нет. Она и подумала:

«Может быть, мой бычок домой побрел…»

Пошла она домой. Смотрит – волк бычка в лес тащит. Баба побежала скорее к деду и кричит:

– Диду, диду, наш бычок волка привел!

Дед и волка в погреб посадил.

Погнала баба и на третий день бычка пастись; села под горушкою да и заснула. Бежит из лесу лисичка, увидела бычка да и спрашивает:

– Ты кто такой?

– Дай мне, голубенько, смолки к боку приложить, мне собаки шкуру выдрали.

– Бери!

Лисичка так же зубами завязла и вырваться от бычка не могла.

Баба сказала деду; дед посадил в погреб и лисичку. Так же они и зайчика-побегайчика поймали.

В погребе собралось много разного зверья.

Дед сел на пороге и давай точить поострее нож.

Медведь его и спрашивает:

– Диду, зачем ты нож точишь?

– Чтоб с тебя шкуру снять да сделать из той шкуры себе и бабе кожухи на зиму.

– Ох, не режь меня, дидусю! – взмолился медведь. – Пусти лучше меня на волю: я тебе много меду принесу.

Дед его пожалел.

– Ну, ступай!

И он выпустил медведя, сел на пороге и снова стал нож точить. Волк его и спрашивает:

– Диду, зачем ты нож точишь?

– Чтоб с тебя шкуру снять да себе на зиму шапку сшить.

– Ох, не режь меня, дидусь, я тебе стадо овечек пригоню.

– Ну ладно. Ступай!

И дед отпустил на волю волка, а сам сел на пороге и снова стал точить нож.

Лисичка высунула мордочку и так тихо спрашивает:

– Скажите мне, будьте ласковы, зачем вы, дидусенько, нож точите?

Он отвечает:

– У лисички шкурка гарна на опушку и на воротник.

– Ой, дидусенько, не снимайте с меня шкурки; я вам и кур, и гусей натаскаю.

– Ступай! Ладно. – Старик отпустил и лисичку на волю.

Остался один зайчик. Дед стал и для него нож точить. Зайчик его спросил, зачем ему нож, а старик ответил:

– У зайчика шкурка мягкая, теплая, выйдут из нее хорошие мне рукавички.

– Ох, не режь меня, дидусь, я тебе и ожерельев, и серег, и всякого добра принесу.

Старик отпустил и зайчика.

Переночевали дед да баба ту ночь; слышат рано утром ни свет ни заря кто-то в дверь: «Тук, тук, тук!»

Баба испугалась:

– Диду, а диду, кто это у нас в дверь стучит?

Дед вышел, смотрит, – медведь целый улей меду приволок. Дед взял мед и только что лег, как опять кто-то в дверь: «Тук, тук, тук!»

Вышел дед на двор, смотрит – волк полный двор овец нагнал. Немного погодя лисичка принесла гусей, кур – всякой птицы; зайчик наносил сережек, ожерельев, всякого добра. И дед рад, и баба рада.

Взяли они, распродали овечек, накупили волов[10]; стал дед чумачить[11], и так они разбогатели, что больше и не надо.

А бычок-третьячок стоял-стоял на солнышке, да и растаял.

Не знаю где, но слышал, что в каком-то царстве жил-был хохол. У него было три сына.

Вот умер батько. Осталось сыновьям имущество: мельница, хлев и кот.

– Давайте, братики, делиться! – сказал старший брат.

– Давайте делиться! – согласился средний брат.

Младший промолчал.

Вот они и поделились: старший взял себе мельницу, средний – хлев, а младшему дали кота.

– Ты еще невелик, – сказали братья, – тебе довольно и кота.

Младший брат промолчал, лег на печь и заплакал. А кот под печкой лежал, услыхал, что хлопец плачет, и спрашивает его:

– Пане мой милый, пане мой любый, что ты плачешь?

– Как же мне не плакать, если братья меня обделили… Достался мне ты… А кой толк из тебя – кота?!

Кот сказал:

– Не плачь, мой любый пане… Я тебе пригожусь. Дай мне мешок…

– Для чего тебе мешок? – удивился хлопец.

– Пойду хлеба добывать тебе и мне.

Взял кот мешок, набрал капустного листа и пошел в тот хлев, что среднему брату достался; там водились кролики; сел он у хлева, раскрыл мешок и стережет… Набрались в мешок кролики, стали капусту грызть, а он выскочил, завязал мешок и понес к царю.

– Вот, мол, царь-государь, мой пан Запеченский кланяется и прислал подарки…

Царь хорошо его поблагодарил и велел насыпать мешок зерен и дать денег.

Вот котик принес домой зерно, смолол его на мельнице, что досталась старшему брату, и отдал своему хозяину. Они напекли хлеба и поели.

Только средний брат догадался, что котик в его хлеве кроликов ловит. Рассердился он и говорит младшему брату:

– Слушай, брат, твой кот в моем хлеве кроликов ловит и ест. Ты смотри за твоей дурной зверюгой… А не то я ему голову сверну!

Полез пан Запеченский на свою печь, лег и заплакал.

Кот увидел и спрашивает:

– Пане мой милый, пане мой любый, что ты плачешь?

– Как же мне не плакать! Средний братик хочет тебя убить за то, что ты его кроликов ловишь…

– Не плачь, мой милый пане. Пойдем со мною! Все будет хорошо!

Собрались они и пошли. Идут. Хлопец и спрашивает:

– Куда ты меня, котик, ведешь?

– К речке, мой любый пане.

– Зачем?

– Иди, не спрашивай! Делай, что я тебе скажу. И тебе, и мне будет хорошо!..

Котик знал, что около речки царь с дочкою в тот час всегда гуляет.

Вот они шли-шли. Пришли к речке… Смотрят – и царь с дочкою идет.

Котик и говорит:

– Пане мой милый, пане мой любый, скидывай скорее сорочку, прыгай в воду и кричи: «Спасите, спасите!»

Вот он все сделал, как ему котик сказал: сорочку снял и бросился в воду.

– Спасите! – кричит. – Ой, спасите, помогите, добрые люди!

Царь услышал. А котик уже тут как тут… Подбежал и говорит царю:

– Прикажи, царь-государь, его спасти. Разбойники пана Запеченского ограбили и в воду кинули… Не дай ему погибнуть!

– Ой, лишенько! Не тот ли это пан Запеченский, который нам кроликов присылал? – спросила царевна.

– Тот самый… Он и есть, царевна! – отвечал кот.

Царь закричал и отдал приказ его спасать. Откуда ни возьмись, сбежался народ, отвязали лодки, закинули невода и спасли хлопца.

Вот царевна и просит царя:

– Возьмите, батюшка, пана Запеченского к нам во дворец… Он такой хороший, добрый… кроликов нам присылал…

Царь согласился. Вот они его принарядили и во дворец повезли. Царевне он так понравился, что их и поженили, и пышную свадьбу справили… И хлопцу тому хорошо, а коту еще лучше!

Как-то по озеру с удочкой ездил рыбак в перелеске;

Рыба почти не ловилась, и стал он домой собираться.

Вдруг и поймалась одна, да такая красивая рыбка,

Что ни пером описать, ни в словах рассказать не сумеешь.

Чуть он в ведерко успел перебросить вертлявую рыбку,

Тихо пред ним поднялась над пучиною рыбка постарше, —

Бледная вся, будто кто испугал ее, вышла наружу

И человеческим голосом вскрикнула так над водою:

«Где ты, дитя мое, где ты, моя неразумная рыбка?

Стадо пора загонять; погляди, закатилося солнце…

Где ты, откликнись, дитя, али хищная цапля речная

В когти из волн подхватила тебя, моя рыбка родная?»

Долго сновала по озеру, в страхе и в трепете, рыбка;

Долго рыбак, опустивши весло, с челнока дивовался.

Взял напоследок ведро он, привстал и откликнулся рыбке:

«Вот твое дитятко, вот; ты возьми свою дочку, пожалуй;

Но уговор лучше денег: поведай по истинной правде,

Что ты за диво сама и какие края ваши воды?»

Быстро плеснувшись в воде и уставя пугливые глазки,

Так начала говорить замирающим голосом рыбка:

«Ох, человек, много лет той поре, как на этой поляне

Вместо воды, камышей и кустов красовалась слободка,

В шумной слободке жила на дворе на широком молодка.

Много добра и богатства у ней по амбарам лежало,

Много далеких купцов и мирян к ней во двор наезжало.

Раз пополудни она на крыльце на тесовом сидела;

Дочь на руках убаюкав, с крыльца за ворота глядела;

Видит – идет от села человек, утомился, бедняга,

Низко поклоны кладет у ворот и у окон слободки;

Просит он ковшик студеной воды у ребят и у старших…

Только не слышат ребята, играют себе по затишьям;

Старшие ж кто на гумне, кто с иглой али с пряжей уселся.

Вот подошел он ко мне, говорит: “Твоя хижина с краю,

Глушь за тобой и поля, я ж от жары изнываю;

Встань, захвати где-нибудь мне хоть каплю водицы студеной”.

Ум ли померк у меня, и теперь разгадать не умею,

Только в ответ старику я промолвила так, усмехаясь:

“Как, старина, разбудить, как покинуть мне малую дочку.

Хочешь напиться, так вон, погляди, и ручей под горою;

Полем успеешь дойти и, авось, не умрешь на дороге, —

Здесь же, у нас, в слободе, ты и капли воды не отыщешь”.

Странник поник головой и, как тень, из околицы вышел…

Вдруг слышу я – в тишине по околице звуки несутся,

Точно посыпался град, али где-то западали зерна.

Вижу – и замер мой дух: на столе сам собой, за порогом

Брызнул кувшин, а за ним у дверей из печурки плеснуло;

Возле из погреба струйка воды, словно дым, поднялася;

Миски, лоханки и ведра всплывают, несутся к воротам,

Им же навстречу, смотрю, выбегают другие потоки.

В ближних дворах та же притча: всплывают шесты и заборы.

И не опомнилась я, как кругом берега поднялися;

Зелено стало в глазах; колыхаясь, осела слободка;

Там же, вверху, как туман, заходили студеные волны.

Ты не дивися, рыбак, если в озеро днем ты посмотришь;

Темные кочки на дне – это хижины нашей слободки;

Мелкие травки – сады, а ложбинки – пруды да колодцы.

Ранней зарею, пока не шелохнулись по лесу листья,

С берега ухо наставь ты к воде, тут сейчас и услышишь —

Как далеко-далеко под тобой, в потопленной слободке

Ветер по кровлям шумит, словно плещутся мелкие струйки,

Куры кудахчут, петух на гумне заливается звонко.

И раздаются в воде колокольные тихие звуки,

Будто засохший тростник от дуновения ветра

Тихо звенит над водой, над пустынным прибрежьем качаясь».

Рыбка замолкла, едва отливаясь от зыби стемневшей.

В волны ей бросил рыбак целых суток добычу обратно;

И, привязавши челнок меж осокой, обратно в потемках

Вышел на берег, безлюдный и дикий, с пустыми руками[12].

В некотором царстве, в далеком государстве жил-был богатый пан. Понадобился ему наймит[13] свиней пасти. Вот посылает он своего приказчика искать свинаря и говорит:

– Найми ты его с таким условием: если прослужит год, дам ему десятину поля на год, а не прослужит – ничего не получит.

Пошел приказчик по селам, везде ищет и спрашивает, нет ли где такого наймита, а найти нигде не может. Никто на такие условия не соглашается.

Наконец кто-то ему сказал:

– Поди туда-то, и там живет один очень бедный парубок. Может, он пойдет…

Тот парубок согласился. Приказчик его нанял. Отслужил он год, и дали ему десятину поля на год.

Идет он от пана, а сам думает горькую думу:

«Служил я, служил пану хорошо целый год, и дал он мне поле. На что оно мне? Что мне с ним делать?»

Идет и все думает-думает:

«Разве посеять баштан… Может быть, не разбогатею ли?!.»

Подумал, опять подумал:

«А чем же я поле-то вспашу? Нет у меня ни плуга, ни волов…»

Подумал он еще и наконец надумался:

«Пойду-ка я к пану…»

Приходит он к пану и говорит:

– Пане мой любый, пане мой милый, служил я у вас год… Выслужил десятину поля на год… Да нечем мне то поле вспахать. Прикажите мне дать плуг и волов, чтобы эту ниву вспахать.

Пан сказали:

– Добре!

Вспахали ту нивку, наймит посеял баштан… И уродился же тот баштан! Кавуны-то[14] во-о-о-о-т какие!.. А дыни-то во-о-о-о-о-т какие!

Парубок радуется, Бога благодарит да пана хвалит. Построил он себе курень[15] средь баштана, стал там жить да кавуны да дыни караулить.

Только что стали созревать дыни, и стал он замечать, что кто-то в баштане пошаливает. Сегодня он приметит, лежит дынька гарная, большая, а утром встанет – уже она съедена, и только кожа от нее валяется.

«Ну, берегись: я тебя подстерегу… Кто ты, такой дурной, что мои дыни переводишь? Погоди ж ты, я тебе задам!» – подумал парубок.

Пришла ночь. Набрал он хлеба, сел в курене, не спит, стережет… Вдруг слышит – в баштане кто-то: «хрум-хрум-хрум…» Значит, дыньку похрустывает.

Парубок наш потихоньку туда… Смотрит – это лисичка. Подкрался он да цап-царап, схватил лисичку за хвост и поймал. Она завизжала, а он крепко ее держит:

– Ага, теперь я тебе задам! Будешь мои дыни таскать…

Схватил он палку и замахнулся на лису. А она лапки сложила и взмолилась человеческим голосом:

– Ой, человече, голубчик, не бей меня! Сослужу я тебе хорошую службу…

– А кто мои дыни таскал и ел? – спрашивает парубок и начал бить лисицу. А она только кричит-просит:

– Ой, лихо мне! Не бей меня, человече! Хоть живую оставь! Сослужу тебе великую службу!

Бил ее, бил парубок, она едва дышит. Он и спрашивает:

– Ну я тебя отпущу. Какую же ты мне службу сослужишь?

– Я за тебя царевну высватаю, – сказала лисица.

Засмеялся парубок и отпустил лисичку: «Ну и хитра же лиска… Что выдумала… Царевну сватать…»

Между тем лисичка побежала к царю. Увидели ее: от ворот гонят, не пускают… А она лезет, просится:

– Нужно мне самого царя видеть! Я ему что-то важное скажу…

Ее гонят, а она все просится. Царь услышал и спрашивает:

– Что за шум? Что случилось?

А ему царедворцы отвечают:

– Тут бродяга приплелась… Тебя, царь-батюшка, хочет видеть.

– Пустите ее! – приказал царь.

Вот ее пустили. Вбежала она во дворец и прямо царю в ноги:

– Смилуйся, царь-государь! Пришла я к тебе с недоброю вестью!

– С какою такою недоброю вестью? Говори! – приказывает царь.

– А вот с какою… Была я у Змея Змеевича… Хвастается он, что идет на тебя войной… И дочку твою за себя замуж возьмет…

Царь как услышал эту весть, так и схватился за голову:

– Ох, лихо! А у меня войско не готово!

Приказал он позвать царедворцев и рассердился, закричал на них:

– Ге, вы, такие-сякие! Со мной Змей хочет воевать… А вы ничего не знаете?!

Сердился он, шибко сердился.

– Собирайте совет…

Собрались тут генералы, сенаторы, паны: советуются, рассуждают, как бы Змея завоевать… Судили-рядили – ничего не придумали: нет войска – ничего не поделаешь.

А лисичка тем временем пробралась к царю и прямо в ноги:

– Смилуйся, царь-государь!.. Выслушай, что я тебе скажу… Есть у меня один царь, зовут его царь-Куриний!.. У него войска много. Он может того Змея завоевать… Только он сказал, что, если ты отдашь за него дочку, тогда он только согласится.

Царь туда-сюда, делать нечего; говорит лисичке:

– Ну пусть уж твой царь-Куриний победит Змея. Отдам за него дочку…

Лисичка побежала на баштан к тому наймиту. Он сидел в курене и ложкой кавун ел.

– Ге, ге, здорово, Куриний-царь! – закричала лисичка.

– Здорово, лисичка-сестричка!

– Я тебе добрую весть принесла.

– Говори. Что за добрая весть?

– А то, что была я у царя: сватала за тебя его дочку.

– Ну и что же, царь тебя велел прогнать?

– Ни-ни. Сказал: отдам за него дочку, если он Змея повоюет… Пойдем скорее воевать!

– Тю-тю, дурная! Как же я пойду воевать, если я не умею…

– Ничего… Повоюешь… Слушай только меня: все будет хорошо. Одевайся скорее. Пойдем!

– А кто же мой баштан станет караулить?

– А ну его, твой баштан… Пойдем скорее.

Едва уговорила его лисичка. Они пошли. Идут они полем. Лисичка вперед бежит; парубок сзади идет.

Вдруг они видят: идет им навстречу Змей; шумит-гремит, из пасти огонь вылетает, из глаз искры сыплются. Парубок испугался. Лисичка ему и говорит:

– Коли ты боишься, спрячься скорее вон в копну сена.

Парубок спрятался и дрожит весь, думает: «Ну, пришел мне конец».

А лисичка смело побежала навстречу Змею.

– Здорово, змеенька-братик!

– Здорово, лисичка-сестричка!

– Что я тебе скажу, змеенька-братик!

– А что, лисичка-сестричка?

– Бегу я к тебе с недоброю вестью!

– Ой, лихо, не пугай меня! Что случилось? – спросил Змей.

