Среди множества женских образов в русском фольклоре ярче всего выделяется (и встречается чаще) образ молодой девушки. Дочь, невеста, молодая жена – излюбленная героиня сказки, легенды, былины. Как и герой мужского пола, девушка ищет своей судьбы, своего места в мире, противостоит козням и хитростям нечистой силы или проискам недругов.

Чтобы в конце концов получить награду, героиня должна проявить свои лучшие качества, доказав, что она достойна громкого звания. Если присмотреться внимательнее ко всем красным девицам – от скромной и послушной крестьянской дочери до воинственной богатырши, – можно заметить, какими достоинствами награждал народ этих фольклорных красавиц, какие черты считались поистине украшением женщины. Это скромность, сдержанность, уважение к старшим, почтение к достойному мудрому мужчине – отцу, царю, храброму воеводе. Это умение чтить традиции, мастерство в деле, расторопный ум и смекалка.

Доброта и отзывчивость к несчастьям других, нежность и забота, но и смелость, порой отчаянная, если приходится защищать родных и отчий дом, присущи как Алёнушке, так и грозной Василисе Микулишне. Самыми нежными красками нарисованы их портреты в народных преданиях, и потому так очаровывают они во всей своей нравственной чистоте и гордой строгости.

А высшим даром для девицы станет, конечно, любовь и достойный муж.

В фольклорной традиции славянских и европейских стран главным действующим лицом истории обыкновенно становится мужчина, женщине же отведена роль второстепенная – девы, которую необходимо спасти, добыть, помощницы или противницы, если речь идет о злонамеренной родственнице (чаще всего ведьме). Тем интереснее обратить внимание на целый пласт сказок, где в центр сюжета помещается девушка или девочка. Разница между этими наименованиями героини не всегда существенна, так как на Руси искать жениха начинали, когда невесте исполнялось 12–14 лет, а потому нередко девочка в конце сказки может неожиданно выйти замуж.

Общим тропом истории с главной героиней – женщиной является мотив утраты одного или обоих родителей, как, например, в «Крошечке-Хаврошечке»[1]. Как правило, именно с этого события начинаются все беды горемычной героини. Отец женится повторно, и новая жена оказывается враждебно настроена к падчерице. Одна, вместе со своими дочерьми или другими родственниками, среди которых иногда оказывается даже нечистая сила, мачеха изо всех сил пытается навредить девушке: превратить ее в прислугу или вовсе сжить с белого света. Случается, что круглая сирота вынуждена искать милости у чужих людей, и они также не проявляют к ней милосердия и участия, заваливая бедняжку невыполнимыми задачами, в чем проявляют порой просто дьявольскую изобретательность. Вспомним Хаврошечку: после того как обнаружилось, что выполнять приказы хозяйки ей помогает корова, оставшаяся от родителей, злобная женщина, возненавидевшая девушку, велела мужу зарезать животное и попыталась накормить убитую горем девицу коровьим мясом.

Если у девушки все же есть отец, то он никак не может защитить свою дочь: слишком много власти над ним забрала вторая жена, обманом или страхом вынуждая его занять ее сторону против родного ребенка. Но не всегда героине приходится противостоять горестям в одиночку – нередко народная фантазия дарует несчастной сиротке волшебного помощника.

Волшебный помощник – животное, магическое существо или предмет, помогающие героине или герою преодолевать трудности и справляться с препятствиями: корова Хаврошечки, Серый Волк, куколка, завещанная Василисе Прекрасной ее матерью. Волшебный помощник наделен сознанием и даром речи, благодаря чему может самостоятельно принимать решения в непростой ситуации, давать советы и оказывать поддержку. Помощник часто обладает сверхъестественными силами, при помощи которых защищает свою хозяйку или хозяина от прямых и скрытых опасностей, выполняет каверзные задачи, поставленные перед героем.

Вот как повествует сказка о поступке матери, которая защитила перед смертью дочь, подарив ей не только помощника, но и свое благословение.

Жил в некотором царстве купец. Был он женат, и подарила ему супруга одну только дочь – Василису. Исполнилось девочке восемь лет, когда мать ее умерла, но перед смертью подозвала дочь к себе и протянула ей куклу, да так сказала:

– Запомни, Василисушка, мои последние слова! Даю тебе свое благословение и эту куколку. Ты ее береги как зеницу ока, всегда держи при себе, никому не отдавай. Случится тебе попасть в беду – накорми ее и спроси, как быть.

Похоронил купец жену, отгоревал положенный срок, думать стал, как бы новую невесту сосватать. Было у купца имя доброе и в доме достаток, многие хотели за него пойти, ему же приглянулась одна вдова. Не молода она была, и было у нее своих двое дочерей, ровесницы Василисы. Решил купец, что станет женщина ему доброй хозяйкой, а Василисе – нежной матерью, да ошибся. Взревновала вдова падчерицу – уж больно та была хороша, недаром прозвали ее Василисой Прекрасной. Рядом с ней собственные дети мачехи казались невзрачными, и решила она Василису извести черной работой, чтобы та высохла да подурнела.

Не спорила с мачехой Василиса, все сносила молча, отцу не жаловалась. Однако с каждым днем расцветала все краше, а мачеха с дочерьми от злости становились лишь безобразнее. Не могли они в толк взять, как так выходит, что Василиса день и ночь, не покладая рук, трудится, а ничего ей не делается?

Василиса же, следуя завету матери, куколку прятала, кормила ее лучшими кусочками от своей трапезы. Сама не поест – куколке снесет, потчует ее тайком, как все в доме отдыхать отправятся, и приговаривает:

– Кушай, куколка, горя моего слушай! Совсем извела меня мачеха, покою не дает, со свету сжить хочет. Научи, как справиться с ее приказами? Как дальше мне жить?

Наестся куколка, утешит Василису, даст ей совет мудрый, а сама всю работу за девушку справляет, покуда та отдыхает. Еще только заря занялась, а у Василисы печь натоплена, вода наношена, огород в порядок приведен. Славно ей с куколкой жилось!

Родительское благословение давалось не только на смертном одре, но и в критические моменты жизни человека. Например, когда ребенок готовился вступить в брак, начать новое дело или отправиться в странствия по свету. Считалось, что благословение самых близких родственников способно защитить от сглаза, порчи, злых сил. С родительским благословением спорилась работа и процветал дом. Напротив, не получив его, можно было опасаться неудачи и к делу приступали с опаской. Благословение, данное перед смертью, почиталось самым могущественным. Ребенок, получивший такое благословение, мог не бояться козней нечисти – она не решалась подступиться к нему.

Не только сиротство выделяет героинь этих сюжетов, им присуще и другое общее качество: все они – послушные дочери (даже те, кто остался вовсе без мамы и папы). Это проявляется во всем поведении и характере девочек: они неизменно почтительны со старшими, даже когда сталкиваются с открытой несправедливостью, и готовы выполнить любое приказание, пускай самое абсурдное и невозможное. Они не спорят, когда им говорят за ночь напрясть полотна на целый год, и не жалуются на то, что им холодно, едва не замерзнув до смерти, как в сказке «Морозко». Они никогда не бунтуют против тех, кто притесняет их, так как чтут старшинство даже в тех, кто недостойно пользуется своей властью и авторитетом.

Послушную дочь сказитель наделяет и другими достоинствами, высоко ценившимися в девице на выданье: она искусная мастерица, хорошая хозяйка, неутомимая труженица. В отличие от ленивых и непривлекательных дочерей своей мачехи, она всегда встает с зарей и не знает ни минуты покоя. Потому щеки ее красны от движения и свежего воздуха, а глаза сияют добротой и нежностью. И, конечно, песня всегда на ее устах! Ведь свои испытания послушная дочь встречает с кротостью и терпением, а если плачет и жалуется, то только украдкой, открывая сердце своему волшебному помощнику.

Характер послушной дочери всегда покладист, однако от сюжета к сюжету, она может по-разному проявлять себя – от пассивной жертвы обстоятельств, получающей избавление совершенно неожиданно, в силу стечения обстоятельств или постороннего вмешательства, до смелой и находчивой покорительницы иных миров. Там, где Марфушка в том же «Морозко» или Хаврошечка изо всех сил стараются заслужить расположение людей, ненавидящих их, беспрекословно исполняя все поручения и оказываясь награжденными за свое смирение, Василиса Прекрасная из одноименной сказки идет в услужение к Яге, обманывает ее и получает в награду магический артефакт, с помощью которого добивается возмездия. Василиса не дожидается, пока герой явится за ней, чтобы спасти, – благодаря смекалке она спасает свою жизнь, расправляется с мачехой и ее дочерьми и выходит замуж за царя.

Описание внешности героини крайне редко фигурирует в русском фольклоре: по умолчанию мы знаем, что красна девица привлекательна (недаром же ее зовут так!), но в случае послушной дочери физические данные играют еще меньшее значение, чем обыкновенно. Скромность и достоинства девушки делают ее привлекательной для слушателя или читателя, и нельзя сомневаться, что девица с таким нравом просто обязана быть хороша собой. Подчеркивается главным образом ее опрятность, аккуратность, деятельность, поэтому легко предположить, что именно эти качества делали девушку достойной внимания.

Важной чертой образа становится мастерское владение ткацким станком и прялкой – на Руси девушка сама, сначала под руководством старших женщин, а потом в компании подруг, готовила себе приданое. Наделяют ее и талантом рассказывать сказки и петь песни (с помощью которых героиня, случается, усыпляет недругов), делая хранительницей устного наследия, передававшегося из поколения в поколение. Во время посиделок молодежи, когда молодые люди присматривали себе невесту по сердцу, девушки часто заводили песню или рассказывали загадки.

Приданое невесты начинали собирать с рождения девочки. Складывалось приданое в большой сундук и включало в себя предметы домашнего обихода, вырезанную из дерева посуду, а также, по большей части, белье и одежду, сшитую девушкой из ею же сотканного полотна и украшенную вышивкой: постельное белье, полотенца и ручники, нижние рубахи, платья и все, что могло пригодиться ей в будущей семейной жизни.

В зависимости от достатка семьи, приданое могло включать также скотину, земельные наделы, драгоценности, меха, денежные суммы.

Героиня, вынужденная самостоятельно преодолевать препятствия на пути к счастью, как центральная фигура появляется в сказках и преданиях нечасто – как и в жизни, искать своей судьбы приходилось все больше мужчинам. Поэтому так интересно рассмотреть, каких же девушек представлял себе русский народ достойными собственной истории, каким свойствами наделял их, чтобы они оказались в силах одолеть недругов и обрести безопасность под защитой любящего мужа. Внешняя красота оказывается среди них совсем не главенствующей: сказители отдают предпочтение умелой мастерице, рачительной хозяйке, несварливой и щедрой, послушной и любящей.

Если образ послушной дочери в точности передает представления древних славян о том, какой должна быть женщина в семье – работящей мастерицей, терпеливой и заботливой хранительницей очага, покорной и преданной мужчине, – архетип чудесной жены в русских сказках и былинах оказывается неожиданным, даже дерзким для патриархального общества. Эту девицу по праву можно назвать сильной и независимой: она способна не только позаботиться о себе, но и выручить из беды попавшего впросак героя.

Чудесная жена – явление для русского фольклора уникальное. В легендах других стран можно найти истории о спутницах жизни, наделенных необыкновенными талантами, но почти все они – о браке с потусторонними созданиями, где невеста является то ли морской девой, то ли феей и почти всегда оставляет смертную семью, чтобы вернуться к своим родичам после нарушения условия или по прошествии оговоренного срока. Русская чудесница, несмотря на свои способности и на то, что нередко ей случается принимать иные обличья (например, лягушки или лебедя), всего лишь смертная дева и свою жизнь связывает с мужем навсегда. Даже если отцом девушки является морской царь, как в некоторых сказках, например «Морской царь и Василиса Премудрая», отправляясь за героем, она навсегда отказывается от своего родства с иным миром.

Морской царь – персонаж русского фольклора, предположительно, заимствованный из скандинавской мифологии. Обитает в богато украшенном дворце, местоположение которого указывается по-разному: на дне моря, на острове, а иногда в озере Ильмень. В распоряжении морского владыки несметные сокровища; он может управлять погодой и морскими течениями, чтобы по своей воле насылать шторма или успокаивать воды. Жена его – царица Водяница, от которой у царя родилось несметное количество дочерей (в некоторых сказках и былинах называется число 900). Наиболее известная из них – Чернава, ставшая невестой Садко. Кстати, былины о гусляре и купце Садко – интересный пласт русского эпоса, тесно связанный с вольнолюбивым духом и богатством древнего Новгорода. В отличие от богатырских былинных циклов, здесь на первый план выходит не воинская доблесть, а торговая удача, а также связь с водной стихией. В сюжетах о Садко содержатся элементы, которые могут представлять собой наследие дохристианской мифологии.

Кульминацией морской эпопеи Садко является его путешествие в подводный чертог к Морскому царю. Желая удержать при себе искусного гусляра, повелитель вод приказал ему выбрать в жены одну из своих дочерей. Перед Садко проходят сотни красавиц, но мудрый купец-музыкант следует совету, полученному от Николы Можайского (или святого Миколы): пропустить всех и выбрать последнюю, Чернавушку. Этот выбор – ключевой. В фольклорной традиции «последний» часто означает «самый главный», сокровенный, обладающий истинной силой. Чернава – не просто младшая дочь; ее имя, возможно, указывает на связь с темными, таинственными водами родников и рек. Выбрав ее, Садко интуитивно находит правильный, сакральный ключ к своему спасению. Важный момент: если бы брак был осуществлен, Садко, скорее всего, пришлось бы остаться в чертогах Морского царя навсегда.

Свадьба Садко и Чернавы – яркий пример древнейшего мифологического сюжета о браке смертного героя с божеством природы (нимфой, русалкой, духом воды). Такой союз в архаичном сознании был возможен и даже почетен: он устанавливал связь между миром людей и могущественными силами, обеспечивая покровительство и благоденствие. Однако былина, дошедшая до нас в христианизированной среде, уже несет в себе иную логику.

Сразу после брачного пира Садко засыпает и просыпается уже на берегу реки Волхов, а его волшебная супруга исчезает. Такая развязка не случайность. Чернава, будучи повелительницей речных вод, сама возвращает мужа в мир людей. Их брак оказывается кратким символическим актом, после которого пути героя и духа природы расходятся. Здесь чувствуется христианское мировоззрение, для которого союз с «бесовской» (в понимании новой религии) стихией не может быть вечным. Брак с Чернавой – это не начало семейной жизни, а испытание и получение милости. Ее последний дар – не совместное бытие, а возвращение героя домой, к человеческому миру, который теперь находится под защитой высших, уже христианских сил, явленных через святого Николу.

Таким образом, в былине о Садко и Чернаве мы видим причудливое сплетение двух эпох: древний миф о сакральном браке-объединении трансформируется в христианскую притчу о чудесном спасении, где контакт с иным миром необходим, но не может длиться вечно. Чернава остается одним из самых загадочных и поэтичных женских образов русского эпоса – помощницей, которая, исполнив свою роль, растворяется в стихии, ее породившей.

Основными чертами чудесной жены, конечно же, являются ее умение творить волшебство и острый ум. В отличие от ведьмы или злой колдуньи (о которых речь пойдет позже), она использует свои силы только во благо, хотя если в результате от ее ворожбы пострадает злодей, зазорным это не считается. Однако источник ее силы остается необъясненным. В редких случаях нам дают понять, что чародейству она обучалась у кого-то другого – старшего и могущественного, иногда у Яги или Кощея, к которым попала в результате обмана или сделки, заключенной с ее родителями. Иногда чудесная жена сама находится под воздействием чар или владеет волшебными предметами, главное – то, как она ими распоряжается.

Свои возможности чудесная жена употребляет на то, чтобы спасти героя или добиться для него каких-либо благ. Как и послушная дочь, она владеет мастерством, необходимым в быту, но если обыкновенная девушка может прясть, ткать, вышивать и готовить лишь в меру сил обыкновенной женщины, эта чудо-дева легко превзойдет любого пекаря или мастера. Вспомним царевну-лягушку и то, как она справилась с испытаниями, придуманными отцом своего супруга для молодых невесток.

Отправил царь своих сыновей искать себе невест. Сказал: пусть по очереди выстрелят из лука, а куда стрела упадет – там и брать жену. И упала стрела старшего сына на боярский двор, среднего – на купеческий, а младшего, Ивана, – на болото.

Так пришлось Ивану-царевичу брать в жены лягушку-квакушку. Но недолго он о том горевал, потому как на другой день после того, как сыграли свадьбы, велел царь молодым женам за ночь испечь каравай хлеба, потом – выткать к утру ковер.

В обоих испытаниях, несмотря на помощь служанок, нянек и мамок, боярская и купеческая дочери не справились с задачей. Посмотрел царь-отец на плоды их рук и решил, что никуда они не годятся. А вот каравай царевны-лягушки показался ему достойным великого праздника, как и ее ковер: царь распорядился, чтобы расстилали его по особым случаям в его собственной горнице.

Царевна-лягушка – не единственная, обладающая способностью менять свой облик. Правда, носить лягушачью шкуру она была вынуждена из-за проклятья Кощея, но образ белой лебеди принимала по собственному желанию. Подобно ведьме или нечистой силе чудесная жена может превратиться в животное или птицу, но всегда делает это в моменты опасности, ради спасения себя, своей чести или спеша на выручку герою.

Замечательной чертой чудесной жены является ее жалостливое, почти материнское отношение к герою. Она его и из беды выручит, и накормит, и напоит, и обогреет. Порой кажется, что без помощи своей возлюбленной ему не сделать и шагу, а вот она как будто именно за беды героя испытывает к нему симпатию и привязанность. Не отсюда ли пошло известное выражение, что русская женщина любит того, кого жалеет?

Остроту ума чудесная жена демонстрирует, загадывая загадки или решая их за героя: кажется, нет такой задачи, которая ей не по силам. Она способна потягаться в хитрости и изворотливости с самим Кощеем, знает, как провести коварного Морского царя, выпутаться из беды и заполучить сокровище. Удивительно, что ни в одном сказочном сюжете она не хочет ничего для себя. Ее силы и таланты идут в ход, когда это требуется главному герою, и, несмотря на то что чудесную жену по праву можно считать архетипом сильной и самостоятельной женщины, в фольклоре роль ее всегда второстепенная, подчиненная.

Загадка – малая фольклорная форма, первоначальной задачей которой было передавать в закодированном виде знания о разных объектах и явлениях. Не случайно повторяющимся мотивом легенд и сказок является загадывание героями загадок. Сакральным смыслом этого занятия было выяснить, каким могуществом обладает стоящий перед вами персонаж: чем больше ответов на загадки ему доступно, тем яснее для него тайны мироздания и больше его сила. Недаром сказки и сюжеты о Василисе Премудрой, Марье Моревне и других пользуются огромной популярностью. В последнее время этот образ часто разбирается и переосмысляется исследователями женских архетипов. Наиболее известной и часто упоминаемой является работа Клариссы Пинколы Эстес «Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях», где Василисе уделено пристальное внимание. Желание больше узнать о чудесной жене побуждает авторов создавать произведения, где она становится главной героиней сюжета, независимой от мужского персонажа.

Но в фольклорной традиции чудесная жена остается таковой – верной и преданной подругой Ивана-царевича или другого протагониста. Одновременно помощница и трофей, иногда она сталкивается с неблагодарностью своего возлюбленного, оставляющего ее, подобно Ясону, как в сказке о Морском царе и Василисе Премудрой, где Иванушка, спасенный Василисой, забывает о ней после избавления и возвращения в родной дом. Но никогда не превращается в злобную, мстительную фурию.

Интересный образ «чудесной жены» представлен в сказке «Марья Моревна»: правда, в ней можно также найти немало черт, которые роднят Моревну с другим фольклорным типажом – богатыршами. Так, как согласно сказке, Моревна регулярно отправляется в военные походы и способна «побить войско великое». Классический вариант этой сказки, записанный А. Н. Афанасьевым, выглядит так: у Ивана-царевича было три сестры, которые вышли замуж за сокола, орла и ворона. Через некоторое время Иван собирается в путь, чтобы навестить сестер и их мужей, и именно тогда происходит его встреча с Марьей Моревной:

Собрался в дорогу, шел, шел и видит – лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич:

– Коли есть тут жив человек – отзовись! Кто побил это войско великое?

Отозвался ему жив человек:

– Все это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна.

Пустился Иван-царевич дальше, наезжал на шатры белые, выходила к нему навстречу Марья Моревна, прекрасная королевна:

– Здравствуй, царевич, куда тебя Бог несет – по воле аль по неволе?

Отвечал ей Иван-царевич:

– Добрые молодцы по неволе не ездят!

– Ну, коли дело не к спеху, погости у меня в шатрах.

Иван-царевич тому и рад, две ночи в шатрах ночевал, полюбился Марье Моревне и женился на ней.

Марья Моревна, прекрасная королевна, взяла его с собой в свое государство; пожили они вместе сколько-то времени, и вздумалось королевне на войну собираться; покидает она на Ивана-царевича все хозяйство и приказывает:

– Везде ходи, за всем присматривай, только в этот чулан не моги заглядывать!

Он не вытерпел, как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Ивана-царевича:

– Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло!

Царевич подал ему целое ведро воды; он выпил и еще запросил:

– Мне одним ведром не залить жажды; дай еще!

Царевич подал другое ведро; Кощей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.

– Спасибо, Иван-царевич! – сказал Кощей Бессмертный. – Теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих!

И страшным вихрем вылетел в окно, нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил ее и унес к себе. А Иван-царевич горько-горько заплакал, снарядился и пошел в путь-дорогу:

– Что ни будет, а разыщу Марью Моревну![2]

Далее Ивану-Царевичу предстоит пережить множество злоключений, в которых ему, конечно же, помогут сокол, орел и ворон – мужья его сестер. Кстати, эти чудесные птицы способны превращаться в «добрых молодцев». В итоге все заканчивается благополучно:

Марья Моревна села на Кощеева коня, а Иван-царевич на своего, и поехали они в гости сперва к ворону, потом к орлу, а там и к соколу. Куда ни приедут, всюду встречают их с радостью:

– Ах, Иван-царевич, а уж мы не чаяли тебя видеть. Ну, да недаром же ты хлопотал: такой красавицы, как Марья Моревна, во всем свете поискать – другой не найти!

Погостили они, попировали и поехали в свое царство; приехали и стали себе жить-поживать, добра наживать да медок попивать[3].

У образа Марьи Моревны много общего с Василисой Премудрой, Еленой Прекрасной. Отчество Моревна, по мнению исследователей, означает ее происхождение от морского царя – то есть Марья Моревна изначально могла быть каким-то древним природным стихийным божеством, образ которого постепенно переплавился в сказочный и приблизился к девам-воительницам. В похищении Кощеем Марьи Моревны также есть определенные параллели с похищением героини подземным божеством: вспомните хотя бы миф об Аиде и Персефоне.

Часто чудесную жену приходится добывать, и, хотя она сама активно помогает герою в этом, используя свою смекалку и волшебные способности, здесь находит отражение распространенный в русском фольклоре мотив добывания невесты. Встречается он так часто и имеет такие глубокие корни, что, пожалуй, стоит остановиться на нем подробнее.

Веселый свадебный обряд похищения невесты знаком многим. В современную Россию он пришел с Кавказа, однако традиция выкрадывать девиц брачного возраста имеет очень древнее происхождение и широко распространена по всему миру. В русском фольклоре она отражена целым рядом произведений – сказок и легенд, где герою приходится отправляться за подругой жизни в дальние страны и преодолевать на пути к счастью множество опасностей.

Чаще всего встречаются два мотива таких историй: 1) девушку похищает чудовище, персонаж из иного мира, наделенный сверхъестественным могуществом (здесь безусловными лидерами становятся Кощей Бессмертный и Змей Горыныч); 2) молодой удалец вынужден добывать невесту в чужих краях, чаще всего для кого-нибудь другого, как в сказке «Иван-царевич и Серый волк». Конечно же, в финале зло будет побеждено, злодеи наказаны, а юные влюбленные воссоединятся, но перед этим им предстоит пройти немало испытаний.

Похищение невесты – сюжет не уникальный для русской мифологии. Подобные истории можно встретить и у древних греков, и на Востоке. Принято связывать этот троп с реальным обычаем похищать девушек, что чаще всего происходило во избежание близкородственных браков в общине. Невесту нужно было найти на стороне, однако далеко не всегда родные девушки (а иногда и она сама) были дружелюбно настроены к чужестранцу. В некоторых случаях – как в странах Кавказа – невесту крали, дабы избежать выплаты калыма за молодую жену.

Калым, или выкуп за невесту, – во многих странах, преимущественно восточных, существовала (или сохраняется по сей день) традиция перед заключением брачного союза выплачивать за невесту установленную сумму. Калым может быть выплачен не только деньгами, но и иными ценностями – украшениями, предметами роскоши, землей и скотом. Обыкновенно выкуп получают родители невесты, но в большинстве случаев эти ценности сохраняются за самой женщиной, чтобы компенсировать ее потери в случае неудачного замужества. Если же брак сложился счастливо, она может передать калым своим детям в качестве приданого.

Куда любопытнее другой, более древний, фольклорный мотив похищения – умыкание девушки зверем (например, медведем) или птицей (чаще всего вороном), женой которого она становится и от которого рожает детей. Антропологи выдвигают предположение, что такие легенды берут начало в тотемизме – во времена, когда люди верили, что происходят от животных, и считали зверей и птиц своими предками. Следовательно, заключение брака смертной девушки со звериным предком можно рассматривать как союз вполне естественный.

Специфичным для русского фольклора является сюжет о похищении девушки змеем (аналогичным в западной мифологии могут считаться легенды о драконах, крадущих юных дев). Известный русский фольклорист Владимир Яковлевич Пропп отмечал, что фигура Змея является одной из самых загадочных как для мировой мифологии, так и для религии. На Руси змей мог быть как противником, так и союзником – например, охранять границы государства. Девиц он крадет ради вступления в брак.

Таким же образом поступает Кощей, чью фигуру нередко сравнивают с древнегреческим Аидом, и в таком контексте история о спасении похищенной девушки приобретает параллель с мифом о Персефоне. Девицу забирают всегда неожиданно и внезапно, когда она гуляет с подругами на лугу, и уносят ее в Подземный мир, куда предстоит отправиться герою, чтобы вернуть возлюбленную.

Похищение змеем, Кощеем, а также неведомой силой, уносящей девушку, связывают также с мотивом смерти. На это указывает неожиданность события, его неизбежность и то, что похитителем становится сверхъестественная сила, которой почти невозможно противостоять.

Время шло, представления наших предков менялись, и первоначальные истории, рассказывавшие о ритуальном браке с животным-прародителем, принесении жертвы ради умиротворения потусторонних сил, переосмыслялись и превращались в сюжеты, где герою приходилось сражаться за свою возлюбленную, выручая ее из ловушки зловещих существ.

А иногда древний сюжет упрощался, становясь более понятным для основных потребителей сказки – детей – и приобретая концовку, не совсем характерную для историй об «умыкании невесты». В качестве примера можно привести народную сказку «Машенька и медведь», невероятно популярную, на основе которой снимались мультфильмы и в советское, и в постсоветское время. Сюжет прост: девочка по имени Машенька, отправившись с подругами в лес за грибами и ягодами, попадает в жилище медведя. Лесной зверь относится к девочке вполне дружелюбно, но требует, чтобы она осталась жить с ним, готовила, убирала, ухаживала за домом и огородом. В итоге Машенька находит способ перехитрить медведя: она печет пирожки и просит косолапого отнести их ее бабушке и дедушке. Медведь складывает пирожки в огромный короб, и девочке удается незаметно в него залезть. Ну а далее – классика: медведь, устав от долгой дороги, собирается «сесть на пенек и съесть пирожок», Машенька же кричит из короба, что ей с крыши дома хорошо видны намерения медведя. Тот, думая, что девочка и в самом деле следит за ним с высоты, отказывается от своего намерения и двигается дальше; во дворе дедушки и бабушки на медведя набрасываются собаки, и лесной зверь, в испуге бросив короб с пирогами, убирается восвояси. Машенька же радостно приветствует своих родных.

