© Станислав Дробышевский, текст, 2026

© Высочкина М.И., иллюстрации, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Большая часть растений, что нас окружает, – цветковые, они же покрытосеменные. Хотя появились они даже позже млекопитающих, цветковые сыграли наиважнейшую роль в нашей эволюции. Они изменили облик планеты, скрепили почву своими корнями, покрыли травами, дали кров и пищу общественным насекомым и новым растительноядным животным, а одновременно сами стали зависимы от них. Мы эволюционировали на цветковых деревьях в мезозое и пролжали укрываться и кормиться на них до конца миоцена. Мы делали из них орудия, когда стали людьми. И поныне мы строим из них дома, мы топим ими, мы едим их и с их помощью (во Вьетнаме «тушат» рис в кувшинчиках насекомоядных непентесов!), мы лечимся ими и развлекаемся с их же помощью. Цветы – это и образы, и символы, и общепонятные знаки. Человеческая цивилизация возникла силами покрытосеменных растений и непредставима без них. Цветковые прекрасны!

Двудольные Dicotyledones, или Magnoliopsida – самая разнообразная группа цветковых. Они включают до двух десятков одних только надпорядков, в противовес одному у однодольных.

По одной из систематик в двудольных входят следующие надпорядки (от примитивных к прогрессивным): амборелловые Amborellanae, нимфейные Nymphaeanae, австробэйлиевые Austrobaileyanae, магнолиевые Magnolianae, роголистниковые Ceratophyllanae, лютикоцветные Ranunculanae, протейные Proteanae, троходендровые Trochodendranae, самшитовые Buxanae, миротамновые Myrothamnanae, диллениевые Dillenianae, камнеломковые Saxifraganae, розовые Rosanae, санталовые Santalanae, берберидопсисовые Berberidopsidanae, гвоздичные Caryophyllanae и астроцветные Asteranae. Они, в свою очередь, подразделяются на примерно пять десятков порядков. Впрочем, как обычно, существует множество иных вариантов систематики, в которых ранги и объединения групп оказываются совсем другими.

Некоторые систематики считают двудольными не все перечисленные группы. Примитивные надпорядки – амборелловые, нимфейные, австробэйлиевые и магнолиевые – отделились от прочих цветковых раньше выделения внятных дву- и однодольных, а потому рассматриваются особняком. Роголистниковые вроде как возникли уже после разделения дву- и однодольных, но слишком примитивны и одновременно специализированы, так что тоже стоят особняком. Прочие же надпорядки в таком случае называются «истинными двудольными». Они делятся на три большие группы, не имеющие нормальных линнеевских рангов: примитивные двудольные – от лютикоцветных до диллениевых, суперрозиды – камнеломковые и розовые, а также суперастериды – от санталовых до астерин.

Амборелловые Amborellanae – самая примитивная группа цветковых из нынешних. В неё входит всего один порядок Amborellales с одним родом и одним видом: амборелла волосистоножковая Amborella trichopoda – высокий кустарник, растущий на Новой Каледонии. Судя по всему, амборелла почти не поменялась с раннего мелового периода, когда остров стал островом и с тех пор не присоединялся ни к каким материкам. У амбореллы совсем нет трахей, только трахеиды, что может быть как примитивнейшей особенностью, так и поздней специализацией. Выглядит амборелла непримечательно, как и полагается всем архаичным существам: листья цельные или с зубцами по краю; цветы невыразительные, блеклые, с 5–8 частично сросшимися недолепестками, зато с большим нектароносным стаминодием для привлечения опыляющих жуков; плоды – маленькие костянки.

Это тот самый невыразительный образцовый куст, на который обычные люди никогда не обратят внимания.

Нимфейные, или кувшинковые Nymphaeanae – ещё одна крайне архаичная, родственная амборелловым, но гораздо более распространённая группа цветковых. Сюда входит один порядок кувшинкоцветных Nymphaeales. Вероятно, они сохранили не только первобытный облик, но и исходный образ жизни. Тогда как голосеменные с самого начала были специалистами по засухоустойчивости, первые цветковые нашли своё место в водоёмах. В частности, для этого они обрели толстые подводные корневища, клубни и втягивающие корни, погружающее всё растение под воду на ночь. Корневой чехлик и корневые волоски кувшинковых больше похожи на таковые однодольных, что лишний раз демонстрирует и примитивность кувшинковых, и условность разделения двух главных групп цветковых.

Кувшинковые появились как минимум в середине мела, что определяет их большие яркие одноцветные цветы с неопределённым числом лепестков – тогдашние опылители были просты и незамысловаты, привлекать их надо было издалека и надёжно, большим фонарём, чтобы ни один примитивный жук не усомнился, что тут хорошо. Чтобы эта незамысловатость не выливалась в пожирание цветов и семян, кувшинковые умеренно ядовиты, хоть и без фанатизма. Примитивнейшие кувшинки – Brasenia schreberi и несколько видов рода Cabomba (например, жёлтая C. aquatica и белая C. caroliniana). Конечно, самые известные кувшинковые – кувшинки и кубышки; на самом деле, в обоих родах по нескольку десятков видов. Среди них названием замечательна Nymphaea lotus – не тот лотос, который священный в Индии, а тот, что священный в Древнем Египте, посвящённый Осирису и Изиде из-за того, что открывается вечером и закрывается ранним утром, а с виду – достаточно обычная кувшинка. Умели древние египтяне навести пафосу на ровном месте.

Каждому жителю Средней полосы России знакомы кувшинка белая Nymphaea alba и кубышка жёлтая Nuphar lutea. Любопытно, что те же два вида росли в израильском озере 780 тыс. л. н., где ныне раскопано местонахождение Гешер Бенот Йяков. Список флоры оттуда вообще впечатляет и радует; среди прочего, он включает и эвриалу устрашающую Euryale ferox. Многочисленные семена и скорлупки этого вида в Гешер Бенот Йякове занимают второе место по численности среди орехов (всего определены пять наземных видов орехов и два – водяных). Кололи орешки местные питекантропы на плоских камнях, причём так старательно, что на плитках образовались характерные ямки. Радовались кувшинкам и кубышкам и неандертальцы: крахмальные зёрна с зубного камня Спи I в Бельгии с древностью 35,8 тыс. л. н. принадлежат какому-то из их видов. Между прочим, мнения современных знатоков насчёт съедобности корневищ кувшинок и кубышек расходятся: одни уверенно говорят о их ядовитости, другие же незамутнённо вспоминают: «А мы в детстве ели – и нормально».

Обычные кувшинки скромны, а вот южноамериканские виктории Victoria бьют все рекорды. Три вида – V. cruziana, V. amazonica и V. boliviana – уникальны своими гигантскими круглыми листьями с высокими бортиками и рифлёно-армированным низом. У первых двух видов – более обычных – листья вырастают до двух метров в диаметре, а у редкостного боливийского – до 3,2 м! Такие листья выдерживают вес до 35 и даже до 50 кг, то есть не только ребёнка, но даже некрупного взрослого! А Дюймовочке хватило и обычной кувшинки… Цветок викторий тоже немаленький – до трети метра в поперечнике и с пятиметровой цветоножкой.

Гидателловые Hydatellaceae раньше считались однодольными родственниками злаков и выделялись в свой порядок Hydatellales, но оказались почти кувшинками. Растут гидателловые на озёрах Австралии, Тасмании, Новой Зеландии и западной Индии. Внешне несколько видов Trithuria крайне невзрачны и похожи на крошечную – 3 см – осоку. Неспроста один из видов называется гидателлой незаметной T. inconspicua (раньше – Hydatella inconspicua). Их розоватые «цветы» на самом деле представляют головчатые соцветия, собранные из множества крайне редуцированных настоящих цветов, даже без лепестков, окружённых лишь невнятной плёночкой.

Мужской цветок состоит из одной-единственной тычинки, женский – из одного-единственного плодолистика, на коем может быть несколько столбиков, но развивается лишь одно семя.

Австробэйлиевые Austrobaileyanae почти столь же примитивны и, вероятно, родственны амборелле. Иногда в них включают лишь один порядок Austrobaileyales с австралийской австробэйлей Austrobaileya scandens, но в расширенном варианте сюда входят также бадьян Illicium (например, I. verum и I. floridanum), лимонник Schisandra (самый известный – китайский Sch. chinensis), кадсура Kadsura (в частности, K. japonica) и тримения Trimenia (одна из них – T. weinmanniifolia; иногда тримению включают в лавроцветных). Бадьян и лимонник имеют характерный разорванный ареал: часть видов пребывает в Юго-Восточной Азии, а часть – на юге Северной Америки. Всё это кустарники или лианы, растущие большей частью в субтропическом и тропическом климате. Все эти растения отличаются сильным запахом – неприятным у австробэйлии и сносным у бадьяна и лимонника. Конечно, исходный смысл выделения пахучих веществ совсем не тот, что кажется людям: австробэйлия вонью гнилой рыбы привлекает мух-опылителей, а бадьян и лимонник ароматом специй отпугивают вредителей – грибов, насекомых и грызунов (в том числе алкалоидом скиммианином, анетолом, анизатином, шикимином, сикимитоксином и большой группой эфирных масел и лигнанов). Как обычно, люди поставили всё с ног на голову: теперь характерные плоды-звёздочки бадьяна стали приправой, пригорошня красных ягод лимонника помогала нанайцам гнать соболя целый день без устали, а кадсура используется в народной китайской и вьетнамской медицине как тонизирующее снадобье.

Любопытное свойство австробэйлии – непостоянство членов цветка: невнятно отличающихся лепестков и чашелистиков может быть разное число (чаще двенадцать), тычинок – от двенадцати до двадцати пяти (причём среди них фертильных – от шести до девяти, а остальные – стаминодии между тычинками и плодолистиками), плодолистиков – от шести до четырнадцати (чаще восемь). При желании в такой неопределённости можно углядеть примитивность; она характерна и для прочих архаичных цветковых.

Магнолиевые Magnolianae – едва более продвинутые цветковые, нежели предыдущие группы. В них включают отряды-порядки канелловых Canellales, хлорантовых Chloranthales, перцевых Piperales, магнолиевых Magnoliales и лавровых Laurales.

В порядке канелловых Canellales два семейства имеют странные ареалы. Виды семейства Canellaceae – Canella winterana, Capsicodendron, Cinnamodendron, Cinnamosma, Pleodendron и Warburgia – растут во Флориде, на Карибах и атлантическом побережье Бразилии, а также в Восточной Африке и на Мадагаскаре, а представители семейства Winteraceae – Takhtajania perrieri, Drimys, Tasmannia, Bubbia, Pseudowintera и Zygogynum – на Мадагаскаре, Филиппинах, в Индонезии, Меланезии, на востоке Австралии, на Новой Зеландии, а также в Центральной и Южной Америках. Винтеровые крайне примитивны, они не имеют сосудов, а их плодолистики не подразделены на завязь, столбик и рыльце и имеют несросшиеся края, пыльца же улавливается волосками на этих краях.

Опыляются винтеровые мухами, трипсами и жуками.

Порядок хлорантовых Chloranthales с единственным семейством Chloranthaceae распространён странно: в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, Индонезии, Меланезии с Полинезией и на Мадагаскаре, но отсутствует в Африке и Австралии. Сюда входят одни из самых примитивных цветковых – бессосудистые Sarcandra (S. glabra и S. chloranthoides), растущие в Индии, Индокитае, Индонезии и Меланезии. У других родов этого порядка – Ascarina, Chloranthus и Hedyosmum – сосуды есть, но очень примитивные, со скошенными заострёнными концами. Цветы хлорантовых крайне невзрачные, то ли исходно примитивные, то ли сильно редуцированные. Зато плоды – красивые красные и чёрные ягодки, отчего саркандра очень похожа на рябину.

Перцы Piperales – ближайшие родственники канелловых и в несколько меньшей степени – магнолий. Обычно это травы, лианы и кустарники, большая часть растёт в Южной Америке и Индии, откуда люди расселили их по всему свету. Ксилема перцев сочетает примитивность со специализацией: проводящие пучки не образуют колец, а хаотично разбросаны, похоже на однодольных, но, в отличие от них, имеют действующий камбий.

Листья, как у всех архаичных цветковых, простые цельнокрайние, довольно сочные, иногда с дуговидным жилкованием. Цветы перцев обычно мелкие и блеклые, опыление происходит как попало – и насекомыми, и ветром, и даже дождями; в этом бардаке можно углядеть наследие первобытной анархии. Плодоносят перцы чаще ягодами, иногда костянками, в любом случае семена очень мелкие, что помогает расселять их птицам, летучим мышам и даже муравьям. Филиппинский Piper myrmecophyllum даже образует специальные полости у основания листа – удобные квартиры для муравьёв.

Конечно, самый известный из всех перцев – чёрный перец Piper nigrum (из семейства Piperaceae), его ближайшие конкуренты – индийский длинный перец P. longum и узколистный матико P. angustifolium. Чёрные зёрнышки были наиценнейшей мечтой каждого богача Средневековья. Во времена, когда пища была однообразна, пресна, а часто и несвежа, мощные раздражители вкусовых рецепторов были в буквальном смысле на вес золота. Перец приходилось везти из Индии на кораблях по Индийскому океану, перегружать на караваны аравийских верблюдов, а потом опять на барках – но уже по Средиземному морю в Венецию и Геную (великолепие дворцов которых в немалой степени – заслуга перцев), либо же – по Великому Шёлковому пути через горы и пустыни Средней Азии и опять же в Италию.

Неспроста через все дневники Христофора Колумба проходят две сквозные красные нити: перец и золото! Великий мореплаватель вовсе не был романтичным мечтателем о западном морском пути в Индию, он был насквозь практичным искателем западного морского пути к источнику несметных богатств, о чём прямо и много писал. «Золото и пряности! Пряности и золото! Вот уж мы видели на туземцах золото, пусть немного, но дальше будет больше. Вот уж мы попробовали местный перец, он не такой, как мы ждали, но дальше будет лучше. А из индейцев рабы получаются что-то совсем плохие, быстро умирают, неплохо бы завозить рабов из Африки – уж те-то умеют вкалывать.» Да-да, идея африканских рабов тоже принадлежит Колумбу. Великие открытия велись жаждой наживы и беспощадным истреблением помех в лице карибских индейцев, кои на некоторых островах кончились ещё при жизни Колумба, хоть вроде он и не так уж много раз – всего четырежды – добирался до тех архипелагов.

Колумб так и не нашёл чёрного перца, так как приплыл не на тот континент. Местные перцы, принадлежащие к паслёновым, в то время были оценены средненько и как-то не особо впечатлили спонсоров экспедиций, Колумб их разочаровал. Тем забавнее, что ныне американские паслёновые перцы стали главной пряностью; по объёмам выращивания, продаж и использования они далеко обгоняют азиатских классических перцев. Колумб этому уже не порадуется, но таковы извивы истории, экономики и человеческих вкусов. Чёрный же перец, столь драгоценный в Средневековье, теперь продаётся за сущие копейки в любом затёртом магазинчике. Для очень многих так и вовсе противен вкус чёрных зёрнышек, богато и непрошенно напиханных кулинарами в блюда, некстати попадающихся на зубы и портящих вкус еды. Невольные противники средневековой роскоши с отвращением вылавливают горькие шарики из пюре и супов, раскладывая на край тарелки и мысленно ругаясь, когда те скатываются обратно.

Люди нашли и иные применения ядовитости перцев. По всей Юго-Восточной Азии, Филиппинам, Индонезии и Меланезии распространён наркотик бетель. Это смесь перца Piper betle с семенами пальмы катеху Areca cathechu и гашёной известью; дополнительно туда же входит Uncaria gambir (из семейства Rubiaceae порядка Gentianales). От жевания бетеля слизистая рта становится ядовито-красной, а зубы сначала чернеют, а потом и вовсе разрушаются и выпадают. Вместе с общим одурением резко усиливается слюноотделение, так что все места обитания бетелевых наркоманов густо загажены красными плевками. Люди стали травиться таким образом как минимум в бронзовом веке, примерно четыре тысячи лет назад, по крайней мере, следы бетеля именно такого возраста показал биомолекулярный анализ зубного камня из таиландского Нонг Ратчавата. Во времена проклятого английского колониализма непреодолимое плевание даже было оригинальным способом протеста: когда сахиб в белом пробковом шлеме, шнурованных ботинках и со стеком прогуливался по кривым аборигенским улочкам, просто прибить его было чревато карательной экспедицией, а вот харкнуть ему на лакированные боты отвратительным красным пятном – вполне законно, ведь бетелевый наркоман не может не плевать, тут уж ничего не поделаешь, законы и возмущения белых господ совершенно бессильны.

В Полинезии местный перец P. methysticum шёл на производство ритуального одурманивающего напитка – кавы. Миссионеры поколениями боролись с кавой, но безуспешно; наркоманию ещё никто не смог победить убеждением. Ритуалы давно потеряли сакральность, а кава осталась.

Между прочим, не только люди заценили опьяняющие свойства ядовитых листьев. На полинезийском острове Норфолк попугаи-какарики Cyanoramphus cookii намазываются перцем P. excelsum. Для этого они размусоливают кусочки коры и тщательно втирают яд в перья (исследователи посчитали – 24 раза!). Перцевыми алкалоидами попугаи избавляются от насекомых, а заодно ловят наркоманские приходы.

Вообще же, в род Piper входят 2100 видов! Это уверенное второе место среди всех цветковых растений. Каких среди них только нет! Некоторые перцы не полагаются на ядовитость, а обретают дополнительные гарантии. Например, коста-риканские P. fimbriulatum, P. cenocladum, P. obliquum и P. sagittifolium симбиотируют с муравьями Pheidole bicornis. Для этого они отращивают специальные одноклеточные питательные тельца на черешках листьев, которые служат основной пищей муравьям. Перцам же полагается защита в виде злых кусачек.

Кирказоны рода Aristolochia (из семейства Aristolochiacea) обладают очень странными и весьма разнообразными цветами, часто пёстро-бурыми, очень некрасивыми и, более того, вонючими с человеческой точки зрения. Но мухам именно это и нравится, они видят в этих полосатых смердящих трубках и отгибах гниющее мясо. Некоторые кирказоны заходят ещё дальше. Например, A. bridgesii и A. clematitis отращивают цветы-кувшинчики с белыми скользкими волосками внутри, направленными вниз, к камере с тычинками и пестиками: соскользнуть-упасть в такой смердящий бокал легко, а выбраться обратно – сложно. Пока муха барахтается там, она вся облепляется пыльцой, а потом, когда увядшие щетинки выпускают её на волю, не в силах устоять перед следующим цветочным унитазом, в котором история повторяется. У южноамериканских A. lindneri и A. grandiflora цветок состоит из трёх камер: пёстрого наружного раструба с длиннейшим хвостиком, тёмной ловушки со слизистыми волосками и, после узкого горлышка, как в верше, внутренней тюрьмы со светлыми стенками, тычинками и пестиками. У мух не остаётся выбора, как только скользить из тьмы к призрачному свету тюрьмы, в коей вынуждены провести два дня: на первый они опыляют пестики, а на второй облепляются новой пыльцой и по увядшим волоскам вылезают в посветлевшую ловушку и дальше – наружу.

Для людей кирказоны ядовиты, отчего, конечно, богато использовались в народной медицине по всему миру с античных времён в самых разных целях: для исцеления мочевого пузыря, гастритов, артритов, гонореи, головных болей, выведения паразитов, похудения, против отравлений и змеиных укусов, для родовспоможения и стимуляции иммунитета. Наука показывает, что кирказоны действительно антибактериальны и антигрибковы, но все остальные эффекты эфемерны. Зато кирказоны и людей убивают не хуже, чем микробов и грибов.

По Брюсселю с 1989 по 1997 годы прокатилась эпидемия почечной недостаточности, поразившая посетителей одного местного спа-салона. Выяснилось, что в травяные сборы для похудания вместо порошка из стеблей стефании четырехтычинковой Stefania tetrandra попал кирказон фаньцзи Aristolochia fangchi, поскольку их названия на китайском очень похожи, а кто-то не шибко сведущий в китайской грамоте методично заказывал не то снадобье.

Причиной всех этих бед является аристолохиевая кислота, не только прямо разрушающая почки, но и приводящая к мутациям ДНК: в одном месте гена TP53 аденин и тимин в соседних цепочках меняются местами, отчего кодируемый этим геном белок p53 перестаёт нормально работать, а белок этот призван подавлять развитие опухолей.

На удивление близкородственны экзотическим кирказонам наши банальные копытни Asarum, чьи полукруглые листья покрывают подлески по всей северной Евразии и Северной Америке. Семена копытня снабжены белыми придатками, предназначенными муравьям, которые хватают их и тащут в муравейник, по пути вкусняшку съедают, а семя бросают, что и нужно копытню. Как и кирказоны, копытни применялись в народной медицине европейцами (A. europaeum), китайцами (А. sieboldii) и индейцами (А. canadense).

Родственные перцам африканско-мадагаскарские Hydnora (тоже из семейства Aristolochiacea; например, H. africana) и южноамериканские Prosopanche (например, P. americana) – паразитические растения крайне странного облика, и по логике «все растительные уродцы на один цветок» долгое время считались роднёй раффлезии. Нормальных стеблей и даже минимальных рудиментов листьев у гидноровых нет. Проросток гиднор и прозопанхе выдаёт во все стороны направляющие корни-ризоматоиды, которые ищут хозяев, а нашедши, – впиваются в них короткими корешками с присосками. Из-за этого поначалу они вообще были признаны за грибы, даже несмотря на цветы, а вернее благодаря чрезвычайно своеобразным цветам, похожим скорее на дольчатый гриб или яйцо ксеноморфа-чужого, откуда того и гляди должен бы выскочить лицехват («Уверяю Вас – это безопасно!»). Три, четыре или иногда пять толстых долей-чашелистиков цветка имеют бурую шероховатую наружность, белёсые ворсинки по краям и ароматно-гнилостную сочную розовую середину; лепестков нет вовсе; тычинки срастаются с странные синандрии, гигантское рыльце пестика закрывает шарообразную завязь со свисающими внутри неё бесформенными плацентами, усеянными бесчисленными семязачатками. Цветы обладают термогенезом – заметно нагреваются. Цвет, запах и тепло привлекают жуков и мушек, которые радостно заползают в щели между дольками, откладывают там яйца и даже питаются разлагающимися цветами. Жёсткие ягоды гидноровых содержат до 35 тысяч семян; их охотно едят павианы, шакалы и дикобразы в Африке и броненосцы в Южной Америке. Люди не хуже шакалов и броненосцев: и бушмены, и мальгаши, и индейцы тоже очень любят плоды гидноры и прозопанхе.

Порядок магнолиевых Magnoliales – образец примитивных цветковых.

Фиджийская Degeneria vitiensis, составляющая своё семейство Degeneriaceae, уже имеет сосуды, но крайне примитивные. Число лепестков, тычинок и плодолистиков в её цветах меняется индивидуально. Тычинки дегенерии крайне примитивны: лентовидные, без разделения частей, а между ними и плодолистиком расположены стаминодии, привлекающие жуков-опылителей. Края плодолистика не срастаются полностью и, подобно винтеровым, ловят пыльцу железистыми волосками-сосочками. Зародыш дегенерии имеет три или даже четыре семядоли, что выглядит как воспоминание о голосеменных предках.

Два вида австралийских эвпоматий – Eupomatia laurina и Е. bennettii семейства Eupomatiaceae – отличаются крайне примитивными сосудами, похожими на трахеиды, а также ситовидными трубками с заострёнными концами, как у ситовидных клеток. У них же роль отсутствующих лепестков в цветке выполняют большие, красивые и пахучие стаминодии. Нераспустившийся цветок до поры до времени закрыт аккуратным полусферическим куполом, коий открывается, как крышка, выпуская цветок на свободу.

Магнолии семейства Magnoliaceae на фоне предыдущих растений выглядят даже вроде бы прогрессивно.

Как часто бывает с архаичными растениями, их ареал разорван Тихим океаном: часть растёт в Южной и Юго-Восточной Азии (тут живут самые примитивные представители), а другая – на юго-востоке Северной Америки, в Центральной Америке и на Карибах. Наиболее известные магнолии рода Magnolia включают массу видов, например, M. liliiflora, M. obovata, M. campbellii, M. tripetala, M. stellata, M. denudata; в семейство входят и другие роды и виды. Магнолии, возможно, сохранили ещё один из вариантов древнейшего облика покрытосеменных – это большие деревья с большими цветами: тюльпанное дерево Liriodendron tulipifera вырастает до 75 м высотой и 10 м в обхвате, а у магнолии крупнолистной M. grandiflora листья до 1 м длиной и цветы в диаметре достигают 32–46 см, то есть от трети до почти полуметра! Чаще всего магнолии растут в горных лесах – ещё одно предполагаемое место возникновения цветковых. Как и у всех примитивных цветковых, листья магнолий самые простые, лавровидные, почти всегда с цельным краем. Цветы магнолий очень просты: огромные белые или розовые лепестки привлекают насекомых; внятных чашелистиков нет; тычинки очень многочисленные, примитивные, без выраженной нити, почти как у дегенерии. Плодолистики с пестиками собраны на выпуклом подобии шишки, так что и плод-многолистовка максимально похож на шишку с торчащими из продольных щелей красными семенами-«ягодками». Опыление, как у многих примитивных цветковых, совершается жуками, которые прилетают на цветы, чтобы поесть, причём грызут они всё подряд – не только нектар, но и цветоложе, и пестики, и пыльцу. Красные, ароматные и очень питательные (эндосперм наполовину состоит из масла) семена магнолий охотно поедаются и распространяются птицами.

Magnolia grandiflora

Анноновые Annonaceae родственны магнолиям, только редко бывают большими деревьями, чаще это кустарники и лианы. Они крайне многообразны – 111 родов и 2300 видов, широко распространены по всем тропикам – как влажным лесам, так и сухим саваннам – и весьма разнородны во всех своих частях. Цветы анноновых обычно имеют толстые мясистые лепестки с завёрнутыми концами; из-за этого, например, испанцы называют Cymbopetalum penduliflorum «orejuela» – «ушко». Очень часто цветы развиваются прямо на стволе или больших безлистных ветвях; такое явление называется каулифлория. Иногда такой цветок сидячий, а иногда висит на длиннющей цветоножке. Рекордны южноамериканские дугетии Duguetia: от основания ствола тянутся и стелются по земле огромные плети-цветоножки с соцветиями буро-розовых цветов (такой вариант называется флагеллифлорией). У D. flagellaris такие плети достигают десяти метров, у неё же и у D. cadaverica цветы издают мощное трупное амбре, привлекая и обманывая падальщиков-опылителей; так же воняют красно-бурые цветы североамериканской асимины Asimina triloba и центральноамериканских сапрантусов Sapranthus. Лучше дело обстоит с юго-восточноазиатскими иланг-илангом Cananga odorata, Artabotrys uncinatus и Desmos chinensis: из их лепестков добывают благоуханное масло для духов. Многие другие анноновые источают разные фруктовые ароматы; кстати, пахнут обычно именно лепестки. Замечательны плоды-псевдосинкарпии главного рода Annona: они похожи на яйцо дракона, так как отдельные сросшиеся плодики образуют подобие чешуи, иногда даже с колючками; внутри содержатся большие гладкие блестящие семена. Плоды анноны часто съедобны и даже очень вкусны; особенно знамениты среди них перуанская черимойя Annona cherimola, «сметанное яблоко» A. muricata, «сахарное яблоко» А. squamosa и «кремовое яблоко», оно же «бычье сердце» A. reticulata. Такие плоды обычно крайне привлекательны для плодоядных животных. Сплошь и рядом семена анноновых распространяются именно обезьянами: так обстоит дело с азиатским Cananga odorata, африканской Duguetia staudtii (она же Pachypodanthium staudtii) и бразильской Porcelia macrocarpa (она же P. goyazensis). Плоды этих же и многих других анноновых разносят также птицы, свиньи и летучие мыши.

У видов со стелющимися плетевидными соцветиями закономерно образуются лежащие на земле плоды (базикауликарпия), доступные для приземлённых существ, в том числе черепах, игуан и даже аллигаторов. Например, эти гады растаскивают плоды гладкой мангровой анноны, или «аллигаторова яблока» Annona glabra, которые для человека ядовиты – вызывают наркотический эффект. Между прочим, алкалоиды – артаботрин, берберии, лириоденин, альфонсеин и прочие – содержится и в стеблях, и в листьях анноновых; из корней и коры амазонского Unonopsis veneficiorum местные индейцы добывают курареподобный яд, коим смазывают стрелы. Только анаксогорея яванская Anaxagorea javanica не полагается на нюхачей с гурманами и справляется с расселением сама: её листовка высыхает и, растрескиваясь, выщёлкивает два семени-пули на 2–3 м. Семена, кстати, часто также содержат активные вещества: в преддверии открытия торговых путей в Индонезию и Америку и до торжества чёрного и красного перцев в Африке и Европе была очень популярна пряность «эфиопский», или «гвинейский перец» – перетёртые зёрнышки из стручков Xylopia aethiopica; это растение и ныне выращивается в Западной Африке. Заодно древесина ксилопии используется в строительстве, а в прошлом ветки шли на луки. Не только за рабами отправлялись португальцы в Гвинейский залив.

Лавровые Laurales – куда более привычные и при этом тоже примитивные родственники магнолиевых. Всем знакомы простые листья лавра, настолько типичные для архаичных цветковых, что такая форма называется «лавровидной», или «лавролистной». Другая дремучая особенность – ароматность; у лавровых она выражена особенно хорошо, душисты практически все части этих растений. Ещё 38–77,2 тыс. л. н. люди в южноафриканской пещере Сибуду выстлали спальное место листьями криптокарии Cryptocarya woodii, чтобы жилось приятнее. Кулинарный успех лавра Laurus nobilis стоит на том же. В античные времена приятный запах даже сделал лавр священным деревом: венками из лаврушки награждались самые выдающиеся деятели – поэты и атлеты, герои и полководцы. В особо торжественных случаях лавровый венок мог быть и золотым. Носил лавровый венок и Юлий Цезарь, хотя злые языки (всегда найдутся хулители великих, особенно после их смерти) плели, что им он скрывал плешь. Даже в русском языке закрепились стойкие выражения «увенчать лаврами» и «почивать на лаврах», а также слова «лауреат» и «бакалавр». Ныне же история с лавром повторяет историю с перцем: пакетик сушёных листьев может годами лежать забытым в кухонном шкафчике, а многие вовсе не любят их – как из-за запаха, так и из-за необходимости вылавливать жёсткие листья из супа.

Примитивная ароматность некоторых других лавровых, призванная привлекать примитивных мезозойских жуков, повлияла на цивилизацию ещё сильнее. Особенно мощно сказалась на судьбах человечества корица Cinnamomum verum (она же C. zeylanicum): в частности, именно за ней отправлялся Фернан Магеллан в своё великое и последнее путешествие. Первое в мире кругосветное плавание было совершено, чтобы привезти ящики с корой архаичного цветкового! И, несмотря на то, что плавание длилось три года – с 1519 по 1522 г., большая часть команды умерла в муках от цинги при тягостном преодолении заштилевшего Тихого океана, сам Магеллан был убит в стычке на Филиппинах, из пяти стартовавших кораблей с 265 людьми до желанных Молукк добрались два, а домой финишировала лишь одна «Виктория» с 18 измученными морячками, – несмотря на все эти ужасы, привезённых пряностей хватило, чтобы с лихвой окупить всё предприятие. Конечно, всю выгоду получили организаторы, которые никуда не мотались.

А на вернувшихся бедолаг была наложена епитимья за то, что справляли церковные праздники не в те дни и читали молитвы не по воскресеньям, а субботам – о ужас, как евреи! Про смещение календаря кругосветных путешественников на сутки назад тогда никто не догадался.

А не хотели бы пиренейские богачи вкушать свою полбу не пресной, а с корицей, так, может, и до сих пор Земля была бы блином на черепахе и слонах, а не шариком.

И Магеллан, и многие мореплаватели после него стремились на острова пряностей – Молуккские, бывшие в те времена главным источником ценнейших приправ. Из 1027 островов самые большие – Хальмахера, Серам и Буру, а самые богатые – Амбон и Тернате. Здесь, в восточной половине Индонезии и преддверии Меланезии, растёт огромнейшее количество экзотических растений, например, мускатный орех Myristica fragrans (из семейства Myristicaceae магнолиецветных Magnoliales) и гвоздика Syzygium aromaticum (из семейства миртовых Myrtaceae порядка Myrtales). Между прочим, именно благоуханность сих дивных берегов дало латинское название зелёному голубю с острова Буру – Treron aromaticus.

Другие виды того же коричного рода имеют схожие свойства. Китайская, или индонезийская корица-кассия Cinnamomum aromaticum выступает в качестве корицы едва ли не чаще, нежели настоящая корица. Торговля этими пряностями с Дальнего Востока через Индию и Аравию до Египта и Греции происходила ещё во времена Древних Египта, Греции и Рима.

Ещё одна версия корицы – также ароматное камфорное дерево Cinnamomum camphora. Получаемая из него камфора особенно ценилась в медицине. В Китае за самовольную вырубку камфорного дерева вообще полагалась смертная казнь.

Подобного накала исторических страстей вокруг американских лавровых никогда не было, хотя для древней экологии и современной экономики они значат куда больше. Например, авокадо Persea americana и в выращенных тоннах, и в деньгах примерно в 30 раз превосходит корицу. Это центральноамериканское дерево знаменито своими большими маслянистыми плодами с огромной гладкой косточкой. Такие косточки явно должен бы глотать кто-то очень большой, но ныне в обеих Америках нет тварей с такой лужёной глоткой. Вероятно, ещё не так давно авокадо распространяли мастодоны, токсодоны, гигантские ленивцы мегатерии и милодоны, а может – гигантские броненосцы глиптодоны. Прекрасна была мегафауна обеих Америк плиоцена и плейстоцена! Только вот предки индейцев оказались слишком прожорливыми, а оставшиеся после их охотничьих успехов олени и капибары слишком мелки, чтобы расселять авокадо. Благо, эту задачу взяли на себя сами люди. А сколько других подобных растений исчезло до появления ботаников?

Как обычно, химическое богатство может быть применено по-всякому: из семян и коры южноамериканской Ocotea (в частности, O. venenosa) индейцы племени ко-фан добывают алкалоид родиазин – один из компонентов ужасного яда кураре.

Конечно, в семье не без урода: лианы Cassytha (например, Cassytha filiformis) – единственные паразитические лавровые. Они прорастают в почве как нормальные растения и поначалу фотосинтезируют зелёными стеблями (листья у них редуцированы до мизерных чешуй), но тут же начинают искать растение-хозяина, а найдя, – присасываются гаусториями и получают всё нужное, от собственных же корней отсыхают. Описан даже двойной паразитизм: на листьях, стеблях и почках дуба Quercus geminata паразитируют осы и мухи, в том числе Belonocnema treatae и Callirhytis quercusbatatoides, они гормонами вызывают образование пузырей-галлов, в которые откладывают яйца, чтобы вылупившиеся личинки питались тканью галла; а уже на этих галлах паразитирует Cassytha filiformis, причём делает это хотя и редко, но вполне целенаправленно, выбирая галлы повкуснее.

Роголистниковые Ceratophyllanae с единственным порядком Ceratophyllales включают всего несколько видов одного рода Ceratophyllum, из коих самый известный – роголистник погруженный C. demersum. Внешне роголистник похож не то на харовую водоросль лучицу, не то на хвощ: тонкий стебель с многочисленными мутовками ещё более тонких веткоподобных листьев. Растёт роголистник под водой, отчего его проводящая система сильно редуцировалась: трахеиды вовсе не занимаются транспортом, а запасают крахмал. Нет у роголистника и корней, а закрепляется он особыми корнеподобными ветвями, которые даже покрыты листьями-якорями.

Цветы, как и всё прочее в растении, сильно редуцированы, мелки и невзрачны, околоцветник весьма условный, тычинок может быть от трёх до пятидесяти, семязачаток всегда один. Опыление подводное, течением воды. В семени орешка нет ни эндосперма, ни перисперма, а питательные вещества запасаются в двух больших семядолях. Несмотря на простоту, роголистник весьма живуч и легко вытесняет другие растения из водоёмов, не зря он стремился к этому десятки миллионов лет.

Первая, самая примитивная группа «истинных двудольных» – надпорядки лютикоцветных Ranunculanae, протейных Proteanae, троходендровых Trochodendranae, самшитовых Buxanae, миротамновых Myrothamnanae и диллениевых Dillenianae.

Лютикоцветные Ranunculanae с единственным порядком Ranunculales – самые примитивные «истинные двудольные». У большей их части простота вполне зрима: классический и вездесущий лютик едкий Ranunculus acris – просто образец цветочка-цветочка. Больше шести сотен видов только этого рода, а также тысячи три других составляют цветочный фон лесов и лугов всей планеты. Например, в нашей флоре очень похожи на лютики горицветы Adonis, чистяки Ficaris, анемоны-ветреницы Anemone и калужницы Caltha. Большая часть лютикоцветных – травы и лианы, кустарников немного, а полноценных деревьев – совсем наперечёт. Редкостные лютиковые деревья – китайские Decaisnea fargesii и D. insignis с очень странными, но даже съедобными чёрно-фиолетовыми плодами – сочными листовками.

Decaisnea fargesii

Яркость цветов лютикоцветных очевидно свидетельствует о насекомоопылении. Между прочим, лепестки лютикоцветных, судя по проводящей системе, не вполне настоящие, а переделанные тычинки. Тычинок и плодолистиков обычно много.

Оригинально решает проблему опыления барбарис Berberis (он же Odostemon). Его тычинки направлены пыльниками к центру, очень чувствительны и имеют спусковой механизм; как только пчёлка влезает лапками или рылом в цветок и касается основания тычиночной нити, тычинки подпрыгивают и стучат пчёлку по голове и лапкам, облепляя пыльцой. Пчёлы сразу обижаются и улетают, унося пыльцу на следующий цветок. И только твердолобые шмели готовы терпеть шмякания по кумполу раз за разом, упорно копошась в одном и том же цветке.

Некоторые лютикоцветные специализированы намного сильнее. Например, североамериканские водосбор прекрасный Aquilegia formosa и канадский А. canadensis опыляются колибри Selasphorus platycercus; для этого их цветы красно-жёлтые (такой цвет лучше видят пташки), поникшие (колибри могут подлететь и зависнуть снизу), с короткими шпорцами – сложенными в рожок частями лепестков с обильным нектаром внутри (длина клюва и языка пернатых соответствует длине цветка, а энергии высокозатратным колибри надо много), без запаха (птички не имеют обоняния). По соседству могут цвести водосбор голубой А. caerulea и опушённый А. pubescens, но их цветы заточены под бражников семейства Sphingidae: цветки белые или жёлтые, прямостоячие (бабочки подлетают сбоку), с длинными шпорцами и малым количеством нектара (у бражников очень длинный хоботок, а масса и обмен веществ у них сильно меньше птичьих), с приятным запахом (бабочки славны своей хеморецепцией).

Семена лютиковых распространяются самыми разными способами, иногда они отличаются даже у близких видов.

Например, семена лютика едкого Ranunculus acris, полевого R. arvensis и мягкоигольчатого R. muricatus крючочками цепляются за шерсть зверей, а у длиннолистного R. lingua и ядовитого R. sceleratus специальные клетки-пузыри позволяют семенам плавать; семена лютиков ползучего R. repens, гиперборейского R. hyperboreus, ледникового R. glacialis, лапландского R. lapponicus, а также других видов и родов едят и распространяют северные олени.

Семена многих лютиковых распространяются муравьями: например, у перелески благородной Hepatica nobilis в дубравах и адониса весеннего Adonis vernalis в степях.

Почти универсальная особенность лютикоцветных – ядовитость: их корни, кора и плоды содержат алкалоиды берберин, коклаурин, тетрандрин, даурицин, д- и л-тубокурарины и многие прочие. А стало быть – универсально и применение лютикоцветных для отравления стрел.

Этим занимались самые разные люди в самых разных местах. Любили за это лютики айны, ительмены, алеуты и чукчи; как писал С. П. Крашенинников в «Описании земли Камчатки»: «Все объявленные народы толчёным корнем лютика намазывают стрелы свои, чтоб раны их неизлечимы были неприятелем; и сиё самая истинна, что раны от такой стрелы тотчас синеют, и всё вкруг оной пухнет, а по прошествии двух дней всеконечно и смерть последует, естьли не будет употреблено надлежащей осторожности, которая в одном том состоит, чтоб яд из раны высосать. Самые большие киты и сивучи будучи легко поранены, не могут долго быть в море, но с ужасным рёвом выбрасываются на берег и погибают бедственно».