– А то, что идет на тебя царь войной… Хочет тебя завоевать и твое богатство отнять…

– Где же он? Далеко?

– Нет, не далеко… А уже близко!

– Что же мне теперь делать? – взмолился Змей.

– Я тебе дам добрый совет, – сказала лисичка. – Вон на поле, под копною, спрятался человек. Отними у него одежду, оденься в нее. А свою отдай ему… Дай ему и коней, и коляску, и все… Иначе пропадешь…

Змей скорее отнял у парубка одежду, отдал ему свою, переоделся в свитку и бросился бежать, крикнув:

– Спасибо, лисичка, за то, что меня от смерти избавила!..

Тогда тот баштанник нарядился в змеиную золотую одежду и стал такой красивый, что даже если не хочешь, и то его полюбишь…

Сели они с лисичкой и поехали. А лисичка ему и говорит:

– Вот ты еще боялся… Завоевал Змея…

Приехали они в то царство. Лисичка прямо царю в ноги:

– Так, мол, и так… Царь-государь, шлет тебе поклон и подарки царь-Куриний. Завоевал он Змея и просит отдать за него замуж твою дочку…

Царь обрадовался. Царица тоже обрадовалась. Царевна и слова сказать не могла от радости. Вышли они ему навстречу, взяли его за руки и во дворец повели…

На другой день и свадьбу справили. И я там был, мед, вино пил, по бороде текло, а во рту не бывало…

Давно это было. Жили-были хохол и жинка. Жили они, не тужили, и был у них маленький хлопчик-дитинка.

Однажды пошли хохол и жинка в поле жать; взяли с собою дитинку; сделали из сучьев люльку, положили туда дитинку и повесили на здоровом дубовом сучке. Ветерок веял, люлька колыхалась, и дитинка спал. Отец с матерью работали.

Откуда ни возьмись прилетел орел, украл дитинку, унес и положил в свое гнездо в том же лесу.

Недалеко, в лесной хатке, жили три брата-лесника. Старший брат ходил по лесу и услышал, что кто-то кричит. Он тотчас же вернулся в хату и сказал братьям:

– Гей, братики, у нас в лесу на дереве кто-то жалобно кричит человечьим голосом. Пойдемте, поищемте!

Пошли, стали искать и нашли того дитинку-хлопчика в орлином гнезде. Обрадовались они дитинке и понесли его к попу крестить. Каждый брат хотел его отцом быть, и не знали, как его назвать. Спорили-спорили, наконец решили:

– Назовем его Борис-трех-сын. И пусть он будет сыном всем троим.

Так и сделали: принесли дитинку в свою хату и растили и берегли его все трое, как родного сына.

Рос хлопчик не по дням, а по часам, и вырос красивый и добрый хлопец.

Вот он тогда и говорит:

– Батеньки, а батеньки, я хочу от вас уйти!

– Ой, сынку, куда ж ты пойдешь? – разом спросили братья-лесники.

– Пойду свет посмотреть и себя показать.

– Что ж нам с тобой делать! Иди, коли охота! Возьми с собой что-нибудь в дорогу.

– Ничего не надо, батеньки! Спасибо вам за добро и ласку!

А братья-то стали его упрашивать, уговаривать:

– Возьми да возьми хоть что-нибудь!

– Ну так дайте мне лошака.

И парень указал на самую маленькую замухрышку-лошаденку: хуже ее и в табуне не было.

– На что ж тебе, сынку, лошак? То ж он малюсенький, поганенький! Возьми лучше коня!

– Ни-ни, не надо, батеньки! Не хочу! Дайте мне маленького лошака. Мне его жалко.

– Ну, бери!

Взял он того лошака и пошел. Идет лесом, лошака в поводу ведет. Вдруг видит – вдали что-то блестит. Он прибавил шагу, идет-идет, а вдали все блестит что-то. Устал он и говорит:

– Эх, лошаденка, хоть бы ты меня подвезла… Где тебе! Больно мала…

А лошак вдруг ответил человечьим голосом:

– Подожди, Борис-трех-сын, повожу тебя и я… Придет время – я пригожусь.

Дошли они до того, что блестело. Смотрит хлопец – ан это перо жар-птицы. Так оно и сверкает, и блестит. Нагнулся хлопец и сказал сам себе:

– Возьму это перо.

А лошак ему в ответ:

– Ой, Борис-трех-сын, не бери. Это не простое перо, а горе-перо. Много ты с ними горя увидишь.

Не послушал хлопец, взял-таки перо и спрятал за пазуху.

Пошли они дальше. Шли долго ли, коротко ли, дошли до царского дворца. Попросился Борис-трех-сын жить во дворец; царь взял его конюхом, чтобы только лошадей чистить. И дали ему старшие конюхи самых плохих лошадей, таких, на которых только навоз возили. Стал он их по ночам пером жар-птицы чистить и ухаживать за ними. И стали те кони такие красивые, видные, сытые, что все только дивились. Царь как-то увидел их и велел для себя закладывать. А Бориса-трех-сына полюбил и подарками пожаловал.

Однажды царь велел его позвать к себе и стал допрашивать:

– Что ты насчет коней знаешь? Отчего они у тебя стали больно хороши?

Хлопец ни в чем не сознался, только уверил царя, что он ничего такого не знает.

Вот другие конюхи стали шибко ему завидовать, подглядели за ним и обо всем донесли царю.

– Есть, мол, у этого конюха перо жар-птицы… И он, мол, хвастается, что может и жар-птицу достать.

Царь осерчал, велел к себе позвать Бориса-трех-сына и спрашивает его:

– Есть у тебя перо жар-птицы?

Он отвечал:

– Есть.

– Ну, так достань же мне и жар-птицу. А если не достанешь, то вот мой меч, а тебе голова с плеч.

Закручинился, заскучал Борис-трех-сын. Пошел в конюшню и заплакал. А в уголке лошак стоял, увидел, что хозяин плачет, и спрашивает:

– О чем ты, Борис-трех-сын, плачешь?

– Как же мне не плакать! Велел мне царь достать жар-птицу… А где я ее возьму? И какая она такая?! Ничего я не знаю!

– О то ж, говорил я тебе, не бери ты пера жар-птицы. Будет тебе с ним горе. Не послушал… Ну, ничего, не горюй… Я тебе помогу… Поди к царю и попроси, чтобы дал он четверть горилки и мешок гороху… Только чтоб горилка самого первейшего сорта была!

Пошел хлопец к царю, все попросил, как сказал лошак, и прибавил:

– Прикажи, царь, дать горилки самого первейшего сорта.

Царь все приказал дать.

Пошел Борис-трех-сын со своей лошаденкой в чистое поле. Лошак все его учил, что делать. Выкопал он яму глубокую-преглубокую. Царь ему на помощь дал четырех человек. В ту яму насыпал он гороху и налил горилки. А сам спрятался поблизости. Прилетела жар-птица, наелась гороху и напилась горилки.

Лошак тогда и говорит тихонько своему хозяину:

– Гляди, как напьется жар-птица да как повернется в гору ножками и начнет дрыгать крылышками, тут ты ее и хватай!

Он так и сделал: накрыл жар-птицу своею свиткою и поймал ее, а она-то кричит:

– Ой-ой, Борис-трех-сын, не для тебя летала, да к тебе попала!.. Не для тебя летала, да к тебе попала!..

Принес хлопец жар-птицу к царю, а царь так обрадовался, что и высказать невозможно: не знает, где и посадить Бориса-трех-сына, как его и похвалить, и наградил его по-царски.

Много во дворце было разных слуг, а никого царь не жаловал, как того хлопца. И стали другие завидовать и советоваться, как бы его со света сжить; вот они и доложили царю:

– Этот хлопец достал перо жар-птицы и самое жар-птицу, а теперь похваляется, что может достать из-за моря прекрасную царь-девицу.

Царь приказал позвать его и говорит:

– Достал ты перо жар-птицы, достал самое жар-птицу; достань же ты мне из-за моря прекрасную царь-девицу, если же не достанешь, то вот мой меч, а тебе голова с плеч!

Пошел хлопец в конюшню и горько заплакал; увидел лошак и спрашивает:

– О чем ты, Борис-трех-сын, плачешь?

– Как же мне не плакать! Задал мне царь дело такое, что ни мне, ни тебе не сделать.

– Какое же такое дело?

– А такое… чтоб достал я из-за моря прекрасную царь-девицу.

– Что? Говорил я тебе, не бери ты перо жар-птицы… Горя не оберешься! Вот и вышло так. Ну, не печалься!

– Как не печалиться? Где ж я достану эту прекрасную девицу? И какая она такая? И где это море? Я не знаю!..

– Я тебе помогу! Поди скажи царю, чтобы дал он тебе сетей и зеркал побольше, да, пожалуй, тысячу платьев да огромный ящик.

Пошел хлопец к царю и попросил все, как сказал лошак. Царь велел все дать с радостью.

Пошел хлопец к морю, и лошак за ним, и все учит:

– Поставь ты зеркала вокруг моря и развешай все платья.

Он так и сделал.

Только вдруг море забурлило, заволновалось, и вышла из него прекрасная девица Настасья; такая прекрасная, белая, полная да румяная, что ни в сказке рассказать, ни пером описать.

Стала она одеваться и в зеркала на себя любоваться, каждое платье примеряла, в каждое зеркало смотрелась, охорашивалась и приговаривала:

– О, то ж я гарна! О, то ж я гарна!

Как надела на себя последнее платье прекрасная девица Настасья – Борис-трех-сын накинул на нее сеть и поймал.

Забилась она в сети, заплакала и взмолилась не своим голосом:

– Ах-ах-ах! Борис-трех-сын, отпусти ты меня из неволи на волю! Награжу я тебя: дам тебе свое обручальное колечко, и будешь ты с ним счастливый.

– Ишь ты, какая ловкая! А царь-то что со мной сделает?! Ни-ни, ни за что не отпущу тебя, – отвечал хлопец.

Он ее не отпустил. Прекрасная девица Настасья рассердилась, порвала на себе двенадцать ниток жемчугов и побросала их в море.

Хлопец привез ее к царю. Царь так обрадовался, так обрадовался, что и слова сказать от радости не мог, и наградил Бориса-трех-сына по-царски. А сам задумал жениться на прекрасной девице Настасье.

Стали все дивиться тому хлопцу, завидовать и на него царю наговаривать. А царь его любил да жаловал.

Только раз прекрасная девица Настасья и говорит царю:

– Пускай Борис-трех-сын достанет со дна моря мои жемчуга. Иначе и замуж за тебя не пойду!

Царь велел позвать того хлопца, приказал ему достать со дна моря жемчуга прекрасной девицы Настасьи и прибавил:

– А не достанешь, то знай, вот мой меч, а тебе голова с плеч!

Пошел хлопец к своему лошаку и горько заплакал. Лошак его и спрашивает:

– О чем же ты, Борис-трех-сын, опять плачешь?

– Как же мне не плакать!.. Задал мне царь загадку… Ни ты, ни я ее не разгадаем…

– Какую такую загадку?

– А вот какую… Приказал он мне достать со дна моря все двенадцать ниток жемчугов, что Настасья Прекрасная разорвала и покидала.

– Эге, не кручинься… Достанем! – сказал конь. – Ступай скорее к царю и попроси его дать сто бочек мяса и сто тысяч человек.

Царь все дал.

Лошак опять говорит хлопцу:

– Разрежьте это мясо мелко. Как придете к морю, так и положите его кругом по берегу; вылезут раки мясо есть… Пусть люди хватают их, а ты сам хватай беленького, это – их царь. И не выпускай его до тех пор, пока раки не отдадут всех жемчужинок.

Борис-трех-сын так все и сделал, как сказал ему лошак. Только что раки повылезли из моря и начали есть мясо, всех их похватали, а беленького словил сам хлопец. Раки стали плакать, кланяться:

– Отпусти нас на волю! Мы тебе достанем что хочешь со дна моря.

– Достаньте мне жемчуг, что побросала девица Настасья Прекрасная, тогда я вас отпущу!

Бросились все раки врассыпную, заторопились, поползли в море.

Живо вернулись они и вынесли жемчужинки, некоторую один нес, а то и по два, по три и более… Положили они жемчуг перед Борисом-трех-сыном. Он обрадовался и хотел пустить беленького рака, как вдруг услышал голос:

– Стой, подожди, Борис-трех-сын, не пускай этого рака!.. Еще одной жемчужинки не хватает.

То лошак примчался и своего хозяина остерегал.

Вот раки опять поползли, бросились в море; долго они там искали жемчужинку, наконец вытащили огромную щуку и отдали ее хлопцу. Тот разрезал щуку, нашел в ней жемчужину и отпустил беленького рака.

Привез Борис-трех-сын царю жемчуг; обрадовался царь; все дивятся, завидуют хлопцу, а царь его отличает и награждает.

А девица Настасья Прекрасная опять привередничает и просит царя:

– Пошли ты, царь, этого хлопца к солнышку. Пусть он спросит его, почему оно прежде рано вставало красненько, а теперь поздно встает беленько? Что с ним делается?

Царь приказал хлопцу пойти к солнцу и все разузнать.

Заплакал Борис-трех-сын, пошел к лошаку и все ему рассказал.

– Не горюй! – утешает его тот. – Труднее царь задавал загадки, и все сходило хорошо. Отправляйся скорее в путь-дорогу!

Вот собрался наш хлопец и поехал. Ехал долго ли, коротко ли, видит сад. Около сада стоят сторожа; увидели его и спрашивают:

– Куда ты идешь, Борис-трех-сын?

– Иду к солнышку узнать, почему оно прежде вставало рано красненько, а теперь поздно встает, да беленько.

– О то ж, будь так добр, узнай и про нас: отчего прежде этот сад так родил, что весь свет кормил, а теперь захудал и на сторожей плодов не послал?..

– Добре! Все узнаю.

Идет наш хлопец дальше. Видит – стоят два солдата на часах, не шелохнутся, и спрашивают его:

– Куда ты, Борис-трех-сын, идешь?

– Иду к солнцу узнать, отчего оно прежде вставало рано, да красненько, а теперь встает поздно, да беленько.

– Ах, узнай там и про нас: долго ли нам покою не знать и на часах стоять?

– Добре, добре! Все узнаю.

Пошел он дальше. Идет и видит дуб, кругом дуба бегают муж и его жинка; бегают они и ловят двух голубей, а поймать никак не могут. Увидели они хлопца и закричали:

– Куда ты идешь?

Он им все рассказал. Они его жалобно попросили:

– Ох, узнай ты там у солнца и про нас: долго ли нам ноги бить и голубей ловить?

– Ну добре, добре! Все узнаю.

Борис-трех-сын пошел себе дальше.

Идет да идет. Вдруг видит два колодца; от одного к другому бегает шинкарка и переливает воду. Увидела она хлопца и спросила:

– Куда ты идешь?

«Так, мол, и так…»

Он все ей рассказал.

– Эх-хе-хе, узнай-ка ты там и про меня: долго ли мне воду таскать и из пустого в порожнее переливать?

– Добре! Узнаю.

Хлопец зашагал дальше… Вдруг близко ли, далеко ли, видит он, что посреди дороги лежит рыба-кит… лежит, рот раскрывает, чуть дышит. А по рыбе-киту и люди, и животные, и повозки, и телеги, и кареты взад-вперед ходят, ездят. Такую они дорогу по рыбе-киту протоптали, что даже все его ребра были видны…

– Пить, пить! – просил рыба-кит. Никто ничего ему не давал.

– Куда ты идешь? – закричала рыба-кит, завидев Бориса-трех-сына.

Рассказал он про все и рыбе-киту.

– Ух-ух, узнай там и про меня: долго ли мне еще не пить и людей на себе носить?

– Ну добре, добре, рыба-кит, все узнаю!

Прошел день, прошла ночь, еще прошел день и наступил вечер. А Борис-трех-сын все идет да идет… Зашел он в лес… Вдруг видит, в лесу огонек блестит… Он к нему… Стоит там избушка на курьих ножках, дверца дубовая. Он в эту дверцу толкнулся.

В избушке светло. Сидит там баба, такая старая-престарая, что старее и быть не может.

– Что тебе надо, хлопец? – спросила старуха.

– Я ищу солнце. Надо мне узнать, почему оно прежде рано вставало красненько, а теперь поздно встает, да беленько.

– Так я ж его мати… То мой сынок. Зачем тебе солнце?

Обрадовался Борис-трех-сын и все старухе рассказал:

– Видел я солдат на посту, видел я огромный сад, который прежде так родил, что весь свет кормил, а теперь захудал и на сторожей плодов не послал. Видел я солдат, что на часах стоят; видел человека и жинку, что голубей ловят и не словят; видел шинкарку, что воду таскает и переливает; видел и рыбу-кита, что людей на себе носит и пить просит…

Старая баба слушала хлопца: старухи любят россказни слушать… Потом дала поужинать и велела спать лечь.

Явилось солнышко и тоже легло спать.

Встали рано. Мать и говорит солнцу:

– Слушай-ка, сынку, что мне во сне-то сегодня снилось.

– А что, матушка?

– Снилось мне, что где-то есть сад огромный, что прежде весь свет кормил, а теперь и сторожей не прокормит!..

– Эге, матушка, правда, такой сад есть… Там закопаны разбойничьи деньги; если их вырыть, то он опять будет хорошо плоды родить.

– Еще что мне снилось, сынку…

– А что, матушка?

– Стоят два солдата на часах, сойти не могут и покоя не знают!