Помимо древней темы ритуального брака девушки с предком-зверем, которая в этой сказке надежно завуалирована, мы можем заметить еще одну популярную тему: история о догадливой, умной, смекалистой девочке. В большинстве случаев это признак сказок о «чудесной жене», которая, например, желая спасти своего супруга, проявляет чудеса сообразительности и различные сверхспособности. Но иногда в сказках мы встречаем и вот такой упрощенный вариант: девочка находит способ перехитрить медведя, не обладая ни большой силой, ни волшебными навыками.

Архетип чудесной жены как женщины, выручающей из беды героя, был не единственным в русском фольклоре. Да, без волшебства Царевны-лягушки Иван-царевич ни за что не управился бы с заданиями батюшки, решившего испытать, на что годны его невестки. Но, правду сказать, жизни героя в этой сказке ничто не угрожало – страшиться можно было разве что насмешек братьев, огорчения отца да позора жить с лягушкой вместо жены. Однако в сказках есть и образы девочек, девушек и молодых женщин, которые становились не просто помощницами, а настоящими спасительницами, не спутницами героя, но главными героинями. Они не боятся нечистых сил, не страшатся дальнего пути и тяжелых испытаний, которые им обязательно предстоят.

Троп спасительницы хотя и всегда одинаков по смыслу, реализуется в сказках совершенно по-разному. Героиня, потерявшая родственника, возлюбленного или друга, вынуждена отправиться на поиски, во время которых преодолевает самые тяжелые препятствия, страдает от непогоды и голода, но в конце пути находит героя. Только это оказывается лишь частью испытаний, и не самой трудной. Часто герой оказывается во власти злых чар, порой даже не помнит, что стоящая перед ним девушка – его невеста или сестра. Спасительнице придется преодолеть колдовство злой волшебницы, а наградой за это будет пробуждение любимого или брата, счастливое возвращение домой и свадьба или долгая мирная жизнь до глубокой старости.

Разнятся и причины, по которым герой попадает в беду. В некоторых случаях это происходит из-за небрежности, невнимательности или непослушания самой красной девицы. Так, например, происходит в сказке «Гуси-лебеди».

Сестрица Аленушка и братец Иванушка остаются одни. Родители, уходя в поле на весь день, дают старшей дочери наставление – следить за младшим братиком, беречь его, не оставлять одного. Но легкомысленная девочка, усадив его у крыльца, заигралась с подружками и не уследила, как налетели гуси-лебеди, слуги Бабы-яги, и унесли ее брата за тридевять земель на погибель. Ведь зачем маленькие дети злой старухе, как не для колдовства, а то и вовсе для еды?

Гуси-лебеди – волшебные помощники Бабы-яги. Интересно происхождение этого образа, на этот счет есть разные теории. В образе странных птиц, помеси домашних гусей и диких лебедей, некоторые исследователи видят стражей на границе дикой природы, пространства небесного и земного пространства, освоенного человеком. Потому они и повинуются Бабе-яге, которая зачастую в сказках предстает таким же стражем на границе Нави – обители темных существ, подземного и загробного мира – и Яви, мира срединного, в котором живут люди, животные и растения.

Есть другое мнение, что в сказках прообразом для гусей-лебедей как налетчиков, ворующих малых деток, послужили кочевники, с которыми постоянно воевала Древняя Русь. Походы половцев, например, часто имели целью именно похищение людей, а не захват территорий. Пленных после продавали в рабство.

В отличие от Крошечки-Хаврошечки или Василисы Прекрасной, дочерей послушных, Аленушка предстает дочерью непослушной и легкомысленной, не слушающей наказов старших, пренебрегающей родительскими наставлениями. Почему же тогда именно ее, а не похищенного Иванушку, мы считаем героиней сказки? Потому что, оступившись, нерадивая дочь отправляется спасать малого братца и тем самым становится на путь искупления вины и исправления.

Ей предстоят долгие поиски и встречи с волшебными помощниками – здесь их будет четверо: Печка, Яблонька, Молочная река с кисельными берегами и лесной ежик. И снова Аленушка, хоть и не убоявшаяся опасностей и в одиночку решившая искать брата, проявляет спесь, неуважение и пренебрежение к дарам помощников. Она отказывается есть ржаные пирожки (невкусные, дома у батюшки пшеничные!) и дикие яблочки (кислые, в саду дома слаще!) и пить кисель, что предлагает ей Молочная река, перед тем как показать, куда унесли ее брата. Лишь еж соглашается помочь ей просто так.

Аленушка все же добирается до домика Бабы-яги, помогает и успешно крадет у нее пропажу – Иванушку. Но в погоню снова бросаются гуси-лебеди, и вот тут-то помощь Печки, Реки и Яблони становится неоценимой. Девочка соглашается выполнить их условия, и те прячут ее от преследователей. Аленушка благодарит помощников, и скоро они с братом оказываются дома.

Девочка проходит весь путь героя – от ослушания через испытания к осознанию и раскаянию. Она возвращается домой, не просто спасши брата, но и осознав, наконец, что нужно почитать и слушаться старших, беречь и заботиться о слабых, быть послушной и благодарной.

Другой тип спасительницы – девушка работящая и прилежная, спасающая милого, попавшего в беду по воле ее злых родственниц, чаще всего завистливых сестер. Таким является образ Марьюшки (в других интерпретациях Настюшки или Аленушки) в сказке «Финист – Ясный сокол».

Марьюшка живет с вдовым отцом и сестрами, она из них самая трудолюбивая, добрая и скромная, как и положено красной девице. Пока сестры требуют от батюшки привезти с базара шелков да нарядов, она просит лишь одного – перышка Финиста – Ясного сокола. Не сразу, но добывает ей отец перышко. Девушка бросает его на пол, и является перед ней жених – Финист – Ясный сокол.

Конечно, сразу замуж красавицу и умницу взять он не может: ведь надо ухаживать, потом благословения родительского просить. Вот и летает он днем соколом, а вечерами навещает Марьюшку. Завистливые сестры (зависть и жадность в русском фольклоре – одни из самых тяжких грехов) узнают об этом и устраивают ему ловушку.

Финист думает, что не нужен Марьюшке, и говорит о том, что если ей нужен, она найдет его, износив три пары башмаков железных, изломав три посоха железных, порвав три колпака железных.

Потеряв возлюбленного, спасительница отправляется в путь. Трижды помогают ей звери лесные, трижды она встречает на своем пути избушку Бабы-яги – трех волшебных сестер, получает от них три волшебных подарка. Именно эти дары помогают ей выручить любимого. Износив три пары железных башмаков, изломав три железных посоха, изорвав три железных колпака, Марьюшка добирается в заморский край, где живет ее соперница – царица-волшебница, опоившая Финиста и женившая его на себе.

Число три – одно из магических чисел в мировой культуре и религии и самое часто встречающееся число в русском фольклоре. Тройке приписывались магические свойства благодаря ее полноте: в ней есть одновременно начало, середина и конец; прошлое, настоящее и будущее. Три возраста человека – юность, зрелость и старость – и три его состояния – рождение, жизнь и смерть. Поэтому волшебные заговоры, как и молитвы, повторяются трижды, чтобы придать им силу. С этой же целью троекратно производятся обрядовые действия.

Как уже говорилось, мотив околдованного героя в подобных сказках встречается очень часто. Иногда он узнает героиню, но не помнит об их любви, иногда и вовсе не узнает. Финист же не может даже увидеть Марьюшку. Царица, увидев волшебные подарки старух – серебряное блюдечко и золотое яичко, серебряные пяльцы и золотую иголку, серебряное донце и золотое веретенце, просит продать их. Но девушка соглашается только обменять их на право трижды посмотреть на жениха. Однако Финист – Ясный сокол, опоенный немилой женой, спит беспробудным сном. Лишь горькая слеза Марьюшки, которая попадает ему на кожу в третий раз, будит ее любимого.

Добро торжествует. Очнувшийся Финист созывает народ, чтобы решить, кто станет ему женой: та, что искала и три пары башмаков железных истоптала, или та, что за диковинки ночи с ним продавала. Конечно, народ выбирает спасительницу, а царицу-волшебницу ждет смерть.

Этот сюжет встречается у многих народов, из фольклорной сказки перекочевав потом и в сказку литературную. Троп «Красавица и чудовище» можно увидеть в одном из древнегреческих мифов об Амуре и Психее в изложении Апулея, у Шарля Перро в одноименной сказке, у Сергея Аксакова в сказке «Аленький цветочек». Исходные условия могут отличаться, но само действие всегда одно – девушка, спасающая героя и награжденная за преданность и смелость счастливым браком.

Пожалуй, самым архаичным образом красной девицы является образ воительницы – девицы-богатыря. Богатырши и удалые поляницы – не послушные дочери и не волшебные помощницы. Вероятно, сказания о них берут начало в эпоху матриархата, на ранних стадиях общественных и семейных отношений, которые, предположительно, существовали до перехода к патриархальному строю и моногамии.

Матриархат (от греч. μήτηρ, μάτηρ – «мать» + ἀρχή – «господство, начало, власть»; буквально – «власть матери») – форма общества, где главную роль играли не мужчины, а женщины, часто это были матери семейств.

Одним из самых древних свидетельств существования такой организации общества может быть древнегреческий миф об амазонках. Воинственные женщины не признавали власти мужчин, вступали с ними в связь только для рождения детей, оставляли в общине лишь девочек, которых воспитывали воинами. Эти сказания подтверждаются находками археологов, обнаруживших богатые захоронения знатных женщин с оружием, а не с прялками или горшками на территории разных государств.

Судьба богатырши не всегда развивается одинаково. Одним из общих мотивов самых древних сказаний у разных народов является победа женщины-воительницы над мужчиной.

Такова, например, былина о Добрыне Никитиче и Настасье Микулишне – «Добрыня и Настасья». Богатырша и сама по себе девица не из простых: ее отцом был богатырь Микула Селянинович. Но отцовская слава ей не нужна – хватает и своей.

Возвращаясь после битвы со Змеем Горынычем, Добрыня увидел в поле огромного воина в женских одеждах и решил силушку богатырскую попробовать. Только вот нападал он на поленицу трижды, прежде чем она его вообще заметила.

Разгорелся тут Добрыня на добре коне

И наехал тут Добрынюшка да в третий раз

А на ту же поленицу на удалую,

Да ударит поленицу в буйну голову.

На коне сидит же поленица, сворохнулася

И назад же поленица оглянулася.

Говорит же поленица да удалая:

«Думала же, русские комарики покусывают, —

Ажно русские богатыри пощелкивают!»[4]

Поляница, или поленица – женщина-воительница, богатырша, обладающая воинскими навыками не хуже, чем мужчины-богатыри. Главное ее занятие – полякование, то есть выезд в чистое поле и битва с врагом. Получить богатыршу в жены можно было, лишь победив ее в бою.

Справиться с воительницей Добрыня не смог. Та и воевать-то с ним не стала – сдернула с коня и в карман себе засунула. Подумала богатырша и решила: если хорош собой добрый молодец, то замуж за него выйдет, а если не понравится – голову с плеч снесет. Богатырю повезло, девушке он приглянулся, так что свадьбу сыграли и зажили, как в сказках и полагается, счастливо. Правда, былины говорят и о том, что, променяв свободу на брак с воином, поленицы утрачивали собственную богатырскую силу, становясь просто нежными женами.

Об этом рассказывает другая былина о Настасье Микулишне – «Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича», как третий по силе русский богатырь поступил бесчестно по отношению к своему названому брату, только вот выгоды с этого не поимел.

Образ жены, дожидающейся мужа из дальнего странствия, встречается во многих легендах. Такова, например, легенда из древнегреческой мифологии в изложении Гомера – об Одиссее и Пенелопе. Вот какая история приключилась с русской Пенелопой – Настасьей Микулишной.

Князь Владимир услал Добрыню в Орду с поручением, уезжая, дал жене богатырь наказ:

Ожидай меня, Добрынюшку, по три года.

Если в три года не буду – жди по дру́го три,

А как исполнится-то время шесть годов,

Как не буду я, Добрыня, из чиста поля,

Поминай меня, Добрынюшку, убитого.

А тебе, Настасья, воля вольная:

Хоть вдовой живи, да хоть замуж поди,

Хоть за князя поди, хоть за боярина,

А хоть за русского могучего богатыря,

Только не ходи за моего за брата названого,

Ты за смелого Алешу за Поповича[5].

Через шесть лет Добрыня так и не воротился. И киевский князь принялся сватать красавицу за своих подданных, предлагая в мужья то боярина, то купца, а пуще всего – богатыря Алешу Поповича. Именно младший из русских богатырей привез в столицу нерадостную весть:

Как во тую пору, да во то время,

Приезжал Алеша из чиста поля,

Привозил им весточку нерадостну,

Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Он убит лежит да на чистом поле:

Буйна голова да испроломана,

Могучи плеча да испростреляны,

Головой лежит да в част ракитов куст[6].

По первому разу Настасья Микулишна ему не поверила. Ответила, что, мол, по велению мужа ждала его шесть лет, а еще шесть лет будет ждать по велению собственного сердца. Но и еще через шесть лет Добрыня не воротился. И когда князь снова приехал к ней сватом, согласилась выйти за Алешу Поповича.

Добрыня же, узнав об этом, нарядился скоморохом и явился на их свадьбу. Играл богатырь так хорошо, что князь пригласил его за княжий стол сесть и вина выпить, но Добрыня попросил чарку зелена вина поднести тому, кому сам захочет. Кубок он подал Настасье, а выпив его, она обнаружила на дне перстень, которым Добрыня с ней венчался.

Выйдя замуж, Настасья Микулишна богатырской силы лишилась, как и все замужние поленицы (в этом ясно прослеживается мотив перехода общества к патриархату). Потому за подлость Алешу, принесшего ложную весть о смерти Добрыни, наказывает сам богатырь.

Да он выдернет Алешку через дубов стол,

Как он бросит Алешу о кирпичен мост,

Да повыдернет шалыгу подорожную,

Да он учал шалыжищем охаживать,

Что в хлопанье-то оханья не слышно ведь.

Да только-то Алешенька и женат бывал,

Ну столько-то Алешенька с женой сыпал.

Всяк-то, братцы, на веку ведь женится,

Не всякому женитьба удавается,

А не дай бог женитьбы той Алешиной[7].

С Настасьей же, испросившей у мужа прощения, Добрыня остался жить по-прежнему.

Постепенно образ просто славной воительницы преобразовался в образ богатырши-изменницы. Одним из примеров такого перерождения является образ безымянной поленицы в былине «Илья Муромец и дочь его».

Три богатыря встретили в чистом поле девушку, которая вызывала себе поединщиков. Ни Алеша Попович, ни Добрыня Никитич не решились вступить с ней в бой, и тогда вышел против нее сражаться самый старший – Илья Муромец. Сражение было долгим: трижды три сходились они – на палицах, на копьях и врукопашную. Но в бою не была Илье суждена смерть: он сумел победить воительницу, а когда спросил, какого она роду-племени, оказалось, что она его родная дочь.

Убивать девушку Илья Муромец не стал – наоборот, обнял и приветил, и разошлись они миром. Но когда богатырь лег спать в шатер в чистом поле, поленица решила, что стыдно в землю русскую съездить и богатырю проиграть. Она вероломно напала на спящего отца и нашла смерть от его руки.

Тот же мотив мы встречаем и в былине «Дунай и Настасья Королевична». Как и в других былинах, богатырь Дунай, встретившись с воительницей, вступает с ней в бой. В этот раз сила оказалась на его стороне. Потеряв в бою глаз, он все же победил девушку и взял ее в жены. Правда, брак их был недолгим. На одном из пиров во хмелю затеялся между ними спор, кто точнее стрелой бьет. Вышли богатырь с богатыршей на состязание. Стреляли они по очереди – надо было попасть стрелой в перстень, который клали на голову. Настасья сумела сбить кольцо стрелой. Но муж, не стерпев обиды, ее убивает:

Как кладет же Настасья перстень к себе на главу,

Тут стреляет Дунаюшко сын Ивановичь:

А он первой раз стрелил – перестрелил,

А он второй раз стрелил – не дострелил,

А он третей раз прямо метит во белы груди.

Тут змолиласе Настасья-королевисьня:

«Уж ты тихие Дунай сын Ивановичь!

Ты прости меня, бабу глупую:

Ишше женьски-ти волосы долги же,

А и ум-то у женьшшины короткий же;

Ишше есь у мня в утробы младень же —

И засеян тобой же!»

Ишше этому Дунаюшко не поваровал,

Он стрелил прямо во белы груди —

И застрелил Настасию-королевисьню[8].

Но убив супругу, Дунай и сам жить не стал, бросившись на меч. Былина говорит, что из его крови зародилась река Дунай, а из крови богатырши – Настасья-река.

Ну и, разумеется, нельзя обойти вниманием еще один мотив о девах-воительницах – как о хитроумных спасительницах богатырей. Об этом повествует былина «Ставр Годинович».

Старшая сестра Настасьи Микулишны, Василиса, стала женой боярина Ставра Годиновича из Чернигова. На княжеском пиру принялся Ставр хвалиться супругой:

Во третьем терему – молодая жена,

Молодая Василиса, дочь Никулишна.

У ней белое лицо ровно белый снег,

Ягодицы ровно маковицы,

Черные брови черна соболя,

Ясные очи ясна сокола,

Ретивым она сердцем хитра-мудра[9].

Позавидовав ему, князь Владимир приказал посадить Ставра в погреб, а жену его привезти к себе. Один из слуг Ставра успел добраться до Василисы и предупредить ее:

Ах ты ей, Василиса, дочь Микулишна!

Сидишь ты, пьешь да проклаждаешься,

Над собой невзгодушки не ведаешь:

Как твой Ставер да сын Годинович

Посажен в погреба глубокие;

Похвастал он тобой, молодой женой,

Что князей-бояр всех повыманит,

А солнышка Владимира с ума сведет[10].

Пришлось Василисе Микулишне остричь свои косы русые, переодеться в мужское платье и отправиться выручать из беды хвастливого муженька. Прикинувшись послом земли Ляховицкой (в другом варианте былины – послом от Золотой Орды), богатырша приехала свататься к дочери киевского князя. Сам властитель Киева обмана не распознал, но его дочь стала пенять отцу, что тот собрался выдать ее за женщину. Василисе пришлось пройти воинские испытания, чтобы доказать, что она богатырь, а не девица. Пришлось князю ладить свадьбу.

На свадьбе же Василиса сидела грустная, а когда князь спросил, о чем ее думы печальные, попросила привести удалого гусляра, чтобы душу потешить. Ставр Годинович был знаменит игрой на гуслях – его-то и привели из погреба на княжескую свадьбу. Трижды подходила к нему Василиса Микулишна, трижды спрашивала, узнает ли он ее, но боярин все отказывался, говорил, что знать не знает посла. И лишь когда Василиса попросила князя позволить отвезти Ставра к своей дружине, а в шатре переоделась в женскую одежду, боярин жену признал, а князь согласился их отпустить.

Женский образ в пространстве былины очень разнообразен, но одно несомненно: русские богатырши не уступали богатырям ни в силе, ни в храбрости, а уж какую судьбу выбирали себе после свадьбы, той следовали до конца.

Трудно найти хотя бы одну мифологическую систему Древнего мира, в которой нет архетипа матери. Богиня-прародительница, покровительница домашнего очага, плодородия – она была древнее и могущественнее мужских божеств, дарила жизнь и несла смерть. О богинях славянских племен мы еще будем говорить. Пока же разговор у нас пойдет о человеческом воплощении этой древней хтонической силы – об образе матери.

Доброта, забота, сочувствие, безграничная любовь, мудрость – вот качества, которые связаны в нашем сознании с матерью. Давшая жизнь, мать охраняет и успокаивает нас; в русском фольклоре существует огромный пласт колыбельных, которыми мать утешает и убаюкивает ребенка, обещает ему сытость и спокойную жизнь под защитой старших.

Баю, баю, зазыбаю.

Отец пошел за рыбою,

А матушка дрова рубить,

А бабушка уху варить.

Спи, спи, дитя милое!

Укачаю я тебя,

Убаюкаю тебя[11].

В колыбельных мать пророчит ребенку долгую и счастливую жизнь, остерегает от неразумных поступков, как в песенке о сером волчке. Порой она, будто ведьма, зовет волшебных помощников, чтобы усыпить дитя. Но зла от этого ждать не стоит – ведь матушка к себе зверя не привязывает, а просит помощи и готова щедро расплатиться.

Котик серенький,

Хвостик беленький,

Он по улице ходил,

Ночевать к нам приходил,

Лешеньку попросил:

Пусти меня ночевать,

Я стану всю ночь качать!

Уж я тебе, коту,

За работу заплачу,

Лапки вызолочу,

Хвостик высеребрю[12].

Но не меньше в русском фольклоре и материнских плачей. Оплакивает она и младенца, не пережившего суровую зиму, и взрослого сына, сложившего буйную голову в борьбе с врагом.

Мои скоры ноженьки не тянутся,

Мои белые ручушки не вздымаются,

Мои очи ясные не глядят на белый свет.

Вы завейте, ветры буйные, вы развейте желты пески!

Вы расколите-тко гробову доску, размахните тонко бело полотно!

Мои милые детушки, размахните свои белы ручушки,

Распечатайте вы свои уста сахарныя!

Разомкните свои очи ясныя!

Промолчите вы мне хоть единое словечушко![13]

Интересно, что значение образа матери, скорее, не в том, каков он, а в том, что его практически нет. Женщина, которая произвела ребенка на свет, должна оберегать и растить его, учить обычаям и традициям, передавать навыки, быть примером труда и мудрости. Но в подавляющем большинстве сказок героини, чаще, чем герои, оказываются без материнского попечения. Даже если остается жив отец, судьбу ребенка или подростка решает уже другая женщина – злая мачеха, о которой речь впереди. Или герой остается на попечении бабушки и дедушки, немощных стариков, а то и вовсе живет у чужих людей. Но даже отсутствующая, мать продолжает помогать и наставлять, оставляет волшебные предметы и свое материнское благословение. И значение этого образа трудно переоценить.

Образ матери в былинах – это образ эпической героини, по-своему не уступающей значимостью самому богатырю. Такова, например, матушка богатыря Добрыни Никитича. В источниках имя разнится: ее называют то Офимьей Александровной (это имя, скорее всего, представляет собой искаженное Евфимия), то Мамелфой Тимофеевной (иногда Амелфой).

Именно с материнского предостережения, которое оказывается вещим, и начинается былина «Добрыня и Змей».

В один особенно знойный день решил Добрыня сходить к Пучай-реке, искупаться в ее прохладных водах. Мать его, вдова Офимья Тимофеевна, просила туда не ходить: река, мол, опасная, в три потока льется – в одном искры сыплются, во втором пламя бушует, из третьего дым валит. Добрыня клятвенно уверил, что просто прогуляется по полям, и мать, успокоившись, отпустила его.

Но Добрыня солгал: напрямик к реке отправился, да и полез в воду. Не испугался – вода показалась приятной, бодрящей. Но не успел он достичь середины, как небо почернело, молния ударила, и сверху ринулся Змей Горыныч – трехголовый, с семью когтями, рыкнул громом:

– Сказывали мне старцы, что от рук Добрыни погибну. А он сам, глупец, мне в лапы лезет!

– Победи сперва, – бросил ему Добрыня, – а уж потом похваляйся!

Завязалась лютая схватка. Конь Добрынин в страхе убежал, унося доспехи. Но даже без оружия Добрыня одолел змея. Взял с него клятву, что не будет тот больше летать над Русью, разорять селения, похищать дев. Змей поклялся – и был отпущен.

Только слово свое он не сдержал: как только освободился, в Киев полетел и увлек с собой княжью племянницу, красавицу Забаву Путятишну, в Сорочинские горы. Князь вызвал Добрыню и приказал вызволить девицу. Да не мечом, ведь теперь, говорит, Змей тебе брат названый. А не справишься – голова с плеч.

Добрыня, сокрушенный, вернулся домой. Мать услышала – побледнела, но виду не подала. Велела сыну отдыхать, а сама всю ночь плела ему плетку из семи шелков. Утром вручила:

– Поезжай. У входа в логово будут змееныши – пусть конь их топчет, а как устанет, плеткой стегни меж ушей, силы прибавится. Всех перебей. А дальше – Забаву спасай.

Вещий (книжное, поэтическое, устаревшее) – тот, кто знает (ведает), предсказывает будущее, пророчит. В сказках часто встречается мотив вещих снов, которые предостерегают или направляют героев, вещих слов помощника или наставника.

Плетка, которую мать сплела Добрыне, помогла ему не только змеенышей извести, но и победить самого Змея Горыныча, освободить князеву племянницу и русских мужиков, которых змей увел в полон. Даже ослушавшегося сына матушка пожалела, простила и помогла, хотя на Руси родительское наставление считалось священным.

Другой образ матери-наставницы дают былины о Василии Буслаеве. Имя героя новгородских былин впервые упоминается в Новгородской летописи XVI века. По всей видимости, и сказания о нем складываются примерно в это же время.

Василий Буслаев рос в Великом Новгороде и с малых лет обладал богатырской силой и хвалился молодецкой удалью, не знавшей узды. Никто не мог с ним помериться силой.

Будет Василий семи годов,

Стал он по городу похаживать,

На княженецкий двор он загуливать,

Стал шутить он, пошучивать.

Шутить-то шуточки недобрые

С боярскими детьми, с княженецкими:

Которого дернет за руку – рука прочь,

Которого за ногу – нога прочь.

Двух-трех вместе столкнет – без души лежат[14].

Никто не мог на него управы найти, никто справиться не мог, потому шли новгородцы на поклон к матушке богатыря.

Приходят с жалобой от князей новгородских

К пречестной вдове Мамелфе Тимофеевне:

«Ай же ты, честна вдова, Мамелфа Тимофеевна!

Уйми ты свое детище любимое,

Молода Васильюшка Буслаева:

Ходит он по городу, похаживает,

На княженецкий двор он загуливает,

Шутит он шуточки нехорошие

С теми детьми боярскими,

С боярскими детьми, княженецкими,

Побивает смертию напрасною».

Тут честна вдова Мамелфа Тимофеевна

Не пускает сына гулять во Новгород,

Шутить шуточек недобрых[15].

Выросши до семнадцати лет, силу Василий Буслаев почувствовал в себе несокрушимую, справил оружие: и копье бурзамецкое взял себе, и вострую саблю наточил, и лук с мощным боем сделал. Собрал пир на весь мир, досыта кормил и допьяна поил молодцов, что к нему пришли угощаться, целых двенадцать дней. Из них Василий и выбрал себе тридцать дружинников, всех как на подбор – молодых и ретивых.

Бурзамецкое (мурзамецкое, муржемецкое, диал.) – татарское, восточное (от «мурза» – татарский феодал).

Попав в один из дней на княжий пир, не разумел Василий меры в вине. А напившись, стал похваляться, что один со своей дружиной всех мужиков Великого Новгорода побьет. Слушали его, но верить не спешили, и тогда Василий побился с тремя новгородскими князьями на великий заклад и назначил время и место встречи.

Но матушка богатыря на встречу эту не пустила. Считая сына буйным и неразумным, она заперла его в подвалах дома, а на Волховский мостик пришла его ватага биться без предводителя. Конечно, без богатыря куда им было управиться со всеми новгородскими мужиками. Битву дружина Василия проигрывать стала. Увидела одна из дворовых девок Мамелфы Тимофеевны, как гонят новгородцы ватажников, побежала и выпустила Василия.

Хоть и не было у него оружия, Василий схватил тележную ось и побежал скорее на помощь. Против его силы новгородцы не устояли, и снова пришлось князьям бежать и звать на помощь его матушку.

Честна вдова Мамелфа Тимофеевна

Одевала платьица черные,

Одевала шубу соболиную,

Полагала шелом на буйну голову,

И пошла Мамелфа Тимофеевна

Унимать своего чада любимого.

