Зима, наконец, закончилась. Солнце появлялось на небе все чаще, пробиваясь сквозь рваные клочья облаков робкими, еще холодными лучами, которые не столько грели, сколько дразнили обещанием тепла. Снег на крышах Кремля потемнел и осел, превратившись из белоснежного покрывала в грязно-серую кашу, сочившуюся влагой. С карнизов свисали сосульки — длинные, прозрачные, похожие на хрустальные кинжалы, и капель стучала по каменным подоконникам с монотонным упорством древнего палача.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрел в окно своего кабинета и тосковал о свободе. Каменный подоконник был широким — на него можно было усесться, подтянув колени к груди, что я иногда и делал, когда никто не видел Апостольного князя Псковского за «работой».

Мой просторный кабинет, обставленный массивной дубовой мебелью, с портретами предшественников на стенах казался мне склепом. Красивым, просторным, отделанным дорогим деревом и позолотой, но склепом. Местом, куда приходят, чтобы медленно умереть от скуки, погребенным под грудой документов, отчетов, прошений и докладных записок.

На столе передо мной высились три неровные стопки бумаг, каждая — толщиной в палец. Левая — входящая корреспонденция: письма от зависимых князей, прошения, отчеты управляющих, и бесконечные докладные записки. Средняя — документы на подпись: указы, распоряжения и финансовые ведомости. Правая — то, что я уже рассмотрел и подписал, она была самой тонкой.

Я стал пленником золотой клетки, ощетинившейся рядами золотых клинков княжеских гвардейцев, но гораздо страшнее была рутина, которая засасывала меня с головой.

Все катилось своим чередом: утренние тренировки с дружиной на казарменном плацу, затем — быстрый завтрак, холодный душ и работа с документами, от которой рябило в глазах и ныла шея. Потом встречи с членами правительства, одна за другой — нескончаемая череда лиц, имен и проблем, каждая из которых требовала пристального внимания и мудрого княжеского решения.

После обеда — постижение вековой мудрости Волховского-старшего. Эти встречи были самыми ценными и одновременно самыми изматывающими. Старик обладал энциклопедическими знаниями об истории Империи, Апостольных Родах, их тайных и явных союзах, застарелых конфликтах и хитросплетениях политических интриг, уходящих корнями в глубь веков.

Он рассказывал обо всем этом неспешно, обстоятельно, с многочисленными отступлениями и паузами, во время которых испытующе вглядывался в мое лицо, проверяя — усвоил ли я сказанное. Иногда мне казалось, что старик нарочно испытывает мое терпение, растягивая объяснения, которые можно было уложить в пять минут, на целый час.

Вечера принадлежали Алексею — мы вели задушевные интеллектуальные беседы, затягивавшиеся далеко за полночь. Мой адъютант оказался удивительным собеседником — начитанным, острым на язык, с неожиданно глубоким пониманием людской природы.

Мы спорили о политике и философии, обсуждали лекции его прадеда, прочитанные книги и конструировали возможное будущее Российской Империи. Он не боялся возражать мне, не лебезил и не подстраивался под мое мнение, и за это я ценил его больше, чем за что-либо другое. А еще я ценил его за то, что помимо заумных бесед, мог обсудить с ним все, что угодно, не боясь быть самим собой.

Жаркие ночи принадлежали Ладе. Она приходила в мои покои после полуночи — тихо, словно призрак. Ее шаги были неслышными, а присутствие я чувствовал раньше, чем видел — руны откликались на приближение девушки мягким, теплым сиянием, словно приветствуя давнюю знакомую.

Мы не говорили о прошлом. Не говорили о предательстве, о Тульском, о месяцах разлуки, о слезах на балконе и моих жестоких словах. Не говорили о будущем — о Видане Новгородской и моей свадьбе, которая маячила где-то на горизонте, словно грозовая туча. Мы просто были вместе — здесь и сейчас, в темноте княжеских покоев, где единственным светом было золотое сияние рун на наших запястьях.

Это был островок тепла и человеческой близости посреди океана лжи, интриг и политических игр. Лада была якорем, не позволяющим сорваться во все тяжкие в моменты, когда золотая клетка сжималась до размеров гроба, и я начинал задыхаться от бессильной ярости.

Лада — тоже Волховская. Эта мысль неизменно вызывала у меня кривую усмешку. Три Волховских под одной крышей: прадед, правнук и правнучка. Козельский беспокоился не зря — любой другой счел бы их потенциальной угрозой, и рассадником заговора, но мне было плевать.

Если бы не ежедневные послеобеденные визиты князей, я бы взвыл от тоски. Впрочем, и от этих встреч тоску хотелось запить чем-нибудь покрепче клюквенного морса.

Старики приняли меня в качестве Апостольного князя. Приняли — и начали опасаться всерьез. Произошло это не одномоментно. Сначала случилась казнь мятежников на площади, затем — формирование новой княжеской дружины из сыновей тех самых князей, которые приходили ко мне на поклон, а довершили дело слухи о помолвке с дочерью Императора, снова превратившие Олега Псковского из выскочки в потенциального члена правящей семьи.

Каждый из этих факторов по отдельности не был решающим. Но вместе они сплелись в удавку, которую я набросил на шеи зависимых князей — не затянув до конца, но дав почувствовать ее остроту. И старики, прожившие жизни с такими же удавками, поняли — со мной лучше не конфликтовать.

Общаться с ними не доставляло никакого удовольствия. Их фальшивые улыбки вызывали оскомину, подобострастные речи — тошноту, а их прозрачные попытки выведать мои планы — раздражение. Они приходили ко мне не для того, чтобы обсудить дела своих княжеств, а чтобы прощупать почву, оценить расстановку сил и занять наиболее выгодную позицию при новом дворе.

Я свел общение с данниками к коротким встречам и обсуждению рабочих вопросов, которые Алексей упорно называл политическими. «Рабочие вопросы — это когда крыша течет и нужен плотник, — язвительно поправлял он меня, перебирая документы. — А когда князь Вронский жалуется на князя Островского из-за спорных охотничьих угодий, а за этим стоит столетний конфликт, замешанный на крови, деньгах и женщинах — это политика, Олег.».

Политика. Власть на кончиках пальцев. И дело было не в рунах — дело было в магии общения. Магии, которой меня не учили ни в детстве, ни на Играх. Магии, которую я постигал на ходу, допуская ошибки и набивая шишки. Магии, изрядно сдобренной чужим страхом, которому нужно было давать выход.

Волховский-старший не уставал повторять, что страх — лучший инструмент власти, эффективнее любого меча и любой руны. Но пользоваться им нужно аккуратно, как хирургическим скальпелем, а не как боевым топором. Перегнешь палку — и страх перерастет в ненависть, а ненависть — в заговор. Недодавишь — и тебя сочтут слабаком и сожрут, не подавившись.

Протокольные съемки для Имперского телевидения раздражали меня особенно сильно. Телевизионщики приезжали дважды в неделю — целая бригада безруней с камерами, микрофонами, осветительными приборами и бесконечными требованиями. «Князь, повернитесь к свету! Князь, улыбнитесь! Князь, скажите что-нибудь вдохновляющее! Князь, можно еще один дубль?»

Я старался быть лапочкой. Белозубо улыбался в камеру и произносил мудрые не по годам речи, тексты которых писал специально нанятый человек. Позировал на фоне Кремля, на фоне дружины, на фоне заснеженных полей Псковщины. Играл роль молодого, энергичного и прогрессивного князя, заботящегося о своем народе, — и играл, надо признать, неплохо.

Моя популярность росла день ото дня. Имидж женоубийцы — человека, по чьей вине погибла Веслава Новгородская, постепенно развеивался, как утренний туман под лучами солнца. Молодой, красивый, одиннадцатирунный князь, победитель Игр Ариев снова стал популярной фигурой. Женщины были в восторге, а мужчины проникались уважением. Рейтинги ползли вверх, как ртуть в термометре за окном.

Владлен Волховский начал ворчать. Старик, привыкший везде видеть опасность, хмурился и качал головой, перебирая газетные вырезки на моем столе.

— Все идет уж слишком хорошо, — раз за разом повторял он, постукивая иссохшим пальцем по лакированной столешнице. — В нашем мире, Олег, затишье — верный предвестник бури. Когда тебя хвалят со всех сторон и зализывают до ягодиц, жди удара.

— Вы слишком мнительны, — отвечал я, откидываясь в кресле.

— Мнительность — профессиональная деформация всех ариев, доживших до моего возраста, — парировал Волховский, и его блеклые, выцветшие глаза на мгновение обретали яркость. — Вскоре Новгород, обеспокоенный ростом популярности молодого фотогеничного князя, даст тебе тяжелую затрещину. Это закон политической гравитации: чем выше поднимаешься, тем больнее падать. И тем больше желающих подтолкнуть!

Я не разделял его опасений. По крайней мере, не полностью. Потому что молодой фотогеничный князь был нареченным дочери самого Императора, слухи о чем просочились в прессу и стали главной светской новостью зимнего сезона. Я не подтверждал и не опровергал слухи. Несмотря на то, что память у безруней была короткой, как у золотых рыбок, о новой свадьбе говорить было рано, потому что пепел Веславы еще не остыл.

Император со мной не общался. Ни разу с того дня, как я покинул Великий Новгород — не позвонил, не прислал гонца и не передал записки, если не считать короткого послания, привезенного Волховским.

С Имперской канцелярией взаимодействовал Козельский, и, судя по его докладам, никаких проблем, требующих моего вмешательства, не возникало. Бюрократическая машина Империи работала исправно, перемалывая тонны бумаг и выплевывая тонны новых, и моя роль в этом процессе сводилась к подписанию документов и произнесению дежурных фраз перед камерами.

Тем не менее, интуиция старика Волховского не обманывала. Меня тоже тревожило, что все идет слишком уж гладко. Слишком спокойно, слишком предсказуемо, слишком неправдоподобно. В мире ариев не бывает «слишком хорошо» без последующего «слишком плохо».

Дни тянулись, как расплавленная смола, — вязко, медленно, с тягучим, липким ощущением ожидания опасности. Я словно оказался в центре антициклона, где царило полное спокойствие, в то время как вокруг бушевали ветры и ураганы. И это спокойствие не успокаивало, а настораживало, потому что где-то рядом зрел ураган.

Телефон на столе зазвонил и вырвал меня из череды бесплодных размышлений. Я отвернулся от окна, с неохотой оторвавшись от созерцания весеннего неба, и поднял трубку.

— Пожаловал господин Козельский, ему назначено на одиннадцать утра, — напомнил мне Алексей голосом, в котором деловитость секретаря сочеталась с едва уловимой ноткой приятельской теплоты, и замолчал, ожидая распоряжений.

— Пусть заходит, — сказал я и нажал клавишу отбоя.

Отношения с Алексеем полностью восстановились после бурного объяснения, которое мне не хотелось вспоминать. Парень сам протянул мне руку примирения — в буквальном и переносном смысле. Он пришел ко мне однажды вечером с бутылкой водки в руке, встал на пороге кабинета с выражением упрямой решимости на бледном лице и сказал: «Я не уйду, пока не выскажу все, что о тебе думаю!». С этого дня все встало на свои места.

Иногда мы вдвоем выбирались в город, одевшись как безруни. Спрятав лица в складках модных среди молодежи цветных капюшонов, мы бродили по узким улицам старого города, заходили в магазинчики и чайные, и старались хот бы на время погрузиться в нормальность.

Эти вылазеи были глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере дворцовой жизни. Они напоминали мне, что за стенами Кремля существует мир — настоящий, живой, не замешанный на крови, рунах и политике. Мир, в котором люди покупают книги, едят пироги и не думают о политических раскладах.

Волховский-старший недовольно ворчал.

— Мальчишеская бравада! — бушевал он, расхаживая по моему кабинету и размахивая руками. — Князь, переодетый безрунем, слоняется по городу, как герой третьесортного романа! Что будет, если тебя узнают? Что будет, если кто-то нападет?

В ответ я неизменно обнажал запястье, на котором мерцали одиннадцать рун, и молча поднимал бровь.

— Убивают даже двадцатирунников! — желчно повторял старик, но в его голосе звучала не злость, а беспокойство. — Убивают подло, исподтишка, когда жертва меньше всего этого ожидает. Олег, руны — это не стопроцентная гарантия от смерти, тебе ли не знать!

Я слушал его, кивал, обещал быть осторожнее — и продолжал выбираться в город при первой возможности. Потому что мне была нужна эта связь с реальностью. Связь, которую золотая клетка Кремля разъедала, как ржавчина разъедает железо. Потому что князь, оторванный от своего народа, мертвый вождь. Может, не физически, но духовно — точно.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Козельский. Старик держался молодцом, несмотря на довольно преклонный возраст. Прямая спина, четкая походка и ясный взгляд выдавали в нем человека, не привыкшего сдаваться ни годам, ни обстоятельствам.

Козельский тащил на себе неподъемный воз административных обязанностей — от хозяйственных нужд Кремля до дипломатической переписки с Имперской канцелярией — и ни разу не пожаловался на усталость или нехватку сил. По крайней мере, в моем присутствии.

— Добрый день, князь! — сказал управляющий, степенно прошествовал к столу и с облегчением опустился в приготовленное специально для него кресло.

— Доброе утро!

Козельский положил на стол видавшую виды кожаную папку, развязал истрепавшиеся тесемки, раскрыл папку и протянул мне верхний лист — плотную бумагу с напечатанным текстом, графиками и диаграммами.

— Ваша популярность в княжестве растет, — удовлетворенно отметил он, постучав пальцем по одному из графиков. Красная жирная линия на нем уходила вверх почти вертикально, словно боец, карабкающийся на крепостную стену. — Телевизионные сюжеты дают хороший эффект. Люди видят молодого, обаятельного и деятельного князя. Это внушает им надежду на перемены к лучшему.

Я взял лист и посмотрел на цифры.

— Женщинам нравятся сказки про принцев и принцесс, — я кисло улыбнулся и показал пальцем на диаграмму. — Мужчины относятся ко мне с гораздо меньшим восторгом!

— Лиха беда начало, — возразил старик, подняв палец. — Тренд вполне неплох! Дайте время — мужчины оценят вас по делам, а не по внешности.

— Гораздо больше меня интересуют настроения наших князей… — сказал я, отложив лист в сторону.

Популярность среди безруней — хорошая штука. Она дает легитимность, создает иллюзию народной поддержки и мешает потенциальным заговорщикам действовать открыто. Но реальная власть в Апостольном княжестве держится не на безрунях, а на двадцати трех княжеских родах, чьи бойцы и руны — единственная сила, способная защитить Псковщину от Тварей. И реальные настроения членов этих родов значили для меня больше, чем любые рейтинги.

— Они не ропщут, и это уже хорошо, — Козельский усмехнулся. — Казнь мятежников сделала свое дело — самые горячие головы остыли, а самые хитрые решили подождать и понаблюдать. Никто не хочет стать следующим примером для остальных. Но, — он поднял палец, — это затишье временное. Страх — скоропортящийся продукт. Его нужно подпитывать или заменять чем-то более долговечным. Я бы объединил их каким-нибудь значимым общим делом…

Глаза старика за стеклами очков сверкнули — старый лис прощупывал меня, пытаясь таким нехитрым маневром выведать планы. Козельский был мастером подобных ходов — он не спрашивал напрямую, а создавал ситуацию, в которой собеседник сам выкладывал карты на стол. Но пока я был не готов их продемонстрировать.

Мне был нужен повод, чтобы объявить об увеличении гвардии. Шесть десятков бойцов — слишком мало для полноценной обороны княжества. Я планировал увеличить ее как минимум втрое больше — а лучше впятеро. Но расширение гвардии неизбежно вызовет вопросы — и у зависимых князей, и у Имперской канцелярии. «Зачем Апостольному князю такая армия? Не готовит ли он мятеж? Не замышляет ли переворот?» Эти вопросы зададут обязательно, и ответы должны быть убедительными, а реальная угроза убедительнее любых слов. Прорыв или какой-то вооруженный инцидент, который продемонстрирует, что нынешних сил недостаточно и развяжет мне руки.

В том, что такой повод рано или поздно наступит, я даже не сомневался. Прорывы случались регулярно, и каждый следующий, по наблюдениям Волховского-старшего, был мощнее предыдущего. А вооруженные инциденты в нашем беспокойном мире случались еще чаще, чем Прорывы.

— Придумаем что-нибудь, — беспечно отмахнулся я, изобразив на лице выражение юношеской беззаботности.

Периодически я напоминал всем своим поведением, что перед ними легкомысленный юнец, которого интересуют только девки и сражения на мечах, а княженье — лишь способ получить то и другое. Это было частью моей стратегии — и, пожалуй, самой простой ее частью.

Козельский чуть заметно поджал губы — он не купился на мою мнимую беспечность, я видел это по его глазам. Но промолчал, приняв правила игры. Старик был слишком опытен, чтобы настаивать там, где настаивать бесполезно.

— Что с бюджетом? — спросил я, переходя к главным вопросам.

— Тиун потирает руки от счастья, — Козельский позволил себе довольную улыбку, и его лицо на мгновение помолодело лет на двадцать. — Впервые за долгие годы наши доходы покрыли расходы, и нам осталось еще немало. После снижения податей налоговые поступления от зависимых княжеств идут без задержек — никто не хочет рисковать, демонстрируя неплатежеспособность. Экономия на содержании дворца, которую вы одобрили…

— Попросите его попридержать отчеты и пока не направлять их в Имперскую канцелярию! — перебил старика я, изучив цифры.

— Хорошо, князь, — Козельский кивнул, не задав ни одного вопроса.

— Канал по доставке Тварей работает? — спросил я, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

Твари были нужны для обучения дружинников и наращивания их рунного потенциала. Без Тварей — никаких новых рун. А без новых рун дружина останется тем, чем была — сборищем молодых ариев с двумя-тремя рунами на запястье, годных лишь для караульной службы.

— С перебоями, — старик поджал губы, и между его бровями залегла глубокая вертикальная складка. — Судя по всему, ими начали интересоваться многие княжества. Спрос на живых Тварей вырос — за последний месяц цены поднялись вдвое.

Я потянулся к невысокой стопке газет, лежавшей на краю стола. Газеты я теперь читал каждое утро — эту привычку мне привил Козельский. Волховский ему вторил. «Газеты — зеркало Империи, — неустанно повторял он. — Кривое, мутное, искажающее реальность, но другого у нас нет. Научись читать между строк, и будешь знать больше, чем половина членов Имперского Совета из тайных донесений». Я взял верхнюю газету и протянул ее управляющему.

— Вы это видели?

«Самый страшный Прорыв за последнее столетие!» — гласил набранный крупным шрифтом заголовок. Под заголовком красовалась фотография, от которой по спине пробегал холодок. На ней была изображена поверженная Тварь размером с боевой вертолет, окруженная убившими ее Имперскими гвардейцами. Чудовище лежало на боку посреди поля, вспаханного его собственным телом при падении.

Гвардейцы стояли вокруг туши с выражением усталого торжества на лицах. Их доспехи были покрыты черной слизью и кровью, а головы едва доставали до нижнего края хитиновой брони.

Тварь уничтожили в Прорыве недалеко от Ростова. Газета сообщала, что бой длился шесть часов, в нем участвовало более трехсот рунников. О потерях не было сказано ни слова, но они явно были немалыми.

— На нашей памяти у нас подобное случалось? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — старик покачал головой, даже не взглянув на фотографию — он наверняка ее уже видел. — В Псковском княжестве Прорывы случаются чаще, чем в других регионах Империи, — это вы знаете. Но таких крупных Тварей у нас не появлялось ни разу. Самая большая, которую я помню, была размером с грузовик, и мы потеряли шесть человек, прежде чем ее удалось уничтожить. Если такой Прорыв случится рядом с Псковом, без помощи Империи и соседей нам не обойтись.

Он произнес последнюю фразу деловым тоном, но подтекст был очевиден. Шесть десятков молодых ариев, большинство из которых имеет по две-три руны — это не армия. Это лакомый корм для Твари подобных размеров. Даже мои одиннадцать рун не помогут, если из Прорыва выползет нечто подобное тому, что изображено на газетном снимке. Против такого монстра нужны десятки опытных рунников с семью-восемью рунами на запястьях и несколько высокорунных князей, возможно, даже членов Имперского Совета. Получить все это мы могли, лишь договорившись с соседними Апостольными княжествами.

Что ж, наступала пора более близкого знакомства с Апостольными Родами Империи. Наверняка они уже получили информацию о том, что на псковском троне я закрепился, и время на меня тратить стоит.

— К нам решил пожаловать князь и княгиня Полоцкие, — сообщил Козельский, словно прочитав мои мысли.

— Полоцкие? — переспросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. Сердце, предательски дрогнув, ускорило ритм. Перед внутренним взором возникло лицо Забавы Полоцкой. И не только лицо.

— Они намерены прибыть без свиты, — продолжил Козельский, внимательно наблюдая за моей реакцией, — и я позволил себе подтвердить визит, потому что отказ означал бы оскорбление. Ссориться с ними по пустякам — непозволительная роскошь для любого княжества, тем более — для нас…

Старик говорил что-то еще — о дипломатическом протоколе, о необходимости подготовить парадные покои, о меню торжественного ужина и расписании мероприятий. Он смотрел мне в глаза, его губы двигались, слова складывались в предложения — но я не слышал ни одного из них.

Я так и не позвонил Забаве. Не выполнил поручение Императора — он хотел, чтобы я выяснил обстоятельства гибели жениха Забавы — Богуславского. Хотел, чтобы я понял, причастна ли к его смерти сама княжна. И причастна ли она к гибели Веславы.

Я предпочел остаться в неведении, потому что не хотел слышать правду из уст, которые сводили меня с ума. Не хотел видеть ложь в глазах, которые снились мне по ночам. Не позвонил, потому что боялся узнать, что Забава — убийца.

Она наверняка приедет в Псков. Княжна — главный козырь Полоцкого Дома в любых переговорах. Умная, красивая, обаятельная, прошедшая через горнило Игр Ариев и закаленная в огне придворных интриг. Забава была идеальным дипломатическим оружием — она умела очаровывать, убеждать и манипулировать с изяществом, которому позавидовал бы любой опытный царедворец.

Голос Козельского вернул меня к реальности.

— Князь? Вы меня слушаете?

— Да, — я встряхнул головой, прогоняя образ красавицы, который преследовал меня по ночам. — Да, конечно. Приготовьте покои, составьте программу визита — вы знаете, что делать, гораздо лучше меня. Когда они планируют прибыть?

— Через неделю, — сообщил он, аккуратно собирая бумаги обратно в папку. — У нас достаточно времени для подготовки. Я составлю протокол и представлю на ваше утверждение.

— Хорошо, — кивнул я, мысленно оказавшись лицом к лицу с Забавой.

Козельский поднялся из кресла, завязал тесемки папки, аккуратно заправил выбившийся уголок документа и выпрямился.

— Есть еще один вопрос, князь, — сказал он, замерев у стола. — Неприятный.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Тайный сыск запросил у нас списки княжеских дружинников. Стандартная процедура — ежегодная перепись личного состава. Но в этом году запрос пришел на три месяца раньше обычного.

Я промолчал, обдумывая услышанное. Это была не случайность, а целенаправленный интерес. Кто-то в Новгороде хочет знать даже несущественные подробности, и мы должны разобраться, почему.

— Отправьте старые списки, — сказал я после паузы. — Сформированные до нового набора. Позже сошлемся на ощибку.

— Как прикажете, князь, — Козельский склонил голову и направился к двери.

Старик вышел из кабинета, и я уставился на стопки бумаг, громоздившиеся на столе. С трудом подавил подавил желание смахнуть их все на пол одним широким движением руки и снова повернулся к окну.

Солнце выглянуло из-за облаков и залило кабинет бледным золотистым светом. Воробьи суетились на карнизах, чирикая так яростно, будто обсуждали последние новости — свои, воробьиные, не имеющие ничего общего с Прорывами, рунами и политическими интригами.

А я не мог избавиться от внезапно нахлынувшего чувства тревоги, иррационального, никак не связанного ни с газетными заголовками о гигантских Тварях, ни с запросами Тайного сыска, ни даже с предстоящим визитом Полоцких. Это было что-то иное, что-то чего я постичь не мог.

Я опустил взгляд и посмотрел на запястье. Руны мерцали настолько ярко, что их золотое сияние пробивалось через белоснежную манжету рубашки. Они сигнализировали об опасности, но я понятия не имел, откуда и от кого она исходит.

Синее небо, легкие белые облачка, по-весеннему греющее солнышко — все радовало глаз. Весна пришла в Псков робко, словно гостья, не уверенная в том, что ее ждут, но пришла. Воздух пах талой водой и пробуждающейся землей, а ветер, еще недавно жалящий ледяными иглами февральских метелей, касался лица мягко и ласково.

Вертолет с имперским гербом на борту, плавно опускающийся на оцепленную моими дружинниками площадку, не вписывался в идиллическую картинку, но я с нетерпением ждал его приземления. Словно дразня, винтокрылая машина снижалась медленно, подобно гигантской стрекозе, нерешительно выбирающей место для посадки.

Мощь ауры гостей чувствовалась даже на расстоянии. Она давила тяжело и неотвратимо, вызывая дискофорт на грани боли и желание спрятаться куда-нибудь подальше. Я чувствовал это каждой руной на запястье, каждой клеткой своего тела, каждым нервом — и старался не подавать виду.

Князь Полоцкий, его жена и дочка широко улыбались, глядя на нас через иллюминаторы, и приветливо махали руками, словно старые знакомые, прилетевшие навестить дальнюю родню. Их лица лучились такой искренней и заразительной радостью, что на мгновение мне захотелось поверить в подлинность этих улыбок, но я слишком хорошо знал цену улыбкам в мире ариев, чтобы на них купиться.

Сопровождающий важных гостей член Имперского совета, князь Велимир Тонский, внимательно осматривал летную площадку через соседнего иллюминатора. Он не улыбался, не кивал, не поднимал руки в приветственном жесте — лишь смотрел вниз с холодным, оценивающим вниманием хищной птицы, высматривающей добычу с высоты.

— Вот же старый засранец! — с презрением прошептал старик Волховский, стоявший по правую руку от меня. Его выцветшие глаза сузились, а на иссушенном годами лице проступила сеть мелких морщин, которые всегда обозначались ярче, когда старик злился. — Держите ухо востро: невозмутимость Тонского — лишь маска! За ней прячется самый хитрый и беспринципный ум Имперского совета!

Я, Волховский-старший и Алексей стояли на краю площадки, мужественно перенося поднятый лопастями ветер и издаваемый ими грохот, который отражался от стен и создавал оглушающее эхо. Рев двигателей заставлял вибрировать грудную клетку, а воздушный поток трепал полы моего парадного мундира, и золотые позументы бешено метались, напоминая золотые искры, которые высекали мечи ариев во время сражений.

Такая встреча была нарушением древних традиций: Апостольный князь должен встречать других апостольников с женой и детьми, в окружении могущественных родственников, но за неимением оных гостям придется довольствоваться мной одним. Холостой, бездетный восемнадцатилетний князь — зрелище для искушенного в придворных тонкостях глаза довольно жалкое. Впрочем, это было частью моей игры. Пусть думают, что я — мальчишка, робко присевший на краешек Псковского трона. Пусть недооценивают.

Вертолет на мгновение завис над разметкой, а затем приземлился. Пилот выполнил посадку безупречно: колеса коснулись гранита одновременно, машина тяжело осела на амортизаторы и замерла у начала синей ковровой дорожки, расстеленной для дорогих гостей.

Двигатели выключились и рев превратился в свист. Лопасти вращались все медленнее и медленнее, и, наконец, остановились. Наступила тишина, показавшаяся оглушительной после нескольких минут адского грохота. Откидная дверь плавно опустилась на синюю ковровую дорожку, расстеленную от вертолета до парадного входа во дворец, и мы с Алексеем зашагали к вертолету.

Первым по трапу Тонский. Черный, расшитый серебром мундир сидел на старике безупречно и лишь усиливал ощущение опасности, возникающее при виде старика. Он холодно оглядел двор, шеренги гвардейцев, застывших по обе стороны ковровой дорожки с каменными лицами, затем взгляд его зеленых глаз мазнул по мне с Алексеем и на мгновение задержался на старике Волховском. Так смотрят на старого противника, с которым когда-то сыграли ничью и давно ждут реванша. Помедлив мгновение, Тонский едва заметно кивнул старому князю, подал знак рукой и шагнул с дорожки в сторону, уступая проход.

В овальном проеме появился сияющий, словно новый золотой рубль, Апостольный князь Полоцкий. Всеволод Полоцкий был высоким, широкоплечим мужчиной и ровесником моего отца, но выглядел моложе своих лет. Его волосы — густые, когда-то, вероятно, темные, а ныне посеребренные сединой, были зачесаны назад и обнажали высокий лоб, изрезанный едва заметными горизонтальными морщинами. Лицо было красивым и мужественным, с массивной нижней челюстью и ямочками на щеках, которые наверняка появлялись каждый раз, когда князь улыбался. А улыбался он сейчас так широко и щедро, словно встретил любимого сына, а не малознакомого владетеля соседнего княжества.

Он спустился п трапу, а затем обернулся и галантно подал руку жене. Княгиня Полоцкая ступила на ковровую дорожку, и я невольно задержал дыхание: женщина была ослепительно красива. Высокая и стройная, с тонкой осиной талией, она выглядела как старшая сестра Забавы. Золотистые волосы были уложены в высокую прическу, подчеркивающую идеальную форму лица и делающую и без того огромные голубые глаза еще больше.

Следом за матерью появилась Забава. Я увидел ее, и мир на мгновение замер. Она улыбалась — открыто, лучезарно, с тем особенным выражением, которое могло означать все что угодно: от искренней радости до утонченной насмешки. Я же, застыв, словно истукан, не мог отвести взгляд от огромных глаз, которые снились мне по ночам и губ, которые жарко шептали слова любви.

Мне было неловко стоять на середине дорожки и пожирать глазами Забаву, приближающуюся к нам вместе с родителями, но протокол встречи был оговорен заранее, и все следовали ему неукоснительно. Каждый шаг, каждый поклон, каждое слово приветствия — все было расписано в документе, который Козельский подготовил с дотошностью, достойной лучшего применения.

После короткого обмена приветствиями — ритуальных поклонов, рукопожатий и дежурных фраз о здоровье, погоде и радости встречи, наступила неловкая пауза. Тонский и Волховский обменялись взглядами — долгими, тяжелыми и многозначительными. В этих взглядах было все: и застарелая вражда, и взаимное уважение, и настороженность, и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.

Старики медленно отошли в сторону и направились к башне, ведя спокойную, неторопливую беседу. Покидая нас, оба члена Имперского совета даже не удосужились принести формальные извинения. Они вполне могли бы сойти за престарелых братьев — оба высокие, сухопарые, седые и опасные, если бы не глаза Тонского. Они были ярко-зелеными, неестественно яркими, словно подсвеченными изнутри. Радужки казались чужеродными на этом суровом, высушенном временем лице — как два изумруда, вставленные в пергаментную маску.

— Уважаемым членам Имперского совета, по-моему, есть о чем поговорить наедине, — сказал Полоцкий, проводив их долгим, задумчивым взглядом, а затем обратил его на нас. — Дамы, вы будете не против, если мы с Олегом уподобимся уважаемым старейшинам, пройдемся по двору и осмотрим его новую княжескую гвардию? А вас проводит во дворец этот симпатичный молодой человек. Ммм…

— Алексей Волховский, — с готовность представился мой адъютант.

Выглядел он великолепно — высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и выражением врожденного аристократизма, который невозможно подделать или сыграть.

— С Алексеем⁈ — Полоцкий посмотрел на жену и дочь, вопросительно вскинув бровь.

Эта гримаса была комичной и грозной одновременно — могущественный Апостольный князь, повелитель одного из богатейших княжеств Империи, испрашивал у жены и дочери разрешения с притворным смирением, за которым сквозила абсолютная уверенность в утвердительном ответе.

— Конечно, дорогой! — княгиня обворожительно улыбнулась.

Она была очень красивой женщиной, харизматичной и сексуальной, поэтому слухи о том, что Апостольный князь Полоцкий верен ей аки лебедь, вполне могли оказаться правдой. Верность мужчины определяется не его моральными принципами, а красотой и умом его жены — так утверждал Волховский-старший. Мне лебединая верность точно не грозила, это я понял еще в школе. Впрочем, если рядом со мной будет Забава…

— Конечно, папа! — сказала она, широко улыбнулась, шагнула к моему адъютанту, непринужденно взяла его под локоть и бросила на меня ироничный взгляд — быстрый, как укол рапиры, и столь же болезненный. — Расскажите нам о вашем князе, Алексей⁈

Голос ее был бархатистым, с легкой хрипотцой, которая придавала каждому слову особую чувственность. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и стиснул зубы, чтобы не выдать смятение.

— Нас ждет праздничный обед, — сказал я с досадой, которую не удалось скрыть полностью. — Алексей проведет вас во дворец…

Ревность — тупая, иррациональная, недостойная Апостольного князя — шевельнулась в груди, как спящая змея, разбуженная нечаянным прикосновением. Я подавил это чувство усилием воли, напомнив себе, что Забава меня дразнит.

Я повернулся к Полоцкому. Князь стоял рядом, заложив руки за спину, и наблюдал за моим лицом с тем откровенным интересом, с каким энтомолог наблюдает за жуком, насаженным на булавку. Он вел себя как хозяин — распоряжался, раздавал указания и определял, кому куда идти.

Я должен был поставить его на место, исходя из древних традиций, но продолжал играть роль неуверенного в себе юнца, который робко присел на самом краешке трона. Эта роль требовала от меня лишь одного — убедительности. И я демонстрировал, что молод, неопытен и управляем. Что мной можно манипулировать, как шахматной фигурой — переставлять с клетки на клетку, жертвовать и разменивать.