– Эге-ге-ге, и то есть, матушка. Вот кабы солдаты деньги-то из сада выкопали да на нищих пожертвовали, они бы и сошли с места…

– А еще-то что мне снилось, сынку…

– Что же?

– Человек и жинка вокруг дуба бегают, голубей ловят и поймать не могут.

– И будут они ловить их весь век и не поймают… Когда они были молоды, бог дал им пару деток, они их не берегли, доброму не учили, и вышли те дети злодеи…

– Еще я видела во сне, сынку…

– А что же, матушка?

– Бегает от колодца к колодцу шинкарка, воду таскает и из пустого в порожнее переливает.

– Эге-ге-ге… Точно. Это есть! Ну, и будет она переливать воду, пока от солнышка свет будет… Как молода была, шинок держала и многих обманывала…

– И что-то мне еще снилось, сынку!

– А что же, матушка?

– Будто где-то лежит рыба-кит и хочет он пить, а не хочет на себе людей носить.

– Есть и это на свете… Проглотил тот кит корабль с людьми, – кабы он откашлянул его, тогда и ушел бы в свое море-океан.

– И еще мне снилось, сынку!

– А что же такое, матушка?

– Когда ты, сынку, прежде вставало рано, то красненько, а теперь восходишь поздно, то беленько…

– Так, так, матушка… Прежде моя дивчинка около моря гуляла. Я, как увижу ее, застыжусь и выйду рано и красненько… А теперь нет со мной моей дивчинки, я и встаю поздно и беленько.

Вот стало подниматься солнышко по небу и немало дивилось, отчего это его матери все снилось так, как на свете бывает.

Мать окликнула солнышко и сказала:

– Запиши ты мне своими лучами на записке про все.

Солнце записало на записке про все, что они говорили, и снова поплыло по небу.

А старая баба, солнцева мать, разбудила Бориса-трех-сына, дала ему поесть и отдала ту записку, что написало солнышко. А в ней про все, про все было написано.

Борис-трех-сын поблагодарил старуху, поклонился ей в пояс и отправился в путь-дорогу.

Идет назад. Лежит рыба-кит и еще издали закричал:

– Эй, что ты про меня узнал?

– До тех пор тебе не пить и людей на себе носить, пока ты не откашлянешь корабль с людьми, что проглотил.

Рыба-кит как понатужился, как кашлянул, даже земля кругом задрожала, все люди, телеги, коляски с него попадали, а из огромного рта выплыл корабль с людьми. Рыба-кит радостно вильнул хвостом и уплыл в море-океан.

Борис-трех-сын пошел дальше. У колодца бегает шинкарка; увидела его и закричала:

– Ну что ты про меня узнал?

– А то: до тех пор тебе воду переливать, пока у солнышка свет, потому что ты людей обманывала, когда торговала.

Опечалилась шинкарка, да делать нечего.

Идет хлопец дальше. Видит дуб: человек и жинка кругом него бегают, все еще голубей ловят; увидели они его и закричали:

– Говори скорее, что узнал про нас?

– Весь век вам ноги бить и голубей ловить. Зачем смолоду детей доброму не учили…

Борис-трех-сын пошел дальше. Видит, солдаты все еще на часах стоят; увидели его и спрашивают:

– Что ты у солнца про нас узнал?

– Узнал я, что до тех пор вам покою не знать и на часах стоять, пока вы не выкопаете деньги, что зарыты в саду, и не пожертвуете их на нищих.

– Выроем и пожертвуем! – сказали солдаты и сразу же пошли в сад. А там сторожа, увидев хлопца, закричали:

– Что ты узнал про нас?

– Узнал я, что ваш сад оттого захудал и вам плодов не послал, что в саду разбойничьи деньги зарыты. Коли их выроете, то сад опять весь свет кормить станет.

Сторожа и солдаты бросились искать лопаты и начали сад перерывать.

Между тем Борис-трех-сын вернулся к царю и к прекрасной девице Настасье, все им рассказал и отдал записку солнышка. Они про все узнали и очень обрадовались. Царь хлопца щедро наградил, и половину царства отдал, и стал его вместо брата почитать и любить.

Борис-трех-сын позвал к себе трех лесников, что ему вместо отцов были, и наделил их всяким добром. Лошаку построили золотую конюшню. И стали они жить да поживать, на лопате золото возить, ведрами серебро носить.

Жили-были дед да баба; детей у них не было. Скучно им жилось. Однажды дед говорит бабе:

– Пойдем, старуха, в лес по грибы.

Пошли. Берет баба грибочки и видит – под кустом гнездо, а в гнезде сидит уточка. Баба и говорит деду:

– Смотри, старик, какая красивенькая уточка!

Дед обрадовался:

– Возьмем, – говорит, – ее домой, пусть у нас живет.

Стали они ее из гнезда вынимать, закрякала она. Видят старики: у нее ножка сломана. Они взяли ее тихохонько, принесли домой, сделали ей гнездышко, обложили его перьями и посадили туда свою уточку. А сами опять пошли в лес за грибами.

Воротились они, смотрят: все у них в хате прибрано, хлебы испечены, борщ сварен. Удивились старики, пошли к соседям, спрашивают:

– Кто у нас в хате хозяйничал?

Соседи ничего не видели, ничего не знают.

На другой день дед и баба снова пошли по грибы. Приходят домой, а у них и вареники сварены, и у окна прялка стоит. Побежали старики к соседям и спрашивают:

– Не входил ли кто в нашу хату?

Соседи говорят:

– Дивчина ведро воды к вам несла, такая пригожая, только немного кривенькая…

Думали-думали дед да баба, кто бы это мог быть, и не догадались.

Баба и говорит:

– Знаешь, старик, сделаем вот что: скажем, что идем по грибки, а сами спрячемся и посмотрим, кто понесет к нам воду.

Так и сделали.

Притаились они за клетью[16], смотрят: из их хаты выходит дивчина, такая пригожая, только немного кривенькая. Пошла она к колодцу, а дед с бабой – в хату. Смотрят: в гнезде уточки-то и нет. Взяли они ее гнездышко, бросили в печку, и оно там сгорело.

Идет дивчина с водою. Вошла в хату, увидела деда и бабу и бросилась к своему гнездышку… А гнездышка-то нет. Горько заплакала она. Дед и баба утешают ее:

– Не плачь, галочка[17], оставайся у нас за дочку. Мы будем беречь тебя, как родную дитинку.

А дивчина отвечала им:

– Я бы век жила у вас, а теперь не могу. Зачем вы подглядели за мною и сожгли мое гнездышко?

И стала она просить старика:

– Сделай мне, дидусь[18], кружилочку[19] да веретенце, и я уйду от вас.

Заплакали дед и баба, ласкают ее, уговаривают:

– Оставайся у нас за дочку.

А она одно твердит:

– Не могу да не могу.

Тогда сделал ей дед кружилочку и веретенце, она пошла на двор, села на крылечко и стала прясть.

Вот летит стадо уток; увидели утки дивчину и запели в один голос:

А дивчина запела им в ответ:

Утки бросили ей по перышку и полетели дальше. Летит другое стадо уток, и запели они ту же песню, так жалобно-жалобно:

Затосковала дивчина, заслышав жалобную песню. Бросили ей утки по перышку. Оделась она в эти перышки, стала уточкою, поднялась в поднебесье и улетела со стаей. А дед и баба опять остались одни-одинешеньки.

Вот вам и сказка да еще бубликов вязка.

(анекдот)

Шел москаль[21] ночью по селу. Ночь была лунная, небо ясное. Вдруг луна куда-то скрылась, стало темно.

Москаль смотрит на небо и дивится, что луна скрылась. Видит он – навстречу старичок идет; москаль его и спрашивает:

– Эй, диду, что это у вас на небе делается?

– Не знаю, служивый. Я не здешний. Спроси у тутошних, – отвечал мужичок и пошел дальше.

(анекдот)

– Ел ты баранки с молоком?

– Нет, не ел.

– Дюже смачны[22].

– А ты разве ел?

– Нет, и я не ел. А батька мой видел, как пан в корчме[23] ел и говорил: «Дюже смачны».

Был у одного хохла кот, такой старый, что даже не мог мышей ловить. Хозяин его взял, занес подальше в лес и бросил. Пошел он из лесу да и думает дорогой: «На что мне старый кот, даром кормить его надо. Лучше пусть в лесу живет». Кот сидит под елкой и горюет. Вдруг бежит лисичка, увидала кота и спрашивает:

– Ты кто такой?

А кот поднял спину горбом, ощетинился и важно отвечает:

– Фр-р! Фр-р! Я – пан Котофей.

Лисичка рада была с таким паном познакомиться; вот она и говорит:

– Возьми меня за себя замуж. Стереги мою хату. Я буду тебе доброй жинкой. Стану кормить тебя.

– Хорошо! Согласен, – сказал кот.

Они сговорились. Повела лисичка кота в свою хату и всячески ему угождает: курицу ли, зверя ли лесного поймает – сама не ест, все коту несет.

Один раз встретил лисичку зайчик да и говорит ей:

– Лисичка, приду я к тебе свататься.

– Нет, не приходи, – отвечала лисичка. – У меня теперь пан Котофей есть. Он тебя разорвет.

А кот вышел из норы, сгорбил спину, поднял хвостик да и фыркает:

– Фр-р! Фр-р!

Заяц испугался, убежал в лес и рассказывает волку, медведю, кабану, какого он видел страшного зверя – пана Котофея. Они решили его извести и придумали позвать его с лисицей на обед.

Стали они судить да рядить, какой обед сготовить. Волк сказал: «Я пойду за салом и мясом, чтобы было что в борщ положить». Кабан сказал: «Я пойду за бураками[24] да за картофелем». Медведь решил: «Я принесу меду на закуску». А зайчик побежал за капустою.

Состряпали они обед, поставили все на стол и стали спорить, кому идти пана Котофея да лисицу на обед звать. Медведь говорит: «Я толст, мне не уйти». Кабан говорит: «Я тоже очень неповоротливый». Волк говорит: «А я старый и глухой». Пришлось идти зайчику.

Прибежал зайчик к лисицыной норе и стучит в окно: «Тук, тук, тук!»

Лисичка выбежала, смотрит, а зайчик на двух лапках около ее хаты стоит.

– Что тебе надо? Зачем ты пришел? – спрашивает лисичка.

– Волк, медведь, кабан и я просим вашу милость, лисичка-сестричка, с паном Котофеем к нам на обед!

Сказал да и побежал. Прибегает, а медведь ему говорит:

– Сказал ли ты, чтоб они свои ложки взяли?

– Ох, лихо, забыл! – ответил заяц и побежал снова к лисицыной норе.

Подбежал к окну, стучит и кричит:

– Тук-тук! Ложки с собой захватите!

А лисица в ответ:

– Ладно, ладно. Не забудем.

Вот пошли лисица и пан Котофей в гости. Лисичка ведет за лапу своего пана Котофея. А он спину сгорбил, хвостик поднял и фыркает: «Фр-р!

Фр-р!»

Шерсть у него, как у ежа, торчит, глаза зеленым огнем переливаются.

Как увидели волк, медведь и кабан такого страшного зверя, – давай скорее прятаться.

Волк сел за кусты, кабан лег под стол, а медведь взлез на дерево, зайчик в яму спрятался.

Кот, почуяв на столе мясо да сало, закричал: «Мяу, мяу, мяу». И начал все хватать.

А звери подумали, что он кричит: «мало, мало, мало». И шепчут друг другу: «Вот-то обжора: сколько ест, а все ему мало». Пан Котофей наелся, напился и на столе разлегся. А кабан лежал-лежал под столом да и шевельнул хвостом: его комар укусил. Кот подумал, что там мышь, бросился туда. Кабан испугался и пустился бежать со всех ног. Кот испугался кабана – и прыг на дерево, где медведь сидел. Медведь увидел, что кот лезет на него, бросился по дереву наверх – лез, лез да и свалился. Упал он в кусты прямо на волка. Волк перепугался, думал, что пришел ему конец, и так оба они подрали, что только ноги мелькали. Зайчик прежде всех убежал.

А кот сел на стол и опять начал сало есть, а лисичка – мед подлизывать. Поели они досыта и пошли домой.

А волк, медведь, кабан и заяц собрались да и говорят: «Вот так зверь! Какой маленький, а чуть нас всех не съел».

Жила в лесу лисичка, сделала себе хатку. Наступили холода, стала лисичка мерзнуть. Побежала она в село, чтобы огня добыть да свою хатку вытопить.

Прибежала к одной старухе и говорит:

– Здравствуй, бабуся, с праздником поздравляю! Дай мне огонька. Я тебе за то послужу.

– Хорошо, – сказала старуха. – Сядь, лисичка-сестричка, погрейся. Вот я только пирожки из печи выну.

А старуха та маковые пирожки пекла. Испеклись пирожки, вынула она их из печки и положила на стол, чтобы они остыли. Баба отвернулась, а лисичка цап-царап пирожок… да скорее за порог… из хаты… по двору… по дороге и удрала в лес… В лесу она выела у пирожка маковую серединку, набила трухой и бежит.

Бежит она, бежит, видит: хлопцы скот к водопою гонят.

– Здравствуйте, хлопцы! – говорит лиса.

– Здравствуй, лисичка-сестричка!

– Променяйте мне за маковый пирожок бычка.

– Добре! Согласны.

– Только, хлопцы, сейчас пирожок не ешьте: он еще горяч; когда я забегу за село, тогда и съешьте.

Поменялись они. Лисичка взяла бычка да и в лес. А хлопцы взялись за пирожок, а там – труха… Рассердились они, да уж поздно.

Прибежала лисичка к своей хатке, вырубила дерево, сделала санки, запрягла бычка и поехала.

Бежит навстречу ей волк.

– Здравствуй, лисичка-сестричка! – говорит волк.

– Здравствуй, волк-братик!

– Где ты взяла санки?

– Сама сделала.

– Подвези меня, лисичка-сестричка, – нам по дороге.

– Э, да куда я тебя возьму. Ты мне санки сломаешь.

– Нет, не сломаю. Я только одну ножку положу, – сказал волк.

– Ну клади.

Положил волк ножку в лисицыны санки. Они поехали.

Отъехали немножко, волк опять говорит лисичке:

– Положу я, лисичка-сестричка, и другую ножку.

– Э, волк-братик, да ты мне санки сломаешь.

– Нет, не сломаю. Я легонько.

– Ну так и быть, клади.

Волк положил другую ножку. Поехали. Едут. Вдруг как хрустнет что-то в санях.

– Э, волк-братик, – закричала лисичка, – говорила я тебе!.. Вот ты уж мне и санки ломаешь.

– Нет. Не бойся, лисичка-сестричка. Это я орешек раскусил.

– То-то же… Смотри…

Опять едут. Волк говорит:

– Лисичка-сестричка, положу я третью ножку в санки.

– Куда же ты ее положишь? Ты мне санки поломаешь! В чем я тогда дровец привезу?

– Нет, не сломаю… Я тихонько.

– Ну клади.

Едут они дальше. Вдруг в санях что-то громко затрещало.

– Ой, лихо! – закричала лисица. – Вот, братик, ты мне санки сломал.

– Нет. Не бойся, лисичка-сестричка. Это я орешек раскусил.

– Дай же и мне, – попросила лиса.

– Нет у меня, сестричка. Я последний съел.

Едут они дальше. Волк и говорит так ласково:

– Лисичка-сестричка, сяду я совсем в санки.

– Ой, – закричала лисичка, – куда ты сядешь?! Ты мне санки поломаешь.

– Я полегонечку, полегонечку… Смотри как…

Стал волк в сани влезать, все четыре ножки положил и сел.

Только что они двинулись – трах! трах! трах! – санки и разлетелись.

Лисица рассердилась, стала волка бранить. Кричала-кричала и приказывает:

– Ах ты, такой-сякой, дурной! Пойди сейчас в лес и на санки дерево выруби, и дровец наруби.

– Чего ж я тебе нарублю, когда я не знаю, каких деревьев? – отвечал волк.

Лисица еще пуще раскричалась.

– Ах ты, такой-сякой, негодный, санки сломать умел, а дровец нарубить не умеешь?!

Бранила его, бранила и приказывает:

– Сейчас ступай в лес! Говори: рубись, дерево, прямое и кривое! Рубись, дерево, прямое и кривое!

Волк пошел. Приходит он в лес и говорит:

– Рубись, дерево, кривое и кривое! Рубись, дерево, кривое и кривое!

Нарубилось деревьев множество, да все там кривые, крючковатые, что и палку из них не выберешь, а не то что полозья.

Принес волк лисичке те деревья. Она как увидела, рассердилась, давай его бранить:

– Ах ты, такой-сякой, дурной! Что ты мне принес? Ты, наверно, не так сказал, как я тебя учила?

– Нет, лисичка-сестричка, я все так сказал, как ты меня учила, – отвечал волк.

– Как же ты сказал?

– Я пришел в лес и говорю: рубись, дерево, кривое и кривое.

– Эх ты, дурень!.. И сказать-то не сумел как надо, – говорит лисичка. – Ну, коли так, сиди тут, а я пойду в лес и сама нарублю дров.

Сказала и пошла.

Сидит волк и ждет ее, самому ужасно есть хочется, так, что животик подводит. Обшарил он лисицыну хату – ничего не нашел. Подумал он, подумал да и надумал: «Съем-ка я лисицыного бычка, да и удеру». Взял бычка за рога, проел дырку в боку, все внутренности выел, а туда напустил воробьев, дырку соломою заткнул и удрал со всех ног.