То выгодно старушка догадалася —

Не зашла она спереди его,

А зашла она позади его

И пала на плечи могучие[16].

Хитрость Мамелфы Тимофеевны была оправдана. Подойди она к сыну спереди – не удержал бы удара и убил ее. Но теперь никого не слушавший Василий Буслаев внял словам матери.

Тут Васильюшко Буслаевич

Опускает свои руки к сырой земле,

Выпадает ось железная из белых рук

На ту на мать, на сыру землю.

И говорит Василий Буслаевич

Своей государыне-матушке:

«Ай ты, свет сударыня-матушка,

Да ты, старушка лукавая,

Лукавая старушка, толковая!

Умела унять мою силу великую,

Зайти догадалась позади меня,

А ежели б ты зашла впереди меня,

То не спустил бы тебе, государыне-матушке.

Убил бы заместо мужика новгородского».

И тогда Васильюшка Буслаевич

Оставил то смертное побоище[17].

Так были спасены мужики Великого Новгорода. А Василий Буслаев получил наставления от матери, которая уговаривала буйное чадо не творить бесчинства и мирных людей не калечить, а биться только с врагами родной земли. Правда, ее советов богатырь так и не послушался, потому и сложил свою буйную голову уже взрослым. Но это уже другая история.

В русском фольклоре архетип старухи и матери-старухи не являются синонимичными. Многие из вас, наверное, задавались вопросом, почему часто зачины в сказках начинаются словами «Жили-были дед да баба…», а не «Жили-были муж с женой…» Одним из объяснений можно считать разницу в продолжительности жизни в Древней Руси и сейчас. Ни для кого не секрет, что в старину женщина в возрасте сорока лет уже, скорее всего, была бабушкой, а в пятьдесят считалась и вправду старухой. К этой старости было иное отношение, нежели к людям действительно пожилым, хранителям мудрости и наставникам.

А еще мать-старуха, как и старик-отец, была скорее архетипом бедности и несчастья. Фольклорные тексты нельзя переносить целиком в реальность. И не только потому, что никаких жар-птиц или говорящих щук мы вокруг не видим. Былины и сказки, безусловно, отражают часть тогдашней жизни, но при этом несут в себе черты гиперболизации и условности – таким образом последующим поколениям передавались заветы правильной и праведной жизни.

В сказках старики живут, как правило, одиноко. Взрослых детей рядом с ними нет, и мы не знаем, почему. То ли погибли в битвах, то ли умерли от болезней. Но ситуация, когда в деревне люди в возрасте оставались жить лишь вдвоем, была нетипична для славянских общин. Тогда детей рожали много, чтобы каждый вкладывал силы в общее хозяйство, растил пшеницу и ухаживал за скотом, рубил лес и таскал воду.

Оставшись без детей и поддержки, они отчаянно желают, чтобы в семье появился еще один ребенок – утешение им на склоне лет, да и помощник, что уж скрывать. И тогда начинаются чудеса.

Старуха рубила капусту, и из случайно отрубленного ею мизинца появился ребенок, который зовет ее матушкой. Да, это известная у многих народов история Мальчика-с-пальчик.

Этот ребенок появляется непрошено, но на радость старикам, и становится тем помощником, которого им не хватало. Только появившись на свет, Мальчик-с-пальчик тут же отправился помогать старику в поле. Принес ему обед и сумел уговорить заартачившуюся лошадь пахать, забравшись к ней в ухо и нашептывая ласковые слова. Старику же он сказал, что если кто торговать его начнет, пусть продает и не печалится.

Мальчишка оказался тем еще озорником. Увидев, что в поле лошадь сама с сохой ходит, проезжавший мимо барин просил старика сначала продать ему лошадь. А узнав, что правит ею сыночек, выпросил продать ему Мальчика-с-пальчик. Мальчонка позволил отцу продать себя за безумные деньги – тысячу рублей, но при первом же удобном случае сбежал.

Обманул мальчик и воров, что взяли его с собой воровать у попа быков, и волка, который его проглотил: охоту на овец испортил, предупредив пастуха. Бедный серый никак не мог добычу себе изловить и попытался договориться с маленьким нахалом.

Наверное, больше всего Мальчик-с-пальчик из этой сказки похож на трикстера, по какой-то причине проявившего доброту к старым людям. Но судьба детей, появившихся у такой пары, может быть и совсем иной.

Трикстер (англ. trickster – проказник, ловкач) – мифологический архетип озорника, божество, дух, человек или антропоморфное животное, которое не подчиняется общим правилам, ведет себя как хочет, меняет под себя любую ситуацию. Как правило, трикстер не замышляет недоброго, хотя в некоторых случаях его выходки могут иметь самые серьезные последствия. Есть, конечно, и исключения. В сказках и мифах трикстер часто выступает в роли антигероя, хотя может быть и героем, и злодеем.

Другой тип мы можем увидеть в сказке о Снегурочке. Старик со старухой горевали, что нет у них детей, и как-то зимой вылепили себе из снега внучку. Девочка получилась на диво красивая, прилежная и ласковая – настоящая красна девица.

И стала расти у стариков дочка не по дням, а по часам; что ни день, то все краше становится.

Сама беленькая, точно снег, коса русая до пояса, только румянца нет вовсе.

Не нарадуются старики на дочку, души в ней не чают. Растет дочка и умная, и смышленая, и веселая. Со всеми ласковая и приветливая.

И работа в руках у Снегурочки спорится, а песню запоет – заслушаешься.

Старики берегли девочку и не чаяли в ней души. И пока на дворе была зима, все шло хорошо. Но вот пришла весна, стала стучать капель за окном, и Снегурочка погрустнела. На солнце ей было жарко, ей бы в тенек да прохладу. Подружки стали звать ее в лес гулять и никак не могли выманить. Но старик со старухой принялись девочку уговаривать: пойди да погуляй с другими, что с нами сидеть в доме. И не уберегли свою радость: девушка прыгнула через костер и обратилась в белое облачко.

Образ Снегурочки продолжал развиваться и позже. Заимствованный из русского фольклора, он перекочевал в литературу и получил широкую известность благодаря литературным сказкам Григория Данилевского («Снегурка», 1860) и Владимира Даля («Девочка Снегурочка», 1861), а после – как персонаж пьесы Александра Островского «Снегурочка. Весенняя сказка» (1873).

Этот архетип – мать-помощница, или мать-дарительница, – мы можем встретить, например, в сказке «Василиса Прекрасная». Как правило, мать-помощница благословляет дочку, дарит ей волшебного помощника (у Василисы это волшебная куколка) и обещает приглядывать за ней с того света.

Помощь умерших, покровительство предков – распространенный мотив, встречающийся во всех мифологиях мира. Именно поэтому все народы почитали ушедших, ухаживали за местами захоронений, поминали в песнях и приносили подношения на могилы.

Материнская любовь не только хранила ребенка оставленным наказом или чудесными помощниками, но и приводила усопших из Нави в Явь, как в сказке «Мертвая мать». Правда, помешаешь мертвым – и благо тут же обернется худом.

Кстати, что такое навь? Это понятие уже упоминалось выше, и здесь, где речь заходит о потустороннем мире и помощниках «с той стороны», будет уместно его разъяснить.

Во многих славянских языках (особенно в фольклорных текстах) встречаются слова с корнем «нав», «навь», «нэв»: например, навка, навьи и другие. В большинстве случаев они обозначают души умерших или покойников как таковых. Причем во втором случае эти покойники, в противоположность своему названию, ведут себя довольно беспокойно, вторгаясь в мир живых, и далеко не всегда с добрыми намерениями. Происходит это обычно с теми усопшими, которые умерли неестественной, насильственной смертью, утонули, были похоронены без соблюдения необходимых обрядов. Их души не могут перейти в загробный мир, где им положено быть, и они превращаются в злых духов. Таких усопших называли еще заложными покойниками. Иногда проводят параллель между навями и упырями, демонами и другой нечистью. Во многих народных преданиях говорится, что они могли принимать, например, облик птиц – особенно ночных, наподобие сов. А «добрые» покойники, которые были при жизни хорошими людьми и были похоронены по всем канонам, превращались в помощников и покровителей для живущих.

Если понятие «навь», судя по его распространению в славянском фольклоре разных регионов, довольно древнее, то триада Явь, Правь и Навь впервые встречается только в XX веке, в источнике, который большинство историков и специалистов по древнерусской культуре относят к фальсификациям, – в «Велесовой книге». Не будем подробно рассказывать о ней, тем более что разоблачениям посвящено множество исследований. Упомянем только, что одним из источников вдохновения для ее создателей, вероятно, послужило древнеславянское понятие «навь», которое они развили до триады, представив картину мира древних славян в виде трехчастного образа. Соответственно, Правью там именуется мир богов, Навью – загробный мир, где обитают темные силы и души умерших, а Явью – мир людей.

Возможно, у славян действительно существовала подобная картина мира, характерная для многих древних народов, однако достоверных источников по славянской мифологии до нас дошло крайне мало. Так или иначе, понятие Прави, Яви и Нави стало популярным, и его условно используют для обозначения трех частей мифологического славянского мира даже противники «Велесовой книги». Но нужно помнить, что это именно условность: достоверной подоплеки у этих названий, за исключением Нави, нет.

Есть предположение, что славяне, подобно древним скандинавам, верили в наличие некоего мирового древа, связывающего все части Вселенной (у скандинавов эту роль играл гигантский ясень Иггдрасиль). Об этом свидетельствуют редкие упоминания иноземных купцов и хронистов, рассказывающих об особом почтении славян к дереву-дубу. Согласно популярной теории, дуб считался древом Перуна – бога грозы, но, возможно, он также играл роль, подобную скандинавскому великому ясеню.

Итак, в дальнейшем мы будем при необходимости использовать теорию о Нави, Яви и Прави, но нужно учитывать, что эти названия условны. Вернемся к сюжетам фольклора.

В одном селе жили-были муж да жена; жили они весело, согласно, любовно – все соседи им завидовали, а добрые люди, глядя на них, радовались. Вот хозяйка отяжелела, родила сына, да с тех родов и померла.

Бедный мужик горевал да плакал, пуще всего о ребенке убивался: как теперь выкормить, возрастить его без родной матери? Нанял какую-то старушку за ним ходить – все лучше. Только что за притча? Днем ребенок не ест, все время кричит, ничем его не утешишь, а наступит ночь – словно и нет его, тихо и мирно спит.

– Отчего так? – думает старуха. – Дай-ка я ночь не посплю, авось разведаю.

Вот в самую полночь слышит она: кто-то отворил потихоньку двери и подошел к люльке; ребенок затих, как будто грудь сосет.

На другую ночь и на третью – опять то же.

Стала она говорить про то мужику; он собрал своих сродственников и стал держать совет. Придумали: не поспать одну ночь да подсмотреть, кто это ходит да ребенка кормит. С вечера улеглись все на полу, в головах у себя поставили зажженную свечу и покрыли ее глиняным горшком.

В полночь отворилась дверь, кто-то подошел к люльке – и ребенок затих. В это время один из сродственников вдруг открыл свечу. Смотрят: покойная мать, в том самом платье, в каком ее схоронили, стоит на коленях, наклонясь к люльке, и кормит ребенка мертвой грудью.

Только осветилась изба – она поднялась, печально взглянула на своего малютку и тихо ушла, не говоря никому ни слова. Все, кто ее видел, превратились в камень, а малютку нашли мертвым[18].

Если же дочь слушается советов, что дает мать из могилы, то, как правило, не только избегает неприятностей, но и обретает счастье. Так происходит в русской сказке «Свиной чехол», в которой, как ни странно, можно найти параллель со сказкой о Золушке.

У князя, похоронившего жену, осталась дочь-красавица, похожая на мать как две капли воды. Погоревал князь, погоревал да и решил жениться на родной дочери – раз уж лицом и статью она так удалась в матушку.

Когда дочь пришла плакать на могилу матери, услышала вдруг голос из-под земли. Умершая велела ей сначала попросить у отца платье, чтобы по всему подолу были вышиты звезды, потом другое – чтобы на спине был месяц, а на груди солнце вышиты. Но отец только сильнее влюблялся, глядя на дочь в таких нарядах. Тогда посоветовала мать испросить у отца свиной чехол. Посмотрел на дочь в чехле князь, плюнул и из дому выгнал.

Что делать? Девушка пошла по дороге, куда глаза глядят.

Вдруг надвинулись тучи, началась гроза. Где от дождя укрыться? Увидала княжна огромный дуб, влезла на него и села в густых ветвях. Тем временем ехал на охоту царевич; стал проезжать мимо этого дуба, собаки его бросились – так и рвут, и лают на дуб. Любопытно стало царевичу, отчего собаки так лают? Послал слугу посмотреть; тот возвратился и сказал:

– Ах, ваше высочество! На дубу сидит зверь – не зверь, а чудо чудное, диво дивное!

Царевич подошел к дубу и спросил:

– Что ты за чудо? Говоришь ты али нет?

Княжна отвечала:

– Я свиной чехол!

Как и положено в сказках, царевич повез ее к себе во дворец. Устроил жить в отдельной комнатушке, как чудо чудное. Во время праздника пошла княжна смотреть, как танцуют гости. Захотелось и ей танцевать. Пошла, сняла свиной чехол и в красивом платье пришла на празднество, а скрылась до того, как танцы закончились.

Трижды так ходила она танцевать с гостями, а на третий раз царевич обмазал приступку в залу дегтем, башмачок княжны и прилип. Так он нашел ее, а после и в жены позвал, подивившись красоте.

На третий бал княжна еще лучше показалась, да как стала выходить из дворца – башмачок ее и прилип к смоле. Царевич взял этот башмачок и пошел искать по всему царству, кому башмачок впору. Всю свою землю изъездил – никому по ноге не приходится. Приехал домой, пошел к Свиному сехлу и говорит:

– Покажи свои ноги.

Она показала. Примерил – как раз впору. Царевич разрезал свиной чехол и снял с княжны, потом взял ее за белую руку, повел к отцу и матери и просит позволения жениться на ней. Царь с царицей благословили. Вот и обвенчали их. Стал царевич у своей жены спрашивать:

– Отчего на тебе был свиной чехол надет?

– Оттого, – говорит, – что была я похожа на покойную мою мать, и отец хотел на мне жениться.

Так, выполнив материнский наказ, княжеская дочь стала царевной.

Возраст на Руси всегда ассоциировался с мудростью. Пожилой человек, поживший на свете и многое повидавший, обладал опытом и навыками, которых еще не могло быть у молодых. С годами остывала горячность, успокаивались страсти, а значит, человек мог более спокойно и здраво смотреть на вещи, принимать решения не торопясь, взвешенно.

Старец или старуха, владевшие ремеслом, передавали младшим свой драгоценный навык вместе с заветами, когда-то доставшимися им так же, от старших, но теперь проверенными собственной жизнью. У патриархов семьи принято было просить совета по любому вопросу, учиться у них. Почет и уважение, которыми окружали старших, почти приравнивали их к царским особам, князьям и боярам, ведь и сильные мира сего порой приходили на поклон к старикам за их наставлением.

Роль, которую играла старая женщина в обществе восточных славян, отражена в фольклоре во всех ее аспектах: от хранительницы очага, советчицы и наставницы до вздорной и завистливой бабы, так и не нажившей ума. И, конечно, злобной мачехи, неутомимой преследовательницы и противницы молодой героини.

Давайте посмотрим, за что русские люди любили и ценили старух, а за что – не одобряли и побаивались.

В сказке овдовевший отец никогда не берет в жены молодую женщину (если только она не ведьма): мачеха пригожей и работящей героини всегда оказывается, как говорится, в летах. Пусть по современным меркам тридцать лет едва ли можно считать серьезным возрастом для женщины, но, когда условия жизни резко отличались от сегодняшних, старость наступала раньше. Вдова, имеющая ребенка или двух, обыкновенно того же возраста, что героиня (то есть от двенадцати лет и старше), считаться юной никак не может.

Пусть не всегда мачеху называют старухой, но тип этого возрастного и обязательно злонамеренного персонажа прослеживается легко. В некоторых случаях она может даже не состоять с героиней в родстве, как в сказке «Крошечка-Хаврошечка», где Хаврошечка, осиротев, приходит в дом посторонних ей людей. Но во всех историях она появляется, кажется, только для того, чтобы изводить героя или героиню, не давая им ни минуты покоя.

Что движет мачехой, злой старухой, так ненавидящей расцветающую красоту, невинность и молодость девушки, которую она мечтает свести в могилу? Разумеется, зависть. Мачеха сама некогда была прекрасной и все еще лелеет остатки былой привлекательности – ведь бабий век так короток! А может, ревнует очаровательную героиню к своим собственным дочерям, которые не так пригожи, как она, и не умеют так же нравиться другим. Чаще всего встречается сочетание обоих факторов, и мы ясно начинаем понимать, что суть конфликта злой старухи и прекрасной девы – в борьбе поколений, приходящих на смену друг другу.

Природа циклична: вечер сменяет день, осень – лето. Так и пожилые люди, однажды прошедшие период жениховства, сватовства, первую любовь и рождение детей, должны уступить дорогу детям, чтобы те повторили их путь в свою очередь. Однако не каждый готов легко принять переход в новую фазу – фазу зрелости и покоя. Женщине, чьи возможности были более ограниченными, чем у мужчины, сделать это намного труднее. Отказаться от молодости, «отдать» ее подрастающей героине – значит самой перестать быть ею, уйти в тень, быть позабытой.

Любопытно, что во многих первобытных, преимущественно матриархальных религиях жизненный и природный циклы рассматривались через воплощение трех женских ипостасей: девицы, матери и старухи. Эти образы персонифицировались как богини (или три лица одной-единственной великой богини), как волшебные существа, сестры или подруги, как ведьмовское, магическое начало. Их отражение в фольклоре также символично и может быть рассмотрено в контексте трех ролей, которые женщине предстояло играть в жизни мужчины: той, которая растит и воспитывает его; подруги; и той, которая обряжает его для отбытия в иной мир.

Завистливая пожилая женщина может быть не только мачехой, но, прослышав о красоте и юности героини, уже не может найти покоя, пока не изведет ее. Так, в вариации известной сказки о Бабе-яге героиню Марьюшку сватает за своего сына ведьма. Делает это она с одной целью: как только беззащитная девица оказывается далеко от родной земли, от матери, новоявленная свекровь отсылает ее на верную погибель во владения Бабы-яги. Но Марьюшке удается спастись. Когда ведьма, рассвирепев от неудачи, бросается в погоню, ее останавливает дремучий лес, выросший из брошенного девушкой волшебного гребня.

Есть еще одно любопытное качество мачехи как сюжетной фигуры: именно она оказывается тем ключевым персонажем, который отправляет героиню навстречу ее символической инициации. Волею новой супруги отца или другой завистливой старшей женщины девушка вынуждена столкнуться с потусторонними силами, часто имеющими стихийный, природный облик.

Инициация – обряд посвящения во взрослые. Термин пришел из антропологии, где рассматриваются существующие и поныне у первобытных племен ритуалы, через которые проходит мальчик (чаще) или девочка, достигшие установленного возраста. Ритуалы эти связаны с мнимой или реальной угрозой для жизни и могут отличаться суровостью, даже жестокостью. Успешное их прохождение является необходимым залогом признания полноправным членом сообщества.

Например, с Морозом в известной сказке «Морозко». Желая сжить со света падчерицу Настеньку, мачеха велит мужу отвезти ту в зимний лес, надеясь, что девушка погибнет от холода. Однако, встретившись лицом к лицу с самим хозяином зимы, Настенька покоряет его своей безропотностью, вежливостью и уступчивостью – теми качествами, которые, как мы уже убедились, должны отличать истинную героиню, если она хочет успешно справиться со всеми злоключениями.

Баба-яга является частым адресатом отправки неугодной падчерицы. Во многих сказках именно к ней, иногда связанной с мачехой родственными узами, иногда нет, отправляют девушку в надежде навсегда от нее избавиться. В одном из вариантов этого сюжета мачеха прибегает к хитрости: заставляет родных дочерей и падчерицу прясть вечером при лучине, но огонь, помогающий разглядеть рукоделье, гаснет, и взять его неоткуда, кроме как в избушке Бабы-яги, куда и отправляют, конечно, несчастную падчерицу.

Злая старуха не всегда бывает мачехой, но чаще – сварливой и бессердечной женой. Русский фольклор сохранил целый ряд сюжетов, где немолодой мужчина страдает от скверного нрава своей супруги. Если он женится вторым браком, после гибели жены, обязательно доброй и преданной, второе супружество оказывается неудачным: как правило, больше всего страдает падчерица, которая и оказывается главной героиней сюжета. Но и отец ее оказывается буквально в подчинении у хваткой и наглой женщины.

В сказке о злой мачехе описывается, как крестьянин, решившийся на второй брак, буквально страдает от побоев жены и ее родной дочери: за неподчинение те колотят его помелом и кочергой! Сложно сказать, что может поставить в такое же зависимое положение богатого купца из сказки о Василисе Прекрасной, однако и в ней отец кажется буквально зачарованным второй женой и беспомощным перед силой ее убеждения, не жалея даже любимой дочери. Там, где в повествовании фигурируют только муж и жена, мужчина и вовсе оказывается послушной марионеткой во власти своей половины. До тех пор, пока не происходит избавление – нередко прямое следствие дурного характера женщины.

В сказке «Злая старуха» жена гонит мужа в ночной зимний лес, требуя раздобыть побольше дров для печи, но раз за разом старик возвращается ни с чем: пурга мешает ему выполнить поручение. Наконец старуха сама отправляется собирать хворост, но ветер подхватывает и уносит ее – к великой радости мужа, наконец освободившегося от бремени неудачного брака.

Фольклорные произведения отражают порядки и социальный уклад в обществе в тот период, когда они создавались. Почему же тогда жена имеет такую власть над мужем, почему он не может избавиться от нее и призвать к порядку? Неужели здесь мы наблюдаем отголоски матриархата? Совсем нет. Как произведения назидательные («Сказка ложь, да в ней намек, добру молодцу урок»), сказки не запечатлевают реальность такой, как она была, но искажают ее, чтобы подчеркнуть то, что требуется.

В браке мужчина и женщина должны были стремиться к гармонии, чтобы их союз оказался мирным, плодотворным. Жена – надежный тыл мужчины, послушная и исполнительная хозяйка. Истории, в которых муж оказывается под каблуком своей благоверной, демонстрируют ситуацию наоборот: вот что будет, если женщина окажется неправильной, неподходящей, недоброй. Злая старуха отбирает у мужа его права и власть и устанавливает свои правила, держа его в страхе или окутывая ложью. Так или иначе, мужчина оказывается ослаблен, одурманен, лишен своей силы и своего места главы дома.

Вплоть до XVIII века женщины на Руси вели преимущественно домашний, затворнический образ жизни. В обязанности женщины входило выполнять работу по дому, соответствующую ее социальному положению: дворянки и купчихи вели хозяйство, занимались шитьем, прядением и тому подобным, тогда как крестьянки, помимо этого, работали в поле и ухаживали за скотиной. В период девичества юных невест можно было встретить на специально устраиваемых посиделках молодежи, которые проводились всегда под присмотром старших, на праздниках, где они появлялись в компании родственников-мужчин. Шансов свести знакомство с замужней женщиной у холостого мужчины было мало, как и с вдовой. Поэтому сватовство к вдове было делом деликатным, а повторный брак для женщины всегда отдавал скандалом.

Мы уже говорили о том, что самыми «негодными», осуждаемыми качествами в русском фольклоре были зависть, ревность и жадность. Однако, рассматривая образ злой старухи, плохой жены, не уважающей своего мужа, стоит заметить, что русская средневековая культура в принципе осуждала в женщинах бурное проявление чувств. Покладистость девицы была особенно ценна тем, что не скрывала никаких бурных страстей: душа истинной хранительницы очага и доброй хозяйки должна была оставаться ясной, безмятежной и спокойной. Отступление от этого правила неизбежно вело к роковым последствиям.

В этом контексте легко понять, отчего героям сказок не советуют жениться на вдовах: эти женщины, опытные, уже пожившие, похоронившие супруга, но не отказавшиеся от мирских притязаний, наверняка должны были иметь дурной характер. Ими обуревали желания и надежды, неприличные для представительниц слабого пола, особенно на склоне лет, и в этом скрывалась угроза. Нельзя было ожидать спокойной и надежной жизни рядом с такой вдовой, думавшей больше о своих удовольствиях, чем о нуждах мужа.

Так немолодая женщина, не смирившаяся со своим второстепенным местом, имеющая амбиции и притязания, жаждущая признания, богатства и славы, неизбежно становится черным пятном, кошмаром русского фольклора – злобной, мстительной, преследующей старухой.

Возраст, как мы знаем, не всегда идет рука об руку с мудростью. Случается, что он приходит один, и русские люди, несмотря на уважение к пожилым, понимали это так же хорошо. Они высмеивали таких стариков, проживших жизнь впустую, без толку, не накопив ни знаний, ни опыта, ни терпения, – в фольклоре, в сказках, в образах бестолковых старух, которых легко провести и которые сами способны доставить неприятности, но не со зла, а по собственной недалекости.

Если мачеха – женщина, не желающая мириться со своим увяданием, творящая зло из ревности и зависти, то глупую старуху можно назвать так и не повзрослевшей девочкой. Конечно, не красной девицей – скорее одной из дочерей мачехи: не слишком красивых, не желающих трудиться, косных и никого, кроме себя, не любящих.

О настоящем возрасте старухи нельзя судить так же ясно, как о годах мачехи. Чаще всего описание ее ограничивается одним этим словом – старуха. Живет она с дедом или одна, то ли пережив супруга, а то и вовсе не быв замужем. Детей у глупой старухи, как правило, нет: о них не упоминается, они отсутствуют или умерли во младенчестве, или никогда не появлялись на свет.

Сложно представить глупую старуху в роли хозяйки – кажется, все, за что она ни возьмись, должно выйти вкривь и вкось, не так, как следует. Да так оно и получается, ведь практического опыта такая героиня просто не приобрела. И невдомек ей, что можно приготовить кашу из топора, если добавить к нему крупу и соль, а если положить еще и масло, можно получить вкусное кушанье.

Пытаясь хитрить, глупая старуха обычно предстает в нелепом свете – это и составляет комическую часть сюжета, потому что истории, в которых она фигурирует, как правило, призваны вызывать смех. И неудивительно: ведь цель их – заставить слушателя понять, какие поступки вызывают осуждение, неодобрение общества, но при этом и развлекают. Здесь речь не идет о тяжелых моральных грехах и настоящем зле, скорее о проступках, неблаговидных сторонах характера, мелких страстишках, выставляющих человека в неприглядном свете.

Нет ничего странного в том, что главным персонажем таких поучительно-потешных историй оказывалась старуха, женщина. Ведь и недостатки, которые она в себе воплощает, чаще всего приписывали именно женскому полу: скупость, доверчивость, тщеславие, болтливость. Сколько было сказано об одном только длинном женском языке и неумении держать его за зубами.

Жили-были старик со старухой, и была та старуха уж до того словоохотлива, что каждое слово мужнино тотчас на всю деревню, бывало, разнесет. Да и от себя еще наврет с три короба.

Как-то отправился старик хворост собирать и нашел в лесу котелок с золотом, закопанный в землю. Думать стал: как быть? Домой отнести – старуха тотчас раззвонит на весь свет об их богатстве, и тогда барин его отнимет.

Пораскинул как следует мозгами, взял из дому мешок блинов, зайца да щуку и снова в лес ушел. Блины дорогой на веточки деревьев развесил, щуку посадил на самую высокую ель, а зайца в сети в реку бросил.

Тогда только вернулся он к старухе и признался во всем, что богаты они теперь. Обрадовалась жена, стала требовать, чтобы старик золото ей показал, тот и повел ее через лес, а она идет за ним, да удивляется:

– Чего это блины на ветвях висят?

– Так блинная туча ночью прошла, – отвечает старик.

Как прошли они мимо ели, так старуха совсем обмерла от удивления:

– Неужто это щука там, на верхушке?

– Конечно, щука! – старик даже языком прицокнул, до того старуха непонятливая. – Сейчас достану ее и на ужин как раз зажарим.