Впрочем, играть мне было легко, потому что я ощущал себя немного не в своей тарелке. Чувствовал робость — словно молодой охотник перед матерым хищником, который одним ударом лапы способен переломить ему хребет. Вспоминал юных героев фантастических романов, которыми зачитывался в детстве. Они манипулировали умудренными опытом седыми ариями, заставляя их плясать под собственную дудку, и вертели их на… На клинке вертели. Наверное, потому эти романы и называются фантастическими.

Реальность же была прозаичнее и суровее любого вымысла. Передо мной стоял человек, прошедший десятки Прорывов, убивший столько Тварей и людей, сколько мне в самых кошмарных снах не снилось, и управлявший одним из могущественнейших княжеств Империи, когда меня еще на свете не было.

— Ты ничего не стал менять, — задумчиво сказал Полоцкий, оглядев двор. — Все как при Игоре…

— Дань традициям, — ответил я и пожал плечами.

Я произнес эту короткую фразу с каменным лицом, попытавшись скрыть гнев, проснувшийся во мне при упоминании князя Псковского, но на запястье у Полоцкого мерцало шестнадцать или семнадцать рун, и его было сложно обмануть. Он расшифровал мою реакцию так же легко, как я читал утренние газеты, но не стал заострять на ней внимание — лишь чуть сощурил глаза, пряча усмешку.

— Твой отец был моим другом и очень противоречивым человеком как и все мы, — сказал он, и голос его зазвучал иначе — мягче и глубже. — Сейчас ты, возможно, его ненавидишь, но твоя сыновняя любовь никому не нужна, включая его самого, потому что он пирует в чертогах Единого…

Он помолчал, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы, скорее всего на сигнальную башню, увенчанную флагом Псковского княжества, трепетавшим на весеннем ветру.

— Используй его наследие максимально эффективно, — продолжил Полоцкий. — Изучи все записи, допроси этого… М-м-м… Старика, который уже был стариком, когда нам с Игорем было по восемнадцать… Козельского… Все расклады, все планы, все, чем жил твой отец… — Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза. — Негативные эмоции — не лучший наш советчик. Я тебе в отцы гожусь и даю совет как сыну…

В его голосе звучала искренность — или то, что я готов был принять за искренность. С такими людьми, как Полоцкий, невозможно определить, где кончается правда и начинается игра.

— Спасибо! — неискренне поблагодарил его я, и, судя по легкой усмешке, тронувшей уголок губ Полоцкого, он уловил фальшь в моем голосе. — Пройдемся⁈

Князь кивнул, и мы двинулись вдоль строя гвардейцев, застывших по стойке смирно с каменными лицами. Полоцкий шел рядом, небрежно скользя взглядом по лицам бойцов. Я знал, что его небрежность обманчива, — за ней скрывалась острая, цепкая наблюдательность хищника, привыкшего оценивать каждого встречного как потенциальную угрозу или потенциальный ресурс.

Полоцкий не демонстрировал враждебных намерений, но руны на его запястье тревожно мерцали, периодически вспыхивая ярче обычного, и я был напряжен, как туго сжатая пружина, хотя и понимал, что в сражении с высшим рунным шансов у меня нет.

— Хочу сразу расставить точки над ять, пока мы не пустились в утомительные застольные беседы, ослепляя друг друга неискренними улыбками, — сказал князь, когда мы миновали строй дружинников, и лукаво улыбнулся. — Да и вам с Забавой наверняка хочется избавиться от старичья как можно скорее!

Кровь предательски хлынула к лицу, окрасив щеки и уши алым, словно кто-то плеснул на меня кипятком. Я ничего не ответил — любой ответ был бы хуже молчания. Молчание было единственным верным ходом, и я его сделал, хотя молчание далось с трудом.

Полоцкий продолжал идти рядом, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках с каждым шагом. Он не торопился — наслаждался прогулкой, весенним воздухом, видом чужих владений и, вероятно, моим смущением. Мы миновали казарменную арку, и нашим взглядам открылся казарменный двор — просторный, вымощенный гранитной брусчаткой, с тренировочными площадками и оружейными стойками вдоль стен.

— Неспокойно становится в Империи… — тихо произнес Полоцкий, мгновенно утратив прежнюю ироничную легкость. — Стычки между гвардейцами мелких княжеств на спорных территориях… Разброд и шатание среди полукровок, которые все громче требуют равных прав с чистокровными ариями… Революционные настроения среди безруней, которые все чаще оспаривают наше право на власть с оружием в руках… Упадок военной промышленности, которую разъедает некомпетентность, как ржавчина разъедает сталь… Катастрофическое сокращение числа ариев — через пять лет нас останется в два раза меньше, чем сейчас…

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное. Мы остановились у каменного парапета, ограждавшего тренировочную площадку, и Полоцкий облокотился на него, скрестив руки на груди.

— Медленное, но верное продвижение Тварей вглубь территории Империи… — продолжил он, и я уловил в его ноту, которую я не слышал прежде. Не страх — Полоцкий, казалось, был физически неспособен бояться. Скорее — горечь. Горечь человека, который видит, как рушится мир, построенный его великими предками. — Правящий Род Новгородских уже давно не правит, а лишь пожинает плоды предшественников и усиливает собственную власть… Грядут перемены! Я чувствую это, мой юный друг, чувствую столь же ясно, сколь эти весенние лучи солнца на своем лице…

Полоцкий поднял лицо к небу и зажмурился. В этот момент он перестал казаться могущественным Апостольным князем — рядом со мной стоял мужчина средних лет, измученный грузом ответственности и предчувствием катастрофы. Длилось это буквально мгновение — одну секунду, может быть, две, а затем маска вернулась на место, и передо мной снова возник правитель Полоцкого княжества: сильный, уверенный в себе и смертельно опасный.

Я вспомнил день рождения Императора. Вспомнил молчаливых Апостольных князей, сидящих за его столом с лицами, застывшими в выражении торжественной скуки, за которой пряталась настороженность. Вспомнил их переглядывания — быстрые, воровские, как у заговорщиков на тайном собрании. Вспомнил постоянные недомолвки Волховского, его оборванные фразы и многозначительные паузы, за которыми скрывалось куда больше, чем он решался произнести вслух.

Чтобы понять, что правящие элиты России находятся в состоянии конфликта, не нужно быть пророком. Достаточно иметь глаза, уши и хоть немного мозгов, чтобы сложить разрозненные фрагменты в единую картину. Картину, которая нравилась мне все меньше и меньше.

— Впрочем, я приехал не только для того, чтобы посмотреть в твои синие глаза и оценить стать молодых гвардейцев, — князь оглянулся и окинул взглядом шеренгу бойцов, застывших в отдалении. — У меня товар, а ты купец — так, кажется, сватались наши мудрые предки? Как ты смотришь на то, чтобы взять Забаву в жены?

Вопрос прозвучал так буднично и обыденно, словно князь спрашивал, не хочу ли я выпить чаю или пройтись по двору еще раз. В интонациях Полоцкого не прозвучало ни торжественности, ни волнения, ни даже намека на то, что речь идет о судьбоносном решении, способном изменить расклад сил на всей политической карте Империи. Он задал вопрос. Деловой и прямой, требующий столь же прямого ответа.

— А Забава согласна? — спросил в ответ я, немного опешив от неожиданности, и не смог скрыть заинтересованной интонации.

— А кто ее согласие спрашивать будет? — князь усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то первобытное, напомнившее мне о временах, когда невест не сватали, а умыкали. — Да это и не важно — стерпится, слюбится, как любят повторять старики. У тебя на нее даже сейчас стоит — значит семейные узы будут крепкими…

Шпилька была грубой, откровенной и точной — как удар ниже пояса, после которого не остается ничего, кроме тупой боли и злости. Полоцкий бил наотмашь, не выбирая выражений, и делал это намеренно — проверяя мою выдержку, мою способность держать удар, мою умение контролировать собственные эмоции.

Я пропустил шпильку мимо ушей, никак на нее не отреагировав. По крайней мере, внешне. Внутри же все кипело — меня обуревала смесь гнева, смущения и досады. Она клокотала в груди, как расплавленная лава в жерле вулкана, готового вот-вот извергнуться. Но вулкан не извергся. Я удержал его с трудом, стиснув кулаки за спиной до боли в суставах.

— Почему вы предлагаете союз мне? — спросил я, сознательно переводя разговор из русла личного в русло политическое.

На этом поле я чувствовал себя увереннее — здесь были правила, логика и расчет, а не страсть и похоть, от которых сбивалось дыхание и предательски розовели щеки.

— Я не буду нести высокопарную чушь о том, что ты молод и красив и потому являешься прекрасной партией для моей не менее красивой дочурки, — Полоцкий качнул головой, и его голос обрел ту деловую твердость, которая отличает людей, привыкших говорить о миллионах целковых и тысячах жизней с той же легкостью, с какой обычные люди говорят о погоде. — Не буду объяснять в подробностях, что все прочие Апостольные князья давно женаты и в лучшем случае — мои ровесники. Даже про твою шикарную наследственность и будущих здоровых внуках рассуждать не буду. Все это не имеет никакого значения!

Последние слова он произнес резко, почти с раздражением и рубанул воздух рукой, словно отсекая все лишнее, все, что мешало добраться до сути. И я понял, что сейчас начнется разговор — тот, ради которого этот человек пролетел сотни верст, ради которого собирается сесть за один стол с мальчишкой, годящимся ему в сыновья.

Князь вновь посмотрел поверх моей головы на сигнальную башню, которая возвышалась за моей спиной, врезаясь в голубое небо темным каменным клинком. Судя по ослабевшему давлению двух рунных аур, Волховский с Тонским уже стоялми на вершине башни и, возможно смотрели на нас.

Полоцкий перевел взгляд на меня. Улыбка исчезла с его лица, как солнце исчезает за тучей — мгновенно и полностью. Черты лица заострились, глаза потемнели, скулы обозначились резче, и перед мной стоял уже не улыбающийся отец семейства, предлагающий в жены дочь, а грозный Апостольный князь — один из двенадцати, держащих в своих руках судьбу Империи.

— В одиночку ты не выживешь, — уверенно заявил он. — Я предлагаю тебе не только и не столько союз брачный, сколько — политический. Я предлагаю тебе поддержку. Поддержку не только свою, но и других единомышленников из числа апостольников.

Полоцкий положил руку мне на плечо и властно развернул к себе одним слитым движением.

— Наступают нестабильные времена, — продолжил он, понизив голос до полушепота, хотя во дворе нас никто не мог подслушать. — Скоро протекция Императора может стать не защитным амулетом, а черной меткой…

Князь замолчал и посмотрел мне прямо в глаза — пристально, испытующе, словно пытаясь прочесть в них ответ на вопрос, который еще не был задан. В этом взгляде сплелись предостережение, приглашение, угроза и обещание. Как и все в мире ариев, этот взгляд имел множество слоев, и я не был уверен, что различаю все из них.

Помолвка с юной княжной Новгородской была моей силой и слабостью одновременно. Она защищала меня от посягательств других Родов, но одновременно привязывала к правящей династии крепче зачарованных цепей.

— Я помолвлен с Виданой, это уже не секрет, — напомнил я. — И это — не моя воля, а Императора…

— Воля Императора всегда отливается в граните, — согласился Полоцкий, и в его голосе прозвучала ирония — тонкая и едва уловимая. — Но поверь мне — иногда в мире происходят события, которые разрушают даже его!

Улицы Пскова, проплывающие за окнами моего лимузина, казались темными и мрачными. Пришедшая в город весна к вечеру спряталась за свинцовыми тучами, нависшими над крышами, и он погрузился в сумерки раньше обычного. Мокрый асфальт отражал блики фар, и казалось, что автомобиль плывет по черной реке, берегами которой служат каменные стены старинных зданий.

За нами на расстоянии двух корпусов следовал черный внедорожник с четверкой моих лучших дружинников, а впереди, невидимый в потоке городского транспорта, двигался еще один автомобиль с группой, которая проверяла маршрут.

Волховский-старший настоял на усилении охраны, и я не стал возражать. После разговора с Тонским, подробностями которого старик делиться не спешил, мир для него ощетинился невидимыми угрозами, и даже вечерняя поездка по городу превратилась в специальную операцию.

В отличие от Забавы я на вечерние улицы не смотрел — мое внимание было поглощено ею. Я не видел ее больше месяца, но не проходило ночи, чтобы я не вспоминал о ней. Воспоминания приходили непрошенными гостями и бесцеремонно вторгались в мои мысли, заставляя сердце ускоряться, а руны — мерцать ярче.

При встрече Забава повела себя довольно прохладно, ограничившись дежурным приветствием. На обеде в честь прибытия гостей была молчалива, и общалась так, будто выполняла непосильную повинность. Она смотрела на меня равнодушно, как на хорошего знакомого, а не любовника, и приняла мое приглашение в ресторан лишь по настоянию своей матери.

Если бы год назад кто-нибудь рассказал мне, что я буду сходить с ума по девчонке, даже потрясающе красивой, я рассмеялся бы ему в лицо. Арий не сходит с ума по женщинам — арий берет то, что хочет, и идет дальше. Так учил меня наставник. Мужчина, который теряет голову из-за женщины, — мертвый мужчина, не уставал повторять Иван Петрович, и каждый раз я мысленно с ним соглашался.

Сейчас же мне хотелось не смеяться, а плакать. Самое время поверить в существование приворотных зелий, которые старые ведьмы варят из требухи Тварей в избушках на курьих ножках. Потому что иного объяснения моему состоянию я не находил.

Я — одиннадцатирунный арий, Апостольный князь Псковский, победитель Игр, человек, убивший десятки людей и Тварей, сидел рядом с Забавой и едва справлялся с нахлынувшим на него возбуждением. Я являл собой самое жалкое зрелище, которое только можно представить.

— Вот здесь мы гуляли — помнишь? — спросила Забава и указала рукой на главную туристическую улицу, мелькнувшую в просвете между зданиями.

Ее голос звучал легко и непринужденно, но я уловил в нем едва заметное напряжение. Забава Полоцкая, прошедшая через горнило Игр Ариев, наверняка убившая своего несостоявшегося мужа и способная обмануть кого-угодно, нервничала, сидя рядом со мной.

Я собирался прогуляться с Забавой по улицам Пскова, нарядившись бездарями, как это делали мы с Волховским-младшим, но его прадед настоял на поездке в бронированном лимузине. И для его беспокойства было достаточно оснований.

— Я помню наши прогулки! — ответил я и положил руку на бедро Забавы. — И ночи помню! Иногда мне кажется, что две недели, которые мы провели вместе во время гастролей, были лучшим временем в моей жизни!

Это было правдой. То время, наполненное романтикой и страстью, казались теперь обрывком чужого сна. Тогда мы были просто парнем и девчонкой, которые проводили вместе дни и ночи, которые заканчивались слишком быстро.

— Мне было с тобой хорошо — иногда мне казалось, что я влюбилась в тебя без памяти! — сказала Забава, повернулась и обожгла меня взглядом. — Почему ты не позвонил мне?

На этот вопрос у меня не было хорошего ответа. Были лишь оправдания — десятки оправданий, каждое из которых звучало разумно и логично. Но правда заключалась в том, что я боялся. Боялся услышать ее голос и снова потерять контроль. Боялся узнать, что она причастна к смерти Веславы. Боялся признаться себе, что Забава значила для меня больше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Я мог бы задать ей тот же вопрос, но тогда наш разговор точно закончился бы выяснением отношений и размолвкой. А я желал иного развития событий. Мудрый Волховский отправил Ладу домой навестить семью, и с момента приземления вертолета Полоцких я думал лишь о том моменте, когда смогу остаться с Забавой наедине. Это было низко по отношению к Ладе, и я это прекрасно осознавал, но плоть слаба, а духу не хватало сил обуздать похоть, которая разливалась по жилам огненной рекой при одном лишь взгляде на Забаву.

— Мы с тобой расстались, тебе предстояло замужество, мне — помолвка, и я решил не мучить ни тебя, ни себя… — ответил я, и голос мой прозвучал до отвращения фальшиво даже для моих собственных ушей.

Забава молча смотрела на меня несколько секунд. За эти секунды на ее лице сменилось несколько выражений — от недоверия к разочарованию, от разочарования к холодной ярости, а затем — к тому особенному выражению спокойного презрения, которое умеют изображать только женщины, когда, оправдываясь, мужчина несет откровенную чушь.

— Я теперь свободна, но твою предстоящую помолвку с Веданой никто не отменял? — с насмешкой спросила Забава, и ее голос стал острым, как кончик клинка. — Что же изменилось? Или твоя Лада недостаточно хороша в постели?

Срань Единого! Только сцены ревности мне не хватало! Я мысленно выругался и попытался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя чувствовал, как кровь приливает к щекам предательской волной жара. Забава знала о наших отношениях с Ладой на Играх Ариев и догадывалась о нашей связи здесь, в Пскове.

— Забава, ты же знаешь, что с тобой не сравнится никто! — дипломатично ответил я, и получил в ответ очередной, полный злой иронии взгляд.

Полоцкая была слишком умна, чтобы купиться на лесть, даже искреннюю. Моя лесть и была искренней — Забава действительно была лучшей из всех, кого я знал. Лучшей в постели, лучшей в бою, лучшей в том дьявольском искусстве манипуляции, которому арийских девчонок учили с колыбели. Но сказать ей об этом прямо означало признать свою слабость, а слабость в мире ариев — приглашение к атаке.

Лимузин свернул с проспекта на узкую улочку старого города, мощенную булыжником. Колеса загрохотали по неровной мостовой, и лимузин слегка затрясло. Забава инстинктивно ухватилась за мою руку, лежавшую на ее бедре, и сжала пальцы. Прикосновение было коротким — не более двух секунд, но за эти две секунды мне показалось, что температура в салоне подскочила градусов на двадцать.

Автомобиль медленно подъехал к ресторанчику в тихом районе старого города. Водитель выскочил из-за руля и распахнул дверь, избавив меня от необходимости пускаться в сложные объяснения.

Ресторанчик располагался в одном из самых живописных районов старого города. Казалось, что дышащий стариной, сложенный из крупных речных валунов каменный дом видел ладьи моего великого тезки, который вел дружину в бой с Тварями, но на самом деле это был новодел для туристов. Впрочем, новодел качественный — архитекторы потрудились на славу, воссоздав облик древнерусского подворья с точностью, которая обманывала даже знатоков. Массивные дубовые двери были украшены коваными петлями и заклепками, над входом висел корабельный фонарь, а справа и слева от крыльца стояли древние, корабельные пушки.

Я вышел из машины и подал руку Забаве. Она улыбнулась, словно заправская актриса, и покинула роскошный салон, на миг явив моему взору бедро, мелькнувшее в высоком разрезе голубого вечернего платья.

Мы явно стоили друг друга: ее платье не скрывало, а скорее подчеркивало соблазнительные девичьи прелести, а мой костюм, надетый на голое тело, позволял продемонстрировать мускулистую грудь. И все ради того, чтобы наше фото в модной одежде появилось на страницах светской хроники.

Забава поежилась — ее плечи были открыты, и вечерняя прохлада коснулась обнаженной кожи. Я машинально обнял ее за плечи, и она не отстранилась, а наоборот — прижалась чуть ближе, и я почувствовал, как по ее телу прошла едва заметная дрожь.

Мы вошли в ресторан, и я невольно задержался на пороге. Зал был стилизован под старинную трапезную. Низкие каменные арки, изогнутые подобно ребрам гигантского зверя, поддерживали массивный свод, с которого свисали кованые светильники с восковыми свечами. Свечи горели неровным, дрожащим пламенем, отбрасывая на стены теплые золотистые блики, которые плясали по грубо обтесанным камням.

Мебель была грубой и массивной — столы и лавки, вытесанные из натурального мореного дуба, потемневшего от времени и покрытого тонким слоем пчелиного воска, который придавал древесине благородный матовый блеск. На столах стояла глиняная посуда — кубки, тарелки и кувшины, расписанные традиционными русскими орнаментами.

Официанты, разодетые в небеленые льняные рубища, подпоясанные плетеными кушаками, и обутые в кожаные сапоги, сновали между столиками с ловкостью, которая выдавала в них профессионалов высокого класса. Их движения были плавными и слаженными, как движения актеров в хорошо отрепетированном спектакле.

В дальнем углу зала потрескивал камин — огромный, сложенный из тех же речных валунов, что и стены, с каминной полкой из цельного дубового бруса, потемневшего от дыма и времени. Огонь в нем плясал весело и жадно, пожирая березовые поленья с негромким, уютным треском, и отбрасывал на каменный пол дрожащие оранжевые блики, похожие на разлитое расплавленное золото.

Посетителей в зале было немного — или, вернее, их было ровно столько, сколько нужно. За столиками сидели молодые люди в повседневной одежде ариев. Они пили, ели и негромко переговаривались, но каждый из этих «посетителей» знал свое место, свою роль и свою задачу.

Услужливый администратор, провел нас к столику, установленному в центре зала. Он окинул взглядом декольте Забавы, а затем — мою оголенную грудь, будто сравнивая, кто из нас обнажился бесстыднее, но ничего не сказал, сохранив серьезное выражение лица. Парень вручил нам меню, отпечатанные на грубой, стилизованной под пергамент бумаге, и молча откланялся.

Забава окинула зал цепким, оценивающим взглядом. Этот взгляд я хорошо знал — так она смотрела на арену во время Игр, прежде чем вступить в бой: быстро и профессионально, запоминая расположение предметов, расстояния между ними и возможные пути отступления.

— Необычное место, — сказала Забава, и в ее голосе прозвучала настороженность, тщательно замаскированная под светскую учтивость. — Почему здесь так много молодых ариев?

— Любимый ресторан студентов Псковской академии, — я пожал плечами с напускной беззаботностью. — Минимум пафоса и максимум свободы.

Забава отложила меню и посмотрела мне в глаза. Ее зрачки расширились, а взгляд стал жестким и сосредоточенным — из кокетливой красавицы она в одно мгновение превратилась в бойца, хорошо знакомого мне по Играм Ариев.

— Нас не подслушивают? — спросила она, понизив голос до шепота, и слегка наклонилась вперед.

Моему взору открылась ложбинка между грудей, и мне пришлось приложить титаническое усилие воли, чтобы не опустить взгляд. Я с трудом отбросил похотливые мысли. Мне предстояло выполнить просьбу Императора и обсудить убийство несостоявшегося мужа Забавы и убийство Веславы.

— В «Ладье» не подслушивают, — я беспечно улыбнулся, хотя беспечности во мне было не больше, чем снега в июле. — Именно поэтому мы здесь, а не где-либо еще.

Забава кивнула, приняв информацию к сведению.

— Отец уже предложил меня тебе? — спросила она, вскинув бровь.

— Да, в качестве дополнения к будущему союзу наших княжеств… — ответил я, решив не юлить.

— Я так и думала — иначе зачем было тащить меня в такую даль… — она отвела взгляд и устало посмотрела на свечу, горевшую на нашем столе.

— А ты не хотела лететь в Псков? — искренне удивился я, почувствовав болезненный укол самолюбия.

Забава медленно подняла голову и перевела взгляд на меня. Свет свечей играл на ее лице, подчеркивая идеально очерченные скулы и отбрасывая мягкие тени под длинными ресницами. Она была невозможно, нечеловечески красива в этот момент — и невозможно, нечеловечески холодна.

— Нет, — ответила Забава равнодушно, и это равнодушие обожгло больнее любой пощечины. — Я не хочу ворошить наше прекрасное прошлое, потому что у нас нет будущего. Ты женишься на очередной Новгородской, и я не хочу быть любовницей при Ведане. Не хочу возлежать на вашем ложе — быть наложницей, как называли таких наши предки!

Слово «наложница» она произнесла с такой ядовитой горечью, что воздух между нами, казалось, загустел и потемнел. Разговор с самого начала пошел совсем не так, как я рассчитывал. Глаза Забавы потемнели, а аура излучала если не ярость, то что-то очень близкое к этому чувству.

— Твой отец предлагал взять тебя в жены, а не в любовницы! — возразил я, стараясь говорить как можно мягче.

Забава усмехнулась. Это была усмешка женщины, которая слишком хорошо знала мужчин — наши обещания, клятвы и истинную цену того и другого.

— И ты веришь его бредням? — зло спросила Забава, понизив голос настолько, что мне пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать. Ее духи — что-то цветочное, тонкое, с нотками свежести — ударили в ноздри, и я на мгновение потерял нить разговора. — Он и тебя заразил своими бреднями о равноправном союзе Апостольных княжеств?

— Нет, об этом речи не шло… — начал я, но Забава перебила, подавшись вперед и схватив меня за запястье.

— Послушай меня, если не хочешь закончить свои дни, как твой отец, — скорее прошипела, чем прошептала Забава, и ее глаза сверкнули в полумраке, как у рассерженной кошки. — Не слушай старого идиота и будь верен Императору!

Ее слова обрушились на меня, как ведро ледяной воды. Я ожидал чего угодно — слез, упреков, сцен ревности, даже пощечины, но не этого. Не политического предупреждения, произнесенного голосом, полным тревоги. Забава боялась за меня, и этот страх был настоящим — я чувствовал его через рунную связь так же отчетливо, как чувствовал тепло свечи.

— Я не собираюсь предавать Императора… — начал я, но Забава снова не дала мне договорить.

— Это ты убил Веславу⁈ — перебила меня она, буквально пронзая взглядом.

Я смотрел во взбешенные голубые глаза, вспоминал слова Волховского о том, что руны можно обмануть, но был уверен, что Забава совершенно искренна в своем порыве и подругу не убивала. Она горевала по Веславе. Горевала по-настоящему, глубоко и искренне, как горюют по близкому человеку, которого потеряли навсегда.

— Ты знаешь меня слишком хорошо, чтобы даже думать о таком, — спокойно ответил я, выдержав ее пронзительный взгляд.

Мой голос прозвучал твердо и уверенно, потому что мне не требовалось лгать. Я не убивал Веславу Новгородскую. Какие бы грехи ни числились за моей душой, этого среди них не было.

— Знаю, поэтому и спрашиваю, — ответила она и, успокоившись, откинулась на высокую деревянную спинку кресла. — Ты не похож на святого из легенд клириков…

— Ты — тоже, — отбрил я, и мы оба замолчали.

Очарование момента прошло, возбуждение схлынуло, как волна, обнажившая холодные камни побережья, и я осознал, что напротив меня сидит потрясающе красивая девчонка, которая ведет себя, как прожженная стерва. Которая и есть прожженная стерва. Красивая, умная и опасная, способной очаровывать и убивать с одинаковой легкостью. От этого осознания она не стала менее привлекательной — наоборот. Опасность притягивала меня, как пламя притягивает мотылька. Извечная мужская глупость, погубившая больше ариев, чем все Твари вместе взятые.

Подошел официант — молодой безрунь с лицом, выражавшим профессиональную услужливость. Он принял заказ, не поднимая глаз от блокнота, и исчез так тихо, словно растворился в полумраке. Мы заказали мясо на углях, печеный хлеб и кувшин клюквенного морса — простую, грубую еду, которая идеально вписывалась в атмосферу древнерусской таверны и которая, по правде говоря, была мне гораздо милее изысканных блюд дворцовой кухни.

— Несостоявшегося мужа убила ты? — прямо спросил я, когда официант удалился.

— А ты как думаешь? — ответила вопросом на вопрос Забава, и я сразу почувствовал, что убийца — она.

Меня не прошиб холодный пот, пол под ногами не дрогнул, а мир вокруг не поплыл. Мы совершили немало убийств, и еще одно ничего не меняло. Арий убивает — это его природа, его проклятие и его предназначение. Мы убиваем Тварей, чтобы защитить безруней. Мы убиваем друг друга, чтобы получить руны. Мы убиваем врагов, чтобы выжить самим. А иногда мы убиваем тех, с кем нас заставляют делить постель, потому что альтернатива хуже смерти.

Я посмотрел на Забаву — на ее безупречное лицо, на изящные руки с тонкими пальцами, которые умели одинаково мастерски ласкать и убивать, на огромные голубые глаза, в которых не было ни тени раскаяния. Она была тем, кем была — порождением мира, где убийство является нормой, а совесть — роскошью, которую могут позволить себе лишь те, кому не повезло родиться безрунем.

— Я сделала это, потому что не смогла лечь в постель с этим старым козлом, — уже спокойнее пояснила Забава, и в ее голосе прозвучало не раскаяние, а скорее досада.

Она произнесла это так, словно объясняла, почему вернула в магазин неподходящее платье. Без эмоций, без драматизма, без попытки вызвать сочувствие или понимание. Просто констатировала факт.

— Ты не ответил мне про Веславу… — тихо добавила Забава, и в ее голосе снова зазвенела сталь.

— Я ее не убивал, — заявил я, глядя девчонке прямо в глаза. — Более того, я дал очередной обет. Я найду ее убийцу и живьем скормлю Тварям!

— Иногда твоя наивность умиляет — в этом я была согласна с Веславой! — моя собеседница криво улыбнулась, и в этой кривой улыбке было столько горечи, что мне на мгновение стало не по себе.

Забава отпила глоток морса из глиняного кубка и обвела зал медленным, внимательным взглядом. Я знал, что она делает — считает. Считает молодых ариев за столиками, оценивает их рунный потенциал, прикидывает расстановку сил. Забава делала это автоматически, бессознательно, как дышала — привычка, вбитая годами тренировок и Играми, где каждый первый был потенциальным противником.

— За столиками вокруг нас сидит несколько десятков двадцатилетних парней, и ни один из них не взглянул на мое декольте, — констатировала Забава с усмешкой. — Я было подумала, что ты привел меня в очень специфическое место, но на твою грудь они тоже не смотрят. Что это за спектакль, Олег? Что ты задумал?

Я не мог не восхититься ее проницательностью. Мои дружинники были хороши — Гдовский вышколил их, но Забава раскусила парней за считанные минуты. Она заметила главное — отсутствие естественных мужских реакций. Живой двадцатилетний парень не может не бросить хотя бы один взгляд на декольте такой красавицы. А тридцать таких парней, собравшихся в одном месте — не совпадение, а проявление дисциплины. Военной дисциплины.

— Ты очень проницательна и умна, как и Веслава, — чуть помедлив, сказал я. — А еще потрясающе красива и сексуальна — у меня трусы уже насквозь мокрые! Не отвергай предложение отца о замужестве сразу — вдруг быть с Веданой мне тоже не суждено!

— Не паясничай, Олег, — Забава нахмурилась, затем горько улыбнулась и обвела взглядом зал — медленно и демонстративно.

— Ты намекаешь, что Ведану постигнет та же участь, что и ее сестру? — спросила она тихо, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала нотка неуверенности. — А если я отвечу, что никогда не выйду за тебя, меня убьют эти парни, потому что у тебя рука не поднимется?

Вопрос ударил под дых. Она решила, что я привез ее сюда, чтобы убить. Что вся эта декорация — ресторан, свечи, мясо на углях и клюквенный морс — лишь красивая ширма для казни. И эта мысль причинила мне боль, которая была глубже и острее, чем любая рана, нанесенная клинком.

— Нет, Забава, если моя информация верна, тебя планируют убить вовсе не они, — прошептал я, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Руны на запястье пульсировали ровно и мощно — тревожным золотым светом, который пробивался сквозь манжету пиджака. Они предупреждали об опасности — не конкретной, не осязаемой, а скорее разлитой в воздухе, как запах грозы перед ударом молнии. Эта опасность приближалась — медленно и неотвратимо. Старик Волховский оказался прав. Впрочем, как и всегда.

Забава почувствовала перемену в моем настроении мгновенно. Ее глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок, а тело инстинктивно напряглось, превратившись в боевую пружину, готовую развернуться в любом направлении.

— Опусти правую руку под стол — меч закреплен на правой ножке стола, — сказал я, нащупав холодную рукоять. — Держись рядом со мной и не подставляйся. Ты еще помнишь, как мы сражались на шоу?

Глаза Забавы вспыхнули. Не страхом — азартом. Тем самым темным, пьянящим, смертельно опасным азартом, который охватывает ария перед боем.

Я посмотрел на входную дверь. Затем на окна-бойницы и на кухонный проход в дальнем конце зала. Три точки проникновения. Тридцать моих бойцов. Плюс я и Забава. Плюс бойцы воеводы, окружившие квартал. Казалось бы, достаточно. Вот только интуиция говорила об ином — руны сигнализировали об опасности, которая была несоизмерима с нашими силами.

Мысленно я прокрутил план здания, который заучил наизусть еще утром, когда Гдовский раскатал на столе чертежи и водил пальцем по пожелтевшей бумаге. Ресторан занимал два этажа: внизу — основной зал, кухня и подсобные помещения, наверху — банкетный зал и комнаты персонала. Черный ход вел во двор, откуда можно было выбраться на параллельную улицу через арку старого дома. Это был наш аварийный маршрут эвакуации — если дело примет скверный оборот.

Свечи на столиках дрогнули одновременно — все разом, словно по залу пронесся порыв ветра, хотя окна были закрыты. Виски взорвались болью, руны на моем запястье вспыхнули золотым пламенем, отвечая на угрозу, и я почувствовал, как по телу разливается знакомый жар боевой трансформации.

Входная дверь разлетелась в щепки, выбитая рунным ударом такой силы, что тяжелые дубовые доски, укрепленные коваными полосами, разорвало на куски, словно картон. Обломки дерева и металла хлестнули по залу, сметая посуду со столов и гася свечи. Одновременно взорвались окна-бойницы — узкие каменные проемы, через которые, казалось, не протиснулся бы и ребенок, разрушились, и в образовавшиеся бреши хлынули вооруженные фигуры с пылающими золотом мечами в руках.