На Камчатке ительмены и айны знали как минимум три вида лютиковых аконитов – самый крупный, Aconitum maximum, самый распространённый A. fischeri и сравнительно редкий A. delphinifolium с альпийских лугов. Древние греки и китайцы травили стрелы ядом аконита Aconitum, аборигены Малайи – Coscinium fenestratum, Индии – Anamirta cocculus, Южной Америки – корой лианы Chondro-dendron tomentosum (очередной вариант кураре с алкалоидом д-тубокурарином, вызывающим паралич скелетной мускулатуры) и других родственных видов и родов – Sciadotenia, Curarea, Telitoxicum, Abuta, Anomospermum…

Aconitum maximum

Робкие непальцы аконитом – то есть алкалоидом аконитином – отравляли колодцы при нападении врагов, а мясо коз и овец – при охоте на леопардов и тигров.

Алкалоиды типа кураре есть и в банальной живокости Delphinium, растущей у нас повсеместно (например, D. elatum и D. dyctyocarpum). Ей же родственны и похожи на неё вороний глаз красноплодный Actaea erythrocarpa с многочисленными красными «ягодками» (на самом деле – сочными листовками), воронец колосистый A. spicata – с чёрными, вороний глаз четырёхлистный A. quadrifolia – с одной чёрной. Не надо есть все красивые ягодки, которые смотрят на Вас с травинок и кустов!

Конечно, ядовитость можно использовать и иначе: название клопогона Cimicifuga (часто его тоже включают в род воронец Actaea) говорит само за себя.

На фоне ужасных ядовитых родственников барбарис Berberis выглядит радостным исключением: его красные или чёрные плоды не только съедобны, но очень приветствуются и птицами, и людьми. Впрочем, и барбарис содержит берберин и ещё четыре десятка алкалоидов, просто не в плодах, а в древесине. Из шести сотен видов барбариса наиболее обычен B. vulgaris.

С другой стороны, всё те же растения и их родственники широко применяются в медицине – для наркоза, в психиатрии, как противолихорадочное и противоядие от змеиного яда. Например, в народной медицине широко известен прострел, он же сон-трава, он же – подснежник Pulsatilla; его низенькие весенние цветочки с узнаваемыми вытянуто-острыми пушистыми лепестками самой разной окраски радуют нас по весне (самые известные виды P. patens и P. vulgaris). Из многих лютиковых – включая косциниум, анамирту и барбарис – добывают жёлтую краску. Любопытно, что цвет задаётся всё теми же ядовитыми алкалоидами; всё же неспроста лютиковые носят своё название, даром что цветы у половины синие, а у части – красные или белые. За красивые цветы, кстати, садоводы очень любят лиану ломонос Clematis, причём любят настолько, что среди 300–400 видов некоторые известны только в культуре. Ломоносы весьма изменчивы: типовой C. vitalba усыпан белыми многолепестковыми цветами-звёздочками, C. alpina – цветами с четырьмя лиловыми вытянутыми лепестками, C. jackmannii – с четырьмя синими ромбическими лепестками, C. florida – с шестью бело-зелёными широкими лепестками, а C. rehderiana – мелкими желтоватыми колокольчиками.

Конечно, использование растений не обязательно сугубо реалистично-практичное, может быть и мистично-практичное. Например, достоверно известно, что в шарике цветка купальницы Trollius живёт тролль, который питается нектаром (хоть бы этот нектар и ядовитый, но на то и тролль – не человек). Если его поймать, можно заказать у него исполнение желаний.

Протейные Proteanae, включающие единственный порядок Proteales, – удивительные растения, крайне разнообразные и часто чрезвычайно экзотичные и красивые. Больше половины растёт в Австралии, на Тасмании и в Индонезии, примерно треть – в Южной Африке, прочие – в остальных частях Африки и в Южной Америке.

Капское же царство занимает самый кончик Южной Африки между морем и горами. На этой узкой и неширокой полоске обретаются не менее 210 эндемичных родов растений, а видовой эндемизм составляет 80–90 %! Как так получилось – загадка. Казалось бы, Капское побережье ничем особо не отделено от прочей Африки, однако в реальности изолировано жёстче, чем какой-нибудь затерянный в океане остров. Дело в том, что около моря климат влажный, а севернее располагаются либо засушливые плоскогорья, либо вообще пустыни, из коих Калахари ещё хоть сколько-то саванна, а Намиб так и вовсе бездна песка. В эпохи оледенений климат был заметно засушливее современного, так что пустыни простирались от Атлантического океана до Индийского и полностью отсекали юг Африки. Эта полоса работала не хуже, чем симметричная Сахара в Северном полушарии, только вот в Магриб проникали растения и животные с Ближнего Востока и из Европы, а на юг Африки проникать было неоткуда. Чуть менее, нежели флора, эндемична фауна капских насекомых и зверей. Но и они прекрасны: стебельчатоглазые мухи Diopsidae, голубые антилопы и бонтбоки, полуполосатые зебры-квагги и южноафриканские белые носороги, капские землерои и пескорои.

Приматов эндемизм тоже не обошёл стороной. Южноафриканские павианы-чакмы Papio ursinus – самые крупные и одновременно самые безгривые среди всех павианов. В прошлом тут возникали и иные локальные мартышкообразные – огромные ужасные и клыкастые Dinopithecus ingens и Gorgopithecus major, самый древний в своём роде Papio izodi, мелкий Cercopithecoides haasgati. Загадочный среднемиоценовый человекообразный Otavipithecus namibiensis был несколько похож на афропитековых проконсуловых, но очень своеобразен.

Наконец, и люди поддались на магию изоляции. Из местных грацильных австралопитеков Australopithecus africanus появились свои массивные Paranthropus robustus. Australopithecus sediba 2 млн. л. н. и Homo naledi 236–335 тыс. л. н. – вообще одни из самых загадочных видов гоминид. Их мозги не росли, зубы крайне уменьшились, а пальцы рук искривились до шимпанзиных значений, тогда как в прочей Африке тенденции были прямо обратными.

Современные бушмены с готтентотами тоже максимально генетически обособлены от остального человечества. Другими словами, современные люди делятся на две половины: бушмены-готтентоты и все остальные. Своеобразие южноафриканских аборигенов складывалось несколько десятков тысяч лет и настолько велико, что расисты прошлого регулярно предлагали выделять бушменов в отдельный вид, а байка о том, что они не могут иметь потомства с другими людьми, жива до сих пор. На самом деле, настолько преувеличивать обособленность южноафриканской расы, конечно, не имеет смысла. В Южной Африке живут как минимум пара миллионов метисов готтентотов и бушменов с самыми разными другими расами, у них есть даже официальное название «цветные». Рождаемость в их семьях больше, чем в среднем по стране. Генетически они оказываются самыми разнообразными среди всех людей планеты.

Только вот самым южным бушменам с Капского побережья совсем не повезло. Раньше эти береговые бушмены-страндлоперы представляли самую многочисленную группу южноафриканской расы, ведь именно тут климат идеален для человека. Только вот и голландцам, а за ними и англичанам местный климат тоже очень понравился, так что уже к началу XIX века от береговых бушменов остались только кости в могилах. Бушмены Калахари никогда не могли быть многочисленными, так как там ресурсов совсем немного, зато пустыня была никому не нужна, отчего именно здесь бушмены сохранились до сих пор.

Протейные неспроста получили своё название: как Протей не имел формы тела, так и протейные имеют крайне изменчивую форму стволов, листьев, цветов и плодов.

Однодольные Monocotyledones, или Liliopsida регулярно поминаются как более древние и примитивные сравнительно с двудольными, но это очень сомнительно. Чисто интуитивно одна семядоля – проще, чем две, но эволюция работает не так. Многие представляют эволюцию как обязательное усложнение и приумножение, но в реальности часто это упрощение. Сокращать эволюционно проще, чем добавлять: мутация, нарушающая синтез белка, гораздо более вероятна, чем мутация, усиливающая и усложняющая синтез или приводящая к синтезу совсем нового белка с большими последствиями в виде нового органа или свойства. Например, добавить пальцы на руке сложно, а редуцировать до лошадиного копыта или дельфиньей ласты – намного легче. Так же и с семядолями: у голосеменных уже обычно две семядоли, а у сосновых бывает и до восемнадцати, так что базовым вариантом для покрытосеменных были именно две семядоли, потом же у некоторых одна пропала. Это видно и по генетике: базовые покрытосеменные – амборелловые, нимфейные, австробэйлиевые и магнолиевые – имеют две семядоли, но возникли до разделения двудольных и однодольных, а потому в современных схемах обычно вообще не причисляются к двудольным. Если же эти базовые порядки считать двудольными, то, парадоксальным образом, по кладистической логике однодольные тоже оказываются двудольными; это, конечно, было бы демагогической чушью, потому проще вообще не зацикливаться на числе семядолей, что большинство современных ботаников и делает.

Однодольные намного однообразнее двудольных, так как все умещаются в один надпорядок Lilianae. Внутри себя они разделяются на дюжину порядков. По одной из схем это аироцветные Acorales, частухоцветные Alismatales, петросавиецветные Petrosaviales, диоскореецветные Dioscoreales, панданоцветные Pandanales, лилиецветные Liliales, спаржецветные Asparagales, пальмоцветные Arecales и дазипогоновые Dasypogonales (иногда объединяются с Arecales), злакоцветные Poales, имбирные Zingiberales и коммелиноцветные Commelinales.

Порядок аироцветных Acorales совсем маленький, включает одно семейство аирных Acoraceae из одного рода аир Acorus с двумя видами – европейским A. calamus и азиатским A. gramineus. Раньше его на правах семейства включали в частухоцветных, но выяснилось, что аирные сильно примитивнее. Аир – классическая однодольная трава, растущая наполовину в воде и тянущая по тине своё длинное корневище. Высокие бесчерешковые листья с параллельным жилкованием образуют густые заросли. От нижней части листьев вбок отходят зеленовато-буроватые соцветия-початки из множества маленьких невзрачных цветочков.

Аир ароматен и слабоядовит, а потому, конечно, богато используется. Его применяют и как заменитель лаврового листа, корицы и имбиря, и как лекарственное, корневища – для дубления кож, а масло даже как «легальное экстази», так как в большой концентрации оно галлюциногенно. Ядовитость же даёт повод китайцам раскладывать листья около кроватей, а корневища – у дверей и окон, так как аир, без сомнения, отпугивает злых духов.

Порядок частухоцветных Alismatales (они же початкоцветные Spathiflorae) довольно разнообразен и включает больше дюжины семейств.

Самое большое и яркое семейство – ароидные, или аронниковые Araceae, они включают 3300 видов. Легко узнаваемая особенность ароидных – палочковидные невзрачные соцветия-початки, торчащие из большого яркого листа-прицветника-покрывала, свёрнутого кульком и привлекающего опылителей. Початки обычно зелёные или жёлтые, а вот прицветники-крылья бывают белые – у белокрыльника Calla palustris, Zantedeschia aethiopica и Spathiphylum wallisii, желтовато-зелёные – у Spathiphyllum floribundum и Arum italicum, красные в основании и белые на конце – Philodendron martianum и Ph. verrucosum (всего в этом роде 490, а может, и 900 видов), красные – Anthurium andraeanum (а в этом роде 940 видов!), тёмно-бордовые – Typhonium giganteum, узкие пёстро-бурые – Sauromatum guttatum. После созревания образуются соплодия, иногда очень красивые, алые у белокрыльника Calla palustris и аронника пятнистого Arum maculatum. У Symplocarpus foetidus початок полупогружен в почву и заботливо окружён также заглублённым толстостенным малиновым прицветником в виде шлема или раковины с загнутым вниз крючком, а у Asterostigma lushnathianum, напротив, соцветие в узкой зеленовато-пёстрой обёртке вынесено подальше от земли на высоченном тонком стебле. У Arisaema fargesii прицветник-покрывало покрашено в чередующиеся продольные широкие красные и узкие зелёные полосы, оно трубочкой охватывает почти весь початок, а его конец вытянут длинным треугольным языком, загибающимся и прикрывающим початок сверху; у A. triphyllum строение такое же, только прицветник зеленоватый; у A. tortuosum он тоже зеленоватый, только вот верх початка тянется очень длинным тонким нитевидным хвостиком вверх.

Все рекорды бьёт суматранский аморфофаллус титанический Amorphophallus titanum. Часто он поминается как самый большой в мире цветок. На самом деле, конечно, это не один цветок, а жёлтое соцветие-початок из 5000 цветов, плотно запелёнутое в узкий фиолетовый лист-конус и обвёрнутое огромнейшим листом-прицветником в виде высокой и широкой чаши с отвёрнутыми в стороны и вниз фестончатыми краями. От земли такой початок может возвышаться на два с половиной метра; достоверный рекорд – 3,225 м. Покрывало-прицветник тоже титаническое – до полутора метров шириной, оно салатово-зелёное снаружи и свекольно-фиолетовое внутри. Цветёт такое чудо крайне редко, иногда раз в три года, иногда – в десять и больше. Может, оно и лучше, так как при цветении аморфофаллус мощно воняет смесью тухлых яиц и не менее тухлой рыбы, привлекая опылителей – насекомых-падальщиков. Из-за такого смрада местные жители ненавидят его и стараются изничтожить, отчего в природе он крайне редок. Сейчас в ботсадах аморфофаллусов, возможно, больше, чем на родной Суматре. Правда, и в садах вонь никуда не девается, так что на момент цветения приходится закрывать всё заведение. Зато можно продавать особые билеты – только на цветение мегацветка.

Amorphophallus titanum

Аморфофаллус уникален не только соцветием. Вообще, между цветениями это дерево, похожее на пальму, но сделанное из одного-единственного листа высотой до 4,7 м, с толстым и высоким прямым черешком-стволом и развесистой кроной на макушке из трёх вилковидно-перистых листовых пластинок. Под землёй этот лист базируется на гигантском клубне массой до 117 кг. Клубни, кстати, съедобны. Родственный A. paeoniifolius специально выращивают ради этих питательных клубней.

На самом деле, в род Amorphophallus входит примерно двести видов, многие из которых удивительны по-своему: A. yunnanensis имеет мятый белый прицветник, A. bulbi-fer – гладкий нежно-розовый, A. mossambicensis – тёмно-свекольный сильно-фестончатый, у A. dracontioides прицветник завёрнут гладкой овальной красно-золотой матрёшкой с круглым входом к початку, а A. maximus выглядит как длинный тонкий прямой чёрный рог.

Прекрасны и листья ароидных – большие, широкие, на длинных черешках, часто пятнистые или полосатые. За долгоиграющие цветы-прицветники и красивые листья ароидных очень любят садоводы и декораторы-флористы. Например, в маленьких горшочках располагаются Caladium bicolor: их листья иногда зелёные с белыми и красными пятнами, иногда с красным центром и зелёной каймой, а порой полностью красные. По углам вестибюлей гостиниц и прочих общественных заведений в больших кадушках часто высятся Dieffenbachia seguine – стебли трёхметровой высоты с характерными полуметровыми широкими листьями – тёмно-зелёными по краям, светло-зелёными вдоль жилок.

Ароидные заметны и сочны, а потому часто ядовиты, примерами могут служить Arum maculatum и Eminium albertii. Впрочем, это не мешает людям есть плоды и другие части многих ароидных. Центральноамериканская Monstera deliciosa выращивается по всем тропикам за-ради своих ягод, плотно уложенных в здоровенные – в треть метра – початки. Ягоды вообще-то несъедобны, так как содержат колючие рафиды, которые опасно раздражают слизистую рта; ядовит и сок растения, способный вызвать ожоги кожи. Но в спелых плодах кристаллы самоликвидируются, так что с этого момента ягоды можно есть; они пахнут ананасами. Монстера прекрасна и своими необычными листьями – от полуметра до почти метра длиной и шириной, сначала цельными, но с возрастом обретающими большие отверстия или вырезки по краю.

За эти листья её сплошь и рядом растят по всему миру для украшения больших пространств. M. tenius начинает свою жизнь как лиана с придаточными корнями-прицепками и почти круглыми листьями, которыми она облепляет ствол какого-нибудь дерева. Когда же она вскарабкается повыше и усядется поудобнее, то отращивает питающие воздушные корни (не теряя, впрочем, связи с почвой) и становится полуэпифитом с перисторассечёнными листьями.

Намного утилитарнее индонезийское таро Colocasia esculenta (она же C. antiquorum). Таро разошлось по всем тропикам, хотя тоже ядовито: его двухметровые листья и клубни содержат большое количество всё того же оксалата кальция и без готовки сильно жгут рот. Но кого когда подобные мелочи останавливали? Сизые клубни таро замачивают на сутки, а после варят и жарят, так что таро – одна из основных тропических культур, наряду с бататом и ямсом. Уже в древности таро культивировалось и в Египте, и в Китае, и в Западной Африке, а оттуда в позднейшие времена добралось до Кариб и Южной Америки. Особенно популярно таро было на Таити и Гавайях, так что оно очень помогло освоить Полинезию.

Индонезийско-австралийское гигантское таро Alocasia macrorrhizos похоже на обычное таро, но намного крупнее – высотой до 3–4 м; у отдельных листьев и черешок, и листовая пластинка длиной каждый по метру, а в 1966 году на Калимантане выросло гигантское таро с листьями длиной 3,02 и шириной 1,92 м. Именно черешки и используются людьми в пищу по всем тропикам, конечно, тоже после вымачивания и готовки.

На севере Южной Америки во влажных низинных лесах с доколумбовых времён возделывается похожее американское таро, оно же танния, или маланга Xanthosoma sagittifolium. В нём ценятся двухметровые широкие листья на длинных черешках, идущие в салат, а также клубнелуковица – в треть метра длиной и несколько килограммов весом. Разводят и другие виды этого рода – X. jacquinii, X. violaceum и X. robustum.

Выделяется на фоне прочих ароидных восточноавстралийский Gymnostachys anceps, растущий во влажных эвкалиптовых лесах. Его узкие длинные листья банальны, но соцветия странны: это пучки длинных тонких початков, растущие по бокам высоких цветоносов; ещё необычнее чёрно-синие овальные ягодки, странно смотрящиеся на траве.

Частухоцветные склонны жить у болот, озёр и рек. Лишь немногие – например, Eminium albertii, E. lehmannii и E. spiculatum с тёмно-бордовыми или просто чёрными, как будто обугленными прицветниками – живут в пустыне, причём большую часть года существуют только в виде подземных клубней, лишь в период дождей давая низкие наземные листья и соцветия. Нормальные же частухоцветные доводят любовь к воде до совершенства и становятся полуводными и полностью водными растениями.

Триостренники Triglochin (T. palustris, T. maritima и другие; Juncaginaceae) покрывают луга и болота большей части планеты густой высокой травой узколинейных листьев и высокими невзрачными соцветиями – кистями-колосами. Это типичная фоновая трава-трава, которая при своей обильности ни разу не бросается в глаза, с виду пребанальнейшая, но крайне важная экологически, так как определяет облик целых экосистем.

Топкие берега Евразии часто покрыты зарослями сусака зонтичного Butomus umbellatus (единственный вид семейства Butomaceae); его легко узнать по метровым прямым листьям-шилам и высоко поднятым большим зонтикам розовых цветов (в каждом цветке по 6 листочков, 9 тычинок и 6 пестиков; склонность однодольных к троекратности тут воплощена идеально).

Также по берегам Евразии растут многие частуховые Alismataceae. У них три чашелистика отличаются от трёх лепестков, что достаточно необычно для однодольных. Похожи частуха Alisma plantago-aquatica и звёздоплодник Damasonium alisma: из розетки длинночерешковых широких лопухов-мегаподорожников поднимается соцветие белых цветочков.

Узнаваемее прочих полуводных частухоцветных, наверное, стрелолист Sagittaria sagittifolia (есть ещё сорок видов этого рода; Alismatales), растущий по всей Евразии. Стрелолист – идеальный пример гетерофил-лии-разнолистности: его подводные листья длинные лентообразные, наводные похожи на кувшинковые, а надводные торчат острыми трёхконечными стрелами. Девяносто видов рдеста Potamogeton (например, плавающий P. natans и пронзённолистный P. perfoliatus; Potamogetonaceae) образуют настолько плотные водяные заросли, что по их наводным плавающим листьям промеж торчащих вверх плотных колосков разгуливают птицы. Aponogeton fenestralis (он же A. madagascariensis; в роде больше полусотни видов, составляющих семейство Aponogetonaceae) удивителен своими листьями-сеточками, от которых остаётся только решёточка жилок. Такое строение позволяет расти в ручьях с быстрым течением.

Cryptocoryne wendtii, Lagenandra dewitii (Araceae) и их родственники могут расти полупогруженными, но иногда остаются жить целиком на дне водоёма, отчего их используют в аквариумистике. При цветении они высовывают над водой початки, заключённые в трубку прицветника-покрывала, как в перископ.

Одни водные частухоцветные потеряли связь с надводным миром, а другие – с дном.

Совсем под воду ушли валлиснерии Vallisneria (например, V. americana, V. spiralis) и элодеи Elodea (из семейства водокрасовых Hydrocharitaceae). Густые заросли лентообразных валлиснерий покрывают дно тёплых пресных водоёмов по всей планете, а также едва ли не всех аквариумов мира. Среди элодей наиболее знамениты канадская E. canadensis и E. nuttallii. Эти исходно североамериканские растения тоже широко используются как аквариумные украшения: среди их длинных стеблей, унизанных овальными листочками, так здорово шмыгают рыбки. Только вот за пределами своих родных водоёмов элодея обернулась «водяной чумой». В 1836 году она начала захват Ирландии, а дальше рванула по всей Евразии: в 1882 году обнаружилась в Петербурге, в 1905 году – в Карелии, затем добралась аж до Байкала в одну сторону и Австралии – в другую. Заросли элодеи местами оказываются так густы, что через них не могут проплыть лодки и даже пароходы, винты которых оказываются насмерть замотаны стеблями. Всплески численности элодеи случаются раз в 5–6 лет, после чего тонны растений мрут и гниют, на что уходит масса кислорода; водоёмы становятся заморными, рыба гибнет, а по округе распространяется зловоние. Самое печальное, что до сих пор никто не придумал эффективного и безопасного средства борьбы с незамысловатой травкой. Косить её нет смысла, так как из обрывков получается только больше новых растений. Самый адекватный метод – разведение белого амура Ctenopharyngodon idella – большой травоядной рыбы. Правда, рыба эта дальневосточная, а потому теплолюбивая, так что на севере против «водяной чумы» оказывается бессильной. Одна радость, что сама элодея не ядовитая, так что ей хотя бы можно кормить всяческих коров.

Полностью оторвалась от почвы Pistia stratiotes (Araceae), выглядящая как плавающая по воде микрокапуста с висящими вниз пушистыми корешками. Она чрезвычайно быстро зарастает всю поверхность водоёма и со страшной силой испаряет воду своими широкими листьями, так что в кратчайшие сроки может выдохнуть в воздух всё озеро. Плавают по поверхности воды, свесивши вниз корешки, водокрас Hydrocharis morsus-ranae и телорез Stratiotes aloides (из водокрасовых Hydrocharitaceae). У водокраса почти круглые листья неотличимы от кувшинковых, но его выдают цветы с тремя круглыми белыми лепестками. Телорез высоко высовывает на поверхность свои листья-ножи. При цветении в тканях накапливается углекислый газ, отчего телорез всплывает и высоко поднимает большие одиночные цветы над водой. В цветах телореза три наружных листочка зелёные и могут быть опознаны как чашелистики, а внутренние белые – как лепестки. Сочность и съедобность телорез компенсирует зазубренными краями листьев, которые вполне могут разрезать руку или ногу купальщика; он, как и многие водные растения, крайне быстро зарастает всё доступное пространство и может даже создавать проблемы судоходству.

Крайней специализации достигли ряски Lemna и Wolffia (самые обычные – L. minor и L. perpusilla, W. arrhiza и W. globosa; Araceae). Ряски выглядят как мизерные листики, но на самом деле грань между стеблем и листом у них давно потерялась, так что плавающий по воде зелёный щиток называется листецом; от него почкуются новые такие же листецы, а вниз свисает милипусечный корешок; у вольфий нет даже корней. Листецы рясок обычно имеют размер от 1 до 7 мм. Вольфии – самые мелкие сосудистые растения – лишь в рекордных случаях вырастают до 1–1,6 мм, обычно же – лишь от 0,3 до 0,8 мм, а весят 150 микрограмм. На их фоне многокоренник обыкновенный Spirodela polyrhiza с его шестимиллиметровыми листецами и пучком корней выглядит гигантом. Кстати, из-за карликовости и жизни в воде ряски потеряли сосуды (так что они бессосудистые сосудистые); лишь у многокоренника в корнях есть трахеиды.

Цветы рясок и вольфий – верх миниатюризации – 0,5–0,8 мм и меньше, глазом их еле видно. При этом они растут соцветиями из одного однопестичного и одного однотычиночного цветочка у вольфии, одного женского и двух мужских у ряски, а у огромного по рясочным меркам многокоренника аж целых три мужских цветка. Цветы даже прикрыты пигмейским крылышком, как у нормальных ароидных; никаких околоцветников, конечно, нет. Эти рекорды тем более удивительны, что ряски – ближайшие родственники аморфофаллуса с его также рекордными, только в максимальную сторону, соцветиями. Созревают ряски плодами-мешочками с семенами размером 0,3–0,5 мм. Впрочем, цветут ряски и вольфии очень редко, в некоторых местах раз во много лет, а обычно размножаются вегетативно. Крошечность одного растения компенсируется многочисленностью этих лилипутов: ряска легко покрывает всю поверхность любого мало-мальски стоячего водоёма. Универсальны они и географически, так как растут почти по всей планете. Ряска обильна и притом съедобна, а потому в не особо богатых районах мира – Мексике, Таиланде, Бирме и Лаосе – собирается в пищу.

Частухоцветные включают множество вариантов морской травы, прекрасно себя чувствующей в солёной воде. В тропиках это, например, Amphibolis antarctica (южноавстралийская прописка дала повод странному для тропического растения названию; из семейства Cymodoceaceae). По всем побережьям мира, от Огненной земли до Чукотки и от Исландии до Тасмании мелководья заполнены мочалками Ruppia (например, R. megacarpa; Ruppiaceae); отдельное растение выглядит как тонкая слабоветвящаяся нить с мизерными невнятными цветочками на концах. Чуть меньше, хотя столь же обширный по широте ареал у взморника, или зостеры Zostera (например, Z. noltei, Z. marina) и Phyllospadix (например, Ph. scouleri; оба из Zosteraceae). Заросли этих лентовидных растений образуют своеобразные экосистемы: исключительно на траве Phyllospadix живёт маленький моллюск Tectura palacea. Морская трава Posidonia (например, P. australis; Posidoniaceae) странным образом растёт только в Средиземном море и вокруг Западной и Южной Австралии. Посидонии образуют огромные луга на дне, причём одно растение может разрастаться до 200 км² и жить там до 4500 лет. Солелюбка Halophila ovalis (Hydrocharitaceae) уплыла от берегов дальше всех и отлично чувствует себя посреди открытого океана на 15-метро-вой глубине.

Порядок петросавиецветных Petrosaviales совсем маленький, состоящий всего из одного семейства Petrosaviaceae с четырьмя видами, раскиданными по тёмным горным дождевым джунглям Японии, Тайваня, Юго-Восточной Азии и Индонезии. Невзрачная травка Japonolirion osense – единственный зелёный представитель, а Petrosavia sakuraii, P. sinii и P. stellaris – бесхлорофильные микогетеротрофы. С виду это наибледнейшая немочь: щуплый стебелёк никакого цвета с едва видными чешуевидными листьями и столь же блеклыми невнятными цветами на верхушке.

Порядок диоскореецветных Dioscoreales сравнительно небольшой – меньше тысячи видов в трёх семействах Nartheciaceae, Burmanniaceae и Dioscoreaceae, из которых больше шестисот видов умещается в один род ямс Dioscorea.

Впервые ямс был окультурен в Западной Африке едва ли не 11 тысяч лет назад, а чуть позже и полностью независимо – в Китае; дикие предки культурных форм уже потерялись. Чаще всего выращивают индокитайско-индо-незийско-меланезийские ямсы Dio-scorea alata и D. esculenta, но есть и много других: азиатско-океанические клубненосный D. bulbifera, горный D. japonica, супротивнолистный D. oppositifolia, пятилистный D. pentaphylla и китайский D. polystachya, африканские жёлтый D. cayennensis, белый D. rotundata и горький D. dumetorum, южноамериканский куш-куш D. trifida. Как часто бывает с тропическими культурными растениями, ямс ядовит, так как содержит много стероидов-сапонинов, поэтому его можно заодно использовать для отравления рыбы и стрел. Всё же кулинарное значение ямса первостепенно, просто надо уметь его готовить. В пищу идут клубни, прекрасные своими размерами – до 10 кг, а иногда больше метра длиной.

Dioscorea alata

Ямс играет немалую роль в умиротворении новогвинейских папуасов племени абелам на реке Сепик. Можно без конца воевать с соседями, а можно соревноваться, у кого ямс длиннее. Получив урожай, папуасы украшают самые длинные клубни цветами, ягодами и даже масками со сложными головными уборами из перьев, аккуратно привязывают к длинной палке, чтобы, не дай бог, не сломался по пути, и осторожно с песнями несут в соседнюю деревню. Там их уже ждут местные со своими достижениями народного папуасского хозяйства. Колбасообразные ямсы раскладывают рядком и долго старательно измеряют (хотя, конечно, сразу видно, кто выиграл). Папуасские ямсины могут достигать более трёх метров длины и полусотни килограмм веса! Победители чувствуют себя победителями, угощают проигравших, все радуются, все счастливы и довольны. Не надо воевать, выращивайте лучше ямсы!

Между прочим, клубни ямса хорошо хранятся неделями без особых ухищрений, да к тому же содержат много витамина C, отчего их любили брать в запас моряки XIX века. Открытие последних неведомых земель и расцвет торговли в немалой степени – заслуга ямса.

Южноафриканский ямс «слоновая нога» D. elephantipes, в отличие от всех своих влаголюбивых родственников, растёт на засушливых скалах. Поэтому он отращивает себе здоровенный каудекс – бугристое основание-комок, пупырчатое от деревянных многогранников. Обычно такой стеблеклубень разносит от полуметра до метра, но краеведы говорят, что встречаются и трёхметровые монстры, большей частью скрытые под землёй и лишь на метр выступающие на свет божий. Бушмены ели эти ямсы, но в 1950-х годах почти все «слоновьи ноги» были выкорчеваны жадными фармацевтами для получения кортизона и прогестерона для производства контрацептивов, так что теперь это уникальное растение находится на грани исчезновения.

Прочие диоскореецветные не столь значимы. Весьма странно выглядят соцветия в роде Tacca (например, у T. chantrieri и T. integrifolia; Dioscoreaceae): это какое-то тёмно-лилово-бурое, почти чёрное собрание треугольных цветов-глаз на длинных ножках, окружённое намного более длинными прицветниками-нитями на фоне огромных треугольных прицветников. Такки настолько своеобразны, что некоторые ботаники склонны выделять их в собственное семейство Taccaceae.

Специализированы представители тропического семейства Burmanniaceae (его даже выделяли в собственный порядок Burmanniales), среди его семнадцати родов можно видеть переход от нормальных автотрофов через всё ещё зелёных гетеротрофов (например, Burmannia disticha) к полностью бесхлорофильным микогетеротрофам, выглядящим как невнятные ризомы с чешуеподобными листьями и нитевидными или коралловидными корешками. Микогетеротрофы питаются гифами грибов, оплетающих растение и проникающих внутрь растительных клеток.

Самые известные такие микогетеротрофы – африканские Afrothismia, американские Thismia и Tiputinia foetida. Почти всю жизнь они проводят в земле, а на поверхность поднимают лишь цветы, да и то не всегда, порой цветы остаются подземными. У некоторых бурманниевых цветы бывают нормальными: дивные колокольчики Apteria aphylla на глубоко-фиолетовых тонюсеньких стебельках, прозрачно-стеклянные «микролилии» Gymnosiphon suaveolens. Иногда же их цветы с большим трудом можно распознать как цветы: это какие-то сизо-бурые с жёлтым центром шестилучевые морские звёзды у Tiputinia foetida или же вообще странные колбочки – оранжевые у Thismia rodwayi и совершенно запредельного изумрудного или полупрозрачно-сине-зелёного цвета у Th. thaithongiana. У многих видов цветы снабжены странными антеннами, например, мертвенно-чёрно-сизые горшочки Th. saulensis на длинной белёсой ножке продолжаются извилистыми щупальцами, африканские Afrothismia korupensis выглядят как гидры с шестью растопыренными в стороны щупальцами. У Th. malayana по несколько таких полипов собраны вместе на длинном тонком немощном стебельке; по верху буро-ржавых полипов идёт ярко-жёлтая каёмочка, а внутреннее содержимое прозрачно-фиолетово.

Многие тисмии крайне скрытны и известны по считанным экземплярам. Никто не знает, действительно ли они редки, или же просто нечасто попадаются на глаза исследователям. Например, калимантанская Th. neptunis была описана в 1878 году, после чего её больше столетия никто не видал, а переоткрыта аж через 139 лет – лишь в 2017 году! Под землёй она живёт в виде стебелька 2,5–4 см длиной, который при всём желании крайне трудно распознать среди прочей почвенной трухи. Наружу же появляется девятисантиметровый белёсый бокальчик с дюжиной ржавых полос с тремя висячими щупальцами, чередующимися с торчащими вверх тремя длиннейшими антеннами (получается трезубец Нептуна, за что, собственно, дано видовое название). Afrothismia pachyantha была найдена в Камеруне в 1905 году, девяносто лет считалась вымершей из-за уничтожения местообитания, но воскресла в 1995 году. Особняком стоит Thismia americana, которая была обнаружена в 1912 году около озера Калумет в прерии около росшего тогда Чикаго. С 1916 года она исчезла, так как на этом месте раскинулись городские кварталы и заводы, убившие всю природу. С тех пор никто её больше не видел, хотя некоторые энтузиасты даже целенаправленно искали. От неё сохранилось единственное описание (зато отличное) и пара гербарных образцов, из коих один разгильдяи умудрились потерять.

Порядок панданоцветных Pandanales небольшой, включает чуть больше тысячи видов, из коих почти полтысячи входит в род Pandanus и ещё четверть тысячи – в Freycinetia. Часть панданоцветных для нормального человека неотличима от лилий, выросших по недоразумению на карликовой помеси пальмы с алоэ: например, фиолетовые Vellozia aloifolia, розовые Barbacenia umbrosa и белые Talbotia elegans из семейства Velloziaceae. Xerophyta retinervis из того же семейства выглядит как невысокий толстый тёмный столб, утыканный редкими зелёными листьями-палочками и увенчанный пучками лиловых лилий; родовое название отражает жизнь в засушливых саваннах, хотя среди растений полным-полно куда более ксерофитных ксерофитов. Stemona tuberosa из Stemonaceae – зелёно-свекольно-полосатые «лилии», смешанные с подорожником сверху и пучком морковок снизу. В свою очередь, Carludovica palmata из Cyclanthaceae – смесь пальмовых перистых листьев с початком и белым крылом белокрыльника. Узкие листья карлюдовик идут на циновки, корзины, крыши и панамские шляпы, а C. divergens – один из ингредиентов галлюциногенной аяуаски (приверженность к каковой мы, конечно, всячески порицаем!). Cyclanthus bipartitus с его длинными узкими листьями и початком, прикрытом несколькими прицветниками-покрывалами, ещё больше похож на ароидник, только соплодие у него выглядит как стопка печенюшек, закрученная винтом.

Всё же большая часть панданоцветных – Pandanaceae, а среди них, как уже сказано, главные роды – панданус Pandanus и Freycinetia. Они часто украшают тропические побережья и дюны, иногда скалы и вулканы Африки, Мадагаскара, Юго-Восточной Азии, Индонезии, Меланезии и Австралии. Панданусы – деревья, иногда до 30 и более метров высотой (P. julianettii), подпёртые снизу толстыми придаточными ходульными корнями (до 14 м высотой у того же P. julianettii), с пальмообразным стволом и закрученным винтом венцом-веером длинных (до 10 м у P. laxespicatus) узких листьев с шипами по краю и вдоль жилки. Фрейсинетии – похожие растения, только лианы, карабкающиеся на большие стволы. Пандановые – двудомные растения, их цветки без околоцветника собраны в повислые метёлки или, чаще, упакованы в початки и завёрнуты в околоцветники-покрывала. Плодолистики могут не срастаться, так что рыльце закрыто лишь сетью железистых волосков; получается, что панданусы как бы не до конца покрытосеменные; такое строение встречается лишь у самых примитивных цветковых. Плоды – костянки у панданусов и ягоды у фрейсинетий – закономерно собраны в ананасовидные соплодия-початки до метра длиной (у P. conoideus) и весом до 25 кг (у P. simplex).

Листья и плоды панданусов и фрейсинетий очень полезны жителям тропиков. Например, из узких длинных листьев Freycinetia arborea и Pandanus utilis плетут корзины и всякое прочее подобное. Неспроста один из самых известных видов P. tectorius называется панданусом кровельным; заодно его фрукты особо любимы в Микронезии. На Новой Гвинее аналогично применяется P. conoideus. Новозеландскими маори особенно ценились фрукты и мясистые цветущие побеги F. banksii, а её листья шли на циновки и корзины, воздушные же корни – на верёвки, ловушки для рыбы и сандалии. Листья P. amaryllifolius и, в меньшей степени, P. tectorius используются для ароматизации и окраски в зелёный цвет хлеба и риса на Шри-Ланке и Филиппинах, в Китае и Индонезии.

Среди панданоцветных в семействе Triuridaceae независимо возникла своя микогетеротрофность; сюда входят всего 55 видов, растущих зато по всем тропикам.

Как у всех подобных растений, тело их крайне редуцировано до белёсого или сизого бесхлорофильного ризома-ниточки с чешуеподобными недолистьями. Цветы тоже крайне невнятные, чаще однополые, у Triuris hex-ophthalma – в виде круглой пумпочки с тремя длинными усами. Как обычно бывает с микогетеротрофами, их очень трудно обнаружить и распознать. Например, Sciaphila sugimotoi известна всего из пары мест на японском острове Исигаки по полусотне экземпляров.

Порядок лилиецветных Liliales большой, очень красивый, но не слишком разнообразный. Прекрасны представители семейства Alstroemeriaceae – низенькие Alstroemeria с немногочисленными большими зигоморфными орхидееподобными цветами (например, золотые A. aurea и розово-пёстрые A. hookeri) и высокие Bomarea с густыми соцветиями небольших цветов-трубочек (например, оранжевые B. multiflora и B. hirsuta). Ещё больше впечатляет Gloriosa superba (из безвременниковых Colchicaceae) – жёлто-алые фестончатые языки пламени, возносящиеся над люстрой из шести длинных тычинок. Её ближайшие родственники безвременники Colchicum заметно скромнее: они живут под землёй в виде луковицы, выставляя на поверхность короткие цветоножки с яркими лилиями – обычно сиреневыми (например, у C. autumnale), но иногда и белыми (у C. speciosum).

Конечно, богаче и известнее всех собственно лилейные Liliaceae. Их цветы актиноморфны и строго трёхчленны: шесть листочков в два яруса (нижние вроде как соответствуют чашелистикам, верхние – лепесткам, но морфологически они равны), шесть тычинок и трёхсоставной пестик. Из 120 видов лилий Lilium типичны белоснежная L. candidum и красная с чёрными пестринами саранка L. martagon. Луковицы саранки и в Западной Европе, и на Руси, и в Монголии люди ели во все времена, а в случае голода не просто ели, а питались ими. В Восточной Сибири и Китае есть и другая саранка – карликовая L. pumilum. Для неискушённого неботаника мало отличимы и другие роды и виды: ярко-жёлтый кандык Erythronium americanum, сиреневый E. dens-canis, белый E. montanum. Цветы Tricyrtis hirta впечатляют не только пёстрыми светло-фиолетовыми листочками с тёмно-фиолетовыми пятнами, но и огромными и столь же крапчатыми тычинками и высоченными пестиками-фонтанами с тремя раздвоенными верхушками. В роде Calochortus (например, C. nuttallii) листочки двух кругов резко различаются по размеру и форме: широкие чередуются с узкими; у некоторых видов – например, у C. elegans – большие листочки пушисты; многие виды эндемичны, например, жёлтая C. pulchellus встречается только на горе Дьявола в Калифорнии.

Необычна иранская древовидная Fritillaria imperialis: она выглядит как стройная пальмочка с венцом узких острых листьев на макушке, из-под которого вниз свисают огромные красные лилии. Многочисленные прочие виды этого рода – например, F. meleagris – тоже красивые, но всё же обычные травы. Мелкие луковицы рябчика камчатского F. camschatcensis, растущего от Японии, Сахалина и Курил через Камчатку, Алеутские острова и южную Аляску до Калифорнии, несмотря на горьковатый вкус, все местные аборигены выкапывали, запасали и ели в больших количествах, а иногда воровали у полёвок-экономок Microtus oeconomus. На Камчатке эта лилия известна как сарана, у ительменов она была часто едва ли не основной едой.

В Америке луковицы сараны даже назывались «индейским рисом» и служили мелкими деньгами.