Добрели до реки, старик и говорит:

– Погоди, старая, я сеть проверю!

И зайца из воды вытащил. Тут старуха уже удивляться перестала, а как золото увидела – совсем в себя пришла.

Зажили старик со старухой на то золото припеваючи. Да только недолгим было их счастье: стала старуха злиться на деда, что только он деньгами распоряжается. Молчать ей тоже надоело – захотелось об их удаче другим поведать.

Пошла старуха к барину, стала жаловаться, что дед от нее золото прячет, самой тратить не дает. Спросили ее, какое золото, где они взяли его. Начала старуха рассказывать:

– Так прошла о ту пору блинная туча, и щука на ель взлетела, а заяц в реке плавал.

– Совсем она умом тронулась, не видите, что ли? – говорит старик.

Барин послушал эти бредни, рассердился, да и ушел прочь. А золото при старике осталось. Говорят, что с тех пор старуха болтать стала меньше.

В отличие от злой мачехи, глупая старуха не стремится к сознательному причинению зла. Она не является антигероем в полном смысле слова, но нередко оказывается виновницей неудач и несчастий окружающих, навлекая на них беды своим характером. И в первую очередь страдает, конечно, ее муж. Глупая старуха требует от него совершить невозможное, делая жизнь старика невыносимой до тех пор, пока он не даст ей то, чего она так желает. Она может разболтать секрет или выдумать что-нибудь, отчего ее супругу придется несладко. Порок глупой старухи не в ее дурной натуре, а в неумении вовремя промолчать, следовать правилам, вести хозяйство, довольствоваться малым – в отсутствии смекалки и сообразительности.

Наряду с жадностью и завистью, глупость считалась на Руси качеством отрицательным. Немало пословиц и поговорок сохранил русский фольклор о глупых людях.

Врага умного не бойся, бойся друга глупого.

Беда – соседка глупости.

Глупому сыну не впрок богатство.

Умный на суд не ходит, а дурак с суда не сходит.

Недозрелый умок, что вешний ледок.

Говорили еще: «Молодость не без глупости, старость не без дурости», подразумевая, что юным, только вступающим в жизнь, не имеющим опыта, совершать глупости не так зазорно. И старикам, постепенно утрачивающим остроту ума, тоже можно простить не самые умные поступки. Но здесь же и предупреждение: в юном и престарелом возрасте следует быть менее самонадеянным, не полагаться полностью на собственное суждение, стараться искать совета и помощи там, где это возможно. Слушать людское мнение.

Жене же пристало слушать поучений мужа, ведь вплоть до XVIII века (а в крестьянской среде – гораздо дольше) девушка, переходя в семью супруга, становилась полностью зависима от него. Мужчина же отвечал за свою жену, в том числе за то, чтобы обучить ее всему, что следует знать. Хорошо было сосватать девицу скромного нрава, хозяйственную и работящую, но после того как она входила хозяйкой в дом, за поведение ее отвечал муж. Не являются ли многочисленные сказки и побасенки о глупых старухах камнем в огород мужчин? Как ни крути, а страдающие от глупости и нерадивости своих супруг мужья прожили с ними всю жизнь и должны были сами научить их житейским премудростям.

«Домострой» – сборник наставлений, правил и советов о том, как следовало устраивать свою домашнюю и социальную жизнь человеку в зависимости от его положения в обществе. Записанный в XVI веке «Домострой» является компиляцией более ранних изустных рекомендаций и ответов на вопросы, касающиеся религии, брака, семьи и прочих важных аспектов человеческого бытия.

Сейчас «Домострой» наиболее известен, пожалуй, за содержащиеся в нем рекомендации о том, как следует «воспитывать жену», в том числе прибегая к физическому наказанию. Стоит отметить, однако, что составители сборника призывают мужей во всем советоваться с женами и обоим супругам предписывают быть одинаково порядочными и нравственными.

Иногда случалось и так, что глупая старуха, подобно злой мачехе, оказывалась второй женой. Рассказывают, была у одного купца супруга, не большого ума от природы, а как он помер, так и вовсе бедная женщина поглупела до безобразия. Польстился на нее вдовый крестьянин: мало что дура, зато при деньгах. Однако обмануть женщину было легче легкого, и многие этим пользовались. Не помогали крестьянину ни ругань, ни колотушки – жена доверчиво раздавала богатства всяким мошенникам. То одному даст справной одежды и денег, чтобы передал на тот свет покойному первому мужу, то подарит горшок с припрятанными вторым мужем червонцами. Как и в случае с болтливой женой, выручила крестьянина хитрость и смекалка: оборотил он наивность жены себе на руку и деньги вернул.

В сюжетах, связанных с фигурой глупой старухи, не просто осуждается отсутствие ума, но и демонстрируются противоположные качества, так высоко ценимые русским народом: сообразительность, находчивость, наблюдательность и ум деятельный, живой, изобретательный на выдумку. Если в историях, где фигурирует красна девица, чудесная жена, именно женщине приписывается обладание этими безусловными достоинствами, то с глупой старухой, напротив, справляется мужчина, часто пришлый, используя против нее все те же качества, при помощи которых Василиса Премудрая выручает из беды героя.

Простота, наивность и даже отсутствие остроты ума сами по себе не порицались русским народом – недаром же почитали на Руси как божьих людей блаженных и помешанных. Но то были люди, исключенные из общества и привычного социального уклада. Тем же, кто вступал в семейную жизнь, становился членом общины, предписывалось совсем иное. Поэтому глупая старуха – женщина, дожившая до седин, но не умеющая ни вести хозяйства, ни содержать дом, ни оказать помощи другим и часто поступающая в ущерб себе и супругу, – фигура в русском фольклоре комическая, порицаемая.

И вот наконец она – истинная мудрая старуха, та, которую принято в народе величать матушкой, нянечкой: ведь не важно, есть ли у нее собственные дети, она готова заботиться обо всех, кто в том нуждается. Напоить, накормить, обогреть, спать уложить, дать передышку в пути, стол и кров, и добрый совет. А еще – снабдить героиню волшебным предметом или помощником.

Сойдет и просто хорошая рекомендация: в трудном пути особенно важно знать, с кем стоит дружить, а кого следует опасаться. Старуха-помощница не только сама готова прийти на выручку, она может направить в нужное место, подсказать секретные слова, дать пароль, открывающий чужие двери.

Владение Словом – именно так, с большой буквы, – прерогатива людей ведающих. Долго жила старуха на этом свете (и, возможно, повидала кое-что от света Иного), ей известны обряды и заговоры, песни и сказки. Не одна только нечистая ведьма умеет ворожить: добрым людям доступны способы уберечься от злых сил, дурного глаза, морового поветрия, и передаются эти обереги из поколения в поколение, из уст в уста. Кому же еще хранить заветные знания, как не заботливой матушке?

Жизнь древних славян была подчинена множеству правил и ритуалов, которые, по сути своей, представляли сделку с природой или богами ради получения необходимого результата: успешного завершения дела, щедрого урожая, благополучия в браке, при родах, в моменты опасности.

Со всех сторон людей окружали угрозы и необъяснимые беды, вызываемые, как полагалось, злыми силами. Хотя колдовство порицалось и связывалось в представлении народа с чем-то нечистым, зловещим, защита от зла была необходима. Для этого создавались обереги, придумывались особые словесные формулы, при произнесении которых можно было избавить себя от недобрых чар, и эти вещи относились к числу одобряемых, хороших форм магии.

Образ помогающей, опекающей старухи в народном творчестве выписан с такой же любовью, как образы матерей-защитниц и красных девиц. От встречи с ней всегда остаются самые светлые впечатления, и погостить у такой старушки – значит получить передышку в трудном пути, возможность восстановить силы для новой встречи с врагами. Она не станет скупиться и отказывать герою в хлебе, защите и утешении.

Интересно, что иногда функцию доброй старухи, частично или полностью, берет на себя Баба-яга, но наблюдается это в более поздних и адаптированных сказках – вероятно, в результате того, что начинает утрачиваться понимание истинной сути Яги, ее хтонического, иномирного происхождения. Добрая, помогающая старуха русского фольклора всегда земная, надежная, не только глубоко человечная, но и совершенно точно человеческого происхождения.

Силы, которыми она обладает, если они у нее есть, всегда имеют объяснимый, светлый источник – как правило, это просто знание, доставшееся бабушке с течением лет или в награду за заслуги. Сказка этого не уточняет, нам остается только принимать как факт, что добрая старушка состоит в родстве или близких отношениях с необъяснимыми силами природы. Знает, как приручить реку и подружиться с яблоней, как расположить к себе самого злобного пса. Если вслушаться в ее советы внимательно, то ничего особенно мудреного в них нет: нужно быть внимательным, проявлять уважение ко всему живому, оказывать помощь тем, кто в ней нуждается, даже если они отличаются от нас. Доброта всегда вознаграждается.

Интересно, что в некоторых сказках перед нами предстает сразу несколько категорий старушек-подсказчиц, как, например, в сказке «Заколдованная королевна», которая была в нескольких вариантах записана А. Н. Афанасьевым. В одной из версий солдат, по собственной недальновидности лишившийся жены и унесенный нечистой силой на край света, начинает искать дорогу домой. «Долго ли, коротко ли – прилетает к избушке, входит – в избушке сидит баба-яга костяная нога, старая, беззубая. „Здравствуй, бабушка! Скажи, как бы мне отыскать мою прекрасную королевну?“ – „Не знаю, голубчик! Видом ее не видала, слыхом про нее не слыхала. Ступай ты за столько-то морей, за столько-то земель – там живет моя середняя сестра, она знает больше моего; может, она тебе скажет“»[19].

Вторая сестра тоже ничем не может помочь, и только самая старшая делает это, причем при помощи природных сил: «Здравствуй, бабушка! Скажи, где мне искать мою королевну?» – «Подожди немножко; вот я созову всех своих ветров и у них спрошу. Ведь они по всему свету дуют, так должны знать, где она теперь проживает». Вышла старуха на крыльцо, крикнула громким голосом, свистнула молодецким посвистом; вдруг со всех сторон поднялись-повеяли ветры буйные, только изба трясется! «Тише, тише!» – кричит баба-яга, и как только собрались ветры, начала их спрашивать: «Ветры мои буйные, по всему свету вы дуете, не видали ль где прекрасную королевну?» – «Нет, нигде не видали!» – отвечают ветры в один голос. «Да все ли вы налицо?» – «Все, только южного ветра нет»»[20]. Запоздавший южный ветер рассказывает солдату, где ему искать жену-королевну. В этой сказке отразилось многое: и семейная иерархия, и древнейшая вера во всеведение природных сил, и способность старой мудрой женщины общаться с этими самыми силами.

Яблоня – в русском фольклоре дерево, символизирующее богатство, изобилие, молодость, красоту и доброту. Часто именно яблоне отводится роль волшебной помощницы: она укрывает героиню в своих ветвях, пряча ее от погони, защищает и одаряет.

Молодильные яблочки становятся объектом поиска героя, призом, который он должен принести отцу или правителю в доказательство своей храбрости и удали.

Большая роль отводится яблоне в свадебных обрядах и ритуалах деторождения, ведь именно с этим деревом связывали надежды на счастливое замужество и плодородие.

Можно предположить, что близость к природе (как и Яга, добрая старуха нередко живет вблизи леса, выращивает травы, общается со своими животными и любит уединение) указывает на родственность этого образа с образом Матери-земли, с ее добрым, плодородным и оберегающим началом. Действительно, хотя старуха уже вышла из детородного возраста, по отношению к герою она проявляет поистине материнскую ласку и щедрость. Ее забота простирается еще дальше – по отношению не только к человеку, но и ко всем бессловесным тварям и даже растениям.

Безусловно, связано это и с особым, сакральным местом, которое занимала старая женщина в славянской иерархии: только старуха имела право обряжать покойника перед похоронами, и только старые женщины становились повитухами. Считалось, что доверить переход души из одного мира в другой можно лишь опытной, ведающей женщине, для которой уже отсутствуют все соблазны и страсти, но зато открыты тайны, находящиеся за пределами привычного бытия.

Старуха могла общаться с лешим и водяным, спрашивать у них о судьбе людей, недавно родившихся или вступивших в брак, и нечистая сила нередко сообщала ей эти знания, ни о чем не прося взамен. Ибо чего еще может пожелать старая женщина?

Как и в сказках, в реальной жизни старухи, обычно вдовые и бездетные, обладавшие особыми знаниями, необходимыми для того, чтобы лечить болезни и блюсти в общине порядок соблюдения обрядов, селились одиноко в отдельно стоявшей хижине. Сюда приходили молодые люди, чтобы устраивать посиделки долгими зимними вечерами, на которых юноши приглядывали себе невест. А иногда девушки приходили к старухе одни, чтобы гадать, и принимали от нее предметы, благословленные ее рукой, чтобы говорить правду.

Старуха-помощница появляется в русском фольклоре как подательница даров, защитница от сил зла и проводник в иной, потусторонний мир. С ее помощью становится возможно отправиться за границу привычного и вернуться обратно невредимым, хоть и изменившимся. Так в сказках и преданиях отражается реальное представление о пожилой женщине как посреднице между реальным и сверхъестественным. Ее положение опасное и уязвимое, и оттого ей необходимо оказывать почет и уважение, ведь она исполняет сложную и важную миссию, сохраняя равновесие и ограждая людей от хаоса.

Женщина в русском фольклоре многолика: преданная невеста, коварная жена, глупая, замышляющая зло, спасающая и оберегающая. Если героиня сказок всегда образ идеальный, почти фантастический в своем совершенстве, то персонаж второстепенный может оказаться пустым, глупым и безобразным.

Однако прекрасная или ужасная, женщина из былин и преданий всегда оставалась женщиной – смертной, созданной из плоти и крови, обладающей всеми достоинствами и недостатками обычного человека. Совсем другое дело – существа, пришедшие из иного мира, необъяснимые и загадочные. Они могут благоволить к людям или действовать им во вред, но их мотивы не так прозрачны, а поступки не поддаются объяснению.

Богатая фантазия древних славян наделяла чертами личности природные явления, придумывала созданий столь же удивительных, сколь могущественных и опасных. Внешним обликом они нередко могли походить на человека – и даже считаться людьми, как ведьма, или быть ими прежде, подобно русалке, – но сущность их была совершенно чуждой людям, нездешней.

Примечательно, что нечисть у русских гораздо чаще является под звериной личиной с узнаваемыми мужскими атрибутами, нежели в обличье женщины. И все же, есть в нашей фольклорной традиции несколько ярких и широко популярных образов нечисти, связанных исключительно с женской ипостасью.

Кто они и отчего так крепко вошли в нашу культуру – давайте узнаем.

Одним из самых известных персонажей русского фольклора (если не самым!) является, безусловно, Баба-яга. Ею пугают маленьких детей. Она присутствует, должно быть, более чем в половине русских сказок.

Никто и никогда не знает, поможет ли она герою или в печь попытается засунуть, подарит волшебный клубочек или натравит гусей-лебедей. Самая загадочная, непредсказуемая и странная женщина! Откуда же она взялась?

Баба-яга среди мифологических персонажей занимает уникальное положение. В отличие от существ мира живого или мертвецов, она не существует ни в одном из них и существует в обоих разом. Ее место – на границе этих миров. Словно страж, Баба-яга пребывает на рубеже Яви и Нави, разделяя, охраняя и по собственной воле пропуская или останавливая там сказочного героя.

Три стороны бытия. Как уже было сказано, трехчастное разделение мира на верхнюю, среднюю и нижнюю части существует практически во всех мифологиях мира. Таковы, например, скандинавские миры, самыми известными из которых являются Асгард (мир богов-асов), Мидгард (мир людей) и Нифлхейм (мир тьмы и холода), или древнегреческие – божественная обитель Олимп, населенная людьми земля и царство мертвых Аид. У славян, возможно, путь в Навь лежал через реку Смородину и Калинов мост. Река Смородина и Калинов мост – образы реки как рубежа между мирами такие же древние, как и само разделение вселенной на три части, и к ягодам смородины и калины эти названия отношения не имеют.

Смородина (Огненная река, Пучай-река) черна и красна одновременно – это огонь, что течет между мирами. Название берет начало от древнерусского слова смород, то есть смрад, сильный, неприятный, удушливый запах, что совсем не удивительно, если представить, как должна пахнуть кипящая лава.

Тая река свирепая,

Свирепая река, сама сердитая.

Из-за первоя же струйки —

Как огонь сечет.

Из-за другой же струйки —

Искра сыплется.

Из-за третьей же струйки —

Дым столбом валит,

Дым столбом валит,

Да сам – со пламенью[21].

Берега Смородины усеяны человеческими костями, переправа через нее смертельно опасна. В былинах и сказаниях «черна речка грозна Смородинка» встречалась и богатырям, и богатыршам: «говорит человеческим голосом, душой красной девицей, за слова ласковые и поклоны низкие пропускает молодцев, других же за обиды топит».

Попасть на другой берег, в Навь, можно лишь по Калинову мосту. Его название происходит от глагола калить, то есть разогревать докрасна или добела. Можно представить, каково идти над кипящей огнем рекой по раскаленному мосту! Но иного пути нет.

Само собой, на мосту имеется и страж – да не кто-нибудь, а Змей Горыныч, живущий на огромном дубе. В некоторых сказаниях там обитает не Горыныч, а Соловей-разбойник или Чудо-Юдо дивное, но это мало меняет дело. Ни одно из этих существ к человеку не расположено, напротив, почитает его своим врагом. Тому, кто сумеет перейти Калинов мост, повезет встретиться с самой Бабой-Ягой. Вопреки всем сказкам, в которых добрый молодец встречает избушку на курьих ножках в дремучем лесу, настоящий дом Яги именно здесь.

Итак, что же мы знаем о Бабе-яге?

Эта сказочная старуха наделена умением колдовать. Ее можно найти если не на берегах Смородины, то в лесу. Избушка на курьих ножках (или на стопке блинов) ограждена забором из человеческих костей, на которые насажены человеческие же черепа. Умеет Яга летать в ступе, погоняет ее пестом, а следы заметает помелом.

Подробного описания ее внешности почти нет. Правда, Владимир Иванович Даль замечает, что «она простоволоса и в одной рубахе, без опояски: то и другое – верх бесчиния». Там же, где мы его встречаем, зрелище предстает неприглядное: «Впереди голова, в одном углу нога, в другом другая», «На печке лежит Баба-Яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос». Владимир Яковлевич Пропп, знаменитый филолог и фольклорист, автор книги «Исторические корни волшебной сказки», сделал вывод, что описание внешности Яги говорит о том, что больше всего она похожа на труп. Старуха еле помещается в избушке, и вряд ли оттого, что слишком велика (ни в одной сказке Яга не обладает гигантскими размерами). Это избушка слишком мала, Яга словно похоронена в ней, она – мертва. Вот вам и костяная нога, нога скелета, и бельма на глазах, ведь мертвые не видят. Впрямую слепой она не называется, но героя, как правило, опознает по запаху: «Фу, фу, фу! Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух на ложку садится, сам в рот катится». Ничего удивительного, что запах человека ей неприятен – запах смерти живым неприятен тоже.

Это не единственная версия происхождения костяной ноги. Лингвист Макс Фасмер считал, что имя Бабы-яги восходит к праславянскому (j)ęga. Отголоски этого слова можно встретить в различных славянских языках: в сербохорватском – «ужас», в словенском – «гнев», в чешском – «лесная ведьма, злая баба», как и в польском. А историк Владимир Яковлевич Петрухин полагает, что «яга» восходит к обозначению гадов, то есть змей, тем самым подтверждаются хтонические истоки образа Бабы-яги.

Хтонические существа, или хтонические чудовища (от греч. χθών – «земля, почва»), – существа, которые вышли из подземного мира и связаны с ним. К ним во многих религиях относят не только персонажей, олицетворяющих несоизмеримую мощь природы, но и умерших предков. В славянской мифологии к ним относили прежде всего гадов.

Есть еще одна версия: Баба-яга, как хтоническое существо, имеет тесную связь со змеем, безусловно отрицательным существом. В ряде диалектов корень яг- использован в родственных словах, обозначающих змей. Баба-яга никогда не ходит, она ковыляет или прыгает. Может, у старухи и вовсе нет второй ноги? Если предположить, что имя и правда роднит ее со змеями, то почему бы не быть у Яги хвосту вместо ног?

Если же это так, то Бабу-ягу в какой-то степени можно относить к змеиным божествам, повелевающим лесом (не зря ведь в сказках Яге подчиняется всякое зверье) и миром мертвых. Змеи во многих мифологиях являются силой и доброй, и злой разом.

Змеи считались не только бессмертными, но и «изначальными», так как «рождались» сами из себя, сбрасывая кожу. Змеи лечили и убивали, были символом нескончаемости мира, как Уроборос, сопровождали Великую Богиню, служили ей фамильярами. Например, статуэтки женщины крито-минойской культуры (примерно 1600 г. до н. э.) изображают ее с змеями в руках. Посланники между мирами и охранники богов – как змей Шеши, оберегавший Вишну, – змеи почитались почти во всех регионах мира.

Со сменой матриархата на патриархат произошла и смена божеств. Первоначально могущественные и дарующие жизнь женские божества уступили место мужским, став носителями не благой силы, а лишь разрушающей. Мы знаем многих персонажей, переживших такую трансформацию. Например, в мифах Древней Греции это Ехидна, из прекрасной девушки превращенная в полуженщину-полузмею Зевсом по навету Геры, или Геката, что поначалу описывалась Гесиодом как прекрасная юная богиня, наделенная дарами олимпийцев, а после ставшая буквально ночной ведьмой и служительницей Аида.

Возможно, с Бабой-ягой произошло то же самое. Почему бы и нет?

Пропп говорит, что можно выделить три ипостаси Бабы-яги: дарительница (вручает герою волшебный предмет), похитительница (ворует детей, чтобы съесть) и воительница (с ней сражается добрый молодец, идя к своей цели). Почему она так непоследовательна в поступках?

Разгадка кроется в ее изначальном предназначении – стража между мирами. Подумайте: ведь кто из живых возвращается из мира мертвых? А вот герой сказки возвращается. Как такое возможно?

Дело в том, что Баба-яга не только хранительница границы или покойница. Главным ее предназначением на самом деле является инициация героя.

Посещая Бабу-ягу, герой проходит инициацию через символическую (а иной раз и настоящую) смерть, чтобы приобрести новые качества, стать другим и начать новую жизнь, в которой получит все, чего желает.

Этапы инициации в сказках прослеживаются вполне зримо. Герой покидает родной дом, отправляется в дальний путь и оставляет за спиной все обыденное и привычное. Сюда тем, кем был, он уже не вернется. Дорога ведет героя в лес, в котором обитает Яга, а путешествие в полумраке, а потом и в полной темноте, в пространстве, полном шорохов и неизвестных опасностей, и есть переход из мира живых в мир мертвых.

Инициация подразумевает претерпевание героем мучений – в старинных сказаниях так и есть. Вот пример из сказки «Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня-богатыри».

Названые братья его на охоту ушли, а он настряпал-наварил, чего только душа захотела, вымыл голову, сел под окошечко и начал гребешком кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – становится земля пупом, из-под земли камень выходит, из-под камня баба-яга костяная нога, ж… жиленая, на железной ступе едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает. «Тут мне попить-поесть у Усыни-богатыря!» – «Милости прошу, баба-яга костяная нога!» Посадил ее за стол, подал часточку, она съела. Подал другую, она собачке отдала: «Так-то ты меня потчуешь!» Схватила толкач, начала бить Усынюшку; била-била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела все дочиста и уехала. Усыня очнулся, повязал голову платочком, сидит да охает[22].

Попытку зажарить путника, забредшего к избушке на курьих ножках, можно рассматривать как символическую смерть, которую необходимо пройти, чтобы вернуться в мир. А можно – как обряд перепекания, который действительно существовал в славянских поселениях. Если ребенок рождался слабым и немощным, то его пытались испечь заново, буквально, обмазывая ржаным тестом и помещая в печь, которая символизировала женское лоно, дающее жизнь. Случалось, что такие прогревания даже помогали, если болезнь малыша ими лечилась.

Иногда в сказках герой буквально поступает к Бабе-яге в услужение, обретая новые знания, которые ему обязательно помогут в будущем. Но в итоге либо он убегает от страшной старухи, либо она отпускает его сама – напоив, накормив и вручив волшебный предмет: всевидящее зеркальце, клубок, который всегда укажет дорогу, или гребень, способный превратиться в непроходимый лес и остановить погоню, спасая герою жизнь.

В некоторых сказках Баба-яга появляется словно бы ниоткуда, чтобы оказать влияние на повороты сюжета. Классический пример – записанная А. Н. Афанасьевым сказка «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». В этой же сказке, кстати, выведен образ «чудесной жены», которая помогает мужу-стрельцу:

«Видит жена, что от той охоты весь он измаялся, и говорит ему: «Послушай, друг, мне тебя жалко: каждый божий день ты беспокоишься, бродишь по лесам до по болотам, завсегда мокрехонек домой ворочаешься, а пользы нам нет никакой. Это что за ремесло! Вот я так знаю такое, что без барышей не останешься. Добудь-ка рублей сотню-другую, все дело поправим». Бросился Федот по товарищам: у кого рубль, у кого два занял и собрал как раз двести рублей. Принес к жене. «Ну, – говорит она, – купи теперь на все эти деньги разного шелку». Стрелец купил на двести рублей разного шелку. Она взяла и сказывает: «Не тужи, молись богу да ложись спать; утро вечера мудренее!»

Муж заснул, а жена вышла на крылечко, развернула свою волшебную книгу – и тотчас явились перед ней два неведомых мо́лодца: что угодно – приказывай! «Возьмите вот этот шелк и за единый час сделайте мне ковер, да такой чудный, какого в целом свете не видывано; а на ковре бы все королевство было вышито, и с городами, и с деревнями, и с реками, и с озерами». Принялись они за работу и не только в час, а в десять минут изготовили ковер – всем на диво; отдали его стрельцовой жене и вмиг исчезли, словно их и не было! Наутро отдает она ковер мужу. «На, – говорит, – понеси на гостиный двор и продай купцам, да смотри: своей цены не запрашивай, а что дадут, то и бери»[23].

Ковер получается таким прекрасным, что слухи о нем доходят до самого короля; он приказывает сначала принести ковер к нему, а потом, когда становится известно, кто создал такую диковину, правитель велит «коменданту» предоставить ему стрельцову жену.

«Воротился король во дворец и говорит коменданту: «Слушай! Сумел ты показать мне стрельцову жену – красоту невообразимую; теперь сумей извести ее мужа. Я сам на ней хочу жениться… А не изведешь, пеняй на себя; хоть ты и верный мой слуга, а быть тебе на виселице!» Пошел комендант, пуще прежнего запечалился; как стрельца порешить – не придумает.

Идет он пустырями, закоулками, а навстречу ему баба-яга: «Стой, королевский слуга! Я все твои думки ведаю; хочешь, пособлю твоему горю неминучему?» – «Пособи, бабушка! Что хочешь, заплачу́». – «Сказан тебе королевский указ, чтобы извел ты Федота-стрельца. Это дело бы неважное: сам-то он прост, да жена у него больно хитра! Ну, да мы загадаем такую загадку, что не скоро справится. Воротись к королю и скажи: за тридевять земель, в тридесятом царстве есть остров; на том острове ходит олень золотые рога. Пусть король наберет полсотню матросов – самых негодных, горьких пьяниц, и велит изготовить к походу старый, гнилой корабль, что тридцать лет в отставке числится; на том корабле пусть пошлет Федота-стрельца добывать оленя золотые рога. Чтоб добраться до острова, надо плыть ни много, ни мало – три года, да назад с острова – три года, итого шесть лет. Вот корабль выступит в море, месяц прослужит, а там и потонет: и стрелец и матросы – все на дно пойдут!»

Комендант выслушал эти речи, поблагодарил бабу-ягу за науку, наградил ее золотом и бегом к королю»[24].