Мир взорвался. Не метафорически — буквально. Камни, казавшиеся незыблемыми, треснули и разлетелись осколками, впуская в уютный полумрак ресторана холодный ночной воздух и чужаков. Кованые светильники сорвались с потолка и обрушились на столы, разбрасывая горящие свечи, и огненные капли воска горячими брызгами разлетелись по залу.

Воздух, еще мгновение назад пропитанный запахами жареного мяса, клюквенного морса и тонкими цветочными духами Забавы, теперь нес в себе привкус каменной пыли, гари и того особого, металлического запаха, который всегда предшествует большой крови.

Я рванул меч из-под стола раньше, чем первый нападающий переступил через обломки выбитой двери. Руны на запястье вспыхнули пульсирующим золотым светом, наполняя тело привычным жаром, и мир вокруг послушно замедлился — звуки стали ниже, движения окружающих — плавнее, а мое восприятие обострилось до такой степени, что я видел каждую каждый всполох на рунных клинках нападающих.

Их было больше десятка. Они двигались с убийственной слаженностью — не толпой, не сворой, а единым боевым организмом, каждая часть которого знала свое место и свою задачу. На них были черные доспехи — никаких родовых гербов, никаких эмблем, никаких меток, по которым можно опознать заказчика. Профессиональная анонимность, доведенная до совершенства.

Все они были как минимум пятирунниками. Дюжина пятирунников — это мощь, способная снести небольшую крепость. Это профессионалы, убивающие за деньги, холодные, расчетливые, начисто лишенные того безрассудного азарта, который заставляет юных ариев на Играх бросаться в бой очертя голову.

На нас напали наемники высшего разряда, чьи услуги стоят дороже, чем годовой доход иного провинциального княжества. Кто-то не поскупился. Кто-то вложил целое состояние, чтобы превратить этот вечер в мою последнюю трапезу. Мысль мелькнула и погасла — сейчас было не время для анализа. Аналитику оставим живым.

Нападающие мгновенно оценили ситуацию — встретить в зале несколько десятков бойцов они явно не ожидали, но это их не остановило. Строй наемников подобно черной ртути, стремительно перетек из наступательной формации в атакующую. Профессионалы потому и профессионалы, что способны перестроиться на лету, мгновенно оценив ситуацию и выбрав единственно верную тактику боя.

Они распределили цели — хладнокровно и расчетливо, как опытные охотники распределяют зверя на облаве. Большая часть бросилась на дружинников, а остальные — тройка самых сильных устремились на нас с Забавой. Они шли сквозь хаос перевернутых столов и летающих осколков с неумолимостью боевых машин, не сбавляя шага.

Они были семи- или восьмирунниками. Я почувствовал это по плотности их аур, по мощи рунного давления, которое обрушилось на меня. Семь или восемь рун — это уже не наемник, это элитный боец, равный командиру княжеской дружины. Каждый из этих троих стоил десятка моих дружинников, и вместе они представляли угрозу, от которой по спине пробежал ледяной холодок.

— Ко мне! — крикнул я Забаве, и она уже была рядом — с пылающим золотом мечом в руке, с горящими рунами на запястье, с тем безумным огнем в глазах, который я всегда видел на шоу, когда мы вдвоем убивали Тварь. Ее платье — то самое, голубое, с высоким разрезом — было забрызгано каплями воска и испачкано пылью, а золотистые волосы растрепались, но в эту секунду она была особенно прекрасна.

Не сговариваясь, мы сорвались в скачки. Троица — тоже. Мир замедлился окончательно. Сторонний наблюдатель увидел бы перед собой лишь наши мерцающие неоном силуэты и размытые золотые росчерки, скользящие между столами и колоннами, сталкивающиеся, разлетающиеся и сталкивающиеся вновь.

Время превратилось в густой сироп, пространство стало вязким и податливым, а реальность распалась на серию стоп-кадров, между которыми мы перемещались со скоростью, недоступной обычному восприятию. Мир вокруг превратился в янтарь, а я был живым существом, способным двигаться внутри этой застывшей смолы.

Первый удар принял я. Передний из тройки — высокий, широкоплечий, двигающийся с непостижимой для его веса грацией, обрушил на меня диагональный рубящий, целясь от правого плеча к левому бедру. Классический убийственный разрез, который при должной силе и скорости делит человека надвое.

Я хорошо знал этот прием, но то, как его исполнил этот человек, не имело ничего общего с учебными приемами. Это был удар мастера, удар, в который были вложены годы тренировок и десятки убитых противников. Я отбил его встречным блоком. Наши клинки столкнулись с оглушительным лязгом, и руки загудели от удара — парень был очень силен.

Второй атаковал справа — низким, подсекающим ударом в ноги, и я перескочил через его клинок, одновременно парируя третьего, который метнулся мне за спину. Я ушел скачком, и его меч рассек воздух там, где мгновение назад была моя шея. От удара третьего я ушел перекатом, и вскочил на ноги, снова принимая боевую стойку.

Я был быстрее их и сильнее — одиннадцать рун давали мне ощутимое преимущество перед любым из тройки. Но мне приходилось прикрывать девчонку, и это ограничивало свободу действий. Я не мог позволить себе размашистых атак, не мог уходить в длинные скачки, не мог оставить Забаву без прикрытия даже на мгновение. Она была семирунницей — серьезным бойцом, способным в одиночку уложить одного из троих, но лишь одного. При одной мысли о том, что ее клинок может не отбить чей-то удар, внутренности сжимались в ледяной комок, от которого перехватывало дыхание.

Парни были опытными бойцами — каждый лет на пять старше меня. Пять лет — это тысячи часов тренировок, сотни боев, десятки Прорывов. Я тоже провел достаточно боев, чтобы потерять им счет, и приключений у меня было столько, что хватило бы на десять жизней, но годы — это годы. Опыт нельзя заменить ни талантом, ни количеством рун.

Их техника была безупречной. Они атаковали скоординированно, прикрывая друг друга и не оставляя мне ни секунды передышки. Один наступал — двое фланкировали. Один отступал — двое давили.

Парни кружили вокруг нас, и их черные доспехи мелькали в полумраке разгромленного зала подобно теням, обретшим плоть и смертоносные клинки. Стоило мне сосредоточиться на одном — второй бил сбоку, а третий заходил со спины. Стоило мне отвлечься на защиту Забавы — все трое наседали одновременно.

Забава сражалась рядом — мы бились вдвоем, как на показательных выступлениях. Она прикрывала мне левый фланг, я — ее правый. Мы все еще двигались словно единый механизм, и каждый знал, где находится партнер, каждый чувствовал его следующее движение раньше, чем оно начиналось. Наши тела помнили друг друга и в бою, и в постели.

Забава ушла от рубящего удара скачком вправо, крутнулась волчком и контратаковала, целя в сочленение доспеха под левой рукой противника. Ее клинок скользнул по черной стали, высекая сноп искр, но не пробил — сила рун не позволила. Нападающий отшатнулся и тут же атаковал снова, обрушивая на Забаву серию быстрых колющих выпадов, каждый из которых мог стать смертельным. Она парировала — один, другой, третий — и отступила на шаг, скользнув по залитому морсом каменному полу.

Я бросился ей на помощь, но второй противник перекрыл мне путь. Его меч взметнулся в высоком замахе, и я нырнул под удар, одновременно нанося короткий тычок в корпус. Клинок уперся в нагрудник и соскользнул, но сила удара, усиленная одиннадцатью рунами, отбросила противника на несколько шагов. Он врезался в перевернутый стол, разметав обломки глиняной посуды и остатки чьего-то ужина.

Третий нападающий — командир, судя по тому, что двое остальных подстраивались под его движения, использовал мгновение, когда я повернулся к Забаве, и атаковал сбоку. Я почувствовал его скачок интуитивно — руны вспыхнули, обжигая запястье, и я рефлекторно выставил блок, но на долю секунды опоздал. Клинок противника скользнул по моему левому предплечью, рассекая рукав пиджака и кожу под ним. Боль обожгла руку от локтя до запястья, и теплая кровь потекла по пальцам, заливая рукоять меча.

— Срань Единого! — прорычал я сквозь стиснутые зубы и контратаковал, вложив в удар всю злость, которая клокотала внутри. Злость на себя — за то, что подставился, как новичок. Злость на наемников — за то, что посмели прийти. Злость на того, кто послал их, — за то, что решил, будто дюжины бойцов достаточно, чтобы убить меня. Недооценка врага — смертный грех, но кто сказал, что я не грешен?

Вокруг меня шел бой. Зал «Ладьи», еще минуту назад бывший уютной стилизованной трапезной с глиняной посудой и свечами в кованых подсвечниках, превратился в арену для массовой бойни. Мои дружинники — тридцать молодых бойцов, объединенные в группы, противостояли нападающим в черных доспехах. Они сражались не в одиночку, как на Играх Ариев, а совместно, как учил Гдовский, и имели реальные шансы на победу, несмотря на то что каждый из них по отдельности уступал нападающим в рунной мощи.

Звон мечей. Крики раненых — хриплые, надсадные, полные боли и ярости. Кровь — алая, горячая, хлещущая во все стороны, заливающая каменный пол, забрызгивающая стены, столы и лица сражающихся. Запах — густой и тяжелый, вызывающий тошноту.

Ресторан напоминал преисподнюю, описанную в древних манускриптах клириков, темную, душную, наполненную огнем, криками и смертью. Только вместо Тварей здесь были люди в черных доспехах, а вместо служителей Единого — молодые парни, чья единственная вина заключалась в том, что они поклялись служить мне.

Тройка моих противников перегруппировалась и снова атаковала — одновременно, с трех направлений. Они не собирались отступать и давать мне передышку. Я ушел скачком вверх — подпрыгнул, оттолкнувшись от пола обеими ногами, и мир мигнул, перенеся меня на два метра выше.

Мой меч описал широкую дугу и врубился в наплечник противника с такой силой, что черная сталь лопнула, и клинок вошел в плоть. Горячая кровь брызнула мне в лицо, нападающий захрипел и полетел в сторону, снося столы и стулья собственным телом.

Я приземлился, его напарник стремительно развернулся и нанес удар — слепой, отчаянный, но чудовищно мощный. Его золотой клинок рассек воздух рядом с моим виском — так близко, что я почувствовал жар от лезвия. Еще пара сантиметров — и мои мозги украсили бы каменную стену «Ладьи».

Мой ответный удар был точным и смертельным. Клинок вошел в щель между нагрудником и набедренником — узкую полоску незащищенной плоти на уровне пояса. Лезвие пронзило мышцы живота, прошло навылет и вышло из спины. Нападающий дернулся, и его глаза расширились от боли. Я провернул меч и выдернул его из тела. Парень рухнул на каменный пол, и я вздохнул с облегчением — стало одним врагом меньше.

— Олег, справа! — крикнула Забава, и я едва успел развернуться.

Отброшенный на пол боец поднялся на ноги и обрушил на меня серию молниеносных ударов — сверху, справа, снизу, наискось. Каждый был наполнен такой силой, что при блокировании моя раненая рука отзывалась чудовищной болью. Парень был разъярен гибелью товарища, перестал думать о защите и атаковал безрассудно, вкладывая в каждый удар всю свою рунную мощь.

Я отступал, парируя удар за ударом, и искал брешь в его обороне. Ее не было — даже обезумев от ярости, боец оставался профессионалом. Его техника была безупречной, а движения — экономными и точными. Но ярость его все же подвела — она делала удары сильнее, но предсказуемее. Рубящие шли по одним и тем же траекториям, колющие целили в одни и те же точки. Паттерн начал проступать сквозь хаос, как рисунок проступает на ткани, и я ждал нужного момента, чтобы атаковать.

Пять лет разницы в опыте. Тысячи часов, проведенных на тренировочных площадках. Сотни реальных боев. Все это давало ему преимущество, которое я компенсировал лишь за счет двух-трех лишних рун на запястье. Рунная Сила — великий уравнитель, но даже она не может полностью стереть разницу в мастерстве. Зато преимущество в Рунах обеспечивает разницу в скорости, и я им воспользовался.

Скачок, и мир вокруг мигнул, словно кто-то переключил слайд в проекторе. Я оказался за спиной врага, раньше, чем он успел отреагировать на мой маневр и нанес удар в незащищенное сочленение между наспинником и задней пластиной шлема. Клинок вошел в шею, рассек позвонки и вышел спереди, пробив горловую защиту.

Парень захрипел, его тело дернулось, и он рухнул на колени. Я выдернул меч одним резким рывком, и из раны хлынула кровь — густая, почти. Убитый повалился лицом вниз, ткнувшись забралом в каменный пол. Его меч выпал из разжавшихся пальцев и с тихим звоном откатился в сторону, к ножке перевернутого стола.

Забава кружила рядом, связывая боем командира. Их поединок был красив — если слово «красота» вообще применимо к схватке, в которой каждое мгновение может стать последним. Они перемещались скачками, возникая то здесь, то там, и золотые клинки скрещивались с такой частотой, что глаз едва успевал фиксировать удары.

Командир был опасен. Опаснее двоих, вместе взятых. Он двигался с ленивой, кошачьей грацией — так двигаются бойцы, для которых сражение давно стало рутинной, скучной работой. Каждый его удар был рассчитан и выверен с хирургической точностью. Он не тратил силы впустую — не рубил с плеча, не размахивался для эффектных ударов, а бил коротко, сухо и точно.

Прежде чем я успел броситься на помощь Забаве, сознание взорвала острая, обжигающая боль в левой руке — такая сильная, что перед глазами на мгновение потемнело. Я скосил взгляд и увидел, что рукав моего пиджака распорот от плеча до локтя, а из глубокого пореза хлещет кровь. Один из наемников, который сражался с моими дружинниками, на мгновение вырвался из их кольца, и попытался меня убить.

Тот, кто нанес мне этот удар, уже лежал на полу — двое моих дружинников добили его раньше, чем он успел замахнуться во второй раз. Парни стояли над его телом, тяжело дыша, и их мечи были красными от крови — своей и чужой.

Я стиснул зубы так, что заскрежетала эмаль, и загнал боль вглубь — туда, где она не мешала думать и действовать. На Играх я научился сражаться с ранами, которые свалили бы с ног любого безруня. Научился превращать боль в топливо для ярости, а ярость — в скорость и силу удара.

Я присоединился к Забаве. Двое на одного — нечестно, скажет кто-то. Честность — это роскошь, отвечу я, в бою есть только живые и мертвые. Я предпочитал первую категорию.

Забава кружила вокруг командира, нанося быстрые отвлекающие удары, а я давил с фронта, вынуждая его защищаться. Он отступал — медленно, расчетливо, не теряя контроля за пространством, но отступал. Его клинок по-прежнему мелькал с пугающей скоростью, парируя удары и контратакуя, однако преимущество было на нашей стороне. Командир был силен в одиночном бою, но сразу двоим противникам противостоять не мог.

Я атаковал справа и нанес рубящий удар в плечо, который он отбил встречным блоком. Забава немедленно нанесла колющий выпад слева, целясь под руку, и командир был вынужден развернуться к ней, открыв мне спину. Я воспользовался мгновением и рубанул по ногам коротким, хлестким ударом, который рассек наколенник и оставил на его бедре длинную кровоточащую рану.

Парень дернулся от боли, захромал, но не остановился. Он продолжал сражаться — яростно и безнадежно, словно зверь, загнанный в угол и понимающий, что обречен. Его движения стали резче, а удары — сильнее. Так дерутся люди, которым нечего терять. Я был уверен, что именно так сражались мои друзья на Играх — Свят и Юрий, когда пришла их последняя минута.

Мы теснили командира к стене. Шаг за шагом, удар за ударом, отбирая у него пространство и надежду. Забава фехтовала с ледяным хладнокровием. Каждый ее удар был точным и расчетливым, каждое движение — продуманным на два хода вперед. Она не тратила сил впустую, не поддавалась эмоциям, не совершала ошибок. Идеальная машина для убийства в платье от лучшего портного Полоцка.

Я отвлекся и огляделся. Бой вокруг нас постепенно стих. Мои дружинники расправлялись с последними из наемников. Последний из них рухнул на каменный пол, сраженный одновременными ударами двух бойцов. Его черные доспехи со скрежетом проехались по залитым кровью камням, и он замер, разбросав руки в стороны, как сломанная кукла.

Я вернул все внимание командиру. Он стоял, прижавшись спиной к каменной стене, и тяжело дышал. Кровь из раны на бедре стекала по ноге и оставляла на полу темные следы. Его меч был поднят, но острие дрожало — от усталости, от потери крови, от понимания того, что конец близок.

Через прорезь забрала на меня смотрели глаза. Холодные, серые, не выражающие ни страха, ни мольбы. Глаза профессионала, который знает, что проиграл, но не собирается просить пощады. Я уважал этот взгляд. Уважал и ненавидел одновременно, потому что за этим спокойным достоинством стояли трое моих мертвых дружинников, чьи тела остывали на каменном полу.

Убивать его я не хотел. Мне нужно было знать, кто послал этих людей, кто заплатил за мою смерть, кто стоит за нападением. Мертвый командир не расскажет ничего. А живой — расскажет все. Рано или поздно, добровольно или под давлением, но расскажет. На предстоящем допросе наши дружинники будут очень убедительными — в этом я не сомневался.

Я вычерпал почти все запасы рунной силы, но на пару скачков ее еще оставалось. Переместившись в пространстве, я оказался позади командира и полоснул его клинком по сухожилиям обеих ног. Ноги парня подломились, и он рухнул коленями на камни. Я нанес удар рукоятью меча в затылок, и командир упал на камни лицом вперед.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью, и мир был окрашен в красноватые тона, словно я смотрел на него через рубиновую линзу. Кровь капала с моего клинка, смешиваясь с кровью, которая уже покрывала пол скользким, липким слоем. Моя левая рука горела огнем, мне срочно была нужна перевязка.

И тогда Забава закричала. Это был не крик страха и не крик боли. Это был вопль ярости — чистой, первобытной, звериной ярости, которая рвалась из груди, как лава из жерла вулкана. Она подняла меч двумя руками, взлетела над каменным полом в невысоком прыжке, и ее клинок описал сияющую золотом дугу, направленную прямо в шею командира.

Я мог бы остановить ее. Мог бы перехватить руку, отбить клинок, встать между ней и лежащим на полу человеком. Мог бы — но не стал. Потому что в глазах Забавы я увидел то, что видел когда-то в глазах собственного отражения — ненависть, боль и темную решимость убивать.

Голова командира покатилась по каменному полу, оставляя за собой темно-красный след. Забрало раскрылось от удара, и из-под него показалось лицо — обычное лицо обычного убийцы, который пришел за моей жизнью и потерял свою. Только в этот момент я понял, что сражение закончено.

На меня навалилась тишина — оглушительная и давящая. После грохота битвы — после звона мечей, криков, хрипов, и лязга стали о камень — эта тишина казалась неестественной, словно кто-то выключил звук и оставил лишь мерный стук моего сердца. Оно колотилось как бешеное, гоня по венам адреналин, и каждый удар отдавался в ушах, словно удар барабана.

Я медленно огляделся. Столы были перевернуты или разбиты в щепки. Каменные арки потрескались, кованые люстры лежали на полу, а каменная крошка устилала окровавленный пол, смешавшись с осколками глиняной посуды, разбитыми кувшинами и растоптанными скатертями.

Мои дружинники стояли вокруг и смотрели на нас с Забавой. Свои бои они уже закончили — их противники лежали на полу, среди обломков мебели, в лужах крови, расползающихся по камням, словно огромные кляксы. Некоторые были ранены — их перевязывали товарищи, рвавшие для этого собственные рубахи и скатерти. Некоторые обессиленно опустились на пол и пустыми глазами смотрели на учиненный нами разгром.

Мы потеряли всего троих, их тела все еще лежали среди поверженных наемников в черных доспехах. Я обвел взглядом выживших. Они смотрели на меня и ждали. Ждали слов, которые облекут кровавую бойню в нашу героическую победу, слов, ради которых стоило проливать кровь в будущем.

— За Псков! — закричал я, оглядев парней, вскинул руку вверх и обнял окровавленную Забаву. — За Псков!

Я прижимал к себе Забаву, чувствуя, как ее тело дрожит от адреналина и эйфории, которая настигает каждого, кто заглянул смерти в глаза и отвернулся живым. Ее золотистые волосы, залитые чужой кровью, прилипли к моей щеке, и я с болезненным наслаждением вдыхал запах пота, крови, металла и цветочных духов — невозможное, абсурдное сочетание, которое навсегда запечатлелось в моей памяти. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал стук ее сердца — частый и неровный, похожий на барабанную дробь. Оно билось в унисон с моим, словно наши сердца на несколько мгновений синхронизировались.

— За Псков! — нестройным хором прокричали дружинники, и в этот момент в зал ворвались гвардейцы воеводы.

После боя мечами не машут — так говорили наши великие предки. На то они были и великие. Воины, получившие первые Руны, заложившие основу Империи и спасшие ее от хаоса первых Прорывов в каменных стенах крепостей, которые стоят по сей день. А мы, презренные потомки основателей, в подметки им не годились и потому разбирали случившееся в «Ладье» по горячим следам, пока руны на моем запястье продолжали тревожно пульсировать, не желая переходить в спящий режим.

Мой безопасный кабинет, горящий камин, тьма за окном и привычный уют, никак не вязались с тем, что произошло в ресторации и моим настроением. Поленья в камине потрескивали размеренно и лениво, выбрасывая снопы оранжевых искр, которые гасли так же стремительно, как мои надежды отыскать заказчиков покушения.

Неровные отсветы пламени плясали на гобеленах и портретах моих предшественников — Псковских князей, глядевших на меня из тяжелых золоченых рам с выражением надменного неодобрения. Казалось, каждый из этих мертвецов хотел сказать: «Мы бы на твоем месте не допустили подобного безобразия в сердце столицы княжества, мальчишка!».

Я сидел в своем мягком кожаном кресле, даже не сняв окровавленных лохмотьев, в которые превратился мой костюм. Пиджак был рассечен от левого плеча до локтя — именно туда пришелся удар наемника, который едва не стоил мне руки. Дежурный целитель заживил рану, и кожа под разорванной тканью была чистой, гладкой и розовой, как у новорожденного.

За приставным столом расположились Волховский-старший, Гдовский и воевода. Три старика — три столпа, на которых держалось мое шаткое правление. Три хищника, каждый из которых был опаснее целой стаи волков, и каждый по своим собственным, одному ему ведомым причинам решил помогать мне править Апостольным княжеством и двумя десятками князей, которые годились мне в отцы и деды.

Волховский сидел, как всегда, прямо и неподвижно — черный, расшитый серебром мундир безупречен, словно старик только что вернулся с парадного смотра, а не примчался ко мне среди ночи, узнав о нападении. Его неизменная трость стояла, прислоненная к подлокотнику кресла, и задумчивый взгляд голубых глаз, похожих на осколки зимнего льда, был прикован к серебряному набалдашником в форме волчьей головы.

Гдовский устроился справа от Волховского, привалившись к высокой спинке кресла и вытянув ноги в запыленных сапогах. Его грубо высеченное лицо с глубокими складками от крыльев носа к уголкам плотно сжатых губ было спокойным. Он провел на Играх Ариев больше лет, чем я прожил на свете, и кровавая резня в ресторане была для него рядовым эпизодом.

Воевода Гросский занял кресло слева — массивный и широкоплечий, он заполнял его целиком. Кустистые седые брови были нахмурены, а глубоко посаженные серые глаза смотрели из-под насупленного лба сосредоточенно и мрачно.

Полоцкие уклонились от участия в разговоре, и я ясно ощутил недоверие, которое князь даже не пытался скрыть. Когда Алексей передал князю приглашение на совещание, Всеволод Полоцкий выслушал его с каменным лицом, а затем коротко и сухо ответил, что княгиня нездорова, а Забава слишком взволнована и нуждается в отдыхе.

Формулировка была безупречно вежливой, но подтекст читался яснее ясного: Полоцкий не желал обсуждать произошедшее в присутствии Волховского и воеводы, представлявших Имперскую власть. Его недоверие, вызванное покушением, висело в воздухе — плотное и осязаемое, как утренний туман над болотом, и отравляло наши отношения сильнее, чем запах крови, все еще стоявший у меня в ноздрях.

Тонский тоже не явился. Член Имперского Совета заперся в отведенных ему покоях и приглашение ответил молчанием — ледяным, непроницаемым молчанием человека, который знает больше, чем готов рассказать. Наверняка он просчитывал все возможные причинно-следственные связи, перебирая их с методичностью часового механизма.

— Все убитые наемники — профессионалы, — заявил воевода, нарушив затянувшееся молчание. Его густой, рокочущий бас заполнил кабинет, отразившись от стен и потолка. Он положил перед собой на стол несколько листов бумаги. — Мы уже получили ответ Имперской канцелярии. Некоторые служили в княжеских гвардиях — Суздальской, Галицкой, Черниговской, и прочих. Все отставные, все с безупречными боевыми послужными списками, и все с репутацией тех, кто берется за любую грязную работу, если цена устраивает. — Он помолчал мгновение и добавил, понизив голос. — В Имперской гвардии не отметился никто из них. Из нашего княжества — тоже никого.

— Этого следовало ожидать, — сухо заметил Волховский и задумчиво посмотрел на меня.

Его пальцы медленно поглаживали серебряную волчью голову на набалдашнике трости — привычный жест, который свидетельствовал о напряженной работы мысли.

— Как думаешь, — обратился он ко мне, и его голос стал мягким, почти участливым, хотя глаза оставались холодными и цепкими, — целью был ты или Забава?

Я попытался вновь погрузиться в начало боя — вернуться мысленно в тот момент, когда входная дверь «Ладьи» разлетелась в щепки и черные фигуры хлынули в зал. Ничего не получилось — меня все еще кружило в эмоциональном шторме, в хаотичном водовороте из ярости, тревоги и адреналиновой эйфории. Мысли путались и наскакивали одна на другую, как волны Ладоги в бурю.

— Не знаю, — честно признался я, откинувшись на спинку кресла. — Троица самых сильных бойцов напала на меня, это правда. Но это естественно, учитывая, что я одиннадцатирунник и представлял для них наибольшую угрозу. Любой грамотный командир направил бы лучших бойцов на самого сильного противника — это азы тактики, которую еще в школе преподают.

Я помолчал, прикрыв глаза. Перед мысленным взором возникло лицо Забавы — окровавленное, с растрепанными золотистыми волосами, залитое потом и чужой кровью, и в то же время — невыносимо, нечеловечески красивое. Лицо милой девушки, которая стояла над обезглавленным телом с мечом в руках, словно богиня войны из старинных легенд погибшего мира. Если целью нападения была она, то наемники чудовищно просчитались, недооценив дочь Полоцких.

— Нужно было оставить в живых хотя бы кого-то из нападающих! — с досадой сказал Гдовский, и его суровое лицо скривилось, словно от зубной боли. — Мертвые не отвечают на вопросы. Языка бы нам сейчас — хотя бы одного, пусть и полудохлого. Ребята выжали бы из него все!

— Бесполезно! — взгляд серых глаз воеводы обратился на меня, и я увидел в них то, что редко демонстрировал этот жизнерадостный, хотя и пожилой богатырь — холодную, расчетливую злость. — Уверен, что все члены цепочки, ведущей к заказчику, уже мертвы. Работали профессионалы, а они не оставляют ниточек, ведущих к заказчикам и лишних свидетелей.

Живые наемники поведали бы ровно столько же полезной информации, сколько рассказывают трупы — ничего. Заказчик наверняка позаботился о том, чтобы обрубить все концы задолго до начала операции. Воевода был прав — вся посредники, которые могли привести к кукловоду, наверняка были ликвидированы. Так же, как в случае с убийством Веславы. Мы имели дело не с любителями, а с профессионалами высочайшего класса, за которыми стояли деньги, связи и ресурсы, доступные лишь горстке людей во всей Империи.

Воевода помолчал и посмотрел на Волховского.

— Тебе Тонский что-нибудь путное сказал? Намекнул хотя бы?

Волховский поджал тонкие бескровные губы и медленно покрутил трость между пальцами — серебряная волчья голова описала полный оборот, блеснув в отсветах камина, и замерла, уставившись на воеводу крошечными глазками.

— Ничего важного, за исключением неподтвержденной информации о возможном нападении, — произнес старик. Его голос прозвучал ровно, но я уловил за этой ровностью едва заметное напряжение. — Тонский сообщил мне о возможной угрозе сразу после прилета. Без подробностей, без имен, без конкретики — просто предупреждение, что вечер может оказаться богатым на неприятности. Именно поэтому я настоял на усиленной охране и бойцах воеводы вокруг квартала.

— Спасибо и на этом, — нехотя прокомментировал я. — Если бы не его предупреждение, я бы сейчас горел на погребальном костре. Мы пришли бы в «Ладью» вдвоем с Забавой, без тридцати дружинников за соседними столами, и дюжина профессиональных наемников разделала бы нас как свиные туши на бойне.

На самом деле Тонский повел себя странно, но я решил не заострять внимание на этом факте. Либо старик не обладал достаточной полнотой информации о покушении и потому отпустил Забаву в город со мной, либо все это — часть какой-то игры, и девчонке ничего не угрожало. Хотелось надеяться на первое, но чем Единый не шутит…

— Ты бы отбился — я уверен! — усмехнулся Гдовский, и его грубое лицо на мгновение озарилось той хищной, белозубой усмешкой, которую я так хорошо знал по Играм. — Не зря же я тебя на Играх гонял, не жалея ни собственных сил, ни твоей шкуры!

— Отбился бы он, как же, — проворчал Волховский и раздраженно провернул в руках трость.

Старик поджал губы и посмотрел на меня с выражением, в котором тревога мешалась с плохо скрываемым гневом. Тонкая синеватая жилка на виске пульсировала заметнее обычного — верный признак того, что Волховский близок к тому, чтобы потерять хладнокровие.

— Я не имею права указывать Апостольному князю, как ему жить и чем заниматься в свободное от государственных дел время, но с этой минуты вы с Алексеем даже носу из Кремля не высунете! Конспирологи удовы…

— Остынь, — мягко сказал воевода словно укротитель, разговаривающий с разъяренным зверем. — Мои ребята постоянно сопровождали парней, патрулировали маршруты, контролировали периметр…

— А мы делали вид, что сопровождения не замечали, — парировал я, криво усмехнувшись. — Играли в кошки-мышки, наслаждались мнимой свободой…

— Хватит! — перебил меня Волховский. — Игры закончились!

Старик выпрямился в кресле, и двадцать рун, скрытых под рукавом мундира, замерцали ярче. Я ощутил давление — не болезненное, но достаточно сильное, чтобы каждый из нас ощутил физический дискомфорт.

Совершенно не к месту в памяти всплыла крылатая фраза: «Игры Ариев не заканчиваются никогда», и я мысленно усмехнулся и опустив взгляд, чтобы мои проницательные собеседники не прочитали все по глазам.

— Мы собрались, чтобы обсудить ситуацию или меня? — задал вопрос я и оглядел собеседников, переводя взгляд с одного старика на другого. — Если меня, то мое присутствие не требуется! Я могу пойти к себе, принять ванну, смыть чужую кровь с рук, а вы продолжите обсуждать мои многочисленные недостатки в более комфортной обстановке!

— Успокойся! — раздраженно сказал Волховский, и на его изборожденном морщинами лице проступили красные пятна — редчайшее зрелище, свидетельствующее о том, что старик по-настоящему взволнован и не считает нужным это скрывать. — Мы тоже владеем сим искусством — искусством паясничать и огрызаться, когда обстоятельства требуют серьезности и сосредоточенности! — Он помолчал мгновение, взял себя в руки, и его голос снова обрел привычную ровность. — Успеешь еще к своей Забаве. В самом деле — должна же она отблагодарить тебя за спасение!

Последняя фраза была произнесена с той особой интонацией, которую Волховский использовал, когда хотел уязвить собеседника, не переходя границ приличия. В его устах слово «отблагодарить» приобрело такое количество дополнительных смыслов, что кровь прилила к щекам горячей и предательской волной.

Я счел за лучшее промолчать. К тому же старик был прав — я с нетерпением ждал, когда этот разбор полетов закончится, а Забава наверняка ждала меня. По крайней мере так мне хотелось думать.

— Что тебе предлагал Полоцкий? — спросил Волховский после длинной паузы, в течение которой старик буравил меня льдисто-голубым взглядом с такой интенсивностью, что мне стоило усилий не отвести взгляд. — Руку и сердце дочери в обмен на полцарства?

— Да, — коротко ответил я, не видя смысла скрывать подробности разговора. — Плюс союз с непоименованным объединением Апостольных княжеств…

— А вот это уже интересно! — оживился воевода, подавшись вперед, и кресло под ним протестующе скрипнуло. — Кто у нас в Империи против кого дружит? Какие княжества объединились? Под чьим знаменем? Это куда важнее, чем сватовство и матримониальные игрища!

— Не знаю, — ответил я, покачав головой. — Всерьез мы поговорить не успели — за обедом обсуждали всякую чушь…

Я не надеялся, что Полоцкий выложит мне все карты в первый день знакомства. Он осторожен, терпелив и расчетлив — как все Апостольные князья, пережившие не один десяток Прорывов и не один дворцовый переворот. Скорее, он прощупывал почву, оценивал мою реакцию и пытался понять, насколько я управляем и насколько готов идти на риск.