Вернулась лисичка, починила санки, запрягла бычка, села и погоняет: «Цоб-цоб, мой бычок». Бычок ни с места: не везет. Лисица его кнутом. Как хватила кнутом, солома из бока выпала. Х-р-р-р! Х-р-р-р!!!

Все воробьи вылетели. Лисичка догадалась. «Погоди ж ты, волчище-плутище, я тебе задам!.. Будешь доволен!» – решила она и пошла искать волка.

Легла она посреди дороги. Едут чумаки с рыбою. Лисичка растянулась, точно мертвая. Чумаки видят – лисица, обрадовались. «Вот, братцы, нам счастье: продадим лиску, да и выпьем по чарке, погреемся». Подняли они лисицу, бросили на задний воз и поехали. Едут да едут. А лисичка-сестричка увидела, что они на нее не смотрят, стала с воза рыбу на дорогу сбрасывать: по рыбке да по рыбке, так всю и сбросила. Потом тихонько сама слезла. Чумаки уехали далеко. Лисица рыбу собрала, села и ест.

Бежит волк.

– Здравствуй, лисичка-сестричка!

– Здравствуй, волк-братик!

– Что ты делаешь, лисичка-сестричка?

– Рыбку ем.

– Дай и мне!

– Поди сам налови.

– Как же я наловлю, если я не умею?!

– Ну как знаешь! А я тебе и косточки не дам.

– Хоть научи меня, как рыбку-то ловить, – просит волк.

«Ладно, погоди ж ты, – думает лисица. – Я тебя научу… Ты моего бычка съел: я тебе отплачу».

– Поди к проруби, – говорит она волку, – опусти хвост в воду, тихонько им шевели и приговаривай: «Ловись, рыбка, большая и малая. Ловись, рыбка, большая и малая». Вот она и наловится.

– Ну спасибо за науку, – сказал волк.

Прибежал он к проруби, опустил в воду хвост, стал им шевелить и приговаривать: «Ловись, рыбка, большая и малая. Ловись, рыбка, большая и малая». Лисица около сидит да про себя шепчет: «Мерзни, мерзни, волчий хвост! Мерзни, мерзни, волчий хвост!» Мороз на дворе был такой лютый, что дух захватывало. А волк все хвостом шевелит и приговаривает: «Ловись, ловись, рыбка, большая и малая». А лисичка свое шепчет: «Мерзни, мерзни, волчий хвост». До тех пор волк ловил рыбу, пока его хвост к проруби не примерз.

Тогда лисица побежала в село и кричит: «Эй, люди, идите волка бить!»

Прибежали люди с топорами, с кочергами, с вилами и убили волка. А лисичка и сейчас живет в своей хатке.

Шел как-то раз один человек на охоту и повстречал двух зверьков.

– Откуда вы, звери? – спросил он.

– Мы из воды.

– Куда вы идете?

– Мы теперь будем жить на земле.

– Как вы называетесь?

– Собаки.

– Да может, вы лжете?!

Собаки вынули свои паспорта и показали.

– Верно, действительно, вы – собаки, – сказал человек, посмотрев паспорта. – Смотрите только, вам позволено жить на земле один год, а потом опять ступайте в воду.

Прошло более года. Человек опять встретил тех же зверей и стал бранить.

– Отчего же вы живете на земле, когда уже прошел срок? Ступайте жить в воду!

– Нам нельзя идти в воду без паспортов.

– А где же ваши паспорта?

– Мы отдали коту на хранение.

– Пойдите же, возьмите их у кота.

Собаки пошли к коту и стали требовать свои паспорта.

– Нет их у меня: мыши утащили и съели, – отвечал кот.

Нечего делать, пришлось собакам остаться на земле. Но с тех пор человек преследует собаку, собака – кошку, а кошка – мышь.

У одного мужичка была собака. Пока она была молода, стерегла его хату, он ее жалел и кормил, а как состарилась, он не стал ее кормить и прогнал из дому.

Вот и пошла голодная собака в лес, легла под кустом и скулит. Шел мимо волк, увидел собаку и спрашивает:

– Что ты тут лежишь и скулишь?

– Пока я была молода, – отвечала собака, – меня хозяин кормил и берег, а как стала я старая, он меня что ни день бил да и прогнал.

– Хочешь, я сделаю так, что хозяин тебя опять возьмет к себе и станет кормить? – спросил волк.

– Волчушка, голубчик, сделай, помоги ты мне!.. А не то я тут с голоду околею… Уж я тебя, как умею, отблагодарю, – просила собака волка.

– Ну, слушай: как выйдет твой хозяин в поле с жинкою жать и положат они своего ребенка около копны, ты и ходи близ детины. Я прибегу, схвачу его и унесу, а ты беги за мной и отними.

Сказано – сделано. Вышел мужик в поле жать. Мать положила своего ребенка около копны, а волк тут как тут: схватил ребенка в зубы и бросился бежать. Собака залаяла и погналась за ним, отняла ребенка и принесла хозяевам.

Хозяева обрадовались. Мужичок вынул из торбы хлеб и кусок сала, дает собаке и говорит:

– На, ешь, спасибо, что нашего ребенка отняла и не дала волку съесть.

Пошли они вечером домой с поля, взяли ребенка, позвали собаку. Пришли домой, муж жене и говорит:

– Жинка, вари больше гречишных вареников да положи побольше сала.

Сели они ужинать, мужик рядом с собой собаку посадил, наложил ей полную чашку вареников, дует на них, чтоб они не были горячи, и все собаку потчует:

– Ешь да ешь побольше.

Вот собака и думает: «Надо бы мне волка поблагодарить: он мне такую хорошую жизнь устроил».

Прошел месяц. Тот мужик надумал свою дочку замуж отдавать. Уж и свадьбу назначили. Собака про то узнала и побежала волка разыскать; нашла его в лесу и говорит:

– Приходи к нам на свадьбу, я тебя отблагодарю за то, что ты мне добро сделал.

Настал день свадьбы; у мужика – пир горой; волк прибежал к его дому, собака увидела, провела его в хату да и посадила под стол. Гости пили да ели, да шумели, а собака схватила со стола мяса да горилки и потащила под стол. Гости заметили и хотели побить собаку. Но хозяин не дал и сказал:

– Оставьте мою собаку: она мне такое добро сделала – я ее вовеки не забуду.

Собака со стола лучшее хватала да волку под стол таскала, и так его напоила, накормила, что стало ему под столом душно; он и говорит:

– Собака, теперь я буду петь.

Собака ему в ответ:

– Не пой, волк, а то будет тебе плохо. Лучше я тебе еще бутылку горилки принесу.

Принесла ему еще водки. Он выпил да завыл под столом на всю хату. Тут все из-за стола повскакали, перепугались, некоторые из хаты убежали, а другие стали волка бить. Собака увидела, что дело плохо, вскочила на волка и будто его душит. А хозяин кричит:

– Не бейте волка, а то и собаку мне убьете. Она и сама с ним расправится.

Собака вывела волка в поле и говорит:

– Ты мне добро сделал, и я тебе тоже.

Тут они и расстались.

В некотором царстве небывалом,

В нашем уезде немалом

Жил мужик, небогатый человек,

Плотничал и кручинился весь свой век.

Вот и подарила ему хозяйка сынишку,

Да такого-то

Коротышку-невеличку,

Что уселся бы он верхом на муху,

Когда б на мухе верхом кто ездил;

И пролез бы в игольное ухо,

Когда б притом не носище

Величиною чуть не с топорище.

Пожал плечами горемыка,

Говорит хозяйке: «Вот, поди-ка,

Подарила ты мне на смех ребенка,

Не то воробья, не то котенка».

Невеличка выглянул с печи

И отцу на такие речи:

«Это еще не беда, что я невеличка;

Когда б не нос, ко всему бывает привычка.

Ты подай-ка мне, что пожелаю,

Так я тебе и за десятерых наверстаю».

______

Стал тут мужик за ухом чесаться,

Стал, глядя на сына, слегка утешаться.

А сынишка и впрямь догадался,

За ум, не теряючи времени, взялся:

«Собирайся ты, батька, с делами,

Поедем мы в лес за дровами».

«Да как же нам ехать, когда нет у нас вовсе

Ни коня, ни хомута, ни воза?»

«Ничего, – говорит весело Коротышка, —

На такое дело не нужно лишка».

Откопал башмак, изловчился

И, как с повозкой, с ним пустился.

______

Вот едет навстречу в рыдване[25]

Пан-судья, а с ним и вельможная пани.

«Пади!» – кричит Коротышка с мосточка.

Конюх смотрит: не то человек, не то кочка.

Спрашивает судья: «Эй ты, плотник,

Что это у тебя за работник?»

Отвечает мужик без утайки:

«Дождался я сына от хозяйки;

Ростом он совсем с рукавицу,

А поди, раскуси эту птицу:

Хоть и мал, а в деле не сплошает

И за десятерых наверстает».

Расходилась в рыдване судьиха…

«Это не тебе чета, – говорит мужу тихо, —

Покупай мне сейчас Коротышку;

Если спросят, давай и лишку,

А без него я жить не стану,

Засохну и завяну».

Делать нечего – судья вздыхает.

Кошелек вынимает, в торги вступает

И берет Коротышку в бумажку

За анисовой водки фляжку,

За пригоршню целковых

Да за три кафтана новых.

Поехал Коротышка в рыдване,

Судьиха держит его в кармане.

Дорогой он толкался и возился,

У господ проветриться просился;

Господа бумажку раскрывали,

Его побегать, опростаться пускали;

И он бегал, скакал, крутил носом,

Прибивал пыль по колесам…

______

А отец домой воротился,

Строить новую хату заходился;

Накупил полотна, хлеба вволю

И стал благодарить долю:

«Ай да сынишка, кабы он догадался

Да почаще к судьихам попадался».

Вот не прошло недели,

Двери новые в хате заскрипели.

Прибежал домой Коротышка,

Еле ноги волочит, напала одышка;

Тоненький, дрябленький, еще жиже:

Узнал жизнь-то поближе.

Только ничего; переждал; откормился,

Опять думать о деле заходился.

«Это что еще, батька, за доля,

Что у тебя хата, а нет своего поля?

Нельзя ли нам приловчиться,

Чтоб вовсе на волю откупиться?»

Отец сказал: «Ладно».

И дело пошло у них складно.

______

Говорит Коротышка: «Нашу поляну

Пахать я одним волом стану».

«Да как же одним? Вот заврался!» —

Коротышка, однако, подобрался,

Поюлил, пофинтил и прыг волу на ухо,

Начинает там ерзать и орать что есть духу.

Вол струхнул, замотал головою

И пошел плугом рыть, как иглою…

Не успел отец надивиться,

А уж дело к концу и валится.

Смотрит, тем часом едет карета,

В ней помещик и дочка, куклой разодета,

Такая барышня красотка,

Хоть какому жениху находка.

Увидел помещик, дивуется диву:

«Как один вол пашет целую ниву?»

Закричал мужику: «Эй ты, пахарь,

Колдун ты какой или знахарь?

И как это вол у тебя поспевает,

Что с плугом так по полю шныряет?»

Мужик говорит: «Это мой сынишка;

Ростом он Коротышка,

И почти с рукавицу,

А поди, раскуси эту птицу».

Вышел помещик из кареты,

Крикнул Коротышке: «Где ты?»

Парень на землю фертиком вышел,

Подбоченился, козырем ходит, будто не слышал;

Взял у отца трубку, курит,

На помещичью дочку глаза щурит…

Стала тут барышня влюбляться,

Стала с отцом в карете шептаться:

«Ах, папенька, какое ж это диво,

Что такой невеличка и один пашет ниву;

Ты купи мне, купи Коротышку,

Если спросят, давай и лишку —

А без него я и жить не стану,

Засохну и завяну».

______

Делать нечего: помещик вздыхает,

Кошелек вынимает, в торги вступает

И берет Коротышку с собою

За шкатулку с дорогою казною,

За не простую – расписную;

В той шкатулке лежали барышнины гребни,

Духи, колечки, наперстки и серьги,

И всякие зелья и примочки,

Чем барышни румянят себе щечки:

Завернули господа Коротышку в бумажку

И примчали домой в одну упряжку.

Барышня его в кармашке держала,

Всю дорогу на воздух не выпускала,

Как он ни толкался, ни возился,

Как у господ проветриться ни просился…

А мужик воротился с казною,

Припеваючи зажил на покое,

И забыл совсем про сынишку,

Про лихого Коротышку.

Только раз колокола загремели,

По улице новые сани пролетели;

Барчонок подъезжает к хате:

В собольей шапке, в шелковом халате;

В зубах торчит трубка; бровями моргает;

Руки в боки, сам фертом выступает;

Совсем-то красавчик, когда б не носище

Величиною чуть не с топорище.

На крыльцо с надворья важно он всходит,

За белую ручку жену свою вводит,

Да такую толстушечку-пыхтушечку,

Из лица совсем игрушечку:

Поступь лебединая, щеки – красны маки,

И что вся не краля, это только враки.

______

Молодые прямо, как вошли с дороги,

Слова не сказали – родителям в ноги;

С ними шли рядочком малых два сынишки,

Точь-в-точь, как отец их, – оба Коротышки.

Вслед за ними слуги несли из кареты

Всякое добро и тряпье без сметы.

Строили господам новую палату,

Не то чтобы курень или хату —

На славу жилище,

Чуть не с гору какой городище.

______

Вот вам сказка,

Мне бубликов вязка[26],

Говорил дед Лукашка,

Латаная рубашка.

Жили дед да баба; было у них три сына: два разумных, а третий дурень.

Недалеко от них жил пан, и была у него дочка – такая пригожая, такая хорошая, что как взглянешь на нее – сразу на душе весело станет. Выстроил тот пан высокую-превысокую стеклянную гору; как задерешь голову посмотреть на нее, непременно шапка свалится. На самый верх стеклянной горы посадил пан свою дочку и сказал:

– Кто допрыгнет до моей дочки на коне, тому она и будет жинкою.

В то время занемог старый дед, позвал сыновей и говорит:

– Сыны мои, я скоро умру: наказываю вам, чтобы вы поочередно каждую ночь читали молитвы на моей могиле, пока не пройдет девять дней.

Умер наш дидусь. В первую ночь пошел на его могилу старший сын, Кондрат, прочитал одну молитву и вернулся в хату. Настала вторая ночь. Пошел на могилу второй сын, постоял там немного, – лень было ему читать, – вернулся он домой и пошел в конюшню, да и проспал там до утра.

Наступила третья ночь. Взял дурень-Терешка книжку, пошел на могилу к отцу и до утра читал молитвы да клал земные поклоны.

Чуть стало светать, еще и петухи не пели, как из могилы вышел старый дидусь.

– Добре, сынку, – сказал он. – Вот тебе три палочки: одну дай старшему брату, другую – среднему, а эту возьми себе.

Пришел Терешка домой, показывает палочки братьям, хвалится, а те ну его высмеивать да дразнить; говорят:

– Пошел брат да походить по двору, нашел палки да хочет нас одурачить…

Кондрат взял да и бросил свою палочку. Откуда ни возьмись – летит конь, вороной, как галка, и остановился перед ним. Он сначала испугался, а потом недолго думая сел да и поехал к той горе, где сидела панночка.

– Теперь доскачу до нее, и будет она моя жинка!

Прыгнул он на коне, только до половины доскочил, да с тем и вернулся назад. Дома его спрашивают:

– Ну что? Доскочил?

– Нет.

– Э, должно быть, панночка мне суждена, – сказал второй брат.

Кинул он свою палочку; летит конь гнедой, земля дрожит; сел на него второй брат, поехал к стеклянной горе, прыгнул, да чуточку не доскочил.

Вернулся ни с чем домой; братья спрашивают:

– Ну что?

– Ничего. Скажу вам, что, может, и на всем свете нет такого коня, что до панночки доскочит.

Дурень сидит, слушает и усмехается. Потом встал с печи да как кинет свою палочку: откуда ни возьмись – конь, весь блестит, как золото, что и глядеть-то на него больно, аж глаза режет. Сел Терешка на того коня, поехал к стеклянной горе, пришпорил своего коня и доскочил до прекрасной панночки.

На другой день у пана музыка гремела. Парубки[27] и дивчины целый день весело танцевали, а прохожие дивились и спрашивали:

– Где же это музыка играет?

– Э, да у пана… Дочку за дурня-Терешку замуж отдает. То-то они так и веселятся.

И я там был, мед-вино пил; по бороде текло, а в рот не попало.

(анекдот)

Купил себе мужик новые чоботы[28], жинке – перстеньков, а дочери – сережки. Пришел праздник; они все и понадевали обновы. Мужик сел на лавку, выставил ногу, чтобы все видели его чоботы, стучит по полу и говорит: «Жинка, отчего у нас хата не метена?» А жинка протянула руки вперед, растопырила пальцы, чтобы видели ее кольца, и водит руками: «Я говорила, я говорила!» А дочка замотала головой, чтоб ее сережки болтались, и приговаривает: «Сколько ж раз хату мести! Сколько ж раз хату мести!»

Жили-были дед да баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Вот баба и пристала к деду:

– Купи да купи, диду, бычка! Пусть наши дочки пасут его.

Дед поехал на ярмарку и купил бычка.

Старуха свою дочку любила, а дедову все ругала да била. Дедова дочка была тихая, работящая, а бабина – злая, неряха, ленивая, – все сидела сложа руки. Рано утром баба сердито приказала дедовой дочке:

– Ступай, неряха, бычка пасти. Вот пряжа, чтобы ты ее спряла и помотала, и поткала, и полотно побелила, и домой принесла.