Как бы ни были ярки и знамениты прочие лилии, всё же все рекорды бьют тюльпаны Tulipa, а особенно тюльпан Шренка T. suaveolens (он же T. schrenkii) и его садовый потомок T. gesneriana; хватает и других видов – T. sylvestris, T. saxatilis, T. armena и прочие. Тюльпан, как и все прочие лилейные, – типичный эфемероид: в хорошие времена запасает питательные вещества и энергию в многолетней подземной луковице, а по весне выдаёт одиночный, зато большой и очень яркий цветок, чтобы все опылители прилетели куда надо, а не куда попало. Пока другие растения очухиваются от зимы, тюльпаны заполоняют всю степь красными, розовыми, жёлтыми и белыми бокальчиками. Долгое время этой красотой любовались лишь кочевники. Турки впервые обнаружили тюльпаны в Крыму в 1220 году, а в 1591 году они организовали туда специальную экспедицию именно за тюльпанами и вывезли 300 тысяч луковиц! Судя по тому, что турки называли тюльпаны «каффе леле», добывали они их около Каффы – нынешней Феодосии. От турок удивительный цветок попал сначала в Австрию, а потом – в Голландию. А с 1634 по 1637 год в Голландии случилась настоящая тюльпаномания. Вдруг всем понадобились тюльпаны, они продавались за золото. Кстати, заодно неплохо продвинулись методы измерения веса, ведь надо было не продешевить и очень точно определять массу драгоценных луковиц. Все голландские поля были засажены прекрасными растениями, спекулянты перегревали рынок. Закономерно, всё обернулось полнейшим и катастрофическим обвалом цен, когда тюльпанов стало так много, что они очевидно перестали быть редкостью. Рынок рухнул, но поля Голландии до сих пор краснеют, желтеют и белеют от тюльпанов.

Не столь пафосны, зато вездесущи в Средней полосе России гусиные луки Gagea – жёлтый G. lutea и малый G. minima. Между прочим, гусиных луков больше двухсот видов, это один из самых обильных родов порядка, уступающий только сарсапарилье!

Собственно, сарсапарилья Smilax включает примерно 250–260 видов, причём один этот род составляет целое семейство Smilacaceae. Типичны средиземноморские S. aspera и S. excelsa – лианы с сердцевидными листьями, невзрачными зеленоватыми цветочками в маленьких соцветиях-щитках и красными ягодками. Но, в отличие от прочих лилиецветных, сарсапарилья знаменита не красотой, а медицинскими свойствами. Её придаточными корнями, содержащими стероидные сапонины, лечили сифилис, ревматизм и подагру. Особенно зашли карибские сарсапарильи, ими лечились и индейцы, и европейцы. Нынче, в век химической фармакопеи, эти свойства сарсапарильи не актуальны, теперь же из S. ornata, S. domingensis и S. havanensis гонят всяческие напитки.

Конечно, не все лилии прекрасны и полезны, некоторые ещё и опасны. Особенно ядовиты своими алкалоидами представители семейства мелантиевых Melanthiaceae. Зловреднее всех, конечно, вороний глаз Paris quadrifolia: аппетитная иссиня-чёрная ягодка на тонком стебельке в кресте из четырёх листьев «подорожника» может враз поставить крест над могилой того, кто её съест. Вороний глаз ядовит всеми своими частями, но обычно, конечно, травятся именно ягодками.

Смертельно ядовита и родственница вороньего глаза чемерица Veratrum (например, белая V. album, чёрная V. nigrum и Лобеля V. lobellianum). Люди на неё не особо покушаются, но лошади могут умереть, поевши сена с чемерицей.

Неспроста из неё делали средства против молей и вшей. С античности до самых распоследних времён чемерицей пытались лечить самые разные психические болезни. Чемерица – высокая – иногда даже двухметровая – трава, но её прямые стебли покрываются множеством мелких неярких цветочков впервые лишь на 16–30-й год жизни!

Вонючие цветы привлекают падальных мух.

Тасманийско-новокаледонские Campynemataceae (всего четыре вида: Campynema lineare, Campynemanthe neocaledonica, C. parva и C. viridiflora) выглядят как максимально невзрачные приземистые травки с мизерными зелёными цветочками. Из чего-то похожего возникли свои паразиты среди лилий – бесхлорофильные микогетеротрофы семейства Corsiaceae – Arachnitis uniflora, Corsiopsis chinensis и четверть сотни видов Corsia (например, C. ornata), растущие в тропиках Южной Америки, Фолклендских островов, южного Китая, Новой Гвинеи, прочей Меланезии и австралийского Квинсленда. Как и все микогетеротрофы, эти растения крайне редуцированы до «мицелия» с несколькими маленькими листьями и орхидееподобным буро-фиолетовым цветком с большим верхним лепестком и пятью узкими боковыми и нижними.

Порядок спаржецветных Asparagales очень велик и разнообразен. Его четырнадцать семейств весьма резко отличаются друг от друга и включают огромный спектр вариантов.

Номинальное семейство спаржевых, или гиацинтовых Asparagaceae само по себе крайне разнородно; оно содержит 3220 видов. Для начала, это маленькие синенькие подснежники-пролески Scilla siberica, S. bifolia и S. persica.

Морской лук Drimia никак не связан с морем, но и вправду имеет в земле луковицу, из которой растёт розетка ремневидных листьев и поднимается высоченный полутораметровый тонкий цветонос, усыпанный маленькими белыми цветочками, созревающими большими сухими трёхлопастными плодами. D. maritima отгоняет злых духов (если верить просвещённым древним грекам) и крыс. Смертельная доза для грызуна – 0,3–0,4 г, так что одной луковицы хватит для изничтожения 1500 крыс или 4000 мышей! В Южной Африке вертикальные плети дримии высочайшей, или змееголова D. altissima торчат буквально на каждом шагу. Её луковица смертельно ядовита, но по старинному бушменскому рецепту из неё делают наркотик-галлюциноген. Видимо, неспроста на некоторых бушменских наскальных росписях узнаваемы очень уж характерные полосочки с загнутой щетинистой верхушкой; вообще, растения в наскальной живописи встречаются крайне редко, но ради такой шаманской дряни делалось исключение.

Ядовит сердечными гликозидами и наш банальный ландыш майский Convallaria majalis с его висячими белыми цветочками-шапочками и красными ягодками. Им лучше просто любоваться. А вот североамериканские индейцы радовались не только белым цветочкам, но и питались корневищами местного ландыша-купены Polygonatum biflorum; у нас растут другие виды, например, многоцветковая P. multiflorum.

Другие ближайшие родичи ландыша – средиземноморские травы-кустарнички иглицы Ruscus (самая известная – колючая R. aculeatus). Их особенность – редукция листьев, тогда как внешне листья большие и многочисленные. Дело в том, что настоящие листья исчезли, а их заменили кладодии-филлокладии – листоподобные уплощения стебля, даже с параллельным жилкованием. Не очевидно, зачем было менять шило на мыло, но иглицам нравится. Поскольку филлокладии – стебли, махонькие цветочки распускаются прямо в их центре; опыляются они оригинально – брызгами дождя, сбивающими пыльцу с мужских цветов на женские. Иглицы с их плотными псевдолистьями и красными ягодками часто используются как декоративные растения. Для озеленения применяется и Aspidistra elatior – пучки её огромных листьев очень хорошо смотрятся в больших горшках, а вот цветы у неё подкачали: это маленькие белёсо-фиолетовые сросшиеся чашечки с зубчатым краем, неприметно притулившиеся у основания листьев. У A. grandiflora цветы снабжены длинными щупальцами по периметру, так что похожи на офиуру.

На удивление близкородственны ландышам драконовы деревья, или драцены киноварно-красные Dracaena cinnabari (или же Draco cinnabari) с Сокотры и D. draco с Канарских островов: это короткие толстые столбы, начинающие жизнь как пальма, а после невероятно-плотно ветвящиеся как в земле корнями, так и в кроне – ветвями. Крона идеально полусферическая, с плоским переплетением толстых ветвей снизу и зелёной выпуклой шапкой сверху. Из повреждённой коры драконова дерева вытекает камедь-киноварь ярко-алого цвета, которая, конечно, своей кровавостью во все времена привлекала внимание людей, которые использовали её и для лакировки металла, и для лакировки ногтей, и для подкрашивания вина, и как универсальное лекарство. Другие драцены (например, южносуданская D. ombet) больше похожи на ветвистые пальмы с шапками узких длинных листьев на толстых ветвях.

Dracaena cinnabari

Из цветочных трав всем известны высокие плотные соцветия гиацинтов, в частности, гиацинта восточного Hyacinthus orientalis, исходно голубые и не слишком многочисленные, но в культуре уже и белые, и розовые, и жёлтые, и очень густые. Интереснее выглядят южноафриканские ананасные лилии Eucomis (например, E. autumnalis): над розеткой широких листьев возвышается бледное соцветие, и вправду похожее на ананас, даже с таким же венцом листьев на макушке. Вообще, как обычно, южноафриканские растения самые странные, много нестандартных форм в роде Eriospermum: например, E. aphyllum – это низенький кривенький стебелёк с горизонтальными зелёными палочками и белыми стоячими «колокольчиками» размером со всё растение; E. corymbosum – один горизонтальный широкий лист, а над ним пучок жёлтых «лилий»; E. paradoxum – бело-салатовый пушистый комок сахарной ваты на толстенькой сизой палочке, торчащей из земли.

Несравненно полезнее всех перечисленных спаржа лекарственная Asparagus officinalis, чьи молодые побеги поедались со времён Древнего Египта и Древней Греции, хотя в России она совсем непопулярна. У спаржи, как и у иглицы, листья редуцированы до плёночек и заменены узкими иглоподобными филлокладиями. В Италии выращивается также спаржа остролистная А. acutifolius, а в Китае, Корее и Японии – кохинхинская А. cochinchinensis, слывущая лекарственной, из корневищ коей к тому же делаются конфеты. А у африканской спаржи спаржевидной Asparagus asparagoides (отличное название!) филлокладии, как у иглицы, большие и широкие.

В каждой второй квартире в горшочках Chlorophytum comosum раскидывают свои тонкие длинные салатово-полосатые листья и развешивают во все стороны стрелки с детками. Их листья не толстые и не колючие, но это почти агавы, только влаголюбивые. Всего в этом роде около 200 видов, расселённых в основном в Африке.

Сами агавы Agave (всего их больше 250 видов, например, A. deserti) украшают пустыни Центральной Америки. Розетки их толстых, заострённых на конце, зазубренных и часто белых по краям листьев легко узнаваемы. A. franzosinii раскидывается на 4,5 м, а вот карликовая A. pumila вырастает всего до 3–4 см. Из центра таких розеток раз в жизни, иногда на 10-й, 25-й, 35-й или даже 100-й год жизни, поднимаются высоченные – до 8 м у A. americana и 10 м у A. salmiana! – цветоносы с пучками фиолетовых или жёлтых цветов. Цветов в соцветии A. angustifolia может быть больше двух тысяч! У этой агавы и A. schottii цветы опыляются летучими мышами Leptonycteris nivalis, а у А. sobolifera – топазовыми колибри Topaza pella. Ясно, что сочное пустынное растение просто обязано быть ядовитым, а потому из сока агавы тёмно-зелёной A. atrovirens мексиканцы гонят уксус и пульке, из агавы голубой A. tequilana – текилу и мескаль (интересно, что для текилы агаву собирают лишь на двенадцатый год, когда сердцевина весит уже 35–90 кг!), а венесуэльцы из A. cocui – кокуй. Более полезны и утилитарны, а потому менее знамениты A. sisalana и A. cantala: из волокон их листьев вьют верёвки, ткут низкокачественные ткани и варят обёрточную бумагу.

Нынче агавы расселены людьми по всем тропикам и стали обычным элементом средиземноморских, африканских и индийских пейзажей, а также кадок в квартирах, кинотеатрах и торговых центрах. Пустынная неприхотливость позволяет им выживать даже в человеческих местообитаниях.

Ещё более эффектны родственные агавам юкки Yucca brevifolia, Yu. carnerosana, Yu. valida и Yu. gigantea (она же Yu. elephantipes), чьи 7–12-метровые толстые мохнато-ключие неветвящиеся или дихотомические стволы с копнами длинных острых листьев и белыми соцветиями деревья торчат там и сям над пустынями юго-запада Северной Америки, в том числе над Мохаве и Сонорой. С другой стороны, Yu. baileyi (она же Yu. standley) не выше двадцати сантиметров, а её соцветия полутораметровы.

Как двадцатиметровые ветвистые пальмы с венцами длинных узких листьев и двухметровыми соцветиями выглядят новозеландские Cordyline australis; её молодые листья маори ели, как капусту, а из старых листьев плели всяческие циновки. Азиатско-океанийская пальмочка-кустик C. fruticosa (она же C. terminalis) весьма декоративна своими вытянутыми и приострёнными листьями с зелёным центром и бордовой каймой или же вовсе сплошь-свекольными, за что широко применяется и для праздничных травяных юбок на Гавайях, в которых так весело плясать танец хулу на празднике луау, и для приношений гавайским духам, и как свадебное украшение на Яве, и как украшение домов тораджа на Сулавеси и ифугао на Филиппинах, и просто регулярно выращивается в горшках.

На агавы похожи и больше полутысячи видов алоэ Aloe, хотя они относятся уже к другому семейству – асфоделовых Asphodelaceae – и живут в Африке. Конвергенция агав и алоэ почти полная. Как и агавы, алоэ мясисты, колючи, горьки и ядовиты, а посему широко использовались как лекарственные. Всё же декоративная их роль куда существеннее. У многих на подоконниках растёт алоэ древовидное A. arborescens, хотя мало когда в горшках оно может реализоваться в полный рост. A. dichotoma – огромное толстое дерево с бугристым стволом и растопыренной кроной веток, высотой до 18 м; из его выдолбленных веток бушмены делали колчаны для стрел. Своеобразен эндемик Лесото алоэ многолистное A. polyphylla, в приземистой полусфере которого острые листья уложены многократными аккуратными спиралями. Цветут алоэ очень красиво, высокими – до 2–3 м – кистями, колосами и метёлками с большими красными, жёлтыми и белыми цветами, опыляемыми обычно птицами-нектарницами. Высоки – до 15–18 м и ветвисты близкие к алоэ южноафриканские Aloidendron pillansii и A. barberae (он же Aloe bainesii). Как агавы из Америки заселили Старый Свет, так и алоэ были завезены в Америку и Азию и прекрасно там освоились.

Экзотичны Asphodelaceae (это же семейство часто называется Xanthorrhoeaceae). Сюда входят, например, южноафриканские «заячьи капусты» Haworthia, среди коих H. cymbiformis максимально похожа на алоэ, H. emelyae гораздо толще, колючая круглая H. arachnoidea выглядит как помесь алоэ с кактусом, а H. truncata – уже растение-камень, собранное из рядов продолговатых толстых сегментов, совсем не напоминающих ни листья, ни стебли.

Новозеландские ландшафты узнаваемы благодаря новозеландским лёнам – крупному Phormium tenax и более мелкому Ph. colensoi (он же Ph. cookianum): из густого куста 2–3-метровых листьев на 5–6-метровую высоту устремляется ярко-красная или жёлтая метёлка. Маори делали из листьев новозеландского льна ткани и травяные юбки; между прочим, эти листья выдерживают нагрузку в 410 кг! Аналогично особый вид австралийским саваннам и лесам задают Xanthorrhoea. Обычно это густой пучок травы на верхушке крайне медленно растущего – 0,8–6 см в год – пальмообразного ствола, чаще неветвящегося. Стволик-труба сделан из черешков листьев, но при этом ксанторреи имеют и вторичную меристему в стебле, что крайне необычно для однодольных. Судя по пятиметровой высоте некоторых ксанторрей, они могут жить по 200–600 лет. Травяные кочки выстреливают вверх высоченным пятиметровым шпилем-колосом соцветия, иногда чёрным – X. thorntonii, а иногда белым – X. quadrangulata. Ксанторреи выделяют много клейкой смолы, иногда покрывающей их стволы на 2–4 см; австралийские аборигены приклеивали ей наконечники на копья, сделанные из её же цветоносов. Только на востоке Австралии растут два вида, составляющие семейство Doryanthaceae – Doryanthes excelsa и D. palmeri; это тоже пучки мечевидной травы, из центра коих вздымаются высоченные красные соцветия.

Подобные же травяные куртины, только рода Astelia семейства Asteliaceae, растут там и сям по Южному полушарию: A. trinervia на Новой Зеландии, A. alpina на Тасмании, A. australiana в Австралии, A. papuana на Новой Гвинее, A. neocaledonica на Новой Каледонии; гавайские A. menziesiana гнездятся эпифитами на деревьях, низенькие новозеландские A. linearis утрамбовываются в плотный торф горных болот, а на Огненной Земле и Фолклендских островах карликовая A. pumila образует подушки.

Небольшое семейство Hypoxidaceae малопримечательно, но вошло в человеческую историю печёными луковицами Hypoxis angustifolia из южноафриканской пещеры Бордер с древностью 170 тыс. л. н. В пепле луковицы чудесным образом сохранились, а мы теперь знаем, что протосапиенсы тоже ковырялись в земле палками-копалками и любили разные вкусы.

Велико и прекрасно семейство ирисовых Iridaceae, включающее сплошь синие, жёлтые, красные и белые красивости. Ирисовые – многолетние растения, классически запасающие силы в луковице, а потом выстреливающие очень красивый и ароматный цветок с нектаром, чтобы собрать всех опылителей округи. В цветах ирисовых два круга листочков не делятся на чашелистики и лепестки, но отличаются друг от друга: внешние листочки больше и часто эффектно отвёрнуты, а внутренние стоят торчком. Всем знакомы евразийско-североамериканские ирисы-касатики Iris (281 или 310 видов: I. sibirica, I. persica, I. graminea, I. germanica), не менее ярки средиземноморско-африканские высокие гладиолусы-шпажники Gladiolus (276 видов; например, G. communis и G. italicus) и Moraea (206 видов; например, M. viscaria), низенькие крокусы-шафраны Crocus (104 вида; например, C. sativus) и Romulea (111 видов; например, R. bulbocodium), американские Sisyrinchium (200 видов; например, S. bermudiana) и австралийские Diplarrena moraea и D. latifolia. Рыльца шафрана сушили и использовали как пряность и жёлтый краситель; луковицы же шли в пищу.

Немало декоративных цветочков и среди амариллисовых Amaryllidaceae. Их особенность – привенчик и корона – дополнительные рифлёно-зубчатые трубочки-манжеты, выступающие внутри двух кругов листочков околоцветника и окружающие тычинки и пестики. Привенчик сделан из околоцветника, а корона – из оснований тычиночных нитей. Здорово привенчики видны у нарцисса Narcissus poeticus и нарцисса ложного Narcissus pseudonarcissus (кстати, отличное латинское название!), а корона – у Hymenocallis coronaria и H. liriosme. Среди сотни видов Crinum с их узкими длинными загибающимися лепестками водным образом жизни выделяется таиландский C. thaianum.

Самые полезные амариллисовые – луки Allium, каковых насчитывается 920 видов. Из них наизнаменитейшие – лук репчатый A. cepa, чеснок A. sativum и средиземноморский порей A. porrum. На самом деле, возделываются и прочие: менее популярный у нас теплолюбивый индийско-западноевропейский шалот A. ascalonicum, общеевразийский шнитт-резанец A. schoenoprasum, уральский слизун A. nutans и китайский батун дудчатый A. fistulosum; там, где людям лень гнуться в огородах, они собирают дикие луки: алтайский A. altaicum, сибирские душистый A. ramosum (он же A. odorum), угловатый A. angulosum и косой A. obliquum. Слезоточивые свойства луковых листьев-стрелок и луковиц известны всем. Между прочим, луковицы валенсийского сорта могут весить до килограмма, рекордная достоверная потянула на 2,85 кг, а не очень достоверные – до 4 кг! Строителям египетских пирамид платили луком, в гробнице Тутанхамона лежал запас чеснока, римляне отпугивали луком злых духов-лемуров, в более поздние времена чеснок помогал от вампиров, а Чипполино своими бактерицидными эфирными маслами смог уморить даже фашиствующих империалистических буржуинов. Луковичный сок столь ядрён, что им можно снимать пятна с одежды и ржавчину с ножей, ложек и вилок. Луквичная шелуха крайне полезна для покраски пасхальных яиц и волос модников.

Странно выглядит лук многоярусный A. proliferum (он же A. cepa viviparum, A. fistulosum viviparum и A. f. bulbifera): вместо соцветий на его метровых стрелках образуются цепочки воздушных луковиц. Нормальные цветы у него вовсе не развиваются, что не мешает разводить этот лук в США и Канаде.

В Евразии, а в особенности в Сибири важнейшим противоцинготным средством всегда была черемша. Её луковицы и побеги содержат много витамина C, а потому черемшу всегда помногу запасали на зиму. Названием «черемша» объединены несколько близких видов – лук медвежий A. ursinum, мелкосетчатый A. microdictyon, охотский A. ochotense и победный A. victorialis. Их нелегко узнать по усреднённым для однодольных вытянутым листьям, но легко – по белым шаровидным соцветиям-зонтикам.

Многие луки не только полезны, но и весьма декоративны: таковы сиреневые шаровидные соцветия лука Траутфеттера A. trautvetteranum и гигантского A. giganteum, а у мелкого туркменского винтолистного A. helicophyllum листья закручены спиралями.

Как бы ни были разнообразны, великолепны и полезны спаржецветные, на первом месте среди них стоит, конечно, семейство орхидных Orchidaceae. Это самое большое и сложное семейство вообще из всех растений. В него входят 750 родов и 26460 видов, причём число тех и других разными ботаниками принимается сильно по-разному; некоторые насчитывают до 800 родов и 35000 видов. В одном только роде Bulbophyllum 1867 видов (это один из самых богатых родов растений вообще), а ещё есть Dendrobium – 1509 видов, Epidendrum – 1413, Lepanthes – 1085… Расселены они по всей планете, но больше всего, конечно, в тропиках.

Одна из особенностей орхидей – лёгкость возникновения межвидовых и межродовых гибридов; известны гибриды одновременно четырёх родов. Поэтому существуют две систематики: одна – для всех, но отдельная – для орхидей. Конечно, прекрасные цветы всегда привлекали ботаников и любителей, орхидеи целенаправленно выискивались и описывались. Впрочем, и сейчас многие виды ведомы по единичным особям. Например, открытая в 2013 году в китайском Гуанси Liparis pingxiangensis известна по десяти экземплярам. Любка-бабочка Platanthera azorica с Азорских островов была описана в 1838 году, а в следующий раз найдена на острове Сан-Жоржи лишь в 2011!

Орхидеи – в своём роде вершина эволюции цветковых растений и растений вообще. Конечно, как часто бывает, прогресс выражается в немалой степени в редукции. Например, у орхидей исчезли трахеиды; конечно, это накладывает ограничение на поперечный транспорт воды и не позволяет быть толстыми, а уж тем более деревьями. Поэтому все орхидеи – эпифиты, мелкие травки (впрочем, наземные Selenipedium типа S. chica вырастают до пятиметровой высоты), а то и вообще подземные бесхлорофильные растения. Эпифитные орхидеи отращивают висячие воздушные корни, впитывающие влагу прямо из тропического воздуха за счёт губчатого слоя-веламена на поверхности; такие нельзя ни сажать в почву, ни поливать, а лишь опрыскивать из брызгалки. Такие корни могут даже фотосинтезировать. Иногда орхидеи бывают жёстко привязаны к определённым видам деревьев. Например, филиппинский Phalaenopsis schilleriana поселяется только на дереве Diplodiscus paniculatus (Malvaceae), а мадагаскарская Cymbidiella humblotii – в черешках листьев пальмы Raphia farinifera (Arecaceae).

Конечно, самая особенная особенность орхидей – их цветок. Он резко-зигоморфный, причём два круга листочков околоцветника сильно отличаются друг от друга: три лепестковидных чашелистика обычно поменьше и более-менее одинаковые, а среди трёх лепестков выделяется самый нижний – губа (вообще-то, он самый верхний, но при созревании бутон переворачивается). Он часто большой, широкий и особенно покрашен, чтобы насекомым-опылителям было удобнее на него целиться и садиться. Несмотря на суперспециализированное насекомоопыление, многие орхидеи не выделяют никакого нектара и привлекают бабочек и пчёлок исключительно внешним видом и запахом. Получается, что они – обманщики и эгоисты, что, в принципе, согласуется с их пафосно-пижонским видом.

Тычинок, вероятно, исходно было шесть, но у самых примитивных орхидей сохранились только три (Neuwiedia) или две (Paphiopedilum), а у всех прочих – лишь одна. Нить этой единственной тычинки срастается со столбиком пестика в единую колонку-гиностемий, часто замысловатой конструкции, заточенную под каких-нибудь особенных опылителей. Пыльцевые зёрна орхидей сотнями тысяч срастаются в большие специфические поллинии, приклеивающиеся на опылителей.

Цветы обычно собраны в кисти, которые богато видоизменяются от одиночных цветов до колосов, зонтиков и головок, а также от совсем крошечных до пятиметровых у Oncidium maizifolium (он же O. volvox).

Некоторые орхидеи цветут крайне редко, например, калимантанский башмачок Ротшильда Paphiopedilum rothschildianum – только на пятнадцатый год после прорастания. У некоторых видов цветы стоят очень долго, до трёх месяцев у Vanda, Odontoglossum и Oncidium, а у некоторых – например, Triphora trianthophoros – буквально одно утро. Опыление орхидей очень хитрое. Насекомое, проползая по цветку, гарантированно обмазывается пыльцой и обязательно оставляет пыльцу на пестике.

Часто опылители не какие попало, а особенные. Например, южноафриканская алая Disa uniflora опыляется только бабочкой Aeropetes tulbaghia, которую привлекает ярким цветом и нектаром. Под эту орхидею мимикрируют её родственница D. ferruginea, не выделяющая нектар, а также Tritioniopsis triticea (из миртовых Myrtaceae порядка Myrtales) и Kniphofia uvaria (из асфоделовых Asphodelaceae порядка спаржецветных Asparagales), чтобы их опыляли те же бабочки.

Некоторые орхидеи сами изображают из себя насекомых, например, Ophrys apifera имитирует самку пчелы, а O. insectifera – осу, причём сходство это не только внешнее, но и обонятельное. Обманутые самцы пчёл и ос радостно летят пообщаться, а при этом опыляют растение. Дрожащие на ветру цветы Oncidium (например, O. forbesii) тоже отдалённо похожи на пчёл, но действуют по другому принципу: пчёлы Centris принимают их за конкурентов и злобно бросаются прогонять, но с тем же полезным для растения опыляющим итогом.

В некоторых случаях сходство орхидей с чем-то не нарочное, но мы сами видим всякое интересное: цветок ятрышника Orchis italica похож на розового бумажного человечка то ли с развевающимися волосами, то ли в затейливой шляпке; Dracula simia – на красно-белую мордочку обезьянки; Caleana major – на мультяшную фиолетовую уточку с жёлтым клювом; Habenaria radiata – на белую птичку с пушистыми крыльями; центральноамериканская Peristeria elata – на белого библейского голубочка, распахнувшего пёстро-розовые крылышки внутри молочно-белой чашечки цветка, только вот этот голубочек совсем неблаголепно и предательски пахнет пивом.

Завязь орхидей нижняя, глубоко погружена в цветоложе; она составлена из трёх плодолистиков, в каждом из коих образуется множество семяпочек, так что семена орхидей, упакованные в коробочки, многочисленны, чрезвычайно мелки и пылевидны, совсем без эндосперма. Разносятся такие семена ветром, причём порой на очень большое расстояние.

Обычно орхидеи симбиотируют с грибами, причём настолько плотно, что без грибницы вообще не хотят расти. Часто главная сложность выращивания орхидей – не в требованиях самих цветочков, а в прихотях симбиотических грибов. Мизерные семена орхидей не имеют питательных веществ и без грибов им не хватает энергии и вещества для прорастания. Кроме грибов, в порах веламена на воздушных корнях поселяются и цианобактерии, снабжающие орхидей азотом.

Симбиоз грибов с растениями бывает разным. Регулярно он скатывается в паразитизм, причём, что удивительно, победителем тут может быть и растение. Для многих орхидей типична микогетеротрофность – особый стиль жизни, когда растения получают все питательные вещества от грибов, вообще переставая фотосинтезировать. Таковы бесхлорофильные, безлистные и почти бескорневые австралийские Rhizanthella slateri (она же Crypt-anthemis slateri), Rh. gardneri, Rh. omissa, Rh. johnstonii и Rh. speciosa, проводящие всю жизнь под землёй, цветущие обычно там же, в недрах, и лишь изредка выставляющие из песка странное соцветие в виде белёсо-розовой зубчатой чашечки со множеством мелких цветов-ложечек внутри. Неспроста Rh. slateri известна всего по нескольким экземплярам. Rh. gardneri высасывают питательные вещества из гиф гриба-аспергилла Aspergillus, который сам живёт на гниющих пеньках кустарника Melaleuca uncinata (Myrtaceae). Rh. slateri через грибы бывает связан с другой бесхлорофильной микогетеротрофной орхидеей – Dipodium punctatum.

В наших тёмных лесах микогетеротрофны надбородник безлистный Epipogium aphyllum с его немногочисленными желтовато-розоватыми цветочками на бледном прямом стебельке и подземными столонами, дающими новые побеги; гнездовка настоящая Neottia nidus-avis с густой кистью мелких серо-бурых цветочков сверху и корневищем с толстыми корнями в земле; а также ладьян трёхнадрезный Corallorhiza trifida с ещё более мелкими цветочками и коралловидными корнями, живущий за счёт гриба Tomentella, но имеющий и немного своего фотосинтезирующего хлорофилла. Жить за счёт грибов не так уж легко, много энергии у них не украдёшь, так что гнездовка даже не каждый год образует новое междоузлие, а цветёт лишь на десятый год, да и то силёнок не всегда хватает пробить опад, так что цветы могут быть подземными, там же созревают и семена. Ясно, что столь странное растение не могло не привлечь пытливый ум народных целителей, использовавших редкостную гнездовку под говорящим названием «приворотень», а ладьян зашивавших с чабрецом в ладанки-обереги. Куда до такого доказательной медицине!

Микогетеротрофные Galeola (например, G. septentrionalis с большими жёлтыми цветами) растут не в почве, а на деревьях, где вытягивают свои бурые стебли на тридцать метров! В отличие от прочих орхидей, галеолы имеют большие крылатые семена.

Дальше всех по скользкой дорожке микогетеротрофности зашла Gastrodia pubilabiata из Японии и с Тайваня. Она не только паразитирует на грибах, но и опыляется дрозофилами, питающимися грибами. Белёсые цветы гастродии похожи на поганки и пахнут ими же. Бестолковые мухи откладывают яйца на гастродию и по пути опыляют растение, но личинки не могут ей питаться и гибнут. Так что мерзопакостная гастродия вредна всем – и грибам, и мухам, и тем, кто хочет полюбоваться красивой орхидеей. Неспроста родственная мадагаскарская G. agnicellus была заслуженно признана самой уродливой орхидеей 2020 года. Кстати, отдельный вопрос, как близкие виды подземных растений оказываются на столь удалённых территориях; всё же от Японии и Тайваня до Мадагаскара, мягко говоря, далековато.

Некоторые орхидеи общаются с муравьями. Например, Myrmecophila humboldtii и другие виды этого рода содержат муравьёв в пустотелых тыквообразных псевдобульбах у основания листьев.

Всё же большинство орхидей просто очень красивы! Каких только форм и окрасок тут нет! Самые известные – розовые, белые и пёстрые Phalaenopsis, например, Ph. equestris и Ph. bellina. Но разнообразие орхидей почти бесконечно: оранжево-фиолетовые звёзды Thelymitra variegata; белый Dendrophylax lindenii, чья прямоугольная губа имеет на углах загнутые хвостики-ножки; Bulbophyllum echinolabium с узкой палочкообразной губой, но длиннейшими свисающими хвостиками остальных листочков околоцветника; B. vaginatum с пушистыми от жёлтых хвостиков соцветиями и B. medusae в виде скопища белых нитей; B. grandiflorum с огромными шахматными висячими листочками; цветущий двузубой вилкой из пары длинных розовых цветов B. biflorum; Lepanthes filamentosa с цветком из трёх узких хвостиков; Phragmipedium lindenii, чьи светло-салатовые в зелёную сеточку листочки оканчиваются наидлиннейшими бурыми лентами; венерин башмачок Cypripedium calceolus, в башмаке которого пчёлки гарантированно трутся спинками о пыльники; пёстро-полосатые с фиолетово-белой губой Oncidium hastilabium; совершенно чёрная Fredclarkeara «After Dark Black Pearl» – сложный межродовой гибрид Catasetum, Clowesia и Mormodes… Перечислять это великолепие можно страницами и часами, но слова тут бессильны, лучше этим просто любоваться.

Phalaenopsis equestris

Есть и практически-полезные орхидеи. Ваниль Vanilla planifolia впервые была освоена ацтеками, а ныне это одна из основ экономики Мадагаскара и, с недавних пор, Индонезии. Ваниль – многолетняя лиана. Долгое время никто не мог вырастить ваниль за пределами Мексики, так как она опыляется эндемичными пчёлами Eulaema (вероятно, Eu. meriana, Eu. cingulata или каким-то близким видом; обычно пишется, что это пчёлы Melipona и колибри, но достоверно опыление ими никто не наблюдал). Только в 1841 году Эдмонд Альбиус – двенадцатилетний раб с острова Реюньон – изобрёл ручное опыление ванили; с тех пор эта пряность стала несравненно более доступна. Плоды ванили – коробочки, выглядящие как длинные зелёные стручки; их собирают, ошпаривают кипятком, неделю ферментируют, а потом несколько месяцев сушат. Получаются тёмные палочки, мякоть которых – «икра» – очень ароматна, так как содержит ванилин. Есть ещё два вида культивируемых пряных ванилей – V. pompona и V. tahitensis, но они пониже качеством.

Пальмоцветные Arecales включают одно всеобще-тропическое семейство Arecaceae, зато очень большое – 195 родов и примерно 2,4 тысячи видов, а по оптимистичным оценкам – и все 3,4 тысячи. Правда, немалая часть этих видов известна по единичным экземплярам, так что часто это лишь названия в списках. Например, мадагаскарских Dypsis rivularis сохранилось меньше сотни, а D. faneva – меньше семидесяти штук; андаманская Pinanga andamanensis после описания в конце XIX века вовсе считалась вымершей до 1992 года, когда была заново открыта. Маврикийская Hyophorbe amaricaulis сохранилась вообще в единственном экземпляре в ботаническом саду; она даже исправно плодоносит, но все попытки прорастить семена по неведомой причине не удаются; в 2010 году ботаники таки клонировали проростки из тканевой культуры, но потом и они погибли.

Пальмы – вроде как и деревья, но фактически гигантские травы. Характерная форма пальмы – столб с венцом перистых листьев на макушке – совершенно конвергентна древовидным папоротникам, протосеменным и семенным папоротникам, саговникам и многим однодольным. Их стволы, как и у всех однодольных, не имеют камбия, почему ксилема не образует годовых колец, а сложена пучками. Часто «стволы» пальм вообще образованы наложенными друг на друга черешками листьев. Из-за этого пальмовая древесина непрочна, что и задаёт столбообразную неветвящуюся или редковетвящуюся форму. Такая древесина быстро разволокняется, так что строить из неё что-то долговечное не получается, разве только от пустынной безысходности или тропической беспечности. Листья с параллельным жилкованием тоже быстро трухлявеют, зато они быстро растут и очень велики, отчего широко применяются в тропиках самыми разными способами. Цветы пальм обычно невзрачные, но часто пахучие и насекомоопыляемые, иногда – ветроопыляемые, а кокосовая опыляется и так, и этак, а может быть и самоопыление. Плоды пальм бывают совсем крошечными – несколько миллиметров, а бывают огромными – до полуметра; чаще это костянки (включая даже кокос, который все привыкли называть орехом). Сочными и часто яркими пальмовыми плодами питаются самые разные тропические существа, от крабов-пальмовых воров до летучих мышей, от рыб до свиней, от черепах до шакалов и от голубей до слонов, включая мартышек, павианов и гиббонов.

Пальмам принадлежит немало рекордов.

«Орехи» сейшельской пальмы Lodoicea maldivica (она же L. sechellarum) – одни из самых больших плодов и самые большие семена в мире, плоды имеют диаметр до 40–50 см и могут весить до 36–45 кг, а семена – до 17,6 кг; в одном плоде помещается два-три семени. Плоды овально-приострённые, а семена раздвоенно-округлые, их форма многим кажется неприличной. До открытия Сейшельских островов эти странные плоды были загадкой, про них сочиняли всякие небылицы, например, что жидкость в «орехах» – противоядие от всех ядов, за утаивание таких диковин от правителей казнили отрубанием рук. Найти пальмы долго никто не мог, так как растут они только на двух островках – Праслен и Курьёз. Сейшельские пальмы уникальны не только «орехами»: их стволы поднимаются из одревесневшей чаши диаметром в 80 см и глубиной 50 см, пронизанной трубочками, через которые корни вырастают наружу; рекордны размерами три плодолистика и чашелистики женского цветка, последние достигают 23 см длины и 15 см ширины; двухметровые мужские соцветия в виде фиолетовой колбасы с жёлтыми цветочками цветут по 8–10 лет подряд (пальмы эти двудомны), плоды созревают по 8–10 лет, а семена прорастают 1–1,5 года; при прорастании образуются семядоли длиной от 4 до 10 м; сами деревья растут чрезвычайно медленно – по 33 мм в год, их листья развиваются 9 лет, потом ещё 9 лет раскрываются в полный рост, а живут по 24 года; сами деревья живут по 140 лет. На райских островах торопиться некуда!

Lodoicea maldivica

Индо-индокитайская Corypha umbraculifera отращивает соцветия 6–9-метровой длины с 10 миллионами цветов, а зацветает на 60-м году жизни. В Колумбии одна пальма Ceroxylon quindiuense выросла до 59,2 м; это не абсолютный рекорд для растений и цветковых, но, по крайней мере, для прямостоячих однодольных деревьев. Зато ротанг Calamus manan в ботаническом саду Бейтензорга вытянул свой лазающий стебель на 240 метров, причём в год ротанг может вымахать на 7 метров; по недостоверным же данным, такие стебли могут вырастать и до 300–400 м, а это вчетверо больше, чем самые гигантские секвойи. Листья ротангов тоже не маленькие – до 8 м, а цеплятельные усики – до 3 м. Рекордный лист Raphia regalis в Конго вырос до 25,91 м длиной (9,44 м черешка и 16,47 м листовой пластинки, причём на 80 см лист был заглублён в почву) и 3 м шириной, с сотнями вторичных листиков на общем черешке (может быть, этот рекорд побивает колумбийский папоротник-лиана Salpichlaena volubilis из семейства Aspleniaceae, или Blechnaceae, но его никто толком не измерял, известно лишь, что его листья могут достигать 12 метров и больше). Даже название Johannesteijsmannia почти рекордно по количеству букв, хотя его всё же побивают восточноафриканские Pseudoblepharispermum mudugense и Pseudoblepharispermum bremeri (из Asteraceae).

Многие пальмы просто очень красивы, особенно если посадить их двумя рядами вдоль дороги и дать хорошенько вытянуться. Аллея из высоченных Washingtonia robusta, визуально соперничающих с небоскрёбами, – одна из визитных карточек Лос-Анджелеса, да и всюду в Калифорнии их хватает. Пальмовый каньон, заросший W. filifera – великая природная достопримечательность Калифорнии: листья вашингтоний снабжены тонкими длинными белыми нитями, а стволы почти полностью укрыты старыми высохшими рыжими листьями; в окружении вертикальных скал лес таких мохнатых столбов выглядит бесподобно.

На Мадагаскаре Beccariophoenix madagascariensis имеет невысокий ствол, но огромные развесистые опахала листьев, а южноамериканские Chelyocarpus ulei раскидывают не только что веера, но целые листовые зонтики на пятнадцатиметровой высоте. Центральноамериканская Roystonea regia имеет серую шероховатую поперечнополосатую нижнюю часть ствола и глянцево-зелёную верхнюю, а у новозеландских Rhopalostylis sapida и Rh. baueri под таким зелёным «члеником» висит бахрома соцветий-«верёвок». Невысокая бутылочная пальма Hyophorbe lagenicaulis с острова Иль-Ронд около Маврикия вздута у основания, кубинская Colpothrinax wrightii – в средней части ствола, а Pseudophoenix ekmanii с острова Гаити – в верхней, с тонким зелёным «горлышком» на самой макушке, из которого расходятся листья. Трёхметровые веерные листья мадагаскарской Bismarckia nobilis прекрасны своим серебристым цветом. У малазийско-индонезийских Johannesteijsmannia altifrons, Jo. magnifica и их родственников листья не перистые, а сплошные ромбовидные, очень широкие и гофрированные, а у калимантанской Licuala orbicularis тоже сплошные гофрированные, но почти круглые. Огромные стройные южноамериканские Iriartea deltoidea, I. ventricosa и Socratea exorrhiza подняты над землёй на 2,5 метра на густом шалашике ходульных корней. Существует байка, что корни ходульных пальм отмирают с одной стороны и нарастают с другой, так что дерево в итоге шагает по лесу. Это миф, а вот американская масличная пальма Elaeis oleifera может с возрастом полегать и укореняться придаточными корнями, затем отращивать новый вертикальный ствол, снова полегать и снова укореняться, отползая на некоторое расстояние от исходного отмирающего корня и первого стебля. Редкостный мадагаскарский Dypsis singularis при шестиметровой высоте имеет сантиметровый диаметр ствола; почему не падает – непонятно. Карликовые калимантанская Iguanura palmuncula и бразильская Syagrus lilliputiana, напротив, не достают человеку и по колено с их распластанными листьями шириной 15 см и длиной от 10 до 40 см, из которых четверть приходится на черешок. Ствол также карликового Sabal minor с юга США подземный, наружу же торчат только веерные листья размером от 30 см до 2 м.