— Союз — это, конечно, замечательно, — заявил воевода, вмиг став серьезным, и маска веселого балагура слетела с его лицо. — Но я не рекомендую тебе лезть в Пасть Твари по собственной инициативе — шпионы Императора повсюду! В этом Кремле, среди твоих чиновников, среди твоих дружинников, возможно — даже среди тех, кто сидит за этим столом. Любое слово, любой жест, любой неосторожный кивок в сторону Новгородского может быть истолкован как измена. А измена — это смертный приговор, причем не только тебе, но и всем, кто окажется рядом.

— Я и не собирался, — ответил я, нахмурившись, и руны на запястье отозвались теплой, предупреждающей пульсацией, словно соглашаясь с моим решением.

Воевода откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. Ритм был неровным и выдавал внутреннее напряжение, которое старый воин умело скрывал за маской грубоватого спокойствия. Гросский думал, и думал он, судя по выражению его лица, не о медовухе.

— Полоцкий — хитрый старый лис, — негромко произнес воевода, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. — Но он не дурак, и на открытый мятеж не пойдет. По крайней мере — не сейчас и не в одиночку. Вопрос в том, кто с ним заодно, и каковы их истинные намерения. Союзы между Апостольными княжествами — штука хрупкая, как весенний лед на реке. Наступишь — и провалишься.

— Именно поэтому любой союз — палка о двух концах, — подхватил Гдовский, впервые за весь разговор проявив интерес к политической стороне дела. — Присоединишься к одному лагерю — автоматически наживешь десяток врагов из другого. Останешься в стороне — будешь одинок и уязвим. Классическая ловушка, из которой нет красивого выхода.

Я промолчал. Меня начала тяготить эта встреча. Я ощущал себя школяром, которого вызвали к директору и отчитывают всем педагогическим составом — строго, обстоятельно и с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И не то, чтобы это задевало мое — просто разговор не имел практического смысла.

— Каковы будут наши дальнейшие действия, мудрые мои советники⁈ — обратился я к собеседникам, намеренно приправив голос толикой юношеской бравады, и скрестил руки на груди. — Как вы справедливо заметили, думать я могу только о женских прелестях, но вы-то с вашими сединами…

— Не паясничай! — перебил меня Волховский, нахмурившись так, что его седые брови сошлись на переносице. — Мы тоже владеем сим искусством! Спешу напомнить, что на троне сидит твоя сиятельная задница, а не наши три, и опасность угрожает именно ей! Сам что думаешь⁈

— Не знаю, — честно признался я и пожал плечами. — Мне кажется, что убийство Веславы и сегодняшнее покушение не связаны, но это лишь догадки, построенные на интуиции, а не на фактах…

— Мы даже не знаем, на кого покушались, не говоря уже о заказчике, — задумчиво произнес Гдовский, почесав подбородок тыльной стороной ладони. — Если целью был ты — это одна история. Если Забава — совсем другая. А если оба сразу — третья, и самая паршивая из всех.

— На Забаву, — заявил я, озвучивая неожиданно пришедшую в голову мысль. Она вспыхнула в сознании ярко и внезапно, как рунный клинок вспыхивает золотом при активации, и я озвучил ее прежде, чем успел обдумать. — И не для того, чтобы расстроить наш возможный союз. Кто-то очень хочет поссорить меня с Полоцкими. Хочет так сильно, что аж кушать не может!

— Почему ты так решил? — спросил Волховский, сузив глаза и сверля меня взглядом — тяжелым и пронзительным, ощутимым почти физически. — Это может быть покушением на тебя — ведь одно уже было⁈

— Интуиция, — я снова пожал плечами. — Как вы справедливо заметили, мы с Алексеем проводили в Пскове почти каждый вечер, и об этом знала Имперская гвардия. А если знала гвардия, то знали все! Меня можно было убить десятки раз — тихо, быстро и без свидетелей.

Лицо воеводы скривилось, будто от оскомины, и он промолчал — лишь хмыкнул неопределенно и покачал головой. Его молчание было красноречивее слов — Гросский прекрасно понимал, что его гвардейцы, сопровождавшие нас, не смогли бы предотвратить засаду рунников. Воевода был честен с самим собой, и эта честность, пожалуй, была одним из главных его достоинств.

— Меня можно было убить тихо, в узких переулках старого центра, именно поэтому целью был не я, — продолжил мысль я, и с каждым словом моя уверенность крепла все больше. — Заказчик хотел публичности. Хотел превратить убийство Забавы в шоу, которое увидит вся Империя. Хотел развести нас с Полоцкими по разные стороны. Полоцкий никогда не простил бы мне гибели дочери. Не простил и записал бы в кровные враги, как велят традиции предков.

— А самый важный зритель этого шоу — Император… — задумчиво произнес Волховский, глядя на ярко горящие поленья в камине. Отсветы красного пламени легли на его изрезанное морщинами лицо, придав ему сходство с древним языческим идолом, щедро одариваемого кровью жертв. — Убийство Забавы в присутствии Олега уничтожило бы любую возможность союза между Псковом и Полоцком. Более того — оно могло бы спровоцировать вооруженный конфликт между двумя княжествами, что ослабило бы их обоих и сыграло бы на руку тому, кто стоит за этим.

— Именно, — кивнул я.

Волховский помолчал еще несколько мгновений, глядя на огонь, а затем резко выпрямился — так резко, что его трость покачнулась и едва не упала. Старик поймал ее с ловкостью, невозможной для человека его возраста, и решительно постучал ею по полу.

— Я предлагаю продолжить разговор завтра, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Мне нужно срочно переговорить с Тонским. Переговорить по горячим следам, эмоции свежи, а маски еще не надеты. Тонский знает больше, чем говорит. Старый змей всегда знает больше, чем говорит. И я постараюсь вытрясти из этого зеленоглазого змея каждую крупицу правды, даже если придется спустить с него пару шкур!

Волховский перевел взгляд на меня. Его выцветшие голубые глаза были как всегда непроницаемы, но в их глубине их мерцало что-то, похожее на отеческую тревогу.

— Тебя можно оставить этой ночью одного? — спросил он, вскинув брови. — Ты же будешь хорошим мальчиком и не покинешь стен Кремля?

— Обещаю! — я кивнул, встал с кресла и вздохнул с облегчением — искренним и глубоким.

— И зачем мы только собрались⁈ — недовольно проворчал воевода, тяжело поднимаясь с кресла и расправляя плечи. Он повернулся к Гдовскому и подмигнул ему — весело и заговорщически, разом утратив мрачную серьезность. — Я предлагаю обсудить у меня в трапезной стратегические задачи взаимодействия Императорской и княжеской гвардии. Задачи эти, прямо скажем, архисложные и требуют обстоятельного рассмотрения. Медовуха у меня свежая — на прошлой неделе бочку откупорили, первый сорт!

Гдовский кивнул и широко.

Я хмыкнул. Похоже, этой ночью трезвым останется только старик Волховский. Впрочем, я подозревал, что Волховский не пьет, потому что не может себе позволить утратить контроль хотя бы на мгновение. Двадцать рун на запястье — это не только безудержная мощь. Это бремя, которое невозможно снять ни на секунду.

Волховский удалился первым, бесшумно и стремительно, как тень, мелькнувшая в дверном проеме. За ним, громко обсуждая достоинства различных сортов медовухи, ушли воевода с Гдовским.

В одиночестве я оставался недолго. В приоткрытом дверном проеме нарисовался Волховский-младший. Он прошел к моему столу, уселся на край и посмотрел на меня — молча и вопросительно.

— Сегодня вечером я планирую пуститься во все тяжкие — присоединишься? — спросил я.

— Княже, я люблю тебя как брата, но только как брата! — осклабился Алексей, и на его губах появилась нахальная улыбка — привычная и дерзкая.

— Шут гороховый! — фыркнул я и махнул рукой. — Пьянка намечается с дружиной. Парни прошли первое общее боевое крещение, и я хочу посидеть с ними. Лично. Не как князь — как боевой товарищ. Они потеряли троих, и я должен быть рядом с ними этой ночью. Должен выпить за погибших, посмотреть в глаза выжившим и сказать все то, что говорят в таких случаях.

— Но ты же сам запретил… — начал Алексей, вскинув бровь.

— Помню, — отмахнулся я. — Есть вещи важнее дисциплины и уставов — например, то, что люди, рисковавшие ради тебя жизнью, должны знать, что ты это помнишь и ценишь. Дружина, в которой князь пирует с бойцами после сражения, сильнее дружины, в которой князь отсиживается в кабинете, подсчитывая потери.

— А я тебе зачем?

— Воевода прислал нашим бойцам два ящика медовухи, а она очень коварна. Пьется как вода, бьет по голове как кувалда, и наутро ты не помнишь ни собственного имени, ни того, что натворил накануне. Мне нужен рядом надежный товарищ, который…

— Который не даст пуститься во все тяжкие с головой? — с ухмылкой перебил Волховский, и его серые глаза блеснули привычным озорством, которое я так ценил.

— Не зря тебя прадед уму-разуму учил, не зря! — я ухмыльнулся в ответ. — Идем, парни уже ждут!

Погребальные костры с телами трех погибших дружинников уже отгорели, и я праздновал победу над наемниками с остальными — оставшимися в живых. Древние традиции не меняются: о смерти боевых товарищей арии забывают быстро, громко кричат «скол» и пьют, надеясь на то, что мертвые тоже пируют в чертогах Единого.

Погребальная тризна была устроена в гарнизонной трапезной — длинном, низком помещении с каменными сводами, которое напоминало корабельный трюм, перевернутый вверх дном. Тяжелые дубовые столы были составлены в один огромный ряд, тянущийся от стены до стены. На них теснились деревянные блюда с жареным мясом, чаны с квашеной капустой и солеными огурцами, корзины с хлебом и кувшины с медовухой.

Все мои дружинник были немногим старше меня, все прошли Игры Ариев, но живые эмоции никуда не делись, несмотря на несколько рун на запястье у каждого. Я уже давно не чувствовал себя так хорошо, как этим вечером. Мы смеялись, шутили, хлопали друг друга по плечам и клялись в вечной верности Псковскому княжеству. Животворящая настойка воеводы помогала забыть о потерях, о ранах и разрушенном, залитом кровью ресторане.

Парни заслужили этот праздник. Каждый из них дрался как одержимый, плечом к плечу с товарищами, как учил их Гдовский. Они действовали группами, прикрывали друг друга, и ни один не дрогнул, когда черные тени наемников хлынули через разбитые стены «Ладьи». Это был их первый совместный бой — кровавый и беспощадный. Их боевое крещение, после которого они хотя и не перестали быть разрозненными сыновьями враждующих родов, но стали сплоченной дружиной. Моей дружиной.

Военег Вронский — тот самый четырехрунник, который назвал меня псковским отродьем, сидел напротив меня и пил медовуху с таким яростным остервенением, словно пытался залить ею пожар, бушующий внутри. Он набрался от души и, собравшись с духом, извинился за выходку на площади. Говорил искренне, я чувствовал это, даже не используя Рунную Силу.

— Я тогда повел себя как удов идиот, князь, — сказал он хрипло, сжимая кружку обеими руками. — Назвал тебя отродьем, когда ты только что отрубил дюжину голов предателям. Ты мог зарезать меня на месте — и был бы в своем праве. Каждый арий на площади ждал, что ты это сделаешь.

— Но я не сделал, — заметил я и усмехнулся.

— Потому я и извиняюсь перед тобой, — Вронский медленно кивнул. — Потому что ты, князь, оказался не таким, как я думал. — Видел я, как ты троих положил в ресторане, а каждый был минимум семирунником. Тебе ровня разве что покойный Псковский, упокой его Единый в своих чертогах. Или не упокой — мне плевать, если честно.

Парень был дерзок и пьян. Умен, с понятиями, и не лишен романтики — он произнес душевный тост за погибших, и слова его были искренними, а не казенными. Как и мне, ему было не место среди ариев, но против судьбы не попрешь.

— За наших! — крикнул Вронский, поднявшись со скамьи и расплескав остатки медовухи по столу. — За тех, кто никогда не вернется из боя! За тех, кто не увидит рассвета! За тех, чей пепел сегодня унес ветер!

— Скол! — заревели дружинники хором, и этот рев ударил по стенам трапезной, как осадный таран.

— Скол! — подхватил я, поднимая свою кружку.

Я был не пьян, хотя старательно делал вид, что лыка не вяжу. Мне не составляло большого труда изображать опьянение — достаточно было чуть расслабить мышцы лица, позволить взгляду немного расфокусироваться и добавить в движения легкую неточность. Я хотел, чтобы парни видели во мне не забронзовевшего Апостольного князя, а своего — такого же молодого, горячего и живого.

Алексей Волховский сидел справа от меня, привалившись к стене и скрестив руки на груди, и его серые глаза цепко скользили по лицам дружинников, фиксируя каждое движение, каждый жест, каждый взгляд, брошенный в мою сторону. На самом деле именно для этого он был мне и нужен — слетать с катушек, ввязываясь в драки и пускаясь в загул по элитным домам терпимости Пскова, я не собирался.

— Еще час — и можешь идти, — тихо сказал он, наклонившись к моему уху. — Парни ничего не заметят. Я скажу, что тебя срубило с ног и ты пошел спать.

— Я сыграю так, что тебе даже объяснять ничего не придется? — я усмехнулся и хлопнул друга по плечу.

С дружинниками я попрощался уже за полночь, под истошные вопли «Скол!», от которых звенело развешанное на стенах древнее оружие. Выпив для вида пару глотков медовухи, я еще раз поблагодарил парней и тепло попрощался с ними.

— За князя! — прокричал Вронский, и шестьдесят глоток подхватили: — За Олега!

— За Псков! — ответил я, как и положено. — За нашу землю!

Парни орали «скол» и стучали кружками, обнимались и хлопали друг друга по плечам, они были пьяны и счастливы от того, что заглянули смерти в глаза и вернулись обратно. Я смотрел на них и чувствовал человеческое тепло — настоящее, а не сыгранное.

Алексей проводил меня до двери и остался с парнями, как мы и договорились. Я вышел в коридор, и меня приняла в объятия тишина — густая и плотная, резко контрастирующая с гвалтом, оставшимся за закрытой дверью трапезной.

Я жаждал иных объятий — все мои мысли были о Забаве. Я летел в опочивальню словно на крыльях, надеясь, что она придет, несмотря на пережитое покушение. После показательных боев во время гастролей победителей Игр мы занимались любовью ночи напролет, и воспоминания об убитых Тварях нисколько нам не мешали. Напротив — близость смерти обостряла чувства и делала каждое прикосновение ярче, каждый поцелуй — слаще, каждый стон — пронзительнее.

Миновав двор, освещенный тусклыми фонарями, я вбежал во дворец, взлетел по лестнице и остановился перед дверью в собственную спальню. Пульс стучал в висках — от предвкушения, нетерпения и яростного желания, которое заставляло руны на запястье мерцать чуть ярче обычного.

Внутри кто-то был. Я бесшумно открыл дверь и вошел внутрь. Свет не горел, а камин давно потух. В комнате царил густой мрак, разбавленный лишь тусклым лунным светом, сочившимся через щель между тяжелыми бархатными портьерами. Воздух был теплым и неподвижным, пропитанным запахом остывшей золы.

В комнате меня ждала не Забава — я понял это по запаху. Передо мной материализовалась белесая тень, и я едва успел уклониться от несущего смерть золотого росчерка.

Инстинкт бросил мое тело вправо — прежде, чем разум успел обработать увиденное. Клинок — длинный, тонкий, окутанный призрачным золотистым сиянием, рассек воздух в сантиметре от моего лица, и я почувствовал жар от лезвия на щеке.

Мой меч оказался в руке мгновенно — тело среагировало быстрее мысли, как тысячи раз на Играх и на тренировках с Гдовским. Руны на запястье полыхнули, наполнив мышцы привычным огнем, и мир послушно замедлился. Тени в углах комнаты стали резче, контуры мебели — четче, а фигура противника — более заметной, хотя он по-прежнему оставался полупрозрачным призраком, соткавшимся из мрака и лунного серебра.

Мы закружили по комнате. Незнакомец двигался с такой скоростью, что даже при активированных рунах я едва успевал отслеживать его перемещения. Он перетекал из одной позиции в другую, как ртуть — плавно, стремительно и неуловимо. Его силуэт мерцал, становясь то почти видимым, то исчезающим, словно он балансировал на грани материальности, и не задерживался в одной точке пространства дольше, чем на мгновение.

Он был вооружен кинжалом — не мечом, а именно кинжалом, коротким, но смертоносным. Его клинок горел золотом, а мерцание, окутывающее фигуру, было значительно ярче моего. Тот, кто напал на меня, был высокоранговым рунником. Насколько высокоранговым — я пока не мог определить, потому что он мастерски скрывал свою ауру, не выпуская наружу ни капли рунной энергии сверх необходимого.

Меня спасал лишь меч. Его длина позволяла удерживать призрака на безопасном расстоянии. Короткий кинжал требовал ближнего боя, а подпускать этого человека близко к себе я не собирался. Я описывал клинком широкие, размашистые дуги, создавая вокруг себя светящийся защитный кокон, в который нападающий не мог проникнуть без риска напороться на сталь.

Мой противник это понимал. Он кружил на длинной дистанции, примериваясь и выжидая момент для решающей атаки. Его движения были выверенными и экономными. Он не тратил энергию попусту, не рисковал и не совершал ошибок. Его тактика была проста и эффективна: измотать меня, заставить ошибиться и нанести один-единственный, смертельный удар.

Мне даже показалось на мгновение, что я неплохо держусь в защите. Что мои руны, мой меч и опыт Игр Ариев делают меня достойным противником для этого ночного гостя. Я парировал его выпады, уходил от атак, контратаковал — и ни разу не был задет.

Понимание, что неведомый воин много сильнее меня и играет со мной как кот с мышью пришло не сразу. Он не промахивался — он намеренно бил мимо. Не потому, что не мог достать меня — а потому, что не хотел. При каждом скачке он намеренно сохранял дисстанцию и завершал удары кинжалом в сантиметрах от моего тела. Призрак мог убить меня уже десять раз, и ни разу не воспользовался этой возможностью.

Он проверял меня. Тестировал, оценивал, изучал — как опытный наставник изучает нового ученика на первом занятии. Каждый мой удар, каждое мое уклонение, каждый мой блок — все это фиксировалось, анализировалось и раскладывалось по полочкам. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно от того, что я был совершенно беспомощен перед этим незнакомцем.

Он остановился и материализовался передо мной в тот момент, когда мой меч выпал из руки, выбитый неуловимым ударом, и бесшумно упал на толстый ковер. А его кинжал — горячий и жалящий, коснулся острием моего горла. Одно движение кисти — и моя кровь зальет этот проклятый ковер. Одно нажатие — и Апостольный князь Псковский закончит недолгий жизненный путь в собственной спальне.

По мою душу явился князь Тонский, член Имперского Совета и один из лучших воинов Империи. Я узнал его не по лицу, которое было скрыто мраком, а по глазам. Эти ярко-зеленые глаза смотрели на меня во время посадке вертолета Полоцких, когда старик осматривал летную площадку через иллюминатор.

Противостоять двадцатируннику всерьез я не мог при всем желании, и потому замер перед ним как кролик перед удавом. Тонский смотрел на меня с откровенной насмешкой, но без неприязни. В его глазах горели отблески лунного света, и от этого они казались еще ярче и пронзительнее. Лицо князя, изборожденное морщинами, остроскулое, с белоснежной короткой бородкой, было спокойным и даже веселым. Словно он только что закончил утреннюю зарядку и остался доволен результатом.

— А ты неплох, княжич, хотя и пьян, — заключил князь, широко улыбнулся и отступил на шаг. Золотистое сияние клинка угасло, растворившись в темноте, и он убрал оружие за пояс. — Не бойся, я не убивать тебя пришел — захотелось размять стариковские кости…

Голос Тонского был низким, чуть скрипучим, с едва уловимым акцентом, свойственным жителям Твери. В нем звучала интеллигентная ирония человека, который привык наблюдать за миром с высоты своих лет и рун и находить в нем бесконечный повод для насмешки.

— А я и не боюсь, — отшутился я и протянул руку для приветствия. — Вы, кстати, тоже ничего, хотя и трезвы…

Тонский негромко хохотнул — коротко и хрипло, как лает старый лис, и пожал мою руку.

— Дерзость — не лучшая твоя черта, Владлен прав… — старик качнул головой, и еще раз оглядел меня с головы до ног.

— Зачем вы пришли ко мне в столь поздний час? — спросил я, нагнулся и подобрал меч с ковра.

— Познакомиться, — пожал плечами Тонский, и на его устах возникла озорная юношеская улыбка — странная, почти нелепая на этом старческом лице, изрезанном морщинами как кора дуба, пережившего сотни зим. — Таких людей, как ты, нужно знать лично…

— Таких — это каких?

— Удачливых и талантливых, — пояснил старик. — Может, предложишь старику присесть — ведь годы уже не те?

— Годы дают о себе — это было заметно во время боя, — я хмыкнул, указал на чайный столик у окна, рядом с которым стояли два кресла, и нажал на выключатель. Электрические лампы вспыхнули мягким, приглушенным светом, заливая спальню теплым золотистым сиянием. Тени отступили в углы, и комната сразу стала уютнее. — Выпить не предлагаю, ибо ваш визит случился несколько неожиданно…

— Я не пью и тебе не советую, — сказал Тонский, садясь в кресло. — Рано или поздно в состоянии опьянения ты совершишь нечто такое, что будет преследовать тебя всю жизнь.

— Я практически трезв…

— Это было заметно во время боя, — старик снова усмехнулся и указал взглядом на пустующее кресло.

Тон был непринужденным, но его зеленые глаза смотрели на меня с пристальным вниманием, фиксируя каждый мой жест, каждую эмоцию на лице, каждое непроизвольное движение тела.

Я сел и посмотрел старику в лицо. В ярком свете электрических ламп он казался моложе своих лет — его лицо, которое в полумраке выглядело восковой маской, обрело живость и теплоту. Руки — тонкие и жилистые, с длинными пальцами музыканта, лежали на подлокотниках кресла расслабленно и неподвижно. Ни одного лишнего движения, ни одного суетливого жеста. Абсолютный покой хищника, который не видит вокруг себя угрозы.

— И все же: какова цель вашего визита? — я подался вперед, положив локти на колени.

— Я уже ответил тебе — хочу познакомиться в неофициальной обстановке. Если бы мне было столько же лет, сколько правнуку Волховского, сделать это можно было бы проще и естественнее, но что имеем то имеем… — он пристально посмотрел мне в глаза, и пламя в зеленых радужках разгорелось ярче, словно кто-то подбросил дров в костер, тлевший в глубине его взгляда. — Кроме того, я уверен, что мы с тобой дальние родственники. Твоя мать — урожденная княжна Тверская, а мой род берет свое начало в Тверском княжестве. Потому мне вдвойне интересна твоя персона.

— Так какова ваша цель? — не отступал я, стараясь не дать старику увести разговор в дебри.

Тонский сделал паузу и посмотрел в кромешную тьму, царящую за окном. Луна, освещавшая спальню во время нашего поединка, скрылась за тучами, и за стеклом чернела непроглядная пустота, похожая на бездну, в которую можно падать вечно.

— Ты же наверняка задумывался о том, для чего существует Имперский Совет? — задал он риторический вопрос и повернулся ко мне. Его голос прозвучал глубже и серьезнее, утратив ту ироничную легкость, которая сопровождала каждое его слово до этого момента. — Если отбросить всю чушь, которую о нас несут, то истина покажется скучной и неправдоподобной. Мы — единственная стабилизирующая сила Российской Империи. Если двенадцать членов совета договорятся, они могут уничтожить любой род, даже Императорский. Мы можем низвергать или возносить князей и отдельные рода, можем даже захватить власть в Империи…

— И почему до сих пор этого не сделали? — искренне поинтересовался я.

— Объяснять бесполезно — ты поймешь это, лишь получив двадцатую руну и дожив до моих лет, никак не раньше, — старик горько усмехнулся, и морщины на его лице стали глубже. — Древнее правило предписывает — представители Имперского Совета не могут быть посадниками в своих Апостольных княжествах, но дело совершенно не в этом…

Старик подался вперед и посмотрел мне прямо в глаза. Расстояние между нами сократилось до полуметра, и давление его ауры стало ощутимее. Мои руны откликнулись предупреждающим теплом, но я не стал выстраивать защиту. Тонский не угрожал — он пытался донести до меня что-то важное, и для этого использовал не только слова, но и свою харизму.

— Власть скучна, если знаешь, как она устроена и чего стоит обладание ею. Это не приз, а тяжкая повинность…

— Я уже успел ощутить это… — признался я, вспомнив бесконечные стопки документов на своем столе, визиты чиновников и князей, бессонные ночи и постоянное ощущение медленно затягивающейся удавки на шее.

— Ты в самом начале пути, юноша, и поверь — тебе предстоит постичь еще многое. Власть — это не трон, не корона и не золотой меч на груди. Власть — это боль, от которой нет лекарства. Это тысячи решений, каждое из которых может стоить тебе жизни. Это бесконечное одиночество, которое не заполнить ни женщинами, ни друзьями, ни кубками с пивом…

— Князь Волховский опроверг бы вас, он часто намекает, что жизнь быстротечна и полна опасностей, которые могут прервать ее в любой момент…

— А это, княже, зависит только от тебя, — перебил меня старик, и его голос обрел прежнюю насмешливость, словно он вспомнил, что сентиментальность — непозволительная роскошь для члена Имперского Совета. — Ты первый известный мне лично восемнадцатилетний арий, на запястье которого горят одиннадцать рун. Даже если обратиться к легендам, такой был всего один, и имя твоего великого тезки известно каждому жителю Империи…

Олег Мудрый. Основатель Империи, первый среди равных, объединитель русских земель. Легенда, ставшая мифом, миф, ставший историей. Человек, который тысячу лет назад встал во главе разрозненных племен и повел их против Тварей. Человек, чья бронзовая статуя стоит на площади перед Новгородским Кремлем, попирая ногой бронзовую же Тварь.

— Все это хорошо известно и мне, но какое отношение все это имеет к нашей встрече? — я нетерпеливо вскинул брови. — Зачем вы пришли ко мне и устроили этот потешный бой?

— Чтобы проверить — так ли ты перспективен, как говорит о тебе Волховский! — зеленые глаза старого князя вспыхнули, и в этот момент он живо напомнил мне Свята — моего друга, погибшего на Играх. — Твое появление на княжеском троне — не случайность, хотя поначалу мне казалось, что поступок князя Псковского, который объявил тебя наследником, граничит с авантюрой. Игры Ариев и то, как ты себя в них проявил, все поставили на свои места. Ты обладаешь мощным потенциалом, но лишь от тебя зависит — реализуешь ты его в полной мере или сгинешь подобно множеству прочих талантливых, красивых и умных княжичей…

Он произнес последнюю фразу с такой убежденностью, что по спине пробежал холодок.

— Я потерял нить нашего разговора и не могу понять, в чем его смысл? — признался я, устав выслушивать витиеватые фразы старого лиса.

— Я пришел, чтобы сразиться с тобой в тренировочном бою, посмотреть в глаза, считать твои эмоции, поговорить, наконец, — на устах Тонского снова возникла усмешка. — Основная функция Имперского Совета — поддержание баланса сил в Империи. А для этого нужно понимать, что представляет собой каждый перспективный арий в каждом Апостольном роду. Мы должны знать, на что они способны, чего хотят и чем готовы пожертвовать ради достижения цели. Это не праздное любопытство — это наша работа, наш долг перед Империей.

Меня подмывало спросить о том, какие выводы сделал старик обо мне, но я сдержался, потому что он все равно бы мне не ответил. Люди вроде Тонского не делятся своими оценками — они хранят их при себе, как скупец хранит золото в сундуке, доставая лишь тогда, когда это сулит выгоду.

— В Империи грядут перемены? — спросил я вместо этого и откинулся на спинку неудобного кресла, стараясь принять расслабленную позу.

— Да, и мы не в силах им противостоять… — Тонский произнес это тихо, словно размышлял вслух, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе.

Его взгляд на мгновение стал рассеянным — он смотрел куда-то мимо меня, в пространство, которое видел только он. Пространство, заполненное событиями будущего, контуры которого он, похоже, различал яснее, чем я — обстановку собственной спальни.

— Поэтому вы их поддерживаете?

— Не совсем: скорее стоим над схваткой и стараемся минимизировать ущерб…

— Вы говорите загадками, как и Волховский…

— Многие знания — многие печали, — старик широко улыбнулся, обнажив зубы — удивительно белые и ровные для его возраста.

Эта улыбка преобразила его лицо, на мгновение сделав его моложе, и я поймал себя на мысли, что этот человек наверняка был красив в юности — красив той опасной красотой хищника, которая привлекает и пугает одновременно.

— Если у меня получится переждать бурю в стороне, я без них обойдусь…

— Не выйдет, — уверенно заверил меня Тонский, и улыбка исчезла с его лица. — История идет по спирали и стара как мир. Правящая династия концентрирует в руках все больше и больше власти, а ее данников это не устраивает. Но вместо того, чтобы выступить единым фронтом, они разбились на два…

— И один из них в лице князя Полоцкого призывает меня на свою сторону⁈

— Именно так, княжич, именно так! — Тонский кивнул, и зеленые глаза снова вспыхнули.

— А второй пытается расстроить еще не заключенный союз, убив Забаву?

— С большой вероятностью, — кивнул Тонский и откинулся на спинку кресла, сцепив руки на груди. — Веслава погибла по той же причине. Конкретный заказчик ее убийства неизвестен, но целью было разрушить твой союз с Новгородскими. Устранить наследницу, чтобы ослабить связь между Псковским и Новгородским домами.

— А покушение на меня?

— О нем пока нет информации, и оно не вписывается в существующий расклад сил и намерений, возможно, это происки кого-то из твоих данников…

Тонский отвел взгляд — впервые за весь разговор. Этот жест был красноречивее любых слов: старик чего-то не договаривал.

— Вы пришли, чтобы благословить мой союз с князем Полоцким? — прямо спросил я, устав от хождений вокруг да около.

Если этот ночной визит и этот потешный бой — прелюдия к политическому предложению, то лучше услышать его сейчас, без обиняков.

— Отнюдь! — старик покачал головой. — Предложение второй стороны, а я уверен, что оно последует в ближайшее время, тоже принимать не советую…

— Вы предлагаете хранить верность Императору?

— Империи! — поправил меня старый князь, воздев указательный палец к потолку. — Чем дольше ты будешь сохранять нейтралитет, тем выше будет твоя ценность как потенциального союзника! Пока ты не примкнул ни к одной из сторон, обе будут заинтересованы в твоей благосклонности. Обе будут тебя обхаживать и предлагать выгодные союзы. Но стоит тебе сделать выбор — и ты мгновенно обретешь не только друзей, но и смертельных врагов.

— Не проще ли заинтересованной стороне заменить меня на другую, более приемлемую фигуру? — задал очевидный вопрос я, потому что последнюю сентенцию уже слышал от Волховского.

— Не проще, — ответил Тонский безапелляционно. — Одиннадцать рун на запястье в восемнадцать лет — это не просто рекорд, это заявка на будущее, которое не может игнорировать ни одна сторона. Ты молод, силен, амбициозен и еще не погряз в разборках, которые тянутся веками. Ты чистый лист, на котором каждый хочет написать свою историю.

— И все же, зачем вы пришли? — я задал этот вопрос в третий раз, упрямо возвращаясь к отправной точке.

— Чтобы понять: есть ли у пешки потенциал, чтобы стать ферзем… — Тонский произнес это с легкой улыбкой, но его слегка прищуренные глаза она не затронула.

— И каков ваш вывод? — не удержался я, хотя обещал себе не задавать этого вопроса.

Тонский молчал. Молчал мучительно долго, пока тишина в спальне не стала осязаемой. Ироничная усмешка на его устах исчезла, а выражение лица стало предельно серьезным.

— Как я уже сказал, сохранение баланса сил в Империи превыше всего, и потому Имперский Совет в лице его председателя, то есть меня, поддержит тебя в разумных начинаниях. Но имей в виду: поддержка не означает стопроцентную защиту — ты должен думать и действовать самостоятельно!

— И вам все равно, как именно я буду действовать⁈ — искренне удивился я. — Это такая игра? А на самом деле все давно спланировано, в том числе заголовки газет, которые выйдут через три месяца или полгода?

Вопрос вырвался прежде, чем я успел обдумать его. Во мне говорили усталость и раздражение. Усталость от бесконечных манипуляций, от ощущения, что я — не игрок, а фигура на чужой доске. Раздражение от того, что каждый, кто приходит ко мне с советами, видит во мне не человека, а инструмент для достижения собственных целей, которым можно управлять втемную.

— Нет! — князь Тонский покачал головой и поднялся с кресла одним слитным движением. — Мы не диктуем Апостольным князьям, а лишь даем советы. Совет я тебе уже озвучил, а следовать ему или нет — твоя воля!

Тонский протянул мне руку. Я встал и пожал ее. Рукопожатие было крепким, но недолгим — старик не задержал мою ладонь в своей дольше, чем требовали приличия. Он склонил голову — коротко и уважительно, как равный равному, и шагнул к двери.

У порога он остановился и обернулся. Зеленые глаза блеснули, а на тонких губах мелькнула улыбка — та самая, озорная и юношеская, совершенно не вязавшаяся с лицом столетнего старца.

— Береги себя, княжич, — тихо сказал он. — И береги тех, кто тебе дорог. В грядущей буре выживут не самые сильные и не самые умные — выживут самые удачливые и отважные!

Утро выдалось пасмурным. Низкие свинцовые тучи ползли над крепостными стенами, цеплялись за шпили башен и сочились мелкой моросью, которая не решалась стать дождем. Лопасти вертолета медленно вращались, нагнетая тугие волны воздуха, которые с монотонным рокотом обрушивались на летную площадку, и я, стоя у края ковровой дорожки, щурился от бьющих в лицо тяжелых капель.