Так что думайте теперь, кто она, эта ужасная лесная ведьма – враг или помощник, злая сила или добрая, бояться ее или уважать.

Ведьма – один из универсальных образов, который можно найти почти в любой мифологии мира. Русский фольклор не стал исключением, и в нем этот образ обретает особенные национальные черты.

Само слово «ведьма» происходит от старославянского вѣдати – «знать, ведать». То есть ведьма – это женщина, обладающая особыми знаниями и умениями. Но эти знания даются ей не просто так. Договариваясь с нечистой силой, ведьма продает черту душу и после смерти обречена на мучения – такова расплата за злые дела. Ведь в противовес чудесным женам, добрым чародейкам, творящим колдовство на благо людей, от ведьмы добра ждать не приходится.

Ведьма могла появиться в обычной семье. Считалось, что ею становится седьмая дочь, если у бабы рождались подряд только девочки. Ведьмой могла стать и первая дочь, если ее матерью была ведунья. Верили, что ведьм рожали и бабы, которые во время готовки праздничных кушаний ненароком глотали уголек.

Какова же ведьма с виду? В Малороссии считали, что большинство из них – молодые вдовы, привлекающие взгляд яркой красотой, веселые и с виду беспечные, готовые принять в дому добра молодца. В более северной, лесистой части России ведьмы представали в виде безобразных старух, схожих внешностью с Бабой-Ягой: растрепанные, с седыми космами, костлявыми руками и горбом.

Животное-помощник (приживала) – волшебное существо, дух или бес, имеющее облик животного (чаще всего кота, черной птицы или жабы) и состоящее в услужении у ведьмы. Приживала исполняет мелкие поручения ведьмы, может сам наводить порчу или выкрадывать младенцев, подглядывать за людьми и докладывать о своих наблюдениях хозяйке. Зачастую в народном представлении образ волшебного помощника смешивался с даром ведьмы принимать облик животных, и появление черной кошки считалось приходом самой ведьмы, которая становилась уязвимой в этом состоянии. Лишить конечности животное-оборотня значило оставить без руки (или иной части тела) злую колдунью.

Зачастую был у ведьмы еще один образ – животного. В народных сказаниях нередок мотив о ведьме-оборотне, перекидывающейся в сороку, свинью, собаку или рыжую кошку. Кто заподозрит в дурном лесного гостя или котейку, что ловит мышей в подполе? Застав зверя за порчей имущества или живности, крестьяне ставили ловушки или просто набрасывались толпой, забивая его палками, тележными осями и топорами. Одни сказания говорят, что вреда такому животному нанести было невозможно до первых петухов. В других рассказывается, что все-таки удавалось забить их или отрубить лапу, поутру же выяснялось, что избитой или с отрубленной рукой оказывалась вдовушка, живущая на отшибе, на самом краю деревни, а то и вовсе в лесу.

Об этом, например, повествует народная сказка «Казак и ведьма».

Ехал как-то казак по своим делам, застала его ночь в пути. Стал проситься переночевать, хозяева пустили, но предупредили, что по деревне ночами ходит смерть. Заглянет в дом, а наутро всех там живших на кладбище везут. Казак не испугался, сказал, что с этой напастью они справятся.

Вскоре все, кто был в избе, заснули. Только казак глаз не закрывает, ждет. Как наступила полночь, глядит – отворяется окошко, а за ним ведьма стоит! Платье белое на ней, а в руке – церковное кропило. Собралась она руку с кропилом в избу засунуть, чтобы окропить все внутри, тут казак схватил свою саблю и по самое плечо руку да отрубил. Визгнула ведьма по-собачьи, залаяла и побежала от избы. Казак же руку ее спрятал, вытер с полу кровь и спокойно уснул.

Утром все проснулись, живые и здоровые, стали казака благодарить. Он же предложил селянам вовсе от ведьмы избавиться. Собрал всех деревенских и повел по избам ее искать. Нигде не могли найти, и только в доме пономаря вдруг услышали от хозяина, что одна дочь его выйти к людям не может – больная лежит.

Заглянул казак на печь, а девица там без руки лежит! Рассказал он тут все, как ночью было, руку отрубленную показал. Наградили сельчане казака, а ведьму решили утопить[25].

В отечественном фольклоре сохранилось несколько вариаций былины «Добрыня и Маринка», повествующей о противостоянии богатыря Добрыни и девушки, которую мать героя называет «потравницей» и другими гораздо менее приличными эпитетами:

«Потравила она Маринка девяти-ли молодцо́в,

Девяти-ли молодцов да будто я́сных соколо́в,

Потравит тебя Добрынюшку в деся́тые».

А Добрынюшка-то матушки не слушался,

Заходит-ли Добрыня на царев кабак,

Напивается до пьяна зелена́ вина.

Сам пошел гулять по городу по Киеву,

А заходит ли во улицы в Игнатьевски,

А во те ли переулки во Маринкины[26].

Маринка – практически идеальный образ ведьмы: опасная, не отягощенная моральными принципами, владеющая знаниями о ядах и многими другими «специальными» навыками, о которых будет сказано ниже.

Далее Добрыня добирается до Маринкиного терема, где видит на карнизе двух голубей. Герой прицеливается в них из лука… Но почему-то привычная к оружию рука дрогнула, стрела пролетела мимо, попала в окно Маринки, и вместо голубей Добрыня застрелил довольно неожиданного персонажа:

Разбил-то околенку стекольчатую,

Убил-то у Маринки друга милово,

Милого Тугарина Змеёвича.

К этому моменту мы уже видим в тексте былины (кстати, сложилась она, судя по всему, значительно позже, чем многие другие образцы русского эпоса) множество архетипических образов: мать-наставница, Змей, который в этом случае вовсе не похищает девицу, а гостит у нее с полного на то согласия, ну и, конечно, ведьму. А в том, что Маринка ведьма, нет никакого сомнения: мало того что герой, войдя к ней в терем просить прощения за «казус» со стрелой, долгое время просиживает у нее в гостях в состоянии какого-то беспамятства, так она еще и превращает его на прощание в «гнедого тура».

Просидели они летний день до вечера,

Оне друг-то с другом слова не промолвили. (…)

Этая Маринка Игнатьевна

Обвернула-то Добрынюшку гнеды́м туром,

Послала-то ко морю ко Турецкому:

– Подико-ты, Добрынюшка, ко морю ко Турецкому,

Где ходят там гуляют девять туров,

Поди-ко ты, Добрынюшка, деся́тыим туром.

Кстати, для обращения героя в дикое животное Маринка использует обряд, неоднократно описанный в русском фольклоре: она режет ножом следы Добрыни, который недавно ушел восвояси, читая при этом специальные заговоры.

Окончание былины известно в нескольких вариантах (многие версии сохранились отрывочно): обычно мать Добрыни, пригрозив Маринке различными карами, требует, чтобы она вернула сыну человеческий облик. Ведьма, превратившись в ласточку, догоняет героя, принявшего образ тура, и снова делает его человеком, предварительно взяв обещание жениться на ней. Но Добрыня, не считая нужным исполнить обещанное, разделывается с ведьмой. Здесь мы видим еще два характерных момента: во-первых, ведьма наделена даром превращаться в различных животных и птиц, а во-вторых, обещание, данное такой негоднице, как Маринка, даже положительный герой может не исполнять.

Сила ведьмы по преданиям была велика. Настроенная к человеку недружелюбно, она по природе своей стремилась принести ему вред. Могла отдаивать чужих коров, лишая семьи молока, наводила порчу на скот и урожай, обрекая крестьян на голод. Могла наслать болезнь или отвести от дома удачу.

Во время жатвы ведьма не выходила со всеми в поле. Вместо этого открывала днем двери в амбар и вешала на сусеки три сжатых серпом колоса, чтобы зерно из соседских закромов текло в ее запасы.

Только ведьмам и колдунам был ведом язык животных и растений. Так, ведьма могла получить в услужение ворона, кота или козу, свинью или волка. Травы рассказывали ей о своих болезнетворных и ядовитых свойствах. За лечением к ведьме в деревнях обращались, но и это не приносило им уважения и почета. Чаще всего от нее ждали проклятия или порчи, а не помощи.

Иногда промысел ведьмы приносил ей немалый доход. За неправедной помощью являлись в дом ведуньи и парни, и девки, и ревнивые жены, и обманутые мужья. Отвороты и присухи, наговоры на предметы, приворотные зелья, заговоренные вещи и угощения – за этим приходили к «чертовкам», но за это же их и судили.

Распознать ведьму было непросто. Как таковых особых, сразу видных примет у нее не имелось. Зато по народным поверьям за столетия набралось немало косвенных улик, которые позволяли вычислить «нечистую».

Говорили, что брови у них густые, сросшиеся, а в глаза они никогда человеку не глядят, опуская взор в землю или отводя в сторону. Правда, причиной этого был не стыд за злые дела, а то, что в глазах у ведьмы не было отражения того, что она видит, а если и было, то перевернутое вверх ногами. Опознать ведьму можно было по маленькому хвосту, темным пятнам во рту и на теле или по покрывающему ее густому волосу, который она прятала под одеждой.

Согласно сказаниям, ведьма не оставляет следов на снегу, а тень отбрасывает не одну, а две. Во время крестного хода идет она не со всей деревней, а навстречу – нечистый не пускает ее под иконы, и в церковь зайти злодейка не может. Если присмотреться к дыму, поднимающемуся над печной трубой ведьминого дома, увидишь, что он не стелется по ветру, а плывет против него. А если ведьма умирала и ее хоронили, то выкопанной земли не хватало на то, чтобы покрыть могилу.

Троицын день (день Святой Троицы, Духов день) – один из важнейших праздников восточных славян, отмечается на 50-й день после Пасхи, входит в Семицко-Троицкий праздничный комплекс. Троица была последним большим праздником весны и считалась ее символическими проводами, так как приходится на период вступления природы в пору ее расцвета.

Были и магические способы вычислить ведьму. Правда, это было очень непросто. Требовалось совпадение четырех условий – времени, места, предмета и действия:

1. Сакральное время – дни и ночи крупных праздников (Рождество, Пасха, Троица и т. д.), полнолуние, новолуние и прочие моменты, когда граница между Навью и Явью становилась проницаемой.

2. Сакральное место – храм, перекресток, распутье дорог, баня и т. д.

3. Чудесный предмет – подкова, деревянная ложка для рождественских блюд, ветка яблони или вишни и т. п.

4. Ритуальное действие – дать женщине чудесный предмет, коснуться веткой, произнести определенные слова.

Чудесный предмет – объект, использовавшийся в ритуале для того, чтобы обнаружить ведьму, вывести на чистую воду, заставив сбросить с себя личину добропорядочной женщины. Сам по себе предмет, как правило, не имел никаких необыкновенных свойств – это могла быть подкова или другой кусок железа (металл, закаленный в горне кузнеца, как и сам кузнец, представлялся наделенным большой светлой силой). Часто для поиска ведьмы срезали ветвь особого дерева, обыкновенно плодового, благодатного – яблони, вишни, черешни.

Во время ритуала ведьма должна была отреагировать на появление чудесного предмета так, чтобы ее поведение обличило ее: испугаться, отказаться взаимодействовать с предметом или, напротив, пожелать завладеть им, в то время как для обычного человека он не представлял никакого интереса и ценности.

Кроме того, одним из действенных методов считалось причинение ведьме нестерпимой боли битьем, кручением или огнем, которого она боится. Не обязательно было жечь ее саму – боль причиняло и сожжение ее одежды или обуви.

Охота на ведьм существовала не только в Европе. На Руси с подозреваемыми в ведьмовстве расправлялись не менее жестоко. Их сжигали живьем в срубах во время моровой язвы, топили со связанными руками и ногами, закапывали живыми в землю, вбивали в грудь осиновый кол. Ниже – сказочный сюжет, характерный для многих славянских земель. Он был использован Николаем Васильевичем Гоголем в повести «Вий». Правда, это литературное произведение признают компиляцией сразу нескольких фольклорных линий.

В некотором королевстве жил-был король; у этого короля была дочь волшебница. При королевском дворе проживал поп, а у попа был сынок десяти лет и каждый день ходил к одной старушке – грамоте учиться. Раз случилось ему поздно вечером идти с ученья; проходя мимо дворца, глянул он на одно окошечко. У того окошечка сидит королевна, убирается: сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место. Мальчик диву дался: «Вишь какая хитрая! Прямая колдунья!» Воротился домой и стал всем рассказывать, как он королевну без головы видел. Вдруг расхворалась-разболелась королевская дочь, призвала отца и стала ему наказывать: «Если я помру, то заставьте поповского сына три ночи сряду надо мною псалтырь читать». Померла королевна, положили ее в гроб и вынесли в церковь. Король призывает попа:

– Есть у тебя сын?

– Есть, ваше величество.

– Пусть, – говорит, – читает над моей дочерью псалтырь три ночи сряду.

Поп воротился домой и велел сыну изготовиться.

Утром пошел попович учиться и сидит над книгою такой скучный.

– О чем запечалился? – спрашивает его старушка.

– Как мне не печалиться, коли я совсем пропал?

– Да что с тобой? Говори толком.

– Так и так, бабушка! Надо читать над королевною, а она ведь колдунья!

– Я прежде тебя это ведала! Только не бойся, вот тебе ножик; когда придешь в церковь, очерти около себя круг, читай псалтырь да назад не оглядывайся. Что бы там ни было, какие бы страсти ни представлялись – знай свое, читай да читай! А если назад оглянешься – совсем пропадешь!

Вечером пришел мальчик в церковь, очертил ножом около себя круг и принялся́ за псалтырь. Пробило двенадцать часов, с гроба поднялась крышка, королевна встала, выбежала и закричала:

– А, теперь ты узнаешь, как под моими окнами подсматривать да людям рассказывать!

Стала на поповича бросаться, да никак через круг перейти не может; тут начала она напускать разные страсти; только что́ ни делала – он все читает да читает, никуда не оглядывается. А как стало светать, бросилась королевна в гроб и со всего размаху повалилась в него – как попало!

На другую ночь то же приключилось; попович ничего не убоялся, до самого света безостановочно читал, а поутру пошел к старухе. Она спрашивает:

– Ну что, видел страсть?

– Видел, бабушка!

– Нынче еще страшнее будет! Вот тебе молоток и четыре гвоздя – забей их по четырем углам гроба, а как станешь псалтырь читать – молоток против себя поставь.

Вечером пришел попович в церковь и сделал все так, как научила старушка. Пробило двенадцать часов, гробовая крышка на пол упала, королевна встала и начала летать по всем сторонам да грозить поповичу; то напускала большие страсти, а теперь еще больше: чудится поповскому сыну, что в церкви пожар сделался, пламя так все стены и охватило; а он стоит себе да читает, назад не оглядывается. Перед рассветом королевна в гроб бросилась, и тотчас пожара как не бывало – все наважденье сгинуло! Поутру приходит в церковь король, смотрит – гроб открыт, в гробу королевна кверху спиной лежит. «Что такое?» – спрашивает мальчика; тот ему рассказал, как и что было. Король приказал забить своей дочери осиновый кол в грудь и зарыть ее в землю, а поповича наградил казною и разными угодьями[27].

Можно ли защититься от ведьмы? На Руси верили, что от козней ведьмы и от нее самой защитой может служить свежая крапива, пучками разложенная на подоконниках и порогах. Защищали и семена мака, собранные в Юрьев день и рассыпанные на пороге ведьминого дома, – они «запирали» злодейку, не давая выйти на улицу. Пользовались и плакун-травой, и чернобыльником, и адамовой головой. Собирать растения нужно было рано утром, пока не сошла роса, высушить, измельчить в порошок и окуривать дом или сыпать на след ведьме, чтобы она забыла дорогу в этот дом.

В сказках ведьму часто обводит вокруг пальца не только ушлый солдат или казак, но и ребенок: видимо, таким образом в народном фольклоре отразилась идея о чистоте детской души, которая может победить зло. Сюжет «Мальчик и ведьма» бытует в разных вариантах: «Терешечка», «Ивасик-телесик», «Баба-Яга и жихарь» и так далее. Например:

«Худое житье было старику со старухою! Век они прожили, а детей не нажили; смолоду еще перебивались так-сяк; состарились оба, напиться подать некому, и тужат и плачут. Вот сделали они колодочку, завернули ее в пеленочку, положили в люлечку, стали качать да прибаюкивать – и вместо колодочки стал рость в пеленочках сынок Терешечка, настоящая ягодка! Мальчик рос-подрастал, в разум приходил. Отец ему сделал челночок. Терешечка поехал рыбу ловить; а мать ему и молочко и творожок стала носить. Придет, бывало, на берег и зовет:

– Терешечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла.

Терешечка далеко услышит ее голосок, подъедет к бережку, высыпет рыбку, напьется-наестся и опять поедет ловить.

Один раз мать говорила ему:

– Сыночек, милочка! Будь осторожен, тебя караулит ведьма Чувилиха; не попадись ей в когти.

Сказала и пошла. А Чувилиха пришла к бережку и зовет страшным голосом:

– Терешечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла.

А Терешечка распознал и говорит:

– Дальше, дальше, мой челночок! Это не родимой матушки голосок, а злой ведьмы Чувилихи»[28].

Несмотря на предупреждения, Чувилихе удается ввести Терешечку в заблуждение: она начинает подражать голосу матери и в итоге похищает мальчика. Ведьма приносит его к себе в избу и приказывает дочери зажарить Терешечку. Тот обманом заманивает дочь ведьмы в печку и забирается на высокое дерево; вернувшись, ведьма сначала пытается срубить его, чтобы добраться до мальчика:

«Послушалась, стучала-стучала, рубила-рубила, ничего не сделала. Припала к дереву, впилась в него зубами, дерево затрещало.

По небу летят гуси-лебеди; Терешечка видит беду, видит гусей-лебедей, взмолился им, стал их упрашивать:

Гуси-лебеди, возьмите меня,

Посадите меня на крылышки,

Донесите меня к отцу, к матери;

Там вас накормят-напоят.

А гуси-лебеди отвечают:

– Ка-га! Вон летит другое стадо, поголоднее нас, оно тебя возьмет, донесет.

А ведьма грызет, только щепки летят, а дуб трещит да шатается. Летит другое стадо. Терешечка опять кричит:

– Гуси-лебеди! Возьмите меня, посадите меня на крылышки, донесите меня к отцу, к матери; там вас накормят-напоят.

– Ка-га! – отвечают гуси. – За нами летит защипанный гусенек, он тебя возьмет, донесет.

Гусенек не летит, а дерево трещит да шатается. Ведьма погрызет-погрызет, взглянет на Терешечку – оближется и опять примется за дело; вот-вот к ней свалится!

По счастью, летит защипанный гусенек, крылышками махает, а Терешечка-то его просит, ублажает:

– Гусь-лебедь ты мой, возьми меня, посади меня на крылышки, донеси меня к отцу, к матери; там тебя накормят-напоят и чистой водицей обмоют.

Сжалился защипанный гусенек, подставил Терешечке крылышки, встрепенулся и полетел вместе с ним. Подлетели к окошечку родимого батюшки, сели на травке. А старушка напекла блинов, созвала гостей, поминает Терешечку и говорит:

– Это тебе, гостек, это тебе, старичок, а это мне блинок!

А Терешечка под окном отзывается:

– А мне?

– Погляди-ка, старичок, кто там просит блинок?

Старик вышел, увидел Терешечку, обхватил его, привел к матери – пошло обниманье! А защипанного гусенька откормили, отпоили, на волю пустили, и стал он с тех пор широко крыльями махать, впереди всех летать да Терешечку вспоминать» [29].

В этой сказке и ее разнообразных вариантах также присутствуют образы гусей-лебедей, родившиеся, вероятно, в глубокой древности как представление о птицах, переносивших души умерших в иной мир.

Отвращали ведьму от жилья обычного человека кресты и прочие священные церковные предметы.

Образ ведьмы в народном фольклоре представлен множеством сказок и поверий – будь то молодуха-красавица или зловредная старуха. Но как бы ни выглядела ведьма, она всегда волнует воображение человека. Силы, которыми она обладает, не поддаются объяснению, а цена, которую она заплатила за них, внушает ужас. Ведьма жаждет причинить вред, завидует благополучию простого обывателя, но и он, в свою очередь, очарован ею и ревнует к ее дару повелевать природными силами.

Близость ведьмы к естественному, природному, дикому так же присуща ей, как и ее зловредность, – и, может быть, в этом образе выражается страх и благоговение крестьянина перед непредсказуемыми силами земли.

Все, что было связано со смертью, с переходом из этого мира в иной, считалось русским народом потусторонним, далеким от человека. Поэтому многие волшебные существа являлись, по сути, выходцами с того света: бывшими покойниками, прошедшими после гибели трансформацию во что-то иное, лишенное души и человеческой сути, либо же исконными жителями загробного царства.

Страх перед мертвецами не уникален для славянской культуры: многие древние народы испытывали трепет перед умершими, некогда близкими и любимыми. Расставаясь с жизнью, особенно до срока, погибая жестоким, несправедливым образом, они превращались в угрозу для живущих. Ведь мертвецы завидуют тем, для кого по-прежнему светит солнце, кто может вкушать пищу, создавать семьи и растить детей. Все эти радости больше недоступны для них, и оттого они злятся на людей и стараются навредить им.

Одной из самых популярных представительниц русской нечисти по праву можно считать кикимору. Она настолько известна, что имя ее стало нарицательным. Так мы говорим о неопрятной, безобразной, чаще немолодой женщине: «Настоящая кикимора!» И неудивительно, ведь именно такой предстает в славянском фольклоре эта несчастная заблудшая душа.

Версий о том, что значит слово «кикимора», достаточно много, как и предположений о том, из каких языков оно происходит. В одном этимологи сходятся: корня у него два. Первый – кик – означает не то «скрюченная, горбатая», не то «кричать, вопить, плакать». Зато мора или мара хорошо известны, поскольку нередко использовались для названия всяческих ночных существ и духов. Достаточно вспомнить слово «кошмар», чтобы угадать его значение: нечто зловещее, видящееся неясно, смутно, угрожающее, пугающее.

Скрюченная, точно от невидимой ноши, маленькая, лохматая, наряженная в обноски – такой кикимора представала в глазах людей. Некоторые очевидцы «украшали» кикимору рожками, перьями или поросшим густой шерстью хвостом. Встречали ее в домах, где не все было благополучно, в избах, построенных на местах захоронения, там, где лежал неотпетый покойник. Могли кикимору подселить нарочно – например, плотники, желая покарать хозяина за обиду, делали из веток и тряпья куколку, а затем прятали ее в красном углу, за бревнами. Случалось, что своим жилищем выбирали они баню или другую хозяйственную постройку, а то и вовсе заброшенную хату.

Красный угол – в славянской избе наиболее почетное, святое место. Устраивался он с восточной стороны дома, наискосок от печи, между стеной фасада и боковой. В южных регионах – в углу у выхода в сени. Изначально выбор места для красного угла согласовывался с языческой традицией помещать домашний очаг в северной, нечистой части помещения, для защиты его от злых сил. Таким образом, красный угол был местом наиболее безопасным, там усаживали почетных гостей.

Позднее, после распространения на Руси христианства, в красном углу стали размещать иконы. Следует заметить, что домашний иконостас, или алтарь, располагался на специальных полочках: вешать священные изображения на стену было непринято.

Стать кикиморой было суждено погибшему до срока младенцу – убитому, не крещенному или проклятому, погубленному родителями, обычно девочке. В облике кикиморы могли возвратиться в мир живых самоубийцы. Позднее, в XVIII и XIX веках, появились легенды о том, что кикимора – это подменыш, оставленный потусторонними силами вместо украденного ребенка, или же младенец, рожденный девушкой от связи со змеем.

Соседкой кикимора была беспокойной: шумела ночами, не давая выспаться, путала вещи, портила добро. Не было покоя от нее малым детям – тех кикимора душила по ночам, пугала. Домашнему скоту и птице могла выстричь шерсть, повыдергать перья, заставить скиснуть молоко в вымени. Случалось, что хозяевам, уставшим от проделок нечисти, приходилось искать новое жилище, ведь выжить кикимору со двора было делом непростым.

На Герасима Грачевника (отмечали его в марте) кикиморы затихали, становились смирными, и тогда звали знахаря, чтобы тот заговорами и обрядами очистил дом. Можно было усмирить кикимору и по-другому, используя знания о том, что ей не по сердцу: несушек защищали, размещая над насестом оберег, называемый куриным богом – камень с дырочкой, горлышко от кувшина, кусок кумача или горшок без дна. Осеняли предметы крестным знаменем, обрызгивали святой водой. Приносили веточки можжевельника, плакун-траву, которых кикимора боится.

Как ее ни отпугивали, покидала кикимора насиженное место крайне неохотно, а иногда, бывает, прицепится не к дому даже – к самой семье!

Рассказывают, жил в одной деревне крестьянин, хозяйственный да зажиточный, растил овец, шерсть стриг, а потом продавал. Да вот беда – завелась у него в хате кикимора. Стала скотину портить, с овец клоками шерсть выстригать, пугать, пока все овцы не захирели. Чего только крестьянин ни делал, чтобы от кикиморы избавиться, да все без толку! Тогда решил он из родного края уехать, в другой перебраться: авось туда кикимора за ним не доберется. Сказано – сделано. Собрали вещи, погрузили на телегу, ехать собрались. Хозяин спрашивает:

– Все ли уложили?

А с подводы тоненький голосок ему в ответ:

– Не знаю, все ли вы взяли, да я свое веретено не забыла!

Занималась кикимора не одними только пакостями да проказами – очень часто видели ее с прялкой, за ткацким станком, с коклюшками или со спицами. Устроившись рядом с печью, кикимора принималась за бесконечное рукоделие: плела кружево, пряла, вязала, шила. Выходило, впрочем, не слишком складно: все швы кривые, рисунок испорчен, нитки перепутаны. О нерадивых рукодельницах так и говорили: «Покуда ты на печи лежишь, кикимора твою пряжу спрядет, а мать полотно соткет». Люди знающие говорили: повстречаться с домашней кикиморой – не к добру, значит, кто-то из хозяев или их детей непременно вскорости захворает и умрет.

На Святки ряженые одевались кикиморами: пачкали лица, делали из пакли космы, покрывались рваными платками. Ходили скрючившись, опираясь на палки, устраивались на печи и делали вид, что заняты рукоделием. Девушки старались ухватить кикимору за ногу и стащить на пол, а та отбивалась, охаживая их по спинам своей клюкой.

Но не всегда и не везде видели кикимору уродливой старушкой. Славянский фольклор сохранил воспоминания о вечных девочках с испуганными глазами, прячущихся под лавкой, о стройных красавицах с длинными косами, которые они распускали по ночам, чтобы расчесать, наряженных в сарафан или длинную нательную рубаху черного либо красного цвета, а то и вовсе нагих.

Подробный рассказ о кикиморе можно найти у писателя XIX века Ореста Сомова с подзаголовком «Рассказ русского крестьянина на большой дороге». Рассказ построен так, что в роли рассказчика выступает простой деревенский мужик Фаддей, который везет барина на станцию и по пути развлекает его различными байками:

«Жил тогда в нашем селе старый крестьянин, Панкрат Пантелеев, с женою, тоже старухою, Марфою Емельяновною. Жили они как у бога за печкой, всего было довольно: лошадей, коров и овец – видимо-невидимо; а разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. (…)

Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде были людьми зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору: а та пора началась от рождения внучки, любимицы бабушкиной. Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старою Марфой, в особой светелке. Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка спать, как малютка умается играя, с растрепанными волосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмотрит – лицо у Вари чистехонько, бело и румяно как кровь с молоком, волосы причесаны и приглажены, инда лоск от них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта белым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий пух. Дивились старики такому чуду и между собою тишком толковали, что тут-де что-то не гладко. Перед тем еще старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка жужжит в потемках; а утром, бывало, посмотрит – у нее пряжи прибавилось вдвое против вчерашнего. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ночник с вечера и сговорятся целою семьею сидеть у постели Вариной всю ночь напролет… Не тут-то было! незадолго до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где сидел; а поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной храпит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит взад и вперед по воздуху, словно маятник в больших барских часах; третий зевнул до ушей, когда нашла на него дрема, не закрыл еще рта – и закоченел со сна; четвертый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до пробуду. А в те часы, как они спали, холенье и убиранье Вари шло своим чередом: к утру она была обшита и обмыта, причесана и приглажена как куколка.

Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она чего до ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу; а только чудились ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными перышками, которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же Варюша видала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светелки – превеликую и претолстую кошку, крупнее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми крапинами, с большою уродливою головою, с яркими глазами, которые светились как уголья, с короткими толстыми ушами и с длинным пушистым хвостом, который как плеть обвивался трижды вокруг туловища. Кошка эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда Варе случалось проходить мимо ее, то кошка умильно на нее поглядывала, поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и протягивала к девочке длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые как серпы высовывались из-под пальцев. Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и сама иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, которая, сдавалось Варе, была холодна как лед.

Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора…»[30]

Далее следует подробный рассказ о том, как крестьяне пытались избавиться от Кикиморы, и дело едва не кончилось плохо. Маленькая Варя, к которой незваная сверхъестественная гостья сначала была настроена положительно, едва не погибла, упав с крыши, куда ее заманила Кикимора.

Образ кикиморы удивительно перекликается с образом русской русалки, таким отличным от западноевропейской mermaid – морской девы.

Славяне представляли русалку в образе молодой девушки, обычно с распущенной копной длинных русых или зеленых волос. Никаких рыбьих хвостов, как в сказке Андерсена, у них не было, зато часто не было и лиц. Происходило это потому, что становились русалками покойницы – юные женщины, погибшие «неправильной» смертью.

В представлении славян неподобающей была смерть от собственной руки, смерть без покаяния и отпущения грехов. Не могли должным образом упокоиться души тех, кто при жизни занимался злой ворожбой, знался с нечистой силой. Кроме того, славяне верили, что не может обрести покоя душа человека, не успевшего вступить в брак, то есть не реализовавшего свой потенциал, не прожившего так, как следовало. Оттого и довременная гибель молодых считалась «нехорошей», особенно если умирали девушки.

В некоторых губерниях считалось, что стать русалкой обречены девицы, утонувшие во время недельных празднований Троицы. Однако далеко не везде обиталищем русалок считались водоемы: повстречать этих зловредных духов можно было и в лесу, и на несжатом поле.

Встречи с русалками происходили обычно летом. Что неудивительно: одежды на себе они почти не носят – сарафан, нательная рубаха, а иной раз и вовсе ничего, только плащ из распущенных волос да венок. Увидишь такую зимой – и сразу понятно станет, что не живой человек перед тобой, а нечистая сила морочит. Неделя перед Троицей называлась Русалочьей, поскольку именно в эту пору являлись они чаще всего.

Плетение венков и сплав их по воде – один из красивейших обрядов Троичной недели. В это время позволялось гадать, и незамужние девицы часто собирались, чтобы выяснить, кому нынешней осенью идти под венец, а кому – дальше сидеть в девках. Венки сплетались из листьев березы, потом подружки шли к реке и опускали их в воду. Смотрели: чей венок первым причалит к берегу, той и расставаться с девичеством раньше всех.

Поведение русалок различалось в зависимости от того, какое происхождение им приписывалось, но, как правило, к людям, особенно к православным, они были расположены дурно. Старались обмануть, сбить с пути, напугать, а то и вовсе извести. Это объяснялось завистью к живым, местью за собственную погубленную жизнь.

Если русалкой становилась девушка, погибшая перед замужеством, невеста, не дождавшаяся брачного венца, или опороченная девушка, поддавшаяся на уговоры обольстителя и наложившая на себя руки, то она испытывала особую неприязнь к мужчинам. Такие русалки нарочно завлекали юношей красотой обнаженного тела, а потом топили их или наводили тоску, от которой крепкие молодые парни высыхали и умирали.

Прочих – детей, женщин, стариков – русалки любили щекотать до смерти, если только удавалось их поймать. Избежать встречи с русалкой проще всего было, убежав, спрятавшись в доме или на святой земле, куда ей не было хода. Не советовали также ходить купаться в одиночку, особенно в опасные часы – в полдень или в полночь, на утренней или вечерней заре.

Когда встречи с нечистой силой было не избежать, оставалось воспользоваться хитростью. Советовали, чтобы отвлечь русалку, бросить на землю что-либо из одежды, поскольку нагие девы ищут, во что бы облачиться. Если русалка спросит: «Полынь или петрушка?», следовало ответить: «Полынь», и тогда зловредный дух исчезал. Тех же, кто выбирал петрушку, ждала смерть – русалка убивала их и похищала душу.

Не любили русалки сильно пахнущих трав и чеснока – ими можно было отпугнуть нечисть. Но самой надежной защитой от зла оставалась вера: крещеную душу русалки тревожить опасались, а при виде крестного знамени тотчас сбегали прочь.

Несмотря на популярность русалок в русском фольклоре, найти сказки или легенды о них не так просто. Чаще всего можно услышать короткие былички – истории о встречах с русалками, о том, как удалось избежать опасности или несчастья после таких встреч.

Рассказывают, что в селе близ Воронежа жили две пожилые женщины. Как-то вечером, переходя через мостик, они услышали смех и увидели девчонку без одежды, которая расчесывала гребнем волосы, а завидев путниц, нырнула в речку, бросив гребешок. Одна из женщин забрала гребешок, и с тех пор русалка являлась к ней, пока священник не посоветовал вещь выкинуть.

Взаимодействие людей и русалок с вещами друг друга заслуживает отдельного внимания: за тем немногим, чем они владели, русалки ходили упорно, пока подобравший их добро человек не возвращал его или не выбрасывал. Сами же любили подкрадываться к баням и купальням, чтобы похищать женскую одежду. Надев на русалку-утопленницу священный атрибут, например нательный крест, иногда можно было вернуть ее в мир живых. Влюбленные в русалок юноши таким образом спасали своих возлюбленных.

Считается, что слово «русалка» вошло в русский язык относительно недавно, не раньше XVIII века, и является в большей степени литературным. Его связывают с латинским rosalia – праздником, посвященным умершим. Существует мнение, что «русалка» могла произойти от слов «русый» или «русло». В народных преданиях сохранилось множество имен для тех, кого позднее стали называть русалками: мавки, навки (пришелки из Нави), щекотухи, водяницы, а также полуденницы, но о них расскажем позже.

Мавки описывались как «не имеющие спины»: кожа на спине у них была прозрачной или вовсе отсутствовала. Все девы, привязанные к водоемам, имели привычку постоянно причесывать свои длинные волосы, отчего с них стекала вода. Считалось: если волосы русалки высохнут, она погибнет.

В образах русалки и кикиморы отразилось народное представление о несчастной участи женщин, погибших до срока, – об утраченной красоте и юности, загубленных жестокостью, болезнью или собственной волей. Прекрасные или страшные и неопрятные, они всегда тянутся к людям, любят наблюдать за ними, вмешиваться в их жизнь, греться у их очага. Наряду со зловещей силой есть в них нечто трогательное, печальное, притягивающее.

Полуденница (или полудница) – еще одно название, под которым можно было встретить русалку. Никакого отношения к воде полуденницы не имели, они предпочитали злаковые поля. Высказывается предположение, что в образе этого создания славянского фольклора нашли отражение более древние языческие верования в богинь плодородия. Обыкновенно полуденницу представляли как молодую женщину с большой грудью, что свидетельствует в пользу этой версии, равно как и излюбленное время ее появления – во время и сразу после жатвы.

Верили, что полуденница следит за соблюдением запретов, нарушение которых, по поверьям, могло привести к гибели урожая: в полдень она ходит по меже и наказывает тех, кто продолжает работу в это время. По представлениям славян, пока солнце стоит в зените, нельзя было шуметь, веселиться, заниматься активной деятельностью и тем более выходить в поле. Самым лучшим способом переждать полуденный зной было запереться в хате и вздремнуть час-другой.

В руке у полуденницы зажат серп или хлыст, а в более поздних поверьях – сковорода. Если на меже ей попадался нарушитель, занятый жатвой или уснувший, разморенный ярким солнцем прямо в поле, полуденница била его по голове так, что у человека шла носом кровь, и он несколько дней не мог оправиться, а иногда крутила шею, пока кожа не начинала слезать. Сковорода использовалась и по прямому назначению – чтобы поджаривать на ней расшалившихся ребятишек.

По отношению к детям полуденницы отличались особой жестокостью: они заманивали малышей и похищали их, после чего тех никто больше не видел. Рассказывали истории, как две полуденницы, не поделив одного ребенка, разрывали его на части, и каждая утаскивала то, что ей досталось. В лучшем случае хозяйки полей просто сбивали детей с пути и заставляли блуждать между колосьев до изнеможения, пока к вечеру, проголодавшись и выбившись из сил, они не находили дорогу к родным.

Рожь – преобладающая злаковая культура, выращивавшаяся на всей территории России. Из нее изготовляли хлеб, варили каши и использовали как основу для множества ритуальных блюд. В культуре славян этот злак занимал особое, сакральное место. Его называли рожь-матушка: от того, насколько обильным получится урожай, зависела жизнь всей общины. Недаром в мифологии зерно ржи символизировало бессмертие.

Навлечь на себя гнев полуденницы значило остаться без хлеба: из мести она проклинала поле крестьянина, особым образом завив несколько колосков. Избавиться от проклятья мог только опытный знахарь, и было это делом хлопотным. Узнать о том, что полуденница посещает поле, можно было по прожинам – дорожкам шириной около пяти сантиметров, пересекавшим поле из конца в конец, вся рожь на которых была срезана.

Широко известно пристрастие полуденниц к танцам. Любят они водить хороводы с полудня до самого вечера, и пляски их так азартны и опасны, что человек, попавший в их кружок, редко выходит живым. Особенно нравится им завлекать молодых парней и заставлять их плясать, пока они не отдадут богу душу. Ведь не зря ходит поверье, что полуденницы, как и некоторые русалки, – это молодые девушки, умершие до срока. Не успевшие изведать радостей девичества, а после и замужества, они преследуют мужчин.

А случается, не только их. Знали в народе, что от приглашения полуденниц поплясать вместе нужно отказываться во что бы то ни стало.

Так, существует история о девушке, жавшей рожь и прилегшей отдохнуть. Вдруг девица в белом начала петь и звать ее танцевать. И так – пока девушка не взмолилась о пощаде. Певунья была полуденницей. По поверьям, кто сумел ее переплясать, тому она давала богатое приданое, да только вряд ли кто из смертных на такое способен.

Внешний облик полуденницы описывали по-разному. Чаще всего она оставалась невидимой для человеческого взгляда, и о ее появлении свидетельствовали косвенные приметы: движение воздуха, колыхание ржи, таинственный шум или знойное зарево. Восточные и южные славяне считали полуденницу высокой стройной девушкой с пышным бюстом и крутыми бедрами, длинной светлой косой или распущенными волосами. На севере она представлялась дремучей старухой, косматой и безобразной.

Неизменными атрибутами полевого духа почитались серп и пучок соломы. Из соломы сплетали куколок с пышными юбками, прятали их на меже, чтобы задобрить полуденницу и выпросить хороший урожай.

Со временем роль полуденницы менялась: от грозной хранительницы земли и подательницы урожая – до бабайки, которой пугали детей, чтобы те не шалили и не лазали в огород. Некогда могущественная сущность, требовавшая поклонения и уважения, стала пугалом, хватающим ребятишек за пятки и грозящим поджарить их на своей сковороде.

Ночница (или полуночница) – второй персонаж русской мифологии, связанный с представлениями славян об особых, неурочных часах суток. В это время границы между мирами становились очень тонкими: нечистая сила могла легко проникать в Явь, а люди, не соблюдавшие осторожность, рисковали кануть в Навь. Кроме полудня и полуночи, следовало опасаться утренних и вечерних сумерек. Человек сведущий в эти промежутки времени предпочитал оставаться под защитой родного крова, не пускал к себе посторонних, а для сохранности своей и близких прибегал к оберегам и ритуалам.

Например, от ночницы хорошо защищало железо: мог сгодиться любой его кусок, какой сыщется в доме – подкова, игла, нож или ключ. Их следовало положить ребенку в колыбель или под подушку взрослому, и тогда визитов ночной ведьмы можно было не опасаться. Чеснок, полынь и другие растения, отпугивающие нечистую силу, действовали и на ночницу. Используя предметы домашней утвари, при помощи которых подметали дом, чесали пряжу или волосы, – помело, щетку, гребень, – а также предметы, регулярно касавшиеся огня, как кочерга, проводили защитные обряды.

Холодное железо во многих странах Европы и Азии считалось лучшим средством защиты от потусторонних сил, желающих причинить человеку зло. Вероятнее всего, свои магические свойства железо приобретает, проходя закалку в огне горна.

Славяне, как большинство древних народов, верили, что все злое, темное, враждебное людям боится пламени. Печь защищала самый опасный северный угол дома от проникновения нечисти, а кузнец, постоянно общавшийся с огнем, по народным поверьям обладал даром справляться с ведьмами и колдунами.

Хранящий в себе частичку пламени кусок железа обжигал прикосновением и пугал нечистую силу. В хате обычного крестьянина утварь, как правило, была деревянной или глиняной, поскольку железо стоило дорого, но подкову, иглу или нож из железа можно было найти в любом доме.

Для защиты детей от посещений ночницы матерям советовали делать из тряпья куколок без лица. Их вкладывали в постель младенцу, а после, когда ребенок подрастал, прятали под нательную рубашку.

Обыкновенно ночницы приходили к людям в дома, стучались в окна в самый глухой час ночи, но существовала вероятность повстречать их и на открытой местности, в лесу или в поле. Обезопасить себя в родном жилище было проще – надо было лишь соблюдать правила: не оставлять раскрытой форточку, особенно там, где спали малыши, ведь именно на них ночницы охотились прежде всего.

Детей ночницы щекотали и щипали, заставляя кричать и плакать до изнеможения. Кормили их своим ядовитым молоком, от которого малыши умирали. Нередко живых детей ночницы уносили, оставляя вместо них неодушевленных чурбанчиков или странных созданий из другого мира, притворявшихся человеческими младенцами.

Про ночницу рассказывали историю, как она, притворившись обычной девушкой, во время гадания явилась парню и велела ему взять у матери рубаху и пояс, а потом, накануне свадьбы, повела к своей матери. И тут выяснилось, что двадцать лет назад та и вправду родила девочку, но ее подменила нечистая сила. Женщина тронулась умом и с тех пор баюкала полено.

Но и к взрослым людям ночные духи не были милостивы: могли наслать тяжелые кошмары или недомогание. Садились на грудь, закрывали нос и рот, душили, пугали и изводили.

Ночницей могла стать ведьма после своей смерти. Описывали этих созданий как мерзких с виду старух, костлявых и в лохмотьях, реже – как молодых женщин со страшными черными глазами. Нет свидетельств о том, что ночницы обладали даром речи, но они умели визжать и кричать нечеловеческим голосом, чем наводили ужас.

Вероятно, как и полуденница, ночница – более поздний образ, заместивший в сознании людей богиню смерти Морану. Однако связанные с ней страхи сохранились в преданиях о похищении детей, наведении порчи и дурных снах. Дающая жизнь и отнимающая ее, обе одинаково наводящие ужас и вызывающие благоговение, полуденница и ночница – два ярких женских образа, преследовавших людей в полуночных видениях и ночных грезах.

Самые древние, самые важные – любая мифология начинается с богинь, и о них необходимо поговорить отдельно. Все архетипы, упомянутые в этой книге, так или иначе восходят к образу одной из божественных женских сущностей. О древнеславянских богах и богинях мы знаем очень мало, источники немногочисленны. Это упоминания в найденных на раскопках берестяных грамотах; предания, сохранившиеся у племен, живших по соседству с Древней Русью, например в Польше или Сербии; рассказы о древних богах также уцелели в народной устной традиции после прихода на Русь христианства, да и сами христианские источники упоминают о них, в основном представляя языческий пантеон демонами и темными силами. Поэтому все приводящиеся ниже истории нужно рассматривать через призму более поздних, сказочных и прочих фольклорных наслоений.

Иногда связь времен сохраняется и четко прослеживается в восприятии и функциях персонажа, как в случае с полуденницами, которые долгое время почитались в качестве подательниц урожая. Иногда ее едва можно заметить, но мы все-таки угадываем под маской послушной дочери черты прекрасной Лады и боимся ведьм за их связь с таинственными и грозными силами природы, с темной стороной бытия, за которую отвечает Морана.

Подобно другим народам, славяне в своих верованиях проходили несколько этапов: от почитания и обожествления всего окружающего мира, непонятного, неподвластного человеку, как незримой и неописуемой сущности, – ко все большему человекоподобию божеств, к разделению их по функционалу и областям, какими они заведовали. Такое разделение обязанностей было чрезвычайно удобно, поскольку всегда было ясно, к кому следует обратиться с просьбой о помощи в родах или в битве, о богатом урожае или удачном браке. Кому, в какое время и по какому поводу подносить дары и в какие дни чествовать капризных повелителей невидимого мира.

Много позже именно образы богинь и богов станут основой для персонажей популярной культуры, как положительных, так и отрицательных. Но следует помнить, что ни одна из славянских богинь не была только плохой или только хорошей: всем им свойственна двойственность, каждая может явить свою милость и свой гнев. И каждую из них нужно было славить, согласно установленным традициям, и опасаться ее немилости.

Из русских сказок и былин нам хорошо знакомо выражение «Мать – сыра земля», но для древних славян это были не просто красивые слова. Мать-Земля или Мать – сыра земля – самая древняя из богинь славянского пантеона.

Поклонение Матери-Земле восходит к архаичным временам, когда люди еще не начали наделять богов личностными чертами и придумывать им внешний облик, подобный человеческому. Земля воспринималась как абстрактное женское начало в противоположность мужскому началу – Небу. Сочетаясь браком с Отцом-Небом посредством дождя, Мать-Земля давала жизнь всему сущему: и человек, и животное, и птица, и растения были ее детьми.

Земля, добрая и заботливая мать, давала пропитание всем своим чадам, но могла быть и строгой, и суровой к тем, кто нарушал ее заветы, вел себя хищнически по отношению к собратьям, ленился или злоупотреблял дарами. Матушка-Земля была опорой всей Яви: она не только родила и кормила, но давала все необходимое для существования – травы и растения, с помощью которых можно было исцелять болезни, металлы для создания орудий и инструментов, дерево для строительства жилья.

Было время, когда не существовало ничего, кроме бескрайнего Океана, и тогда Род сотворил посреди бурных вод остров Буян, а на острове том стояла Мер-гора. На самой ее вершине вырос раскидистый дуб: макушкой достиг он Прави, или Ирия – мира богов, вокруг ствола его обращалась Явь, а корни уходили глубоко в Навь.

Сын Рода, Сварог, кинул в Океан бел-камень Алатырь. Вспенились вокруг Алатыря волны, и ушел камень на дно. Тогда послал Сварог птиц-гоголей, чтобы подняли они из глубин новорожденную Землю. Теплом солнечным Сварог согрел Матушку-Землю и оживил ее, а после ветрами буйными раздул во все стороны, сколько хватало взгляда. Велика сделалась Земля, и чтобы не канула она вновь в пучину, призвал Сварог водяного змея Юшу, чтобы держал он Землю на себе.

Были на Земле места благодатные, наполненные светлой энергией и силой – Земля там становилась ближе к Небу, сливалась с ним, и в таких местах устраивали капища. Были и места гнилые, гиблые, нехорошие – там Навь поднималась опасно близко к Яви, так что нечистая сила могла проходить из подземного мира в наш, чтобы вредить людям и устраивать всякие бесчинства.

Мать-Земля существовала в согласии с сезонами. Весной, когда дни становились длиннее, а солнце пригревало ярче, Земля пробуждалась от тяжелого зимнего сна, оживала, готовилась принять в себя семя нового урожая. Во время первой весенней грозы Небо оплодотворяло Землю, и с этого момента она входила в пору расцвета, радуя взгляды богатым зеленым и цветочным одеянием, чтобы осенью щедро разродиться плодами: овощами, фруктами, грибами и злаками.

Капище – место поклонения богам у язычников. Капища устраивались в особых местах силы и отмечались установкой идолов и священных знаков. В некоторых случаях воздвигались храмы из камня или дерева, но иногда местом почитания и отправления ритуалов становилось природное образование – лес, роща.

Важные этапы годового цикла древние славяне отмечали большими праздниками. В конце апреля – начале мая справляли именины Матери-Земли или Весеннее Макошье. Считалось, что в это время богиня являет себя в образе Макоши – покровительницы плодородия, госпожи земли и вод. На Весеннее Макошье нельзя было пахать, боронить или иным образом тревожить почву, так как это был день отдыха, пробуждения Земли после зимней спячки.

Середина лета, июль, знаменовалась Мокридами; август, пора завершения страды, – Обжинками. В самом конце октября, после того как хлеба были сняты и все полевые работы окончены, отмечали Макошье Осеннее – отправляли богиню на покой до следующего года.

Макошь (Мокошь, Мокъшь) считается одной из ипостасей Матери-Земли. В более позднее время два этих образа совершенно слились в единое божество, и именно Макошь принято было величать «мати сыра земля» в заговорах и былинах. Само имя ее, как считает большинство этимологов, может означать буквально «грязь» и, таким образом, отражает связь с почвой и влагой, необходимыми для земледелия. Согласно записи в «Повести временных лет», из всех женских божеств только Макошь удостоилась установки собственного идола на главном капище Руси в Киеве.

Основной и древнейшей функцией Макоши было плодородие во всех его проявлениях. Однако с течением лет границы ее влияния очень сильно расширились. Макошь сделалась покровительницей рожениц, женщин вообще, а также чисто женских ремесел – ткачества и прядения. Отсюда неизбежной стала ее «переквалификация» в богиню судьбы, так как у древних народов человеческая доля всегда считалась пряжей, исходящей из рук высших сил.

Все, что совершил человек в этой жизни и прошлых, было ведомо Макоши, и строго она следила за тем, чтобы каждый следовал предначертанным ему путем. Она никогда не вмешивалась в дела людей, позволяя им сделать собственный выбор, но тех, кто жил не по Правде, ждало суровое наказание: им суждено было возвратиться на землю не в человеческом облике, а в теле бессловесной твари или ползучего гада.

Характер Макоши изменчив и непредсказуем: бывает она милостива, и тогда ждет человека прибыток в доме и удача во всех делах его, а коли нахмурится и отвернется – все, за что ни возьмись, будет валиться из рук. По сердцу богине те, кто упорно стремятся к своей цели; а на тех, кто сдался и пошел по кривой дорожке, взирает Макошь неблагосклонно.

Есть у Макоши темная ипостась – обратная сторона ее женской природы: в славянском низшем фольклоре демонизированными воплощениями ее стали кикиморы, точно так же любящие прядение и прочие женские ремесла, только все путающие и портящие. Связана она также с луной, ночью и сокровенными тайнами.

Жива считается светлым аспектом Макоши, ее солнечным, ясным ликом, который Мать-Земля поворачивает к смертным своим детям в начале весны. Символом Живы издревле считалось зерно, которым засевают поле. Жизнь самой богини заключена в этом зерне, но, попав в почву, Жива погибает, однако тут же возрождается вновь, пробиваясь на поверхность молодым ростком.

Под управлением Живы находились утро и день, так как сама она считалась олицетворением солнечной, животворящей энергии, которая ласкает и наполняет силой все сущее. Жива исцеляет болезни, прогоняет напасти, восстанавливает порядок и дает второе рождение. Как женская ипостась Рода, Жива управляет всей Явью и следит за должным исполнением его законов. Как и Макошь, она почитается одной из богинь судьбы. Вот только если Макошь прядет нити отдельных жизней, Жива ткет все полотно мироздания целиком.

Само ее имя говорящее, понятное без подсказки современному человеку, имеет в своем составе корень жив. Этот корень унаследован славянскими языками из санскрита и входит в состав множества слов, обозначающих процесс бытия, существования, позитивной, деятельной энергии. Жива – это и есть жизнь.

Тем не менее, есть у Живы обличье, в котором она предстает глазам смертных: чаще всего описывают богиню как молодую женщину – статную и ясноглазую, с длинной светло-русой косой. Лицо у Живы мягкое, на розовых губах приветливая, материнская улыбка. Носит она длинное платье или сарафан зеленого и голубых цветов с золотой отделкой – как символ всего, чему покровительствует: нежной молодой растительности, золотистой ржи, весеннему небу и быстрым речкам, питающим поля.

Появляется Жива не одна: ее всегда сопровождает пара белых голубей, сидящих на плечах, – они олицетворяют любовь. У ее ног крутится белоснежная куница, оберегающая покой и безопасность жизни, а следом скачет стайка белых кроликов – они означают плодородие, доверчивость и доброту.

В некоторых поверьях кукушка – воплощение Живы. С наступлением весны эта птица спускается на землю из Ирия, чтобы подсчитывать отведенные смертным часы и годы жизни. Отсюда берет начало традиция спрашивать кукушку: Сколько мне осталось жить? Однако опытные волхвы по крику кукушки могли делать предсказания о самых разных предметах.

Некоторые славянские племена чтили Живу как первородную животворящую силу, из которой происходят три основные божественные ипостаси женщины: Леля – юная девушка, еще не познавшая любви; Лада – женщина в расцвете сил и красоты; Макошь – мать, мудрая, знающая секреты бытия.

Дивой или Додолой называют супругу Перуна, иногда кличут ее по мужу – Перуницей. В некоторых мифах образ Дивы и Живы сливается воедино, ведь функции, которые они выполняли в славянском пантеоне, действительно близки. Диву почитали как богиню лета, молодости, плодородия, покровительницу женщин, деторождения и сбора урожая. Однако, в отличие от Живы и Макоши, стихиями Дивы считаются земля и огонь, а не вода. Подобно Перуну, жена его может посылать дождь, а не только послушно принимать ласку струй, чтобы зачать новую жизнь.

Незамужние девушки считали Диву своей защитницей: к ней обращались с просьбами помочь найти доброго супруга, сберечь сердечную тайну. Молодые матери просили Диву, чтобы не свернулось молоко и не захворал младенец.

Олицетворение супружеской преданности и верности, Дива родила самого почитаемого своего сына – Ярило, не от Перуна, но от Велеса.

Вот как это было.

Долгое время Велес любовался красотой Дивы, но она отдала свое сердце другому и стала женой Перуна. Не зная, как забыть ее, Велес долго искал способа завоевать сердце любимой, пока однажды не узнал о том, что в саду Ирия растет цветок ландыш, аромат которого покоряет сердце женщины. Пробравшись в сад тайком, Велес похитил цветок и до поры спрятал его.

И вот собрался Перун в поход и наказал Диве ждать его шесть веков, а коли он не вернется – искать себе другого мужа, только за Велеса не выходить. Но прошло шесть веков, а потом еще столько же, от Перуна же не было известий. Дива ждала мужа, отказывая всем, кто просил ее руки, пока Велес не пришел к ней с цветком ландышем, и когда она вдохнула аромат его, то сразу сердце ее оттаяло и воспылало любовью.

Стали Велес и Дива жить вместе, и родился у богини чудесный младенец – Ярило Красно Солнышко. Перун же все это время бился с нечистью в Нави, и прошло там всего двенадцать лет, а не двенадцать сотен. Возвращаясь в Ирий, услышал он вести, что жена его не только ушла к другому, но нарушила его запрет. В ярость пришел Перун, заподозрив Диву в неверности, однако вскоре открылся ему коварный замысел Велеса и его обман.

Обрадовалась Дива, встретив Перуна невредимым, и бог-громовержец простил ее, а Велеса схватил поперек груди и сбросил с небес на землю.

Во время обрядов вызывания дождя славяне обряжали в зеленые венки и гирлянды девочку, появившуюся на свет после смерти отца, или сироту, или последнюю в роду дочь. Ряженую называли Додолой – как олицетворение богини на земле. Люди ходили по деревне от дома к дому, пели ритуальные песни и поливали Додолу водой, а та старалась крутиться так, чтобы разбросать повсюду как можно больше брызг.