Мангровые пальмы Nypa fruticans поднимают из подсоленной воды приустьевых частей тропических рек высоченные пучки листьев с воздушными полостями в основаниях, а под землёй тянутся длинными дихотомическими стеблями; вдоль рек нипы образуют совершенно фрактальные заросли; плывя на лодке, невозможно оторваться от созерцания их бесконечно повторяющихся узоров; соплодия нип очень оригинальны, в виде шоколадных шаров, покрытых рифлёными шипами отдельных плодов.

Индокитайско-индонезийские Caryota urens, C. maxima, C. mitis и их родственники не очень похожи на классические пальмы, так как листья растут не венцом на макушке, а по очереди вдоль ствола, причём дваждыперистые листья кариот похожи на ветки с широкими, веерообразными листовыми пластинками с многочисленными драными концами; так же последовательно от ствола отходят и густые висячие гроздья соцветий и плодов, похожие на лошадиные хвосты с волосами, унизанными бисером.

Некоторые пальмы повлияли на развитие человечества. Конечно, первым делом люди были озабочены чего-нибудь пожевать.

17–18,5 тыс. л. н. в египетской местности Вади-Кубанья кроманьонцы ели плоды дум-пальмы Hyphaene thebaica. Показательно, что особенно они налегали на них в феврале и марте, потом до июля – в самое сухое время – люди уходили в речную долину, где питались двустворками Unio abyssinicus; с июля и до начала сентября шёл нерест сомов Clarias, так что люди сотнями ловили этих рыб. Чем ещё питаться в пустыне, как не рыбой?! С октября по январь продолжался сезон дикого ячменя. А там, глядишь, и снова поспели плоды дум-пальм. Дум-пальмы – редкий пример ветвящихся пальм, причём их стволы расходятся строго-дихотомически, что лишь подчёркивает несовершенство механических тканей однодольных.

В более поздние времена огромнейшую роль в жизни ближневосточных народов и египтян играла финиковая пальма Phoenix dactylifera. Она была окультурена около шести-семи тысяч лет назад. Самые древние финиковые косточки были обнаружены на неолитических поселениях: Мерхгарх в западном Пакистане с древностью 7 тыс. л. до н. э., Сабия H3 в Кувейте – 5320–5530 гг. до н. э., иранском Тепе Газ Тавила – 4800–5400 гг. до н. э., Далма 11 в Арабских Эмиратах – 4540–5290 гг. до н. э., иракском Телль-эль-Уэйли – 4200–4700 гг. до н. э., в убейдском горизонте иракского протогорода Эриду – 4000 гг. до н. э. Правда, не всегда очевидно, собраны ли эти плоды в природе или уже выращены. Но шумеры и древние египтяне уже точно выращивали пальмы.

Сенсацией стало проращивание в 2005 году финиковой косточки, пролежавшей в сожжённых руинах дворца Ирода Великого в крепости Масада две тысячи лет! Крепость была разрушена римлянами в 72 году нашей эры (радиоуглерод показал время около 155 г. до н. э. − 64 г. н. э.) Выращенный из семени мужской финиковый пальм «Мафусаил» отлично себя чувствует. В последующем были выращены и другие доисторические пальмы: Адам из Масады, Иона, Боаз, Уриэль и Юдит из Кумрана, Ханна из Вади Макух, все тоже примерно двухтысячелетней давности.

Финиковая пальма, очевидно, знаменита финиками, которые хорошо сушатся и долго хранятся, чем хороши в тропических странах. Понятно, что в ход идут и листья, и стволы, так как в пустыне выбор материалов не то чтобы велик.

Из родственной Ph. sylvestris в Индии получают пальмовый сахар, с одного дерева – до 40 кг.

На тропических островах даже большее значение обрела кокосовая пальма Cocos nucifera. Ныне она расселена настолько всемирно, что долго её прародина была неизвестна. На Новой Зеландии, конечно, найден окаменевший миоценовый орех C. zeylandica, но миоцен миновал уж слишком давно. Наконец, генетические исследования кокосов всей планеты показали, что прародина прекрасной пальмы индокитайско-индонезийская, а окультурена она была как минимум дважды независимо – в Индии и Индонезии; соответственно, выявлены две основные и вполне логичные области разнообразия – тихоокеанская и индо-атлантическая. Из Индонезии пальмы разошлись в Меланезию, Микронезию, Полинезию и дальше – в Мексику; в Панаме на базе тихоокеанского возник свой особый вариант. Из Индии кокосы были завезены в Восточную и Западную Африку, а оттуда – в Бразилию и на Карибы. На Мадагаскаре и Коморах два исходных варианта смешались, так как туда сначала причалили индонезийцы, а потом приезжали и арабы с индусами. Прекрасно, что генетические вариации кокосовых пальм идеально отражают разделение азиатских рас на дравидийско-европеоидные и монголоидно-океанические, культур – на южно- и юго-восточноазиатские, а также миграции австронезийцев из Индокитая на восток в Океанию и на запад на Мадагаскар. Меж тем кокосовые пальмы и их орехи крайне влаго- и солевыносливы; орехи могут без проблем для всхожести плавать до 110 дней на расстояние в 4800 километров, так что расселялись по всему миру и без участия людей.

Тихоокеанские пальмы окультурены лучше, в частности, там они стали самоопыляемыми. В Индонезии и на Филиппинах выведена карликовая версия, чтобы было проще собирать орехи. Исходный примитивный вариант кокосового ореха «ниу кафа» – вытянутый треугольный с обильными волокнами – был превращён в «ниу ваи» – круглые светлые орехи с большим количеством кокосового «молока» – жидкого эндосперма, которым так здорово напиться в тропическую жару. Стволы идут на строительство домов и мебели, а также на топливо, листья – на всяческие плетения и покрытия, скорлупа – на посуду, музыкальные инструменты и украшения, волокна с орехов – койр – на набивки матрасов, верёвки, морские канаты, высушенная мякоть кокосов – копра – на маргарин, мыло и напалм. Очень полезное растение!

И уж конечно, кокосовые пальмы создают идеальный пляжный антураж: их изогнутые стволы томно лежат на белом коралловом песке, приподнимая зелёные венцы, колеблемые морским бризом. Их можно понять, всяк бы тоже там лежал, колеблемый-то бризом!

Так и рассуждали многие французы и англичане в первой половине XX века. Среди богатых людей авантюристически-романтического настроя было очень популярно купить себе маленький островок где-нибудь посреди океана, насадить там пальм и жить припеваючи в соломенной хижине у пляжа. Ухаживать за кокосовой плантацией не надо, растут деревья быстро, орехи зреют круглый год, только собирай. Раз в году приплывает кораблик, на него сдаёшь орехи на копру и койр, а на берег сгружаешь всякие надобности по списку. Не жизнь, а мечта! Правда, такая беззаботность довольно быстро оборачивалась обратной стороной. Хорошо ничего не делать на райском острове день, два, неделю, месяц… Но когда безделье продолжается годами, это серьёзно сдвигает мозги. Такие вечные курортники в лучшем случае через пару лет уплывали обратно в большой мир, а в худшем – спивались или сходили с ума. Хорошо стремиться на райский остров, но опасно оказаться на нём навечно.

В Индонезии, на Новой Гвинее и в прочей Меланезии широчайше культивируется саговая пальма Metroxylon sagu. Её главное достоинство – саго – крахмал из сердцевины стебля, запасаемый растением для пышного цветения. Но люди опережают цветы. Добывать саго очень несложно: можно рубить девятиметровый ствол на чурбаки, толочь их в муку и запекать. На Новой Гвинее некоторые племена – например, вандамен и варопен – даже не утруждаются посадкой саго, а рубят дикорастущие деревья; правда, у сельскохозяйствующих соседей-папуасов таковые лентяи слывут полными дикарями. У народов, добывающих саго, вся жизнь вертится вокруг него: это мачете для рубки саго, это сито для продавливания саго, это лепёшки из саго, а это песня про саго. Семиметровые листья саговой пальмы заодно идут на стены и крыши хижин, канаты и плоты. Стоит, конечно, уточнить, что под названием «саго» числится масса вариантов крахмалистой сердцевины самых разных растений, скажем, саговников. Ради саго жители островов Талауд и Сангир севернее Сулавеси возделывают пальмы Arenga microcarpa. От Индии через Индонезию до Филиппин растят сахарную пальму A. pinnata (она же А. saccharifera); кроме саго из стволов, из её мужских соцветий получают сахарный сок, из коего тут же, конечно, гонят вино тодди; саго и вино получают и из родственной индийской винной пальмы Caryota urens.

Западноафриканская масличная пальма Elaeis guineensis созревает огромными щетинистыми шарами жёлтых, красных или чёрных костянок. Африканцы использовали пальмовое масло чуть ли не пять тысяч лет назад, но в промышленных масштабах его начали производить с 1911 года в Индонезии, а с 1919 года – в Малайзии. Про пальмовое масло ходит масса всяческих страшилок. На самом деле, масло – оно и есть масло. Как и прочие растительные, оно не содержит холестерина, в нём нет трансжиров (в чём его часто обвиняют), зато есть пальмитиновая кислота, важная для формирования мозга ребёнка в первый год жизни; его перекисное число (чем оно меньше, тем масло качественнее) впятеро-вдесятеро меньше, чем у оливкового, а по содержанию витаминов A и E оно превосходит прочие растительные масла, включая подсолнечное. Рассказы про какой-то невероятный вред пальмового масла – сплошной чёрный пиар от конкурентов, которым трудно соревноваться со своими подсолнухами. Другое дело, что под плантации масличной пальмы тотально вырубаются тропические леса, так что в Индокитае и Индонезии местами их уже совсем не осталось. Приняты, конечно, законы, предписывающие сажать пальмы лишь на землях, освободившихся из-под каучуковых и какао плантаций, но, как легко догадаться, выполняются эти предписания не очень здорово. Так ведь и под подсолнечник запаханы все дикие степи Северной Америки и Евразии, а под оливки вырублены остатние леса Греции.

В Индонезии и Индокитае популярны «змеиные фрукты» пальмы Salacca zalacca, покрытые снаружи тонкой жёсткой чешуйчатой оболочкой, а внутри похожие на чеснок с большими косточками в дольках. В Амазонии крайне полезна персиковая пальма Bactris gasipaes, которую индейцы разводят ради оранжевых сочных костянок; из древесины этого вида, а также B. major и разных видов Astrocaryum индейцы делают луки, стрелы, копья и ритуальные кинжалы, а их шипами наносят татуировку. В бассейне Ориноко и Амазонки универсально-незаменима высоченная Mauritia flexuosa: её костянки – основная еда некоторых индейских племён, из стебля добывают крахмал и сладкий сок, из листьев делают крыши, верёвки и сети, корни применяются в народной медицине, а в гнилых стволах живут жирные личинки жуков – отличный деликатес. В Андах теми же качествами ценна приземистая ползучая Phytelephas macrocarpa.

Волокнистость пальм плоха для архитектуры, но хороша для других целей.

Гигантские листья африканских рафий Raphia – R. australis, R. farinifera, R. regalis, R. vinifera и других видов – идут на циновки, крыши домов и даже ритуальные костюмы-скафандры у народа Пенде в Конго. Из R. hookeri получают пальмовое вино, а горьким маслом орехов R. vinifera негры морят рыбу в реках.

В роде ротанг Calamus примерно полтысячи видов, это одна пятая всех пальм! Это пальмы-лианы, оплетающие своими колючими стеблями большие деревья тропических джунглей Индокитая, Индонезии, Австралии и Африки. Из них наиболее обычен C. rotang. Его рекордно-длинные стебли покрыты спиралями больших колючек, но это не препятствие для раздербанивания на волокна, из которых плели и продолжают плести канаты, мешки, модные сумочки, циновки, стены домов, делать стулья, палочки барабанные, палки боевые, палки для выбивания ковров и для выколачивания плохих мыслей из преступников. Между прочим, знаменитая тросточка Чарли Чаплина тоже сделана из ротанга. А из шарообразных чешуйчатых орехов индонезийского C. draco (он же Daemomorops draco) добывают ярко-алую «драконову кровь», из коей делают красивый лак.

Наиболее интеллектуально использовались пальмировая пальма Borassus flabellifer и таллипотовая зонтичная пальма Corypha umbraculifera с прекрасными веерными листьями до 6 м в диаметре на трёхметровых черешках. Эти черешки очень здорово расщеплять и делать из них пластинки, а на тех пластинках можно писать. Тексты на черешках пальмовых листьев были едва ли не главным носителем информации многих культур Пакистана и Индии ещё с XV века до нашей эры. Индийская экспансия на восток разнесла эту традицию на Цейлон, Филиппины, в Таиланд, Камбоджу и Индонезию. Писали на таких дощечках обычно тушью; либо, на югах, покрывали их лаком из масла с сажей, после чего царапали письмена палочкой-стилусом. Листья связывали верёвочками в целые книги или соединяли в красивые веера, помещали в дорогие футляры из слоновой кости и черепашьего панциря, заворачивали в дорогие ткани, для пущей сохранности пропитывали воском или настоем лемонграсса. Но это всё как мёртвому припарки: однодольные пальмовые листья трухлявы и быстро уничтожаются плесенью и всяческими чешуйницами. В немалой степени этим была определена судьба цивилизаций Индостана. Когда информация хранится ненадёжно, знания нестабильны и легко теряются. Одно дело, глиняные таблички Месопотамии, папирусы Египта (тоже волокнисто-травянистые, но хранящиеся не во влажных тропиках, а в сухой пустыне), пергаменты Европы или бумага Китая, а совсем другое – пальмовые черешки. Если их постоянно не переписывать, информация рассыпается в пыль. Преемственность поколений и знаний быстро теряется, и даже по-настоящему древняя цивилизация никак не может вырваться вперёд. Очевидно, что причин прогресса или застоя гораздо больше, и гистология пальм, конечно, не главная виновница колонизации Индии европейцами и современного состояния южноазиатских культур, но свой вклад такие мелочи, без сомнения, привносят. А лучше всего, конечно, писать вообще на камне, так сплошь и рядом и делали, хотя это малость трудозатратно и слегка не мобильно.

Между прочим, те же Corypha umbraculifera украшают главный вход в Ангкор-Ват – город и впечатляющий храмовый комплекс в Камбодже, основанный в начале XII века и существовавший до конца XIV века.

Кроме утилитарной ценности, пальмы знамениты и символичностью. Они были обязательным атрибутом триумфа у римлян: на мозаиках наглядно показаны и квадрига белых лошадей, и триумфатор с пальмовой ветвью в руках или хотя бы в тоге, расшитой пальмовыми узорами. В более поздние времена эти растения были надёжным символом миролюбивых намерений полинезийцев: если кто подплывал к берегу очередного острова и видел людей с пальмовыми ветвями, он мог быть спокоен, что его не съедят; а вот если ветвей не наблюдалось, то стоило призадуматься, стоит ли вообще высаживаться. Примерно по той же логике пальмовые ветви были обязательным украшением полинезийских свадеб: приехавшие гости должны быть уверены, что убудут домой сытыми, а не насытят хозяев праздника. В христианстве та же история: пальмовая ветвь в руках – символ как в обрядах, так и на иконах. А совсем уж в современности знаменита золотая каннская пальмовая ветвь.

Порядок дазипогоновых Dasypogonales включает одно семейство Dasypogonaceae и часто объединяется с пальмовыми Arecales, от которых отделился около ста миллионов лет назад. Сюда входят всего семнадцать видов из юго-западной Австралии. Dasypogon bromeliifolius, D. obliquifolius, D. hookeri и Kingia australis похожи на пальмы с шапкой узких, почти волосообразных метровых листьев, на которых почему-то цветут белые соцветия-шарики лука. Calectasia (например, C. grandiflora) – невысокие травки-кустарнички с очень красивыми цветами-«лилиями» с шестью листочками в двух ярусах чудесного сине-фиолетового цвета и жёлтыми тычинками в центре. А Baxteria australis – просто невнятная травка, растущая низенькими пучками.

Порядок злакоцветных Poales велик и многообразен. Сюда входят весьма контрастные растения. Казалось бы, что общего между ананасом и пшеницей? Но родство этих растений несомненно, хотя и восходит к мезозойским временам. Древнейший бромелиевый Protoananas lucenae (выделенный в своё семейство Protoananaceae) рос в Бразилии 112–114 млн. л. н., а мятлик Protograminis laminatus в Бирме 105 млн. л. н.

Большинство злакоцветных – однообразные неприметные травки, сыгравшие, тем не менее, определяющую роль в появлении как современных экосистем, так и человека, и нынешней цивилизации. Впрочем, неожиданно родственны злакам бромелиевые Bromeliaceae, имеющие совсем иной облик и образ жизни.

Большинство бромелиевых – эпифиты или наземные травы тропической центрально-южноамериканской сельвы; лишь один вид – Pitcairnia feliciana – живёт в Западной Африке, будучи занесённым туда недавно. Некоторые – Dyckia и Encholirium – растут на скалах и даже в пустынях. Бромелии склонны образовывать розетки толстых жёстких листьев с зазубренными краями (такие шипы Puya chilensis индейцы даже используют как рыболовные крючки); часто эти листья частично или полностью краснеют. Типичным примером может служить Bromelia karatas.

Бромелии прекрасны своими соцветиями, в которых цветы расположены плоскими щётками. У Billbergia saundersii из красных прицветников-чехольчиков выходят большие жёлто-голубые цветы, у Guzmania conifera и G. lingulata – жёлтые. Vriesea splendens колоритна своими толстыми пятнисто-полосатыми листьями и длинным алым мечом соцветия, из которого по очереди распускаются жёлтые цветы-трубочки с далеко выдающимися тычинками и пестиком. Огромные соцветия-«ёлки» Puya berteroniana вздымаются вдвое выше человека, растопыривая светло-зелёные чешуйчатые ветки, унизанные гирляндами аквамариновых «колокольчиков», а P. raimondii достигает 9,5 м высоты и метра толщины. У эпифитной T. xerographica листья висят спиральными завитушками-локонами, а неотенический «испанский мох» Tillandsia usneoides свисает с сучьев больших деревьев совершенно как лишайник-уснея, по этому поводу междоузлия у него резко удлинились, а листья и корни совсем атрофировались. От жизни на дереве до жизни в пустыне – один шаг; если уж можно всасывать всё необходимое просто из воздуха, то какая разница, делать это, вися на ветвях в тропическом лесу или на песке перуанской пустыни, как делают бескорневая T. purpurea и T. latifolia.

Самая известная бромелия – ананас Ananas comosus (в род входят ещё два мелких красных ананаса A. bracteatus и A. macrodontes). Всем известны колючие соплодия-«шишки» с жёлтой кисло-сладкой мякотью. Ананас нынче выращивается в самых разных тропических странах, включая африканские; _{Ananas comosus} он даже попал в центр герба Ямайки аж в четырёх экземплярах (правда, среди трушных растафарай бытует мнение, что вместо ананасов там должны быть конопляные листики, но всё это, конечно, гнусные инсинуации; пропаганда наркотиков бдительно преследуется статьёй 6.13 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях; ведите здоровый образ жизни и изучайте геральдику).

Ананас сложнее, чем кажется. Кисел он из-за вполне себе кислоты, так что, учитывая его жёсткие волокна, плотно застревающие меж зубов, чрезмерное увлечение экзотическим фруктом может основательно повредить зубки. К тому же, как и многие другие бромелии, ананас почти насекомоядный: членистоногие, попавшие в воду в пазухах листьев, частично перевариваются. На бедных тропических почвах, где вся органика моментально возвращается в оборот и ничего не скапливается в земле, дополнительная подкормка очень актуальна. Возможно, когда-нибудь ананас станет истинным хищником. Пока же он выделяет протеолитический фермент бромелаин, призванный переваривать личинок насекомых-вредителей до того, как те сожрут и переварят ананасовые семена. Пока в гонке перевариваний ананас побеждает личинок, а человек побеждает ананаса, но кто знает, что будет завтра, ведь именно бромелаин вызывает жжение во рту, а это жжение – переваривание нас; получается, когда человек ест ананас, то ананас ест человека! Что ж, даже ананас не веган…

Болотное тропическое семейство Eriocaulaceae примечательно своей конвергенцией со сложноцветными: эти травы цветут очень мелкими цветочками, размером до четверти миллиметра, собранными в характерные соцветия-головки, часто белые или жёлтые, подпёртые снизу обёрткой из прицветников, внешне очень похожие на корзинки ромашек и пупавок (Paepalanthus senaeanus), а иногда – зонтики зонтичных (P. polyanthus). Некоторые же больше напоминают дихотомические плауны или даже мхи (P. guyanensis, P. glaziovii и P. disti-chophyllus); есть и водные «элодеи» (Tonina fluviatilis). На последние стеблями похожи водные Mayaca (например, M. fluviatilis), составляющие своё семейство Mayacaceae и отличающиеся цветочками из трёх узких зелёных чашелистиков и трёх фиолетовых лепестков. На эти цветочки, в свою очередь, похожи цветы болотных ситникоподобных трав Xyridaceae (например, Abolboda pulchella).

Тропические Flagellariaceae (например, Flagellaria indica) выглядят как злаки, ставшие лианами; их длинные гибкие стебли используются для плетения корзин, а на Самоа служили даже каркасом соломенных домов.

В наших краях куда обычнее рогозовые Typhaceae со всего двумя родами – ежеголовником Sparganium (например, S. erectum) и рогозом Typha (например, T. latifolia). Те и другие – полуводные или даже полностью водные травы с ползучими корневищами, длинными листьями и соцветиями на высоких стеблях. Ежеголовники цветут щетинистыми жёлтыми соцветиями-шариками, расположенными гирляндой вдоль длинного стебля. Ежеголовник плавающий S. natans имеет две формы: плавающую с длинными – в треть метра – лентовидными листьями, а также наземную с листьями вдвое короче. Ежеголовник злаковый S. gramineum стал окончательно водным, его двухметровые листья стелются под поверхностью прудов и речушек волнистыми волосами. Рогоз, известный и как камыш, легко узнаваем своим длинным толстым бурым цилиндрическим султаном – женским соцветием, увенчанным сверху тонким белым шпилем мужского соцветия. Созревает рогоз по видимости обильным белым пухом, а на самом деле – орехами, просто очень мохнатыми. Рогоз съедобен во всех своих частях и использовался на муку в голодные времена. Его прямыми стеблями, очевидно, можно крыть крыши, а пух раньше шёл на набивку подушек и изготовление фетра. Впрочем, никому ещё не приходило в голову возделывать рогоз; если вдруг он понадобится – его и так полно: ежеголовники и рогозы легко зарастают все доступные берега водоёмов огромными площадями, так что местами даже слывут вредителями судоходства и рисовых полей. Именно под рогозом полагается сидеть на листе кувшинки Царевне-лягушке.

Ситниковые Juncaceae – неприметные околоводные травки с невзрачными ветроопыляемыми соцветиями-хохолками. Куртины ситника острого Juncus acutus, развесистого Ju. effusus, жабьего Ju. bufonius и прочих (всего 325 видов) из тонких волосовидных листьев – это те самые кочки, которые создают характерный вид низовых болот, заболоченных лугов, сырых тундр и морских берегов практически по всей планете. В чуть более подсушенных, но также влажных лугах и лесах место ситников занимают ожики – волосистая Luzula pilosa, колосистая L. spicata, многоцветковая L. multiflora (всего 120 видов). К ситниковым близки Thurniaceae: Thurnia sphaerocephala, Th. jenmanii и Th. polycephala занимают экологическую нишу ситников на севере Южной Америки; оригинальнее южноафриканский Prionium serratum, коий может принимать вид двухметровой пальмочки с довольно толстым стволиком и венцом узких листьев, из которого высоко поднимается драная метёлка бурых цветочков.

Понятно, что длинные волокнистые травы не могли не быть использованы для циновок и всякой мебели, кои из ситников регулярно и много плели. Но ситники хороши не этим; как ни странно, они сыграли огромную роль в становлении цивилизации: волокнами Ju. maritimus в Средиземноморье до XX века переплетали книги, а из стеблей Ju. arabicus в Древнем Египте делали заострённые палочки для письма. Писали же ими на папирусах – растениях из родственного семейства осоковых.

Семейство осоковых Cyperaceae велико – 5500 видов, но крайне однообразно. Больше 1800 видов составляет один род осока Carex (например, осоки высокая C. elata и низкая C. humilis, мохнатая C. hirta и чёрная C. nigra), а больше половины из сотни других родов включают меньше десятка видов каждый. Все они максимально похожи друг на друга. Бесконечные осоки покрывают всяческие влажные луга и болота абсолютно по всей планете. Некоторые выделяются разве что колоритными названиями, как меч-трава Cladium mariscus с её зазубренными листьями. Изредка осоки становятся настоящими тропическими лианами, цепляющимися своими зазубренными листьями за деревья; такова двенадцатиметровая Scleria secans.

Многие виды осок имеют широчайшие ареалы; примерами могут служить пушицы Eriophorum vaginatum и E. gracile, чьи белые пушистые хохолки украшают болота всей Евразии и Северной Америки. Почти столь же универсальны полсотни видов камыша Scirpus, из которых у нас банален S. sylvaticus.

Листья осок длинные и узкие, а иногда полностью редуцированы, как у болотницы Eleocharis (например, E. kamtschatica), тогда всё растение превращается в прямой стебель с соцветием на макушке. В почве осоки тянутся корневищами, иногда с мелкими клубнями; болотницу сладкую E. dulcis в Юго-Восточной Азии ради них даже возделывают. Цветут осоки сложными соцветиями, в которых отдельные колоски собраны в кисти, колосы, метёлки, зонтики или головки. Цветы невзрачные, без внятного околоцветника, который замещён щетинками и волосками. У осок Carex женские цветы, а потом и плоды помещаются в защитные мешочки, гарантировавшие этим растениям их экологический успех. Цветы осок почти всегда ветроопыляемые; вторично-энтомофильны цветы у очень немногих видов, например, у Ficinia radiata и некоторых очеретников – Rhynchospora ciliata и Rh. latifolia (они же Dichromena); за неимением околоцветника опылителей привлекают длинные белые кроющие листья. Плоды осок тоже мелкие, обычно бесполезные для людей, хотя самоанцы едят костянки Scirpodendron ghaeri. Суматранская Scleria sumatrensis обманывает плодоядных птиц своими очень твёрдыми чёрными плодами-шариками, снабжёнными красными гинофорами: проглотить такое очень хочется, а переварить такое совершенно невозможно, так осока и расселяется.

В роде сыть Cyperus больше 700 видов. Из них совершенно глобально по всей планете распространена сыть гладкая C. laevigatus; её сочные куртины покрывают берега озёр, местами резко контрастируя с высушенной травой окружающих водоразделов. Кажется, отчего бы её всю не съесть? Но сыть защищена жёсткой щёткой своих колосков, так что мало кто готов её жевать. Да и вообще листья большинства осок покрыты по краям зубчиками, так что оказываются острыми режущими лезвиями, которые не так уж безопасно лопать. Не исключено, что временный успех парантропов был обеспечен именно способностью обезвреживать подобные сочные и обильные, но защищённые растения. Всё же парантропы были рукастыми и могли отрывать или сбивать щетинки, колючки и шипы сыти и меч-травы, получая недоступный копытным ресурс. Показательно, что изотопные палеодиетологические анализы в сочетании с оценкой изношенности зубов показывают обилие именно осок в рационе восточноафриканских Paranthropus boisei. Съедобны у сытей не только листья. Чуфа C. esculentus не просто так называется сытью съедобной, или земляным миндалём. На её корневищах образуются сотни мелких клубеньков, на четверть состоящих из жира, на четверть – из сахара и на одну пятую – из крахмала. Их тоже могли уважать парантропы, а уже в цивилизованные времена чуфа выращивалась в Древнем Египте и по-прежнему выращивается в Африке и Южной Европе, большей частью в Испании.

На цивилизацию несравненно больше повлиял папирус Cyperus papyrus. Эта крупная – до 4–6 м высотой – почти безлистная осока с трёхгранным стеблем и зонтиком на макушке исходно росла в каких-то болотах Центральной Африки, но уже в былинные времена была завезена в Египет, где как минимум с III тысячелетия до н. э. использовалась для письма. Древнейшие папирусы 2550–2560 гг. до н. э. описывают строительство великих пирамид Гизы. В бронзовом веке папирусы появились в Леванте. В последующем папирус целенаправленно выращивался в промышленных масштабах, в основном в Файюме, а позже – на Сицилии. Около VII века до н. э. папирусы стали использовать в европейском Средиземноморье и продолжали применять до XI века, а возможно – до середины XII века, когда пергамент и бумага окончательно победили. Впрочем, в английском, французском и немецком языках слово «бумага» – «paper», «papier» и «Papier «– тоже происходит от папируса (в русском же отголоском явилась «папироска»). Показательно, что, когда папирус перестал быть нужен для письма, его заросли в Египте полностью испарились; этот факт показывает, что папирус никогда не был местным растением, вопреки устойчивой ассоциации понятий «Египет» и «папирус» у большинства людей.

Свойства папируса оказались идеальны для хранения информации в пустынном климате Северной Африки и Ближнего Востока: даже без особых мер предосторожности папирусные свитки могли использоваться сотни лет, в рекордных случаях – до тысячи лет, а в археологическом виде сохраняют гибкость до трёх тысяч! За весь период применения были написаны бесчисленные документы, по некоторым подсчётам – до миллиона в год; до наших дней дошли сотни тысяч. Благодаря папирусам мы знаем массу интереснейших подробностей о жизни в Древнем Египте и античном Риме. Даже слово «Библия» произошло от греческого слова «библос», обозначавшего и «стебли растения-папируса», и «книгу из стеблей». В самой же Библии написано, что из папируса была сделана и корзина, в которой схоронился младенец Моисей.

Конечно, одной бумагой ценность папируса не исчерпывалась. Как и из любых камышей, из него плели циновки и сандалии; его корневища ели; а соцветия вдохновили архитекторов на стилизованные капители колонн египетских храмов. Из папируса делали даже соломенные лодки, а в Эфиопии такие вяжут и поныне. На таких лодках плавали не только по Нилу, но даже по морю.

Тур Хейердал на опыте доказал, что на папирусной лодке можно переплыть даже Атлантический океан. Правда, первая лодка «Ра», построенная эфиопами, в 1969 году не доплыла до американских берегов буквально несколько дней и развалилась, зато «Ра-II», созданная уже боливийцами, в 1970 году успешно прогребла от Марокко до Барбадоса. Правда, как обычно, героический вояж Т. Хейердала со товарищи не доказал реальность древнеегипетских или финикийских рейсов в Мексику, а лишь возможность таковых.

Злаковые Poaceae (они же мятликовые, или Gramineae) – едва ли не самое важное семейство среди всех растений.

Хлеб – всему голова! Этот непреложный факт столь очевиден, что часто забывается. Многие современные цивилизованные городские так зажрались, что могут месяцами не есть хлеб, а потому им может казаться, что роль хлеба в человеческой истории сильно преувеличена. Нет, не преувеличена. Злаки создали не только цивилизацию, но и самые многочисленные современные расы людей.

Злаки наверняка входили в рацион ещё австралопитеков.

По крайней мере, наземная растительная пища составляла половину их рациона, в отличие от сугубо древесной у ранних австралопитеков. Злаки точно входили в меню первых поселенцев Европы: на зубном камне человека из Сима дель Элефанте в испанской Атапуэрке с древностью 1,1–1,5 млн. л. н. нашлись многочисленные гранулы крахмала злаков типа пшеницы. На зернотёрках из Гешер Бенот Йякова фитолиты зёрен злаков – пшеницы Triticum, ячменя Hordeum, ржи Secale, коленницы Aegilops и овса Avena – занимают второе место после желудёвых.

Бельгийский неандерталец Спи I, судя по крахмальным зёрнам из зубного камня, ел сорго. Иракские неандертальцы из Шанидара, судя по характерно изменённым гранулам крахмала с зуба Шанидар III, 47 тыс. л. н. ели не просто ячмень, но варили из него кашу – ячку, или перловку! Как технически они это исполняли, неизвестно, но этнографический опыт даёт массу вариантов: можно, например, наполнить шкуру или желудок быка водой и бросать туда раскалённые камни, с третьего-четвёртого вода вполне закипает. Североамериканские индейцы пользовались этим методом вплоть до появления европейцев с их медными котелками. Ительмены умудрялись таким образом кипятить воду даже в сплетённых из травы корзинах. Варёные зёрна составили 42 % от всех крахмальных зёрен с зуба шанидарца. Между прочим, шанидарцы заедали перловку финиками и какими-то бобами.

В уже упоминавшемся египетском местонахождении Вади-Кубанья (17–18,5 тыс. л. н.) в октябре и с декабря по январь главной пищей был дикий ячмень Hordeum vulgare. А отсюда уже совсем недалеко до земледелия.

Злаки – идеальные кандидаты для окультуривания. Для того, чтобы из дикого бескультурного злака сделать приличного культурного, нужны, по большому счёту, всего три мутации: чтобы колоски у разных растений зрели одновременно, а потом быстро и одновременно прорастали, чтобы семена не осыпались с колоса, и хорошо бы, чтобы шелуха легко счищалась с семени. Смысл очевиден: урожай хорошо бы собирать одновременно, нужно, чтобы при жатве зёрнышки не облетели, а несъедобные оболочки нам вообще не нужны. Получается, люди обернули все злаковые особенности задом наперёд. Дикий злак не спешит созревать и прорастать, так как в полупустынном климате это опасно; лучше растянуть эти процессы и уметь лежать в почве, дожидаясь идеальных условий; людям же вынь да положь. Нормальный злак заинтересован в разбрасывании своих семян. Любая мышка-бежала-хвостиком-махнула, пытаясь сожрать зёрнышки, конечно что-то съест, но больше настряхивает с колосков, потеряет и посеет; людям же нужны прочные колоски, чтоб донести их до гумна. Зерновка, по определению зерновки, это плод, в котором семенная кожура плотно срастается с семенем, гарантируя сохранность в земле; но люди обратили всё вспять, так что у культурных злаков оболочки как раз легко отшелушиваются. Впрочем, этот признак не столь уж принципиален, плёночки в хлебе можно и потерпеть. Так что по факту для окультуривания ближневосточных злаков понадобилось всего буквально две мутации, третья же шла бонусом! Очевидно, первые земледельцы отбирали полезные для себя признаки не сознательно, а случайным образом: затаившиеся в земле и осыпавшиеся во время жатвы зёрна не попадали в урожай и посев, а семена с толстой приросшей кожурой с большей вероятностью долго не прорастали и опять же не попадали в семенной фонд. Получается, отбор шёл как бы сам по себе, без целенаправленных усилий человека.

У злаков Плодородного полумесяца оказался целый набор идеальных преимуществ перед растениями других регионов. Каждое такое свойство как будто нарочно создано для земледелия, а на самом деле определяется климатом Ближнего Востока с его тёплой дождливой зимой и знойным сухим летом. Будучи порождениями каменистых жарких полупустынь, злаки крайне неприхотливы, очень живучи и приспособлены жить в самых неприглядных местах, они в этом большие специалисты;

среди культурных растений со злаками в этом может соревноваться разве что такой же средиземноморский горох. Злаки живут большими одновидовыми сообществами. Они растут и зреют очень быстро, это однолетники с шустрым оборотом поколений. Незащищённость семян они компенсируют обилием семян и хорошим запасом питательных веществ: всё лучшее – детям, соломе – минимум. Однолетней траве нет смысла растить ботву. По этой же причине злаки имеют идеальную для людей высоту – за колосками не надо наклоняться в три погибели и не надо лезть на верхотуру. Живя в не слишком стабильных условиях, злаки умеют сохранять всхожесть зёрен очень долго, что прекрасно для хранения урожая. Наконец, они исходно были однодомными, самоопыляющимися и при этом склонными к образованию межвидовых гибридов, что невероятно облегчало их культивацию. В других областях, даже с формально тоже средиземноморским климатом, условия по мелочам отличались: либо там были меньше площади и разнообразие условий, что снижало видовой состав; либо климат более стабильный, что повышало долю многолетников и снижало однолетников; либо, напротив, избыточная суровость не давала растениям растить крупные семена, которые бы заинтересовали людей. Сравнительно гористые местности Ближнего Востока обеспечивали возможность сбора урожая в разные сезоны на разных высотах круглый год, а близость рек к сухим равнинам – необходимость и возможность ирригации в более развитые времена.

Неспроста на путь земледелия первыми встали охотники-собиратели Ближнего Востока. Во времена кебаранской и геометрической кебаранской культур – с 20 до 14,9 тыс. л. н. – люди выбили тут главную добычу – почти всех туров, газелей и ланей. В не слишком богатом на фауну полупустынном регионе это было не сложно. Посему создатели новой натуфийской культуры – 14,9–10,2 тыс. л. н. – вынужденно сделали упор на собирательство дикорастущих злаков. Неожиданно оказалось, что это очень удобно и эффективно. Эксперименты показывают, что сбор дикорастущих злаков окупается в расчёте на килокалории в полсотни раз, то есть на одну затраченную человек обретает пятьдесят! А поля злаков, в отличие от газелей, далеко от оазисов не бегают. Можно и нужно осесть на них и больше не суетиться.

Раз уж люди стали жить более-менее стационарно на одном месте с более-менее гарантированным питанием, их стало много. Тут же появились многочисленные дома с каменным основанием, а в их окрестностях – кладбища, иногда на сотни погребённых; примеры того и другого отлично сохранились в Хайониме и Айн Маллахе. Такой образ жизни резко контрастировал с прежним кочевым охотничьим, когда стоянки были недолговременными, с единичными маленькими хижинами или землянками, а людей хоронили по одному там, где они умирали по ходу кочёвок. Большое количество людей потребовало перестроек социального устройства. Если раньше люди жили семьями и редко видели чужаков, теперь каждый день им приходилось общаться с не родными и не слишком знакомыми личностями. В былые времена такие встречи часто заканчивались бы убийством, ныне же пошёл отбор на миролюбие. Группы, которые не могли совладать с первобытными агрессивными побуждениями, быстро кончались, а те, в которых люди были склонны к сотрудничеству, вырастали в численности и занимали территории злобных неудачников.

Усиление социальности мы видим по ритуальным комплексам. Например, на израильском поселении Айн Маллаха (или Эйнан, 11,5 тыс. л. н.) найдено полукруглое каменное сооружение, кое с наибольшей вероятностью было общественной площадкой. На возведение оной уже надо было сильно потратиться энергией и временем. Ещё больше впечатляет храмовый комплекс Гёбекли-Тепе в Турции с древностью 11–12 тыс. л. н.: тут люди наворотили около двадцати круглых каменных стен, куда вмонтировали огромные – 10–20 тонн! – плиты, некоторые из которых украсили резными горельефами. Более того, комплекс не был заброшен и забыт; около десяти тысяч лет назад люди целенаправленно его закопали; уже только это действо оказалось крайне трудоёмким.

И всё это при отсутствии земледелия как такового! Это были ещё просто собиратели.

Особенно стоит подчеркнуть, что ещё будучи активными собирателями дикорастущих злаков, натуфийцы изобрели весь сельскохозяйственный набор: костяные вкладышевые серпы (лучшие образцы коих – с фигурными головками на рукоятках – найдены в Эль-Ваде и Кебаре), ямы-хранилища (например, в Нахаль Эйн Гев II), базальтовые зернотёрки (в Айн Маллахе). Наконец, они стали печь хлеб; на удивление, задубевшие хлебные крошки тоже найдены на иорданской стоянке Шубайка 1 с древностью 14,4 тыс. л. н. Всё это резко контрастирует с земледельческим инвентарём новогвинейских папуасов и амазонских индейцев. По сути, единственным полевым инструментом папуасов является здоровенный деревянный кол. Мужчины с песнями идут рядом по полю, с размаху втыкают эти колья в землю и выворачивают большие комья земли. За ними следуют женщины и, также с песнями, руками давят комья на более мелкие комки. За женщинами на карачках ползут детишки и тоже голыми руками растирают комки в пыль, трамбуя из неё кочки и грядки, в кои, собственно, и сажаются растения. Обильные дожди гарантируют полив, небольшие отводные канавы несложно прокопать всё тем же колом, а окучивать от сорняков можно и руками. Нет практически никаких шансов, чтобы такая агротехника оставила археологические следы. Таковых следов, собственно, никто никогда и не находил.