Дивчина взяла пряжу и погнала бычка. Идет и ласково приговаривает: «Гей, бычок, иди, милый!..» Выбрала она ему местечко, где травка шелковая, муравая[30], где вода ключевая, прозрачная. Солнышко ее жжет, а она бычка пасет и плачет.

Вдруг бычок заговорил:

– Скажи мне, дивчинка, отчего ты плачешь?

– Как же мне не плакать, милый бычок! Мачеха приказала, чтобы я нитки спряла, полотно выткала, побелила.

– Не печалься, дивчинка, – сказал бычок. – Ложись и спи спокойно. Все будет сделано.

Она послушалась, легла спать. Проснулась, смотрит, а нитки все сами попрялись, ссучились, и полотно выткалось и побелилось… Только сорочку шить… Вот она пригнала вечером домой бычка и отдает мачехе полотно. Удивилась старуха, ничего не сказала и полотно спрятала.

На другой день посылает баба свою дочку:

– Гони, доченька, бычка пастись. Вот тебе пряжа; коли спрядешь – хорошо; не спрядешь – ладно, и так принеси.

Дивчина погнала бычка, гонит да хлопает его по бокам хворостиной. Выбрала она для себя тенистое место, завалилась спать и целый день спала. Вечером погнала бычка домой, еще хлестала его хворостиною; дома она отдала матери пряжу и говорит:

– Мама, так солнце пекло, так у меня голова болела, что я и за веретено не бралась.

– Ну ничего, доченька, ляг, засни; и головка перестанет болеть, – отвечала ей мать.

Утром рано баба стала будить падчерицу и кричит:

– Эй, ленивая, сонливая, вставай бычка пасти!

Дивчина тотчас вскочила.

Мачеха дала ей еще больше пряжи и говорит:

– Чтобы ты ее помяла, потоптала, нитки спряла, нитки попряла, намотала, посновала, поткала и побелила, и вечером домой полотно принесла.

Вот дивчина погнала в поле бычка пастись и говорит так ласково:

– Иди, иди, бычок, мой миленький, поешь травки шелковой, попей водицы ключевой.

Выбрала она ему самое что ни на есть лучшее место. Бычок пасется, а она сидит и горько плачет. Пришел к ней бычок и спрашивает:

– О чем ты, дивчинка, плачешь?

– Как же мне не плакать, когда так и так, – отвечала дивчина и все ему рассказала.

– Не горюй. Все будет хорошо. Ложись и спи.

Она прилегла и заснула. Откуда только у нее и сон взялся. Проснулась – уже вечерело; вся ее работа сделана: нитки выпрядены, и полотно выткано и побелено – хоть сейчас сорочки шей. Пригнала она домой бычка и отдала бабе полотно.

Тут баба догадалась: «Ишь, дурная, как она все сработала, наверно, ей бычок помогал». Разозлилась пуще прежнего на падчерицу баба и говорит сама себе: «Постой, зелье[31], я тебе сделаю дело…» И пристала она к деду:

– Зарежь да зарежь бычка. А то твоя дочка ничего не делает… Погонит бычка пасти и проспит, ленивая, целый день.

Надоела старуха мужу, он согласился.

– Ладно. Зарежу бычка.

Услыхала про то дивчина, побежала в хлев, охватила бычка за шею и так горько заплакала, что и слова не могла вымолвить. Бычок ее и спрашивает:

– Что ты, дивчинка, так горько плачешь?

– Ох, бычок, как же мне не плакать: хотят тебя зарезать, – отвечала она и заплакала еще горше.

– Не горюй, дивчинка. Все сладится, лучше будет. Слушай: как меня зарежут, ты попроси у мачехи, чтоб она дала тебе мои кишки мыть. В кишках ты найдешь зернышко; то зернышко ты посади – вырастет верба. Как что тебе нужно будет, ты к той вербе беги и попроси… Все так и сделается, как ты захочешь…

Вот дед зарезал бычка. Дивчинка и просит у мачехи:

– Дай, мама, я кишки на речке выполощу.

Мачеха ей сердито в ответ:

– А кто ж, кроме тебя, станет с этими кишками возиться? Ступай и мой!

Дивчина побежала к речке, стала полоскать кишки. В кишках нашла она зернышко. Пошла в сад, посадила то зернышко около хаты и полила. Смотрит она, а на другой день зернышко уже принялось и росток пустило. Бережет его дивчина, поливает, подпирает. Выросла из того зернышка верба, такая свежая, зеленая, пушистая – всем на удивление. А под вербой ключ пробился, и вода в том ключе была холодная, чистая, прозрачная как слеза.

Вот пришло воскресенье. Баба разрядила, разукрасила свою дочку, и пошли они в церковь. А дедовой дочке старуха наказала;

– Ты, неряха, топи печку. Печку вытопи, обед приготовь, все в хате прибери. Вот тебе еще полотна – рубашку сшей. Как все это не сделаешь – я тебя и живой не оставлю.

Баба со своей дочкой ушли. А дедова дочка сделала все, как ей было приказано, побежала к своей зеленой пушистой вербе и жалобно говорит ей:

– Верба милая, отопрись, отомкнись, к тебе Ганна пришла.

Вдруг верба раздвинулась, и из середины ее выбежало много девушек; увиваются они около Ганны и говорят:

– Панночка наша люба, панночка наша мила, что прикажешь нам?

Она все рассказала и говорит:

– Хочу и я одеться и идти в храм Божий.

Девушки бросились врассыпную. Откуда ни возьмись – шелковое платье, дорогие уборы, золотые черевички, лошади и карета. Убрали, одели девушки Ганну, стала она такая красивая, нарядная, села в карету и поехала.

Как вошла она в церковь, все так и заахали, только и слышно: «Шу-шу. Кто она? Откуда такая королевна или княжна? Такой еще никогда и не видывали». А в ту пору в церкви один царевич был… Как увидел он Ганну, загляделся на нее, смотрит и очей с нее не сводит. Все генералы, царедворцы, все смотрели на нее и любовались. Только не знали, кто она такая. А она побыла да и уехала в карете домой. Около своей хаты сняла шелковое платье, золотые черевички, оделась в старые лохмотья, села у окошка и ждет мачеху с сестрой.

Вернулась баба с дочерью из церкви и спрашивает:

– Обед сварила?

– Сварила.

– Рубашку сшила?

– Сшила.

Сели они обедать и все время толковали, какую они в церкви красивую панночку видели; царевич глаз с нее не спускал. Баба на дедову дочку тут прикрикнула:

– Чего слушаешь, лентяйка, неряха! Хотя бы рубашку чистую надела да вымылась! Ишь, какая грязная, негодная!

На другое воскресенье баба опять нарядила, разукрасила свою дочку, и пошли они в церковь, а дедовой дочке строго-настрого приказала:

– Топи печку, неряха! – И много другой работы ей дала.

Девушка поделала ту работу, побежала к своей зеленой пушистой вербе и говорит:

– Отворись, расступись, верба милая, к тебе Ганна пришла.

Верба расступилась, и вышло из нее еще больше девушек; окружили они Ганну и спрашивают:

– Панночка наша милая, панночка наша любая, какой от тебя приказ будет?

Она им сказала, что хочет в церковь ехать. В ту же минуту явились шелковое платье, золотые черевички, дорогие уборы, лошади и карета. Девушка обулась, оделась, стала нарядная и пригожая, села в карету и поехала в церковь. А царевич уж опять там. Стоял он, как прикованный, и очей с нее не сводил. Стали придворные разузнавать, расспрашивать людей, не знают ли, кто она такая, откуда и чья? Но никто не знал, откуда взялась эта красивая панночка. Царевич и говорит:

– Если кто мне узнает, кто эта панночка, я тому мешок золота дам.

Опять все спрашивают, допытывают, шепчутся, а узнать ничего не могут.

Царевич очень опечалился.

Был у царевича шут. Он везде за ним ходил. Как только царевич загрустит – сейчас шут и рассмешит, и развеселит его. Этот самый шут и говорит своему царевичу:

– А я знаю, как про эту панночку узнать можно.

– Как? Скажи, – спрашивает царевич.

– Прикажи меня слушать.

Когда панночка стала уходить, шут велел за порогом церкви смолою помазать. Панночка побежала, а золотой черевичек прилип к смоле и остался на пороге; царедворцы его взяли.

Ганна приехала к своей вербе, дорогую одежду сняла, в свои старые лохмотья оделась, села у окна и дожидается мачеху из церкви.

Вернулись баба с дочкой, рассказывают опять про красивую панночку, про царевича, как он с нее глаз не сводил, и никто не мог узнать, кто она такая. Дедову дочку баба опять бранила и еще больше возненавидела за то, что она все молча терпела и всю работу справляла.

Между тем царевич стал скучать. Так он заскучал, что и сказать невозможно. По всему царству его слуги ездят и расспрашивают, и разузнают, кто золотой черевичек потерял. Никто ничего не знает. Вот и приказал царь своим слугам, чтобы во что бы то ни стало и как они хотят, а узнали, чей это золотой черевичек.

– Если вы не найдете ту, которая его потеряла, то моего сынка погубите. Лучше вам и не жить! – сказал царь.

Вот слуги царства ходят по городам, селам, деревням и везде примеряют золотой черевичек. Кому он впору будет, тому и суждено женою царевича быть. Ходили они и к князьям, и к панам, и к купцам – примеряли их дочкам. Никому он не впору: или велик, или мал. Вот они пошли к мужикам.

Ходили они, ходили, примеряли; так устали, что насилу ноги волочат. Подошли к одной хате; у хаты той верба, свежая, зеленая, пушистая стоит, под вербой ключ студеной воды. Царедворцы сели отдохнуть и воды напиться. Видят, из хаты выходит баба. Они и ну ее расспрашивать:

– Есть у вас, бабуся, дочка?

– Как же, есть, – отвечала баба.

– Одна или две?

– Есть и другая… Только та не моя, а дедова… Такая неряха, такая некрасивая да ленивая, что и глядеть-то на нее гадко.

– Ну, – говорят, – надо и здесь примерить золотой черевичек.

Баба побежала в хату и говорит своей дочери:

– Иди, доченька, вымойся, оденься скорехонько и ножки вымой!

А дедову дочь она загнала подальше на печь неумытую и неодетую, да еще закричала на нее:

– Сиди там, негодная!

Вошли царские слуги в хату. А баба и говорит своей дочке:

– Давай, доченька, ножку.

Примерили они, – нет, никак не приходится: мал черевичек и на ногу не лезет. Тогда они спрашивают:

– А где ж, бабуся, ваша другая дочка?

Баба отвечала:

– Та – грязная, неряха, ее и показать-то нельзя.

– Ничего, – отвечали ей царские слуги. – Зовите ее сюда, как она есть.

Позвала мачеха Ганну. Девушка слезла с печки, а баба ее толкает и бранит:

– Хоть бы умылась, оделась, дурная, ленивая!

Примерили царедворцы Ганне золотой черевичек, а он точно по заказу был сделан и оказался в самую пору на ее маленькую ногу. Обрадовались царедворцы и говорят весело:

– Ну, бабуся, как хотите, а мы эту вашу дочку должны взять с собою.

– Куда вы ее, чумичку[32], возьмете? – заговорила баба. – Вас все люди осудят.

– Ничего. Нам приказано ее найти.

А баба-то сердится, не пускает, завидует, – не может смириться, что не ее дочка, а эта чумичка станет царскою невестою.

– Одевайся скорее, дивчина. Нам и до дому пора, – говорят царские слуги.

– Сейчас оденусь, – тихо сказала Ганна и побежала к своей зеленой пушистой вербе.

Оделась она там, убралась и стала такая пригожая, что ни вздумать ни сгадать, только в сказке рассказать. Как вошла она в хату, так все и ахнули, а баба с дочкой рты разинули и слова сказать не могли.

Посадили Ганну царские слуги в карету и поехали. Царевич как увидал ее, сейчас узнал, обрадовался и развеселился.

Скоро свадьбу сыграли, задали пир на весь мир.

И я там был, мед-пиво пил: по бороде текло, а во рту не бывало. Молодые хорошо живут и хлеб жуют.

Жил-был хохол; у него было три сына: два разумных, а третий – дурень. Пошли они в поле пахать, да забыли сохи взять. Пришли в поле, остановились, стоят, в затылке чешут и думают.

– Что ж вы стоите? Отчего не работаете? – спрашивает братьев дурень.

– Что ж нам работать-то?

– Как что? А зачем в поле пришли?

– Пахать пришли.

– Так отчего же вы не пашете?

– Дурак ты, дурак. Как же мы будем пахать, коли у нас сохи нет… Дома забыли. Смекаешь?

– Как не смекнуть. Ну так ступайте домой за сохами.

– Дурак ты и есть. Солнце низко, пока-то дойдешь до дому да пока вернешься – будет поздно. Завтра пойдем… А теперь давайте разложим огонь да наварим каши…

Стали они костер раскладывать, а огнива-то и нет. И крупу, и котелок захватили, а кремень забыли. Пошел старший брат искать огня. Идет да идет, и вдруг видит – стоит на дороге высокий-превысокий дуб; подивился он на него и взлез. Взлез да и смотрит: не горит ли где поблизости огонек. Вдруг видит он, у леса блестит огонь, у огня сидит дед, сам с кулак, а борода в сажень; сидит дед у огня да кашу варит. Подивился старший брат на старика и слез с дуба, пошел к деду и просит:

– Дай, дедка, огонька!

– Скажи, сынку, сказку – дам огня, а не скажешь – так я тебе выдеру полосу от пяток до носу, песком натру да и пущу.

– Не скажу… Не скажу, – отвечал упрямо хлопец.

Дед выдрал ему на спине полосу и пустил. Пошел тот к своим братьям и говорит:

– Идите-ка вы, поищите огня… Я искал-искал, ничего не нашел.

Пошел второй брат искать огня. Идет да идет, идет да идет, видит высокое-высокое дерево. И взлез он на то дерево, и оглядывается кругом: нет ли где огонька. Смотрел, смотрел – не видно. Полез он выше. Видит – около леса, под деревом горит огонь, у огня сидит старик, сам с кулак, а борода в сажень. Слез хлопец с дерева, пошел к тому старику да и говорит:

– Дедка, дай огня!

– Скажи, сынку, сказку, тогда дам, а как не скажешь – так я тебе выдеру полосу от пяток до носу, песком натру да и пущу.

– Не скажу… Ни за что не скажу, – заупрямился хлопец.

Дедка осердился и выдрал ему полосу от пяток до носу. Пошел тот к братьям и говорит:

– Пускай дурень идет огня искать. Я искал-искал, да не мог найти.

А про то не сказал, что дед ему сделал.

Пошел дурень. Идет-идет. Стоит дерево. Взлез он на то дерево, огляделся кругом, видит – огонек перед деревом чуть блестит, а около огня сидит старик, сам с кулак, а борода в сажень. Пошел он к тому старику.

– Здорово, дидусь!

– Здорово, сынку!

– Дай, дидусь, огонька.

– Я тебе дам огня, если скажешь мне сказку. А если не скажешь, то беда будет.

– Скажу, диду, коли хочешь.

– Ну, добре. Говори, послушаю, какую ты мне небывальщину станешь плести.

– Пошел я, диду, раз в лес, поймал зайца. Сел я на того зайца верхом и поехал домой, а за поясом-то у меня был топор. Еду я, еду, да как-то обернулся назад, глядь, – а топор-то мой зад у зайца обрубил. Что тут делать? Беда, да и только. Ехать дальше нельзя, надо чем-нибудь зад к зайцу привязать. А я и веревки из дому не взял. Стал я кругом себя искать, думал, не найду ли я хоть шнурочка какого! Нет, да и только. Горе! Смотрю – стоит молодое дерево. Взял я от него веточку, скрутил, привязал задок зайцу, сел и еду. Еду я, еду, раздумье взяло, не оторвался ли задок у зайца; оглянулся назад, диво дивное: вырос у меня за плечами дуб высокий-высокий, такой высокий, что до самого неба хватит. Думаю сам с собою: что делать? Полезу на небо. Посмотрю, что там святые делают… Полез. Лезу, лезу, лезу, и долез я до верхушки… А дуба чуть-чуточку до неба не хватает… Эх, горе! Не хотелось мне домой возвращаться. Подскочил я раз, не тут-то было; подскочил я другой – ничего; понатужился да как подскочил в третий раз – и схватился руками за небо. Иду это я по небу, дивлюсь, гляжу, любуюсь: там ангелы, там праведники. А в другом месте грешники в аду мучатся… Видел я и твою душу: она там в пекле сидит. Так-то, дидусь…

– Ото ж хорошо! Добру ты мне, сынку, неправду сказал… Бери теперь сколько хочешь огня, – сказал старик с кулак, а борода в сажень, а сам засмеялся.

Набрал дурень побольше огня и пошел к своим братьям.

– Что, дурень, нашел огня?

– Нашел. Вы-то сколько ходили-ходили – не нашли, а я давно ли пошел, да и нашел.

– Где ж это ты, дурень, огня взял?

– Где я огня взял? Взлез на дерево, смотрю – горит огонь, около огня сидит дед; сам с кулак, а борода с сажень. Я пошел к нему и набрал огня.

– Что ж, дедко не выдрал тебе полосу?

– Нет, не выдрал. А вам не выдрал?

– Нет, и нам не выдрал, – солгали братья, а сами спины почесывают.

– Ну так варите же кашу… Я есть хочу…

Наварили каши, поужинали, переночевали в поле, а утром все три брата пошли за сохами.

Прежде, давно, все велось на свете не так, как теперь.