Дарующие жизнь и пищу силы земли для славян всегда были связаны с материнским началом – дающим и отнимающим, любящим и карающим, поэтому богини, связанные с этой стихией, воспринимались как женщины во всех своих проявлениях: жены и матери, юные и мудрые, жертвующие собой и пристально следящие за непрерывным продолжением бесконечного цикла рождения и смерти.

В античной мифологии образ Афродиты – Венеры прочно связан с красотой и любовью; у славян все обстоит далеко не так просто и понятно. Большинство богинь славянского пантеона, если только они не были связаны с Навью, с хаосом и смертью, можно считать олицетворением женской привлекательности, любви и брака. В этом они ближе к скандинавской Фрейе.

Особенно близка к ней Дива-Додола, о которой уже шла речь. Как и Фрейя, Дива невероятно прекрасна, покровительствует женщинам и девушкам, ищущим мужа, равно как и тем, кто уже вступил в брак. День пятницы был посвящен этим богиням, им же приписывалась благосклонность к рукоделию, особенно к прядению, и некоторая воинственность.

Однако если говорить о совершенно специальной богине, чье имя ассоциируется с красотой и романтикой, то на ум сразу же приходит имя Лады – жены бога Сварога. До сих пор ведутся споры, существовала ли такая богиня у славян или же ее придумали собиратели фольклора и исследователи русской старины, неправильно интерпретировав часто встречающийся песенный рефрен «Ой, Ладо и Лада, лель-люли».

Если ошибка действительно существует, то закралась в источники она уже очень давно. Еще в XV веке польские священники упоминали Ладо как одного из языческих идолов, а архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель два столетия спустя писал о жертвоприношениях божеству по имени Лад, совершаемых во время приготовлений к брачным торжествам.

Примечательно, что в этих источниках Лад или Ладо – именно мужское божество. Российский лингвист-славист Олег Николаевич Трубачев предположил, что имя это происходит от индоевропейского корня aldh, что означает «зрелый, достигший расцвета». В прагерманском языке существует родственный корень aldi – «человек». На основании этого семантического сродства Трубачев выдвинул теорию, что ладом у славян первоначально именовались старшие в роду мужчины. Эта гипотеза подтверждается строками из некоторых народных песен:

Ему женушка возмолилася,

В праву ноженьку поклонилася:

Уж ты, муж ли мой, муж, ладо милое!

Позднее Ладой стали называть женщину. И сейчас имя это остается нарицательным: Лада, Ладушка – так нежно говорят о возлюбленной, милой, желанной. Ладный значит красивый, хорошо сложенный, приятный глазу. Славянский корень ладъ означает гармонию, мир и порядок. А что еще нужно для восхищения и любви?

Несмотря на то что статус Лады как настоящей богини оспаривается учеными, она прочно вошла в нашу культуру. И если в кроссворде или викторине появляется вопрос о славянском аналоге Венеры, ответ приходит на ум незамедлительно. Кто же, кроме Лады, это может быть?

Как же представляли себе эту неземную красавицу? Подобно Диве, Лада стройна, высока, лицо ее залито нежным румянцем, а уголки губ приподняты легкой улыбкой. Прекрасным в представлении славян было то, что дает пропитание и жизнь, оберегает и согревает, поэтому верхом совершенства и привлекательности всегда считались очень светлые, золотистые волосы – подобно спелому зерну, ласковому солнцу, и лазоревые, точно небо или воды реки, глаза. Конечно же, богиня красоты обладает всеми этими достоинствами. Облик ее пленяет и вселяет в сердца любовь и умиление.

Как и все богини славян (и как настоящая женщина!), Лада многофункциональна. Служа символом всего привлекательного, юного, свежего – весны, расцвета, зарождения чувств, она, как и ее старшие подруги, богини земли, покровительствует пробуждающейся природе, урожаю. Опекает не только молодых возлюбленных, но и вступивших в брак. Заботится о сохранности семей, о том, чтобы в доме рождались дети, а в хлеву плодился скот.

В некоторых вариантах мифов о Ладе говорится как о богине, вдыхающей душу в творения отца Сварога. Служа олицетворением не просто романтической любви, но Любви во всех ее проявлениях – ко всему живому и неживому, – Лада оберегает людей от раздоров и ссор. Недаром говорят: поладить, сладить, а о делах – пойти на лад. Для защиты от беды, хвори, дурного глаза создавались особые амулеты – ладанки, часто в них клали горсть родной земли. Связь с материнским, общеженским началом означает и связь с почвой, родящей и кормящей.

Символами богини выступали стройная белая березка и лебедь – птица для славян священная.

Лебедь – в славянской мифологии символ чистоты, верности, преданной и беззаветной любви. Лебедь был также олицетворением мужества, благородства и совершенства, перерождения души. Существовало поверье, что в форме лебедя душа может путешествовать в небесах, и потому убить лебедя – большой грех: ведь существует риск погубить человека.

Поскольку лебедь может странствовать как по небу, так и по воде, его связывали одновременно с миром Прави и с миром Нави. В мифологии часто встречается противопоставление черного и белого лебедя – как вестника Смерти и эмблемы Жизни.

В большой степени фигура Лады связана с брачными обрядами на Руси. Множество понятий, касавшихся устройства и проведения брачной церемонии, носят имя богини:

• ладник – сговор о приданном невесты;

• ладило – сват или сваха;

• ладо – свадебный договор;

• ладканя – песня, исполняемая во время свадьбы;

• лад – супружеский быт, домашний уклад.

Перед тем как сочетаться браком, принято было делать подношения Ладе, чтобы супружество оказалось удачным, чтобы родились дети, а дом был полной чашей. Никаких кровавых жертв прекрасная богиня не требовала, довольствуясь лишь медом, ягодами и полевыми цветами. Приносили на капище к идолу Лады и живых птиц – пару белых голубков, чтобы только выпустить их у ног богини, прося ее благословения.

Дочерью Лады считалась богиня Леля (Ляля). В мифологии их часто упоминают вместе, что неудивительно, ведь мать и дочь очень схожи между собой. Даже имя Лели имеет столь же сложное и спорное происхождение: мелодичный рефрен в обрядовых народных песнях в честь встречи весны, в свадебных куплетах. Мужское божество или просто талантливый музыкант-пастушок, как в литературной сказке о Снегурочке.

Лель – персонаж пьесы А. Н. Островского и одноименной

оперы Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка». Это интерпретация сразу нескольких народных сюжетов: мифа о весне и проводах зимы, о волшебной дочери и о том, как божественные силы влияют на повседневную жизнь человека.

Лель – пастушок, так складно играющий на свирели, что его музыка заставляет людей смеяться, плакать и пускаться в пляс почти против их воли, что связывает этот образ с традиционным фольклорным персонажем – волшебным музыкантом. Влюбленный в Снегурочку, он пытается растопить ее сердце и взять девушку в жены, но терпит неудачу, поскольку его возлюбленная буквально обречена погибнуть, если сможет испытать человеческие чувства.

Леля – более юная, беззаботная версия Лады. Ее представляют в виде молоденькой девушки, почти девочки, с белоснежными распущенными волосами и ярко-голубыми глазами. Ее цвета, как и у матери, – нежно-зеленый оттенок свежей травы и глубокая лазурь весеннего неба с золотыми брызгами солнечных лучей.

Весной, с прилетом жаворонков, начинался цикл обрядов, связанных с пробуждением Земли от зимней спячки. В конце марта выходили люди на ближайший холм рядом с деревней, разводили костры, танцевали и веселились. Спрашивали госпожу Ладу, отпустит ли она дочь, чтобы та, спустившись в мир, согрела своим теплом поля и деревья, вдохнула в них новую жизнь. А в апреле собирались девушки на Ляльник: самую красивую из подруг обряжали в торжественный наряд, называли ее Лелей и поклонялись ей как воплощению богини. В качестве даров ей принято было подносить свежий хлеб, молоко, сметану и сыр.

Подобно Ладе, Леля покровительствовала любви, но совсем юной, еще детской – первым трепетным чувствам. Опекала она новорожденных младенцев, и многие бытовые понятия, касающиеся детей, связаны у славян с ее именем: лялька, лялечка – малыш, люлька – колыбель, лелеять – беречь, заботиться.

Такими были весенние божества красоты и любви у славян – разносторонние, нежные, с лаской смотрящие за потомством, человеческим и звериным, холящие и поддерживающие молодые ростки зелени и юную трепетную любовь.

Богиня могла быть не только подательницей жизни, любви и света. До сих пор мы говорили о тех, кто рождает и пестует, сопровождает человека на светлой, солнечной стороне, оберегает у колыбели, помогает найти родную душу, создать семью, родить детей. Они могли карать за дурное, как делает это добрая мать – сурово, но с жалостью, однако за хорошие поступки, за упорство, трудолюбие и смелость всегда награждали сторицей.

Совсем не такова Морана, или Морена, как еще ее называли. Имени этой богини страшились, недаром от него произошло столько слов, от которых так и веет холодом долгой ночи, неуверенностью и ужасом: мрак, марево, морочить, мор. Сразу представляется путник, заблудившийся в зимнем лесу, суровая стужа, неминуемая погибель.

Извечными врагами Мораны были светлая Жива и Ярило, ее родной брат: каждую весну вступали божества в жестокий бой, чтобы изгнать Морану обратно в Навь. Если животворящие силы света не победят, вечной будет на земле ночь и зима. Битва оказывалась нелегкой – не сдавалась Морана: то просыплет снега на уже почти оттаявшую землю, то ледяными ветрами погубит первые робкие ростки. И все-таки жизнь всегда одерживала победу, и в честь торжества летних божеств чучело побежденной Мораны сжигали на Масленицу на ярком костре, символизировавшем набиравшее силу Ярило-Солнце.

Царствовала Морана в Нави, рука об руку с Чернобогом, своим супругом. Здесь, под ее началом, обитали полчища нечисти, которые постоянно пытались прорваться в Явь, чтобы мучить и изводить людей, сбивать их с пути и губить. Сюда же спускались души умерших, чтобы дожидаться следующего рождения среди смертных или в потустороннем мире. В отличие от верхнего Ирия – Прави, где всегда царило лето и свет, и от Яви, где времена года сменяли друг друга, и было место как солнцу, так и тьме, Навь окутывали мрак и холод.

Первоначально словом «навь» называли мертвецов, недоброжелательно расположенных к живым, – тех, кто не мог успокоиться в могиле после погребения и возвращался, часто чтобы забрать с собой во тьму родных или односельчан: упырей, мавок и прочую нежить.

Считалось, что навью становится только тот, кто нехорошо умер – сам наложил на себя руки, сгорел или утонул, был жестоко убит. Не было покоя после смерти тем, кто жил неправедно, знался с нечистой силой, тем, у кого на этом свете остались незавершенные дела.

Изображали Морану по-разному: в образе девушки с темными густыми волосами, рассыпанными по плечам, как гордую и величественную королеву зимы, или как древнюю старуху, скрюченную и высохшую. Эта многоликость не случайна – связана она с жизненными циклами, которым подчинено все в мире. Осенью Морана приходит в Явь юной девой, по мере того как крепчает зима и прочным становится ее трон в мире смертных, растет могущество и власть, а по весне силы богини уже на исходе, и нелегко дается ей сражение со светлыми родичами.

Животными-прислужниками Мораны были коза, гриф, ворон и черный лебедь. В руках у нее часто можно было заметить серп или косу – этими орудиями она забирала жизни, сжинала их, перерезая нити судьбы. Символами богини смерти были череп и черная луна. Из древесины деревьев, посвященных Моране, никогда не изготовляли предметов, предназначенных для быта или семейной жизни, – этим легко было навлечь на себя беду. Осина, сосна, ель и можжевельник традиционно использовались для создания похоронной утвари, гробов. И кто не знает, что сердце вампира следует пронзить именно осиновым колом?

Морана неуловима и изменчива не только в своем облике: само имя ее настолько непостоянно, что часто нельзя понять, идет ли речь о богине, об одном из ее воплощений или о совершенно другом фольклорном персонаже. Взять, к примеру, Мару. Некоторые исследователи считают ее самостоятельным божеством смерти, другие же полагают, что Мара – всего лишь одно из обращений к Моране.

Все же если рассматривать Мару более внимательно, окажется, что ее функция в пантеоне намного уже, чем у Мораны. Ее представляли прежде всего как богиню смерти – ту, что приходит к человеку, когда он уже покинул мир Яви, чтобы утешить его, ободрить и переправить через реку Смородину в Навь.

Пугающая, как все, что происходит из Нижнего мира, Мара была милостива к людям. Одним из качеств ее считалось стремление к установлению истины, поэтому иногда к ней обращались как к богине правосудия. И, конечно, все люди, избравшие для себя стезю колдовства, ворожбы, целительства, за наставничеством обращались именно к Маре. Она посылала в мир Нави сны, и оттого нам сейчас известно слово кошмар, хотя далеко не все ночные видения Мары были ужасны.

Являлась Мара под видом темноволосой девушки, как и Морана, только ее волосы были собраны в две косы, и коса – инструмент ее ремесла – была у Мары в руке. Приходила она как старуха и даже как чудовище – когтистое, зубастое и лохматое, пугающее своей зловещей наружностью.

Корень «мор», общий для всех индоевропейских языков, означает «смерть». Он ассоциируется с болезнями, невзгодами и бедствиями. В санскрите существует глагол с этим корнем, означающий «убивать».

Неудивительно, что боги, существа и герои, имеющие в своем имени корень мор-мар, встречаются в большинстве мифологий нашего континента. Мары – существа, преследующие человека по ночам, душащие спящих и погружающие их в пугающие сновидения, – известны в англосаксонских и скандинавских преданиях. В буддизме Мара – демон-соблазнитель, растлевающий и губящий людей. Морриган – богиня войны и смерти у древних ирландцев, а Моргана, Моргауза и Мордред из цикла легенд о короле Артуре широко известны по всему миру.

Но не одной только Марой-Мореной представлены силы тьмы в русском фольклоре. Сохранилась память и о других любопытных существах полубожественного происхождения, порожденных стихией огня – не простого пламени, обогревавшего дом в очаге, а костра погребального, на котором сжигали тела умерших предков.

Божеством этого огня считался Знич, а его дочери, Знички, – это искорки, рассыпающиеся в разные стороны, когда прогорает дерево. Каждая Зничка уносила с собой душу, чтобы сберечь ее в сохранности для нового перерождения. Когда с неба, ярко пылая, падала звезда, славяне знали, что это души спускаются на землю, чтобы воплотиться в новом теле.

Покровительницами похоронных обрядов на Руси, богинями горя и плача по умершим, считались Желя (Зеля) и Карна (Карина). Их имена упоминаются в Слове о полку Игореве в связи со всеобщей скорбью, начавшейся в русской земле после гибели войска князя Игоря. От имени Жели происходит слово жальник – могильник.

Русский этнограф, фольклорист и исследователь литературы Елпидифор Васильевич Барсов так описывал функции этих божеств:

«Вопленица (то есть Карна) вступала в свои права тотчас же по смерти покойника, Желя же заканчивала погребальный ритуал, разнося сетование по родным и знакомым вместе с погребальным пеплом»[37].

С именем Жели связаны в современном русском языке слова «жалеть», «скорбеть». Карна, вероятно, происходит от глагола «карити» – оплакивать, а также может быть связана со словом «карьба» – плач по умершему.

Карна и Желя были сестрами, дочерьми Марены и Чернобога. К ним люди обращались за утешением и помощью в самый печальный час утраты близкого. Несмотря на родство с холодной Мареной, эти богини были добры ко всем и одинаково скорбели как по праведникам, так и по тем, чья судьба была кривой и неудачной. Спускаясь к смертным, они приносили им облегчение от тоски по тем, с кем пришлось расстаться, и надежду на новую встречу – уже в новом воплощении.

Описывали богинь как девушек, обряженных в траурные платья с волосами, убранными под платок. Лица их были печальны, но добры и приятны. Для каждого страдающего находили они ласковое слово, а тех, чье путешествие в этом мире окончилось, провожали на погребальный костер, следили за правильным соблюдением ритуалов, чтобы облегчить душе переход из Яви в Навь.

В периоды больших бедствий – когда случался мор, голод, неурожай или великое побоище, – Карна и Желя появлялись часто. Говорили, их можно было увидеть парящими в обличье черных птиц над полем, усеянным телами, или над погостом, который вскоре должен был украситься свежими могилами.

Как и богини жизни у славян не были однозначно существами добрыми, так и богини смерти и тьмы не считались непременно и всегда злыми, несущими только беду. Русские люди понимали двойственность всех вещей, в любом из миров, и принимали непостоянную, текучую природу женщины. Ведь как жизнь связана с вешними водами, с ливнями и разливом рек, так смерть подводит черту путешествием по реке Смородине, отделяющей Навь от привычного нам наземного мира.

Морана, Мара, их помощницы – все они, забирая жизнь, давали надежду на новое начало. Учили таинственным ремеслам, дарили запретные знания, а главное – позволяли почувствовать, как сладок день после долгой ночи.

Охота и рыболовство играли в жизни древних племен всего мира не просто огромную, а определяющую роль. Пока человек не понял, как сеять и собирать съедобные растения и растения, которые обеспечивали его материалом для изготовления тканей, источником питания оставалась дичь, рыба и дары природы – мед, ягоды и грибы.

Поэтому неудивительно, что в каждой мифологии мира существовали боги, покровители животных и охотников. Такова Артемида в Древней Греции, Диана в Древнем Риме, египетская Нейт (она была еще и богиней войны), финская Миеликки, скандинавская Скади и другие. Интересно, что, как правило, богов охоты было два – мужское и женское божества. Есть мнение, что и здесь сказалось влияние патриархата: изначально это были женские существа, столь же могущественные, как и Мать-Земля, но со временем их вытеснили мужские, что отражало перемену социальных ролей в обществе.

В славянском фольклоре такая богиня, конечно, тоже есть – Девана (ее иногда называли Зевана). Лесные территории Древней Руси были огромными и служили источником не только еды, но и валюты: пушнина, шкурки лесных зверей, в обмене ценились очень высоко. Куница, белка, волк, бобр и знаменитый русский соболь – все эти меха не только ходили как деньги, наравне с серебром и драгоценными камнями, но и использовались в торговле с другими странами.

О происхождении имени богини идут споры до сих пор, и точную этимологию установить пока не удалось. Некоторые исследователи полагают, что оно восходит к протославянским корням. Русский лингвист Алексей Аникин считал, что существует связь между именем Девана и литовским словом devynì – «девять».

Что касается значения, то вполне вероятно, что оно соотносится либо со словами «дзиева», «дзиевица» – «девушка», «девственница», либо со словом, сохранившимся в древнепольском языке, dziwy – «дикая». И то, и другое логично. Во многих мифологиях богини охоты оставались девственницами, не имели мужа и потомства, да еще и наказывали смертных, которые смели любоваться их красотой. Так, Артемида превратила охотника Актеона в оленя за то, что тот застал ее за купанием. Увы, Актеона разорвали собственные псы – такова была расплата за созерцание богини.

Правда, Девана была не столь жестка, хоть тоже карала без жалости. Есть легенда об охотнике по прозвищу Корноухий. На заре он как-то вышел в лес и на поляне застал множество самых разных зверей – оленей, лосей, зайцев, белок. Стал он бить зверье без счета – как упустить такую добычу? Но потребности в таком количестве дичи у одного человека, конечно, не было. Об этом и сказала ему появившаяся из леса красавица-богиня. В наказание за жадность повелела она разорвать охотника дикому медведю, огромному и свирепому. От смерти жадину спас Святобор, бог лесов. Охотник отделался только оторванным ухом и до конца жизни больше не ходил в лес – сидел в деревне и плел корзины.

Первые упоминания о Деване встречаются в «Анналах» Яна Длугоша:

«И поскольку Лечитское государство было основано на территории с обширными лесами и рощами, которые, как полагали древние люди, населяла Диана, и что Диана претендовала на власть над ними, Церера, с другой стороны, считалась матерью и богиней урожаев, в которых нуждалась страна, [следовательно] эти две богини – Диана, на их языке называемая Дзеванна, и Церера, называемая Марцанна, пользовались особым культом и преданностью».

Кем же была красавица-охотница и как выглядела?

Девана была родной дочерью Перуна и его жены Дивы-Додолы. Красотой и гордым нравом она пошла в матушку, силой же – в отца и деда, великого Сварога. По имени отца иногда ее звали Перуницей. Гордая и даже заносчивая Девана не желала уступать никому, считала себя во всем лучшей. Да и как иначе, когда у охотницы столько талантов! Повелевала она лесной живностью и в любого могла обратиться – хоть в птицу, хоть в зверя.

В отличие от многих богинь охоты, Девана была замужем. Ее супругом был Святобор, бог лесов и рощ. Спокойный нравом муж немного усмирял своенравную жену – вспыльчивую и неудержимую.

Выглядела богиня как красна девица: стройная, сильная, длинноволосая, она показывалась людям в теплой шубе из куницы, с собой всегда имела лук и стрелы, рогатину и нож, а еще иногда носила капкан на крупного зверя. Если сама богиня отправлялась на охоту, то кунью шубку меняла на шкуру медведя, покрывавшую спину, а капюшоном служила медвежья голова. Спутниками богини были страшные волки, верно ей служившие, и белый кречет.

Уходя на охоту в лес, люди приносили Деване требу.

Треба (подношение) – часть добычи, которую охотники приносили на алтарь или к истукану. Деване приносили дичь или мех, а девушки, ходившие по грибы и ягоды, в знак почтения добавляли пирожки или яркие ленты. Как бы грозна ни была Девана, наряжаться она любила!

Поклонялись Деване, конечно, охотники, но ее основной функцией было не дарение удачи в погоне за зверем. Как рачительная хозяйка богиня следила за обитателями леса, выводила их из пожаров, подкармливала в голодную годину, оберегала самок с детенышами. Следила она и за тем, чтобы охота у людей была честной: бить зверя в пору было нельзя (что разумно – вырежешь молодняк, и стада оленей или лосей сократятся, что тогда есть?), брать больше, чем нужно для еды, – тоже. Строго запрещалось и каралось Деваной любое действие, калечившее ее подопечных. Поставил капкан – забери зверя; подстрелил – добей и используй и мясо, и шкуру. Назовите Девану первым егерем – и, наверное, не ошибетесь.

Но не только заботой о зверях и покровительством охотникам известна Девана. Гордый нрав Перуницы не давал покоя не только ей, но и другим богам. Вот какую легенду рассказывали о богине охоты.

Как-то вышла из дома Девана-красавица и отправилась в путь. По дороге развлекалась богиня тем, что бросала в небеса копье, а следом другой рукой – булаву. Бросала да ловила – только уж за много верст вперед. Перед нею неслись стрелой два огромных волка, верных спутника, на одном плече сидел у нее сокол, на другом – кречет.

Увязался за Деваной неугомонный Велес, что когда-то сватался к ее матери Диве. Ехал следом да окликал деву-охотницу – и кричал по-звериному, и ухал по-совиному, только внимания от нее не дождался.

– Не чета она мне, – убоялся Велес, да и отстал от охотницы.

Попался навстречу ей Даждьбог, стал спрашивать, куда Девана путь держит. А путь ее лежал не в лес и не к реке – ехала Перуница прямиком в Ирий, где обитали боги верховные, и среди них отец и дед ее – Перун да Сварог.

Отвечала ему Девана:

– Прямиком в Ирий еду я, съем там яблок молодильных да сяду на трон Сварога.

Нахмурился Даждьбог и поехал вперед Деваны, чтобы Перуна и Сварога предупредить. Осерчал на дочь Перун и отправился ее вразумить. Зарычал грозно – разбежались ее волки; свистнул с присвистом – улетели и сокол, и кречет. Только это Девану не испугало, как и гнев отцов.

Сошлись они в чистом поле, стали биться. И на копьях бились, и на мечах, палицы достали. Только не могут один другого одолеть: копья поломались, мечи затупились, палицы раскололись. А силой Перун Деваны не слабее.

Решила тогда охотница силу волшебную использовать и обратилась львицей. Но Перун перекинулся в льва и дочь одолел. Стала Девана птицей Магур – нагнал ее Перун орлом и сбил. Превратилась Девана в белорыбицу и в море ушла. Призвал тогда Перун Макошь, и та с Долей и Недолей уселась плести сеть – частую и прочную. А как сплели, Перун рыбину изловил тем неводом.

Но хоть поймал бог свою дочь и силой, и хитростью ее превзошел, покоряться Девана не желала и затаила обиду. На престол деда пообещала больше не посягать, но решила мстить всем мужчинам за то, что Перун и Сварог не пустили ее на трон – вершить суд и решать судьбы богов и людей.

Построила она дом на перекрестке, откуда один путь был в Явь, а другой – в Навь. Стала путников зазывать в тот дом. Кто устоит, если красавица зовет поужинать и в теплой постели переночевать? Только стоило путнику на кровать улечься, как переворачивалась она и сбрасывала его вниз – не в погреб, а прямиком в Навь, откуда выхода уже не было.

Боги послали разобраться с негодницей Семаргла, бога огня. Тот справился с охотницей, победил ее, кровать колдовскую разрубил одним ударом и всех князей и прочих добрых молодцев выпустил из Нави.

По одной версии, эта история окончилась для Деваны свадьбой со Святобором – решил Перун, чтобы Святобор присматривал за буйной красавицей. По другой – все сложилось печально: Семаргл в гневе убил Девану.

Наш рассказ о богинях был бы неполным, если бы мы не сказали о тех, кто определял судьбу человека. Норны, Мойры, Парки – их называли по-разному, но во все времена человек верил, что ему от рождения дана определенная доля. Как правило, богинь, что определяли продолжительность жизни и путь новорожденного – будет он легким или трудным, запутанным или прямым, принесет ли счастье или нет, – было три. Иногда они были сестрами, иногда нет. И практически во всех мифологиях каждому они сплетали нить, а значит, занимались рукоделием, что всегда считалось традиционно женской работой.

Первая из сестер пряла нить жизни и судьбы, вторая отмеряла ее длину, а третья обрезала, сразу определяя и отведенные рожденному годы, и то, сколько счастья или горя принесет ему жизнь.

В славянской мифологии такие богини, конечно же, тоже существовали. Их называли рожаницы, суженицы, наречницы. Сами имена говорят о том, что эти богини помогали в родах и предрекали судьбу малышу. Верили, что являлись они людям в виде молодых женщин, чистых и улыбчивых, или же в образе седых, скрюченных старух.

Сказания об этих существах бытуют у южных славян. У восточных же, к сожалению, практически не сохранились памятники, которые могли бы поведать нам, как они выглядели и чем занимались (кроме вполне очевидной роли повитух и предсказательниц). Мы можем узнать об этом не из былин и легенд, а из церковной литературы. На Руси после принятия христианства активно боролись с прежними ложными и вредными с точки зрения христиан представлениями, попутно описывая своего врага. Поэтому можно согласиться со словами Николая Гальковского, русского и советского филолога-слависта: «Вопрос о почитании Рода и рожаниц принадлежит к самым темным и запутанным».

Нет источников и единого мнения специалистов ни о том, кто был Род, ни о том, какие рожаницы сопровождали его. В конце XIX века бытовало мнение, что Род – это верховное божество, сотворившее мир, богов и людей. Так он описан в реконструкции славянского пантеона, предложенной Борисом Рыбниковым. Согласно ей, рожаницы как спутницы Рода занимали в божественной иерархии весьма значимое место. Но позже исследователи пришли к мнению, что Род является восточнославянским духом-покровителем рода, как и рожаницы. Так это или нет, достоверно ни подтвердить, ни опровергнуть нельзя – можно лишь утверждать с определенной долей вероятности.

Первые дошедшие до нас упоминания о богинях судьбы встречаются в таком памятнике, как «Слово святого Григория изобретено в толцех» (XI век). Эта компиляция составлена на основе слова Григория Богослова на Богоявление.

Так, славяне приносили требы Роду и рожаницам перед Перуном.