На Ближнем Востоке же для успешного земледелия нужна развитая ирригация, причём копать надо каменистую землю, которую обычной палкой не вдруг раздолбишь. Собственно, не прошло и пары тысяч лет, как люди сообразили: ежели побороть жадность и часть собранных зёрен бросить обратно в землю, в следующем году урожай будет гарантирован, не надо будет беспокоиться и искать еду. Тут же, конечно, из натуфийской культуры выросли культуры докерамического неолита, а далее события понеслись, как в калейдоскопе.

Первыми неолитическими культурами стали пшеница-двузернянка (она же дикая полба) Triticum dicoccoides, пшеница-однозернянка T. monococcum и дикий ячмень Hordeum spontaneum, быстро ставший культурным H. vulgare, а также не злаковые – чечевица, горох, нут, вика чёткообразная и лён. После к ним добавились полба Triticum dicoccum (она же эммер, или T. turgidum dicoccum), пшеницы твёрдая T. durum (она же T. turgidum durum) и мягкая T. aestivum (она же T. sativum и T. vulgare), рожь Secale cereale, овёс Avena sativa, просо Panicum miliaceum и просо южное Panicum antidotale (оно же P. miliare). Гораздо реже возделываются пшеница круглозёрная Triticum sphaerococcum, карликовая T. compactum, туранская T. turanicum и тучная T. turgidum, овёс византийский Avena byzantina.

Triticum dicoccoides, Avena sativa, Panicum miliaceum

Все они имеют свои плюсы и минусы. Полбы и однозернянка имеют плохо обмолачивающиеся плёнчатые зерновки, причём их зёрна малы и немногочисленны, зато эти диковатые пшеницы более устойчивы к превратностям жизни, особенно сухости и грибкам; культурная полба отличается от дикой тетраплоидностью. Более продвинутые голозёрные пшеницы гораздо легче обмолачиваются и гексаплоидны, отчего более урожайны, но более привередливы. Из пшеницы мягкой можно делать белый хлеб и манную кашу; на неё приходится треть мирового зерна – и по массе, и по занятым площадям, а из всей обрабатываемой земли пшеница занимает одну пятую часть, то есть примерно одну восьмидесятую всей суши. Это эволюционный успех! Пшеница твёрдая даёт более качественное зерно с большим содержанием белка, но привередлива, более теплолюбива и менее урожайна. Из неё делают лучшие макароны и вермишели.

Рожь стали возделывать в конце бронзового века, когда люди плотно освоили более северные районы, так как она намного более холодостойка и менее требовательна к почвам, нежели пшеница, отчего Россия – главное место выращивания ржи. В Сибири это вообще единственный возможный культурный злак. Из неё делают чёрный хлеб, квас (что мы одобряем) и водку (что мы решительно осуждаем!), а пучками цветущей ржи можно изводить тараканов.

Ячмень бывает двух основных версий: двурядный Hordeum vulgare distichon (он же H. distichon; с плоским колосом с двумя рядами зёрен) и многорядный H. v. vulgare (он же H. polystichon; с шестигранным колосом с двумя рядами по три зерна). Ячмень прекрасен коротким вегетационным периодом, холодо- и засухоустойчивостью и безразличием к составу почвы, отчего его можно растить хоть в пустыне, хоть в Заполярье. Зерновки ячменя плохо чистятся от чешуй, но тоже годятся для изготовления перловой и ячневой крупы, кваса (что мы одобряем), пива (что мы решительно осуждаем!) и даже суррогатного «кофе», а также идут на корм лошадям и свиньям. Посевные площади ячменя находятся на втором месте среди злаков.

Семена овса, в отличие от ячменных, совсем не срастаются с цветковыми чешуями и легко чистятся. Овёс стал идеальным кормом для скота, особенно – лошадей, причём не только в виде зерна, но и стеблей, лучше в смеси с бобовыми – викой, горохом и чиной. Люди тоже его уважают в виде овсяного печенья, каши «Геркулес», жидкого толокна и овсяного киселя.

Просо исходно было окультурено, видимо, в Китае более пяти тысяч лет назад и с кочевниками быстро распространилось по всей Евразии. Пшено хорошо быстрым приготовлением и развариванием, а потому и усвоением в организме. Конечно, и из пшена делали хмельную бузу, название которой стало нарицательным. Не надо бузить!

В сухой и жаркой тропической Африке, где ближневосточные злаки не хотели расти, их роль взяла на себя дурра, или сорго Sorghum bicolor (она же S. vulgare, S. cernuum, S. saccharatum и S. technicum). Окультурили её, видимо, в Эфиопии ещё 5–6 тыс. л. н., а после она стала основным злаком в Судане и многих других странах. Ещё 4,5–5 тыс. л. н. сорго добралось до Средней Азии, Индии и даже Китая. Нынче сорго является пятым по значимости злаком на планете. В наших краях сорго более известно как веник – тот самый соломенный, которым подметают полы. Китайская версия иногда выделяется в вид гаолян S. chinense (или S. nervosum). На вкус дурра так себе, но суданцам нравится; мексиканцы из сорго делают пиво. Как кормовое растение растят также сорго суданское S. drummondii (оно же S. sudanense).

В субтропической и тропической Азии широкое распространение получил могар Setaria italica moharia, а в северном Китае – его версия чумиза S. i. italica (она же S. i. maxima), окультуренная как минимум 4,7 тыс. л. н.

Чумиза отличается очень большими – до 25 см – метёлками с очень большими – до 2,5 см – зёрнами. В Западной Африке 4–4,5 тыс. л. н. было окультурено также просо африканское Pennisetum glaucum (оно же, по недоразумению, Cenchrus americanus), в Эфиопии – тефф Eragrostis tef.

Полые стебли злаков – соломины – широчайше использовали в крестьянском быту для подстилок, плетения циновок, а иногда и на корм скоту (хотя сено, конечно, лучше, так что солома шла в ход только при недостатке нормальных кормов).

Хитрые современные селекционеры, конечно, попытались совместить лучшие качества разных злаков и вывели тритикале Triticosecale – амфидиплоидно-октоплоидный гибрид ржи и пшеницы. Тритикале холодоустойчивее, чем теплолюбивая пшеница, менее требовательна к почвам, а по содержанию белка на 1–1,5 % превосходит пшеницу и на 3–4 % – рожь. Правда, качество зерна у неё хуже, так что тритикале идёт в основном на корм скоту.

Пшеница, кроме прочих своих замечательных качеств, хороша сравнительно большим процентом белка – 8–14 %. Это выгодно отличает её от азиатского риса и американской кукурузы. Вообще, существуют весьма важные различия между ближневосточными злаками, с одной стороны, и азиатскими и американскими – с другой. В очень немалой степени они определили судьбы человечества.

В Юго-Восточной Азии, от Янцзы до Калимантана, главным злаком, бесспорно, является рис Oryza sativa. Его дикого предка O. rufipogon (он же O. nivara) начали активно собирать около 9–11 тысяч лет назад, а после окультуривали как минимум трижды в разных местах: в Китае на Янцзы – O. sativa japonica, в Индокитае – O. s. indica, в Индии – O. s. aus. В последующем китайский рис дал варианты «temperate» и «tropical», а гибридизовавшись с индийским – «aromatic». После культура риса довольно неспешно распространялась во все стороны, дойдя до Индонезии около 3,5 тысяч лет назад. Плюс к этому в Африке был одомашнен свой вид – рис голый O. glaberrima с красным зерном.

Казалось бы, жизнь удалась! Огромные толщи лёсса, наносные отложения Янцзы и плодородные вулканические пеплы Индии и Индонезии вместе с жарким влажным климатом гарантировали огромные урожаи, а они – огромное население во всей тропической Азии. Только вот, в отличие от ближневосточных злаков, рис намного привередливее. Каждый кустик надо сначала вырастить в виде рассады, а потом отдельно втыкать рядами на подготовленных затопленных полях. Рис очень чувствителен ко влажности, так что ему требуется сложная ирригация, где воды будет не меньше и не больше нужного. Часто азиатские крестьяне реализовали это в виде огромных террасных полей на склонах гор с замысловатой сетью орошения; лучшие примеры построены в китайской Юньнани, на филиппинском Лусоне и индонезийской Яве. Террасные поля невероятно трудозатратны и взаимозависимы. Надо убрать все камни, прокопать канавы и наладить бамбуковые водостоки. В такой системе каждое маленькое поле зависит от соседнего; нельзя, чтобы какое-то из них засорилось, а то ближайшие либо высохнут, либо потонут. Разгильдяй и бездельник, запустивший свой участок, автоматически вредит соседям, которые бдительно с него спросят, так как не хотят помирать с голоду. Это порождает предельный коллективизм и невероятное упорство и трудолюбие. Если европейский крестьянин должен эгоистично заботиться о своих личных сохах-плугах, боронах и лошадях и вполне может существовать в режиме семьи, то азиатский обязан согласовываться с огромной общиной, управляющей единой ирригационной системой.

Зато урожаи риса получаются на загляденье. Юго-Восточная Азия оказалась идеальным местом для земледелия. Близкие к экватору вытянутые полуострова и острова с горами в центре, со всех сторон окружённые морями, собирают дождевые облака, которые разбиваются о склоны и проливаются нескончаемыми дождями. С севера постоянно летит пыль с Ордосского плато на границе Китая и Монголии, где толщи плодородного лёсса достигают 150–250 метров (собственно, неспроста Хуанхэ называется Жёлтой рекой – это та самая пыль и есть). С юга поднимается плодородная пыль индонезийских и филиппинских вулканических извержений. Это совсем не то, что беднейшие краснозёмные почвы Африки и Америки. Это не Европа, где на морозном пасмурном севере подсечно-огневое земледелие истощает бедную лесную землю за пару лет, а тучность степных чернозёмов нивелируется сухим летом и холодной зимой. Это даже не Египет и не Ближний Восток, где много плодородного ила и солнца, но мало воды. В Юго-Восточной Азии сошлись все радости – вода, жара, много солнца и плодородные почвы; для растений условия идеальные! В таком режиме земля не беднеет, сколько бы её не возделывали, изобилие не прекращается столетиями.

Конечно, для местных цивилизаций это имело своеобразные последствия. Государства Юго-Восточной Азии никогда не были склонны к широкой экспансии; вернее, эта экспансия ограничилась временами бронзового и раннего железного веков, когда монголоидные земледельцы расселились на юг Индокитая, на Филиппины и в Индонезию, вытеснив тамошних экваториальных охотников-собирателей. В последующем же сюда доплывали и индусы, и арабы, и европейцы, а сами азиаты никогда особо не рвались колонизировать север Евразии, Африку с Америками и Австралию. Лишь когда условия там были подготовлены европейцами, китайцы начали заселять иные материки.

Нынче рис находится на втором месте среди злаков по занимаемым площадям, хотя 90 % этих площадей находится в одной только тропической Азии. В Индии, Китае, Корее, Японии, Вьетнаме, Таиланде, Бирме, Малайзии, Индонезии, на Филиппинах и Мадагаскаре рис был и остаётся главной повседневной едой, из него миллиарды людей получают больше половины калорий. Понятно, что рисовая солома тоже вещь полезная, из неё азиатские крестьяне делали и делают шляпы, накидки, сандалии, сумки и массу всего прочего. Японцы гонят из риса рисовую водку саке, китайцы – байцзю, а бразильцы – пиво, что мы в очередной раз безапелляционно порицаем.

За пределами Азии рис на порядок менее популярен, хотя в некоторых влажных районах Центральной и Южной Америк весьма зашёл. В Италии, Франции и Испании даже издавались запреты на рисосеяние, чтобы на заливных полях не разводились малярийные комары. В России сарацинское пшено было известно как минимум со времён Ивана Грозного, но в нашем климате у него, понятно, шансов было не много.

В Северной Америке земледелие не очень задалось. Тут хватало и дикорастущих видов, кои можно было бы от души собирать. Индейцы Великих Озёр активно жали с лодок урожай естественных зарослей водяного риса-тускароры Zizania aquatica. Фактически, это была идеальная модель перехода к производящему хозяйству. В тускароре, между прочим, белков больше, чем в прочих злаках.

Такие преднеолитические культуры процветали на границе нынешних США и Канады. Стоит уточнить, что с точки зрения англичан и французов Канада – невероятно северная и морозная страна, но в реальности Великие Озёра расположены на широте Крыма, большинство населения Северной Америки живёт не севернее Краснодарского края, в крайнем случае – Ростовской области.

На юге современных США всё же возникли две земледельческие области.

На юго-востоке США процветали культуры маундов. Местные индейцы любили насыпать огромные холмы-маунды, сначала погребальные, а потом – храмовые. По объёму и трудозатратности некоторые из них едва ли не превосходят египетские пирамиды! Более того, индейцы имели фантазию побогаче египетской, так что строили не только конические или пирамидальные курганы, но и хитро-фигурные, например, Змеиный маунд в форме почти полукилометровой змеи. В домаисовые времена – с 1800 года до нашей эры – тут выращивались три главные культуры: марь Chenopodium berlandieri, тыква Cucurbita pepo ovifera и подсолнух Helianthus annuus macrocarpus, очень быстро к ним добавились сложноцветный лжедурнишник Iva annua macrocarpa, гвоздичный горец прямой Polygonum erectum, злак канареечник Phalaris caroliniana и ячмень малый Hordeum pusillum, местами их дополнила тыква-горлянка Lagenaria siceraria. Примерно с 200 года до нашей эры сюда добралась кукуруза Zea mays, но лишь спустя тысячу лет, только с 900 года уже нашей эры её начали выращивать в больших масштабах. Эта «кукурузная революция» позволила, в частности, возникнуть в 1050 г. самому большому поселению – Кахокия в Иллинойсе, которое вмещало около 15 тысяч человек (оценки расходятся от 8 до 40 тысяч). Общества культур маундов были не так уж просты, об этом говорит размер поселений и масштаб сооружений.

Впрочем, к моменту прибытия испанцев все эти культуры исчезли. Связь их гибели с испанцами интерпретируется по-разному. Вероятно, многие люди умерли от европейских болезней ещё до физического прибытия завоевателей на Миссисипи; то есть испанцы, высадившись на берег Флориды, пару раз чихнули, и болезни понеслись по густонаселённым районам впереди конкистадоров, обгоняя их лошадей. Из испанских хроник не вполне понятно, видели ли европейцы маунды в период их расцвета. Максимально подробно жизнь таких народов описана испанцем Эрнандо де Сото, прошедшим эти районы в 1539–1543 годах. Большой удар по культурам маундов нанесли лошади: на них оказалось очень удобно кочевать, так что многие племена отправились за лучшей жизнью в прерии на охоту за бизонами. Пешком шкандыбать за рогатыми по прерии – удовольствие ниже среднего, а скакать на пегом мустанге – сплошное удовольствие. Так охотничий уклад возобладал над земледельческим. Любопытно, что конные охотники получили расцвет с конца XVIII до середины XIX века, а к концу 1870-х годов их уже загнали в резервации. При этом культуры конных индейцев на удивление повторяли культуры раннего железного века евразийских степей – скифов и сарматов, даже в некоторых деталях типа скальпирования и амазонок.

На юго-западе нынешних США существовали три основные культуры – могольон, хохокам и пуэбло-анасази. Тут уже 6,3 тыс. л. н. индейцы начали активно собирать дикорастущие растения, а 4,1 тыс. л. н. – выращивать кукурузу, наряду с ней главными сельскохозяйственными культурами здесь были тыква, фасоль и хлопок. Культуры эти были принесены сюда с юга, из Мезоамерики. Индейцы пуэбло селились в довольно засушливых местах, но возводили огороды с каменными стенками, иногда с ирригацией, а иногда и без. Особенно укрепило позиции земледельцев извержение вулкана Сансет в Аризоне в 1085 году: пепел, засыпавший весь юго-запад Северной Америки, сначала выгнал оттуда людей культуры синагуа, но потом оказался очень плодородным. Этого пепла хватило на процветание многих поколений несколько сотен лет подряд.

Большие поселения часто обретали вид соединённых в единое целое домов – пуэбло. Такие супердома обычно располагались в каком-нибудь особо-труднодоступном месте: на уступе гигантского обрыва или на вершине плоской горы-меса, куда можно было вскарабкаться только по приставным лестницам. Узкие мостики-дорожки было легко охранять, и нужно было охранять, ведь по окрестным прериям шастали более дикие охотники, которые, конечно, были не прочь иногда стащить у земледельцев явно ничейную тыкву, лежащий не на своём месте початок или зазевавшуюся красавицу. Около некоторых пуэбло строились стадионы для игры в мяч – явное влияние мезоамериканских культур.

В некоторых пуэбло, когда человек умирал, его оставляли и запечатывали в том же помещении, а рядом пристраивали новое. Поселение таким образом непрерывно росло, изнутри превращаясь в кладбище. Поскольку каркас для домов делался из местных сосен, а они тут весьма долгоживущи, а климат очень сух, так что брёвна сохраняются тысячи лет, у исследователей появилась уникальная возможность продатировать некоторые события с точностью до года методом дендрохронологии. Собственно, сам метод и был исходно разработан на материалах пуэбло. Идеально сохранились и многие вещи – початки кукурузы, одеяла, верёвки, циновки, сандалии, соломенные корзины; когда в XIX веке пуэбло грабились искателями сокровищ, некоторые таровитые местные жители использовали тысячелетние индейские корзины и плетёные сосуды в хозяйстве.

Судьба пуэбло была предсказуема. Чрезмерная вырубка лесов на строительство и топливо, а также мотыжное земледелие с несовершенной ирригацией привели к эрозии почв; да и пепел вулкана Сансет истощился. На это наложились естественные изменения климата; около 1250–1350 гг. случилась Великая засуха. Она же привела на возделанные поля голодных дикарей. Всё это привело к войнам, сопровождавшимся каннибализмом, так что к концу этого этапа большинство пуэбло обезлюдели. Немногочисленные остававшиеся поселения были разгромлены испанцами. Впрочем, пуэбло Таос существует в живом виде и поныне.

Ещё южнее процветали многочисленные культуры Мезоамерики. Именно тут, в долине мексиканской реки Бальсас, 8,8 тыс. л. н. было окультурено теосинте Zea mays parviglumis (есть ещё два других диких подвида теосинте – Z. m. huehuetenangensis и Z. m. mexicana), а после чуть южнее в горах Оахака появился первый вариант культурной кукурузы Z. m. mays. Интересно, что, в отличие от большинства прочих американских растений, кукурузу окультурили лишь однажды. Зато потом – 7,7–8 тыс. л. н. – она распространилась на равнины Центральной Америки, тогда же на юг – до Эквадора 7,8–8 тыс. л. н., до Колумбии, Перу, Чили, Аргентины и Бразилии 6–7 тыс. л. н., на север – до территории современных США 5,7 тыс. л. н. Впрочем, не всегда появление кукурузы в каком-либо регионе было синонимом её активного использования. Например, в Белизе майя стали активно потреблять маис лишь между 4,7 и 4 тыс. л. н.

Zea mays parviglumis

Кукуруза, она же маис, в отличие от ближневосточных злаков, имеет раздельнополые цветы и соцветия: мужские метёлки на макушке и женские початки внизу, плотно завёрнутые в обёртку из листьев. Стебли кукурузы толстые и сплошные, листья тоже очень крупные, широкие.

Кукуруза в сравнении с ближневосточными злаками, а равно Мезоамерика на фоне Ближнего Востока имели значительные минусы. Предок кукурузы – теосинте – изначально был щуплым невзрачным злаком с немногочисленными и крайне твёрдыми зёрнышками-орешками. На собирание и размалывание этих жалких семян уходило сил едва ли не больше, чем получалось энергии на выходе. Законен даже вопрос: а зачем вообще индейцы изначально заморочились на культивацию этого убожества? Для превращения теосинте во что-то более-менее приличное нужны были многочисленные мутации и очень долгое время, причём, в отличие от ближневосточных злаков, тут эти мутации не отбирались сами собой. Генетические исследования показывают, что искусственный отбор признаков продуктивности у кукурузы шёл очень медленно, едва ли не медленнее естественного отбора.

В самой Центральной Америке совсем нет больших рек, которые бы приносили толщи плодородного ила. Воду индейцы добывали из озёр на севере и естественных карстовых колодцев-сенотов на Юкатане. Стало быть, нужно было меньше организовывать массы людей на ирригацию, что замедляло усложнение общества. Конечно, и индейцы в итоге вполне смогли сорганизоваться для постройки пирамид, храмов и стадионов, но всё же минус один повод, причём жизненно-необходимый – это большой минус. Цивилизации стартовали в Америках намного позже, чем в Старом Свете, а темпы развития были намного меньшими. Монокультура кукурузы – одинаковой везде и всюду – уменьшала поводы к торговле и обмену, что только больше изолировало самодостаточные города-государства. Другой причиной было отсутствие грузовых животных. В Центральной Америке не водится ни одного копытного, которое хотя бы потенциально было бы годно для переноса тяжестей. В Южной Америке можно было навьючить хоть ламу, но грузоподъёмность у неё не такая уж большая, а в телегу её вовсе не запряжёшь, да и по горам колесо не очень-то поедет. Кстати, неспроста пути в империи инков были со ступеньками; в испанские времена эти ступеньки срубили, но современные дороги в Андах – это всё те же инкские тропы. По этим причинам колесо в доколумбовой Америке было известно, но только как игрушка для детей. А люди-носильщики унесут примерно столько же кукурузы, сколько съедят в пути, так что смысл их использовать не сильно велик. В итоге, изоляция центров цивилизации была максимальной, а прогресс – минимальным. Изобретения, сделанные в одном месте, не достигали других и могли по случайности исчезнуть.

Да и питательность кукурузы и её насыщенность полезными веществами ограничены. Если в Старом Свете недостатки одного сельскохозяйственного растения всегда компенсировались преимуществами других, то кукурузная монокультура не предоставляла индейцам особых вариантов. Конечно, индейцы Центральной и Южной Америк растили и другие растения – клубни Calathea allouia и Maranta arundinacea (оба из Marantaceae, Zingiberales), тыквы Cucurbita moschata, C. ecuadorensis и C. argyrosperma, чайот Sechium edule и горлянку Lagenaria siceraria, маниок Manihot esculenta, перец Capsicum annuum, ямсовый горох Pachyrhizus erosus, фасоль Phaseolus vulgaris и арахис Arachis hypogaea, пакай Inga feuillei и бобовые деревья Leucaena leucocephala и L. esculenta, авокадо Persea americana и фруктовое дерево Spondias purpurea (Anacardiaceae, Sapindales), хлопок Gossypium hirsutum, а также многие прочие. В Андах хватало своих местных клубненосных растений. Однако всё же масштаб кукурузы мощно перевешивал все эти культуры, особенно в Мексике.

Впрочем, маиса вполне хватило, чтобы развить цивилизацию и построить большие города. Теотиуакан, Монте-Альбан, Митла, Тула, Тикаль, Паленке, Чичен-Ица, Ушмаль, Теночтитлан и многие прочие поражают огромными зданиями, статуями, росписями и резными барельефами. Письменность и математика, астрономия и поэзия – все эти порождения мысли в Центральной Америке были на вполне достойной высоте. И всё это держалось на кукурузе. Неспроста этому злаку было посвящено множество богов, например, Юм-Кааш у майя, Синтеотль и Шилонен у ацтеков, Питао-Кособи у сапотеков, Сарамама у инков.

Но в Старом Свете с его хлебом, развитой металлургией, мореплаванием, торговлей, эффективной письменностью и активнейшим обменом информацией прогресс к этому времени ушёл далеко вперёд. Ацтеки только-только начали объединять центральную Мексику, инки только-только научились выплавлять бронзу, а испанцы приплыли к ним на океанских парусниках в доспехах с мушкетами в руках, смешными касками на головах и с мощнейшей идеологией в мозгах. Так пшеница и рожь победили кукурузу.

Испанцы внедрили ближневосточные злаки в Новом Свете и обогатили Старый кукурузой и картошкой. Поэтому теперь Латинская Америка – «латинская», а никакой «ацтекской» или «инкской» Европы не существует.

После испанского завоевания кукуруза успела стать народной пищей во многих местах Старого Света. Сейчас кукуруза занимает почётное третье место среди злаков по занимаемым площадям. Молдавско-западноукраинская мамалыга, итальянская полента и прочие подобные блюда уже давно воспринимаются как самые что ни на есть автохтонные, хотя появились по историческим меркам совсем недавно. В Африке кукуруза местами почти полностью вытеснила местные культурные растения; даже в Индии и Китае она составляет мощную конкуренцию местным злакам.

В холодной России кукуруза внедрялась царским указом 1847 года, когда семена даже раздавали бесплатно, но с очень скромными результатами и лишь на Кубани. Второй масштабный заход связан с Н. С. Хрущёвым, который во время визита в США проникся кукурузными перспективами, но не посмотрел на карту. Северная граница возделывания «царицы полей» почти идеально совпадает с южной границей СССР, так что шансов у кукурузной авантюры с самого начала было немного. Директивное внедрение новой культуры на полях, где раньше возделывались более адекватные в нашем климате растения, принесло откровенные убытки советскому сельскому хозяйству. На закупку пяти тысяч тонн посевного зерна у американского промышленника Росуэлла Гарста были потрачены огромные деньги, но эффект от этого был минимальным. Селекционеры, конечно, пытались приспособить тропическое растение к нашим широтам, но получалось не слишком здорово. В 1962 году большая часть кукурузного урожая в СССР вообще погибла, а в стране на пару лет случился дефицит хлеба. Кукуруза, в отличие от прочих культурных злаков, обильна неполыми стеблями и широкими листьями, так что в наших северных областях, где не успевает вызревать, иногда растится исключительно на силос на корм скоту.

Местами выведены достаточно специфические сорта кукурузы, например, с белыми, чёрными или красными зёрнами, шахматно-мозаичных цветов, очень большие и очень маленькие. Три сорта кукурузы из южномексиканского Сьерра-Михе – «Rojo», «Piedra Blanca» и «Llano» – отличаются не только гигантскими размерами, но и способностью к азотфиксации.

Из прочих злаков своеобразное влияние на цивилизацию оказал сахарный тростник Saccharum officinarum, выведенный из дикого S. spontaneum. Делать сахар начали в Индии, где санскритское слово «саркура» значит «песок», откуда взялся и арабский «сухар», так что «сахарный песок» – это «песочный песок», а пустыня Сахара – «песчаная». До торжества сахарной свёклы сахарный тростник был лучшим источником сладости, так что его плантации были стратегическими объектами. На Ямайке, Гаити и Кубе, в Бразилии и на Маврикии раскинулись огромные поля, где под палящим солнцем махали мачете тысячи рабов. Колониальная история всех тропических стран в немалой степени творилась под шелест сахарного тростника.

Сейчас тростниковый сахар – скорее диковинка. Впрочем, хитрые торгаши наловчились продавать этот некачественный, плохо очищенный жёлтый сахар как некую чудодейственную альтернативу ужасной «белой смерти» – свекольному сахару.

В межклеточных пространствах стеблей некоторых сортов сахарного тростника живут азотфиксирующие бактерии Gluconacetobacter diazotrophicus, что увеличивает урожайность как минимум вчетверо сравнительно с обычными растениями.

Некоторые другие злаки никогда нарочно не окультуривались, но сыграли немалую роль в обустройстве человеческой жизни. По всему миру тростники Phragmites, особенно обыкновенный Ph. australis (он же Ph. communis), испокон веку использовались для изготовления стрел и дудочек, плетения циновок, покрытия крыш и полов, молодые стебли шли на корм скоту, а в голод их корневища помогали и людям.

В Азии ещё универсальнее 1200 видов бамбуков в сотне родов (это одна десятая всех злаков!), из коих наиболее известны полторы сотни видов бамбука Bambusa, в частности, обыкновенный B. vulgaris. Из бамбука можно сделать всё! Дома, посуда, одежда, водопроводные трубы, книги, ножи, ложки, плоты – нет такой вещи, которую бы нельзя было сваять из этого уникального злака. Бамбук – очень большая трава высотой до 20–30 метров; гигантские бамбуки Dendrocalamus giganteus в Индии вырастают до 42 м, а D. sinicus в Китае – до 46 м! И в один день бамбук может прибавить до 75 см. В Древнем Китае это свойство даже использовалось для изощрённой казни, когда преступника клали на проростки бамбука…

Единственное, на что бамбук не очень годен, так это на еду людям и животным, так как его стебли содержат цианидный таксифиллин. Регулярное его потребление приводит к нарушениям нервной системы. Зато и насекомые, и грибы его тоже не любят, тем долговечнее оказываются изделия из бамбука. Несъедобность вместе с быстрым ростом позволяют бамбуку занимать огромные площади. А вот панды Ailuropoda melanoleuca способны каким-то образом справляться с бамбуковыми ядами. С августа по конец апреля они питаются листьями бамбука Bashania fargesii в низинах, а с мая по август – молодыми побегами, по пути мигрируя в горы, где едят побеги и другого бамбука – Fargesia qinlingensis. Это даёт им огромное преимущество: конкуренция нулевая, да и хищников в бамбуковых лесах почти нет, раз там нет травоядных, кроме панд, а на пандах долго не протянешь, да и грех есть этих плюшевых созданий. Правда есть две печали. Во-первых, пищеварительная система панды фактически хищная; со своим коротким кишечником они совсем не переваривают целлюлозу, а потому усваивают лишь 17 % съеденного бамбука; панды всего 39 % энергии получают из углеводов, а 50 % – из белков, тогда как листья бамбука состоят из белков лишь на 13 %. В итоге, в день панды вынуждены пожирать в среднем 12,5–15 килограммов зелени, а в рекордных случаях до 38 килограммов! Эту проблему они решают симбиотическими бактериями в кишечнике и общей экономностью жизни, что выражается в медлительности и умильной неуклюжести. Во-вторых, бамбук цветёт крайне редко, некоторые виды раз в 20 лет, другие – в 60, иные же – в 120–150, зато массово – одновременно все заросли до горизонта, а после цветения все надземные части отмирают. Тут-то пандам становится совсем тоскливо. Благо, корневища под землёй остаются и быстро восстанавливают исходные кущи.

В Северной Америке прерии покрыты бизоньей травой Bouteloua dactyloides (она же Buchloë dactyloides), и B. gracilis. Эти невысокие злаки были главной пищей бизонов Bison bison и чернохвостых луговых собачек Cynomys ludovicianus. До европейской колонизации бизонья трава была основным растением прерий, а сейчас местами находится на грани вымирания. Не исключено, что именно поедание бизонами и грызунами, как ни парадоксально, поддерживало существование бизоньей травы, ведь травоядные распространяли семена. Параллельно звери выедали и вытаптывали проростки деревьев, кои могли затенять траву и успешно конкурировать с ней. Люди выбили бизонов и, конечно, немножко компенсировали их коровами, но всё же не полностью, так как о миллионных стадах, от которых трясётся земля и поднимается пыль, закрывающая солнце, нынче речь не идёт. Нынешние коровы чаще стоят в стойлах в коровниках и едят комбикорм, так что о расселении семян речь вообще не идёт. Зато способность низенькой бизоньей травы выдерживать топтание по ней копытами, сухость и всякие прочие невзгоды сделала её идеальной газонной травой, в качестве коей она ныне и используется.

Конечно, среди тысяч видов злаков преобладают дикие травки. Это около около двухсот видов вездесущих пыреев Elymus (они же Elytrigia, например, E. repens), около трёхсот видов триостренниц Aristida (например, A. purpurea), сильно больше трёхсот видов гречки Paspalum (например, P. dilatatum), больше четырёхсот видов полевичек Eragrostis (например, E. cummingii и E. pectinacea), около 450 видов проса Panicum (например, низенькое пустынное афро-азиатское P. turgidum и высоченное североамериканское P. virgatum), почти полтысячи видов ковылей Stipa (например, перистый S. pennata и красивейший S. pulcherrima), сильно больше полутысячи видов мятликов Poa (например, альпийский P. alpina, однолетний P. annua и луговой P. pratensis). Все они для нормального человека «на один колосок». Любому биологу известно, что «все птицы – зяблики, все травки – мятлики».

Обилие и неубиваемость многих злаков обеспечивается, кроме прочего, живорождением-вивипарией: иногда вместо цветов на колосках развиваются луковичкообразные почки, становящиеся новым растением. Такой вариант особенно моден у аридного мятлика луковичного Poa bulbosa, а также арктических мятликов Poa, овсяниц Festuca и щучек Deschampsia. Жить там, где они живут, нелегко, никакой гарантии созревания семян нет, а размножаться надо.

Между прочим, злаки составляли немалую часть рациона мамонтов. По крайней мере, в зубах и желудках мороженых туш в Сибири найдены злаки – мамонтовая трава Arctophila fulva, осока трёхдомная Carex tripartita и мятлик Толмачёва Poa tolmatchevii, а также двудольные дриада точечная Dryas punctata, ива овальнолистная Salix ovalifolia и берёзка карликовая Betula nana.

Порядок имбирных Zingiberales тропично-экзотичен, красив и немножко полезен.

Имбирные большей частью – влаголюбивые травы, а потому в их стеблях часто нет трахей, а только трахеиды, хотя в корнях трахеи имеются. Почти все они насекомо- или птицеопыляемы, для чего отращивают яркие соцветия.

Тропично-экзотичны и красивы древовидные травы семейств Heliconiaceae и Strelitziaceae. Красные с жёлтым и зелёным цветы Heliconia выглядят как короткие толстые – H. rostrata и H. velutina – или длинные тонкие – H. psittacorum и H. latispatha – клювы экзотических птиц, развешанные в шахматном порядке на длинных висячих стеблях или поднимающиеся вверх огненными колосами. Большая часть из почти двухсот видов геликоний живут в сельве Южной и Центральной Америки, но некоторые украшают джунгли Сулавеси, Новой Гвинеи, Новой Каледонии, Фиджи и Самоа. Соцветия южноафриканских Strelitzia – тоже собрания птичьих клювов-чашелистиков, только прямых и острых, торчащих вертикальным веером из острой лодочки кроющего листа. В основании «клювов» приподнимается замысловатый лазоревый шип из двух сросшихся лепестков, вдоль которого тянутся пять тычинок и один длиннейший пестик. У бананообразной S. reginae и ситниковой S. juncea «клювы» огненные, а у S. alba, S. nicolai и S. caudata – белые. Опыляется такое чудо нектарницами. Удивительны и семена стрелиций – чёрные шарики с ярко-оранжевыми помпонами-ариллусами на одном конце, высыпающиеся из трёхстворчатых коробочек.

Strelitzia reginae

Ближайший родственник стрелиций – мадагаскарское дерево путешественников Ravenala madagascariensis. Обычно его называют пальмой, так как оно и вправду похоже на пятнадцатиметровую пальму, раскинувшую огромным плоским шахматным веером свои огромные листья с длиннейшим черешком и нарезанным дольками опахалом. Дерево путешественников получило своё название за универсальность: в любой момент путник может получить из равеналы и еду – семена, и дрова – ствол, и листья для плетения циновок, вырезания ложек, постройки хижины или лодки. Другое настолько полезное растение надо ещё поискать. На севере Южной Америки очень похож на дерево путешественников, только вдвое меньших размеров, Phenakospermum guyannense (или Ph. guianense).

Семейство Lowiaceae состоит из одного индокитайского рода Orchidantha (он же Lowia) с 18 видами (например, O. maxillarioides), необычайно конвергентно похожими на орхидеи-башмачки, отчего и называются орхидейными лилиями. Центрально-южноамериканское семейство Cannaceae включает с десяток видов одного рода Canna (например, C. indica), похожих на резко-асимметричные лилии, чаще оранжево-жёлтые. Цветут они всего несколько часов, зато семена могут ждать своего часа прорастания хоть тридцать лет. Ачира C. discolor (она же C. edulis) выращивалась в Андах ради съедобных корневищ размером с человеческую руку ещё 4,5 тысячи лет назад, а ныне очень популярна в Азии и Австралии.

Общеэкваториальное семейство Costaceae радует яркостью красок. Tapeinochilus pungens и T. ananassae – цветочные «ананасы» из налегающих друг на друга алых треугольных черепиц; Hellenia speciosus (она же Cheilocostus speciosus) тоже начинает цвести красным пучком вроде бы маленьких цветочков, а на самом деле прицветников, но затем выдаёт настоящие цветы – огромные белые фестончатые раструбы; Chamaecostus cuspidatus (он же Costus cuspidatus) распускает большие оранжевые цветы, похожие на грибы-лисички; бело-розовые цветы Costus afer и C. arabicus по одному и всего на день открываются из-под зелёных чешуй соцветий – «еловых шишек», а у C. pulverulentus эти «шишки» длинные и ярко-красные.

Жёлтые висячие соцветия Calathea crotalifera (из Marantaceae) с плотно упакованными в чехольчики и уложенными в шахматном порядке цветами очень похожи на таковые геликоний. Не цветами, но широкими пятнисто-полосатыми листьями крайне декоративны C. lancifolia и C. makoyana, а также бразильская Maranta leuconeura – у неё они большие, овальные, со светло-красными жилками, светло-зелёной зубчатой полосой по центру, почти чёрные вокруг середины и светло-зелёные по краю. Перед грозой маранта поднимает листья вверх и складывает их вместе, так что по ней можно предсказывать погоду; впрочем, во влажных джунглях дождь идёт почти каждый день. Морковкообразные сегментированные корневища маранты тростниковидной M. arundinacea южноамериканские индейцы перетирают в муку-аррорут и пекут из неё лепёшки.

В семействе имбирных Zingiberaceae Alpinia zerumbet увешаны гроздьями розовых бутонов, открывающихся пёстрыми красно-жёлтыми «орхидеями» и созревающие маленькими оранжевыми рифлёными «тыковками». Соцветия Etlingera elatior выглядят как ярко-алые «пионы» с широкими лепестками по периметру и махровой цветочной «шишечкой» в центре. А цветочки «танцующие девочки» Globba marantina и G. albiflora даже трудно описать: они как бы выходят сами из себя вдоль соцветия.

Полезны пряности семейства Zingiberaceae – имбирь лекарственный Zingiber officinale, особо популярный в Полинезии Z. zerumbet, куркума, или жёлтый имбирь Curcuma longa, кардамон настоящий Elettaria cardamomum, чёрный кардамон Amomum subulatum и многие другие виды. Имбири были окультурены где-то в Юго-Восточной Азии, а кардамоны – в южной Индии, а ныне выращиваются по всем тропикам; теплолюбивость не позволяет возделывать их в России. Из ветвистых узловатых корневищ имбиря делают жгучие приправы, в том числе известнейшее индийское кари, имбирное пиво и имбирных пряничных человечков. Как обычно, сами имбири запасают в корневищах ценные вещества для переживания сухого сезона муссонного климата, а резкий вкус призван отпугнуть всяких пожирателей, но в случае с человеком всё обернулось задом наперёд. Кардамоны ценны своими пахучими семенами, которые в размолотом виде добавляют куда попало – в супы, колбасы, пирожки, кофе, табак, ликёры и лекарства. Как и прочие имбирные, цветут имбири и кардамоны очень красивыми жёлтыми и красными «шишечками», в которых цветы плотно прикрыты черепитчатыми прицветными листьями; цветы раскрываются по очереди снизу вверх и очень ненадолго – утром открываются, а к вечеру уже вянут.

Ну и, конечно, всем известны бананы Musa. Примерно 70 их видов вместе с Musella lasiocarpa и шестью видами Ensete (например, E. ventricosum) составляют семейство Musaceae. Большинство бананов растёт в Индии, Индокитае и Индонезии. Наиболее распространён культурный домашний гибридный банан Musa paradisiaca. Это древовидная трава, вырастающая до шести метров, раскидывающая венец широких листьев и цветущая очень странными соцветиями с женскими цветами у основания и мужскими на конце, запакованными в огромный конус. Ряды трубчатых желтоватых мужских цветов покрыты большими кроющими листьями, сизо-фиолетовыми снаружи и красными изнутри, которые по очереди поднимаются и пускают к пыльце летучих мышей, нектарниц и тупай. Созревает это сооружение гроздьями бананов – формально, ягодами. В одной такой вязанке может быть до 300 бананов общим весом в 50–60 кг! После плодоношения всё надземное растение гибнет, а затем из подземных побегов с великой скоростью вырастает новое «дерево». Домашние бананы давно не имеют семян, что очень нравится тем, кто их ест, но создаёт проблемы тропическим агрономам. Культурные бананы возможно разводить только черенками, так что все особи – одинаковые клоны. Это делает бананы уязвимыми для болезней и вредителей. Уже много лет банановоды всей планеты боятся, что однажды все бананы сгниют из-за какого-нибудь грибка или тли. Впрочем, про запас существуют дикие виды, например, M. sikkimensis, M. basjoo, M. laterita, M. acuminata. Бананы – это не только ценный плод, но и источник волокон. На Филиппинах народ т»-боли ткёт традиционные ткани и лепит бумагу из абаки M. textilis.