Я провожал Полоцких в одиночку. Это как нельзя лучше соответствовало моменту и моему настроению. Гвардейцы выстроились по периметру площадки в безупречную шеренгу, и их темно-синие парадные мундиры поблескивали от влаги. Воздух пах сыростью, выхлопными газами и нарастающей тревогой — запахами, которые всегда будут напоминать мне об этом прощании.

Апостольный князь Полоцкий вел себя замкнуто и холодно. Он смотрел на меня отстраненно, даже надменно. На его лице не было ни следа того показного радушия, которое он демонстрировал пару дней назад во время прибытия в Псков.

— До свидания, княжич, — глухо произнес Апостольный князь, но мою руку все же пожал. — Не скажу, что визит оказался приятным и полезным, но состоявшемуся знакомству я все же рад. Жду в гости и постараюсь обеспечить твою безопасность!

Последние слова он произнес с нажимом — едва уловимым, но достаточным, чтобы их подтекст ужалил больнее открытого обвинения. Обеспечить безопасность. В его устах это звучало как упрек в некомпетентности. Как напоминание о том, что в моем городе, под моей защитой, на его дочь было совершено покушение.

— Непременно вас навещу! — соврал я, глядя князю в глаза, и крепко пожал протянутую руку.

Покушение изменило все. Полоцкий больше не доверял мне несмотря на то, что я спас его дочь. Длинный и тягостный разговор с князем, состоявшийся прошлым вечером, развеять возникшее недоверие не помог. Я приводил аргументы — логичные, выверенные, подкрепленные фактами и свидетельствами. Я объяснял, что наемники были наняты извне, что ни один из них не имел связи с Псковским княжеством, что мои дружинники сражались со мной плечом к плечу.

Князь слушал с непроницаемым лицом, кивал в нужных местах, но его молчание было красноречивее любых слов. Он не отказался от сделанного мне туманного предложения вступить в некий союз Апостольных князей, но подробностями не поделился. Дверь осталась приоткрытой, но щель стала значительно уже.

Я проводил взглядом удаляющуюся по ковровой дорожке широкоплечую фигуру князя и посмотрел на Забаву. Она была все так же красива и сексуальна — даже в дорожном мундире строгого кроя, с небрежно собранными волосами и без яркой косметики, которая подчеркивала совершенные черты ее лица. Под глазами залегли темные круги — глубокие, почти фиолетовые, словно кто-то провел широкой кистью по нежной коже. Ее глаза были красны от слез, которые она пролила этой ночью в одиночестве, потому что ко мне так и не пришла.

Забава стояла передо мной в трех шагах, и эти три шага были шире пропасти. Ветер, поднятый лопастями, трепал ее волосы — золотистые пряди хлестали по лицу, и она не убирала их, словно прячась за этой живой завесой. Ее глаза блестели от влаги и горечи, которая настигает нас, когда мы осознаем, что нечто важное и прекрасное заканчивается навсегда.

— Прощай, Олег, — тихо сказала она, и ее губы задрожали. — Я не забуду все то, что было между нами, но, видимо, Единый нам не благоволит…

Я ожидал услышать нечто подобное, и потому отреагировал на ее слова спокойно, с показной холодностью. Эта холодность была нужна и ей и мне — места для неопределенности в нашей жизни больше не было. Мы должны были расстаться, и было неважно — случай тому виной или чья-то злая воля.

Покушение провело между нами черту, которую невозможно стереть. Мы оба понимали, что черта эта нарисована чужими руками, но она была реальной, и перешагнуть через нее означало бы подвергнуть опасности и ее, и меня, и хрупкий мир между нашими княжествами.

— Прощай, Забава! — ответил я, подавив желание обнять девчонку и крепко прижать ее к себе. — Просто знай: если ты позовешь, я всегда приду…

Мои слова были правильными и как нельзя лучше соответствовали моменту. Слова воина и политика, а не мальчишки, которого корежило от желания схватить эту девчонку за руку и не отпускать никогда. Я произнес их ровным голосом, глядя ей в глаза, и каждое слово далось мне тяжелее, чем удар мечом по броне соперника на арене.

Княжна Полоцкая вздернула подбородок, ее глаза гневно сверкнули, и резко развернувшись на каблуках, она последовала за отцом. Спина Забавы была прямой, плечи развернуты, а походка — чеканной. Девчонка расплачется в вертолете, когда выстроившиеся по периметру площадки гвардейцы не смогут увидеть ее лица.

Она явно ожидала от меня других слов — горячих, отчаянных и безрассудных, которые смели бы холодную стену между нами, но не в моих правилах рубить хвост кошке по частям. Чистый разрыв милосерднее долгого прощания. В этом я убедил себя во время бессонной ночи, борясь с желанием выйти на балкон и выть на луну, словно бездомный пес. Арии не плачут и не воют. Арии всегда стискивают зубы и идут дальше. Но кто сказал, что арии при этом ничего не чувствуют не чувствуют?

Утро я провел в тягостных раздумьях. Сон не шел — я лежал на широкой кровати, глядя в потолок, где рассветные тени рисовали узоры, похожие на карту Империи. Я отчаянно пытался понять, что происходит в стране, исходя из отрывочных сведений, которые перепадали мне по крохам, но в голове выстраивалась лишь общая схема — расплывчатая, как акварель под дождем. Разрозненные факты не складывались в цельную картину. Покушения, союзы, предупреждения, намеки и догадки — все это кружилось в голове подобно осенним листьям на ветру, не желая складываться в логичную последовательность.

Мне снова хотелось оказаться на Полигоне, где не приходилось сомневаться в друзьях, врагах и стоящих передо мной целях. На Играх Ариев все было просто: вот враг — убей его; вот друг — прикрой его спину; вот цель — достигни ее любой ценой. Там не было туманных намеков, двусмысленных улыбок и дружеских рукопожатий, за которыми маячит предательство. Там была честная, понятная, кровавая простота, по которой я с каждым днем тосковал все сильнее.

Тонский лишь молча кивнул мне на прощание. Он жал мою руку и пристально смотрел в глаза, словно пытаясь разглядеть в них нечто, сокрытое под многослойной броней из показного безразличия и юношеской бравады. Взгляд его зеленых глаз, насмешливый и пронзительный одновременно, задержался на моем лице чуть дольше, чем требовал протокол. Тонкие пальцы, обманчиво хрупкие на вид, стиснули мою ладонь с силой, которую невозможно было ожидать от столетнего старика, и тут же отпустили. Мне показалось, что он хотел что-то сказать во время рукопожатия, но передумал.

Я дождался когда винтокрылая машина поднялась над землей, качнулась на ветру, набрала высоту и исчезла за крепостной стеной, растворившись в свинцовом небе. Постояв у края дорожки еще мгновение, я зашагал во дворец. Арии не плачут, напоминал себе я, поднимаясь по каменным ступеням крыльца, и ветер бил в спину, гоня меня прочь от Забавы, и всего, что было между нами. Арии не плачут — они стискивают зубы, загоняют боль вглубь и продолжают идти.

— Тебя дед ждет, — сказал мне Волховский-младший, встретив меня в дверях приемной. — Ждет в твоем кабинете — я не смог его задержать!

— Давно? — спросил я, хотя ответ значения не имел.

— Около часа. Велел привести тебя сразу, после того, как проводишь гостей. — Алексей помолчал мгновение и добавил тише. — Он в хорошем расположении духа. Относительно хорошем.

Я хмыкнул. «Хорошее расположение духа» Волховского-старшего отличалось от плохого лишь количеством яда в голосе и длиной пауз между колкостями. Я поблагодарил друга кивком, расправил плечи и открыл тяжелую дубовую дверь кабинета.

Волховский-старший сидел за моим столом и задумчиво перебирал свежие газеты. Картина была до того провокационной, что я невольно усмехнулся про себя: старик восседал в моем кресле с таким видом, словно это кресло принадлежало ему по праву рождения, а я был лишь гостем, которому позволили попользоваться чужой мебелью.

— Все утро твоей физиономией любуюсь, — сообщил старик и бросил газеты на приставной столик.

Газетные листы разлетелись, явив мою фотографию на первых полосах, сделанную до взрыва в «Ладье». На ней я обнимал Забаву за тонкую талию и белозубо улыбался, словно киноактер.

— И как — нравится? — язвительно поинтересовался я.

— На троне будешь смотреться хорошо, — съязвил в ответ он. — У Тонского, кстати, такое же мнение.

— На каком троне⁈ — вырвалось у меня прежде, чем я успел совладать с голосом.

Волховский проигнорировал мой вопрос. Вместо ответа он откинулся в моем кресле, сцепил пальцы на груди и одарил меня острым и проницательным взглядом, от которого хотелось спрятаться за кремлевской стеной.

— Не важно — ты же мечтаешь сбросить с себя оковы власти и вновь стать мальчиком на побегушках? — старик усмехнулся, и в его усмешке было столько снисходительного превосходства, что руны на моем запястье откликнулись раздраженной пульсацией. — Так присаживайся в кресло для посетителей!

Взгляд льдистых глаз стал серьезным и резко контрастировал с иронией князя. Старик меня провоцировал и проверял: сохраню я контроль над эмоциями или нет. Контроль я сохранил, хотя это стоило мне усилий — после бессонной ночи и прощания с Забавой мои нервы были натянуты как тетива лука. Видеть мне не хотелось никого, но выбирать не приходилось: старик явно пришел не для того, чтобы вывести меня из равновесия. Провокация была лишь прелюдией, увертюрой перед основным действием, суть которого Волховский раскроет лишь тогда, когда сочтет нужным.

Я сел и посмотрел на фото, отпечатанные на первых полосах газет. Камера запечатлела нас с Забавой на ступенях дворца до покушения — мы широко улыбались и выглядели счастливыми. Два молодых ария — красивых, уверенных в себе, излучающих беспечную радость и ощущение, что весь мир лежит у ног. Фотография лгала, как лгут все фотографии — она показывала мгновение, вырванное из потока времени, и замораживала его, превращая в вечность. Но вечность эта была фальшивой, потому что через несколько часов после этого снимка мы с Забавой стояли по щиколотку в крови, среди тел наемников, убитых нами в разгромленном ресторане.

— О покушении нигде ни слова? — спросил я на всякий случай, хотя в ответе не сомневался — информационный контроль в Империи работал безупречно.

— Все гладко, — Волховский кивнул, и его тонкие пальцы привычно сжали серебряный набалдашник трости. — Не должно безруням даже задумываться о том, что можно посягнуть на жизнь Апостольного князя в его же собственном городе! Одно дело — слухи, которые ползут по базарам и трактирам. Другое — газетные заголовки. Слухи можно опровергнуть, заголовки — нет.

— Вы же пришли сюда не для того, чтобы мои фото обсуждать? — спросил я, отмерив ровно столько дерзости, сколько позволяла ситуация.

Грань между допустимой юношеской колкостью и непочтительностью я научился чувствовать с точностью до полутона благодаря урокам Волховского.

— Почему бы и нет? — старик широко улыбнулся и властная маска превратилась в лицо усталого, но не утратившего чувства юмора старика. — Все приятнее, чем интриги, Единый их забери!

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Волховский замолчал и уставился на карту Империи, которая была изображена на гобелене, висевшем справа от стола. Выцветшие нити формировали контуры двенадцати Апостольных княжеств — Великую Русь, объединенную тысячу лет назад Олегом Мудрым и с тех пор балансирующую на грани единства и распада.

— Я очень надеялся, что Императору удастся разрядить взрывоопасную ситуацию, и этого разговора не состоится, но события уже не остановить, — сказал он после длительной паузы. — Они развиваются слишком быстро, и времени на подготовку у тебя уже нет.

Я смотрел на карту и молча внимал старику, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов.

— Новгородское княжество мысленно закрашиваем красным цветом — это цель, — наконец, прервал молчание Волховский, указав тростью на гобелен. — Твое, Псковское княжество — синим, ты занимаешь нейтральную позицию. Ростовское, Тверское, Рязанское, Суздальское и Брянское красим зеленым, а Переяславское, Галицкое, Полоцкое, Волынское и Смоленское — желтым. Таков нынешний расклад сил в Империи. Зеленые и желтые нацелились на красных и хотят заполучить в свои ряды синего, чтобы их чаша весов перевесила…

Князь перевел взгляд на меня, откинулся на спинку кресла и устало вздохнул.

— Пока они пытаются договориться лично с тобой, потому что хотят соблюсти внешние приличия и не создавать опасный прецедент, но когда и если поймут, что их усилия напрасны, начнут договариваться через твою голову — с князьями-данниками…

— С моими данниками? — переспросил я.

— С твоими данниками, — подтвердил Волховский.

— А Император смотрит на это сквозь пальцы и ничего не предпринимает? — искренне удивился я. Мое удивление было вполне искренним — до этого момента я, несмотря на все предостережения старика, все еще верил, что Императорская власть способна удержать ситуацию под контролем, двадцать рун на запястье каждого члена Имперского Совета — достаточная гарантия стабильности, и тысячелетний порядок не может рухнуть за несколько месяцев.

— Почему же, предпринимает, но ему нечего предложить, кроме оружия и Императорской гвардии, по крайней мере, так он думает… — Волховский произнес эти слова с едва уловимым презрением.

— А на самом деле?

— А на самом деле никто не знает, как будут развиваться события, и какую позицию займут воеводы на местах, — Волховский пожал плечами и вновь посмотрел на карту. — Даже мы, в Имперском Совете, ни в чем не уверены. Воеводы клянутся в верности Империи и правящему Роду, но как они поведут себя, если начнется война, не знает никто, даже они сами. Воеводы — это не рунный клинки, которые бьет туда, куда направишь, это люди с собственными амбициями, страхами и интересами. Их верность Великому Новгороду будет зависеть от его дипломатических или военных успехов, в коих я сомневаюсь…

Я молчал, переваривая услышанное. Картина была мрачной — мрачнее, чем я предполагал. Империя, которая казалась мне незыблемой, как каменные стены Псковского Кремля, оказалась хрупкой конструкцией, стоящей на фундаменте из взаимных клятв и взаимного же недоверия. Стоило этому фундаменту дать трещину — и вся конструкция сразу зашатается.

— Значит, войны не избежать? — задал очевидный вопрос я.

— Боюсь, что нет, — Волховский покачал головой.

— Почему Император не присоединился к одной из группировок? — спросил я, глядя на карту и перекраивая огромные территории, мысленно окрашивая их в другие цвета.

— Он пытался, но лидеры ему отказали. Новгородским никто не доверяет уже много веков… — Волховский замолчал, не закончив начатую фразу.

— Лидеры⁈ — переспросил я.

Волховский чуть подался вперед и понизил голос, словно стены кабинета могли слышать.

— С одним из них, Апостольным князем Полоцким, ты только что попрощался, а второй, точнее, вторая — скоро пожалует в Псков, чтобы увидеть внука, хотя восемнадцать лет делала вид, что тебя не существует…

Бабка. Мать моей матери. Женщина, которая отреклась от дочери, вопреки ее воле вышедшей замуж за княжича Изборского, который был ей не ровня. Восемнадцать лет молчания и показного безразличия подошли к концу, и теперь она приедет в Псков. Приедет, потому что внук внезапно стал интересен — не как родная кровь, а политическая фигура.

Горечь поднялась из глубины — густая, жгучая, отдающая полынью. Я вспомнил мать — ее улыбку, ее теплые руки и нежный голос. Она никогда не отвечала на мои вопросы о бабке. Просто молчала, и это молчание было красноречивее любых проклятий.

— Значит, моя бабка метит в императрицы, а Апостольный князь Полоцкий — в Императоры? — удивленно спросил я.

— Да, княжич, и заметь, последний предлагает тебе руку и сердце своей дочери! — Волховский произнес это с тонкой усмешкой, в которой смешались ирония и что-то похожее на восхищение масштабом разворачивающейся интриги.

— Чем глубже в Прорыв, тем больше Тварей, — пробормотал я.

Старая поговорка обрела новый смысл. Прорыв откроется не в ткани реальности, как обычно, а в самой структуре Империи. И оттуда полезут не когтистые и клыкастые, покрытые хитином Твари, а двуногие хищники в дорогих мундирах, с золотыми мечами в руках и рунами на запястьях.

— А чего они хотят помимо свержения Новгородских?

— Власти и денег — никаких существенных изменений в Империи никто не планирует, насколько мне известно, — мрачно ответил Волховский, и его тонкие губы исказились в гримасе разочарования. — Ты, я полагаю, ни власти, ни денег не хочешь⁈

Вопрос был задан тоном, не допускающим лжи. Волховский смотрел на меня в упор, и казалось, что его пронзительный взгляд проникает через все мои ментальные барьеры, как рунный клинок проникает сквозь самую прочную броню.

— Не хочу, — ответил я, почти не покривив душой, потому что гипотетическая власть была нужна мне лишь для того, чтобы изменить Империю, которая все последние годы упорно шла к катастрофе. Власть ради власти — нет. Власть ради перемен — возможно. Но признаться в этом старику я был все еще не готов.

— Может, уступишь княжеский трон добровольно? — спросил Волховский, лукаво улыбнувшись и вскинув бровь. — Времени на раздумья и сомнения осталось мало, но оно еще есть…

Я снова взглянул на карту Российской Империи. Псковское княжество было небольшим цветным пятном на огромном гобелене, одним из двенадцати. Маленьким и уязвимым, зажатым между не могущественными соседями. Возможно, древняя карта вскоре станет лишь напоминанием о былом величии Руси, а Псков будет поглощен ими — проглочен и переварен, как десятки других городов и княжеств, не имеющих статус апостольных.

— А о Тварях заговорщики позабыли? — спросил я, уходя от ответа.

Вопрос был не столько уточняющим, сколько риторическим, но в нем звучала настоящая тревога — тревога, которая грызла меня с первого дня на троне. Игры Ариев, политические интриги, борьба за власть — все это было фоном, декорациями, на которых разворачивалась главная драма: противостояние человечества и Тварей. Прорывы открывались регулярно, и каждый забирал жизни новых и новых ариев — тех самых, которые теперь готовились убивать друг друга.

— Слава Единому, Твари — существа неразумные, и не могут воспользоваться междоусобицами, — терпеливо пояснил Волховский. — Прорывы будут открываться, как и раньше, а арии — защищать безруней. Так было тысячу лет, и так будет впредь. Какие бы войны ни вспыхивали между нами, Прорывы закрываются всегда — это закон, который нельзя нарушить, ибо он выше любой политики.

Я слушал и думал о том, что Волховский ошибается — или намеренно упрощает картину. Твари были неразумными, да. Но их не становилось меньше. Прорывы открывались все чаще, и с каждым годом из них лезли все более сильные и многочисленные противники. Междоусобица между княжествами назревает в самый неподходящий момент. Арии будут убивать друг друга с удвоенной силой, а Твари продолжат лезть из Прорывов. Простое уравнение, результат которого означает лишь одно — скорый конец Империи.

— Если начнется война, ариев станет меньше, — возразил я.

— Это скажется на нас не сразу, — ответил старик. — Апостольные князья живут сегодняшним днем и о далеком будущем думают в последнюю очередь, в отличие от тебя. — Он помолчал мгновение, и его взгляд снова стал острым, как лезвие кинжала. — Так что насчет трона — бросаешь или оставляешь себе⁈

Волховский смотрел на меня внимательно, не мигая. Его серьезный взгляд никак не вязался с ироничной улыбкой на губах. В этом несоответствии было что-то жуткое — словно человек улыбается тебе и одновременно примеряется, куда воткнуть нож. Старик ножа за пазухой не держал, но его вопрос был острее любого клинка.

Игры Ариев не заканчиваются никогда. Это я уже уяснил. Двенадцать крепостей на Полигоне сменились двенадцатью же Апостольными княжествами, а строгие наставники — не менее строгими членами Имперского Совета. Правила изменились, масштабы выросли, ставки стали смертельно высокими — но суть осталась прежней. Выживает сильнейший. Побеждает хитрейший. И дело было за малым — захватить все Апостольные княжества, либо примкнуть к лидерам, которые способны это сделать. Третий путь гарантированно вел только к погребальному костру, в этом я даже не сомневался.

Я посмотрел на Волховского — прямо, открыто, не пряча ни сомнений, ни решимости, которая поднималась из глубины души, как магма поднимается из жерла вулкана. Посмотрел так, как смотрит арий, принявший решение и готовый нести за него ответственность — перед живыми и мертвыми, перед теми, кого он поведет за собой, и перед теми, кого может потерять.

— Я не готов уступить трон добровольно, — твердо заявил я. — Даже вам!

Мой голос прозвучал ровно и уверенно. Ни колебаний, ни бравады — только спокойная решимость, которая удивила меня самого. Руны на запястье полыхнули золотом, словно одобряя мой выбор, и я ощутил мгновенный прилив сил.

— Что ж, тогда давай обсудим варианты развития событий и наших действий, — удовлетворенно предложил старик и откинулся на спинку моего кресла.

Морщины на лице старого князя разгладились, а на устах появилась едва заметная улыбка. Волховский медленно и задумчиво вращал трость между пальцами, глядя сквозь меня, и я понял, что он тоже принял решение. Не сегодня — давно, возможно, в ту самую ночь, когда впервые меня увидел. А сейчас лишь получил подтверждение тому, что его решение было верным.

Впереди простиралась неизвестность — огромная, пугающая и захватывающая одновременно. Война, которую невозможно предотвратить. Бабка, которую невозможно простить. Забава, которую невозможно забыть. Империя, которую невозможно спасти, не разрушив старый порядок. И я — мальчишка с одиннадцатью рунами на запястье, сидящий в кресле для посетителей в собственном кабинете, напротив старика, который знал ответы на все вопросы, не торопился ими делиться и манипулировал мной, словно гуттаперчевой куклой.

Игры Ариев не заканчиваются никогда, и есть лишь один способ не проиграть. Мне придется играть не по установленным правилам, а написать свои собственные.

Раннее утро выдалось на редкость погожим — словно сам Единый решил приукрасить Псков к визиту моей знаменитой бабки — Апостольной княгини Тверской. После прощания с Полоцкими не прошло и недели — еще кровати в гостевых спальнях не остыли, а моя дражайшая бабуля уже мчалась на встречу, словно сказочная лягушонка в коробчонке.

Яркое весеннее солнце, поднявшееся над крепостными стенами, заливало город щедрым, медово-золотистым светом, в котором даже серые камни Кремля обретали теплый оттенок.

Синее небо, промытое до хрустальной прозрачности, раскинулось над крышами бескрайним куполом, по которому неторопливо плыли белые кучевые облачка — легкие и пушистые, похожие на клочки овечьей шерсти, разбросанные лазурному полотну.

Теплый весенний ветер, пахнущий рекой и молодой листвой, ласково трепал стяги на крепостных башнях и гнал по реке Великой мелкую солнечную рябь, превращая ее поверхность в россыпь ослепительных бликов.

Вертолет прибыл без опозданий — ровно в девять утра, как и было условлено. Тяжелая винтокрылая машина с гербом Тверского княжества на борту зависла над летной площадкой, обдав дружинников и меня тугими порывами ветра, и мягко опустилась на бетон. Лопасти замедлили вращение, и из открывшейся двери по трапу спустилась женщина, при виде которой у меня перехватило дыхание.

Княгиня Ольга Тверская сходила по трапу с грацией актрисы, выходящей на сцену перед тысячной публикой, и каждое ее движение было выверено с безупречной точностью, свойственной женщинам, которые знают цену собственной красоте и умеют ей пользоваться как оружием.

Зеленоглазая блондинка с точеной фигурой, выглядела максимум лет на тридцать, но никак не на свои шестьдесят. Высокая и стройная, с длинными ногами и осиной талией, которую подчеркивал облегающий дорожный мундир, была похожа на подиумную модель. Ее лицо — точеное, с высокими скулами, прямым носом и полными, чувственными губами, было из тех лиц, которые заставляют мужчин терять рассудок, а женщин — зеленеть от зависти.

Золотистые волосы, собранные в сложную прическу, сияли на солнце, словно корона, а ярко-зеленые глаза — глаза моей матери, глаза, которые я помнил с детства, излучали мягкое, обманчиво теплое свечение, за которым таился острый как бритва ум. Кожа ее была безупречной — гладкой, фарфорово-белой, без единой морщинки, словно время обходило эту женщину стороной, не решаясь коснуться ее лица своими безжалостными пальцами.

Вслед за бабкой по трапу спустился сухонький старик в строгом черном мундире с серебряными эполетами — очередной член Имперского Совета, который курировал Апостольное княжество Тверское и, судя по каменному выражению лица, был не слишком доволен поездкой.

Он окинул летную площадку цепким, профессиональным взглядом, задержался на выстроившихся в шеренгу дружинниках, и чуть заметно кивнул, словно оценивая товар на ярмарке. За стариком шагнула еще одна зеленоглазая красавица, в которой я без труда узнал свою двоюродную сестру Искру — та самая кандидатка в невесты, которую я пока не имел чести лицезреть.

Искра была хороша собой — молода, свежа, с тонкими чертами лица и копной рыжевато-золотистых волос, рассыпавшихся по плечам. Она огляделась по сторонам с неприкрытым любопытством, а затем наши взгляды встретились. Зеленые глаза одарили меня многообещающим взглядом, а на полных губах расцвела искренняя улыбка.

После приветственных слов, рукопожатий и неизбежных фотографий для газет, моя бабуля неожиданно отказалась от легкого завтрака и предложила прогуляться. Она выполняла все ритуалы с непринужденной легкостью светской львицы, привыкшей к подобным церемониям, и при этом умудрялась источать то обволакивающее очарование, от которого даже мои дружинники глупо таращились на красавицу, пуская слюни и напрочь позабыв о приличиях.

Член Имперского Совета настоял на сопровождении, и дружинники выстроились вдоль нашего маршрута, образовав живой коридор от ворот Кремля до перекрытой по такому случаю набережной. Это было излишним: у княгини на левом запястье горели восемнадцать рун, и при желании она могла прикончить всех дружинников вместе со мной и потенциальными убийцами, не прибегая к помощи старика.

Мы неспешно прогуливались по набережной реки Великой, и я старался не обращать внимания на сопровождающих нас в отдалении парней. Утреннее солнце играло на воде, разбрасывая ослепительные блики, которые слепили глаза и заставляли щуриться.

На противоположном берегу реки раскинулся старый Псков — невысокие, ухоженные здания с красными и коричневыми крышами, белые пики древних колоколен и широкая прогулочная зона на берегу, заполненная многочисленными кафе и ресторанчиками.

— Красиво у тебя, Олег, — проворковала бабка, замедлила шаг и слегка сжала мой локоть, вынуждая остановиться. Если мои любимые сыновья и дочери отправят меня в отставку, приеду сюда и буду наслаждаться тихой провинциальной жизнью!

Ее голос был мягким и певучим, с едва уловимым тверским акцентом, придающим речи мелодичность колыбельной. У матери был такой же, но она не любила дешевые театральные эффекты и игру слов. Я уже достаточно пообщался с мастерами словесных поединков, чтобы распознать отравленное лезвие за бархатными ножнами.

— Я как будто в сказку попала — здесь все аккуратное и миниатюрное, будто игрушечное! — заявила княгиня, имитируя восторг.

Бабка повела рукой, окидывая панораму на противоположном берегу. Она сделала это с той артистичной небрежностью, которая дается лишь годами практики перед зеркалами дворцовых залов. Старая интриганка сделала комплимент, намеренно подчеркнув провинциальность и незначительный масштаб Пскова в сравнении с белокаменной Тверью. Она действительно поражала масштабом, являя взорам путешественников широкие проспекты, белокаменные дворцы, и уходящие ввысь громады небоскребов.

— В Твери мне тоже понравилось, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя укол достиг цели. — Был у вас во время показательных выступлений, но вы не удостоили меня приглашением встретиться…

Бабка чуть склонила голову, и золотистая прядь, выбившаяся из прически, скользнула по ее щеке. На мгновение выражение ее лица стало задумчивым — но лишь на мгновение. Маска вернулась на место так быстро, что неподготовленный наблюдатель ничего бы не заметил.

— На кой тебе сдалась такая старуха, как я, если рядом была красавица Забава Полоцкая? — княгиня улыбнулась, выгнув бровь, и одарила меня многозначительным взглядом.

Ее зеленые глаза, мамины глаза, Единый ее упокой — смотрели на меня с лукавым прищуром, и в глубине этих глаз плясали искры, похожие на отблески далекого пожара. Упоминание Забавы было не случайным — бабка давала понять, что ей прекрасно известно о наших отношениях с Полоцкой княжной.

— Да и я предпочитаю встречи с юными красавцами типа тебя не для того, чтобы поговорить о политике и родственных узах…

Она произнесла это с такой обезоруживающей непосредственностью и таким бесстыдным кокетством, что я на мгновение потерял дар речи. Бабка флиртовала со мной — со своим собственным внуком, легко и непринужденно, как опытная куртизанка флиртует с зеленым юнцом. Это было одновременно восхитительно и отвратительно, и я почувствовал, как к щекам приливает жар.

— Но в Псков все же приехали… — заметил я, возвращая разговор на твердую почву.

— Должна же я когда-нибудь повидать внука! — бабка усмехнулась и двинулась дальше, увлекая меня за собой.

Ее рука обвилась вокруг моего локтя чуть крепче, и я ощутил силу этих тонких, изящных пальцев — силу, которую могли дать только восемнадцать рун. Она шла рядом со мной, и со стороны мы, вероятно, выглядели как молодая пара на романтической прогулке — настолько юной и свежей казалась эта женщина.

— Ведь посмотреть есть на что! — добавила она, и картинно окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног. — Я даже завидую красавице Искре! Впрочем, если она тебе не по нраву, мы можем обсудить иную кандидатуру — Единый велик в своей щедрости и послал тебе трех двоюродных сестер!

— Мне предложили уже трех кандидаток в жены — княжну Новгородскую, Полоцкую, а теперь и Тверскую, — произнес я елейным тоном, намеренно загибая пальцы при перечислении. — Зачем мне еще трое⁈

Я произнес это с той наигранной невинностью, которую перенял у Волховского-младшего. Пусть бабка думает, что я — наивный юнец, не понимающий истинной цены матримониальных предложений. Чем глупее я буду выглядеть, тем больше она расскажет.

— Я же просила — не называй меня на «вы»! — княгиня усмехнулась и обожгла меня пламенным взглядом, от которого стало не по себе.

Взгляд этот был из арсенала женщин, привыкших без особого труда соблазнять мужчин любого возраста и положения. Он был хищным и нежным одновременно, ледяным и обжигающим, и мне пришлось напомнить себе, что передо мной — родная бабка, а не профессионалка из элитного дома терпимости.

— Во-первых, мы родственники, а во-вторых, я привыкла, что твои ровесники обращаются ко мне на «ты»…

Интересно, подумал я, сколько моих ровесников обращались к ней на «ты» в спальне, а не в тронном зале. Мысль была непочтительной, но от правды не убежишь — княгиня Ольга явно не ограничивалась политическими интригами в своих отношениях с молодыми ариями. Ее репутация, дошедшая до меня обрывками сплетен и осторожных намеков Волховского, не оставляла места для сомнений.

— Хорошо, бабушка, — поддел ее я и подмигнул. — Будем на «ты»!

Слово «бабушка» прозвучало как пощечина — легкая, почти ласковая, но безошибочно точная. Я намеренно выбрал именно это обращение, потому что оно напомнило этой вечно молодой красавице о ее истинном возрасте и статусе.

Она на мгновение сощурилась, и в глубине ее зеленых глаз мелькнула едва заметная тень, но уже через секунду она рассмеялась, запрокинув голову и обнажив длинную белую шею. Смех ее был красив, как и все в ней, и я поймал себя на мысли, что начинаю понимать мужчин, которые теряли из-за нее голову.

— Суть в том, внучек, что Полоцкие и я предлагаем тебе полцарства, — произнесла она, разом перейдя от кокетства к делу. — Ты же это понимаешь⁈ Пока — лишь полцарства, но это пока…

Голос ее стал тверже, а хватка на моем локте — ощутимее. Маска обаятельной кокетки не исчезла, но за ней проступили черты хищницы — умной, опытной и не привыкшей проигрывать.

— А мы с тобой так и вовсе одной крови — лишние узы нам вообще ни к чему…

— Тогда зачем… — начал было я, но бабка не дала мне договорить.

— Зри в будущее, Олег! — перебила меня она, и от шутливого тона не осталось и следа. — У вас будут дети, и рано или поздно править начнут они! Вот тогда кровные узы перестанут быть пустым звуком…

Она говорила о моих будущих детях с той деловой расчетливостью, с которой торговцы обсуждают фьючерсные контракты. Дети были для нее не плотью и кровью, а политическим капиталом, инвестицией в будущее, которая должна принести дивиденды через поколение.

Я вспомнил мать, которая бросила все — титул, богатство и положение ради любви к моему отцу, молодому княжичу Изборскому, который был ей не ровня. Мать, от которой бабка отреклась без колебаний и угрызений совести, вычеркнув из жизни, как вычеркивают неудачную строку из черновика.

Восемнадцать лет молчания. Восемнадцать лет, в течение которых эта прекрасная, ослепительная, великолепная женщина знала о существовании внука и не удосужилась даже поинтересоваться, жив ли он.

— Давайте обсудим кое-что поважнее постельных тем… — сказал я, намеренно придав голосу будничную интонацию.

— А именно⁈ — уточнила княгиня Ольга и вопросительно вскинула бровь. — Что может быть важнее⁈

Она произнесла это с искусно разыгранным удивлением, словно брачные вопросы действительно были единственной причиной ее визита, а все остальное — лишь фоновый шум, не заслуживающий внимания. Бабка играла свою роль безупречно, но я уже видел трещины в ее маске — крохотные, почти незаметные, но позволяющие разглядеть за ними ее истинное лицо.