Спустя пять веков культ рожаницы все еще был жив, о чем говорит формула покаяния, записанная одним из священников: надлежало спросить, не смешивались ли языческие верования с христианскими, не совершались ли требы в честь Рода и рожаниц, Перуна, Хорса и Мокоши. Если да – накладывалась епитимья: три года поста с земными поклонами.

Славяне верили, что рожаницы являлись после рождения ребенка на третью ночь и предсказывали его судьбу или делали подарок, который ее определял. И хоть дары были не всегда добрыми, а судьбу детям предрекали не всегда счастливую, наречниц ждали, ведь не приди они – ребенка могла забрать нечистая сила.

Несмотря на то что сужениц считали беспристрастными, задобрить их все равно пытались. Их встречали столом, накрытым чистой скатертью и заставленным едой, чтобы ребенку не прочили голодной жизни. Три вечера подряд пекли хлеба и угощали ими домашних и повитух, дом тщательно убирали, наряжались в праздничную одежду. К колыбели приносили хлеб и вино, клали разные травы, оберегающие от недугов.

Иной раз собирали праздничную трапезу, на которую приглашали родню, а самая старшая из женщин повивала ребенка – перепеленывала его, – а после клала в подвешенную к потолку колыбель и укачивала, напевая и желая малышу здоровья, богатства и счастья. Это считалось пожеланиями сужениц. Ведь эти существа, представавшие то как молодые девки, то как старухи, могли принести и злые вести. В некоторых племенах было принято обманывать сужениц: после того как старшая из рода пророчила ребенку хорошую судьбу, младенца уносили в другой дом, а в колыбель клали куклу. Особенно ревностно этот обычай соблюдали, если в семье уже умирали маленькие дети.

Вероятно, именно от рожаниц и пошло поверие, перекочевавшее затем в Европу, – вера в фей-крестных, которые приходили к кроватке новорожденного. О том, какие подарки они делали, можно вспомнить по сказкам, таким как «Спящая красавица».

Защищались от злых наречниц и подручными средствами: оставляли у колыбели железо (кочергу) и чеснок, деготь, чтобы они прилипли и сгинули, или метлу. Ребенка ни в коем случае нельзя было оставлять неодетым – следовало нарядить его в рубашку отца или матери. Это позволяло еще и навеки привязать его к семье, чтобы родственные чувства никогда не ослабели.

В церковных памятниках также есть упоминание о рожаничной трапезе. В более позднее время этот праздник стали звать Бабьи каши.

Бабьи каши (Бабий день) – праздник, посвященный роженицам и повивальным бабкам. Восточные славяне отмечали его на следующий день после Рождества Христова, западные – двумя днями позже. Согласно традиции, в этот день им приносили специально выпеченные пироги.

С укоренением христианства вера в рожаниц трансформировалась. Функции, ранее приписывавшиеся им, сначала передали Параскеве Пятнице, а затем – Богородице.

Традицию приготовления и дарения пирогов продолжали соблюдать, но теперь несли их в церкви, желая почтить Божью Матерь, что была заступницей и считалась помощницей в родах. Правда, церковнослужители эти верования не просто не одобряли, а даже прямо запрещали, считая их несовместимыми со святостью Девы Марии. В 1560 году митрополит киевский Михаил запретил это, сказав:

«И теж пироги на завтрие рождества Христова, которые приносят до церквей, мняше в честь богородицы, ещё есть велико бесчестие и догмат безбожных еретик, делая бо богородица паче слова и разума нетленно роди»[38].

В некоторых источниках это празднование связывали с несторианской ересью:

«Да будет всем известно, что Несторий-еретик научил класть рожацную трапезу, считая Богородицу человекородицей. Святые же отцы Лаодикийского собора, услышав от ангела, что Богу и Богородице это не угодно, писанием повелели этого не делать. Кто последует заповеди святых отцов – спасен будет, а если кто ослушается – да будет отлучен»[39].

Однако, хотя со временем появились и иконы для тех, кто просил Богородицу о помощи в трудном деле деторождения, такие как «Поможение родам», от древних обрядов народ отступать не желал. Как родивших матерей, так и повивальных бабок продолжали чествовать и угощать пирогами и кашами с орехами и сладостями. Приносили повитухам и наливки, приводили детей за благословением. Навещать их в дни празднования особенно рекомендовалось молодым женщинам в положении и девкам.

Повитухой становилась обычно женщина, уже вышедшая из детородного возраста, но имевшая детей и почитаемая за достойную жизнь и приветливый нрав. Обладательницы сварливого или злого характера, а также уличенные в неверности мужу в повитухи попасть не могли. Считалось, что они могут испортить младенцу всю судьбу, накликать недоброе.

Помимо праздника Бабьи каши, как ни боролись с этим ревнители христианской веры, почитание рожаниц осталось в церковном календаре в виде праздника Рождества Богородицы, который приходится на сентябрь. Восточные славяне в этот день чествовали собранный урожай, плодородие земли и благополучие у семейного очага. Обычно к этому времени все полевые работы завершались.

И проведение этого чествования в один из богородичных праздников неудивительно. По сути, именно к Пресвятой Деве перешло то, чем заведовали славянские рожаницы, – дарение жизни, покровительство родам и каждому человеку в земной юдоли. Ведь Богородица всегда почиталась как заступница простых людей перед своим Сыном.

В сказках, былинах, легендах и мифах немало персонажей, которые не являются главными, но тем не менее играют огромную роль в развитии сюжета. Не обязательно так, как Баба-яга, которая может выступать и как положительный, и как отрицательный персонаж, и как наставница для главной героини или героя; не обязательно так, как жены богатырей или чудесные жены, которые словно бы оттеняют и развивают положительные качества своих супругов, а иногда даже в чем-то превосходят их. Порой второстепенные герои и героини нужны прежде всего затем, чтобы служить своеобразным отрицательным отражением главного персонажа, а в конце повествования еще раз напомнить о том, что зло наказуемо, а силы добра неизменно восторжествуют. Классический пример – злые сестры, которые фигурируют во множестве сказок. Причем во многих случаях эти самые сестры не являются родными по крови главной героине: именно героини, а не герои, обычно выступают в роли образца добродетели.

Крестьянин (купец, боярин или кто-то еще), овдовев и имея дочь, женится на женщине, у которой тоже есть дочери от предыдущего брака; и злая мачеха (этот образ мы уже рассматривали выше) вместе со своими жадными, ленивыми и уродливыми наследницами начинает издеваться над дочерью супруга. А иногда героиня остается круглой сиротой, как, например, уже знакомая вам Крошечка-Хаврошечка:

Вы знаете, что есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые бога не боятся, своего брата не стыдятся: к таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой маленькой; взяли ее эти люди, выкормили и на свет божий не пустили, над работою каждый день занудили, заморили; она и подает, и прибирает, и за всех и за все отвечает.

А были у ее хозяйки три дочери большие. Старшая звалась Одноглазка, средняя – Двуглазка, а меньшая – Триглазка; но они только и знали у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работала, их обшивала, для них и пряла и ткала, а слова доброго никогда не слыхала. Вот то-то и больно – ткнуть да толкнуть есть кому, а приветить да приохотить нет никого![40]

В данном случае Хаврошечка оказывается в доме совершенно чужих для нее людей, испытывающих к сироте явную ненависть. Кстати, образы сводных сестер Хаврошечки сами по себе весьма любопытны. Откуда в простой крестьянской семье девушки с одним и тремя глазами? Любители конспирологии и альтернативной истории видят в этой сказке ведическо-индийское наследие: третий глаз, волшебная корова – ведь именно это животное во всем помогало Хаврошечке и проявляло сверхъестественные возможности. Когда мачеха нагружала Хаврошечку работой, например «пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать», корова предлагала девушке влезть к ней в одно ухо, а вылезти в другое. И когда Хаврошечка это проделывала, на выходе оказывалось, что вся тяжелая работа уже завершена. Некоторые идут еще дальше и связывают происхождение Хаврошечки с Древним Египтом: мол, там богиня неба Нут часто изображалась в виде коровы, шкуру которой испещряли звезды. Весьма почиталась в Египте также богиня Хатхор, покровительница радости, любви и плодородия, голову которой обычно венчали коровьи рога.

Не будем забираться в такие маловероятные дебри; ограничимся тем, что напомним: и в русских народных сказках, и в сказках других народов немало персонажей со странными внешними или чудесными особенностями. Вспомним хотя бы Мальчика-с-Пальчик и многих других. Что же касается сестер Хаврошечки, их особенность в сказке никак не разъясняется. Но свою функцию – быть примером подлости и жадности – они исполняют исправно и в итоге остаются у разбитого корыта. Впрочем, это уже совсем другая сказка. А несчастная Хаврошечка в итоге выходит замуж за пригожего барина.

Иногда злые сестры приходятся родными главной героине, как, например, в сказке о Финисте – Ясном соколе: «Жил-был старик, у него было три дочери: большая и средняя – щеголихи, а меньшая только о хозяйстве радела»[41]. Именно с их подачи младшей сестре и ее возлюбленному Финисту приходится пережить множество невзгод.

Не вызывают симпатий также старшие сестры в сказке «Аленький цветочек». Это авторское произведение, но Аксаков, записывая его (если верить самому автору, со слов ключницы Пелагеи), очень старался соблюсти традиции народного повествования. Собственно, сказка эта имеет множество родственников в других странах, представляя собой архетипический сюжет красавица и чудовище (или, в более мягком варианте, дева и заколдованный принц). Героиня силой своей любви спасает героя, заколдованного волей злого волшебника или иной страшной силы. Схожий сюжет – у французской сказки «Красавица и зверь», пересказанной в сборнике писательницы XVIII века Лепренс де Бомон; определенные параллели можно найти и в истории об Амуре и Психее. Да и Финист – Ясный сокол, в сущности, из той же категории.

Зачин «Аленького цветочка» довольно своеобразен. В отличие от многих других сходных сюжетов, младшая дочь купца все же имеет поддержку в лице отца:

В некиим царстве, в некиим государстве жил-был богатый купец, именитый человек.

Много у него было всякого богатства, дорогих товаров заморских, жемчугу, драгоценных камениев, золотой и серебряной казны; и было у того купца три дочери, все три красавицы писаные, а меньшая лучше всех; и любил он дочерей своих больше всего своего богатства, жемчугов, драгоценных камениев, золотой и серебряной казны – по той причине, что он был вдовец и любить ему было некого; любил он старших дочерей, а меньшую дочь любил больше, потому что она была собой лучше всех и к нему ласковее[42].

Сестры и в этом случае выступают своего рода двигателями сюжета и пытаются повернуть его в сторону непоправимого. Младшая дочь, которую зверь лесной, чудо морское ненадолго отпустил проведать отца, должна была вернуться к определенному времени; и сестры перевели стрелки часов специально, чтобы она опоздала. Впрочем, в итоге, как мы знаем, все заканчивается благополучно.

Примечательно, что и в сказке о Финисте – Ясном соколе (во всяком случае, в самом известном ее варианте), и в «Аленьком цветочке» нет никакой информации о том, получили ли злые сестры наказание, соответствующее их поступкам. В конце сказки они упоминаются лишь вскользь, например: «Честной купец дал свое благословение дочери меньшой, любимой, и молодому принцу-королевичу. И поздравили жениха с невестою сестры старшие, завистные, и все слуги верные…» Видимо, своеобразным наказанием для них можно считать уже сам факт, что сестрам не досталось чудо-юдо, оказавшееся заколдованным королевичем и обладающее несметными сокровищами. Что же касается персонажа «спасительницы» в лице меньшей дочери, о котором говорилось выше, он в сказке также представлен очень явно:

«Полюбила ты меня, красавица ненаглядная, в образе чудища безобразного, за мою добрую душу и любовь к тебе; полюби же меня теперь в образе человеческом, будь моей невестой желанною. Злая волшебница прогневалась на моего родителя покойного, короля славного и могучего, украла меня, еще малолетнего, и сатанинским колдовством своим, силой нечистою, оборотила меня в чудище страшное и наложила таковое заклятие, чтобы жить мне в таковом виде безобразном, противном и страшном для всякого человека, для всякой твари божией, пока найдется красная девица, какого бы роду и званья ни была она, и полюбит меня в образе страшилища и пожелает быть моей женой законною, – и тогда колдовство все покончится, и стану я опять по-прежнему человеком молодым и пригожим. И жил я таковым страшилищем и пугалом ровно тридцать лет, и залучал я в мой дворец заколдованный одиннадцать девиц красных, ты была двенадцатая. Ни одна не полюбила меня за мои ласки и угождения, за мою душу добрую. Ты одна полюбила меня, чудище противное и безобразное, за мои ласки и угождения, за мою душу добрую, за любовь мою к тебе несказанную, и будешь ты за то женою короля славного, королевою в царстве могучем».

Почему в сказках довольно часто возникает мотив плохих отношений между старшими и младшими детьми? Конечно, в массе своей сказки учат добру и благожелательному отношению к окружающим. И все же завистливые сестры, вероломные братья и тому подобное – не такой уж редкий случай.

Причин у этого может быть несколько, и теории на этот счет существуют разные. Прежде всего напомним, что сказка – это всегда отражение реалий того времени, в которое она создавалась. В старину во всех семьях – и крестьянских, и боярских, и царских – существовала строгая иерархия. Младших дочерей крайне нежелательно было выдавать замуж в обход старших, а старшие сыновья обладали приоритетом при распределении наследства. Кроме того, в среде крестьян дети очень рано начинали работать, и, мало того что старшие уже выполняли различные обязанности наравне со взрослыми, на них часто ложилась обязанность присматривать за младшенькими, которые пока пользовались относительной свободой. Конечно, так бывало не во всех семьях и не всегда, но поводов для взаимных обид накапливалось немало. Есть и еще одна любопытная версия: в образе злых братьев и сестер народ, создававший сказку, символически отражал обычай инициации – испытания, которое должен был пройти младший член общины, чтобы стать полноправным. Эдакая своеобразная «дедовщина».

В ряде сказок возникает еще один интересный образ – коварная невеста, своего рода волшебная жена в темной ипостаси. Герой, который поначалу может проявлять себя как довольно наивная личность, женится на прекрасной девушке, преследующей корыстные цели или просто недовольной своим новым статусом. Из-за нее в жизни героя возникают серьезные неприятности, которые он в итоге с успехом преодолевает.

Например, в народной сказке «Наказанная царевна» сложно сразу назвать главного и второстепенного персонажа. Все начинается с того, что некая царевна дает обещание: она выйдет замуж за того, чью загадку не сможет разгадать. Много доблестных королевичей и принцев пытали счастья и все лишились головы – именно такое наказание ожидало тех, чьи загадки для царевны не составили труда. И только загадки простого парня Иванушки, приехавшего попытать счастья, царевна разгадать не смогла. Но вместо того чтобы исполнить обещание и выйти за него замуж, девушка поступает вероломно: не желая становиться супругой мужицкого сына, она приказывает бросить Иванушку в болото.

Но, как известно, добрые и честные люди в сказках пользуются особым покровительством, и Иванушка не только выбирается из болота, но и набредает на чудесные яблони. Плоды одной из них вызывают бурный рост рогов на голове, а яблоки второй яблони срабатывают как противоядие – и рога отваливаются. А еще плоды со второго дерева придают тому, кто их съел, необычайную красоту и возвращают молодость. Нужно ли рассказывать, что происходит дальше? Иванушка добирается до царевны под видом торговца чудодейственными молодильными яблоками; правда, продает он ей не молодильное, а рогатое. Обретя на голове развесистые рога, царевна впадает в отчаяние; Иванушка снова приходит во дворец уже под видом лекаря и сообщает, что рога – это наказание за совершенное ею зло. Девушка долго не признается в содеянном, но в конце концов вспоминает, что приказала бросить в болото жениха, которого сочла недостойным. Конец сказки довольно неожидан: Иванушка покидает царевну, сообщив, что за свое вероломство она будет носить рога до конца жизни.

Так кто же здесь главный герой – царевна или Иванушка? Скорее всего, все-таки Иванушка, а коварная девица служит живой иллюстрацией наказания за обман и подлость.

Сюжет с рогатыми и молодильными яблоками в русском фольклоре встречается неоднократно. Например, в пересказах Бориса Шергина – сказка «Мартынко», где коварная царевна Раиска выманивает у главного героя волшебные игральные карты. Схожий персонаж – бессовестная царевна – встречается и в сказке Шергина «Волшебное кольцо», правда, рога там не фигурируют.

Наш рассказ был бы неполным без упоминания таких второстепенных персонажей, как Печка, Яблоня (на этот раз не рогатая и не молодильная), Скатерть-самобранка, Шапка-невидимка и прочие. Фольклористы относят их к категории волшебных предметов и волшебных растений и ищут в этих образах древнейшие мифологические истоки. Например, говорящая яблоня в сказке «Гуси-лебеди», которая помогает девочке, разыскивающей своего похищенного брата, вполне может быть наследием древнего мифа. Как известно, в те времена люди обожествляли силы природы и верили, что у каждого ручейка, каждого леса и каждого дерева есть свои духи-покровители. Ну а яблоня у большинства славянских народов считалась деревом, связанным с женским началом, отпугивающим зло и невзгоды.

Что же касается печки, ее связь с древними мифами не столь очевидна (печь почиталась в первую очередь как источник тепла и пищи). И все же можно найти параллели: тепло и еда для большинства народов древности были вещью первостепенной, от них зависела жизнь. Но в то же время огонь мог стать стихийным бедствием. Поэтому почитались божества небесного огня (обычно они же отвечали за грозу – наподобие Перуна, Зевса и Тора), а также огня прирученного, такие как Гефест, греческий бог-кузнец. Так что ничего удивительного нет в том, что в сказке «Гуси-лебеди» и некоторых других печка выступает как помощница.

Вполне возможно, что мифологические корни имеются и у такой героини народных сказок, как скатерть-самобранка. В фольклоре эта чудесная скатерть обычно выступает как помощница главных героев, в нужный момент обеспечивая их пищей. Но, по мнению ряда исследователей, этот образ – своеобразная калька с мифологической принадлежности страны мертвых, где царит вечное изобилие и добыча пищи не требует усилий.

Такое же происхождение, скорее всего, и у шапки-невидимки, и у ступы Бабы-яги. Невидимость, как известно, – свойство бестелесного духа; а ведь именно так выглядят обитатели мира потустороннего. Надевая шапку-невидимку, герой или героиня не просто получают способность быть невидимыми, они как бы обретают защиту сразу двух миров – живых (если действуют с добрыми намерениями) и мертвых.

Ну а ступа? Почему Баба-яга летает на таком неудобном транспорте? Начнем с того, что в то время, когда складывались эти образы, под ступой подразумевали не маленькую кухонную ступку для растирания пряностей, а сосуд высотой минимум в половину человеческого роста. В них толкли зерно, ивовую или дубовую кору (например, для дубления кож). Так что тощая старушка вроде Бабы-яги могла вполне комфортно разместиться в ступе. Продолжая мифологические ассоциации, напомним: в древнейшие времена у большинства народов покойникам клали в могилу предметы, которыми они пользовались при жизни. Охотники брали с собой оружие, ремесленники – инструменты, а женщин снабжали предметами домашнего обихода. Поэтому ступа могла ассоциироваться с Бабой Ягой, которая, как известно, в древности выступала как обитательница пограничного мира между жизнью и смертью.

Помимо реки Смородины, которая является границей миров, в фольклоре множество водных объектов условно женского рода. В первую очередь вспоминается живая и мертвая вода. Она присутствует во многих сказках, например в «Сказке об Иване-царевиче, Жар-птице и сером волке» из уже знакомого нам сборника А. Н. Афанасьева. При помощи этих вод волк оживляет главного героя, которого погубили завистливые братья:

Потом серый волк спрыснул Иван-царевича мертвою водою – его тело срослося, спрыснул живою водою – Иван-царевич встал и промолвил:

– Ах, куды как я долго спал!

На то сказал ему серый волк:

– Да, Иван-царевич, спать бы тебе вечно, кабы не я!

Живая и мертвая вода присутствует и в сказках «Марья Моревна», «Сказка о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде». Интересно, что эта вода действует в комплексе: нельзя воспользоваться только живой или только мертвой водой. Вернее, можно, но толку будет мало, потому что мертвая вода способна лишь залечить раны (или при необходимости срастить части тела), но не вдохнуть жизнь. Полностью оживить персонажа может только живая вода.

В образе живой и мертвой воды, вероятно, перемешались древнейшие языческие и христианские мотивы, ведь любая сказка не просто наследует древние образы, но и меняется, обрастая новыми деталями на протяжении веков. Воде издавна приписывали магические свойства: не будем забывать, что во многих мифологических системах сначала появляется вода – Мировой океан, бескрайнее море, а уже потом суша. Волшебными свойствами обладала река Стикс, протекавшая, по представлениям древних греков, в царстве Аида; именно в воды Стикса, согласно мифу, окунала героя Ахилла его мать Фетида, желая придать сыну неуязвимость.

У многих народов реки, от которых зависело благосостояние, практически получали божественный ранг, как, например, египетский Нил, разливы которого оставляли на полях плодородный ил и давали возможность Египту процветать.

В скандинавской мифологии особый статус имел источник Урд, протекавший у корней великого древа Иггдрасиль, связывавшего разные уровни мира. Рядом с ним проживали норны – богини, определявшие судьбы людей и богов.

Сложно судить, существовали ли схожие образы в славянской мифологии, о ней известно немного. Разве что сказочная река Смородина может считаться наследницей древнейших образов. И, возможно, именно мифологические подземные реки, источники или воды царства мертвых, какими бы они ни представлялись древним славянам, стали прообразом мертвой воды. Ну а живая вода, вероятно, появилась в фольклоре уже с приходом христианства и ассоциировалась с водой крещения, святой водой. Некоторые исследователи, в частности В. Я. Пропп, склонны видеть в живой и мертвой воде символы смерти и воскресения: сначала нужно умереть окончательно, будучи окропленным мертвой водой, а затем возродиться – благодаря живой.

Еще один известный образ – река с кисельными берегами, в которой вместо воды течет молоко. Например, она встречается в сказке «Гуси-лебеди»:

Побежала дальше, стоит молочная речка, кисельные берега.

– Молочная речка, кисельные берега, куда гуси полетели?

– Съешь моего простого киселика с молоком, скажу.

– О, у моего батюшки и сливочки не едятся!

Образ реки в кисельных берегах встречается не только в русском фольклоре. Это символ благословенной земли, где птицы и звери приходят на порог дома уже жареными, а плоды сами падают в рот. Символично, что в немецких и голландских сказках эти земли часто называются Страной лентяев – своеобразной пародией на райские кущи.

Что же касается сказки «Гуси-лебеди», там река в кисельных берегах (как и яблоня, и печка) играет воспитательную роль. В поисках брата девочка отказывается поесть простого ржаного пирожка или простого киселька – и не достигает цели. Но когда она начинает вежливо и почтительно обращаться с теми, кто встречается ей на пути, получает помощь.

В народе мыши редко пользовались любовью – как известно, это маленькое животное способно нанести серьезный вред урожаю и припасам. И все же в фольклоре мышка часто выступает как вестник достатка (мышь в доме – к богатству) и как персонаж, без которого не могут обойтись более значимые и сильные герои. Вспомните хотя бы сказку «Репка» – именно маленький грызун, прибежав последним, помог вытащить из земли большую-пребольшую репу.

Положение мышки в народных сказках хорошо выражает пословица: «Мышка мала, да зубок остер». Иногда мыши считались помощницами или даже воплощениями домового.

Интересный образ мышки встречается в сказке «Гуси-лебеди» (вариант в пересказе А. Н. Толстого): там маленький зверек буквально спасает жизнь девочке, ищущей брата. Попав в избушку Бабы-яги, где находится мальчик, сестра просится обогреться, и старуха предлагает ей прясть кудель, а сама отправляется за дровами и собирается растапливать печь. Вылезшая из угла мышка предупреждает героиню, что Яга задумала съесть ее, и предлагает бежать, пока она будет прясть кудель вместо нее. Сестра и брат убегают, а когда Баба-яга подходит к окошку и спрашивает: «Девица, прядешь ли?» – мышка отвечает: «Пряду, бабушка».

И, конечно, к числу самых известных относится сказка «Теремок». У нее великое множество вариантов – не только в России, но и во всей Европе. В роли теремка может выступать рукавица, оброненная крестьянином, в которой поселяются разные звери, соломенная хижина и даже лошадиный череп. В ряде вариантов первой в теремке (или его заменителе) поселяется муха, а далее появляются комар, жук, лягушка, мышь. У нас же более популярен вариант, где первооткрывателем новой жилплощади является мышка – и она уже приглашает к себе остальных постояльцев. Пока не появляется медведь.

В фольклоре лиса часто выступает в роли своеобразного трикстера: ее трудно назвать полностью отрицательной героиней, но и положительной она бывает редко. Лиса врет, обманывает, преследует исключительно собственную выгоду – порой не столько ради самого результата, сколько ради процесса.

В известной сказке «Лиса и волк» рыжая плутовка, видя, что с реки едет на санях старик с кучей свежепойманной рыбы, выбегает на дорогу и притворяется мертвой. Крестьянин, решив сделать из лисы воротник для жены, кладет мертвую лису в сани, но та выбрасывает из них всю рыбу и спрыгивает следом.

Лису, уплетающую рыбу, видит волк. В сказках он обычно изображается злым и жадным, но при этом недалеким и доверчивым, как в сказке «Лисичка-сестричка и волк»:

Навстречу ей идет волк:

– Здравствуй, кумушка!

– Здравствуй, куманек!

– Дай мне рыбки!

– Налови сам, да и ешь.

– Я не умею.

– Эка, ведь я же наловила; ты, куманек, ступай на реку, опусти хвост в прорубь – рыба сама на хвост нацепляется, да смотри, сиди подольше, а то не наловишь.

Волк пошел на реку, опустил хвост в прорубь; дело-то было зимою. Уж он сидел, сидел, целую ночь просидел – хвост его и приморозило; попробовал приподняться: не тут-то было.

– Эка, сколько рыбы привалило, и не вытащишь! – думает он. Смотрит, а бабы идут за водой и кричат, завидя серого:

– Волк, волк! Бейте его! Бейте его!

Прибежали и начали колотить волка – кто коромыслом, кто ведром, чем кто попало. Волк прыгал-прыгал, оторвал себе хвост и пустился без оглядки бежать[43].

В сказке «Колобок» лиса – единственная, кому удалось перехитрить колобка (после волка, зайца и медведя). В сюжете «Лиса и Журавль» персонажи оказываются достойны друг друга: лиса угощает журавля из плоской тарелки, а журавль лису – из кувшина с узким горлышком (мотив «как аукнется, так и откликнется»). А вот в большинстве вариаций сказки «Лиса и Заяц» («Заюшкина избушка») рыжая выгоняет зайца из его дома, но в конце сама оказывается наказана, обычно петухом или медведем.

Во многих сказках лиса имеет отчество Патрикеевна. Что интересно, она получила его в честь реального исторического персонажа! Новгородский служилый князь литовского происхождения Патрикей Наримунтович жил в конце XIV – начале XV века и прославился жадностью и коварством. Уже тогда его называли лисьим мужем или лисьим сыном, а впоследствии образ вероломного политика нашел отражение в народном фольклоре.

Лиса олицетворяла острый ум и находчивость, красноречие и изобретательность, осторожность и дальновидность. Она знает, на какие чувствительные точки нужно надавить, чтобы оппонент утратил бдительность и остался в дураках. Такой образ лисицы ярко представлен, например, в басне Ивана Андреевича Крылова «Ворона и лисица» – великий баснописец прекрасно знал народный фольклор.

Можно ли сказать, что черты характера, которые воплощает лиса, чисто женские? Возможно, ведь и в русских сказках обычно фигурирует не лис, а именно лисичка. А вот в европейских, что интересно, лис встречается ничуть не реже, если не чаще. Но, скорее всего, значение имеют и повадки самого животного, за которыми народ наблюдал столетиями. Лиса – зверь действительно умный, изворотливый и ловкий.