Порядок коммелиноцветных Commelinales включает пять семейств, но велико и заметно только номинальное Commelinaceae с его примерно 730 видами, из которых примерно двести принадлежат роду Commelina. Эти травки с ярко-синими цветочками, в коих два верхних лепестка большие и яркие, а нижний – обычно маленький и бледный, украшают все тропики планеты. Особенно красива C. benghalensis, у которой верхние полукруглые лепестки оттопырены на ножках, как два веера. Между прочим, у коммелиновых чашелистики отличаются от лепестков, что не часто бывает у однодольных; кроме того, цветок после быстрого цветения не сохнет, а превращается в желе.

Кроме чистой декоративности, коммелины бывают полезны и практически: из лепестков C. communis эвенки и нанайцы добывали голубую краску для окрашивания рыбьих кож, чтобы было не стыдно показаться на люди, ведь голубой цвет считался у них особенно красивым. Впрочем, это тоже про эстетику.

Едва ли не в каждой квартире и офисе стоят горшки с традесканциями Tradescantia, обычно с T. virginiana, цветущей синими или розовыми цветочками с тремя лепестками. Многие традесканции разводятся ради своих полосатых листьев: бело-зелёных у T. fluminensis, серо-белых или зелёно-фиолетовых у T. zebrina, густо-свекольных у T. pallida.

У других коммелиноцветных цветы тоже часто зигоморфные: например, очень красивые шестилучевые синие у Heteranthera limosa, жёлтые у H. dubia и белые у H. reniformis (из Pontederiaceae).

Совсем странны цветы у «кенгуровой лапки» Anigozanthos (Haemodoraceae), особенно у австралийского A. manglesii: в виде длинной изумрудно-зелёной пушистой ложковилки с отогнутым белым зубчатым краем и прямым рядом из шести жёлтых тычинок на широком конце, причём целый ряд таких «ложек» отходит последовательным гребнем от длинного ярко-красного цветоноса. У A. flavidus цветы имеют вид асимметричных бархатисто-золотых трубок с шестью зубчиками на конце.

Все ботанические поучения и морали собрал в себе водяной гиацинт Eichhornia crassipes (он же Pontederia crassipes; Pontederiaceae). Этот водяной цветочек с очень красивыми светло-фиолетовыми цветами с сине-жёлтым глазком на верхнем лепестке исходно мирно рос где-то на Ориноко. Но людям захотелось приручить эту красоту. В 1884 году (возможно, даже раньше) водяной гиацинт привезли в Новый Орлеан, а в 1890 во Флориде уже было не проплыть по рекам. Растение заполонило все доступные водные площади, произведя настоящую экологическую катастрофу. Не лучше было и во всём остальном мире. Не позже 1855 года цветочек был завезён в Японию, между 1879 и 1892 годами – в Египет, в 1894 – на Яву, между 1890 и 1900 – в Австралию, в 1896 – в Индию, в 1902 – в Китай и Вьетнам, в 1912 – на Филиппины, в 1910 или несколько раньше – в Южную Африку, в 1965 – в Эфиопию, в 1988 – на африканское озеро Виктория. Каждый раз начиналось всё с букетов и украшения прудов. Но почти моментально люди жалели о своём решении, а местные растения, рыбы и прочие твари гибли, задыхаясь от обилия гиацинтов – растущих и гниющих. Из-за гиацинтов даже останавливались турбины гидроэлектростанций! Как только не боролись с этим проклятием: вражью траву косили и сгребали драгами, но из обрывков их вырастало только больше; травили гербицидами, но от этого больше страдали другие виды; поливали нефтью и поджигали, но на воде это было, мягко говоря, неэффективно. В США даже предлагали завезти бегемотов, чтобы эти прожорливые твари слопали все гиацинты, а заодно стали бы новыми сельскохозяйственными животными. К сожалению, законопроекту не хватило одного голоса для того, чтобы стать законом, было бы интересно посмотреть, как бы теперь янки воевали ещё и с гиппопотамами.

Лучшим выходом оказался биоконтроль: из Южной Америки были завезены жуки-долгоносики Neochetina eichhorniae и N. bruchi, амазонская бабочка Sameodes albiguttalis, цикадка Megamelus scutellaris и полуводный кузнечик Cornops aquaticum. Эти насекомые на родине гиацинта питаются почти исключительно им, так что вроде бы не опасны для других растений. Заселение членистоногих позволяет быстро снизить обилие гиацинтовых зарослей как минимум на треть, но не сводит их к нулю, так как отношения «хищник – жертва» подразумевают выживание и поедающего, и поедаемого.

Но нет худа без добра: столь плодовитый водяной гиацинт используют и как легкодоступное топливо, и как удобрение, и для производства бумаги, и как корм для скота, а во Вьетнаме, на Тайване и Яве он идёт в салат.

Получается, водяной гиацинт воплотил в себе все влияния растений на человека – как плохие, так и хорошие: это и красота, и опасность, и вред, и польза. И предупреждение тем, кто назвал себя «разумными»: прежде чем что-то сделать, хорошо бы семь раз подумать.

Когда-то мы и растения были одними и теми же организмами, но потом наши эволюционные пути разошлись. Растения стали неподвижными создателями, а мы – подвижными потребителями. Растения могут жить без нас, но мы не можем без них. Растения нас создали. Растения окружают нас, они дают нам воздух для дыхания, они поставляют нам сахарок, мы живём в них, одеваемся в них, лечимся и развлекаемся ими.

Изучать растения сложно, но очень нужно, так как вся наша жизнь завязана на них. К тому же, постигая тайны растений, мы начинаем лучше понимать себя и, хочется верить, становимся немножко лучше.

отделы =типы, порядки =отряды

ЦАРСТВО PLANTAE (=Cormophyta =Embryophyta =Archaeplastida)

ПОДЦАРСТВО BILIPHYTA

Отдел Глаукофиты Glaucophyta (=Glaucocystophyta) Класс Glaucophyceae Порядок Glaucocystales

Отдел Красные водоросли, Багряные водоросли, или Багрянки

Rhodophyta (=Rhodophyceae =Rhodoplantae)

Подотдел Cyanidiophytina

Класс Cyanidiophyceae

Порядок Cyanidiales

Подотдел Eurhodophytina

Класс Бангиевые Bangiophyceae

Порядки Bangiales, Goniotrichales

Класс Florideophyceae

Подкласс N. N.

Порядок Rhodachlyales

Подкласс Ahnfeltiophycidae

Порядки Ahnfeltiales, Pihiellales

Подкласс Кораллинациевые, или Кораллиновые Corallinophycidae

Порядки Corallinales, Rhodogorgonales, Sporolithales

Подкласс Hildenbrandiophyceae

Порядок Hildenbrandiales

Подкласс Nemaliophycidae

Порядки Acrochaetiales, Balbianiales, Balliales, Batrachosper-males, Colaconematales, Entwisleiales, Nemaliales, Palmariales, Thoreales

Подкласс Rhodymeniophycidae

Порядки Acrosymphytales, Bonnemaisoniales, Ceramiales, Gelid-iales, Gigartinales, Gracilariales, Halymeniales, Nemastomatales, Peyssonneliales, Plocamiales, Rhodymeniales, Sebdeniales

Подотдел Metarhodophytina

Класс Compsopogonophyceae

Порядки Compsopogonales, Erythropeltidales, Rhodochaetales

Подотдел Rhodellophytina

Класс Porphyridiophyceae

Порядок Porphyridiales

Класс Rhodellophyceae

Порядки Dixoniellales, Glaucosphaerales, Rhodellales

Класс Stylonematophyceae

Порядки Rufusiales, Stylonematales

Отдел Rhodelphidia

Класс Rhodelphea

Порядок Rhodelphida

ПОДЦАРСТВО VIRIDIPLANTAE (=CHLOROPLASTIDA

=CHLOROBIONTA =CHLOROBIOTA)

ИНФРАЦАРСТВО CHLOROPHYTA

Отдел Зелёные водоросли Chlorophyta (=Chlorophycophyta

=Chlorophycota =Chlorophytina =Chlorophyllophyceae =Isokontae =Stephanokontae)

Подотдел Prasinophytina (=Prasinophyceae =Prasinophytae) Класс Pyramimonadophyceae Порядки Pyramimonadales, Pseudoscourfieldiales Класс Palmophyllophyceae (?=Pyramimonadophyceae) Порядки Palmophyllales, Prasinococcales Класс Mamiellophyceae Порядки Dolichomastigales, Mamiellales, Monomastigales

Класс Nephrophyceae (=Nephroselmidophyceae)

Порядок Nephroselmidales

Класс Picocystophyceae

Порядок Picocystales

Класс Chloropicophyceae

Порядок Chloropicales

Подотдел Chlorophytina

Класс Chlorodendrophyceae

Порядок Chlorodendrales

Класс Хлорофициевые Chlorophyceae

Порядки N. N. (Chlorangiopsidaceae), Chaetopeltidales, Chae-tophorales, Chlamydomonadales (=Volvocales), Oedogoniales, Sphaeropleales

Класс Pedinophyceae

Порядки Marsupiomonadales, Pedinomonadales, Scourfieldiales

Класс Trebouxiophyceae

Порядки Chlorellales, Microthamniales, Phyllsiphonales, Prasio-lales, Trebouxiales

Класс Ульвофициевые, или Сифоновые Ulvophyceae (=Siphonophyceae)

Порядки Бриопсидовые, или Сифоновые Bryopsidales (=Si-phonales =Siphoneae), Кладофоровые, или Сифонокладовые

Cladophorales (=Siphonocladales), Oltmansiellopsidales, Scoti-nosphaerales, Trentepohliales, Улотриксовые Ulotrichales, Ульвовые Ulvales, Дазикладовые Dasycladales (=Класс Dasycladophyceae)

ИНФРАЦАРСТВО STREPTOPHYTA (=STREPTOPHYTINA) Надотдел Харофиты Charophyta (=Charophyceae)

Отдел Харофиты Charophyta

Класс Харовые водоросли, или Лучицы Charophyceae (=Charophyta)

Порядок Харовые водоросли Charales (=Charophytae)

Класс Chlorokybophyceae

Порядок Chlorokybales Класс Coleochaetophyceae

Порядки Chaetosphaeridiales, Coleochaetales Класс Конъюгаты, или Сцеплянки Conjugatophyceae (=Zygnematophyceae)

Порядки Десмидиевые Desmidiales, Зигнемовые Zygnematales Класс Klebsormidiophyceae

Порядок Klebsormidiales Класс Mesostigmatophyceae (=Mesostigmata)

Порядок Mesostigmatales (Mesostigma)

Надотдел Embryophyta (=Embryophytes)

(Группа отделов Моховидные, или Мохообразные Bryomorphae (=Bryophyta))

Отдел Печёночники, или Печёночные мхи Marchantiophyta (=Marchantiopsida =Hepaticopsida)

Класс Haplomitriopsida

Порядки Calobryales, Treubiales

Класс Jungermanniopsida

Подкласс Jungermanniidae

Порядки Jungermanniales, Porellales, Ptilidiales

Подкласс Metzgeriidae

Порядки Metzgeriales, Pleuroziales

Подкласс Pelliidae

Порядки Fossombroniales, Pallaviciniales, Pelliales

Класс Marchantiopsida

Порядки Blasiales, Lunulariales, Marchantiales, Neohodgsoniales, Sphaerocarpales

Отдел Антоцеротовые Anthocerotophyta (=Anthocerotopsida) Класс Anthocerotopsida Подкласс Anthocerotidae Порядок Anthocerotales Подкласс Dendrocerotidae

Порядки Dendrocerotales, Phymatocerales Подкласс Notothylatidae

Порядок Notothyladales Класс Leiosporocerotopsida

Порядок Leiosporocerotales

Отдел Листостебельные мхи, или Моховидные, или Мхи Bryophyta (=Musci)

Класс Andreaeobryopsida

Порядок Andreaeobryales

Класс Andreaeopsida

Порядок Andreaeales

Класс Bryopsida

Подкласс Bryidae

Порядки Bartramiales, Bryales, Hedwigiales, Hookeriales, Hypnales, Hypnodendrales, Orthotrichales, Ptychomniales, Rhizogoniales, Splachnales

Подкласс Buxbaumiidae

Порядок Buxbaumiales

Подкласс Dicranidae

Порядки Archidiales, Bryoxiphiales, Dicranales, Grimmiales, Pottiales, Scouleriales

Подкласс Diphysciidae

Порядок Diphysciales

Подкласс Funariidae

Порядки Encalyptales, Funariales, Gigaspermales, Timmidae, Timmiales

Класс Oedipodiopsida

Порядок Oedipodiales

Класс Polytrichopsida

Порядок Polytrichales

Класс Сфагновые Sphagnopsida

Порядки Ambuchananiales, Sphagnales

Класс Takakiopsida (=Тип Takakiophyta)

Порядок Takakiales

Класс Tetraphidopsida

Порядок Tetraphidales

(Группа отделов Высшие растения Telomophyta)

Отдел Сосудистые растения Tracheophyta (=Tracheophytes)

(Группа подотделов Спорофиты, или Споровые растения Sporophyta)

Подотдел Плауновидные Lycopodiophytina (=Lycopodiophyta)

Класс Плауновые, или Ликоподиопсиды Lycopodiopsida (=Lycopsida)

Порядки Плауновые Lycopodiales, Полушниковые, или Шильниковые, или Изоэтопсиды Isoetales (=Isoёtopsida), Селагинелловые Selaginellales Подотдел Папоротниковидные, или Полиподиофиты Polypodiophytina

Класс Папоротниковидные, или Полиподиопсиды Polypodiopsida (=Polypodiophyta =Pteridophyta)

Подкласс Хвощовые, или Хвощевидные, или Членистостебельные Equisetidae (=Equisetophyta =Equisetopsida =Arthropsida

=Sphenopsida)

Порядок Хвощовые Equisetales

Подкласс Ужовниковые, или Ужовниковидные Ophioglossidae

(=Ophioglossopsida =Psilotidae =Ophioglossophyta)

Порядки Ужовниковые Ophioglossales, Псилотовидные Psi-lotales (=Psilotophyta =Psilotopsida)

Подкласс Мараттиевые Marattiidae (=Marattiopsida)

Порядок Мараттиевые Marattiales

Подкласс Папоротниковидные, или Полиподииды Polypodiidae

(=Polypodiopsida =Filicopsida)

Порядки Циатейные Cyatheales, Глейхениевые Gleicheniales, Гименофилловые Hymenophyllales, Осмундовые Osmundales, Полиподиевые Polypodiales (=Filicales =Pteridales), Сальвиниевые Salviniales (=Marsileales), Схизейные Schizaeales

(Группа подотделов Сперматофиты, или Семенные растения Spermatophyta)

Подотдел Семенные растения Spermatophytina (=Spermatophytes) Надкласс Голосеменные, или Гимноспермы «Gymnospermae» (=Pinophyta)

Класс Семенные папоротники Lyginopteridopsida (=Lyginopteridophyta, =Pteridospermae =Pteridospermophyta =Pteridospermatophyta) (вымерший)

Класс Саговниковые, или Цикадовые Cycadopsida (=Cycadophytina =Cycadophyta)

Подкласс Cycadidae

Порядок Саговниковые Cycadales (семейства Cycadaceae,

Zamiaceae) Класс Гинкговые, или Гинкговидные Ginkgoopsida (=Ginkgopsida =Ginkgophyta) Подкласс Ginkgooidae

Порядок Ginkgoales (семейство Ginkgoaceae) Класс Хвойные Pinopsida (=Coniferae =Coniferales =Coniferophytina =Pinophyta) Подкласс Pinidae

Порядок Pinales (Pinales+Araucariales+Cupressales) (семейства Pinaceae, Araucariaceae, Podocarpaceae, Sciadopityaceae,

Cupressaceae, Taxaceae) Класс Гнетовые, или Беннеттитовые Gnetopsida (=Chlamydospermidae =Bennettitopsida) Подкласс Гнетовые Gnetidae (Gnetidae+Ephedridae+Welwitschiidae) (=Gnetophyta)

Порядок Gnetales (Gnetales+Ephedrales+Welwitschiales) (семейства Gnetaceae, Ephedraceae, Welwitschiaceae)

Надкласс Покрытосеменные, или Ангиоспермы «Angiospermae»

Класс Магнолиопсиды Magnoliopsida (=Magnoliophyta) (Группа надпорядков Двудольные Dicotyledones)

Надпорядок Амборелловые Amborellanae

Порядок Амбореллоцветные Amborellales (семейство Amborellaceae)

Надпорядок Нимфейные, или Кувшинковые Nymphaeanae

Порядок Кувшинкоцветные Nymphaeales (семейства Hydatellaceae, Cabombaceae, Nymphaeaceae)

Надпорядок Австробэйлиевые Austrobaileyanae

Порядок Австробэйлиецветные Austrobaileyales (семейства

Austrobaileyaceae, Trimeniaceae, Schisandraceae)

Надпорядок Магнолиевые Magnolianae

Порядок Канелловые Canellales (семейства Canellaceae, Winteraceae)

Порядок Хлорантовые Chloranthales (семейство Chloranthaceae)

Порядок Перцевые Piperales (семейства Saururaceae, Piperaceae, Aristolochiaceae)

Порядок Магнолиевые Magnoliales (семейства Myristicaceae, Magnoliaceae, Degeneriaceae, Himantandraceae, Eupomatiaceae, Annonaceae)

Порядок Лавровые Laurales (семейства Calycanthaceae, Siparunaceae, Gomortegaceae, Atherospermataceae, Hernandiaceae, Monimiaceae, Lauraceae)

Надпорядок Роголистниковые Ceratophyllanae

Порядок Роголистниковые Ceratophyllales (семейство Ceratophyllaceae)

Надпорядок Лютикоцветные, или Ранункулины Ranunculanae (=Ranunculidae)

Порядок Лютикоцветные, или Лютиковые Ranunculales (семейства Eupteleaceae, Papaveraceae, Circaeasteraceae, Lardizabalaceae, Menispermaceae, Berberidaceae, Ranunculaceae)

Надпорядок Протейные Proteanae

Порядок Протеецветные Proteales (семейства Sabiaceae, Nelumbonaceae, Platanaceae, Proteaceae)

Надпорядок Троходендровые Trochodendranae

Порядок Троходендроцветные Trochodendrales (семейство Trochodendraceae)

Надпорядок Самшитовые Buxanae

Порядок Самшитоцветные Buxales (семейство Buxaceae)

Надпорядок Миротамновые Myrothamnanae

Порядок Гуннероцветные Gunnerales (семейства Myrothamnaceae, Gunneraceae)

Надпорядок Диллениевые Dillenianae

Порядок Диллениецветные Dilleniales (семейство Dilleniaceae)

Надпорядок Камнеломковые Saxifraganae

Порядок Камнеломкоцветные Saxifragales (семейства Peridiscaceae, Paeoniaceae, Altingiaceae, Hamamelidaceae, Cercidiphyllaceae, Daphniphyllaceae, Iteaceae, Grossulariaceae, Saxifragaceae, Crassulaceae, Aphanopetalaceae, Tetracarpaeaceae, Penthoraceae, Haloragaceae, Cynomoriaceae)

Надпорядок Розовые, или Розоцветные Rosanae

Порядок Виноградовые, или Виноградоцветные Vitales (семейство Vitaceae)

Порядок Гераниевые Geraniales (семейства Geraniaceae, Francoaceae)

Порядок Миртовые Myrtales (семейства Combretaceae, Lythraceae, Onagraceae, Vochysiaceae, Myrtaceae, Melastomataceae, Crypteroniaceae, Alzateaceae, Penaeaceae)

Порядок Кроссосомовые Crossosomatales (семейства Aphloiaceae, Geissolomataceae, Strasburgeriaceae, Staphyleaceae, Guamatelaceae, Stachyuraceae, Crossosomataceae)

Порядок Пикрамниецветные Picramniales (семейство Picramniaceae)

Порядок Сапиндоцветные Sapindales (семейства Biebersteiniaceae, Nitrariaceae, Kirkiaceae, Burseraceae, Anacardiaceae, Sapindaceae, Rutaceae, Simaroubaceae, Meliaceae)

Порядок Уэртеевые Huerteales (семейства Petenaeaceae, Gerrardinaceae, Tapisciaceae, Dipentodontaceae)

Порядок Мальвовые Malvales (семейства Cytinaceae, Muntingiaceae, Neuradaceae, Malvaceae, Sphaerosepalaceae, Thymelaeaceae, Bixaceae, Cistaceae, Sarcolaenaceae, Dipterocarpaceae)

Порядок Крестоцветные, или Капустоцветные Brassicales

(семейства Akaniaceae, Tropaeolaceae, Moringaceae, Caricaceae, Limnanthaceae, Setchellanthaceae, Koeberliniaceae, Bataceae, Salvadoraceae, Emblingiaceae, Tiganophytaceae, Tovariaceae, Pentadiplandraceae, Gyrostemonaceae, Resedaceae, Capparaceae, Cleomaceae, Brassicaceae)

Порядок Парнолистниковые Zygophyllales (семейства Krameriaceae, Zygophyllaceae)

Порядок Бобовые Fabales (семейства Quillajaceae, Fabaceae, Surianaceae, Polygalaceae)

Порядок Розоцветные Rosales (семейства Rosaceae, Barbeyaceae, Dirachmaceae, Elaeagnaceae, Rhamnaceae, Ulmaceae, Cannabaceae, Moraceae, Urticaceae)

Порядок Тыквенные Cucurbitales (семейства Apodanthaceae, Anisophylleaceae, Corynocarpaceae, Coriariaceae, Cucurbitaceae, Tetramelaceae, Datiscaceae, Begoniaceae)

Порядок Буковые Fagales (семейства Nothofagaceae, Fagaceae, Myricaceae, Juglandaceae, Casuarinaceae, Ticodendraceae, Betulaceae)

Порядок Бересклетовые Celastrales (семейства Lepidobotryaceae, Celastraceae)

Порядок Кисличные Oxalidales (семейства Huaceae, Connaraceae, Oxalidaceae, Cunoniaceae, Elaeocarpaceae, Cephalotaceae, Brunelliaceae)

Порядок Мальпигиевые, или Мальпигиецветные Malpighia-les (семейства Pandaceae, Irvingiaceae, Ctenolophonaceae, Rhizophoraceae, Erythroxylaceae, Ochnaceae, Bonnetiaceae, Clusiaceae, Calophyllaceae, Podostemaceae, Hypericaceae, Caryocaraceae, Lophopyxidaceae, Putranjivaceae, Centroplacaceae, Elatinaceae, Malpighiaceae, Balanopaceae, Trigoniaceae, Dichapetalaceae, Euphroniaceae, Chrysobalanaceae, Humiriaceae, Achariaceae, Violaceae, Goupiaceae, Passifloraceae, Lacistemataceae, Salicaceae, Peraceae, Rafflesiaceae, Euphorbiaceae, Linaceae, Ixonanthaceae, Picrodendraceae, Phyllanthaceae)

Надпорядок Санталовые Santalanae

Порядок Санталоцветные Santalales (семейства Olacaceae, Opiliaceae, Balanophoraceae, Santalaceae, Misodendraceae, Schoepfiaceae, Loranthaceae)

Надпорядок Берберидопсисовые Berberidopsidanae

Порядок Берберидопсисоцветные Berberidopsidales (семейства Aextoxicaceae, Berberidopsidaceae)

Надпорядок Гвоздичные Caryophyllanae (=Caryophyllidae)

Порядок Гвоздичные, Гвоздичноцветные, Гвоздикоцветные, или Центросеменные Caryophyllales (=Centrospermae) (семейства Frankeniaceae, Tamaricaceae, Plumbaginaceae, Polygonaceae, Droseraceae, Nepenthaceae, Drosophyllaceae, Dioncophyllaceae, Ancistrocladaceae, Rhabdodendraceae, Simmondsiaceae, Physenaceae, Asteropeiaceae, Macarthuriaceae, Microteaceae, Caryophyllaceae, Achatocarpaceae, Amaranthaceae (Chenopodiaceae), Stegnospermataceae, Limeaceae, Lophiocarpaceae, Kewaceae, Barbeuiaceae, Gisekiaceae, Aizoaceae, Phytolaccaceae, Petiveriaceae, Sarcobataceae, Nyctaginaceae, Molluginaceae, Montiaceae, Didiereaceae, Basellaceae, Halophytaceae, Talinaceae, Portulacaceae, Anacampserotaceae, Cactaceae)

Надпорядок Астроцветные Asteranae

Порядок Кизиловые Cornales (семейства Nyssaceae, Hydrostachyaceae, Hydrangeaceae, Loasaceae, Curtisiaceae, Grubbiaceae, Cornaceae)

Порядок Вересковые Ericales (семейства Ericaceae, Balsaminaceae, Marcgraviaceae, Tetrameristaceae, Fouquieriaceae, Polemoniaceae, Lecythidaceae, Sladeniaceae, Pentaphylacaceae, Sapotaceae, Ebenaceae, Primulaceae, Theaceae, Symplocaceae, Diapensiaceae, Styracaceae, Roridulaceae, Actinidiaceae, Clethraceae, Cyrillaceae, Mitrastemonaceae, Sarraceniaceae)

Порядок Гарриевые Garryales (семейства Eucommiaceae, Garryaceae)

Порядок Икациновые Icacinales (или ближайшие родственники гарриевых, или выделяются в свой надпорядок Икациновых без формального названия) (семейства Oncothecaceae, Icacinaceae)

Порядок Metteniusales (или включается в Icacinales как семейство Metteniusaceae) (семейство Metteniusaceae)

Порядок Валиецветные Vahliales (похожи на Boraginales и Solanales, включлось в Saxifragales) (семейство Vahliaceae)

Порядок Бурачниковые Boraginales (семейство Boraginaceae)

Порядок Горечавковые, или Горечавкоцветные Gentianales (семейства Rubiaceae, Gentianaceae, Loganiaceae, Gelsemiaceae, Apocynaceae)

Порядок Паслёновые Solanales (семейства Convolvulaceae, Solanaceae, Montiniaceae, Sphenocleaceae, Hydroleaceae)

Порядок Губоцветные, или Ясноткоцветные Lamiales (семейства Plocospermataceae, Carlemanniaceae, Oleaceae, Tetrachondraceae, Gesneriaceae, Plantaginaceae, Scrophulariaceae, Linderniaceae, Byblidaceae, Stilbaceae, Martyniaceae, Pedaliaceae, Acanthaceae, Bignoniaceae, Lentibulariaceae, Schlegeliaceae, Thomandersiaceae, Verbenaceae, Lamiaceae, Mazaceae, Phrymaceae, Paulowniaceae, Orobanchaceae)

Порядок Падубоцветные Aquifoliales (семейства Stemonuraceae, Cardiopteridaceae, Phyllonomaceae, Helwingiaceae, Aquifoliaceae)

Порядок Астроцветные, или Сростнопыльниковые Asterales (семейства Rousseaceae, Campanulaceae, Pentaphragmataceae, Stylidiaceae, Alseuosmiaceae, Phellinaceae, Argophyllaceae, Menyanthaceae, Goodeniaceae, Calyceraceae, Asteraceae)

Порядок Эскаллониевые Escalloniales (семейство Escalloniaceae)

Порядок Бруниецветные Bruniales (семейства Columelliaceae, Bruniaceae)

Порядок Зонтикоцветные Apiales (семейства Pennantiaceae, Torricelliaceae, Griseliniaceae, Pittosporaceae, Araliaceae, Myodocarpaceae, Apiaceae)

Порядок Паракрифиецветные Paracryphiales (семейство Paracryphiaceae)

Порядок Ворсянковые Dipsacales (семейства Paracryphiaceae,

Caprifoliaceae) (Группа надпорядков Однодольные Monocotyledones)

Надпорядок Однодольные, или Лилиопсиды Lilianae (=Monocotyledones =Monocotyledoneae =Liliopsida)

Порядок Аироцветные Acorales (семейство Acoraceae)

Порядок Частухоцветные Alismatales (семейства Araceae, Tofieldiaceae, Alismataceae, Butomaceae, Hydrocharitaceae, Scheuchzeriaceae, Aponogetonaceae, Juncaginaceae, Maundiaceae, Zosteraceae, Potamogetonaceae, Posidoniaceae, Ruppiaceae, Cymodoceaceae)

Порядок Петросавиецветные Petrosaviales (семейства Petrosaviaceae)

Порядок Диоскореецветные Dioscoreales (семейства Nartheciaceae, Burmanniaceae, Dioscoreaceae)

Порядок Панданоцветные Pandanales (семейства Velloziaceae, Stemonaceae, Cyclanthaceae, Pandanaceae, Triuridaceae)

Порядок Лилиецветные Liliales (семейства Melanthiaceae, Petermanniaceae, Alstroemeriaceae, Colchicaceae, Philesiaceae, Ripogonaceae, Smilacaceae, Liliaceae, Campynemataceae, Corsiaceae)

Порядок Спаржецветные Asparagales (семейства Orchidaceae, Boryaceae, Blandfordiaceae, Asteliaceae, Lanariaceae, Hypoxidaceae, Doryanthaceae, Ixioliriaceae, Tecophilaeaceae, Iridaceae, Xeronemataceae, Asphodelaceae, Amaryllidaceae, Asparagaceae)

Порядок Пальмоцветные Arecales (семейство Arecaceae)

Порядок Дазипогоновые Dasypogonales (иногда объединяется с Arecales) (семейство Dasypogonaceae)

Порядок Злакоцветные Poales (семейства Bromeliaceae, Rapateaceae, Xyridaceae, Eriocaulaceae, Mayacaceae, Restionaceae, Flagellariaceae, Joinvilleaceae, Ecdeiocoleaceae, Typhaceae, Thurniaceae, Juncaceae, Cyperaceae, Poaceae)

Порядок Имбирные, или Имбирецветные Zingiberales (семейства Strelitziaceae, Lowiaceae, Heliconiaceae, Musaceae, Cannaceae, Marantaceae, Costaceae, Zingiberaceae)

Порядок Коммелиноцветные Commelinales (семейства Hanguanaceae, Commelinaceae, Philydraceae, Pontederiaceae, Haemodoraceae)

Аксенов Е.С., Аксенова Н.А. Декоративные растения. Том I (Деревья и кустарники). Энциклопедия природы России. Справочное издание. М., АБФ/ABF, 2000, 560 с.

Аксенов Е.С., Аксенова Н.А. Декоративные растения. Том II (Травянистые растения). Энциклопедия природы России. Справочное издание. М., АБФ/ABF, 2000, 608 с.

Анофелес С. Кирказон в китайских сборах // Химия и Жизнь, 2013, № 10.

Берёзкин Ю.Е. Между общиной и государством. Среднемасштабные общества Нуклеарной Америки и Передней Азии в исторической динамике. СПб., МАЭ РАН, 2013, 256 с.

Боринская С.А., Гасемианродсари Ф., Кальина Н.Р., Соколова М.В., Янковский Н.К. Полиморфизм гена алкогольдегидрогеназы ADH1B в восточнославянских и ираноязычных популяциях // Генетика, 2005, Т. 41, № 11, сс. 1563–1566.

Борисковский П.И. Первобытное прошлое Вьетнама. Москва, Ленинград, Наука, 1966, 184 с.

Ботаника. Т. 1–4. Ред.: Тимонин А.К. М., Академия, 2009.

Вавилов Н.И. Центры происхождения культурных растений. Л., Тип. им. Гутенберга, 1926, 248 с.

Валягина-Малютина Е.Т. Деревья и кустарники Средней полосы Европейской части России: определитель. СПб., Специальная Литература, 1998, 112 с.

Гончаров Н.П. Центры происхождения культурных растений // Вестник ВОГиС, 2007, Т. 11, № 3/4, сс. 561–574.

Губанов И.А. Энциклопедия природы России. Пищевые растения. Справочное издание. М., ABF, 1996, 556 с.

Деревья и кустарники СССР. Т. I–VII. Ред.: Соколов С.Я., Шишкин Б.К., Связева О.А. М.-Л., АН СССР, 1949–1965.

Дикие съедобные растения. Ред.: Келлер Б.А. М.-Л., АН СССР, 1941, 41 с.

Жизнь растений. Т. 1–6. Ред.: Фёдоров А.А., Тахдаджян А.Л. М., Просвещение, 1974–1982.

Жуковский П.М. Культурные растения и их сородичи. Систематика, география, цитогенетика, экология, происхождение, использование. Л., Колос, 1971, 752 с.

Замятина Н.Г. Лекарственные растения. Энциклопедия природы России. Справочное издание. М., ABF, 1998, 496 с.

Зитте П., Вайлер Э.В., Кадерайт Й.В., Брезински А., Кернер К. Ботаника. Учебник для вузов. Т. 1–4. М., Академия, 2007–2008.

Комаскелла В. Деревья. М., Омега, 2002, 192 с.

Красилов В.А. Происхождение и ранняя эволюция цветковых растeний. М., Наука, 1989, 264 с.

Мухина В.С. Возникновение и эволюция пластид // Журнал общей биологии, 2014, Т. 75, № 5, сс. 329–352.

Наугольных С.В., Исаев В.С., Кирилишина Е.М. Herbarium permicum. Полевой атлас-определитель. Пермская флора Печорского бассейна и Приуралья. Москва, 2020, 70 с.

Anderson B., Sabino-Oliveira A.C., Основы палеонтологии. Т. 14. Водо- Matallana-Puerto C.A., Arvelos C.A., росли, мохообразные, псилофитовые, Novaes C.S., Calaça C., Schulze-Albuплауновидные, членистостебельные, querque I., Santos Pereira J.P., Borgпапоротники. Ред.: Вахрамеев В.А., es J.O., Consorte P.M., Medina-Bena-Радченко Г.П., Тахтаджан А.Л. М., Из- vides S., Andrade O., Monteiro T.R., дательство Академии наук СССР, 1963, Marcelo V.G., Silva D.V. H. et Olivei-699 с. ra P.E. Pollen wars: explosive pollination removes pollen deposited from previously visited flowers // The American Naturalist, 2024, V. 204, № 6, pp. 616–625.

Сидоренко В. Зловещая лиана, 2054–2059.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Смоленск, Русич, 2003, 476 с.

Основы палеонтологии. Т. 15. Голосеменные, покрытосеменные. Ред.: Тахтаджан А.Л., Вахрамеев В.А., Радченко Г.П. М., Издательство Академии наук СССР, 1963, 744 с. или Тайна нефропатии // Химия и жизнь, 2013, № 10.

Самылина В.А., Киричкова А.И. Род Czekanowskia (систематика, история, распространение, значение для стратиграфии). Л., Наука, 1991, 139 с.

Синская Е.Н. Историческая география культурной флоры (на заре земледелия). Л., Колос, 1969, 480 с.

Уиффен Т. Год среди каннибалов. Северо-западная Амазония. М., Берлин, Директмедиа Паблишинг, 2021, 368 с.

Шнирельман В.В. Возникновение производящего хозяйства. М., Наука, 1989, 448 с.

Adam K.D. Der Waldelefant von Lehringen, eine Jagdbeute des diluviale Menschen // Quartar (Bonn), 1951, V. 5, pp. 79–92.

Ahituv H., Henry A.G., Melamed Yo., Goren-Inbar N., Bakels C., Shumilovskikh L., Cabanes D., Stone J.R., Rowe W.F. et Alperson-Afil N. Starch-rich plant foods 780,000 y ago: evidence from Acheulian percussive stone tools // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2025, V. 122, № 3, №e2418661121, pp. 1–8.

Anderson J.M., Anderson H.M. et Cleal Ch.J. Brief history of the gymnosperms: classification, biodiversity, phytogeography and ecology. Pretoria, Strelitzia 20, 2007, 281 p.

Aranguren B., Revedin A., Amico N., Cavulli F., Giachi G., Grimaldi S., Mac-chioni N. et Santaniello F. Wooden tools and fire technology in the early Neanderthal site of Poggetti Vecchi (Italy) // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2018, V. 115, № 9, pp.

Arnold Ch.A. An introduction to paleobotany. New York, London, McGraw-Hill Book Company, 1947, 431 p.

Arouri Kh., Greenwood P.F. et Walter M.R. A possible chlorophycean affinity of some Neoproterozoic acritarchs // Organic Geochemistry, Pergamon, 1999, V. 30, pp. 1323–1337.

Arranz-Otaegui A., Carretero L.G., Ramsey M.N., Fuller D.Q. et Richter T. Archaeobotanical evidence reveals the origins of bread 14,400 years ago in northeastern Jordan // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2018, V. 115, № 31, № 201801071, pp. 7925–7930.

Awramik S.M. The oldest records of photosynthesis // Photosynthesis Research, 1992, V. 33, pp. 75–89.

Bakels C.C. Fruits and seeds from Linearbandkeramik settlement at Meindling, Germany, with special reference to Papaver somniferum // Analecta Praehistorica Leidensia, 1996, V. 25, pp. 55–68.

Balter V., Braga J., Telouk Ph. et Thackeray J.F. Evidence for dietary change but not landscape use in South African ear-

_{Bernal R., Martínez B. et} Braulińska K. The secretarybird dilem-

_{Sanín M.J. World’s tallest palms //} ma: identifying a bird species from the

_{Palms, 2018, V. 62, № 1, pp. 5–16.} Temple of Hatshepsut at Deir el-Bahari

Bertin I., Martín-Seijo M., _{№e9333, pp. 1–13.}

ly hominins // Nature, 2012, V. 489, pp.

558–560.

Barnard H., Dooley A.N., Areshian G., Gasparyan B. et Faull K.F. Chemical evidence for wine production around 4000 BCE in the Late Chalcolithic Near Eastern highlands // Journal of Archaeological Science, 2011, V. 38, pp. 977–984.

Barthlott W., Porembski S., Fischer E. et Gemmel B. First protozoa-trapping plant found // Nature, 1998, V. 392, № 6675, p. 447.

Batistão A.R., Passos F.D., Graciano D.S. et Miranda M.S. My home is a trap: first record of a land snail living in a carnivorous pitcher plant // Journal of Natural History, 2021, V. 55, № 37–38, pp. 2439–2444.

Bautista-Sopelana L.M., Bolívar P., Gómez-Muñoz M.T., Martínez-Díaz R.A., Andrés M.F., Alonso J.C., Bravo C. et González-Coloma A. Bioactivity of plants eaten by wild birds against laboratory models of parasites and pathogens // Frontiers in Ecology and Evolution, 2022, V. 10, № 1027201, pp. 1–13.

Bengtson S., Sallstedt Th., Belivanova V. et Whitehouse M. Three-dimensional preservation of cellular and subcellular structures suggests 1.6 billion-yearold crown-group red algae // PLOS Biology, 2017, V. 15, № 3, №e2000735, pp. 1–38.

Benz B.F. Archaeological evidence of teosinte domestication from Guila Naquitz, Oaxaca // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2001, V. 98, № 4, pp. 2104–2106.

Berry C.M., Cordi J. et Stein W.E. A new reconstruction of the iridopteridalean, Ibyka amphikoma Skog et Banks from the Middle Devonian of New York State // American Journal of Botany, 1997, V. 84, 129 p.

Martínez-Sevilla F., McGrath K., Santana J., Herrero-Otal M., Martínez Sánchez R.M., Palomo A., Regert M., Théry I. et Piqué R. First evidence of early neolithic archery from Cueva de los Murciélagos (Albuñol, Granada) revealed through combined chemical and morphological analysis // Scientific Reports, 2024, V. 14, № 29247, pp. 1–15.

Bhattacharya D., Pelletreau K.N., Price D.C., Sarver K.E. et Rum-pho M.E. Genome analysis of Elysia chlorotica egg DNA provides no evidence for horizontal gene transfer into the germ line of this kleptoplastic mollusc // Molecular Biology and Evolution, 2013, V. 30, № 8, pp. 1843–1852.

Bitocchi E., Nanni L., Bellucci E., Rossi M., Giardini A., Zeuli P.S., Logozzo G., Stougaard J., McClean Ph., Attene G. et Papa R. Mesoamerican origin of the common bean (Phaseolus vulgaris L.) is revealed by sequence data // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, pp. E788-E796.

Blancke R. Tropical fruits and other edible plants of the world: an illustrated guide. Ithaca, Cornell University Press, 2016, 339 p.

Bond W. et Slingsby P. Seed dispersal by ants in Cape shrublands and its evolutionary implications // South African Journal of Science, 1983, V. 79, pp. 231–233.

Bond W. et Slingsby P. Collapse of an ant-plant mutalism: the argentine ant (Iridomyrmex humilis) and myrmecochorous Proteaceae // Ecology, 1984, V. 65, № 4, pp. 1031–1037.

// Polish Archaeology in the Mediterranean, 2018, V. 27, № 2, pp. 83–116.