Мы миновали древнюю каменную лестницу, спускающуюся к воде, и свернули на нижний ярус набережной, где прогулочная дорожка шла вдоль самого берега. Здесь было тише — шум города оставался наверху, а до нас доносился лишь плеск воды о камни и крики чаек, кружащих над рекой. Сопровождавшие нас дружинники остались на верхнем ярусе, и иллюзия уединения стала полной.

— Ваши планы, — сухо ответил я, решив, что церемониться более незачем. — Пока у меня есть два предложения взять в жены благородных девиц и полное непонимание того, что будет происходить в Империи дальше. Вы сватаете мне ваших красавиц, прекрасно зная, что я помолвлен с Веданой…

Бабка остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, окружая силуэт золотистым ореолом, отчего она казалась сошедшей с фрески святой воительницей. Впрочем, древние святые не носили приталенные мундиры с золотым шитьем и не смотрели на мир глазами искусительниц.

— Ведане будет шестнадцать через пару недель, если я не ошибаюсь, — произнесла она тоном, в котором небрежность была отточена до совершенства, — а за это время многое в Империи может измениться…

— Так расскажите мне — что именно? — спросил я, повернувшись к бабке.

В моем голосе появилась жесткость, которую я не пытался скрыть. Хватит кокетства, хватит двусмысленностей и намеков, которые можно толковать и так, и эдак. Я хотел конкретики — сухих фактов: имен, дат и расстановки сил. Хотел понять, что именно готовится в Империи и какую роль уготовили мне в этом спектакле.

— Ты всерьез ждешь, что я раскрою тебе тайный заговор против Императора, чтобы побежать в Великий Новгород и выложить все будущему тестю⁈ — наигранно удивилась бабка, округлив свои прекрасные зеленые глаза.

Она приложила ладонь к груди — жест, полный нарочитого драматизма, словно позаимствованный из дешевого водевиля. Но за этой театральностью скрывалась проверка — бабка прощупывала мою реакцию, как опытный фехтовальщик прощупывает оборону противника серией пробных уколов, прежде чем нанести решающий.

— Как ты вообще мог подумать о заговоре⁈

— Я и не… — начал было я.

— Помолчи, — прервала меня княгиня, и ее ладонь — теплая, сухая и удивительно нежная легла мне на губы, лишив возможности говорить.

Прикосновение было властным и в то же время интимным. Я ощутил запах ее кожи — тонкий, чуть горьковатый, смешанный с ароматом духов. Рунная аура бабки, которую она до этого момента тщательно контролировала, на мгновение коснулась моей — легко, почти невесомо, как шелковый платок касается шеи. Но даже этого мимолетного прикосновения было достаточно, чтобы я осознал разницу в нашей мощи. Моя аура, подкрепленная одиннадцатью рунами, была каплей в море по сравнению с ее. Если бы княгиня захотела убить меня, я бы не продержался и секунды.

— Каюсь, я — плохая бабка, — с деланным сожалением сказала она. — Не качала тебя в колыбели, не целовала в розовую младенческую попу и не рассказывала сказки. Попытаюсь реабилитироваться в твоих глазах…

Княгиня бросила на меня лукавый взгляд, расхохоталась, а затем притянула к себе и поцеловала в лоб. Ее губы были мягкими и теплыми, а руки — сильными, как стальные тиски. Поцелуй был материнским и одновременно собственническим — так целуют тех, кого считают своими по праву.

— Не волнуйся, твоя мужская честь не пострадает, я лишь расскажу тебе сказку, — бабка убрала ладонь от моих губ, провела пальцами по шее и сжала плечо.

Мы продолжили прогулку, и солнечные блики на воде рассыпались перед нами золотой дорожкой, уходящей к горизонту. Впереди, за поворотом реки, виднелась старая пристань с рыбацкими лодками, покачивающимися на мелкой волне.

— В некотором царстве, в некотором государстве жил да поживал один король, — начала бабка нараспев, и ее голос приобрел мелодичность, которой сказительницы завлекают детей в паутину повествования. — Подданные его не любили, скорее терпели — и знать, и простолюдины.

Я слушал, не перебивая, хотя уже понимал, к чему она ведет. Аллегория была прозрачной, как весенний воздух, — слишком прозрачной для человека, привыкшего к закулисным играм. Но бабка, очевидно, намеренно упрощала повествование, чтобы убедиться, что я улавливаю каждый нюанс.

— Царство его было единым лишь потому, что ему угрожал враг заморский. Да не просто угрожал, а уничтожал год за годом, захватывая его версту за верстой. Царь был не глуп, ворога не боялся, но думал только о настоящем. Лишь бы день просидеть, да год продержаться. Данники его умом не блистали, но о будущем беспокоились и били челом царю денно и нощно, предлагая перемены. Они мечтали о единой армии, привлечении к борьбе с ворогом простолюдинов и равенстве всех волостей в царстве.

Бабка говорила размеренно, словно читала молитву — слово за словом, слог за слогом, как у старой сказительницы, вещающей с уличных подмостков.

— Царь же боялся перемен, отказывался от обсуждения предложений и делал все, чтобы усилить свою власть. И тогда в умах князей-данников началось брожение. Как водится, занять трон хотел каждый из них, но все понимали, что трон — один, а их много…

Княгиня замолчала. Мы дошли до каменной скамьи, стоявшей в тени старой ивы, чьи длинные ветви касались воды, и она остановилась, повернувшись ко мне лицом. В ее глазах плясали солнечные блики, а выражение лица было серьезным и сосредоточенным — маска легкомысленной кокетки исчезла окончательно, уступив место лицу опытного политика, привыкшего играть по-крупному.

— И тогда самые сильные из них — злая колдунья и черный маг решили извести Императора, заручившись поддержкой менее решительных данников, — усмехнувшись, продолжил я, давая понять, что аллегорию разгадал.

Бабка посмотрела на меня так, как смотрит учительница на ученика, который ответил почти правильно, но допустил досадную ошибку в самом конце. В ее взгляде смешались одобрение и снисходительность.

— Добрая, прекрасная фея и злой колдун, — мягко поправила она, и на ее устах расцвела улыбка, в которой было столько же яда, сколько и меда. — Я все же предпочитаю, чтобы моя роль в этой сказке была более лестной!

Мы снова двинулись вдоль набережной, и бабка теснее прижалась ко мне, сократив дистанцию до минимума. Я чувствовал тепло ее тела, ее запах и ее дыхание — размеренное и спокойное дыхание хищника, уверенного в своей силе.

— Голоса князей разделились примерно пополам, с перевесом в пользу колдуна, — продолжила бабка, и ее голос зазвучал тише. — Но царь искусно убил его чужими руками…

Княгиня замолчала и пристально посмотрела мне в глаза. Ее зрачки сузились, а взгляд стал пронзительным и острым, как кончик клинка, приставленного к горлу. Было очевидно, что речь шла о моем биологическом отце — князе Псковском.

Я даже ухом не повел. Не вздрогнул, не отвел взгляд, не позволил ни единому мускулу на моем лице выдать бурю, которая бушевала внутри. Продолжал смотреть княгине в глаза, демонстрируя свой интерес — спокойный и сдержанный, хотя мое сердце колотилось как бешеное, а руны на запястье отзывались горячей пульсацией.

— Место колдуна занял его помощник, который звезд с неба не хватал, но в отличие от доброй феи, пользовался доверием соседей…

— Большим, чем добрая фея⁈ — язвительно переспросил я.

— Фея добра не ко всем, к тому же уделы этих скорбных умом данников находятся далеко от ее вотчины, и у нашей прекрасной героини не было возможности нести им свет собственного волшебства…

Бабка провела ладонью по моей груди — жест, который в любом другом контексте мог был истолкован как откровенно сексуальный, но в ее исполнении выглядел собственническим.

— Удел колдуна достался его сыну — молодому, умному и красивому юноше, который носил имя былинного героя, — продолжила она и улыбнулась. — Да и силой княжич был не обижен. А сила будет очень нужна прекрасной фее, когда в нашем сказочном царстве-государстве колдун, фея и царь сойдутся в схватке не на жизнь, а на смерть…

Мы остановились у парапета. Внизу неторопливо несла свои воды Великая, и в ее темной глади отражались облака — белые, невесомые, плывущие по пронзительной синеве как корабли в бескрайнем небесном океане.

— А царю зачем наш ладный княжич понадобился, чем приглянулся? — спросил я, продолжив игру, затеянную бабкой.

— Видимо, хочет привязать к себе, заполучить его Силу и не отдать в лапы колдуна и феи — кто их разберет, царей этих… — произнесла бабка с нарочитой небрежностью и пожала плечами.

За маской безразличия проступило раздражение человека, который привык контролировать ситуацию и неожиданно обнаружил, что контроль ускользает. Император опередил ее, предложив помолвку с Веданой раньше, чем бабка успела разыграть свою партию. И теперь ей приходилось ломать уже сложившуюся конфигурацию, вместо того чтобы строить свою с нуля.

— Поучительная сказка, — мрачно заметил я и отвернулся к реке. — Я уже слышал похожую, но с небольшими отличиями. Мне рассказывал ее один седовласый старец — член древнего магического ордена из вашей сказки…

Бабка, разумеется, поняла, что я говорю о Волховском. Ее глаза на мгновение сузились, а пальцы на моем локте сжались чуть крепче — непроизвольный жест, выдавший настороженность. Волховский и Имперский Совет были для княгини Тверской переменной, которую она не могла контролировать полностью.

— Но какую сказку ни послушай — у нашего юного героя и выбора особого нет, ежели он не хочет сгореть в кострище огненном⁈ — продолжил я, и в моем голосе отчетливо прозвучала горечь, которую мне даже разыгрывать не пришлось.

Княгиня развернулась ко мне и положила обе руки мне на плечи. Ее лицо оказалось совсем близко — я видел каждую ресницу, каждую тщательно замаскированную морщинку, каждую крохотную золотистую крапинку в ее зеленых глазах.

— Он может выбрать умудренных опытом, имеющим политический вес и военную силу советников, которые будут помогать ему править и всегда поддержат в грядущей междоусобице, — вкрадчиво прошептала бабка. — И я бы на его месте выбрала фею — все же родственница, как-никак!

— Я вырос на других сказках, — сказал я, дерзко улыбнувшись. — В них юный царевич убивает старого злого царя вместе с надоевшими народу князьями, получает его царство и принцессу в придачу, а потом живет-поживает и детей наживает…

Бабка медленно провела руками по моим плечам и опустила их. Выражение ее лица менялось плавно, как меняется освещение при заходе солнца за тучу. Улыбка стала тоньше, взгляд — холоднее, а морщинки в уголках губ подчеркнули жесткость, которую я не замечал раньше.

Передо мной стояла не обаятельная кокетка и не молодящаяся светская львица. На меня разочарованно смотрела Апостольная княгиня Тверская — одна из самых могущественных женщин Империи, привыкшая к тому, что ее предложения принимают с благодарностью и без оговорок.

— Эти сказки написаны для маленьких детей и потому безбожно врут, — холодно пояснила она, и я почувствовал нарастающее давление ее рунной ауры. — В реальной жизни юные герои, выбравшие независимый путь, обычно умирают…

Бабка со своей немногочисленной свитой улетела сразу после провальной попытки заполучить меня в союзники. Ни со стариком из Имперского Совета, ни с очередной кандидаткой в супруги я даже поговорить не успел. Не очень-то и хотелось, убеждал себя я, хотя это был очевидный самообман.

Знакомство с членом Совета, курирующим Тверь, было необходимо по стратегическим мотивам, а зеленоглазая нимфа манила меня как магнит. Я с удовольствием провел бы с ней пару горячих ночей, но девчонка была мне нужна не для этого. Я хотел узнать из первых уст, что происходит в Апостольном Тверском княжестве.

Оба плана пошли Твари под хвост, а через неделю после визита моей прекрасной родственницы под Псковом открылся Прорыв. Было странно, что их не случалось за все время моего пребывания на троне, чему не уставал удивляться старик Козельский, но этот компенсировал все.

Весть принесли ранним утром. Я только-только успел закончить тренировку с дружинниками на казарменном плацу и предвкушал горячий душ, когда дежурный влетел в казарму с лицом, на котором было ясно написано, что помыться не получится.

К Прорыву мы прибыли быстро — он еще не успел разрастись, а деревья и кустарник вокруг не почернели и не скрючились. Ближние сосны стояли нетронутыми — только хвоя чуть потускнела и приобрела металлический отблеск, как будто кто-то прошел по ней исполинской кистью, смоченной в расплавленном серебре.

Я стоял перед синим полупрозрачным пузырем, накрывшим значительную часть леса, и медлил. Я вспомнил, как на Играх бросился в Прорыв, не раздумывая ни секунды, и это едва не стоило мне жизни. Тогда я был неопытным мальчишкой, уверенным в собственной непобедимости. Мальчишкой я так и остался, но теперь обладал одиннадцатью рунами на запястье, длинным списком убитых противников за спиной и титулом Апостольного князя. Обретенный жизненный опыт помогал не бросаться сломя голову туда, откуда можно не вернуться.

Все парни из моей дружины прошли Игры Ариев и имели опыт боев с Тварями, но сражаться в Порталах им еще не приходилось. Они переминались с ноги на ногу за моей спиной, и я отчетливо ощущал страх, который источали несколько десятков рунных аур. Не панику и не ужас, а именно нормальный страх воина, который заставляет двигаться точнее и думать быстрее.

Гдовский стоял рядом, прислонившись плечом к стволу исполинского дуба, и невозмутимо смотрел в лесную даль — туда, где под зеленым пологом леса разливалось мерцающее неоновое свечение.

— Третий или четвертый уровень, — с досадой сказал он и покачал головой. — Мы потеряем много ребят…

— Воевода на помощь не придет? — спросил я без особой надежды на положительный ответ и посмотрел на бывшего наставника.

— Даже не подумает, — хмуро ответил Волховский-старший, который возник рядом настолько бесшумно, что я едва не вздрогнул. Он опирался на свою неизменную трость с серебряным набалдашником, а его безупречно отглаженный черный мундир смотрелся странно и неуместно. — Слишком низкий уровень угрозы. А мне, как члену Имперского Совета, даже находиться здесь запрещено…

— Так почему ты здесь, а не в своем кабинете в Кремле? — язвительно спросил Алексей, стоящий по левую руку от меня, и зло зыркнул на деда.

Волховский-младший был облачен в военную форму, на поясе висел меч, а на запястье сияла золотом пара рун. Со времени Инициации прошло достаточно времени, чтобы он перестал морщиться от запаха крови, но недостаточно, чтобы смотреть на приближающийся бой без смеси возбуждения и страха, которая читалась в каждом его движении.

— То ли из-за непутевого правнука, то ли из-за неопытного молодого князя — еще не решил, — холодно отбрил его старик, даже не удостоив взгляда.

Алексей открыл было рот, чтобы начать пикировку, но я предупреждающе поднял руку. Мой адъютант настоял на своем участии в предстоящем бою, несмотря на мои возражения. У него на запястье было всего две руны, но он уперся как старый мерин, и я уступил. Парень должен был получать боевой опыт не только снося головы душегубам и насильникам.

Прорыв пульсировал словно огромная медуза. Сам я медуз не видел, но в старых хрониках наши предки всегда использовали именно такое сравнение. По поверхности колеблющегося пузыря пробегали яркие неоновые всполохи, и он переливался всеми оттенками синего. Периодически изнутри портала прорывался свет — такой же холодный, как взгляд голубых глаз старика Волховского.

— Ну, давай, Олег — твой выход, — шепнул Гдовский, толкнув меня плечом, и тем самым вывел из оцепенения.

Я повернулся к дружинникам и оглядел их неровный строй. Шестьдесят пар глаз смотрели на меня, стараясь спрятать мучивший их страх под масками нетерпения и любопытства. Военег Вронский стоял в первых рядах, скрестив руки на груди, и его серые глаза были абсолютно спокойными. Этот не боялся, а терпеливо ждал.

— Вы — лучшие воины, что есть у Псковщины. Каждый из вас прошел Игры, видел кровь, потерял множество товарищей и все равно стоит в этом строю, — спокойно произнес я, отказавшись от лишнего пафоса и длинных театральных пауз. — Внутри этого удого пузыря нас ждут Твари. Много Тварей. Они пришли на нашу землю, и нам предстоит их в нее втоптать. Не ради Императора, меня или княжества, а ради тех, кто живет в наших домах. Ради матерей, отцов, сестер и братьев. И я и вы знаете, что нужно делать, так давайте же сразимся так, чтобы ни одна Тварь не покинула Прорыв!

Криков поддержки не было, как не было и аплодисментов. Впрочем, я на них и не рассчитывал. Парни смотрели на меня, не отводя взглядов, и старались скрыть свой страх даже от самих себя, но каждый из них прекрасно осознавал, что этот бой может оказаться последним.

— Действуем малыми группами, что бы ни случилось! — деловито добавил Гдовский, выдержав приличествующую моменту паузу. — Мы с Олегом будем поддерживать вас! Волховский, от Вронского ни на шаг!

Алексей кивнул — коротко, без лишних слов.

Я оглянулся на Волховского-старшего. Старик все так же смотрел на купол с бесстрастным выражением лица, опершись на свою неизменную трость двумя руками. Я даже предположить не мог, о чем или о ком он думает. Его взгляд был абсолютно непроницаемым, но характерная поза выдавала внутреннее напряжение.

— Береги себя, — сказал он, не повернув головы, и я не понял, к кому он обращается — ко мне или к Алексею.

— Постараемся, — ответил я за нас обоих, пока его правнук не выдал очередную колкость, и направился к мерцающему мареву.

Через полупрозрачное силовое поле я шагнул как безрунь — без скачков и дешевой демонстрации княжеской удали. Это напоминало нырок в холодные глубины Ладоги: заложило уши, сдавило грудь, а картинка перед глазами немного расфокусировалась, будто смазанная толщей воды.

Это ощущение прошло через секунду, но появилось мерзкое послевкусие: металлический привкус на языке и зуд на коже, словно от воздействия слабых разрядов электричества — многочисленных, но недостаточно мощных, чтобы причинить боль.

Тварей из Прорыва лезло немало. Транслируемая ими мощь оглушила и продолжила давить на разум. Я поморщился, тряхнул головой, попытавшись избавиться от неприятного чувства, сделал несколько шагов вперед и оглянулся.

Дружинники появлялись в Прорыве, материализуясь внутри голубого купола один за другим. Изнутри он был похож на огромный колышущийся мыльный пузырь — казалось, ткни его посильнее, и он лопнет.

Радужная пленка переливалась всеми оттенками синего спектра и ритмично пульсировала. Воздух внутри ощущался плотнее, чем снаружи, но в этом я уверен не был.

Впервые в жизни мне в голову пришла пугающая мысль: а что, если эта штука действительно схлопнется? Останемся ли мы живы, а если да, то где окажемся в следующее мгновение? Я отогнал эту мысль — сейчас было не время для философских упражнений.

Через мгновение рядом появились Гдовский и Алексей. Волховский-младший шагал, схватившись руками за голову: переход через границу Прорыва дезориентировал его гораздо сильнее, чем остальных. Он сильно побледнел, а на лбу выступила испарина. Гдовский же выглядел собранным, как всегда, он прошел через сотни таких порталов и давно выработал способность не замечать первую волну дезориентации.

Лес внутри Прорыва выглядел неправильно и чужеродно. Кора отливала металлическим блеском, словно покрытая тончайшей пленкой ртути. В трещинах пульсировал слабый синий свет — равномерно, как сердцебиение спящего. Иголки светились неоном, а трава под ногами хрустела как битое стекло, хотя на ощупь оставалась мягкой.

Само пространство внутри Прорыва подчинялось иным законам. Расстояния обманывали — дерево, казавшееся далеким, вдруг оказывалось в паре шагов, а ближайший куст при попытке обогнуть его отдалялся, словно мираж в пустыне. Перспектива искажалась, создавая оптические иллюзии, от которых начинала кружиться голова.

Гравитация тоже вела себя странно — иногда шаг получался слишком легким, подбрасывая тело вверх, а иногда ноги словно прилипали к земле, требуя усилий для каждого движения. Это были мелочи, но они накапливались и давили на разум, создавая постоянный фоновый дискомфорт — как монотонное раздражающее гудение, которре нельзя заглушить.

— Не разделяемся! — напомнил Гдовский, и его голос прозвучал неожиданно глухо, словно издалека. — Твари сами на нас выйдут!

Первая Тварь показалась через минуту, будто услышав его. Она возникла между двумя дубами, словно соткалась из воздуха — сначала не было ничего, потом появился силуэт, а затем он обрел плотность и цвет.

Тварь была размером с крупную собаку, напоминала паука и передвигалась на восьми лапах, каждая из которых заканчивалась серповидным когтем, длиной сантиметров двадцать. Ее туловище покрывали глянцево-черные хитиновые пластины, которые светились синим неоном по краям, словно их обвели светящейся краской. Голова в привычном понимании отсутствовала — широкое туловище венчал округлый выступ с россыпью алых фасеточных глаз, и жвалами, которые напоминали садовые ножницы.

Тварь замерла на долю секунды, анализируя ситуацию, а затем прыгнула на меня. Я ушел скачком влево, активировав руны, и мир послушно замедлился. Воздух стал текучим и почти осязаемым, а звуки — низкочастотным рокотом и ржавыми скрипами.

Тварь проплыла по воздуху там, где я только что был, описала короткую дугу и приземлилась в двух метрах от меня. Когти вошли в землю, как в масло, и она приготовилась к следующему прыжку.

Тварь была невелика, чего нельзя было сказать о ее ранге, а пространство внутри Прорыва давало ей очевидное преимущество — в отличие от нас, она двигалась здесь легко, как рыба в воде.

Мой меч вспыхнул золотом. Я сделал выпад, метя в сочленение между двумя хитиновыми пластинами на боку — классическое уязвимое место всех Тварей. Клинок вошел в щель между пластинами, но не глубоко — Тварь резко отпрянула от меня, сопроводив маневр визгом, от которого заломило виски, и хлестнула ближайшей лапой, целясь в мои ребра.

Я сделал шаг назад и встретил удар блоком. Клинок лязгнул о коготь, и рука онемела до локтя — сила удара была нешуточной для существа такого размера. Здесь, внутри Прорыва, Твари были сильнее, чем снаружи — я знал об этом, но мне не хватало банального опыта сражений.

Вокруг меня уже шла битва. Дружинники столкнулись с первой волной Тварей — менее крупных, чем моя, но не менее агрессивных. В какофонии звуков я отчетливо различал звон мечей, громко звучащие команды, а также рев монстров. Гдовский работал на правом фланге, помогая парням, и на его помощь рассчитывать не приходилось.

Моя Тварь переориентировалась и атаковала снова — на этот раз стелясь по земле и метя передними лапами в ноги. Я увернулся от когтей, одновременно нанося рубящий удар по верхушке щитообразной головы.

Клинок снял с нее плоский хитиновый щиток и обнажил мягкую, бледно-желтую плоть — нервный узел или что-то на него похожее. Тварь подпрыгнула, ее движения стали менее скоординированными, и несколько лап дернулись в разные стороны, словно потеряли связь с мозгом.

Я воспользовался моментом, подскочил ближе и вонзил меч в истекающую слизью плоть. Тварь мгновенно обмякла, завалилась набок, и лапы забились в предсмертных судорогах. Из-под хитиновых пластин потекла голубая кровь — густая, маслянистая, с резким химическим запахом, от которого перехватывало дыхание.

Я оглянулся. Дружинники сражались группами, как приказал Гдовский. На земле уже лежали первые раненые, но убитых еще не было. Вронский руководил тремя ближайшими к нему группами с такой уверенностью и хладнокровием, словно всю жизнь только и делал, что водил бойцов в Прорывы.

Алексей держался рядом с ним, как было приказано, и работал мечом — аккуратно, без лишних движений, больше уклоняясь, чем атакуя. Две руны дарили ему скорость выше среднего, но не давали той запредельной мощи, которая позволяет пробить хитиновую броню насквозь. Парень это понимал и бил в сочленения хитиновых пластин, как когда-то и я.

Сначала на нас хлынули мелкие Твари — размером с крупную кошку. Они передвигались стаями по восемь-десять особей и атаковали слаженно, словно роли между ними были четко распределены: одни отвлекали, другие нападали с флангов, а остальные ждали момента, чтобы совершить решающий бросок. Против них хорошо работали широкие рубящие удары с максимальной амплитудой — я уничтожал три-четыре особи за один замах, а группы дружинников добивали остальных.

Следующая волна выплеснула на нас монстров покрупнее — ростом по пояс, с вытянутыми конечностями и длинными шеями, покрытыми черными острыми гребнями. Они предпочитали сражаться один на один и обладали неприятной привычкой предугадывать движения противника.

Откуда в них эта способность я не знал и знать не хотел, и жалел о том, что не знал бестиарий твареведов наизусть. Против них хорошо работала непредсказуемость: резкая смена направления, ложный выпад или удар с неожиданного угла.

Крупные держались отдельно, словно командиры при армии, они напоминали крабов, с двумя массивными клешнями вместо и хвостом с шипастым набалдашником на конце. Против них мы с Гдовским работали парой, что было единственным правильным решением.

Наставник сражался так же, как всегда — экономно, точно, без лишних движений. Каждый его удар достигал цели или дарил возможность атаки, которой я неизменно пользовался. Мы не говорили почти ничего — в бою слова излишни, когда партнер понимает тебя с полудвижения.

Тварей становилась все больше, и Рунная Сила таяла на глазах. Ее приходилось щедро расходовать на каждого краба, а крабы эти перли из эпицентра один за другим и отступать не собирались.

Примерно через час я обнаружил, что дышу ртом, а моя форма насквозь мокрая от вонючей, голубой крови и прилипла к телу. Мне казалось, что поток Тварей не закончится никогда, но постепенно он начал иссякать.

Обычно это чувствуется раньше, чем видится — изменение в общем рунном фоне Прорыва. Давление ослабевает, как давление в котле, когда выпускают пар. Поток Тварей редеет, и арии начинают продвигаться к эпицентру червоточины — в синеватый полумрак между деревьями, откуда появляются захватчики.

Так произошло и в этот раз. Неудержимый поток иссяк, и оставшиеся невредимыми дружинники добивали раненых Тварей и прочесывали ближние кустарники в поисках уцелевших.

Постепенно группы собирались на небольшой поляне, неся на руках раненых и убитых. Кто-то смеялся — нервно и слишком громко, кто-то ругался, а кто-то садился на землю, не в силах стоять на ногах от усталости.

Я смотрел на парней и не верил своим глазам: мы слишком легко отделались, хотя Гдовский преполагал тяжелый бой и большие потери.

От толпы отделился широко улыбающийся Алексей. Он был залит голубой кровью Тварей с головы до ног. Маслянистые пятна покрывали его форму, лицо и руки — он выглядел как человек, искупавшийся в луже медного купороса.

Гдовский, стоявший рядом со мной, посмотрел на него с недоумением, а затем тоже улыбнулся и показал Волховскому большой палец, поздравив с боевым крещением.

— Мы победили, — закричал Алексей, и его голос звенел от торжества, которое я помнил с Игр, торжества бойца, который только что выполнил задачу и понял, что избежал цепких лап смерти.

В следующее мгновение меня накрыл выплеск Силы. Не моей — чужой. Мощной, давящей, ударившей в виски подобно двум пудовым кулакам одновременно. Меня отшвырнуло назад, и я чудом удержался на ногах, схватившись за ближайшую березу.

Тварь появилась словно ниоткуда. Она будто материализовалась из воздуха — я даже моргнуть не успел. Никакого предупреждения, никакого нарастания рунного давления, которое предшествует появлению сильной особи.

Она была огромной. Черная, как сгусток ночи, оформившийся в плоть и хитин. Выше меня на голову, похожая на помесь черного лимузина и майского жука. Для огромного тела ее голова была непропорционально маленькая, но из нее торчало четыре загнутых рога, каждый размером с мою руку.

Хитиновая броня была черной, как антрацит. По ней пробегали неоновые узоры, переливающиеся и завораживающие, как нефтяная пленка на воде.

Такую Тварь я видел впервые. Она снесла Волховского, словно тяжелый грузовик — пешехода. Не атаковала специально, не целилась — просто ударила, сметая со своего пути.

Один из рогов задел Алексея по касательной, и этого оказалось достаточно. Парня отбросило метров на шесть — он пролетел по воздуху, врезался в толстый ствол старой сосны и медленно сполз по нему на землю.

— Алексей! — крикнул я, и хотел было броситься к нему, но Тварь развернулась ко мне.

Таких сильных я еще не встречал. Давление ее рунной ауры было несопоставимо ни с чем из того, что мне доводилось ощущать раньше. Мгновение она стояла и смотрела на меня россыпью алых фасеточных глаз, расположенных полукругом на маленькой голове, а затем атаковала.

Я активировал руны в очередной раз и мир замедлился. Он расцвел неоном и золотом и стал прозрачным, словно хрусталь. Я видел каждое движение Твари — как работают ее мышцы под бугрящимися хитиновыми пластинами, как переносится вес с одной конечности на другую, как поднимается поворачивается голова для удара рогом.

Я применил скачок, приземлился ей на спину и ударил мечом в то место, где маленькая голова соединялась с огромным туловищем. Клинок прошел в сантиметре от цели — Тварь дернулась именно в тот момент, когда я коснулся им хитина, и лезвие скользнуло по черной броне, не пробив ее. Я едва успел оттолкнуться и уйти в следующий скачок, потому что огромный хвост поднялся для удара.

— Держи ее! — рявкнул Гдовский.

Я не успел ответить, потому что уже держал — привлекал внимание Твари к себе, прыгая вокруг нее и нанося удары, которые не пробивали броню, но не давали сосредоточиться на других целях. Тварь вертелась, пытаясь достать меня, и эти хаотичные движения немного нарушало ее координацию — маленькая голова на большом теле означала ограниченный угол зрения.

Дружинники уже расправились с прочими, слабыми Тварями, сбросили минутное оцепенения, и присоединились к нам. Первая группа ударила по ногам — резко и слаженно, четырьмя клинками одновременно. Тварь взревела — не от боли, скорее от раздражения, и ударила хвостом, сметя двух парней как фишки с игровой доски.

— Ноги! — крикнул кто-то из дружинников.

— Под брюхо! — добавил другой.

Бойцы работали, как должны работать — слаженно и без паники, как их учили. Отвлекали, разматывали, заставляли тратить силы на лишние повороты. Броню они пробить не могли — для этого у них не хватало рун на запястьях, но отвлечь могли. Создавали хаос, в котором я и Гдовский атаковали.

Он появился справа от меня, его меч ярко сиял золотом. Командир не тратил времени на слова — мы поняли друг друга без них и синхронно бросились вперед. Я атаковал слева, а он справа с небольшой задержкой, целясь в одну и ту же ту же точку.

На этот раз Тварь не успела уклониться — я удерживал ее внимание на себе, и наставник зашел с незащищенного фланга. Его клинок вошел в основание шеи с правой стороны. Не глубоко, но попал именно туда, куда нужно. Тварь оглушительно взревела и рванулась назад, вырвав клинок из руки Гдовского. Его меч остался торчать в черном бронированном панцире.

— Туда! — я указал на торчащий клинок. — Туда же!

Тварь бесновалась — тряслась и подпрыгивала, как необъезженная лошадь, пытаясь избавиться от инородного предмета в своем теле, и воя при этом от боли.

Дружинники облепили ее со всех сторон, нанося удары в брюхо, под хвост и по задним конечностям. Каждый из них знал, что их удары почти не могут причинить вред высокоранговому монстру — но вместе они создавали достаточно шума и движения, чтобы она не могла сосредоточиться.

Я переместился в пространстве, использовав остатки Рунной Силы, и оказался позади Твари. Она не контролировала пространство сзади — ее голова была повернута вправо, к источнику боли от клинка, застрявшего в основании шеи.

Я ударил в основание хвоста. Не по хитиновой части, а в сочленение, туда, где он крепилась к туловищу. Клинок вошел глубоко, Тварь взвыла и рванулась вперед, хвост дернулся и ударил меня по касательной. Я пролетел несколько метров, упал, перекатился и вскочил на ноги. Если бы не одиннадцать рун на запястье, на ноги я бы больше не поднялся.

Тварь оглушительно завизжала, и резко крутнулась вокруг собственной оси. Дружинники отхлынули в стороны, а Гдовский отвлек ее, указав мне рукой на челюсть с секущими воздух жвалами. Я скачком переместился вперед, прямо под нижнюю челюсть Твари, и ударил мечом снизу вверх, вложив в удар все оставшиеся силы. Мой пылающий золотом клинок вошел в промежуток между рогами, и Тварь вздрогнула.

Она скорее застонала, чем заревела, и замедлила вращение, все же протащив меня по земле пару метров. Я выпустил рукоять, отпрыгнул назад и остановился, переводя дух и наблюдая за агонией монстра сквозь пелену синеватого дыма, который поднимался от голубой крови, вытекавшей из смертельной раны.

Когда Тварь тяжело осела на землю и исторгла последний рык, я бросился к старой березе — туда, где лежал Волховский. Его форма была разорвана — там, где бивень прошел по касательной, ткань лопнула от плеча до бока, обнажив кожу с тянущейся по телу длинной и глубокой раной. Она уже не кровоточила.

Рядом с Алексеем лежал меч — погасший и безжизненный, как и его хозяин.

Я сделал несколько шагов на негнущихся ногах, рухнул на колени перед другом и приложил пальцы к его шее.

Сердце не билось.

Где-то очень далеко — в другом измерении или в другой жизни — кричали дружинники. Одни смеялись, поздравляли друг друга с победой и требовали одобрения Гдовского.