Прежде всякие чудеса случались… Теперь уж не то: ничего такого не бывает.

Расскажу я вам сказку про лесного царя Оха. Слушайте, не перебивайте.

Давным-давно, не на нашей памяти, когда, может, наших отцов, а может, еще и дедов на свете не было, жил один бедный хохол с жинкою. Был у них единственный сын, да и тот неудачный: такой тихий да ледащий, что и говорить не стоит. Ничего он не делал: все на печи лежал да спал. Было ему лет двадцать, а он все, необутый, неодетый, на печи сидел, никогда и не слезал; дадут ему есть – ест, не дадут – не попросит и так обойдется. Батька и матка горюют, его корят:

– Что нам делать с тобою, сынку? Ни к чему ты не годный. Другие дети своим отцам помогают, а ты, дурной, у нас даром хлеб ешь!

А сыну все нипочем, лежит на печи, молчит или спит.

Горевали-горевали отец с матерью, мать и стала выговаривать отцу:

– Что же ты, старый, о сыне не подумаешь? Велик он вырос, а такая растяпа – ничего не умеет делать… Ты б его куда-нибудь в науку либо служить отдал… Может, чужие люди его бы чему-нибудь выучили.

Батька подумал-подумал да и отдал его в науку к портному. Пробыл там хлопец тридцать три дня да и убежал. Прибежал домой, взлез на печку, опять сидит там, неодетый, необутый, или спит. Отец его поругал, поколотил и отдал сапожнику в ученье. Он и оттуда убежал. Батька опять его побил и отдал кузнецу в науку. Он и там побыл недолго – убежал. Что тут делать отцу? Рассердился он и говорит:

«Доведу его, негодного, ледащего, ленивого, в другое царство. Кто наймет его, тому и отдам. Может, оттуда не удерет…»

Взял и повел.

Идут они, идут… Шли долго ли, коротко ли, вошли в густой-прегустой темный лес, притомились. Видят, около тропинки стоит обгорелый пень. Батька и говорит:

– Устал я, сяду, отдохну.

Сел он на пень и сказал, вздохнувши:

– Ох, устал.

Только он это сказал, как из-под пня вылезает маленький дедок, сам сморщенный, и борода зеленая до колен.

– Что тебе от меня надо, старик? – спросил дедок.

Батька удивился: откуда такое чудо взялось; испугался он и говорит:

– Чур меня! Я тебя не кликал.

– Как же не кликал?! Нет, кликал, – отвечает дедок.

– Кто ж ты такой?

– А я лесной царь Ох. Зачем ты меня кликал?

– Чур-чур меня! Отвяжись. Я ж тебя не кликал.

– Нет, кликал. Ты сказал: Ох.

– Так то ж я притомился, сел на пень и сказал: ох.

Так они говорили да спорили, и стал дедок хохла допытывать:

– Куда ж ты идешь?

– Иду куда глаза глядят… Веду этого лодыря внаймы отдать. Может, его чужие люди уму-разуму выучат. Дома он и знать ничего не хочет. Что сегодня вдолбишь, завтра из его головы, как вода, утечет.

– Отдай его мне внаймы. Я его выучу. Только с таким уговором: как пройдет год, приходи за ним. Узнаешь его – бери, не узнаешь – он еще год должен мне отслужить.

– Добре, – сказал хохол.

Ударили они по рукам, выпили хорошо магарыча. Хохол пошел домой, а сына его Ох повел к себе. Спустились они под землю, на тот свет. Шли-шли, дошли до зеленой хатки Оха.

В хатке все было зелено: и стены, и лавки, и Охова жена, и дети. Все-все было зеленое. А вместо работниц у Оха были зеленые козявки.

– Ну, садись, новый работник, – сказал Ох, – да поешь, попей.

Козявки подали ему кушанье и питье зеленое-презеленое, как трава. Что делать – он попил, поел.

– Теперь, работник, ступай, наколи мне дров и наноси в хату.

Новый работник пошел; рубил али нет дрова – неизвестно; только лег на дрова и заснул. Вышел Ох посмотреть, что он делает, а тот спит. Он связал его и подпалил под ним дрова. Работник сгорел. Ох взял пепел, развеял по ветру. Только один уголек выпал из того пепла. Ох спрыснул уголек живою водою, работник ожил и стал такой красивый парубок, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке рассказать.

Пробыл парубок у Оха год. Батька явился за сыном. Пришел он в лес к обгорелому пню, сел и сказал:

– Ох!

Ох и вылез из-под пня.

– Здорово, дядя!

– Здорово, Ох!

– Что тебе нужно?

– Я пришел за сыном.

– Ну иди. Если узнаешь его – бери. Не узнаешь – он еще год должен служить у меня.

Батька пошел за Охом. Пришли к его хате. Ох вынес мерку овса, высыпал на землю. Сбежалось множество петухов.

– Ну, – говорит Ох, указывая на петухов, – который твой сын?

Батька смотрел-смотрел: все петухи одинаковы. Не мог узнать, который его сын.

– Ну, – сказал Ох, – не мог ты узнать сына, должен он еще год служить у меня.

Хохол почесал затылок и пошел домой. Прошел еще год, он опять пришел в лес, стал около обгорелого пенька и сказал:

– Ох!

Тот вылез, догадался, зачем пришел хохол, и повел его к себе. Привел в хлев, показал стадо баранов и сказал:

– Угадывай, который твой сын.

Бараны все, как один.

Не мог догадаться старик.

– Иди себе домой. Твой сын еще год должен жить у меня, – сказал Ох.

Хохол закручинился и пошел.

Прошел третий год. Опять пошел хохол за сыном. Вошел в лес, идет себе да идет. А навстречу ему старик, белый как молоко: и борода белая, и одежда белая.

– Здорово, человече, – сказал старик.

– Здорово, диду!

– Куда тебя Бог несет?

– Иду к Оху, сына выручать.

И рассказал хохол белому старику все, как было с его сыном.

– Э-э-эх, человече, колдун он… Долго он тебя станет за нос водить…

– Я и сам теперь вижу, что он колдун, да не знаю, что и сделать. Не можете ли вы, дидусь, посоветовать, как мне сына выручить?

– Могу. Знаю, – отвечал старик.

– Скажите, дидусь, голубчик. Век буду за вас Бога молить. Жаль мне хлопца… Дурной он, а все ж мой сын – моя кровь.

– Слушай же, – заговорил старик. – Как придешь ты к Оху, выпустит он тебе голубей; ты возьми того голубя, что под грушей сидит и ничего не ест, – это твой сын и будет.

Поблагодарил хохол старика, поклонился ему в пояс и пошел.

Пришел в лес к пню, крикнул:

– Ох!

Ох вылез и повел его в свое лесное царство. Там высыпал он мерку пшеницы и стал кликать голубей. Слетелось их такое множество, точно туча, и все друг на друга похожи.

– Узнавай, который твой сын, – сказал Ох. – Узнаешь – твой, не узнаешь – мой.

Все голуби весело клевали пшено, только один сидел под грушею, нахохлился и ничего не ел.

– Вот мой сын, – сказал хохол.

– Ну, угадал. Коли так – бери его.

Как сказал он это, из того голубя сделался такой красивый парубок, что, кажется, и в свете такого нет. Батька обрадовался, обнимает, целует сына. Оба рады-радешеньки пошли домой.

Идут дорогою и рассуждают. Батька расспрашивает, как сыну жилось у Оха. Сын расспрашивает, что и как дома. Батька рассказывает да жалуется на свою судьбу.

– Что ж мы, сынку, теперь делать будем? Я – бедный, ты – бедный. Жить нечем. Служил ты три года, ничего не выслужил…

– Не кручиньтесь, тату. Все будет хорошо, – отвечал парубок. – Смотрите, тату, вон охотятся за лисицами панычи. Я обращусь в гончую собаку и поймаю лисицу. Панычи станут покупать меня за триста рублей; продайте меня, только ошейника не продавайте. Вот мы и разживемся.

Идут они себе, идут. Видят, собака гонит лисицу. Панычи выскочили из леса и спросили хохла:

– Это твоя гончая собака?

– Моя.

– Хорошая собака! Продай ее нам.

– Купите.

– Сколько хочешь за нее?

– Триста рублей, без ошейника.

– Бери сто рублей за собаку. Ошейника не надо. Мы ей серебряный сделаем.

– Нет. За сто не отдам.

– Ну, бери триста… Давай собаку.

Отдали панычи деньги за собаку и опять стали охотиться. Выпустили они ту собаку на лисицу и ждут, что будет.

А гончая как погнала, как погнала лисицу в поле, в лес, да и убежала.

Обернулась она опять парубком и пришла к батьке.

Идут вместе, а батька опять горюет.

– Мало нам, сынку, триста рублей. Только хату починим да кое-каким хозяйством обзаведемся…

– Не печальтесь, тату, все будет хорошо, – сказал сын. – Придем мы на ярмарку; я обращусь в коня. Вы меня продайте, только недоуздок не продавайте. Дадут вам за меня тысячу рублей.

Приходят они в город; там – ярмарка. Сын обернулся конем и стал такой конь, точно змей; даже подступиться к нему страшно.

Батька ведет коня, а конь гарцует, копытами землю роет. Обступили его купцы, торгуют, спрашивают, что стоит.

– Тысячу рублей. Только без недоуздка, – отвечает хохол.

– А на что нам твой недоуздок. Мы ему серебряную, позолоченную уздечку сделаем.

Дают хохлу пятьсот рублей за коня. Он не отдает:

– Ни, меньше тысячи не отдам.

Вдруг к толпе подходит цыган, кривой на один глаз.

– Чей конь? Сколько хочешь, дядя, за коня? – спрашивает он хохла.

– Тысячу рублей. Только без недоуздка.

– Ге! Дорого, дядя. Бери пятьсот.

– Ни, ни. Не отдам!

– Ну, бери шестьсот… с недоуздком.

– Ни… Не рука. Недоуздок не продам.

Как начал тот цыган торговаться, ни на шаг не отстает от хохла.

– Ну, бери, дядя, тысячу… что делать. Конь хорош… Дай только недоуздок.

– Э-э-э, нет, цыган, не дам… Недоуздок мой.

– Добрый человече, – говорит цыган, – где ж ты видел, чтоб коня без недоуздка продавали? Как же я его поведу?

– Как хочешь, цыган, недоуздок не отдам… Ни, ни…

– Ну, дядя, вот что… Я тебе еще пять рублей дам, – давай мне недоуздок.

Подумал-подумал хохол, почесал в затылке, да и смекнул: недоуздок стоит три гривны, а цыган ему дает пять рублей – как тут не продать.

Продал хохол недоуздок. Цыган отдал деньги, запили они магарыч. Пошел хохол домой.

А цыган сел на коня и поехал. И был то не цыган. Сам Ох цыганом прикинулся.

Бежит, летит конь, как стрела, несет Оха через горы, через леса, через моря, несет ниже тучи ходячей, выше леса стоячего… Долго ли, коротко ли, приехали они, опустились около леса. Ох повел коня к речке и говорит:

– Не ушел из моих рук, собака… Я тебе задам…

Конь нагнулся пить, вдруг обратился в окуня, выскользнул из рук Оха и поплыл скорее от него.

Ох недолго думая обратился в щуку и давай гоняться за окунем, хочет схватить – окунь как распустит все перья да обернется хвостом… Щуке его и не проглотить. Вот щука и стала его ласково просить:

А окунь ей, усмехаясь, говорит в ответ:

Вот гонялась, гонялась щука за окунем, устали оба, еле дышат… Окунь выбросился на берег и обратился в гранатовый перстень. А на том берегу панночка купалась; увидела она перстенек, обрадовалась, подняла, надела на палец и домой побежала.

Пришла она домой, радуется, родителю своему хвастается:

– Какой я, таточку, гарный перстенечек нашла.

Все любовались, а панночка не знала, на какой палец перстенек надеть, не могла насмотреться на него.

Через час, а может, и через два докладывают пану, что пришел какой-то купец (а это Ох купцом оборотился). Пан вышел к нему и спрашивает:

– Что тебе надо, старичок?

Начал старик рассказывать и жаловаться: ехал я, мол, на корабле по морю, вез своему царю перстень гранатовый да и уронил тот перстень в воду… Не нашел ли его кто из ваших?

– Моя дочка нашла, – отвечал пан.

Позвали панночку. И стал Ох слезно просить:

– Отдай, панночка, перстенек. Если я его не привезу, мне и на свете не жить.

Панночка и слышать не хочет, ни за что не отдает. Тут уж и пан вступился:

– Отдай, – говорит, – дочка. Нехорошо, если через нас человеку несчастье будет. Отдай!

А Ох тоже просит:

– Что хотите у меня берите, только перстень мне отдайте.

– Ну, коли так, – закричала капризная панночка, – так пусть же перстень ни тебе, ни мне не достается.

Да как бросит перстень. Ударился перстень о землю и вдруг рассыпался пшеном, и раскатилось пшено по всей горнице.

А Ох, недолго думавши, обратился в петуха и давай клевать пшено.

Одно зернышко подкатилось под ножку панночки, и кто-то шепчет ей в ушко:

– Спрячь, спрячь зерно… Прижми его ногой…

Панночка незаметно прижала ножкой зернышко. Петух клевал, клевал, все поклевал и вылетел в окно.

Как только вылетел петух, из-под ножки панночки выскочил казак, такой статный да красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Увидела его панночка и говорит отцу с матерью:

– Отдайте меня за него замуж. С ним мое счастье!

Пан долго морщился: не хотел за простого человека дочку замуж отдавать. Но дочка так просила, что отец, наконец, согласился.

Сын привез своих стариков. Справили свадьбу и пир на весь мир. И я там был, мед-вино пил: хоть в рот не попало, а по бороде текло… Оттого она у меня и поседела.

Далеко-далеко, в зеленом леску на желтом песку стояла хатка на куриных пятках. В той хатке жили дед да баба, и был у них Петушок-золотой гребешок да Курочка Ряба. Старики дружно, тихо жили; днем в лес по грибы, по ягоды ходили, а по вечерам друг другу сказки говорили. И была та хата для деда и бабы, что царская палата. Старики Петушка и Курочку крепко любили и сладко кормили. По вечерам они Богу молились да спать ложились: дед и баба в хате, а Петушок-золотой гребешок и Курочка Ряба на полатях.

Жили они себе так да поживали, ниоткуда себе беды не ждали. Ан пришла беда: отворяй ворота.

Проведал про их счастливое житье злой Хорь-хорище, что жил в самой чаще густого лесища.

– Пойду да украду у деда да у бабы Курочку Рябу. Буду я с ней жить-поживать да время веселей коротать, – сказал сам себе Хорь-хорище.

Сказано – сделано. Выбрал Хорь-хорище ночку потемней, оделся потеплей, в хату стариков подкопался, к Курочке подкрался, схватил ее да и умчался. А дед да баба, да Петушок-золотой гребешок крепко спали и ничего не слыхали.

Встали утром дед да баба, умылись, Богу помолились и стали кликать свое хозяйство. Бежит Петушок-золотой гребешок один, горько рыдает, лапками слезы утирает.

Дед и баба его ласкают и в горе утешают:

– Чего ты, Петушок-золотой гребешок, так горько плачешь?

– Как же мне не плакать, дед и баба: пропала наша Курочка Ряба. Ночью злой Хорь-хорище приходил и Курочку украл, а я крепко-прекрепко спал и ничего не слыхал.

– Ну, полно. Не плачь, Петушок-золотой гребешок, – говорит ему дед. – Я сейчас в лес пойду, злого Хоря-хорища найду и убью, Курочку отниму и назад принесу.

– Возьми и меня с собою! – просится Петушок-золотой гребешок, а сам рыдает, лапками слезы отирает.

– Пойдем.

Вот дед помолился, с бабой простился, взял калиновый посошок да медовый пирожок и пошел с Петушком в путь-дорогу.

Идут да идут. Лес направо, лес налево. Вдруг видят – скачет по дороге им навстречу Дубинка-погрей спинка.

– Здорово, дедко!

– Здорово, Дубинка-погрей спинка!

– Куда ты, дедко, идешь и Петушка ведешь?

– Иду Хоря-хорища, злого мужичища, искать. Украл он у нас Курочку. Хотим ее отнять.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдем.

Попрыгала за ними и Дубинка.

Пошли дальше втроем. Идут-идут… Лес направо, лес налево. Видят они – лежит на дороге Лычко-невеличко.

– Здорово, дедко!

– Здорово, Лычко-невеличко!

– Куда ты, дедко, идешь, Петушка да Дубинку ведешь?

– Иду Хоря-хорища, злого мужичища, искать. Украл он у нас Курочку. Хотим ее отнять.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдем.

Полезло за ними и Лычко-невеличко.

Стало их четверо. Идут они, идут. Лес направо, лес налево. Видят – стоит высокий дуб, а под дубом лежит Жёлудец-молодец. Увидел он путников и говорит:

– Здорово, дедко!

– Здорово, Жёлудец-молодец!

– Куда ты, дедко, идешь, Петушка, да Дубинку, да Лычко ведешь?

– Иду Хоря-хорища, злого мужичища, искать. Он у нас Курочку украл. Хотим ее отнять.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдем.

Покатился за ними Жёлудец-молодец. Стало их пятеро. Идут да идут. Лес направо, лес налево. Подошли к речке. Из реки Рак-бурлак ползет. Увидел веселую компанию и кричит:

– Здорово, дедко!

– Здорово, Рак-бурлак!

– Куда ты, дедко, идешь, Петушка, Дубинку, Лычко, Жёлудца ведешь?