Brochu Ch.A., Njau J., Blumenschine R.J. et Densmore L.D. A new horned crocodile from the Plio-Pleisto-cene hominid sites at Olduvai Gorge, Tanzania // PLoS ONE, 2010, V. 5, № 2,

Carmody S., Davis J., Tadi S., horizons for modern rose breeding // Na-Sharp J.S., Hunt R.K. et Russ J. Ev-ture Plants, 2025, V. 11, pp. 775–789.idence of tobacco from a Late Archaic smoking tube recovered from the Flint

Brumm A. et Moore M.W. Biface distributions and the Movius Line: a Southeast Asian perspective // Australian Archaeology, 2012, № 74, pp. 32–46.

Burgarella C., Cubry Ph., Kane N.A., Varshney R.K., Mariac C., Liu X., Shi Ch., Thudi M., Couderc M., Xu X., Chitikineni A., Scarcelli N., Barnaud A., Rhoné B., Dupuy Ch., François O., Berthouly-Salazar C. et Vigouroux Y. A western Sahara centre of domestication inferred from pearl millet genomes // Nature Ecology & Evolution, 2018, V. 2, pp. 1377–1380.

Butterfield N.J. Bangiomorpha pubescens n. gen., n. sp.: implications for the evolution of sex, multicellularity, and the Mesoproterozoic/Neoproterozoic radiation of eukaryotes // Paleobiology, 2000, V. 26, № 3, pp. 386–404.

Cao H.X., Schmutzer Th., Scholz U., Pecinka A., Schubert I. et Vu G.T. H. Metatranscriptome analysis reveals host-microbiome interactions in traps of carnivorous Genlisea species // Frontiers in Microbiology, 2015, V. 6, Article 526, pp. 1–15.

Caravieri F.A., Ferreira A.J., Ferreira A., Clivati D., Miranda de V.F. O. et Araújo W.L. Bacterial community associated with traps of the carnivorous plants Utricularia hydrocarpa and Genlisea filiformis // Aquatic Botany, 2014, V. 116, pp. 8–12.

River site in southeastern North America

// Journal of Archaeological Science: Reports, 2018, V. 21, pp. 904–910.

Carrigan M.A., Uryasev O., Frye C.B., Eckman B.L., Myers C.R., Hurley Th.D. et Benner S.A. Hominids adapted to metabolize ethanol long before human-directed fermentation // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2014, V. 112, № 2, pp. 458–463.

Cerling Th.E., Mbua E., Kirera F.M., Manthi F.K., Grine F.E., Leakey M.G.,

Sponheimer M. et Uno K.T. Diet of Paranthropus boisei in the early Pleistocene of East Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2011, V. 108, № 23, pp. 9337–9341.

Cerling Th.E., Wynn J.G., Andanje S.A., Bird M.I., Korir D.K., Levin N.E., Mace W., Macharia A.N., Quade J. et Re-mien Ch.H. Woody cover and hominin environments in the past 6 million years // Nature, 2011, V. 476, pp. 51–56.

Chacon M.I. S., Pickersgill B. et Debouck D.G. Domestication patterns in common bean (Phaseolus vulgaris L.) and the origin of the Mesoamerican and Andean cultivated races // Theoretical and Applied Genetics, 2005, V. 110, pp. 432–444.

Charrié-Duhaut A., Porraz G., Cartwright C.R., Igreja M., Connan J., Poggenpoel C. et Texier P.-J. First molecular identification of a hafting adhesive in the Late Howiesons Poort at Diepkloof Rock Shelter (Western Cape, South Africa) // Journal of Archaeological Science, 2013, V. 40, pp. 3506–3518.

Cheng B., Zhao K., Zhou M.,

Bourke P.M., Zhou L., Wu S., Sun Ya.,

Geng L., Du W., Yang Ch., Chen Ju.,

Huang R., Tian X., Zhang L., Huang H.,

Han Yu, Pan H., Zhang Q., Luo L. et

Yu Ch. Phenotypic and genomic signatures across wild Rosa species open new

Chomicki G. et Renner S.S. Evolutionary relationships and biogeography of the ant-epiphytic genus Squamellaria (Rubiaceae: Psychotrieae) and their taxonomic implications // PLoS ONE, 2016, V. 11, № 3, №e0151317, pp. 1–24.

Chomicki G. et Renner S.S. Obligate plant farming by a specialized ant // Nature Plants, 2016, V. 2, № 16181, pp. 1–4.

Christenhusz M.J. M., Fay M.F. et Chase M.W. Plants of the world: an illustrated encyclopedia of vascular plants. Chicago, The University of Chicago Press, 2017, 792 p.

Civáň P., Craig H., Cox C.J. et Brown T.A. Three geographically separate domestications of Asian rice // Nature Plants, 2015, V. 1, pp. 1–5.

Clarke C.M. The aquatic arthropod community of the pitcher plant, Nepenthes bicalcarata (Nepenthaceae) in Brunei // Sandakania, 1998, V. 11, pp. 55–60.

Clarke C.M. et Kitching R.L. Swimming ants and pitcher plants: a unique ant-plant interaction from Borneo // Journal of Tropical Ecology, 1995, V. 11, № 4, pp. 589–602.

Clarke C. et Moran J.A. Incorporating ecological context: a revised protocol for the preservation of Nepenthes pitcher plant specimens (Nepenthaceae) // Blumea, 2011, V. 56, № 3, pp. 225–228.

Clarke C.M., Bauer U., Lee C.C., Tuen A.A., Rembold K. et Moran J.A. Tree shrew lavatories: a novel nitrogen sequestration strategy in a tropical pitcher plant // Biology Letters, 2009, V. 5, № 5, pp. 632–635.

Clarke Ch., Moran J.A. et Chin L. Mutualism between tree shrews and pitcher plants: perspectives and avenues for future research // Plant Signaling & Behavior, 2010, V. 5, № 10, pp. 1187–1189.

Cleal Ch.J. et Thomas B.A. Introduction to Plant Fossils. Aberystwyth, University of Wales, 2019, 246 p.

Coale T.H., Loconte V., Turk-Kubo K.A., Vanslembrouck B., Mak W.K. E., Cheung Sh., Ekman A., Chen J.-H., Hagino K., Takano Yo., Nishimura T., Adachi M., Le Gros M., Larabell C. et Zehr J.P. Nitrogen-fixing organelle in a marine alga // Science, 2024, V. 384, pp. 217–222.

Conard N.J., Serangeli Jo., Bigga G. et Rots V. A 300,000-year-old throwing stick from Schöningen, northern Germany, documents the evolution of human hunting // Nature Ecology & Evolution, 2020, V. 4, pp. 690–693.

Coomber A.L., Saville A.C., Carbone I., Martin M., Bieker V.C. et Ristaino J.B. A

pangenome analysis reveals the center of origin and evolutionary history of Phytophthora infestans and 1c clade species // PLoS ONE, 2025, V. 20, № 1, №e0314509, pp. 1–23.

Cornejo-Castillo F.M., Inomura K., Zehr J.P. et Follows M.J. Metabolic trade-offs constrain the cell size ratio in a nitrogen-fixing symbiosis // Cell, 2024, V. 187, pp. 1762–1768.

Cosano D., Roman J.M., Esquivel D., Lafont F. et Arrebola J.R. R. New archaeochemical insights into Roman wine from Baetica // Journal of Archaeological Science: Reports, 2024, V. 57, № 104636, pp. 1–7.

Crane P.R., Herendeen P. et Fri-is E.M. Fossils and plant phylogeny // American Journal of Botany, 2004, V. 91, № 10, pp. 1683–1699.

Crepy M.A. et Casal J.J. Photoreceptor-mediated kin recognition in plants // New Phytologist, 2015, V. 205, № 1, pp. 329–338.

Critchfield W.B. et Little E.L. Geographic distribution of the pines of the world. United States Department of Agriculture, Forest Service Miscellaneous Publication, 1966, № 991, pp. 1–97.

Cui D.-F., Hou Y., Yin P. et Wang X. A Jurassic flower bud from China // Mesozoic Biological Events and Ecosystems in East Asia. Eds.: Chang S.-C. et Zheng D. Geological Society, London, Special Publications, 2022, V. 521, 13 p.

d’Errico F., Backwell L., Villa P., Degano I., Lucejko J.J., Bamford M.K., Higham Th.F. G., M.P. Colombini et Beaumont P.B. Early evidence of San material culture represented by organic artifacts from Border Cave, South Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 33, pp. 13214–13219.

Das I. Folivory and seasonal changes in diet in Rana hexadactyla (Anura: Ranidae) // Journal of Zoology, 1996, V. 238, № 4, pp. 785–794.

de-Oliveira-Nogueira C.H., Souza U.F., Machado Th.M., Figueiredo-de-Andrade C.A., Monico A.T., Sazima I., Sazima M. et Toledo L.F. Between fruits, flowers and nectar: the extraordinary diet of the frog Xenohyla truncata // Food Webs, 2023, V. 35, №e00281, pp. 1–4.

Dejean A., Solano P.J., Ayroles J., Cor-bara B. et Orivel J. Arboreal ants build traps to capture prey // Nature, 2005, V. 434, p. 973.

Deng Zh., Hung H.-ch., Carson M.T., Oktaviana A.A., Hakim B. et Simanjuntak T. Validating earliest rice farming in the Indonesian Archipelago // Scientific Reports, 2020, V. 10, № 10984, pp. 1–9.

Dilcher D.L., Bernardes-De-Oliveira M.E., Pons D. et Lott T.A. Welwitschiaceae from the Lower Cretaceous of northeastern Brazil // American Journal of Botany, 2005, V. 92, № 8, pp. 1294–1310.

Dominguez-Rodrigo M., Serrallonga J., Juan-Tresserras J., Alcala L. et Luque L. Woodworking activities by early humans: a plant residue analysis on Acheulian stone tools from Peninj (Tanzania) // Journal of Human Evolution, 2001, V. 40, № 4, pp. 289–299.

Dominy N.J. et Lucas P.W. The ecological importance of trichromatic colour vision in primates // Nature, 2001, V. 410, pp. 363–366.

Dominy N.J., Ikram S., Moritz G.L., Christensen J.N., Wheatley P.V. et Chipman J.W. Mummified baboons clarify ancient Red Sea trade routes // The 84th Annual Meeting of the American Association of Physical Anthropologists, 2015, Podium Abstract.

Dominy N.J., Ikram S., Moritz G.L., Wheatley P.V., Christensen J.N., Chipman J.W. et Koch P.L. Mummified baboons reveal the far reach of early Egyptian mariners // eLife, 2020, V. 9, №e60860, pp. 1–28.

Dressler R.L. The orchids natural history and classification. Harvard University Press, 1981, 332 p.

Dubcovsky J. et Dvorak J. Genome plasticity a key factor in the success of polyploid wheat under domestication // Science, 2007, V. 316, pp. 1862–1866.

Duke D., Wohlgemuth E., Adams K.R., Armstrong-Ingram A., Rice S.K. et Young D.C. Earliest evidence for human use of tobacco in the Pleistocene Americas // Nature Human Behaviour, 2022, V. 6, pp. 183–192.

Edwards D., Fanning U. et Richardson J.B. Lower Devonian coalified sporangia from Shropshire: Salopella Edwards & Richardson and Tortilicaulis Edwards // Botanical Journal of the Linnean Society, 1994, V. 116, № 2, pp. 89–110.

Edwards D., Wang Y., Bassett M.G. et Li C.S. The earliest vascular plant or a later rooting system? Pinnatiramosus qianensis from the marine lower Silurian Xiushan Formation, Guizhou Province, China // Palaios, 2007, V. 22, pp. 155–165.

Eerkens J.W., Tushingham Sh., Brownstein K.J., Garibay R., Perez K., Murga E., Kaijankoski Ph., Rosenthal J.S. et Gang D.R. Dental calculus as a source of ancient alkaloids: detection of nicotine by LC-MS in calculus samples from the Americas // Journal of Archaeological Science: Reports, 2018, V. 18, pp. 509–515.

Egan S.P., Zhang L., Comerford M. et Hood G.R. Botanical parasitism of an insect by a parasitic plant // Current Biology, 2018, V. 28, pp. R863-R864.

Emerson Th.E., Hedman K.M., Simon M.L., Fort M.A. et Witt K.E. Isotopic confirmation of the timing and intensity of maize consumption in Greater Cahokia // American Antiquity, 2020, V. 85, № 2, pp. 241–262.

Eriksson O. Evolution of angiosperm seed disperser mutualisms: the timing of origins and their consequences for coevolutionary interactions between angiosperms and frugivores // Biological Reviews, 2016, V. 91, pp. 168–186.

Eriksson O., Friis E.M. et Lofgren P. Seed size, fruit size, and dispersal systems in angiosperms from the Early Cretaceous to the Late Tertiary // The American Naturalist, 2000, V. 156, № 1, pp. 47–58.

Eriksson O., Friis E.M., Pedersen K.R. et Crane P.R. Seed size and dispersal systems of early Cretaceous angiosperms from Famalicao, Portugal // International Journal of Plant Sciences, 2000, V. 161, pp. 319–329.

Falcon-Lang H.J., Mages V. et Collinson M. The oldest Pinus and its preservation by fire // Geology, 2016, V. 44, № 4, pp. 303–306.

Fanning U., Edwards D. et Richardson J.B. Further evidence for diversity in late Silurian land vegetation // Journal of the Geological Society, 1990, V. 147, № 4, pp. 725–728.

Farjon A. A handbook of the world’s conifers. V. I–II. Leiden-Boston, Brill, 2017, 1152 p.

Fernández P., Amice R., Bruy D., Christenhusz M.J. M., Leitch I.J., Leitch A.L., Pokorny L., Hidalgo O. et Pellicer J. A 160 Gbp fork fern genome shatters size record for eukaryotes // iScience, 2024, V. 27, № 6, pp. 1–7.

Fischer R.C., Richter A., Wanek W. et Mayer V. Plants feed ants: food bodies of myrmecophytic Piper and their significance for the interaction with Pheidole bicornis ants // Oecologia, 2002, V. 133, № 2, pp. 186–192.

Fleischmann A., Michael T.P., Rivadavia F., Sousa A., Wang W., Temsch E.M., Greilhuber J., Müller K.F. et Heubl G. Evolution of genome size and chromosome number in the carnivorous plant genus Genlisea (Lentibulariaceae), with a new estimate of the minimum genome size in angiosperms // Annals of Botany, 2014, V. 114, № 8, pp. 1651–1663.

Freymann E., Carvalho S., Garbe L.A., Dwi Ghazhelia D., Hobaiter C., Huffman M.A., Muhumuza G., Schulz L., Sempebwa D., Wald F., Yikii E.R., Zuberbuhler K. et Schultz F. Pharmacological and behavioral investigation of putative self-medicative plants in Budongo chimpanzee diets // PLoS ONE, 2024, V. 19, № 6, №e0305219, pp. 1–33.

Friis E.M., Crane P.R. et Pedersen K.R. Early flowers and angiosperm evolution. Cambridge, Cambridge University Press, 2011, 585 p.

Fu Q., Diez J.B., Pole M., Avila M.G., Liu Zh.-J., Chu H., Hou Y., Yin P., Zhang G.-Q., Du K. et Wang X. An unexpected noncarpellate epigynous flower from the Jurassic of China // eLife, 2018, V. 7, №e38827, pp. 1–24.

Fuss J., Uhlig G. et Boehme M. Earliest evidence of caries lesion in hominids reveal sugar-rich diet for a Middle Miocene dryopithecine from Europe // PLoS ONE, 2018, V. 13, № 8, №e0203307, pp. 1–27.

Gabrielsen T.M., Minge M.A., Espelund M., Tooming-Klunderud A., Patil V., Nederbragt A.J., Otis Ch., Turmel M., Shalchian-Tabrizi K., Lemieux C. et Jakobsen K.S. Genome evolution of a tertiary dinoflagellate plastid // PLoS ONE, V. 6, № 4, №e19132, pp. 1–8.

Gagat P. et Mackiewicz P. Cymbomonas tetramitiformis – a peculiar prasinophyte with a taste for bacteria sheds light on plastid evolution // Symbiosis, 2017, V. 71, № 1, pp. 1–7.

Garcia M. La piste de pas humains de la grotte Chauvet à Vallon-Pont-d’Arc // International Newsletter On Rock Art, 1999, V. 24, pp. 1–4.

Garcia-Cuetos L., Moestrup Ø. et Hansen P.J. Studies on the genus Mesodinium II. Ultrastructural and molecular investigations of five marine species help clarifying the taxonomy // The Journal of Eukaryotic Microbiology, V. 59, № 4, pp. 374–400.

Gawryluk R.M. R., Tikhonenkov D.V., Hehenberger E., Husnik F., Mylnikov A.P. et Keeling P.J. Non-photo-

Gerrienne P., Meyer-Berthaud B., Graf J.S., Schorn S., Kitzinger K., Fairon-Demaret M., Streel M. et Stee- Ahmerkamp S., Woehle Ch., Huettel B., mans P. Runcaria, a Middle Devonian Schubert C.J., Kuypers M.M. M. et Mi-seed plant precursor // Science, 2004, V. lucka Ja. Anaerobic endosymbiont gen-306, pp. 856–858. erates energy for ciliate host by denitrification // Nature, 2021, V. 591, pp. 445–450.

Goren-Inbar N., Sharon G., sification: snowball Earth or aftermath of Melamed Y. et Kislev M. Nuts, nut crack- the Acraman impact? // Geology, 2003, ing, and pitted stones at Gesher Benot V. 31, № 5, pp. 459–462. Ya’aqov, Israel // Proceedings of the Na-synthetic predators are sister to red algae // Nature, 2019, V. 572, pp. 240–243.

Geng B.Y. Anatomy and morphology of Pinnatiramosus, a new plant from the Middle Silurian (Wenlockian) of China // Acta Botanica Sinica, 1986, V. 28, pp. 664–670.

Ghavidel-Syooki M. Cryptospore and trilete spore assemblages from the late Ordovician (Katian – Hirnantian) Ghelli Formation, Alborz Mountain Range, Northeastern Iran: palaeophytogeographic and palaeoclimatic implications // Review of Palaeobotany and Palynology 2017, V. 244, pp. 217–240.

Gianoli E. Eyes in the Chameleon Vine? // Trends in Plant Science, 2017, V. 22, № 1, pp. 4–5.

Gianoli E. et Carrasco-Urra F. Leaf mimicry in a climbing plant protects against herbivory // Current Biology, 2014, V. 24, № 9, pp. 984–987.

Gimlette J.D. Malay poisons and charm cures. London, J. & A. Churchill, 1929, 301 p.

Giżbert W. Studium porównawcze nad ziarnami żyta kopalnego // Archaeologia Polski, 1960, V. 5, pp. 81–90.

Glasspool I., Hilton J., Collinson M.E. et Wang SH.-J. Defining the Gigantopterid concept: a reinvestigation of Gigantopteris (Megalopteris) nicotianaefolia Schenck and its taxonomic implications // Palaeontology, 2004, V. 47, № 6, pp. 1339–1361.

Godwin H. et Willis E.H. The viability of lotus seeds (Nelumbium nucifera, Gaertn.) // The New Phytologist, 1964, V. 63, № 3, pp. 410–412.

tional Academy of Sciences, USA, 2002,

V. 99, № 4, pp. 2455–2460.

Gornicki P., Zhu H., Wang Ju., Challa Gh.S., Zhang Zh., Gill B.S. et Li W. The chloroplast view of the evolution of polyploid wheat // New Phytologist, 2014, V. 204, pp. 704–714.

Grafe T.U., Schoner C.R., Kerth G., Junaidi A. et Schoner M.G. A novel resource-service mutualism between bats and pitcher plants // Biology Letters, 2011, V. 7, pp. 436–439.

Grathwol F., Roos Ch., Zinner D., Hume B., Porcier S.M., Berthet D., Cui-sin J., Merker S., Ottoni C., Van Neer W., Dominy N.J. et Kopp G.H. Adulis and the transshipment of baboons during classical antiquity // Elife, 2023, V. 12, №e87513, pp. 1–24.

Greene T. Antiparasitic behaviour in New Zealand parakeets (Cyanoramphus species) // Notornis, 1989, V. 36, № 4, pp. 322–323.

Greenwood M., Clarke C., Lee C.C., Gunsalam A. et Clarke R.H. A unique resource mutualism between the giant Bornean pitcher plant, Nepenthes rajah, and members of a small mammal community // PLoS ONE, 2011, V. 6, № 6, №e21114, pp. 1–5.

Greilhuber J., Borsch T., Müller K., Worberg A., Porembski S. et Barthlott W. Smallest angiosperm genomes found in Lentibulariaceae, with chromosomes of bacterial size // Plant Biology, 2006, V. 8, № 6, pp. 770–777.

Grey K., Walter M.R. et

Calver C.R. Neoproterozoic biotic diver-

Gunn B.F., Baudouin L. et Olsen K.M. Independent origins of cultivated coconut (Cocos nucifera L.) in the Old World tropics // PLoS ONE, 2011, V. 6, № 6, №e21143, pp. 1–8.

Gustafson D.E., Stoecker D.K., Johnson M.D., Van Heukelem W.F. et Sneider K. Cryptophyte algae are robbed of their organelles by the marine ciliate Mesodinium rubrum // Nature, 2000, V. 405, pp. 1049–1052.

Hager F.A. et Krausa K. Acacia ants respond to plant-borne vibrations caused by mammalian browsers // Current Biology, 2019, V. 29, pp. 717–725.

Haklay G. et Gopher A. A new look at Shelter 131/51 in the Natufian site of Eynan (Ain-Mallaha), Israel // PLoS ONE, 2015, V. 10, № 7, №e0130121, pp. 1–16.

Halle F. Longest leaf in palms? // Principes, 1977, V. 21, № 1, p. 18.

Han T.-M. et Runnegar B. Megascopic eukaryotic algae from the 2.1-bil-lion-year-old Negaunee Iron-Formation, Michigan // Science, 1992, V. 257, № 5067, pp. 232–235.

Han K.-x. et Zhao L.-x. Dental caries of Gigantopithecus blacki from Hubei Province of China // Acta Anthropologica Sinica, 2002, V. 21, № 3, pp. 190–197.

Han G., Liu Zh., Liu X., Mao L., Jacques F.M. B. et Wang X. A whole plant herbaceous angiosperm from the Middle Jurassic of China // Acta Geologica Sinica, 2016, V. 90, № 1, pp. 19–29.

Hao Sh. et Xue J. The early Devonian Posongchong flora of Yunnan: a contribution to an understanding of the evolution and early diversification of vascular plants. Beijing, Science Press, 2013, 366 p.

Hao Sh., Beck Ch.B. et Deming W. Structure of the earliest leaves: adaptations to high concentrations of atmospheric CO₂ // International Journal of Plant Sciences, 2003, V. 164, № 1, pp. 71–75.

Hardus M.E., Lameira A.R., Zulfa A., Atmoko S.S. U., Vries de H. et Wich S.A. Behavioral, ecological, and

evolutionary aspects of meat-eating by sumatran orangutans (Pongo abelii) // International Journal of Primatology, 2012, V. 33, pp. 287–304.

Hardy K., Buckley S., Collins M.J., Estalrrich A., Brothwell D., Copeland L., García-Tabernero A., García-Vargas S., Rasilla de la M., Lalueza-Fox C., Huguet R., Bastir M., Santamaría D., Madella M., Wilson J., Fernández Cortés Á. et Rosas A. Neanderthal medics? Evidence for food, cooking, and medicinal plants entrapped in dental calculus // Naturwissenschaften, 2012, V. 99, pp. 617–626.

Hardy K., Radini A., Buckley S., Blas-co R., Copeland L., Burjachs F., Girbal J., Yll R., Carbonell E. et Bermúdez de Castro J.M. Diet and environment 1.2 million years ago revealed through analysis of dental calculus from Europe’s oldest homininat Sima del Elefante, Spain // Springer Nature, 2017, V. 104, № 1–2, pp. 1–5.

Hatt S.A., Thorogood Ch.J., Bolin J.F., Musselman L.J., Cameron D.D. et Grace O.M. A taxonomic revision of the genus Hydnora (Hydnoraceae) // Kew Bulletin, 2024, V. 79, pp. 459–514.

Haugaasen J.M. T., Haugaasen T., Peres C.A., Gribel R. et Wegge P. Seed dispersal of the Brazil nut tree (Bertholletia excelsa) by scatter-hoarding rodents in a central Amazonian forest // Journal of Tropical Ecology, 2010, V. 26, № 03, pp. 251–262.

Hehenberger E., Imanian B., Burki F. et Keeling P.J. Evidence for the retention of two evolutionary distinct plastids in dinoflagellates with diatom endosymbionts // Genome Biology and Evolution, 2014, V. 6, № 9, pp. 2321–2334.

Heil M., Barajas-Barron A., Orona-Tamayo D., Wielsch N. et Svatos A. Partner manipulation stabilises a horizontally transmitted mutualism // Ecology Letters, 2014, V. 17, pp. 185–192.

Helbaek H. Domestication of food plants in the Old World. Joint efforts by botanists and archeologists illuminate the obscure history of plant domestication //

Hetherington A.J., Bridson S.L., sand years ago // Nature, 2018, V. 557, Jones A.L., Hass H., Kerp H. et pp. 233–237.

Science, 1959, V. 130, № 3372, pp. 365–372.

Henry A.G., Brooks A.S. et Piper-no D.R. Microfossils in calculus demonstrate consumption of plants and cooked foods in Neanderthal diets (Shanidar III, Iraq; Spy I and II, Belgium) // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2011, V. 108, № 2, pp. 486–491.

Dolan L. An evidence-based 3D reconstruction of Asteroxylon mackiei, the most complex plant preserved from the Rhynie chert // eLife, 2021, V. 10, №e69447, pp. 1–18.

Heřmanová Z. et Kvaček, J. Late Cretaceous Palaeoaldrovanda, not seeds of a carnivorous plant, but eggs of an insect // Journal of the National Museum (Prague), Natural History Series, 2010, V. 179, № 9, pp. 105–118.

Hidalgo O., Pellicer J., Christenhusz M.J. M., Schneider H. et Leitch I.J. Genomic gigantism in the whisk-fern family (Psilotaceae): Tmesipteris obliqua challenges record holder Paris japonica // Botanical Journal of the Linnean Society, 2017, V. 183, № 4, pp. 509–514.

Hochuli P.A. et Feist-Burkhardt S. A boreal early cradle of Angiosperms. Angiosperm-like pollen from the Middle Triassic of the Barents Sea (Norway) // Journal of Micropalaeontology, 2004, V. 23, pp. 97–104.

Hochuli P.A. et Feist-Burkhardt S. Angiosperm-like pollen and Afropollis from the Middle Triassic (Anisian) of the Germanic Basin (Northern Switzerland) // Frontiers in Plant Science, 2013, V. 4, p. 344.

Hooker J.D. On Welwitschia, a new genus of Gnetaceæ // Transactions of the Linnean Society of London, 1863, V. 24, № 1, pp. 1–48.

Horwitz L.K., Tchernov E., Ducos P., Becker C., Driesch von den A., Martin L. et Garrard A. Animal domestication in the Southern Levant // Paléorient, 1999, V. 25, № 2, pp. 63–80.

Howe H.F. Seed dispersal by fruit-eating birds and mammals // Seed dispersal. Ed.: Murray D.R. Sydney, Academic Press, 1986, pp. 123–189.

Ingicco T., Bergh van den G. D., Jago-on C., Bahain J.-J., Chacón M.G.,

Amano N., Forestier H., King C., Manalo K., Nomade S., Pereira A., Reyes M.C.,

Sémah A.-M., Shao Q., Voinchet P., Fal-guères C., Albers P.C. H., Lising M., Ly-ras G., Yurnaldi D., Rochette P., Bautista A. et Vos de J. Earliest known hominin activity in the Philippines by 709 thou-

Jacobson K.M. et Lester E. A first assessment of genetic variation in Welwitschia mirabilis Hook // Journal of Heredity, 2003, V. 94, № 3, pp. 212–217.

Jesus A., Bonhomme V., Evin A., Ivorra S., Soteras R., Salavert A., Antolín F. et Bouby L. A morphometric approach to track opium poppy domestication // Scientific Reports, 2021, V. 11, № 9778, pp. 1–11.

Jordan G.J., Carpenter R.J. et Hill R.S. Late Pleistocene vegetation and climate near Melaleuca Inlet, South-Western Tasmania // Australian Journal of Botany, 1991, V. 39, pp. 315–333.

Jorgensen T.H. et Olesen J.M. Adaptive radiation of island plants: evidence from Aeonium (Crassulaceae) of the Canary Islands // Perspectives in Plant Ecology, Evolution and Systematics, 2001, V. 4, pp. 29–42.

Jorgensen K., Garcia O.A., Kiyamu M., Brutsaert T.D. et Bigham A.W. Genetic adaptations to potato starch digestion in the Peruvian Andes // American Journal of Biological Anthropology, 2023, V. 180, pp. 162–172.

Kaup M., Trull S. et Hom E.F. Y. On the move: sloths and their epibionts as model mobile ecosystems // Biologi-

Kim M., Nam S.W., Shin W., 160, pp. 603–619.

cal Reviews, 2021, V. 96, № 6, pp. 2638–2660.

Keane B., Collier M.H. et Rogstad S.H. Pollution and genetic structure of North American populations of the common dandelion (Taraxacum officinale) // Environmental Monitoring and Assessment, 2005, V. 105, № 1–3, pp. 341–57.

Kennett D.J., Prufer K.M., Culleton B.J., George R.J., Robinson M., Trask W.R., Buckley G.M., Moes E., Kate E.J., Harper Th.K., O’Donnell L., Ray E.E., Hill E.C., Alsgaard A., Merriman Ch., Meredith C., Edgar H.J. H., Awe J.J. et Gutierrez S.M. Early isotopic evidence for maize as a staple grain in the Americas // Science Advances, 2020, V. 6, №eaba3245, pp. 1–11.

Kenoyer J.M. et Heuston K.B. The ancient South Asian world. The world in ancient times. Oxford University Press, 2005.

Kenrick P., Kvaček Z. et Bengtson S. Semblant land plants from the middle Ordovician of the Prague basin reinterpreted as animals // Palaeontology, 1999, V. 42, № 6, pp. 991–1002.

Kerp H. et Clement-Westerhof J.A. Aspects of Permian palaeobotany and palynology XII. The form-genus Walchiostrobus Florin reconsidered // Neues Jahrbuch für Geologie und Paläontologie – Abhandlungen, 1991, V. 63, № 1, pp. 197–225.

Khandelwal Sh. Chromosome evolution in the genus Ophioglossum L. // Botanical Journal of the Linnean Society, 1990, V. 102, № 3, pp. 205–217.

Coats D.W. et Park M.G. Dinophysis caudata (Dinophyceae) sequesters and retains plastids from the mixotrophic ciliate prey Mesodinium rubrum // Journal of Phycology, 2012, V. 48, pp. 569–579.

Khramov A.V., Naugolnykh S.V. et Wegierek P. Possible long-proboscid insect pollinators from the Early Permian of Russia // Current Biology, 2022, V. 32, pp. 3815–3820.

King L.M. Origins of genotypic variation in North American dandelions inferred from ribosomal DNA and chloroplast DNA restriction enzyme analysis // Evolution, 1993, V. 47, pp. 136–151.

Kislev M.E., Hartmann A. et Galili E. Archaeobotanical and archaeoentomological evidence from a well at Atlit-Yam indicates colder, more humid climate on the Israeli coast during the PPNC period // Journal of Archaeological Science, 2004, V. 31, pp. 1301–1310.

Knorzer K.-H. Prahistorische mohnsamen im Rheinland // Bonner Jahrbucher, 1971, V. 171, pp. 34–39.

Knorzer K.-H. Botanische untersuchungen von 16 Neolithischen siedlungsplatzen im bereich der Aldenhovener Platte, Kr. Duren und Aachen // Studien zur Neolithischen besiedlung der Aldenhovener Platte und ihrer umgebung. Ed.: Luning J. Koln, Rheinische Ausgrabungen, 1997, pp. 647–684.

Kooi van der C. J., Elzenga J.Th. M., Dijksterhuis Ja. et Stavenga D.G. Functional optics of glossy buttercup flowers // Journal of the Royal Society Interface, 2017, V. 14, № 20160933, pp. 1–9.

Korzhnev V.N. The appearance of the elements of the Protopteris floras: paleogeographic constraints // Stratigraphy and Geological Correlation, 2014, V. 22, № 5, pp. 465–478.

Kozlowski R. et Greguss P. Discovery of Ordovician land plants // Acta Palaeontologica Polonica, 1959, V. 4, № 1, pp. 1–9.

Krings M. et Kerp H. Morphology, growth habit, and ecology of Blanzyopter-is praedentata (Gothan) nov. comb., a climbing neuropteroid seed fern from the Stephanian of central France // International Journal of Plant Sciences, 1999, V.

Krings M., Kellogg D.W., Kerp H. et Taylor T.N. Trichomes of the seed fern Blanzyopteris praedentata: implications for plant-insect interactions in the Late Carboniferous // Botanical Journal of Laumer I.B., Rahman A., Rah- acean-like pitcher plants from China // maeti T., Azhari U., Hermansyah, Acta Botanica Gallica, 2005, V. 152, pp. Atmoko S.S. U. et Schuppli C. Active 227–234. self-treatment of a facial wound with a biologically active plant by a male Sumatran orangutan // Scientific Reports, the Linnean Society, 2003, V. 141, pp. 133–149.

Kwak M. et Gepts P. Structure of genetic diversity in the two major gene pools of common bean (Phaseolus vulgaris L., Fabaceae) // Theoretical and Applied Genetics, 2009, V. 118, pp. 979–992.

Kwak M., Toro O., Debouck D. et Gepts P. Multiple origins of the determinate growth habit in domesticated common bean (Phaseolus vulgaris L.) // Annals of Botany, 2012, V. 110, pp. 1573–1580.

Lang W.H. et Cookson I.C. On a flora, including vascular land plants, associated with Monograptus, in rocks of Silurian age, from Victoria, Australia // Philosophical Transactions of the Royal Society of London, Ser. B, 1935, V. 224, № 517, pp. 421–449.

Langley M.C., Amano N., Wedage O., Deraniyagala S., Pathmalal M. M, Perera N., Boivin N., Petraglia M.D. et Roberts P. Bows and arrows and complex symbolic displays 48,000 years ago in the South Asian tropics // Science Advances, 2020, V. 6, №eaba3831, pp. 1–8.

2024, V. 14, № 8932, pp. 1–7.

Lee R.B. Mongongo: the ethnography of a major wild food resource // Ecology of Food and Nutrition, 1973, V. 2, № 4, pp. 307–321.

Lee R.E. Phycology. Cambridge, Cambridge University Press, 2018, 535 p.

Leitch I.J. Genome sizes through the ages // Heredity, 2007, V. 99, № 2, pp. 121–122.

Leroy C., Jauneau A., Martinez Y., Cabin-Flaman A., Gibouin D., Orivel J. et Séjalon-Delmas N. Exploring fungus-plant N transfer in a tripartite ant-plant-fungus mutualism // Annals of Botany, 2017, V. 120, № 3, pp. 417–426.

Lev E., Kislev M.E. et Bar-Yosef O. Mousterian vegetal food in Kebara Cave, Mt. Carmel // Journal of Archaeological Science, 2005, V. 32, № 3, pp. 475–484.

Lewis G.P., Siqueira G.S., Banks H. et Bruneau A. The majestic canopy-emergent genus Dinizia (Leguminosae: Caesalpinioideae), including a new species endemic to the Brazilian state of Espírito Santo // Kew Bulletin, 2017, V. 72, № 48, pp. 1–12.

Lewsey M.G., Hardcastle Th.J., Melnyk Ch.W., Molnar A., Valli A., Urich M.A., Nery J.R., Baulcombe D.C. et Ecker J.R. Mobile small RNAs regulate genome-wide DNA methylation // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2016, pp. E801-E810.

Lhee D., Ha J.-S., Kim S., Park M.G., Bhattacharya D. et Yoon H.S. Evolutionary dynamics of the chromatophore genome in three photosynthetic Paulinella species // Scientific Reports, 2019, V. 9, № 1, № 2560, pp. 1–11.

Li H.Q. Early Cretaceous sarraceni-

Li H., Wang H., Li H., Goodman S., Lee van der P., Xu Zh., Fortunato A. et Yang P. The worlds of wine: old, new and ancient // Wine Economics and Policy, 2018, V. 7, pp. 178–182.

Little E.L. et Critchfield W.B. Subdivisions of the genus Pinus (pines). United States Department of Agriculture, Miscellaneous Publication, 1969, № 1144, pp. 1–51.

Liu L., Lee G.-A., Jiang L. et Zhang Ju. Evidence for the early beginning (c. 9000 cal. BP) of rice domestication in China: a response // The Holocene, 2007, V. 17, № 8, pp. 1059–1068.

Liu L., Zhang J., Li J., He Ya., Gao Zh. et Jiang L. Identification of 10,000-year-old rice beer at Shangshan in the Lower Yangzi River valley of China // Proceedings of

Liu J.-H., Ruan Q.-Ju., Ge Ju.-Y., Huang Yo.-J., Zhang X.-L., Liu J., Li Sh.-F., Shen H., Wang Yu., McGovern P. E., Zhang J., Tang J., Stidham Th.A., Deng Ch.-L., Li Sh.-H., Zhang Zh., Hall G.R., Moreau R.A., Han F., Jin Yi.-Sh., O’Gorman K., Li B., Nunez A., Butrym E.D., Richards M.P., Dennell R. et Gao X. 300,000-year-old Wang Ch.-sh., Cheng G., Zhao Zh. et wooden tools from Gantangqing, south- Wang Ch. Fermented beverages of pre-west China // Science, 2025, V. 389, and proto-historic China // Proceed-№ 6755, pp. 78–83. ings of the National Academy of Sciences, USA, 2004, V. 101, № 51, pp. 17593– 17598.

the National Academy of Sciences, USA,

2024, V. 121, № 51, №e2412274121, pp.

1–11.

Liu W.-Zh., Shen H.-X. et Wang X. A novel gymnosperm reproductive organ from the Jurassic of China // Palaeoworld, 2024, V. 33, pp. 411–419.

Loughmiller-Cardinal J.A. et Zagorevski D. Maya flasks: the «home» of tobacco and godly substances // Ancient Mesoamerica, 2016, V. 27, pp. 1–11.

Macchioni N., Pizzo B. et Capretti Ch. An investigation into preservation of wood from Venice foundations // Construction and Building Materials, 2016, V. 111, pp. 652–661.

Mancuso S. et Baluška F. Plant ocelli for visually guided plant behavior // Trends in Plant Science, 2017, V. 22, № 1, pp. 5–6.

Mapes G. et Rothwell G.W. Structure and relationships of primitive conifers // Neues Jahrbuch für Geologie und Paläontologie – Abhandlungen, 1991, V. 183, № 1, pp. 269–287.

Marin B., Nowack E.C. M., Glöckner G. et Melkonian M. The ancestor of the Paulinella chromatophore obtained a carboxysomal operon by horizontal gene transfer from a Nitrococcus-like gamma-proteobacterium // BMC Evolutionary Biology, 2007, V. 7, № 1, № 85, pp. 1–14.

Matson R.G. The nutritional context of the Pueblo III depopulation of the northern San Juan: too much maize? // Journal of Archaeological Science: Reports, 2016, V. 5, pp. 622–631.

Matsuoka Yo., Vigouroux Y., Goodman M.M., Sanchez J.G., Buckler E. et

Doebley J. A single domestication for maize shown by multilocus microsatellite genotyping // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2002, V. 99, № 9, pp. 6080–6084.

McGovern P. E., Glusker D.L., Exner L.J. et Voigt M.M. Neolithic resinated wine // Nature, 1996, V. 381, pp. 480–481.

McGovern P., Jalabadze M., Batiuk S., Callahan M.P., Smith K.E., Hall G.R., Kvavadze E., Maghradze D., Rusishvili N., Bouby L., Failla O., Cola G., Mariani L., Boaretto E., Bacilieri R., This P., Wales N. et Lordkipanidze D. Early Neolithic wine of Georgia in the South Caucasus // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2017, pp. E10309-E10318.

Meehan Ch.J., Olson E.J., Reudink M.W., Kyser T.K. et Curry R.L. Herbivory in a spider through exploitation of an ant-plant mutualism // Current Biology, 2009, V. 19, № 19, pp. R892-R893.

Mei-tang M., Dilcher D.L. et Zhi-hui

W. A new seed-bearing leaf from the

Permian of China // Palaeobotanist,

1992, V. 41, pp. 98–109.

Melamed Yo., Kislev M., Weiss E. et Simchoni O. Extinction of water plants in the Hula Valley: evidence for climate change // Journal of Human Evolution, 2011, V. 60, pp. 320–327.

Melamed Yo., Kislev M.E., Geffen E., Lev-Yadun S. et Goren-Inbar N. The plant component of an Acheulian diet at Gesher Benot Ya’aqov, Israel // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2016, V. 113, № 51, pp. 14674– 14679.