Мир продолжал существовать и двигаться, и ему было совершенно безразлично, что происходит здесь, у старой березы, где лежит парень с двумя рунами на запястье и серыми глазами, в которых отражается мое побледневшее, искаженное гримасой боли лицо.

Я сидел на траве, зарывшись пальцами в испачканные кровью волосы, и медленно раскачивался взад и вперед. Больше всего мне хотелось запрокинуть голову к небу и завыть, словно одинокий волк на луну, но я не мог себе этого позволить.

Апостольные князья так себя не ведут.

Я поднял на руки еще теплое тело, поднялся на ноги и медленно зашагал к мерцающему далеко впереди куполу.

Мои глаза застилали слезы, но я не плакал. Арии не плачут, но это не мешает им скорбеть и нести в сердце память о погибших друзьях до самой смерти. До того мгновения, когда мы встретимся с ними в Небесных Чертогах Единого.

Очередной в моей жизни погребальный костер догорал. Я стоял перед танцующими в темноте оранжевыми языками огня уже несколько часов и не мог сдвинуться с места. На казарменной площади не осталось никого, кроме меня, но мне было плевать.

Я вспоминал. Вспоминал всех тех, кто сгорел из-за меня в очищающем пламени, и в очередной раз размышлял о том, что так быть не должно. Александр, Свят, Юрий, Всеслав и Веслава уже пировали в чертогах Единого, а Алексея пока ожидала колесница, которая вскоре отправиться по Млечному Пути.

К Волховскому я привязался так, как ни к кому, если не считать Свята и Юрия. Он был шутом и балагуром, наглецом и ходоком — олицетворял в себе те качества, которых не достает мне. Алексей должен был жить — долго, дерзко и по-волховски весело, а вместо этого тлел в погребальном костре, и его плоть поднималась дымом в черное мартовское небо.

Я смотрел в огонь и не мог отвести глаз. Языки пламени плясали — то жадно, то лениво, и в их движении мне чудилась жизнь. Будто пламя пыталось рассказать мне историю, которую я не хотел слышать. Будто оно звало меня к себе, а я сопротивлялся изо все сил и оставался вне его горячих ласк.

Вместе с Алексеем горели девять моих дружинников.

Так быть не должно. Я повторял эти слова про себя, как молитву, как заклинание, как старую детскую считалку, которой пытался заглушить боль. Так быть не должно. Так быть не должно.

Дети не должны умирать раньше отцов. Молодые девушки и парни не должны выходить против Тварей на погибель, потому что у престарелых членов Имперского Совета по двадцать рун на запястьях, и если ничего не изменить, следующая дюжина претендентов на членство в Имперском Совете банально не доживет до срока.

Воздух над костром дрожал, и в этом мареве я видел улыбающиеся лица тех, кто был мне дорог, тех, кого я потерял. Дым пах березовой смолой, маслом и тошнотворно-сладковатым запахом горящей плоти, к которому невозможно привыкнуть, сколько бы погребальных костров ты ни видел.

Я стоял неподвижно и не отрывал взгляд от костра. На казарменной площади не осталось никого. Дружинники ушли еще час назад — они стояли у костра до тех пор, пока я не отпустил их кивком головы, не в заботе о них, а потому, что хотел остаться в одиночестве.

Гдовский ушел последним. Бывший наставник не стал ничего говорить — просто положил мне ладонь на плечо, постоял рядом несколько долгих минут, а потом, вздохнув, развернулся и зашагал в сторону казармы.

Клирики тоже ушли. Они отчитали все, что положено отчитать, окропили костер священным маслом, спели протяжные погребальные оды предков, от которых сжималось сердце, и удалились в храм, чтобы утром вернуться с черными ладьями в руках.

Когда костер догорит, клирики наполнят черные погребальные ладьи пеплом и передадут их родственникам, которые быстро забудут об ушедших в чертоги Единого и с большой вероятностью довольно скоро окажутся там же. Так уж заведено в нашем удовом мире.

Я был один. Один на пустом плацу, перед догорающим костром, под низким черным небом. Я стоял и не мог сделать ни шагу. Не мог уйти, потому что уйти — означало признать, что Алексея больше нет. А я не был не готов к этому признанию.

Память о днях, проведенных вместе, была слишком жива — нас еще связывала тонкая, сотканная из дыма нить памяти. Памяти о днях и ночах, когда мы спорили, фехтовали, пили медовуху и строили наш дерзкий, безрассудный, юношеский план переустройства Империи. Казалось, что стоит уйти — и нить порвется, а мечты превратятся в прах.

На мое плечо легла узкая, жилистая ладонь. Я не повернулся к подошедшему сзади Волховскому и продолжал смотреть на огонь. Теперь не обязательно добавлять «старший» к его фамилии, потому что младший догорал в алых языках пламени.

— Олег, пойдем, — мягко произнес Волховский и развернул меня к себе.

Я покорно повернулся, потому что у меня не было сил сопротивляться. Просто переставил ноги, как переставляет их марионетка под рукой кукловода, и оказался лицом к лицу со стариком.

И тут же пожалел.

Передо мной стоял не тот Волховский, к которому я успел привыкнуть за последние месяцы. Не тот ироничный, всезнающий, хладнокровный интриган, чьи льдистые глаза всегда смотрели на меня с ироничным прищуром. Передо мной стоял не арий-двадцатирунник, а глубокий старик.

Его лицо осунулось, и скулы выдавались так, что в свете костра отбрасывали короткие резкие тени. Кожа туго обтянула череп, словно старый пергамент, обозначив на висках сетку синеватых вен, которых я раньше не замечал. Светло-голубые глаза провалились в темные глазницы, и блики пламени не отражались в них, как обычно, а словно тонули, исчезая в бездонной глубине.

Я смотрел в эти глаза и впервые за все наше с ним знакомство видел не члена Имперского Совета. Не двадцатирунника. Не одного из двенадцати серых клириков Империи. Не седовласого ария, пережившего трех Императоров. Я видел прадеда, у которого сгорел правнук в погребальном костре.

Я хотел было отмахнуться от старика, но вовремя спохватился. Ему было ничуть не легче, чем мне — в огне догорали останки правнука, который был ему дороже всех остальных. Именно его старый князь привез в Псков и пристроил мне адъютантом. Привез, чтобы спасти, но ошибся, несмотря на свою столетнюю мудрость — Алексей погиб.

Мне захотелось утешить старика. Захотелось остро и неуместно, как бывает, когда видишь человека, согнувшегося под тяжестью, которую ты сам не в силах поднять. Захотелось положить ему руку на плечо и сказать что-нибудь, но я не решился.

Я не стал подчеркивать временную слабость всесильного члена Имперского Совета, который прекрасно понимал, что мог в одиночку закрыть Прорыв, играючи уничтожить всех Тварей до единой и спасти нескольких псковских парней и одного правнука. Понимал, но остался стоять снаружи мерцающего полога, опираясь на трость и глядя в синеватое марево, как статуя, потому что члену Имперского Совета сражаться в Прорыве категорически запрещено.

И в этот момент сквозь скорбь и усталость во мне поднялась горячая, темная, неуправляемая волна. Поднялась тошнотворной, удушающей злобой, и я не сдержал ее, потому что больше не было ни сил, ни желания ее сдерживать.

— Каково это — наблюдать за тем, как умирают ни в чем не повинные люди? — спросил я вместо слов утешения, и на пустом плацу мой голос прозвучал слишком громко. — Наблюдать и не вмешиваться? Хотя нет — вы не наблюдаете! Вы предпочитаете отгораживаться от реальности, прикрываясь древними правилами и табу!

Слова вылетели быстрее, чем я успел их обдумать, и каждое из них ударило старика — я видел это, видел совершенно отчетливо, потому что мир вдруг стал острым и медленным, а руны на моем запястье вспыхнули, предупреждая об опасности.

Пергаментные веки дрогнули. Седая бровь чуть приподнялась и тут же опустилась. На вспухли желваки и разгладились через мгновение. А потом на запястье левой руки, которой он опирался на трость, вспыхнули руны. Все двадцать.

Они вспыхнули так ярко, что свет их пробил несколько слоев плотной шерстяной ткани мундира и просочился наружу горячим, золотым, нестерпимо-чистым сиянием.

Его рунная мощь ударила меня густой, плотной волной, какую я ощущал лишь единожды в жизни — когда князь Псковский, убив моего отца, обрел очередную руну. Она давила на грудь, звенела в висках и заставила сжать челюсти до зубовного скрежета. Я почувствовал, как медленно подгибаются колени, но устоял на ногах, продолжая смотреть в глаза старику.

Я совершенно не к месту вспомнил, как умирали мой отец, братья и сестра, а Волховский стоял у окна и вглядывался во тьму. Я знал ответ на свой вопрос. Да и не вопрос это был, а выплеск эмоций, которые я всегда тщательно контролировал.

— Если бы ты не был другом моего правнука… — начал старик, но не договорил, мгновенно взяв себя в руки.

Он мог бы стереть меня в пыль, просто щелкнув пальцами, но сдержался, и давление его Ауры схлынуло. Разъяренный, раздавленный горем старик исчез, и передо мной возник прежний князь Волховский — двадцатирунник, член Имперского Совета, в ироничной маске вежливого, отстраненного собеседника, с привычной полуулыбкой на устах.

Только глаза остались прежними. Глаза — две темные, обугленные ямы, в которых тонули оранжевые отблески.

— Я и за меньшие дерзости убивал, — сухо сказал он, и убрал руку с моего плеча.

Это не было угрозой. Это была горькая правда, произнесенная человеком, который убивал так часто и так много, что наверняка не считал нужным запоминать тех, кто пал от его руки.

— Дай тебе Единый не пережить все то, что пережил я, — тихо произнес он, и его голос неожиданно дрогнул.

Я смотрел ему в лицо и чувствовал тяжесть, которую даже представить себе не мог. Двадцать рун. Сто с лишним лет. Двое жен, обе давно ушли. Дюжина детей, почти все из которых уже мертвы. Внуки, правнуки, праправнуки. Огромная семья, разраставшаяся вширь и в глубь годами, и почти каждый ее побег рано или поздно кто-то срезал — чужой клинок, междоусобица или очередной Прорыв.

Я представил эту череду погребальных костров, растянувшуюся на век, и мне стало по-настоящему страшно. Я не сводил взгляда с лица Волховского и думал о своем будущем, и в какой-то момент что-то внутри меня щелкнуло. И за этим щелчком пришло холодное и ясное понимание, что я больше не могу ждать. Что время кончилось, и нужно либо действовать уже сейчас, либо снова прятаться от жизни и себя самого.

— Я не буду следовать путем, который вы предложили, — сказал я и перевел взгляд на догорающий костер.

Я озвучил то, о чем думал, стоя перед огнем. О чем думал все время, начиная с того самого дня, когда вернулся с Полигона.

— Сидеть и ждать, какая из двух группировок окажется сильнее, я не буду, — твердо заявил я. — Не буду отсиживаться в стороне и наблюдать, как Империя расползается по швам. Не буду умильно улыбаться Апостольным князьям, княгиням и девкам, которых они мне сватают. Не буду кивать в нужных местах и делать вид, что поверил в их сказки. Не буду расшаркиваться перед Императором, который дергает меня за веревочки, а после того, как его дочь станет княгиней Псковской и нарожает от меня кучу наследников, пустит на корм Тварям. Не буду всю свою жизнь играть в чужие игры по чужим правилам. Не буду держать лицо и активно подмахивать тем, кто будет иметь меня во все дыры!

Голос дрожал — я уже не контролировал себя и высказывал все, что носил в себе все последние месяцы.

— Я понимаю, что это путь к смерти, — добавил я тише. — Но любой другой вариант действий из тех, что есть в запасе тоже гарантированно ведет к смерти. Так пусть это будет смерть на моих условиях!

Волховский молчал. Долго. Так долго, что я успел подумать, что он не ответит совсем — развернется и уйдет, снова оставив меня у костра в одиночестве.

— Слова не юноши, но мужа, — наконец прокомментировал он, горько усмехнувшись. — Если я правильно понял, теперь крутить всех на елде собираешься ты?

В его голосе не было ни злобы, ни презрения — была лишь привычная мне сухая ирония. Он говорил так с того самого момента, когда впервые переступил порог Псковского Кремля.

— Цель не в этом… — попытался возразить я.

— Или собираешься снова сбежать наставником на Игры Ариев? — перебил меня старик, и в его глазах сверкнули знакомые искры. — В Полигон, к твоим сверстникам с горящими глазами и пустыми головами, которым ты будешь шептать на ушко великие истины и учить их, как правильно умирать?

Его слова ударили метко и очень больно, потому что безжалостно обнажали то, что я ненавидел в себе больше всего.

— Я хочу спасти эту удову Империю от краха, а людей — от гибели! — начал заводиться я, и слова посыпались наружу одно за другим, опережая мысли. — Но у меня всего одиннадцать рун на запястье! Я не герой древних саг, я не могу пройти огнем и мечом по стране, снести головы потенциальным мятежникам, а затем занять трон, победив Императора в зрелищной битве, описанной на двенадцати страницах! И ждать десятилетия, пока дойду до двадцатого ранга, как вы, я тоже не могу! Мы все сдохнем, пока это произойдет! И арии, и безруни! Прорывы открываются все чаще! Тварей становится больше! А мы все играем в Игры Ариев, как будто у нас в запасе еще тысяча лет!

Я задохнулся. В горле першило от дыма и от соли, которую я почему-то ощущал на языке.

Старик слушал спокойно, не перебивая. Только желваки на скулах вспухли еще раз — он уловил то, что я не сказал, между строк.

— У тебя есть конкретные соображения, или только эмоции, вызванные неподдельным горем? — спросил он негромко.

— Вы знаете, о чем я говорю…

— Да, ваши с Алексеем юношеские фантазии мне известны… — старик запнулся, и на его лицо набежала тень. — Лучше бы по девкам бегали или рукоблудили по углам, чем строили политические прожекты!

Он сказал это нарочито грубо, наверняка для того, чтобы разозлить меня посильнее, чтобы я выложил все, что у меня на уме. Это была старая, проверенная десятилетиями тактика — провоцировать собеседника на откровенность через его же злость. И она работала.

— Эти политические прожекты могут спасти Империю! — возразил я, повышая голос.

— Или погубить! — парировал старик, и в его голосе зазвенела сталь. — Что там у тебя в списке, напомни-ка: республика вместо Империи, Апостольные Роды правят по очереди — по году, за всем надзирает Имперский Совет, формирование Парламента из безруней, создание армии из них же и возобновление производства огнестрельного оружия, которое сейчас в Империи запрещено⁈

Старик криво усмехнулся.

— Я ничего не забыл⁈

Я смотрел на него и не мог поверить. Я никогда ничего не говорил ему. Все это я обсуждал только с Алексеем — поздними ночами, в моем кабинете. Мы спорили о плане до хрипоты, дополняли, вычеркивали, рисовали на бумаге какие-то корявые схемы и сжигали их в камине, чтобы не оставлять следов.

— Вы что, подслушивали нас⁈ — глухо спросил я.

— Я — двадцатирунный член Имперского Совета, Олег, — старик пожал плечами, и в этом жесте проявилась вся его столетняя усталость. — Двадцатирунные арии слышат через стены, если очень постараются. А я очень старался — Алексей был моим правнуком. А ты — Апостольный князь, которого я опекаю!

— И вы… — я задохнулся от гнева. — Вы знали все это и молчали⁈

— А что я должен был сказать? — Волховский прокрутил в руках трость и ударил ею о гранит. — Что надежды юношей питают? Что сто лет назад мне хотелось ровно того же, и я даже манифест написал? Что сорок лет назад меня вместе с другими членами Совета чуть не отправили на эшафот, когда об этом узнал прежний Император? Что я сжег свой манифест, который хранил как память, и поклялся на крови сыновей не возвращаться к этим мыслям до конца дней?

Я молчал, потому что не находил слов.

— Всему свое время, мальчик, — продолжил старик уже мягче. — Я не торопил тебя с разговором. Хотел, чтобы ты сам дозрел. Чтобы это было твое решение, а не мое.

Он поправил трость в руке.

— Только дозрел ты раньше времени — в самое худшее для этого разговора время…

— Времена не выбирают, — беззлобно заметил я.

— Ты весь список реформ перечислил, ничего не забыл? — спросил Волховский с обычной иронией, и вскину брови в ожидании ответа.

— В Играх Ариев будут участвовать только парни, а родами править — только мужчины, — добавил я с мрачной педантичностью. — Чтобы поддерживать баланс и рождаемость, они смогут иметь по четыре жены — нам нужно много ариев…

— А почему жен четверо? — язвительно поинтересовался Волховский и начал загибать пальцы свободной от трости руки. — Лада — первая, Забава — вторая, Ведана — третья…

Он сделал театральную паузу и поднял на меня взгляд. В нем было столько колючего, сухого яда, что я оцепенел.

— Ты забыл, что Веславы уже нет в живых?

Воздух застыл.

Мне хотелось с размаха врезать по этой улыбающейся роже, чтобы стереть ироничную маску навсегда, врезать так, чтобы зубы по граниту разлетелись, а трость упокоилась в огне и сгорела вместе с ребятами. Руны на моем запястье снова отозвались горячей пульсацией, готовые подхватить мою ярость и обратить ее в действие.

Я сдержался. Сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу, и по пальцам потекли горячие струйки крови. Мелкая, ничтожная боль помогла мне зацепиться за реальность.

— Заговорщиков нужно остановить — это основная цель, — сказал я наконец, изо всех сил сдерживая ярость и боль, рвущиеся изнутри. — Устройте мне встречу с Имперским Советом!

Старик посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — настоящее и ненаигранное.

— Ты всерьез считаешь, что сможешь переубедить столетних старцев, которыми правят столетние же привычки и правила? — спросил он, удивленно вскинув брови. — Старцев, которые помнят деда нынешнего Императора лично? Помнят, как он учился ездить верхом, как впервые стал отцом и как впервые отдал приказ на массовую казнь? Олег, для нас столетие Имперской истории — просто длинный коридор, по которому мы иногда прогуливаемся в своих воспоминаниях!

Он сокрушенно покачал головой.

— Ты только что заявил, что не герой древней саги, а ведешь себя именно так! Даже хуже — герой саги хотя бы не отдает себе отчета в том, что идет на смерть. А ты отдаешь, и все равно идешь. В чем смысл?

— Я хотя бы попытаюсь, — тихо ответил я и снова отвернулся к костру.

Мне было плохо от осознания собственного бессилия. Плохо от того, что я понимал умом — старик прав. Что дюжина столетних старцев в черных мундирах, не оценят слова восемнадцатилетнего щенка с одиннадцатью рунами на запястье и парой удачных боев за плечами.

Послушают — для приличия. Покивают. Обменяются ироничными взглядами. И отправят обратно в Псков, а затем устранят как будущего смутьяна, несущего явную угрозу вековым Имперским порядкам. Я перестал бояться смерти на Играх — на Полигоне, где ее раздавали щедро и буднично, как утреннюю кашу. Страшно было то, что я не был уверен, что моя смерть оправдана.

Старик стоял долго, молча и задумчиво глядя сне в глаза. А я избегал его взгляда, вперив свой в пляску догорающего огня. Языки пламени уже оплывали и бессильно жались к углям, превращались в низкие плоские всполохи.

Дым стелился над площадью и щипал глаза. Я смотрел на редкие искры и думал о том, что мы, арии, очень на них похожи: выгораем в одно мгновение, уносимся прочь в небесные чертоги, и еще через несколько мгновений никто и не вспомнит о нашем существовании.

Если я не сгорю в надвигающемся пламени междоусобицы, друзей у меня больше не будет никогда. Друзей не будет. Любви не будет. Будут долг, обязанности, растущее число рун на запястье и однажды — погребальный костер, в котором я сгорю, и перед которым некому будет постоять три или четыре часа в полном молчании.

— Почему вы не пришли на помощь и не спасли Алексея, ведь вы могли в одиночку закрыть этот Прорыв⁈ — спросил я, когда старик повернулся, чтобы уйти. — Вы же любили его?

Я задал этот вопрос не потому, что хотел ответа. Ответ я знал и сам, и старик это тоже понимал. Я задал его потому, что больше не мог носить в себе. Потому что невысказанные слова жгли душу сильнее, чем дым от костра — глаза. Потому что я хотел причинить старику ту же боль, какую сейчас испытывал сам.

Он обернулся, снова задумчиво посмотрел на меня, а затем медленно подошел ближе и остановился.

— Ты же знаешь ответ лучше меня, — сказал Волховский, сделал шаг вперед, обнял меня и прижал к себе.

Его руки оказались сильными. Не такими, как казались. Он прижал меня к груди не по-отечески мягко, а крепко, по-арийски, как командир обнимает своего бойца после первой настоящей битвы, и я уткнулся лицом в грубую шерсть его черного мундира.

Меня душили рыдания. Я чувствовал их в горле — горячий, плотный ком, который рвался наружу, и я с ним боролся, потому что настоящему арию нельзя было плакать сейчас, нельзя было плакать никогда. Арии не плачут. Я столько раз повторял эту фразу вслух и про себя, что она стала моим кредо. Арии не плачут.

Дым стал таким густым и плотным, что я больше не мог сдерживать слезы. Они потекли сами. А затем я наконец позволил себе расслабиться и разрыдался.

Старик молча гладил меня по затылку. Его узкая ладонь мягко скользила по моим волосам, и каждое ее движение освобождало меня от части накопленной за полгода боли.

— Арии не плачут, — раз за разом повторял старик и похлопывал меня по спине. — Арии не плачут. Арии не плачут.

Я почувствовал, что мне на затылок упала слезинка, но сделал вид, что ничего не заметил.

— Арии не плачут, — повторил Волховский еще раз, утерев тыльной стороной ладони слезы с лица. — Будет тебе встреча с Имперскои Советом, обещаю, но давай завтра обсудим все еще раз. А сейчас пойдем спать.

Кабинет тонул в густой, вязкой тишине, какую можно встретить разве что в склепах, где время замедляет свой ход и каплет с потолка вместе с подземной влагой. Я сидел за столом из светлого дуба, уставившись в одну точку — в случайную трещинку на резной деревянной панели напротив, чьи изломанные линии напоминали разбегающиеся в разные стороны границы княжеств на старой потрепанной карте Российской Империи.

Я думал. Думал о плане действий, который мы уже вторые сутки обсуждали с Волховским — въедливо, дотошно, под пляшущие отсветы каминного пламени и ровный гул ночного ветра в каминной трубе. План мне не нравился, и не нравился категорически. Не потому, что был плох — старик был мастером своего дела, и каждый из предложенных им сценариев представлял собой продуманную последовательность шагов. План мне не нравился потому, что любой из его вариантов так или иначе вел к гражданской войне.

Главы Апостольных Родов слишком сильны и слишком глубоко погрязли в интригах. Они нацелены на борьбу за власть, а не на реформы, которые подрывают саму суть абсолютистского правления. Парламент из безруней? Они расхохочутся мне в лицо! Республика вместо Империи? Каждый из Апостольных князей сам мнит себя Императором! Поочередное правление Империей двенадцатью Апостольными Родами? Всесильные князья подавятся хохотом раньше, чем успеют насмерть подавиться моим клинком.

Бездействие же в любом случае приведет к гражданской войне и гибели остатков человечества, а я всеми силами хотел этого сценария избежать. Хотел — и не видел способа. Каждая попытка изменить систему изнутри упиралась в монолитную, как гранит псковских стен, традицию, в которой каждый камень был полит кровью предков, и любая попытка вынуть хотя бы один из них грозила обрушением всего здания.

Я тяжело вздохнул и потер ладонью переносицу. Глаза слипались — третью ночь подряд я почти не спал, обсуждая с Волховским один и тот же набор вариантов, ведущих к одному и тому же финалу. Старик уходил под утро, отстукивая тростью по гранитным плитам коридора, а я падал в кресло, проваливался в недолгий, рваный сон и снова поднимался к рассвету, чтобы выйти на плац, отработать с дружинниками очередной комплекс упражнений, сменить мундир и снова сесть в это же кресло.

Зазвонил телефон, и я вздрогнул от неожиданности. Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я уставился на черный, эбонитовый аппарат. Он продолжал звонить — настойчиво и требовательно. Я снял трубку и медленно поднес ее к уху.

— Князь Псковский слушает, — сухо произнес я в микрофон.

— Поздравляю с первым закрытым Прорывом, зятек! — раздался в трубке знакомый бархатистый баритон, в котором сквозь маслянистую сердечность проступала холодная сталь.

«Со вторым», — мог бы поправить самодержца я, но все, что было на Играх, остается на Играх.

— Благодарю, — сказал я.

Обращения «батюшка» или «отец», которые должен был использовать после нашей с теперь уже покойной Веславой свадьбы, я выдавить из себя не мог. Не поворачивался у меня язык так его называть, да и он наверняка этого не жаждал.

— Ты бойко уделал высокорангового монстра, — в голосе самодержца звучала отеческая теплота, такая же фальшивая, как улыбка скоморохов на ярмарке. — Дружинники у тебя молодцом, конечно, но решающий удар нанес ты. Вся Империя только об этом и говорит. На центральных каналах фотография твоя на всех заставках, и в газетах не меньше пары полос. Ты, Олег, на пути к настоящей славе — такой, какой не было даже у твоего покойного предшественника.

— Не я нанес решающий удар, — сухо поправил я. — Это сделали мы вместе. Один арий — даже с одиннадцатью рунами на запястье — высокорангового монстра не одолеет. Без дружины и без поддержки Гдовского я бы там и остался…

— Скромность украшает молодого князя, — Император хмыкнул, и в трубке коротко звякнуло, как будто он ставил на стол хрустальный бокал. — Она похвальна. Однако я звоню не за этим…

Голос его на изменился — стал ниже и плотнее, словно по проводам потекла густая ртуть.

— Я звоню, чтобы сообщить тебе об изменении некоторых пунктов нашего соглашения…

У меня засосало под ложечкой от накатившей тревоги.

— Внимательно вас слушаю, — произнес я ровно, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

— Думаю, что новость для тебя будет даже приятной — твоя свадьба с Веданой состоится раньше, чем мы договорились…

— Свадьба? — не удержался я, и в голосе моем прозвучало искреннее, неподдельное удивление, прорвавшееся сквозь маску равнодушия. — Вы хотели сказать — помолвка?

— Свадьба, Олег, свадьба! — Император коротко рассмеялся. — Ведана девочка красивая, в самом соку — сама в твои объятия просится. Чего тянуть? Сыграем свадьбу — вот и весь сказ!

— Но ей всего шестнадцать только что исполнилось…

— Не волнуйся, мы ее от твоего имени уже поздравили, — сообщил Император с легкой непринужденностью. — Она получила посылку с изумрудным колье и любовное письмо, которое ты ей написал…

— Я не писал никакого письма…

Слова вырвались у меня прежде, чем я успел их остановить. Они прозвучали в трубке предательски-громко, и я тут же прикусил язык, потому что понял: возражать — глупо, а спорить с самодержцем — опасно.

— Не перебивай — с тобой разговаривает Император! — голос Юрия Новгородского зазвенел сталью, и мне почудилось, будто в комнате повеяло ледяным холодом. — Свадьба назначена через две недели, май — прекрасный месяц для бракосочетания. Беспокоиться тебе не о чем, мы все организуем, тебе нужно будет лишь явиться пред ясны очи суженой…

Я молчал, прижав трубку к уху так сильно, что чувствовал боль, несмотря на все мои руны. Ладонь на эбонитовой рукояти стала совсем мокрой, в животе возник тяжелый холодный ком, а сердце колотилось медленно и натужно.

В груди поднялось душное, тошнотворное чувство — казалось, что меня уложили на кровать, укрытую мягкими шелковыми простынями и медленно, со старательной заботой, начали вытягивать кишки. В душе рождалась не ярость, а отчаяние, которое испытывает попавший в капкан зверь, когда уже не дергается, а только смотрит на охотника спокойно и тоскливо, понимая, что бороться бесполезно.

Я закрыл глаза. Возражения не допускались, и я не возражал, покорно затянув язык в задницу. Мысль еще не оформилась окончательно, но свадьба даже упрощала реализацию плана, который зародился в моей голове. Мне было страшно не только озвучить его Волховскому, а даже смириться с ним, потому что, внутренне согласившись с ним, я стану таким же моральным уродом, как мой биологический отец.

— Документы как раз должны доставить в Псков, думаю, уже скоро тебе их принесут, — сообщил Император, видимо, удовлетворенный отсутствием возражений с моей стороны.

Голос у него снова стал мягким, теплым и бархатистым. Самодержец умел переключаться между регистрами с поразительной легкостью — от стального окрика к душевной беседе и обратно за два-три удара сердца.

— Я ознакомлюсь с ними…

— Разумеется, ознакомишься, — снисходительно произнес Император. — Все подробности обсудим при личной встрече, но у меня есть к тебе просьба. Прошу не как Император, а как мужчина — мужчину. Мне тоже было восемнадцать, и я не вылазил из постелей придворных красавиц, но Ведана — моя дочь, и я призываю тебя воздержаться от подобных утех хотя бы до свадьбы. Первая брачная ночь, у девочки еще не было мужчин, и все такое…

— Обещаю, что буду чист и телом и душой, — сказал я и усмехнулся в трубку — скорее себе, чем самодержцу.

Я воздерживался от плотских забав уже больше двух недель, с того самого момента, когда Лада уехала в Волховск. Еще две недели не изменят ровным счетом ничего — щедрый во всех отношениях Единый подарил мне целых две руки.

— Рад был слышать, зятек, — Император громко рассмеялся, и я отставил трубку от уха. — Приезжай поскорее — праздник закатим по полной! А мальчишник я тебе организую после свадьбы, уверен, что тебе он понравится! К твоим услугам будут самые умелые красавицы Великого Новгорода — все, как полагается! А сейчас прощай — дел, знаешь ли, невпроворот! И звони почаще, зятек!

— Скоро приеду, до встречи, — ответил я ровным голосом, и связь прервалась.

Я медленно опустил пальцы на аппарат, и в кабинете снова воцарилась плотная, физически ощутимая тишина. Несколько мгновений я сидел неподвижно, глядя на телефон, как смотрят на только что укусившую ядовитую змею.

Я переключил рычаг и набрал Козельского. Старик явился на мой зов мгновенно, в руках он держал имперскую депешу, запечатанную сургучом — крупную, увесистую, с тисненым двуглавым орлом на лицевой стороне.

— Только что имперский курьер привез, — сказал Козельский, прикрыв за собой дверь, и протянул конверт из гербовой бумаги мне.

В свете настольной лампы морщины на его узком, вытянутом лице казались глубже обычного, а седые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали тусклым желтоватым серебром. Глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе смотрели спокойно и внимательно, и я вновь поймал себя на мысли, что не всегда могу пробиться сквозь эту непроницаемую маску и считать его эмоции.

— Я знаю, что в нем, — сказал я, взял в руки пакет и бросил его на стол. — Звонил Император, даже номер набрал лично. Сообщил, что свадьба с Веданой состоится через две недели…

Козельский на мгновение замер. Плечи под идеально выглаженной тканью мундира дрогнули, а суховатые пальцы сжались в кулаки.

— Самодержец сделал предложение, отказ от которого смерти подобен, — медленно произнес он и криво усмехнулся уголком тонких бескровных губ. — Император всегда действует именно так — привыкай, Олег…

Обращение «Олег» — без княжеского титула, без официального «вы» старик использовал редко, напоминая, что мы не князь и управляющий, а два человека, оказавшиеся в одной лодке во время смертельно-опасного шторма.

В его голосе я уловил знакомую интонацию — ту самую, с которой он год назад комментировал гибель Веславы. Невозмутимость старого слуги, привыкшего сообщать господам новости, которые разбивают им жизнь.

— Как раз о том, как Император действует, я и хотел с вами поговорить, — сказал я. — Мне это нужно, чтобы понимать, как действовать в ответ…

Я указал ему на кресло напротив стола, и Козельский медленно опустился. Старик сел прямо, не позволив спине касаться спинки кресла, сложил сухие ладони на коленях и обратил на меня взор выцветших глаз.

— Я полагаю, вы хотите поговорить о вашем предшественнике? — спросил старик, вскинув бровь.

Старый лис назвал моего биологического отца «предшественником», чтобы ненароком не навлечь на себя гнев молодого князя, но именно в этот момент я не отреагировал бы на эпитет «отец». Меня как никогда интересовала суть того, что случилось в прошлом, а не терминология и оценочные суждения.

Игорь Псковский был для меня одновременно палачом моей семьи и фигурой, благодаря которой я унаследовал Псковский трон, и эти две ипостаси покойного князя сплелись в моей голове в такой клубок, который я не распутаю до самой смерти.

— Что случилось с Великим князем Псковским? — задал вопрос я, глядя в глаза старику. — Почему после рождения меня и Всеволода у него больше не было детей?

— Игорь Псковский стал бездетным сразу после возвращения с Игр, еще до рождения Всеволода… — медленно произнес Козельский и умолк, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Старик ждал. Он специально оставил эту фразу недосказанной, чтобы я сделал нужные выводы сам. Это был его коронный прием, отточенный десятилетиями придворной службы.

— Это значит, что Всеволод не его сын? — удивленно воскликнул я и тут же вспомнил глаза, такие же синие, как у меня. — Но его черты лица, глаза…

Такой же цвет глаз был и у моего биологического отца, и у меня. Та самая льдистая синева, которую я ловил в зеркале каждое утро, которую видел в зеркальной поверхности озерной воды, когда умывался на Играх. Судя по многочисленным портретам, она исстари была родовой меткой Псковских князей.