– Иду Хоря-хорища, злого мужичища, искать. Он у нас Курочку украл. Хотим ее отнять.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдем.

Пополз задом за ними рак. Стало их шестеро. Идут да идут. Лес направо, лес налево. Видят – по дороге ползет Слизнячок-малючок. Увидел он такую большую толпу, а впереди них старика, и пропищал тоненьким голоском:

– Здорово, дедко!

– Здорово, Слизнячок-малючок!

– Куда ты, дедко, идешь, Петушка, Дубинку, Лычко, Жёлудца да Рака ведешь?

– Идем мы Хоря-хорища искать. Он у нас Курочку украл. Хотим ее отнять.

– Возьми и меня с собой.

– Пойдем.

Пополз за ними Слизнячок-малючок. Идут они, идут. Лес направо, лес налево. Долго ли, коротко ли они шли, в самую глушь леса зашли. Вдруг перед ними кочка не кочка, а Земличка-невеличка. Это и была Хорькова хата. Подошли они к хате; Дубинка-погрей спинка и давай изо всей силы стучать, а остальные начали кричать:

Кричали они, кричали, никто не откликается. А войти в хориную хату они боялись. Тогда они еще громче стали кричать, а Дубинка стучать:

Опять никто не откликается. Тогда они стали так громко стучать и кричать, что даже лес начал дрожать:

И на этот раз никто не откликнулся.

– Ага! Ишь, как мы напугали Хоря-хорища, злого мужичища, – он спрятался и выйти боится, – пропищал Слизнячок-малючок.

– Постойте-ка, ребята, я пойду в хату и посмотрю, – сказал дедко.

– Ой, не ходи! Хорь-хорище тебя съест! – закричали все молодцы.

– Нет, пойду!.. Надо Курочку добывать, – сказал дед.

– Нет, нет, не пустим тебя одного!.. Идти, так всем вместе. Пойдем! – закричал Жёлудец-молодец.

Дубинка распахнула дверь, и все они вошли в хорошую хату.

Глядят, ищут – нет никого. Злого Хоря-хорища не было дома. А на полу только перышки от Курочки валялись.

Как увидели дедко и Петушок эти перышки, так и заплакали горько.

Вдруг сверху они услышали голос:

– Не плачь, дедко, не плачь, Петушок-золотой гребешок! Хорь-хорище, злой мужичище, еще меня не сжевал, а только хвост мой ощипал.

Курочка Ряба сидела в углу, на насесте, и была у нее душа не на месте.

Обрадовались они, что Курочка жива, стали думать да гадать, как бы ее с насеста взять.

Вдруг в сенях раздалось: тук-тук. Это Хорь-хорище возвращался из лесища. Перепугались все и заговорили:

– Пропали мы. Съест нас Хорь-хорище, злой мужичище. Давайте скорее попрячемтесь.

Жёлудец-молодец залез в печку, Рак-бурлак – в лоханку, Петушок-золотой гребешок вспорхнул к Курочке на насест, Лычко-невеличко легло под порогом, Слизнячок-малючок – на пороге, Дубинка-погрей спинка вскочила за печку, а дедка забрался на печку. Притаились они и ждут, что-то дальше будет.

Вбежал Хорь-хорище, злой мужичище, в хату и носом поводит, нюхает: чем-то вкусным пахнет… Стал он по хате рыскать, курятинки искать. Подбежал к печке. А Жёлудец-молодец высох, надулся да как лопнет: трах-кра-ктр-р-р!!.

Испугался Хорь-хорище, злой мужичище, бросился по стенке, да по стенке, да и на насест.

А Петушок-золотой гребешок – цок! – и клюнул его в лоб. Злой Хорь-хорище бросился к лоханке водицы испить, лоб примочить, а там Рак-бурлак так за хвост его ущемил, что Хорь на всю хату взвыл. Бросился Хорь-хорище, злой мужичище вон из хаты, да на Слизнячка-малючка наступил на пороге и протянул ноги. Тут Лычко-невеличко прибежало и его запутало, обмотало, а Дубинка-погрей спинка из-за печки явилась, Хорю-хорищу греть спину пустилась. Так прыгала и грела, что злого Хоря-хорища до смерти огрела.

Слез дедко тогда с печи, взвалил хориную шкуру на плечи, Курочку без хвоста взял, молодцов позвал. Пошли они к бабе в гости, а баба их похвалила и блинами угостила.

С тех пор дед да баба, да Петушок-золотой гребешок, да Курочка Ряба живут – хорошо поживают, а у Курочки хвост отрастает.

Жили-были дед да баба, а детей у них не было. Горевал дед, горевала и баба. Вот раз баба и говорит деду:

– Послушай, старый, сделай мне из чего-нибудь люльку, потом поди в лес и выруби мне обрубочек. Положу я обрубочек в люльку и буду ее колыхать; вот и будет мне забава.

Дед сделал люльку, после поехал в лес и вырубил обрубочек. Баба положила тот обрубочек в люльку, колышет ее и песню поет:

Колышет баба люльку да поет, колышет да

поет-поет…

Вечером легли старики спать; утром рано встали. Баба – к люльке, а там мальчик лежит. Из обрубка им сыночек сделался.

Обрадовались дед и баба. И назвали они сына Ивашечкой. Стал он расти не по дням, а по часам, и становился такой пригожий, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке рассказать.

Подрос Ивашечка и стал просить отца:

– Сделай мне, тятя, золотой челночок и серебряное весельце: я поеду рыбку ловить.

Дед сделал ему золотой челнок и серебряное весло; сын спустил челнок в реку и поехал рыбу ловить.

Ездит он по реке, ловит рыбку – стариков своих кормить; наловит, отдаст матери и снова поедет. Там, на реке, и жил, туда ему и есть носили. Вот мать ему и говорит:

– Смотри, сынок, не ошибись: как я тебя кликну, ты и плыви к бережку, а если кто чужой будет звать – не езди, а дальше плыви.

Он и уехал.

Вот мать сготовила ему обед, принесла на берег и кричит:

Ивашечка услышал голос матери и отвечает:

Пристал он к берегу, наелся, напился, потом отпихнул золотой челнок серебряным весельцем и поплыл дальше – рыбку ловить.

А змея-то и подслушала, как мать Ивашечку кликала. И была та змея – злая ведьма. Вышла она на берег и давай реветь грубым голосом:

Ивашечка услышал и подумал: «Нет, это не матушки голос». Махнул он весельцем и запел вполголоса:

Челнок и поплыл. А змея стояла-стояла на бережку, не дождалась и ушла сердитая.

Вот мать снова принесла ему обед и снова стала звать его.

Он услышал и запел:

Челнок приплыл к бережку. Ивашечка поел, попил, отдал матери рыбку, что наловил, потом оттолкнул челнок и поплыл снова.

А змея тем временем побежала к кузнецу и просит его:

– Кузнец, кузнец, выкуй мне такой тоненький голосок, как у Ивашкиной матери.

Кузнец раздул огонь, достал клещи, нагрел их, ухватил змею за горло и давай ей его ковать. Кует, а сам припевает:

И сделался у змеи тонкий голосок. Пришла она к реке и запела:

Ивашечка подумал, что то мать его кличет, и приплыл к бережку. А змея выхватила его из челна и потащила в свою хату.

Принесла к хате и кричит дочери:

– Олёнка, Олёнка! Натопи мне так жарко печь, чтоб все камни пораспались.

Олёнка засуетилась; печь натопила так жарко, что камни стали падать.

– Олёнка, Олёнка! Спеки мне Ивашку, пока я за гостями схожу! – сказала змея и улетела.

Вот Олёнка и говорит:

– Ивашка, Ивашка, садись на лопату!

А он в ответ:

– Как же я сяду? Я не умею.

– Ничего. Садись как умеешь, – говорит Олёнка.

Ивашечка положил на лопату голову.

– Э, не так! Сядь совсем.

Он взял, положил одну руку.

– Так, что ли? – спрашивает.

– Э, не так! Садись хорошенько, совсем.

Вот он взял и положил ногу.

– Ну теперь, наверно, так?

– Э, да нет! Совсем, совсем садись! – закричала Олёнка.

– Я не знаю как! Покажи ж ты мне.

– Смотри.

Только что она взобралась и села на лопату, как схватил ее Ивашечка и бросил в печь; заслонкой заслонил, хату запер, убежал на двор, взлез на дуб и сидит.

Пришла змея, стучит и кричит:

– Олёнка, Олёнка, отвори!

Молчит Олёнка, не отворяет. Ведьма еще шибче стучит и кричит:

– Олёнка, Олёнка, отвори!

Молчит Олёнка.

Рассердилась змея и выбранила Олёнку:

– Вот дурная девчонка, убежала гулять.

Она сама кое-как хату отворила, вытащила из печки жареное и поела, думая, что съела Ивашечку.

Как наелась, вышла на двор и стала кататься по двору и приговаривать:

А Ивашечка с дуба ей в ответ:

Послушает, послушает змея, кажется ей, что кто-то поет, и ну опять валяться и припевать:

А Ивашечка опять ей в ответ:

Взглянула змея на дуб, увидела Ивашечку, все поняла, да как завоет. Бросилась она к дубу и давай его грызть. Грызла-грызла, сколько зубов переломала, а перегрызть не смогла.

В это время в вышине пролетали гуси; увидел их Ивашечка и стал просить:

Но гуси пролетели мимо и крикнули Ивашечке:

– За нами летят еще гуси. Пусть тебя средние возьмут.

А змея все грызет и грызет дуб. Вот она зубы все переломала, добежала к кузнецу и просит:

– Кузнец, кузнец, скуй мне поскорее зубы, да поплотнее, из чистого железа. Мне надо дуб перегрызть и Ивашку съесть.

Кузнец сковал ей крепкие зубы. Стала она опять дуб грызть. Грызет да грызет.

А Ивашечка сидит да плачет. Видит он, снова летит стадо гусей, и стал он их жалобно просить:

А гуси ему в ответ:

– Пускай тебя задние гуси возьмут.

Да и полетели.

Ивашечка и думает: «Пропал я теперь навеки». И так горько-горько заплакал, что слезы на землю закапали. А змея все грызет да грызет, вот-вот дуб повалит.

Видит Ивашечка, что в вышине летит одна гусыня. Отбилась она от стада, насилу летит. Ивашечка и стал ее просить-молить:

Гусыня опустилась на дуб и говорит:

– Садись.

Ивашечка сел ей на спину, она взмахнула крыльями и полетела. А дуб в это время рухнул и убил змею.

Гусыня принесла Ивашечку к родной хате, посадила его на оконце, а сама полетела.

Сидит Ивашечка на оконце. А баба напекла пирожков, вынимает их из печи и говорит:

– Это тебе, дидусь, пирожок, а это мне.

А Ивашечка крикнул:

– А мне?

А баба снова вынимает пирожки и снова делит:

– Это тебе, дидусь, пирожок, а это мне.

А Ивашечка со двора снова:

– А мне?

Удивились старики, испугались. Баба и спрашивает деда:

– Не слышал ли ты, дидусь, как будто кто-то гукает?

– Нет, – отвечал дед, – не слышал. Это тебе, бабуся, чудится…

– И то может быть, – отвечала старуха. Стала она опять пирожки вынимать, делить и тихонько приговаривать:

– Это тебе, дидусь, а это мне.

Ивашечка сидит и опять свое:

– А мне?

Вот дед выглянул в окошко и увидел Ивашечку. Обрадовались старики, побежали, обнимают его, целуют, привели в хату. Баба накормила его, напоила и голову ему вымыла, вычесала и чистую сорочку дала. И с тех пор они себе припеваючи живут да хлеб жуют, в лапте добро возят, коромыслом воду носят. И я там был, мед-вино пил: по бороде текло, а в рот не попало.

Жил да был старый волк. От старости он так поглупел, что его голова перестала совсем что-либо понимать: если ему и попадалась добыча, то он не мог придумать, как с ней справиться, и часто голодал.

Пришлось ему как-то долго ничего не есть; вот пошел он искать добычи. Идет он и плачет, и себя жалеет, и такие слова говорит:

– Бедный я волк, не умею себя прокормить… Верно, придется мне с голоду помирать. Отчего у меня такая глупая голова? Бедный я волк!

Смотрит он – недалеко, на лугу, лошадь пасется. Он к ней.

– Здравствуй, лошадка гнедая!

– Здравствуй, волк серый!

– Ты чья?

– Попова.

– А-а-а! Так, значит, ты мне на завтрак готова!

– Какая у тебя, волк, глупая голова. Как я могу быть готова тебе на завтрак, если у меня еще шкура не снята? – сказала лошадь.

– А как же ее снять? – спросил волк.

– Зайди сзади, потяни меня за хвост – шкура и слезет. Тогда я и буду готова.

Волк ее послушал. Зашел сзади и только приготовился ее схватить за хвост, как она поддаст да брыкнет его ногами по зубам. Волк завыл и кубарем покатился.

Еле-еле опомнился волк-глупая голова, поднялся и дальше поплелся. Хотел в сердцах зубами защелкать, хоть вслед лошадь попугать, да зубов во рту мало осталось, да и те, которые остались, шатались.

Идет дальше, видит – на пригорке баран пасется.

– Здравствуй, баран круторогий!

– Здравствуй, волк серый!

– Чей ты?

– Попов.

– А-а-а! Так, значит, ты мне на обед готов!

– Бе-бе-бе! Готов, так готов, – согласился баран. – Только скажи, откуда ты меня есть начнешь?

«Теперь, – подумал волк, – уж не проведут меня».

– Известно, откуда, – говорит, – с головы начну есть.

– Так ты не трудись лезть ко мне на пригорок. Стой внизу да разинь рот пошире, а я разбегусь да прямо тебе в рот и прыгну.

Волк-глупая голова согласился, ноги растопырил, встал, пасть широко разинул, ожидает.

А баран разбежался да как щелкнет его по морде рогами, а сам скорее наутек.

Три раза волк перекувыркнулся, взвыл от боли, лежит, а сам думает: «Проглотил я барана или нет? Должно быть, проглотил, потому что встать не могу».

Кое-как поднялся. А есть еще сильнее хочется. Хотел он зубами защелкать, а зубов-то и нет…

«Эх, – думает волк-глупая голова, – верно, одного барана мало, пойду, еще чего-нибудь поищу».

Идет он дальше, приходит на луг, видит – гуси пасутся.

– Здравствуйте, гуси-плосконосы!

– Здравствуй, волк серый!

– Чьи вы?

– Поповы.

– А-а-а! Значит, вы мне на ужин готовы!

– Га-га-га. Готовы так готовы, – закричали гуси и захлопали крыльями. – Только как же ты нас есть станешь? Мы долго на лугу гуляли, перепачкались. Пойдем к речке. Мы выкупаемся, тогда ты нас чистеньких и съешь.

Волк-глупая голова согласился. Пошли к реке, волк остался дожидаться на берегу, а гуси – «кррр», – вспорхнули, бросились к реке и поплыли в самую глубину. Как доплыли они до середины реки, так и закричали:

– Эх ты, волк-глупая голова! Не видать тебе нас, как ушей своих!

Заплакал волк и говорит сам себе:

– Нет мне добычи в чистом поле, пойду, попытаю счастья в селе.

Только стал он подходить к селу, видит: бегут ему навстречу свиньи, такие жирные, откормленные, что у него слюнки потекли, глаза засверкали.

– Здравствуйте, свиньи тупоносые!

– Здравствуй, волк серый!

– Чьи вы?

– Поповы.

– А-а-а! Значит, вы мне на ужин готовы!

– Хрю-хрю-хрю! Готовы так готовы. Ладно. Только дай нам перед смертью хоть песенку спеть!

– Что ж, пойте!

Вот свиньи и захрюкали:

– Му-ж-и-и-и-ки!.. Б-а-а-бы!.. В-о-о-л-к пр-и-и-ш-е-е-л!

Люди на селе услыхали, с палками, с вилами, с топорами прибежали. Волк-глупая голова еле ноги унес.

Пошел он в лес, плачет, думает: «Придется голодному спать лечь».

Идет он лесом, а навстречу ему старичок-портной идет. Идет он, подгулявши, шатается, аршином подпирается, в бороду себе ухмыляется, табачок нюхает да песенку поет.

Волк к нему.

– Здравствуй, дед старый!

– Здравствуй, волк серый!

– Чей ты?

– Попов.

– А-а-а, попов! Значит, ты мне на ужин готов!

– О-хо-хо! Готов так готов, – сказал портной. – Только, кажется, я в твоем животе не помещусь… Дай-ка я смеряю!

– Ну, мерь. Только скорее… Шибко есть охота!

Портной как ухватил волка за хвост, накрутил хвост на руку, да и начал его аршином колотить. Бьет да приговаривает:

– Аршин в длину, аршин поперек, аршин в длину, аршин поперек.

Волк-глупая голова и сюда, и туда крутился, вертелся, полхвоста себе оторвал, да так куцый и побежал в чащу леса, товарищам жаловаться.

Собрались со всего леса волки; судили-рядили, да и порешили догнать того портного и съесть.

Портной услышал, что за ним волки гонятся, взлез на самое высокое дерево и притаился там.

Волки нашли его по следу, остановились под деревом и стоят, смотрят на него да думают, как бы его достать. Вот и придумали:

– Пусть куцый ляжет на землю, а мы по одному будем на него взлезать, пока до портного не доберемся.

Сказано – сделано. Стали они лезть, лезут; вот-вот уже почти добрались до деда.