Merbach M.A., Merbach D.J., Ort D.R., Schopf J.W., Gang D.R., Ji-Maschwitz U., Booth W.E., Fiala B. et ang N., Yandell M., dePamphilis C. W., Zizka G. Mass march of termites into the Merchant S.S., Paterson A.H., Buchan-deadly trap // Nature, 2002, V. 415, pp. an B.B., Li Sh. et Shen-Miller J. Genome 36–37. of the long-living sacred lotus (Nelumbo nucifera Gaertn.) // Genome Biology, 2013, V. 14, №R41, pp. 1–11.

Milks A., Lehmann J., Leder D., Sietz M., Koddenberg T., Bohner U., Wachtendorf V. et Terberger Th. A Moonkham P., Tushingham Sh., Zimdouble-pointed wooden throwing stick mermann M., Brownstein K.J., Devan-from Schoningen, Germany: results waropakorn Ch., Duangsaku S. et and new insights from a multianalytical Gang D.R. Earliest direct evidence of study // PLoS ONE, 2023, V. 18, № 7, bronze age betel nut use: biomolecu№e0287719, pp. 1–32. lar analysis of dental calculus from Nong Ratchawat, Thailand // Frontiers in Environmental Archaeology, 2025, V. 4, № 1622935, pp. 1–17.

Wafula E., Spence A., Han Ya., Xu L., Moran N.A. et Jarvik T. Lateral trans-

Zhang J., Peery Rh., Haus M.J., fer of genes from fungi underlies carot-

Xiong W., Walsh J.A., Wu Ju., enoid production in aphids // Science, Wang M.-L., Zhu Yu.J., Paull R.E., 2010, V. 328, pp. 624–627. Britt A.B., Du Ch., Downie S.R., Schuler M.A., Michael T.P., Long S.P.,

Meyer R.S., Choi J.Yo., Sanches M., Plessis A., Flowers J.M., Amas J., Dorph K., Barretto A., Gross B., Fuller D.Q., Bimpong I.K., Ndjiondjop M.-N., Hazzouri Kh.M., Gregorio G.B. et Purugganan M.D. Domestication history and geographical adaptation inferred from a SNP map of African rice // Nature Genetics, 2016, V. 48, pp. 1083–1088.

Michel R.H., McGovern P. E. et Badler V.R. Chemical evidence for ancient beer // Nature, 1992, V. 360, № 24, p. 24.

Michel R.H., McGovern P. E. et Badler V.R. The first wine & beer. Chemical detection of ancient fermented beverages // Analytical Chemistry, 1993, V. 65, № 8, pp. 408–413.

Ming R., VanBuren R., Liu Ya., Yang M., Han Yu., Li L.-T., Zhang Q., Kim M.-J., Schatz M.C., Campbell M., Li J., Bowers J.E., Tang H., Lyons E., Ferguson A.A., Narzisi G., Nelson D.R., Blaby-Haas C.E., Gschwend A.R., Jiao Yu., Der J.P., Zeng F., Han J., Min X.J., Hudson K.A., Singh R., Grennan A.K., Karpowicz S.J., Watling J.R., Ito K., Robinson Sh.A., Hudson M.E., Yu Q., Mockler T.C., Carroll A., Zheng Yu., Sunkar R., Jia R., Chen N., Arro J., Wai Ch.M.,

Moczydłowska M., Landing E.D., Zang W. et Palacios T. Proterozoic phytoplankton and timing of chlorophyte algae origins // Palaeontology, 2011, V. 54, № 4, pp. 721–733.

Moestrup O., Garcia-Cuetos L., Hansen P.J. et Fenchel T. Studies on the genus Mesodinium I: ultrastructure and description of Mesodinium chamaeleon n. sp., a benthic marine species with green or red chloroplasts // The Journal of Eukaryotic Microbiology, 2012, V. 59, № 1, pp. 20–39.

Mogi M. et Yong H.S. Aquatic arthropod communities in Nepenthes pitchers: the role of niche differentiation, aggregation, predation and competition in community organization // Oecologia, 1992, V. 90, № 2, pp. 172–184.

Moore R.B., Oborník M., Janouškovec Ja., Chrudimský T., Vancová M., Green D.H., Wright S.W., Davies N.W., Bolch Ch.J. S., Heimann K., Slapeta Ja., Hoegh-Guldberg O., Logsdon J.M. et Carter D.A. A photosynthetic alveolate closely related to apicomplexan parasites // Nature, 2008, V. 451, № 7181, pp. 959–963.

Moussaieff A., Rimmerman N., Bregman T., Straiker A., Felder Ch.C., Sho-ham Sh., Kashman Yo., Huang S.M., Lee H., Shohami E., Mackie K., Caterina M.J., Walker J.M., Fride E. et Mechoulam R. Incensole acetate, an incense component, elicits psychoactivity by activating TRPV3 channels in the brain // The FASEB Journal, 2008, V. 22, № 8, pp. 3024–3034.

Muñoz-Gómez S.A., Kreutz M. et Hess S. A microbial eukaryote with a unique combination of purple bacteria and green algae as endosymbionts // Science Advances, 2021, V. 7, № 24, №eabg4102, pp. 1–11.

Muñoz-Rodríguez P., Carruthers T., Wood J.R. I., Williams B.R. M., Weitemier K., Kronmiller B., Ellis D., Anglin N.L., Longway L., Harris S.A., Rausher M.D., Kelly S., Liston A. et Scotland R.W. Reconciling conflicting phylogenies in the origin of sweet potato and dispersal to Polynesia // Current Biology, 2018, V. 28, № 8, pp. 1246–1256.

Mycoheterotrophy: the biology of plants living on fungi. Ed.: Merckx V.S. F. T. New York, Springer Science+Business Media, 2013, 356 p.

Nadel D., Danin A., Power R.C., Rosen A.M., Bocquentin F., Tsatskin A., Rosenberg D., Yeshurun R., Weissbrod L., Rebollo N.R., Barzilai O. et Boaretto E. Earliest floral grave lining from 13,700–11,700-y-old Natufian burials at Raqefet Cave, Mt. Carmel, Israel // Proceedings of the National Academy of Sciences, 2013, V. 110, № 29, pp. 11774– 11778.

Naugolnykh S.V. Foliar seed-bearing organs of Paleozoic ginkgophytes and the early evolution of the Ginkgoales // Paleontological Journal, 2007, V. 41, № 8, pp. 815–859.

Naugolnykh S.V. Permian ginkgophytes of Angaraland // Transformative Paleobotany, Papers to Commemorate the Life and Legacy of Thomas N. Taylor, 2018, pp. 127–143.

Niklas K.J. Chemical examinations of some non-vascular Paleozoic plants //

Brittonia, New York Botanical Garden

Press, 1976, V. 28, № 1, pp. 113–137.

Njau J.K. et Blumenschine R.J. Crocodylian and mammalian carnivore feeding traces on hominid fossils from FLK 22 and FLK NN 3, Plio-Pleistocene, Olduvai Gorge, Tanzania // Journal of Human Evolution, 2012, V. 63, pp. 408–417.

Oakley K.P., Andrews P., Keeley L.H. et Clark J.D. A reappraisal of the Clacton spearpoint // Proceedings of the Prehistoric Society, 1977, V. 43, pp. 13–30.

Obrhel J. Ein Landpflanzenfund im mittelböhmischen Ordovizium // Geologie Jahrgang, 1959, V. 8, № 5, pp. 535–541.

Olsen J.W. et Ciochon R.L. A review of evidence for postulated Middle Pleistocene occupations in Viet Nam // Journal of Human Evolution, 1990, V. 19, pp. 761–788.

Olsen P., Dempsey-Wood A., Tavener N., Tavener J. et Ortiz-Catedral L. Apparent anti-parasite behaviour in the Norfolk Island green parrot Cyanoramphus cookii // Austral Ecology, 2024, V. 49, №e13525, pp. 1–7.

Pagan-Jimenez J.R., Guachamín-Tello A.M., Romero-Bastidas M.E. et Constantine-Castro A.R. Late ninth millennium B. P. use of Zea mays L. at Cubilan area, highland Ecuador, revealed by ancient starches // Quaternary International, 2016, V. 404, pp. 137–155.

Pagnoux C., Bouby L., Valamoti S.M., Bonhomme V., Ivorra S., Gkatzogia E., Karathanou A., Kotsachristou D., Kroll H. et Terral J.-F. Local domestication or diffusion? Insights into viticulture in Greece from Neolithic to Archaic times, using geometric morphometric analyses of archaeological grape seeds // Journal of Archaeological Science, 2021, V. 125, № 105263, pp. 1–11.

Palmer T.M., Stanton M.L., Young T.P., Goheen J.R., Pringle R.M. et Karban R. Breakdown of an ant-plant mutualism follows the loss of large herbivores from an African savanna // Science,

2008, V. 319, № 5860, pp. 192–195.

Patnaik R., Cameron D., Sharma J.C. et Hogarth J. Extinction of Siwalik fossil apes: a review based on a new fossil tooth and on palaeoecological and palaeoclimatological evidence // Anthropological Science, 2005, V. 113, pp. 65–72.

Pauli J.N., Mendoza J.E., Stef-fan Sh.A., Carey C.C., Weimer P.J. et Peery M.Z. A syndrome of mutualism reinforces the lifestyle of a sloth // Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences, 2014, V. 281, № 1778, № 20133006, pp. 1–7.

Pellicer J., Fay M.F. et Leitch I.J. The largest eukaryotic genome of them all? // Botanical Journal of the Linnean Society, 2010, V. 164, № 1, pp. 10–15.

Peres C.A. et Baider C. Seed dispersal, spatial distribution and population structure of Brazilnut trees (Bertholletia excelsa) in southeastern Amazonia // Journal of Tropical Ecology, 1997, V. 13, № 04, pp. 595–616.

Peres C.A., Schiesari L.C. et Dias-Leme C.L. Vertebrate predation of Brazil-nuts (Bertholletia excelsa, Lecythidaceae), an agouti-dispersed Amazonian seed crop: a test of the escape hypothesis // Journal of Tropical Ecology, 1997, V. 13, № 01, pp. 69–79.

Perkins D. Prehistoric fauna from Shanidar, Iraq // Science, 1964, V. 144, № 3626, pp. 1565–1566.

Perry G.H., Dominy N.J., Claw K.G., Lee A.S., Fiegler H., Redon R., Werner J., Villanea F.A., Mountain J.L., Misra R., Carter N.P., Lee Ch. et Stone A.C. Diet and the evolution of human amylase gene copy number variation // Nature Genetics, 2007, V. 39, № 10, pp. 1256–1260.

Pflug H.D. Structured organic remains from the Fig Tree series (Precambrian) of the Barberton Mountain Land (South Africa) // Review of Palaeobotany and Palynology, 1967, V. 5, pp. 9–29.

Piperno D.R. The origins of plant cultivation and domestication in the New

World tropics patterns, process, and new developments // Current Anthropology, 2011, V. 52, Suppl. 4, pp. S453-S470.

Piperno D.R. et Flannery K.V. The earliest archaeological maize (Zea mays L.) from highland Mexico: new accelerator mass spectrometry dates and their implications // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2001, V. 98, № 4, pp. 2101–2103.

Poinar G.O. et Columbus J.T. Adhesive grass spikelet with mammalian hair in Dominican amber: first fossil evidence for epizoochory // Experientia, 1992, V. 48, pp. 906–908.

Priestley D.A. et Posthumus M.A. Extreme longevity of lotus seeds from Pulantien // Nature, 1982, V. 299, pp. 148–149.

Pryer K.M., Schuettpelz E., Wolf P.G., Schneider H., Smith A.R. et Cranfill R. Phylogeny and evolution of ferns (monilophytes) with a focus on the early leptosporangiate divergences // American Journal of Botany, 2004, V. 91, № 10, pp. 1582–1598.

Puech P.-F. Acidic-food choise in Homo habilis at Olduvai // Current Anthropology, 1984, V. 25, pp. 349–350.

Puech P.-F., Albertini H. et Mills N.T. W. Dental destruction in Broken-Hill Man // Journal of Human Evolution, 1980, V. 9, pp. 33–39.

Ramos-Madrigal J., Smith B.D., Moreno-Mayar J.V., Gopalakrishnan Sh., Ross-Ibarra J., Gilbert M.Th. P. et Wales N. Genome sequence of a 5,310-year-old maize cob provides insights into the early stages of maize domestication // Current Biology, 2016, V. 26, pp. 3195–3201.

Ranere A.J., Piperno D.R., Holst I., Dickau R. et Iriarte J. The cultural and chronological context of early Holocene maize and squash domestication in the Central Balsas River Valley, Mexico // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2009, V. 106, № 13, pp. 5014–5018.

Reed K.E. Early hominid evolution and ecological change through the African Plio-Pleistocene // Journal of Human Evolution, 1997, V. 32, pp. 289–322.

Rendón-Anaya M., Montero-Vargas J.M., Saburido-Álvarez S., Vlasova A., Capella-Gutierrez S., Ordaz-Ortiz J.J., Aguilar O.M., Vianello-Brondani R.P., Santalla M., Delaye L., Gabaldón T., Gepts P., Winkler R., Guigó R., Delgado-Salinas A. et Herrera-Estrella A. Genomic history of the origin and domestication of common bean unveils its closest sister species // Genome Biology, 2017, V. 18, № 60, pp. 1–17.

Reymanowna M. A Jurassic podocarp from Poland // Review of Palaeobotany and Palynology, 1987, V. 51, № 1–3, pp. 133–143.

Richardson J.B. Late Ordovician and early Silurian cryptospores and miospores from northeast Libya // Subsurface Palynostratigraphy of Northeast Libya, 1988, pp. 89–109.

Rickards R.B. The age of the earliest club mosses: the Silurian Baragwanathia flora in Victoria, Australia // Geological Magazine, 2000, V. 137, № 2, pp. 207–209.

Roberts E.A., Martill D.M. et Loveridge R.F. Phytogeographical implications of the probable occurrence of the gnetalean plant Welwitschiophyllum in the Late Cretaceous (Cenomanian) of Africa // Proceedings of the Geologists» Association, 2020, V. 131, № 1, pp. 1–7.

Rothwell G.W., Scheckler S.E. et Gillespie W.H. Elkinsia gen. nov., a Late Devonian gymnosperm with cupulate ovules // Botanical Gazette, 1989, V. 150, № 2, pp. 170–189.

Rottoli M. «La Marmotta», Anguillara Sabazia (RM). Scavi 1989. Analisi paletnobotaniche: prime risultanze. Appendice 1 // «La Marmotta» (Anguillara Sabazia, RM). Scavi 1989. Un abitato perilacustre di età Neolitica. Eds.: Fugazzola M.A., D’eugenio G. et Pesina A. Roma, Bullettino di Paletnologia Italiana, 1993, V. 84, pp. 305–315.

Rottoli M. Zafferanone selvatico (Carthamus lanatus) e cardo della Madonna (Silybum marianum), piante raccolte o coltivate nel Neolitico antico a «La Marmotta»? // Bullettino di Paletnologia Italiana (2000–2001), 2002, V. 91–92, pp. 47–61.

Rumpho M.E., Worful J.M., Lee J., Kannan K., Tyler M.S., Bhattacharya D., Moustafa A. et Manhart J.R. Horizontal gene transfer of the algal nuclear gene psbO to the photosynthetic sea slug Elysia chlorotica // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2008, V. 105, № 46, pp. 17867–17871.

Runyon J.B., Mescher M.C. et De Moraes C.M. Volatile chemical cues guide host location and host selection by parasitic plants // Science, 2006, V. 313, № 5795, pp. 1964–1967.

Salavert A. Le pavot (Papaver somniferum) à la fin du 6e millénaire av. J.-C. en Europe occidentale // Anthropo-botanica, 2010, V. 1, pp. 3–16.

Salavert A., Martin L., Antolín F. et Zazzo A. The opium poppy in Europe: exploring its origin and dispersal during the Neolithic // Antiquity, 2018, V. 92, № 364, №E1, pp. 1–5.

Salavert A., Zazzo A., Martin L., Antolín F., Gauthier C., Thil F., Tombret O., Bouby L., Manen C., Mineo M., Mueller-Bieniek A., Piqué R., Rottoli M., Rovira N., Toulemonde F. et Vostrovská I. Direct dating reveals the early history of opium poppy in western Europe // Scientific Reports, 2020, V. 10, № 20263, pp. 1–10.

Sallon S., Solowey E., Cohen Y., Korchinsky R., Egli M., Woodhatch I., Simchoni O. et Kislev M. Germination, genetics and growth of an ancient date seed // Science, 2008, V. 320, № 5882, p. 1464.

Sallon S., Cherif E., Chabrillange N., Solowey E., Gros-Balthazard M., Ivorra S., Terral J.-F., Egli M. et Aberlenc F. Origins and insights into the historic Judean date palm based on genetic analysis of germinated ancient seeds

Scharmann M., Thornham D.G., ceptional seed longevity and robust Grafe T.U. et Federle W. A novel type of growth: ancient sacred lotus from Chinanutritional ant – plant interaction: ant // American Journal of Botany, 1995, V.partners of carnivorous pitcher plants 82, № 11, pp. 1367–1380. prevent nutrient export by dipteran pitcher infauna // PLOS ONE, 2013, V. 8,

and morphometric studies // Science Advances, 2020, V. 6, №eaax0384, pp. 1–10.

Sang T. et Ge S. Understanding rice domestication and implications for cultivar improvement // Current Opinion in Plant Biology, 2013, V. 16, pp. 139–146.

Schaefer H.M. et Schaefer V. The evolution of visual fruit signals: concepts and constraints // Seed dispersal: theory and its application in a changing world. Eds.: Dennis A.J., Schupp E.W., Green R.J. et Westcott D.A. CAB International, 2007, pp. 59–77.

№ 5, №e63556, pp. 1–11.

Schmidt A.R., Behling H., Fleischmann A., Sadowski F. et Seyfullah L.J. Carnivorous leaves from Baltic amber // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2015, V. 112, № 1, pp. 190–195.

Schoch W.H., Bigga G., Böhner U., Richter P. et Terberger Th. New insights on the wooden weapons from the Paleolithic site of Schöningen // Journal of Human Evolution, 2015, V. 89, pp. 214–225.

Schopf J.M., Mencher E., Boucot A.J. et Andrews H.N. Erect plants in the early Silurian of Maine. Geological survey research 1966. Chapter D.Ed.: Pecora, W.T. Geological Survey Professional Paper 550-D. Washington, US Government Printing Office, 1966, pp. D69-D75.

Schroedl A.R. The spread of maize from Mexico to the North American Southwest // Journal of Arizona Archaeology, 2021, V. 9, № 1, pp. 1–16.

Scott A.C. et Chaloner W.G. The earliest fossil conifer from the Westphalian B of Yorkshire // Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences, 1983, V. 220, pp. 163–182.

Scott Th.W., Kiers E.T. et West S.A. The evolution of signaling and monitoring in plant – fungal networks // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2025, V. 122, № 4, №e2420701122, pp. 1–7.

Serbet R. et Rothwell G.W. Characterizing the most primitiv seeed ferns. I. A reconstruction of Elkinsia polymorpha // International Journal of Plant Sciences, 1992, V. 153, № 4, pp. 602–621.

Shen-Miller J., Mudgett M.B.,

Schopf J.W., Clarke S. et Berger R. Ex-

Shen-Miller J., Schopf J.W., HarbottleG.,CaoR.-J.,OuyangSh.,ZhouK.-Sh., Southon J.R. et Liu G.-H. Long-living lotus: germination and soil γ-irradiation of centuries-old fruits, and cultivation, growth, and phenotypic abnormalities of offspring // American Journal of Botany, 2002, V. 89, № 2, pp. 236–247.

Shen-Miller J., Aung L.H., Turek J., Schopf J.W., Tholandi M., Yang M. et Czaja A. Centuries-old viable fruit of sacred lotus Nelumbo nucifera Gaertn var. China Antique // Tropical Plant Biology, 2013, V. 6, pp. 53–68.

Skog J.E. et Banks H.P. Ibyka amphikoma, gen. et sp. n., a new protoarticulate precursor from the late Middle Devonian of New York state // American Journal of Botany, 1973, V. 60, pp. 366–380.

Smith B.D. Eastern North America as an independent center of plant domestication // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2006, V. 103, № 33, pp. 12223–12228.

Smith B.D. et Yarnell R.A. Initial formation of an indigenous crop complex in eastern North America at 3800 B. P. // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2009, V. 106, № 16, pp. 6561–6566.

Smithson T.R., Wood S.P., Marshall J.E. A. et Clack J.A. Earliest Carboniferous tetrapod and arthropod faunas from Scotland populate Romer’s Gap // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 12, pp. 4532–4537.

Song Yu.Yu., Zeng R.S., Xu J.F., Li Ju., Shen X. et Yihdego W.G. Interplant communication of tomato plants through underground common mycorrhizal networks // PLoS ONE, 2010, V. 5, №e13324, pp. 1–11.

Song Yu.Yu., Ye M., Li Ch., He X., Zhu-Salzman K., Wang R.L., Su Y.Ju., Luo Sh.M. et Zeng R.S. Hijacking common mycorrhizal networks for herbivore-induced defence signal transfer between tomato plants // Scientific Reports, 2014, V. 4, № 3915, pp. 1–8.

Songtham W., Mildenhall D.C. et Ratanasthien B. Petrified tree trunks from a gravel deposit, Ban Tak Petrified Forest Park, Ban Tak-Sam Ngao Basin, Tak Province, Northern Thailand // Journal of Sol-Gel Science and Technology, 2012, V. 31, № 1, pp. 93–100.

Sørensen M.E. S., Zlatogursky V.V., Onuţ-Brännström I., Walraven A., Foster R.A. et Burki F. A novel kleptoplastidic symbiosis revealed in the marine centrohelid Meringosphaera with evidence of genetic integration // Current Biology, 2023, V. 33, № 17, pp. 3571–3584.

Spengler R.N., Petraglia M., Roberts P., Ashastina K., Kistler L., Mueller N.G. et Boivin N. Exaptation traits for megafaunal mutualisms as a factor in plant domestication // Frontiers in Plant Science, 2021, V. 12, Article 649394, pp. 1–14.

Speth D.R., Zeller L.M., Graf J.S., Overholt W.A., Küsel K. et Milucka Ja. Genetic potential for aerobic respiration and denitrification in globally distributed respiratory endosymbionts // Nature Communications, 2024, V. 15, № 9682, pp. 1–12.

Srivastava A.K. et Rigby J.F. Sphenophyllum, Trizygia, and Gondwanophyton from the Barakar Formation of Raniganj Coalfi eld, with a revision of Lower Gondwana Sphenophyllales // Geophytology,

1983, V. 13, pp. 55–62.

Steemans P., Hérissé le A. et Bozdogan N. Ordovician and Silurian crypto-spores and miospores from southeastern Turkey // Review of Palaeobotany and Palynology, 1996, V. 93, № 1–4, pp. 35–76.

Stein W.E., Mannolini F., Her-nick L.V. A., Landing E. et Berry Ch.M. Giant cladoxylopsid trees resolve the enigma of the Earth’s earliest forest stumps at Gilboa // Nature, 2007, V. 446, № 7138, pp. 904–907.

Stein W.E., Berry Ch.M., Her-nick L.V. A. et Mannolini F. Surprisingly complex community discovered in the mid-Devonian fossil forest at Gilboa // Nature, 2012, V. 483, № 7387, pp. 78–81.

Stewart W.N. et Rothwell G.W. Paleobotany and the evolution of plants. Cambridge, Cambridge University Press, 1993, 410 p.

Strother P.K., Al-Hajri S. et Traverse A. New evidence for land plants from the lower Middle Ordovician of Saudi Arabia // Geology, 1996, V. 24, pp. 55–58.

Swanepoel W., Chase M.W., Christenhusz M.J. M., Maurin O., Forest F. et Van Wyk A.E. From the frying pan: an unusual dwarf shrub from Namibia turns out to be a new brassicalean family // Phyto-taxa, 2020, V. 439, № 3, pp. 171–185.

Szabóová M., Záhorský M., Gažo J., Geuens J., Vermoesen A., D’Hondt E. et Hricová A. Differences in seed weight, amino acid, fatty acid, oil, and squalene content in γ-irradiation-developed and commercial amaranth varieties (Amaranthus spp.) // Plants, 2020, V. 9, № 1412, pp. 1–15.

Tanasi D., Greco E., Di Tullio V., Capitani D., Gullì D. et Ciliberto E. H-H NMR 2D-TOCSY, ATR FT-IR and SEM-EDX for the identification of organic residues on Sicilian prehistoric pottery // Microchemical Journal, 2017, V. 135, pp. 140–147.

Taylor Th.N., Taylor E.L. et Proceedings of the National Academy of

Krings M. Paleobotany, the biology and Sciences, USA, 2018, V. 115, № 46, pp.

evolution of fossil plants. Amsterdam, 11742–11747.

Tang Q., Pang K., Yuan X. et Xiao Sh. A one-billion-year-old multicellular chlorophyte // Nature Ecology & Evolution, 2020, V. 4, pp. 543–549.

Taterka F. The secretary bird of of Deir el-Bahari: one more piece to the puzzle of the location of the Land of Punt // Revue d Égyptologie, 2019, V. 69, pp. 231–250.

Boston, Academic Press, 2009, 1230 p.

Taylor Th.N. The origin of land plants: a paleobotanical perspective // Taxon, 1982, V. 31, № 2, pp. 155–177.

Tengberg M. Beginnings and early history of date palm garden cultivation in the Middle East // Journal of Arid Environments, 2012, V. 86, pp. 139–147.

The Angiosperm Phylogeny Group. An update of the Angiosperm Phylogeny Group classification for the orders and families of flowering plants: APG III // Botanical Journal of the Linnean Society, 2009, V. 161, pp. 105–121.

The origins and spread of domestic plants in Southwest Asia and Europe. Eds.: Colledge S. et Connoly J. Walnut Creek, CA, Left Coast Press, 2007, 446 p.

Thieme H. Lower Palaeolithic hunting spears from Germany // Nature, 1997, V. 385, pp. 807–810.

Tiffney B.H. Seed size, dispersal syndromes, and the rise of the Angiosperms: evidence and hypothesis // Annals of the Missouri Botanical Garden, 1984, V. 71, № 2 (Historical perspectives of Angiosperm evolution), pp. 551–576.

Townrow J.A. On Rissikia and Mataia Podocarpaceous conifers from the Lower Mesozoic of southern lands // Papers and Proceedings of the Royal Society of Tasmania, 1967, V. 101, pp. 103–138.

Traiser Ch., Klotz S., Uhl D. et Mosbrugger V. Environmental signals from leaves – a physiognomic analysis of European vegetation // New Phytologist, 2005, V. 166, № 2, pp. 465–484.

Tungpradit R., Sinchaikul S., Phutrakul S., Wongkham W. et Chen Sh.-T. Anti-cancer compound screening and isolation: Coscinium fenestratum, Tinospora crispa and Tinospora cordifolia // Chiang Mai Journal of Science, 2010, V. 37, № 3, pp. 476–488.

Tushingham Sh., Snyder Ch.M.,

Brownstein K.J., Damitio W.J. et

Gang D.R. Biomolecular archaeology reveals ancient origins of indigenous tobacco smoking in North American Plateau //

Ungar P.S. et Sponheimer M. The diets of early hominins // Science, 2011, V. 334, № 6053, pp. 190–193.

Utami S.S. et Van Hooff Ja.A. R. A.M. Meat-eating by adult female Sumatran orangutans (Pongo pygmæus abelii) // American Journal of Primatology, 1997, V. 43, № 2, pp. 159–165.

Valamoti S.M. Harvesting the «wild»? Exploring the context of fruit and nut exploitation at Neolithic Dikili Tash, with special reference to wine // Vegetation History and Archaeobotany, 2015, V. 24, pp. 35–46.

Valmalette J.Ch., Dombrovsky A., Brat P., Mertz Ch., Capovilla M. et Robichon A. Light- induced electron transfer and ATP synthesis in a carotene synthesizing insect // Scientific Reports, 2012, V. 2, № 579, pp. 1–8.

Vascular plants and paleobotany. Ed.:

Stewart Ph. Toronto, New York, Apple

Academic Press, 2012, 310 p.

Vignolini S., Thomas M.M., Kolle M., Wenzel T., Rowland A., Rudall P.J., Baumberg J.J., Glover B.J. et Steiner U. Directional scattering from the glossy flower of Ranunculus: how the buttercup lights up your chin // Journal of the Royal Society Interface, 2011, pp. 1–7.

Villa P., Soriano S., Tsanova T., Degano I., Higham Th.F. G., d’Errico F., Back-well L., Lucejko J.J., Colombini M.P. et Beaumont P.B. Border Cave and the be-

Wattanathorn J., Uabundit N., Hook. f. (Welwitschiaceae, Gnetopsida)

Itarat W., Mucimapura S., Laopa- // Phyton, 1999, V. 39, № 1, pp. 167– tarakasem P. et Sripanidkulchai B. Neu- 183.

ginning of the Later Stone Age in South Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 33, pp. 13208–13213.

Villa P., Pollarolo L., Degano I., Biro-lo L., Pasero M., Biagioni C., Douka K., Vinciguerra R., Lucejko J.J. et Wadley L. A milk and ochre paint mixture used 49,000 years ago at Sibudu, South Africa // PLoS One, 2015, V. 10, №e0131273, pp. 1–12.

Vu G.T. H., Schmutzer Th., Bull F., Cao H.X., Fuchs J., Tran T.D., Jovtchev G., Pistrick K., Stein N., Pecinka A., Neumann P., Novak P., Macas J., Dear P.H., Blattner F.R., Scholz U. et Schubert I. Comparative genome analysis reveals divergent genome size evolution in a carnivorous plant genus // The Plant Genome, 2015, V. 8, № 3, pp. 1–14.

Wadley L., Sievers Ch., Bamford M., Goldberg P., Berna F. et Miller Ch. Middle Stone Age bedding construction and settlement patterns at Sibudu, South Africa // Science, 2011, V. 334, pp. 1388–1391.

Wadley L., Backwell L., d’Errico F. et

Sievers Ch. Cooked starchy rhizomes in

Africa 170 thousand years ago // Science,

2020, V. 367, pp. 87–91.

Wang Z.-Q. A new Permian gnetalean cone fossil as evidence for supporting molecular phylogeny // Annals of Botany, 2004, V. 94, № 2, pp. 281–288.

Wang X. The dawn angiosperms. Uncovering the origin of flowering plants. Springer International Publishing, 2018, 407 p.

Wang X., Ma H., Sun Q., Li Ju., Heian-za Yo., Van Dam R.M., Hu F.B., Rimm E., Manson JA. E. et Qi L. Coffee drinking timing and mortality in US adults // European Heart Journal, 2025, V. 46, № 8, pp. 749–759.

rotoxicity of Coscinium fenestratum stem, a medicinal plant used in traditional medicine // Food and Chemical Toxicology,

2006, V. 44, pp. 1327–1333.

Webb L.J. The use of plant medicines and poisons by Australian aborigines // Mankind, 1959, V. 7, pp. 131–146.

Wedage O., Amano N., Langley M.C., Douka K., Blinkhorn J., Crowther A., Deraniyagala S., Kourampas N., Simpson I., Perera N., Picin A., Boivin N., Petraglia M. et Roberts P. Specialized rainforest hunting by Homo sapiens ~45,000 years ago // Nature Communications, 2019, V. 10, № 739, pp. 1–8.

Weir J.S. et Kiew F.L. S. A reassessment of the relations in Malaysia between ants (Crematogaster) on trees (Leptospermum and Dacrydium) and epiphytes of the genus Dischidia (Asclepiadaceae) including «ant-plants» // Biological Journal of the Linnean Society, 1986, V. 27, № 2, pp. 113–132.

Weis А.Е. Ecology: plant parasites victimized by a parasitic plant // Current Biology, 2018, V. 28, pp. R877-R879.

Wellman C.H. New evidence for the nature of earliest land plants // Polen (antes an. Asoc. Palinol. Leng. Esp.), 2004, V. 14, pp. 135–136.

Wellman Ch.H., Osterloff P.L. et Mohiuddin U. Fragments of the earliest land plants // Nature, 2003, V. 425, № 6955, pp. 282–285.

Wells K., Lakim M.B., Schulz S. et Ayasse M. Pitchers of Nepenthes rajah collect faecal droppings from both diurnal and nocturnal small mammals and emit fruity odour // Journal of Tropical Ecology, 2011, V. 27, № 4, pp. 347–353.

Wester H.V. Further evidence on age of ancient viable lotus seeds from Pulantien Deposit, Manchuria // Hortscience, 1973, V. 8, № 5, pp. 371–377.

Wetschnig W. et Depisch B. Pollination biology of Welwitschia mirabilis

Weyrich L.S., Duchene S., Soubrier J., Arriola L., Llamas B., Breen J., Morris A.G., Alt K.W., Caramelli D., Dresely V., Farrell M., Farrer A.G., Francken M., Gully N., Haak W., Hardy K., Harvati K., Held P., Holmes E.C., Kaidonis J., Lalueza-Fox C., Rasilla de la M., Rosas A., Semal P., Soltysiak A., Townsend G., Usai D., Wahl J., Huson D.H., Dobney K. et Cooper A. Neanderthal be-haviour, diet, and disease inferred from ancient DNA in dental calculus // Nature, 2017, V. 544, № 7650, pp. 357–361.

Willmer P.G., Nuttman C.V., Sciences, 2011, V. 172, № 6, pp. 836–846.

Wieland G.R. American fossil cycads: Volume 2. Washington D.C., Carnegie Institution of Washington, 1916, Publication № 34, 296 p.

Wiens F., Zitzmann A., Lachance M.-A., Yegles M., Pragst F., Wurst F.M., Holst von D., Guan S.L. et Spanagel R. Chronic intake of fermented floral nectar by wild treeshrews // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2008, V. 105, № 30, pp. 10426–10431.

Williams G.E. The Acraman impact structure: source of ejecta in Late Precambrian shales, South Australia // Science, 1986, V. 233, № 4760, pp. 200–203.

Williams G.E. et Wallace M.W. The Acraman asteroid impact, South Australia: magnitude and implications for the late Vendian environment // Journal of the Geological Society, London, 2003, V. 160, pp. 545–554.

Raine N.E., Stone G.N., Pattrick J.G., Henson K., Stillman Ph., McIlroy L., Potts S.G. et Knudsen J.T. Floral volatiles controlling ant behaviour // Functional Ecology, 2009, V. 23, pp. 888–900.

Wills W.H. et Dorshow W.B. Agriculture and community in Chaco Canyon: revisiting Pueblo Alto // Journal of Anthropological Archaeology, 2012, V. 31, pp. 138–155.

Wing S.L. et Tiffney B.H. The reciprocal interaction of angiosperm evolution and tetrapod herbivory // Review of Palaeobotany and Palynology, 1987, V. 50, pp. 179–210.

Wittzell H. Chloroplast DNA variation and reticulate evolution in sexual and apomictic sections of dandelion // Molecular Ecology, 1999, V. 8, № 12, pp. 2023–2035.

WoldeGabriel G., Ambrose S.H., Barboni D., Bonnefille R., Bremond L., Currie B., DeGusta D., Hart W.K., Murray A.M., Renne P.R., Jolly-Saad M.C., Stewart K.M. et White T.D. The geological, isotopic, botanical, invertebrate, and lower vertebrate surroundings of Ardipithecus ramidus // Science, 2009, V. 326, pp. 65e1-65e5.

Wong W.O., Dilcher D.L., Labandeira C.C., Sun G. et Fleischma A. Early Cretaceous Archaeamphora is not a carnivorous angiosperm // Frontiers in Plant Science, 2015, V. 6, Article 326, pp. 1–4.

Wongcomea T., Panthong A., Jesadanont S., Kanjanapothi D., Taesotikul T. et Lertprasertsuke N. Hypotensive effect and toxicology of the extract from Coscinium fenestratum (Gaertn.) Colebr. // Journal of Ethnopharmacology, 2007, V. 111, pp. 468–475.

Xu H.-H., Berry Ch.M., Wang Y. et Marshall J.E. A. A new species of Lecler-cqia Banks, Bonamo et Grierson (Lycop-sida) from the Middle Devonian of north Xinjiang, China, with a possible climbing habit // International Journal of Plant

Xu H.-H., Berry Ch.M., Stein W.E., Wang Y., Tang P. et Fu Q. Unique growth strategy in the Earth’s first trees revealed in silicified fossil trunks from China // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2017, V. 114, № 45, pp. 12009–12014.

Xue Sh., Bradbury P.J., Casstevens T. et Holland J.B. Genetic architecture of domestication-related traits in maize // Genetics, 2016, V. 204, № 1, pp. 99–113.

Yamada N., Bolton J.J., Trobajo R., Mann D.G., Dąbek P., Witkowski A., Onuma R., Horiguchi T. et Kroth P.G. Discovery of a kleptoplastic «dinotom» dinoflagellate and the unique nuclear dynamics of converting klepto-plastids to permanent plastids // Scientific Reports, 2019, V. 9, № 10474, pp. 1–13.

Yang Ch.J., Samayoa L.F., Bradbury P.J., Olukolu B.A., Xue W., York A.M., Tuholski M.R., Wang W., Daskalska L.L., Neumeyer M.A., Sanchez-Gonzalez J. de J., Romay M.C., Glaubitz J.C., Sun Q., Buckler E.S., Holland J.B. et Doebley J.F. The genetic architecture of teosinte catalyzed and constrained maize domestication // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2019, V. 116, № 12, pp. 5643–5652.

Yang C., Ye P., Huo J., Møller A.P., Liang W. et Feeney W.E. Sparrows use a medicinal herb to defend against parasites and increase offspring condition // Current Biology, 2020, V. 30, pp. R1411-R1412.

Yao X., Taylor Th.N. et Taylor E. l. A Taxodiaceous seed cone from the Triassic of Antarctica // American Journal of Botany, 1997, V. 84, № 3, pp. 343–354.

Yashina S., Gubin S., Maksimovich S., Yashina A., Gakhova E. et Gilichinsky D. Regeneration of whole fertile plants from 30,000-y-old fruit tissue buried in Siberian permafrost // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 10, pp. 4008–4013.

Yilmaz F., Karageorgiou Ch., Kim K., Pajic P., Scheer K., Human Genome Structural Variation Consortium, Beck Ch.R., Torregrossa A.-M., Lee Ch. et Gokcumen O. Reconstruction of the human amylase locus reveals ancient duplications seeding modern-day variation // Science, 2024, V. 386, №eadn0609, pp. 1–11.

You X., Luo Zh., Su Yu., Gu L. et Gu H. Peridiniopsis jiulongensis, a new freshwater dinoflagellate with a diatom endosymbiont from China // Nova Hedwigia, 2015, V. 101, № 3–4, pp. 313–326.

Young T.P., Stubblefield C.H. et Isbell L.A. Ants on swollen-thorn acacias: species coexistence in a simple system // Oecologia, 1997, V. 109, № 1, pp. 98–107.

Zeder M.A. Animal domestication in the Zagros: a review of past and current research // Paléorient, 1999, V. 25, № 2, pp. 11–25.

Zhou Zh. Stalagma samara, a new podocarpaceous conifer with monocolpate pollen from the Upper Triassic of Hunan, China // Palaeontographica Abteilung B, 1983, V. 185, № 1–3, pp. 56–78.

Zhou Zh.-Ya. An overview of fossil Ginkgoales // Palaeoworld, 2009, V. 18, № 1, pp. 1–22.

Zilhão J., Angelucci D.E., Araújo Igreja M., Arnold L.J., Badal E., Callapez P., Cardoso J.L., d’Errico F., Daura J., Demuro M., Deschamps M., Dupont C., Gabriel S., Hoffmann D.L., Legoinha P., Matias H., Monge Soares A.M., Nabais M., Portela P., Queffelec A., Rodrigues F. et Souto P. Last Interglacial Iberian Neandertals as fisher-hunter-gatherers // Science, 2020, V. 367, №eaaz7943, pp. 1–13.

Zimmermann M., Brownstein K.J., Pantoja Díaz L., Ancona Aragón I., Hutson S., Kidder B., Tushingham Sh. et Gang D.R. Metabolomics-based analysis of miniature flask contents identifies tobacco mixture use among the ancient Maya // Scientific Reports, 2021, V. 11, № 1590, pp. 1–11.

Zohary D. et Spiegal-Roy P. Beginnings of fruit growing in the Old World // Science, 1975, V. 187, № 4174, pp. 319–327.

Zohary D., Hopf M. et Weiss E. Domestication of plants in the Old World. The origin and spread of domesticated plants in south-west Asia, Europe, and the Mediterranean Basin. New York, Oxford University Press, 2012, 243 p.

Zuidema P.A. Ecology and management of the Brazil nut tree (Bertholletia excelsa). PROMAB Scientific Series 6, 2003, 112 p.