А старик испугался, да делать нечего. «Дай-ка, – думает бедняга, – хоть табачку перед смертью понюхаю». Полез он в табакерку, да, должно быть, с перепугу очень уж большую понюшку захватил, да как чихнет:

– Ап-чхи! Чих, чих!

А куцему волку-глупой голове и послышалось, будто он крикнул: «Аршин поперек!»

Как выскочил он из-под волков и помчался. Волки как груши с дерева посыпались, разбились все и погнались за куцым вдогонку. Догнали его да и разорвали на клочки.

Вот вам и сказка, а мне бубликов вязка.

Жили-были хохол и жена; детей у них не было. Хохол посеял в поле просо; родилось просо такое славное, что все на него любовались.

Вдруг откуда ни возьмись зашумел ветер, налетел, выбил просо и развеял его.

Пришел хохол домой, горюет, на свою судьбу жалуется и говорит жене:

– Остались мы теперь с тобой, жинка, без каши.

А жена ему советует:

– Поди, человиче[33], к ветрову батьке, пожалуйся на сына, попроси его наше дело разобрать… Пусть он нам за побой проса заплатит.

Хохол послушался и пошел. Пришел он к ветрову батьке, поклонился ему и говорит:

– Здорово, пан Ветер, я к тебе по большому делу пришел.

Ветер зашумел:

– Говори… Я слушаю.

Хохол еще раз поклонился и начал свой рассказ:

– Так, мол, и так. Твой сын выбил у меня просо. Я человек бедный. И ты мне за побой заплати.

– Чем же я тебе заплачу? – спросил Ветер.

– Что дашь, то и ладно будет.

И стал ветров батька думать. Думал-думал, да и придумал.

– Я тебе, – говорит, – торбу дам.

– На что ж мне торба? Что я с нею стану делать? – спросил хохол и почесал затылок.

– Вот какую я тебе дам торбу: как захочешь есть и пить, ты только скажи – торба, торба, раскрывайся, – и она наставит тебе столько еды и питья, сколько твоя душенька хочет.

– Ну добре, добре, – обрадовался хохол.

– А как наешься, то скажи: торба, торба, убирайся. Она и уберет все.

– Ну теперь я спокоен. Прощай. Спасибо.

Принес хохол торбу домой и хвалится жене:

– Вот, жинка, что я принес!

– Что же ты, человиче, принес?

– Торбу.

– А на что ж нам, человиче, эта торба?

– Это, жинка, такая торба: только скажи ей – раскрывайся, так тут она наставит столько кушаньев, что всего и не съесть.

Жинка схватила ведра и пошла за водой, встретила соседей и хвастается:

– Мой человиче принес такую торбу, как скажешь ей: торба, раскрывайся, – столько наставит кушаньев, что всего и не съешь.

Кум их, как услышал про такую диковину, и говорит:

– Я приду к вам в воскресенье обедать.

Дождались они воскресного дня. Пришел кум, как обещал, в гости. Посадили его за стол. Кум удивляется, думает: «Чем же они меня потчевать станут? Ничего нет, печь не топлена, кушанье не сготовлено».

Между тем хозяин снял торбу с гвоздя; кум смотрит и думает: «То, что его жинка брехала, пожалуй, и правда».

Хозяин положил торбу на стол и приказывает: «Торба, торба, раскрывайся». Торба как раскрылась – откуда чего набралось. Появились на столе разные кушанья: пироги, вареники, мясо, борщ, гусь жареный, пампушки со сметаною, каша молочная… Все, все, что только возможно. Ели они, ели и всего съесть не могли.

Кум вернулся домой и говорит своей жене:

– Вот, жинка, у кума торба так торба!

– А какая такая торба?

– Вот какая: посадил он меня обедать, снял с гвоздя торбу да только всего ей и сказал: «Торба, торба, раскрывайся». И набралось на столе столько всякого добра, что и не пересчитать.

– Вот диво так диво! – сказала жена.

– Как же не диво!

– Где ж он такую торбу взял?

– А я и не спросил. Пойду, правда, узнаю, где он эту торбу взял.

Кум опять пошел к куму, пришел да и завел разговор:

– Где ты взял, кум, такую торбу?..

– Где взял-то? Да Ветер дал.

– Продай мне, кум, эту торбу!

– Нет, не продам.

– Я тебе за нее пару волов дам.

– Не надо мне и двух пар.

– Ну, бери три…

– Не хочу… Сказал: ни-ни…

– Ну уж так и быть, возьми четыре пары.

Хохол задумался, почесал затылок: «Что тут делать?» А жена подталкивает и шепчет:

– Четыре пары бери… Будет чем поле вспахать.

Подумал хохол, согласился, взял у кума волов, а ему отдал торбу.

Сам же взял тех волов, вспахал поле, посеял хлеб; просо уродилось на славу.

Откуда ни возьмись, зашумел ветер, налетел и побил просо.

Пришел хохол домой и ну голосить:

– Ой, лихо, какая беда! Опять Ветер побил просо! Остались мы, жинка, без каши!

А жинка ему и говорит:

– Ты бы пошел опять к ветрову батьке: пусть даст такую же торбу, как давал.

Хохол отправился.

– Здорово, пан Ветер!

– Здравствуй!

– Я к тебе пришел с горем.

– Говори… Слушаю.

– Твой сын опять мое просо выбил. Заплати мне за побой.

– Чем же мне тебе заплатить?

– Дай мне, пан Ветер, такую же торбу, как давал.

– Ладно. Вот тебе, добрый человек, торба. Как выйдешь в поле, только скажи: торба, торба, раскрывайся! Там уж увидишь, что будет.

Хохол взял торбу и понес. Вышел в поле и сел отдохнуть. Захотелось ему есть; вынул он торбу из-за пазухи да и приказывает:

– Торба, торба, раскрывайся!

Торба как раскрылась, как выскочит оттуда молоток, как начал он колотить мужика то в один висок, то в другой. Так и колотит, так и колотит… У мужика и глаза помутились, и дух захватило. А молоток знай его колотит. Он едва выговорил: «Торба, торба, убирайся! Торбонька, торбонька, убирайся!» Молоток вскочил в торбу. Завязал хохол торбу и понес домой.

– Ну что, человиче, принес? – спросила его жинка.

– Принес.

– Торбу?

– Да, конечно, торбу.

– Такая же, как и была?

– Конечно, такая же.

– Ну, человиче, мы теперь опять хорошо заживем…

– Да. Жди-подожди. Будет хорошо.

– А что же, человиче?

– А ты, жинка, посмотри-ка на мои виски!

– Что ж это такое? Точно пампушки? Кто тебя так отделал, человиче?

– Вот ты скажи-ка торбе – раскрывайся, тогда и узнаешь.

Баба была любопытная и сейчас же сказала:

– Торба, торба, раскрывайся.

Как выскочит из той торбы молоток, да как начал он бабу по вискам колотить, то по одному, то по другому; слетел ее повойник[34]. Сидит она ни жива ни мертва, еле-еле могла сказать: «Торба, торба-торбочка, убирайся же».

Молоток и вскочил в торбу. Мужик завязал торбу и повесил на гвоздь.

– Что, жинка, каково-то мы теперь жить будем? – спросил муж.

– Ох, человиче, не ходи теперь к ветрову батьке. Нечего на других надеяться…

Немного погодя побежала баба к куму и хвалится:

– Ну, кум, мой человиче опять торбу добыл.

– Какую такую?

– А такую, лих ее возьми, что как сказала я: «Торба, раскрывайся», – как выскочил оттуда молоток, как начал меня колотить!.. – что едва вымолвила: «Убирайся».

– Где же та торба?

– Дома висит, в хате на гвозде.

– Зачем же вы ее держите?

– Для гостя, который ее попросит.

Кум больше в гости к ним не ходил.

(анекдот)

Продал Грицко в городе муки и купил себе новые чоботы. Вымазал он их дегтем, надел на ноги да и спрыснул с радости: выпил как следует горилки. Вышел, шатаясь, за заставу, растянулся поперек дороги, дальше идти не мог, да и заснул. Шли москали, сняли с него чоботы и унесли. На другое утро ехал по дороге земляк, увидал Грицко и толкает его:

– Вставай, Грицко!

– Еще рано, – отвечал спросонок хохол.

– Совсем не рано. Вставай!

– Убирайся прочь! – закричал Грицко.

– Ишь, он еще и гневается! Убери с дороги твои ноги. Дай мне проехать! – сказал земляк.

Приподнялся Грицко, взглянул на свои ноги и говорит:

– Это не мои ноги: мои были в новых чоботах.

Жил-был богатый хохол; у него был всего один сын. Перед смертью он позвал сына и говорит ему:

– Смотри, сынку, как я умру, чтобы у тебя, как и у меня, каждую субботу были новые чоботы.

Сын отвечал:

– Хорошо, тату; так и будет.

Умер батько, а сын дождался пятницы, пошел на базар и купил себе новые чоботы. В субботу он их примерил, а в воскресенье в них в церковь пошел.

Дождался он второй пятницы, опять пошел на базар, купил снова чоботы, опять их в воскресенье надел, а старые закинул на чердак. На третью пятницу он сделал то же самое. И так он делал каждую неделю, пока не распродал на чоботы все, что у него было: и волов, и коней, и амбары, и поля.

Как не стало у него ничего, он сел в пустой хате у окна и ну горевать да думу думать: «И что это со мною батько сделал?! Сказал он мне, чтоб каждую неделю были у меня новенькие чоботы. И вот я все свое хозяйство на те чоботы прожил… И стал я теперь совсем бедный-пребедный». Батько-то ему не сказал, и он сам не вспомнил про то, как батько каждую неделю не покупал новые чоботы, а берег старые и в субботу хорошо их дегтем мазал, – вот они и становились у него как новые.

Думал-думал сын и надумался: «Ведь у меня много чобот брошено: полезу на чердак, достану и буду носить». Достал он все чоботы и носил их, пока все не переносил. Потом думает: «Есть еще у меня старые батькины чоботы, достану, может, еще их поношу…» Достал он, глядь, а там у батьки деньги спрятаны. Обрадовался наш парень, купил себе волов и все хозяйство и стал таким же исправным, бережливым хозяином, как батько. Понял он тогда, о чем говорил ему батько, и чоботов себе уже не покупал каждую неделю. По субботам густо мазал старые дегтем, а если разорвутся, то клал заплаты и носил, пока подметки не отвалятся. Вот как беда научила хохла хозяйничать да чоботы носить.

Подружился котик с петушком; побратались. Нужно было котику в лес за дровами идти, он и говорит петушку:

– Петя-петушок, сиди ты на печи да ешь калачи, а я пойду в лес за дровами… Если придет лисица, станет тебя кликать, ты не откликайся!

Ушел наш котик. Прибежала лисичка, под окном стучит, громко кричит:

А петушок и закричал:

Лисица выдрала оконце, съела борщ, схватила петушка и побежала. А петушок закричал, стал котика звать:

Котик услышал, догнал лису, отнял петушка, принес его домой и говорит:

– Теперь я пойду далеко в лес. Смотри же, как придет лисица, станет тебя звать, – не откликайся.

Сказал и ушел.

А лисичка тут как тут. Стук-стук в оконце и завела свою песню:

А петушок опять отозвался:

Вот лисичка оконце выдрала, борщ съела, петушка словила и побежала с ним. Несет его на спине, а петушок кричит:

Кричал он, кричал. Не слышит котик. Он громче и громче стал кричать. Услышал наконец котик, догнал лису. Отнял петушка и понес домой. Принес в хату и говорит:

– Сиди же дома на печи да ешь калачи. Прибежит лисица, станет кликать, знай молчи, не откликайся. Я уйду далеко-далеко-далеко. Будешь звать, уж я не услышу.

Опять прибежала лисичка, под оконцем стучит и так громко кричит:

А петушок опять забыл, что сказал ему котик, и закричал:

Лисичка оконце выдрала, борщ съела, петуха изловила и побежала. Бежит шибко, а петушок кричит что есть мочи… Кричит раз… другой… третий… Не услышал котик и не прибежал выручить братика. Лисичка принесла его домой, думала поужинать им с лисенятами.

Вечером вернулся котик в свою хатку, глядь-поглядь – ан нет петушка. Опечалился он… Недолго думая сделал себе бандуру, взял мешок, молоток и побежал к лисицыной хате. Встал у оконца, на бандуре заиграл и так сладко запел:

Лисица в это время пекла лепешки. Старшая лисицына дочка как услышала под окном песню, и говорит:

– Мама, дай мне лепешку, я пойду посмотрю, кто так хорошо играет?

– Иди, доченька, – сказала лисичка и дала ей лепешку.

Дочка выбежала за ворота, а котик – цок ее в лобик, да и спрятал в мешок. И снова стал петь и играть.

Стала проситься вторая лисицына дочка:

– Пойду я, мама, посмотрю, кто так хорошо играет.

– Иди, доченька! – лисичка и ей дала лепешку. Она пошла. А котик и эту молотком – цок в лобик, и спрятал в мешок. То же случилось и с третьей лисицыной дочкой, и с четвертой.

Филиппко и говорит матери:

– Мама, пойду я посмотрю, где лисички-сестрички. Что их долго нет?

Пошел. А котик и его – цок в лобик, да и в мешок. Лисица ждала-ждала лисенят и побежала посмотреть, что с ними. А котик и ее – цок в лобик, да и в мешок.

Вбежал котик в лисью хатку, смотрит – петушок ощипан и без ноги. Нога его в борще варится, а перья по полу валяются. Вытащил котик борщ из печки, вынул петушиную ногу, приделал ее к петушку, облепил его перьями и повел скорее домой.

Вот они с тех пор дружно живут да хлеб жуют и добро на лапте возят. Петушок во всем кота слушает.

(анекдот)

Ехал мужик по дороге, заснул на возу да и наехал на верстовой столб. Кони стали. Мужик проснулся да и говорит: «Вот так теснота! Да и глупы же люди: не нашли другого места, чтобы верстовой столб поставить».

Шел старик по дороге и потерял рукавичку.

Бежала мышка, увидела, влезла в рукавичку и сидит.

Прыгала жаба по дороге и спрашивает:

– Кто, кто сидит в рукавичке?

– Я – мышка-скреботушка. А ты кто?

– А я – жабка-скрекотушка. Пусти и меня в рукавичку!

– Иди.

Бежит зайчик и спрашивает:

– Кто, кто сидит в рукавичке?

– Мышка-скреботушка, жабка-скрекотушка. А ты кто?

– Я – зайчик-лапанчик. Пустите и меня в рукавичку!

– Иди.

Немного погодя бежит лисичка, увидела рукавичку и спрашивает:

– Кто, кто сидит в рукавичке?

– Мышка-скреботушка, жабка-скрекотушка, зайчик-лапанчик. А ты кто?

– Я – лисичка-сестричка. Пустите и меня!

– Иди.

Забрались они все и сидят. Бежит волк и допытывает:

– Кто, кто в рукавичке сидит?

– Мышка-скреботушка, жабка-скрекотушка, зайчик-лапанчик да лисичка-сестричка. А ты кто?

– Волчушка-братушка. Пустите и меня к вам!

– Иди!

Земля дрожит, медведь идет, ворчит, расспрашивает:

– Кто там в рукавице сидит?

– Мышка-скреботушка, жабка-скрекотушка, зайчик-лапанчик, лисичка-сестричка и волчушка-братушка. А ты кто?

– Я – медведь-бродяга. Пустите и меня в рукавичку!

– Иди.

Вот и этот влез. Сидят. Бежит кабан, хрюкает:

– Хрю-хрю-хрю. Кто в рукавичке сидит?

– Мышка-скреботушка, жабка-скрекотушка, зайчик-лапанчик, лисичка-сестричка, волк-братушка, медведь-бродяга. А ты кто?

– Кабан-лежебок. Пустите и меня в рукавичку!..

– Иди.

Вот и этот понатужился и влез. Сидят себе.

Шел той дорогой охотник. Видит – лежит рукавица, раздулась и шевелится. Охотник как выстрелит в нее. Смотрит, обрадовался: вот сколько ему шкурок досталось.

Хохол – шутливое, фамильярное название украинца, малоросса.

Тату – отец.

Свитка – верхняя длинная распашная одежда из домотканого сукна, разновидность кафтана.

Соб – направо, цобе – налево.

Зозуля (укр.) – кукушка.

Червонный – красный, алый.

Хусточка – платочек.

Ледащий – слабый, негодный, хилый.

Третьяк – животное двухлетнего возраста.

Волы – кастрированные быки, которые используются для пахоты и перевозки грузов.

Чумачить – возить товары.

Из сборника Г. П. Данилевского.

Наймит (устар.) – наемный работник.

Кавуны – арбузы.

Курень – жилище, дом.

Клеть – кладовая, амбар.

Галочка – здесь: голубка.

Дидусь – дедушка.

Кружилочка – палочка, на которую навивают нитки.

Гарная (укр.) – красивая.

Москаль – малороссийское название великороссов, иногда – солдат, чиновник, торговец.

Смачный – здесь: аппетитный, вкусный.

Корчма – трактир.

Бурак – свекла.

Рыдван – в старину: большая дорожная карета.

Из сборника Г. П. Данилевского.

Парубок – юноша, парень.

Чоботы – сапоги.

Черевички – туфельки, башмачки или сапожки на каблуках.

Муравая – зеленая, сочная трава.

Зелье – здесь: зловредная, занозистая (по отношению к женщине – одновременно и соблазнительная, привлекательная).

Чумичка – грязнуля, замарашка.

Человиче (укр.) – муж.

Повойник – старинный восточнославянский головной убор замужних женщин.