— Всеволод — сын старшего брата Великого князя, которого он убил, чтобы занять престол, — сообщил мне Козельский. — Игорь женился на его девушке, которая уже ждала ребенка…

Я уперся взглядом в столешницу и попытался уложить в голове новую конфигурацию семейного древа, которую не изучал вопреки здравому смыслу. Я знал, что у Апостольного князя когда-то был старший брат, но не интересовался тем, как он умер. Не интересовался, потому что вновь и вновь убеждал себя, что моя настоящая семья — Род Изборских, которого больше не существовало.

Судьба первых наследников Родов, не прошедших Игры — погибнуть от рук своих же младших братьев или сестер. Если, конечно, они выживают и возвращаются с Игр. Наставники объяснили нам это на играх в красках, и я был склонен верить им уже тогда. Впоследствии жизнь доказала, что они говорили чистую правду.

Так было заведено уже не одно столетие. Старший брат или сестра не шли на Игры, чтобы род ариев не прервался, но если с игр возвращались их младшие братья и сестры — с большим количеством рун на запястьях, то шансов выжить у них практически не оставалось.

Теперь действия князя Полоцкого выстроились в стройную логическую цепочку. Мне стало понятно, почему он не жаловал Всеволода и фактически отдал его мне на заклание. Своим сыном он считал только меня — со всеми оговорками и нюансами. Осталось уточнить лишь один вопрос, чтобы разрешить единственную оставшуюся неувязку в действиях князя — мое восхождение на трон княжества.

— А я… — начал я, и голос у меня неожиданно сорвался, хотя я был готов к ответу.

— Вы — его сын, это точно, и единственный живой мужчина, в чьих жилах течет кровь Псковских, — Козельский уверенно кивнул, не дав мне договорить. — Князь начал эксперименты с кровью и железами внутренней секреции Тварей уже после возвращения с Игр Ариев. Он употреблял их, чтобы ускорить подъем по рунной лестнице, потому и стал бесплодным. Побочный эффект запрещенных практик, за которые полагается смерть…

Я медленно откинулся в кресле и удивленно покачал головой. Запрещенные практики. Кровь и железы Тварей. Ритуалы, о которых шепотом рассказывают на Полигоне у ночных костров, и в которые никто в здравом уме не верит, потому что лишние руны в обмен на непредсказуемые проблемы со здоровьем — слишком плохая сделка.

— Я слышал о них, но всегда считал досужим вымыслом, — ошарашенно пробормотал я.

— Это не вымысел, но упаси вас Единый их применять — лишние руны на запястье того не стоят…

Старик смотрел на меня очень внимательно, и в его выцветших глазах ясно читалась тревога старого слуги, который беспокоился за юного и неискушенного господина, который может поддаться опасному искушению.

— Даже не думал об этом — мне и моих одиннадцати хватает с избытком, — заявил я, но в следующее мгновение понял, что кривлю душой.

Я понимал и принимал стремление своего биологического отца к обретению Рунной Силы. Кто знает, возможно, я, оказавшись в его ситуации, пошел бы по тому же пути. Когда между тобой и парой лишних рун стоит только давний запрет, освященный церковной традицией, а эти руны необходимы, чтобы не быть убитым собственным старшим братом…

Я представил себя на месте Игоря Псковского — молодого, дерзкого, только что вернувшегося с Игр всего с пятью рунами на запястье и осознанием того, что старший брат сосредоточил в руках реальную власть и готов в любую минуту вонзить кинжал в спину. В лучшем случае впереди маячили десятилетия жизни в состоянии постоянного страха, или служба в гвардии. Кто бы устоял перед возможностью стать сильнее? Я, возможно, тоже не устоял бы.

— Решение устранить князя Псковского было принято из-за его бесплодия, или это не главное?

Я резко сменил тему, чтобы не давать Козельскому повода для очередной воспитательной лекции и заодно проверить, насколько глубоко он посвящен в тайны Императорского двора. Подноготная решения об устранении Апостольного князя — это не та информация, которая бывает доступна обычным управляющим Родов, но Козельский обычным не был — это я уяснил давно.

— Ваш отец был обречен, как только Императору стало известно о его бесплодии. И дело именно в бесплодии, а не в жестокостях, которые творил Псковский. Император, его брат и прочие Апостольные князья и княгини ничуть ему в жестокости не уступают. Император решил, что допускать смену княжеской династии — опасный прецедент, хотя в прошлом это уже случалось, и если завтра…

— Если завтра меня убьют в Кремле или сожрет Тварь в прорыве, именно это и произойдет, вы хотели сказать? — я закончил за Козельского мысль, которую он полностью высказать не посмел.

— Все обстоит именно так, — подтвердил он.

Внутри меня шевельнулось что-то холодное и темное. Пока я живу — род Псковских существует, а если умру — династия прервется навсегда. Вот почему Император так настойчиво женит меня уже на второй дочери, и вот почему Волховский опекает меня как родного правнука.

— Псковский знал о том, что приговорен? И смирился с этим?

— Догадывался, — уклончиво ответил старик. — Он понимал, что его дни сочтены, и начал вербовать соратников, чтобы взять власть в Империи в свои руки и сохранить жизнь, но его не поддержали северные княжества. Апостольный князь был слишком жесток и непредсказуем даже по меркам таких же как он престоловладетелей. Без мощной коалиции князь не смог бы противостоять всей мощи Империи…

Моя бабка — та еще интриганка, но, возможно, это была ее месть за то, что моя мать и Псковский расстались. Быть может, виноват в расставании был князь, а не она. Быть может, как раз бабка, княгиня Ольга Тверская, за это наотрез отказала Псковскому в коалиции, и тем самым подписала ему смертный приговор. Вот только об этом я уже никогда не узнаю, ибо все, что было на Играх Ариев, остается на Играх Ариев.

— Так кто же автор комбинации, в результате которой я стал Апостольным князем? — спросил я и нетерпеливо подался вперед в ожидании ответа, хотя догадывался о том, каков он будет.

— Князь Псковский, конечно. Он сделал вид, что не подозревает об угрозе собственной жизни, и предложил Императору решение — сделать наследником Рода Псковских тебя, а затем женить на Веславе. Именно поэтому он получил разрешение на устранение твоего Рода. Со своей будущей смертью он смирился, и хотел сохранить княжество под началом носителя древней крови Псковских. Но дело не только в крови…

— А что еще? — глухо спросил я.

— Не только кровь Псковских, Олег. Игорь Владимирович давно видел в вас то, чего не наблюдал во Всеволоде, — старик помолчал, подбирая слова. — Он видел в вас то, чего не находил во Всеволоде. Он видел в вас себя. Князь наблюдал за вами издалека все восемнадцать лет. Получал регулярные отчеты о вашей жизни и знал о больше, чем вы можете себе представить. Знал о ваших школьных успехах и провалах, об увлечениях, о том, какие книги вы читали и как учились держать меч. Князь знал даже о ваших первых детских влюбленностях…

Старик отвел взгляд и посмотрел в окно.

— Он гордился вами, князь. Хотя никогда не позволял себе этого выказать.

Я молчал. Из глубин памяти всплывали странные события, которые происходили со мной в детстве, и выстраивались в осмысленную последовательность. Старый купец, который года три кряду заезжал к нам в Изборск летом и вел со мной беседы о торговом деле. Тощий писарь, прибывший с какой-то податной проверкой и неожиданно оказавшийся за нашим обеденным столом, где он терпеливо беседовал со мной о прочитанных мною книгах. Незнакомый седой воин на ярмарке, который наблюдал за моим первым публичным учебным боем и долго стоял у изгороди, пока меня не позвали обедать. Все они и еще многие, о ком я уже позабыл, наверняка были глазами и ушами князя Псковского.

Последние неизвестные фрагменты дополнили картину, и она наконец обрела целостность. Стало понятно, почему Псковский просил Гдовского приглядеть за мной на Играх, а родная сестра Императора присутствовала там и даже спасла мне жизнь. Интересно, знал ли обо всех этих милых семейных тайнах Волховский или же, как всегда, ограничивался лишь рьяным служением Империи?

Все это было до отвращения мерзко. О чем-то я уже слышал из уст самого Псковского, не хотел ему верить. О чем-то упоминал Волховский, но я не желал посвящать свою жизнь копанию в прошлом. О чем-то я догадывался сам, но одно дело — догадки, а другое — факты, которым можно доверять. Хотя вся эта история касалась непосредственно меня, казалось, что я копаюсь в чужом грязном белье, чтобы раскрыть тайны, о которых предпочел бы не знать никогда.

Я поднялся из кресла, подошел к окну, и прижался лбом к холодному стеклу. Оно обожгло кожу — приятно и отрезвляюще. Мое неровное дыхание оседало на нем мутным пятном, расплывалось, а затем исчезало.

За окном уже совсем стемнело. Над зубчатыми стенами высыпали первые звезды — далекие и безразличные ко всем земным дрязгам. Я смотрел на эти равнодушные огоньки и думал о том, что вся моя жизнь была чьей-то шахматной партией, в которой я был не игроком и даже не ферзем, а всего лишь хорошо отполированной пешкой.

Постояв так пару минут, я успокоился, вернулся к столу и сел в кресло для посетителей напротив Козельского. Старик сидел неподвижно и терпеливо ждал, как умеют ждать только старые, опытные слуги.

— У вас в загашнике еще много подобных тайн, господин Козельский? — спросил я, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел.

Я задал этот вопрос с горькой усмешкой, не пытаясь ее скрывать. После всего услышанного я не верил, что Козельский раскрыл мне все. Старик вообще не выглядел человеком, который сообщает чужие тайны просто из доброты душевной.

— Спрашивайте, князь, и я расскажу обо всех…

Козельский произнес это достаточно вежливо. В его тоне не прозвучало вызова или излишней подобострастности — только готовность к деловому сотрудничеству. Старик действительно был готов рассказать обо всем, о чем я спрошу, и умолчать о том, о чем не спрошу.

В памяти всплыла фраза, которую он произнес в этом же кабинете почти полгода назад сразу после того, как я занял кресло, в котором до меня сидели поколения Псковских князей. Я запомнил ее дословно, потому что она была из списка древних мудростей, которые навсегда впечатываются в память.

— Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, а чтобы задать правильный вопрос, нужно знать ответ, — задумчиво произнес я и криво улыбнулся. — По-моему, кто-то из нас уже произносил эту цитату…

Старик кивнул и снова улыбнулся уголком губ. Усмешка у него была сдержанная, едва обозначенная, но в ней читалось искреннее удовлетворение — удовлетворение учителя, чей ученик наконец-то усвоил один из самых важных уроков в жизни.

— Она и есть ответ на ваш главный вопрос — как строить планы, учитывая действия Императора, — сказал Козельский и завершил фразу после длинной, театральной паузы. — Для этого нужно точно знать его намерения…

Весной Псков прекрасен. После долгой и холодной зимы, когда ветер выстуживает улицы до самого камня, а над городом висит низкое и тяжелое, серое небо, в это верится с трудом. Сегодня небо было пронзительно голубым — таким голубым, что хотелось протереть глаза и убедиться, что это не оптическая иллюзия, а реальность.

Мы с Ладой, держась за руки, прогуливались по Садовой, и я старался не думать обо всех текущих и предстоящих проблемах. Пытался быть собой прежним — Олегом Изборским, восторженным и жизнерадостным юношей, оставшимся в моем далеком прошлом. Временами мне казалось, что того Олега и вовсе не существовало, что мне сейчас не восемнадцать лет, а все сорок.

Ладонь Лады была теплой и сухой, и пальцы ее не лежали в моих расслабленно, а едва заметно сжимались — то крепче, то слабее, в собственном, ей одной известном ритме. Я ловил эти легкие подрагивания и пытался по ним угадать, что ее тревожит, потому что лицо девчонки было непроницаемо-спокойным.

Нам навстречу попадались парочки молодых безруней. Они были влюблены, беззаботны и веселы. Идиллия, да и только. Картинка из фантастических книг про альтернативную Российскую Империю, в которой нет ни Прорывов, ни Тварей, ни апостольных и прочих князей.

Волховский сначала противился нашей прогулке, твердил о возможном покушении и об ответственности, а затем махнул рукой. Он шел на расстоянии нескольких десятков шагов позади нас, и я ясно чувствовал его ауру, несмотря на тщательную маскировку.

Старик заботился не только обо мне. Лада осталась единственной из правнуков по мужской линии, и после смерти Александра и Алексея старый князь хотел сохранить ей жизнь во что бы то ни стало. Я был для него лишь бонусом — Апостольным князем Псковским, к которому он привязался по-своему, как привязываются к толковому ученику пожилые наставники. Но если бы выбор стоял ребром — спасти меня или Ладу, он спас бы внучку, не задумываясь ни на секунду, и я не держал бы на него зла. На его месте я поступил бы так же.

Лада замедлила шаг у витрины кондитерской, в которой были аппетитно разложены пирамидки эклеров и башенки безе, и слегка склонила голову набок.

— До сегодняшнего дня мы никогда не гуляли вот так по городу! — тихо сказала она и сжала мою ладонь крепче. — Это на тебя непохоже, Олег…

— Я просто работал под прикрытием — Апостольным князем Псковским, — отшутился я, притянул девчонку к себе и коснулся губами ее губ.

Поцелуй вышел коротким и не вполне уместным — мимо ковыляла какая-то старушка, и она неодобрительно поджала тонкие губы. Мне было плевать на старушку. Мне было плевать на то, что подумает прохожий в шляпе. Мне было плевать на Волховского, который шел позади, на репортеров центральных каналов, на портретистов, рисующих меня для газет и журналов. У меня осталось так мало времени, что я не мог позволить себе тратить его на оглядки.

Лада была права и неправа одновременно. Права, потому что еще недавно, потеряв голову от счастья, я бродил так с Забавой, будучи помолвлен с Веславой. Но тогда я не был Апостольным князем Псковским.

Апостольный князь не гуляет с девушкой, которая не является его официальной невестой или супругой, по центральным улицам, не нарушая при этом полудюжины негласных правил. Апостольный князь занят. Апостольный князь работает. Апостольный князь принимает делегации, ведет переговоры, сжигает погребальные костры, объезжает с инспекцией дальние гарнизоны и зависимые княжества — и не имеет права на простые человеческие радости, потому что эти радости для него считаются непозволительной слабостью.

Но мне стало наплевать и на это. У меня остались считанные дни до момента, когда я потеряю свободу — а быть может, и жизнь, — и потому я хотел насладиться этой самой свободой по полной и подарить ее частичку Ладе. Через две недели я надену парадный синий мундир с золотыми эполетами, полечу в Великий Новгород и под бой барабанов и заупокойные псалмы клириков обвенчаюсь со второй дочерью Императора.

Если мой план сработает, тот самый, который я еще не озвучивал никому, то еще через несколько месяцев все газеты напечатают мое фото либо на Имперском троне, либо на Имперском же эшафоте. Третьего варианта попросту не существовало.

Лада вернулась из Волховска задумчивой и молчаливой. Об Алексее она говорить категорически не желала — ни со мной, ни с прадедом. Когда я попробовал заговорить об Алексее, нежно обняв ее, она просто прижалась ко мне крепче и закрыла мне рот горячей ладонью.

Смерть брата потрясла ее, но она не была основной причиной ее состояния. Я чувствовал это даже без подсказок рун — здесь не нужны были сверхспособности, достаточно было обычной человеческой наблюдательности и эмпатии, которую эти самые руны выжгли во мне не до конца.

— Давай зайдем⁈ — предложила Лада, указав на уличное кафе на противоположной стороне улицы.

Кафе называлось «Пскова» — по имени реки, что неторопливо несла свои воды в полусотне шагов от входа. На открытой веранде было расставлено множество столиков, прикрытых сверху легкими полотняными навесами, а между ними возвышались газовые обогреватели на длинных металлических ножках с грибовидными колпаками. По периметру веранда была отгорожена от тротуара пирамидальными соснами в каменных кадках. Густая, яркая зелень образовывала плотную завесу, отгораживающую посетителей от любопытных взглядов.

Я огляделся. Улица хорошо просматривалась в обе стороны. На углу торговала пирожками толстая краснощекая баба в белом фартуке поверх ватника. У водосточной трубы курил, подняв воротник пальто, мужик лет сорока с папиросой в зубах. По мостовой катил старый дед на велосипеде, а за ним с визгом и хохотом мчалась стайка мальчишек.

Вероятность нового покушения была низкой. Я все больше склонялся к мысли, что прошлое было попыткой убить Забаву, а не меня, хотя и из-за меня. Слишком уж хорошо была организована та засада, слишком много знали те, кто ее устраивал — о маршруте, времени и отсутствии охраны.

— Давай зайдем, — согласился я, обнял Ладу за талию и повел ее к угловому столику у стены здания.

Стол был накрыт светлой скатертью с вышитыми по краю петухами — традиционным псковским орнаментом. Посередине стояла керамическая ваза-кубышка с тремя желтыми тюльпанами, а рядом — стеклянная солонка и деревянная мельничка для перца. Стулья оказались плетеными — легкими и удобными, с высокими спинками, прикрытыми мягкими подушками.

К нам подошла молоденькая официантка — лет шестнадцати, не больше, с румяными щеками и робкой улыбкой. На ней был накрахмаленный белый передник поверх темно-синего платья, а в волосах — белая накрахмаленная же лента, собранная сзади в забавный кокошник. Узнав меня, она изменилась в лице, склонила голову и, опустив взгляд долу, протянула нам два меню в кожаных обложках.

— Что желаете, господа? — спросила она, не поднимая глаз.

Лада взяла меню и принялась его листать, водя пальчиком по страницам.

— Мне мороженое, — наконец сказала она. — Какое у вас лучшее?

— С земляничным вареньем, — оживилась девчонка, подняв глаза. — Это наше фирменное, со свежайшими сливками, кусочками земляники и тертыми лесными орехами…

— У меня уже слюнки текут, — Лада подмигнула и улыбнулась. — Большую порцию, пожалуйста.

— А мне — крепкий чай и десерт, — добавил я. — Какой-нибудь не слишком сладкий.

— Могу предложить безе с орешками и горьким перцем — наша гордость! — ответила официантка.

Я кивнул, и она исчезла за стеклянной дверью кафе так же стремительно, как и появилась. Я проводил ее взглядом и снова перевел глаза на Ладу. Она смотрела на меня внимательно, не отводя взгляда. В ее пронзительно-серых глазах читался невысказанный вопрос.

— Как поездка в Волховск? — спросил я просто для того, чтобы начать заранее тяготивший меня разговор.

— Так себе, — покачала головой Лада, и ее глаза на мгновение потемнели, став из серых почти свинцовыми. — Детство и юность остались в прошлом, и родственники терпели меня только из-за прадеда.

Она произнесла это ровно, без обиды, но за этой ровностью я расслышал то, что она пыталась скрыть. Боль одинокого человека, у которого много дальних родственников, но нет никого по-настоящему близкого и родного.

Она помолчала, и я не торопил ее.

— Родственнички были похожи на свору голодных псов — постоянно демонстрировали зубы и лаяли, но укусить не решались, потому что за моей спиной стоит прадед, — продолжила Лада, теребя кончик скатерти. — Они десятилетиями заискивали перед ним, а теперь им приходится терпеть меня и улыбаться. Поить меня чаем, закармливать пирогами и расспрашивать о Пскове и о тебе, как будто им и впрямь интересно. А за моей спиной они говорили мерзости, и говорили так, чтобы я их услышала…

— И что говорили? — спросил я, вскинув бровь.

— Не важно, — Лада тряхнула головой и криво улыбнулась. — Они говорили, что я — княжеская подстилка. Что Олег Псковский подобрал меня в свою постель из жалости, потому что у меня нет ни денег, ни земель, ни родового имени. Что я полгода в Пскове живу при тебе на положении не княгини и не невесты, а какой-то приживалки. И что прадед терпит этот позор только потому, что в его возрасте ему уже все равно…

Я слушал и чувствовал, как у меня медленно, неотвратимо начинают сжиматься кулаки под столом. Не от ярости — ярость как раз была бы понятна и привычна, а от темного, душного стыда. Стыда за то, что в этих обвинениях была своя жестокая, неприкрытая правда.

— Я их больше никогда не увижу и не услышу, — спокойно добавила Лада. — И в Волховск больше не вернусь. Никогда!

Официантка принесла мороженое в высоких стеклянной вазочке, увенчанное шапкой из взбитых сливок и щедро политое вареньем. Чай мне подали в маленькой белой чашечке с золотым ободком, а безе на таком же белом с золотом блюдце, и чарующий аромат ванили на мгновение перебил все остальные запахи весны.

Лада замолчала и зачерпнула ложечкой подтаявшее мороженое.

— Так что да, — тихо подытожила она. — Поездка была так себе.

— Ты хотя бы иногда обо мне вспоминала? — спросил я ее.

— Я думала о нас постоянно, Олег, — глухо ответила она, и ее ладонь сама собой потянулась через стол к моей. — И, честно признаться, это давно превратилось для меня в пытку…

Она замолчала и вздохнула, словно собираясь нырнуть в холодный, бездонный омут.

— Мне хорошо с тобой в постели, — продолжила она тихо. — Невероятно хорошо. Так хорошо, что я забываю, кто я и где. Но все остальное… Я не могу уйти от тебя, Олег, потому что без тебя жить не могу. И не могу остаться, потому что с тобой жить тоже не могу. И так уже почти полгода, с тех самых пор, как Веслава вызвала меня в Псков из Волховска.

Я собрался с духом и решил обсудить то, от чего бежал все время после возвращения с Игр. Все эти полгода в Пскове мы с Ладой обходили эту тему по широкой дуге, как обходят минное поле, но оба знали, что рано или поздно нам придется через него пройти.

— Все, что случилось на Играх Ариев, остается на Играх Ариев, — неуверенно начал я. — Но мы оба были там…

Я запнулся в нерешительности. У меня возникло ощущение, что я подношу спичку к толстому шнуру, конец которого спрятан в бочке с порохом, и мне нужно решить, чиркну я ею или верну в коробок.

— Ты любила Тульского?

— Он был идеалистом, — ответила она после длинной и мучительной паузы, уперев взгляд в вазочку с тающим мороженым. — Таким же, как ты. И кто знает, как все сложилось бы, если бы не погибла Бояна…

Лада едва заметно пожала плечами и подняла взгляд на меня.

— Наверное, любила, — добавила она совсем тихо. — Для него я была заменой Бояны, а он для меня — заменой тебя. И я любила тебя, Олег, даже когда была с ним. Тогда особенно сильно. Закрывала глаза — и видела твое лицо, открывала — а передо мной был Ярослав. И почему-то не получалось радоваться тому, что он живой, а ты, как мне тогда казалось, лежишь в черной, промерзлой земле. Получалось только горевать. Каждый день. И каждую ночь.

Лада отвернулась и утерла глаза тыльной стороной ладони.

— А ты — меня любил? — спросила она. — Когда был с Веславой, а потом — с Забавой? Или с кем-то еще?

Я смотрел на нее — на ее влажные ресницы, на покрасневший кончик носа, на чуть приоткрытые губы, на маленькую родинку у самого уголка рта, которую я бесчисленное количество раз целовал. Я смотрел на нее и понимал, что любой ответ, который я сейчас дам, будет одновременно и правдой, и ложью, потому что действительно ее любил. И одновременно любил Забаву, с которой меня связывала самая страшная, самая темная, самая безудержная страсть, какую только можно себе представить.

— Никого, кроме них, у меня не было, — честно признался я, уйдя от ответа на вопрос.

Я мог бы сказать, что не люблю Забаву, что это лишь страсть, от которой сходишь с ума, но во-первых, это была неправда, а во-вторых, я не хотел обижать Ладу, и потому промолчал.

Я сделал глоток чая. Он оказался слишком горячим, и я обжег язык, но боль помогла собраться с мыслями.

— Ты смогла бы делить меня еще с двумя или тремя девушками? — спросил я и затаил дыхание. — Не в одной постели, конечно?

Я слышал свой собственный голос со стороны и не верил, что произношу это вслух.

— А ты — меня? — напряженно улыбнувшись, спросила в ответ Лада. — С Тульским, например?

Вопрос ударил под дых.

На мгновение я задумался, а затем честно признался себе, что смог бы. Ладу смог бы, а вот Забаву — нет. Одна лишь мысль о том, что Забаву обнимает и целует другой мужчина, вызывала у меня безудержный, черный, плещущий через край гнев. Гнев, который я не мог объяснить рационально, гнев, который не имел никакого отношения к моим политическим планам и будущему Империи.

С Ладой получилось бы. Может быть, было бы тяжело — я представил себе, как лежу ночью без сна и думаю о том, что в этот момент она с кем-то другим, и сердце снова сжалось от тупой, ноющей боли, которая терзала меня на Играх. Теперь это была боль, с которой можно жить. Боль, к которой можно привыкнуть. Боль, которую можно нести в себе, не забывая о ней, но и не задыхаясь от нее каждую секунду.

— Смог бы, — честно ответил я. — Если бы возникла такая необходимость…

Я смотрел Ладе в глаза, а она смотрела в мои — внимательно, не моргая, словно искала в них свидельства лжи. Через несколько мгновений уголки ее губ медленно приподнялись, и она вымученно улыбнулась.

— Ты не врешь… — сказала Лада, наклонилась вперед, провела пальцами по моей щеке и горько усмехнулась. — Значит, не любишь, как в самом начале… Я тоже смогу… Наверное… Потому что тоже так тебя не люблю…

Ее пальцы — прохладные, чуть пахнущие клубникой и сливками — задержались у моего виска, скользнули в волосы и на мгновение задержались в них. Я закрыл глаза. Если бы можно было остаться вот так, в этом мгновении, навсегда — не двигаться, не говорить и не думать, я остался бы.

Я не стал спорить, потому что окончательно запутался в себе и уже давно не мог отделить похоть от чувств в чистом виде. Да и отделимы ли вообще эти понятия? Существуют ли они независимо друг от друга? Может быть, страсть — это и есть единственная честная любовь, а все остальное — благородные мифы, которые мы рассказываем себе, чтобы скрыть собственную природу? Или, наоборот, любовь — это очищенная от плотского зова чистая нежность, а все остальное — лишь биология, кровь, гормоны и руны?

Я не знал ответа. Я подозревал, что и Волховский, проживший больше ста лет, не знал. И никто из тех, кто прошел через Игры Ариев и вернулся живым — потому что Игры выжигают в человеке большую часть эмоций, а руны вносят свою лепту в наше поведение, и оно перстает быть чисто человеческим.

— Лада, мне очень нужна твоя поддержка, — сказал я наконец, перейдя к разговору, ради которого в том числе затеял эту прогулку.

Она облокотилась на неудобную спинку кресла и задумчиво на меня посмотрела. В ее глазах уже не было слез. Они высохли, как высыхает на солнце мокрая трава после грозы, и оставили после себя только легкое, едва заметное мерцание глубоко в зрачках. Передо мной снова сидела не расстроенная девочка, а княжна Волховская, целительница с рунами на запястье, выжившая на Играх Ариев вопреки всему.

— Что ты задумал, Олег?

Я озвучил свой план, не утаивая ничего. Рассказал все, что от меня еще не слышал даже прадед Лады, все, от чего коробило меня самого. Рассказал о республике, которую невозможно построить, не разрушив старую Империю. О парламенте из безруней, за который двенадцать апостольных князей сожрут меня, не моргнув глазом, едва только узнают о его существовании. О поочередном правлении, при котором каждый Род по году занимает Имперский трон, а Имперский Совет надзирает за тем, чтобы никто не зарвался. Об ограничении Игр Ариев — только для парней, чтобы девушки рождали много здоровых детей, потому что без детей нам всем конец, и никакие руны не спасут. О многоженстве, к которому я отношусь с отвращением, но без которого арийские роды через два-три поколения просто перестанут существовать. О восстановлении производства огнестрельного оружия для безруней, чтобы Прорывы могли закрывать не только мы, но и солдаты регулярной армии, как это было много лет назад.

Я говорил долго. Минут двадцать, а может, и больше — я потерял счет времени. Лада слушала, не перебивая, и только изредка ее брови чуть-чуть сдвигались к переносице — то ли от удивления, то ли от каких-то внутренних возражений, которые она не торопилась высказывать. В конце своего длинного монолога я озвучил путь, с помощью которого хочу всего этого добиться. Лада нахмурилась и окатила меня ледяным, обжигающим до мурашек, взглядом.

— Я поняла, кто ты на самом деле еще тогда, на Играх… — сказала она после долгого молчания, и ее голос прозвучал едва слышно. — Ты хочешь пролить ручейки крови, чтобы не лились реки…

— Да, — коротко ответил я, кивнув. — Именно это я и хочу сделать. Если получится.

Я не стал ничего объяснять. Не стал распинаться, не стал доказывать. Не было смысла — Лада уже все поняла, и поняла лучше меня самого.

— Ты — плоть от плоти князь Псковский, — тихо произнесла Лада и закусила губу. — Вспомни, скольких мальчишек и девчонок, о судьбе которых ты сейчас так печешься, убил на Играх в поединках? Скольких раненых добил, чтобы получить руну и остаться в живых? Скольких казнил прилюдно?

Она помолчала. Подвинула ложечку в опустевшей вазочке из-под мороженого и постучала ею о стекло — рассеянно, не отрывая взгляда от моего лица.

— В какой-то момент я возненавидела тебя, потому что решила, что ты окончательно ушел за грань, — продолжила она, и ее голос зазвучал еще глуше. — Я почти возненавидела тебя и несколько недель всячески избегала встреч. А потом — потом я все равно к тебе вернулась, но не могу простить себе этого малодушия до сих пор. Знаешь, почему?

— Нет, — честно ответил я.

— Потому что я поняла: ты стал чудовищем не потому, что любишь убивать. А потому, что не мог иначе. Это очень важная разница, Олег. Очень. И пока она существует, я буду с тобой…

Я молчал. Слова застряли где-то на полпути между мозгом и языком, и протолкнуть их наружу не получалось. Прозвучало слишком много правды для одного майского утра. Слишком много слов, каждое из которых рвет душе сильнее, чем любая, самая сильная Тварь — тело.

— Скажи, а если бы для достижения твоих целей нужно было бы убить меня — ты сделал бы это? — спросила Лада, откинулась на спинку кресла и прищурилась, внимательно глядя мне в лицо.

Я смотрел в ее серые, прозрачные, как лесной ручей, глаза, и молчал. Я любил смотреть, как она закрывает их в темноте спальни, и какими они становятся, когда она шепчет мне слова любви на ухо ночью. Я любил ласкать ее хрупкие плечи, медленно ведя кончиком языка по шрамам, тянущимся по атласной коже. Любил вдыхать аромат ее волос после дождя. Любил ее смех, ее ласковую улыбку и то, как она шмыгает носом, когда чем-то расстроена.

— Нет, — уверенно соврал я, не отводя взгляда. — Тебя — нет.

Это была первая по-настоящему чистая ложь, которую я позволил себе за все время нашего знакомства. До этого я ее обманывал, конечно, как все мужчины обманывают своих женщин из-за других женщин — с помощью недомолвок и тщательно отредактированной правды. Но в лоб, в упор, глядя в лицо, я солгал впервые. И сделал это так уверенно, что на мгновение почти поверил себе.

Лада смотрела на меня очень внимательно. Несколько долгих, тягучих секунд она молчала, и ее молчании говорило больше, чем любые слова. Лада всегда понимала меня лучше, чем я хотел, но ничего не сказала. Не упрекнула, не вступила в спор и не уличила во лжи. Только прикрыла глаза — на одну секунду, не дольше, и эта секунда была ответом — она поняла, что я лгу.

Когда она открыла глаза снова, в них уже не было слез. И сомнений не было. Передо мной сидела не та Лада, которую я обнял на пороге кафе минут сорок назад. Передо мной сидела другая женщина — взрослая, опытная, только что принявшая важное решение.

Она поставила локти на стол, переплела пальцы, уперлась в них подбородком и наклонилась ко мне. От нее пахло клубникой, сливками и едва уловимым ароматом духов. Ее лицо было так близко, что в ярком солнечном свете я мог разглядеть каждую веснушку на ее переносице — те самые веснушки, которые выступали у нее к лету и сходили зимой, и которых она всегда стеснялась.

— Я стану одной из твоих жен и буду с тобой до конца, Олег, но если ты еще раз мне солжешь, тебе не помогут даже двадцать рун на запястье!

Вертолет прислали утром следующего дня, как и было обещано — точно в восемь. Это была неуклюжая демонстрация Императорского расположения — и не более того. Все два десятка винтокрылых машин, которые еще летали над просторами Российской Империи, все без исключения принадлежали семье Новгородских.

Новых вертолетов не производили уже несколько десятков лет. И не только вертолетов. Огромные оборонные заводы Российской Империи были закрыты, цеха стояли пустыми, а все огнестрельное оружие, бронетехника и боеприпасы давным-давно были уничтожены.

Винтокрылая машина с имперским гербом на борту долетела до Великого Новгорода за час с небольшим. Я смотрел на столицу Империи через мутное от старости стекло иллюминатора и искренне восхищался ею.

Под нами разворачивалась гигантская подкова древнего города, обнимающая широкое полноводное русло реки Волхов. Крепостные стены Кремля, выложенные из красного кирпича, вспыхнули в лучах майского солнца, как раскаленный обруч, опоясывающий сердце Империи. По обоим берегам реки высились громады офисных и торговых центров, тянулись вдоль гранитных набережных прогулочные бульвары, и среди них кое-где темнели зеленые прямоугольники парков.

Вертолет описал плавную дугу и стал снижаться, целясь в просторную бетонную площадку за крепостной стеной. На ней в идеальном строю выстроилась Имперская гвардия — два десятка бойцов в черных парадных мундирах с золотым шитьем, с обнаженными мечами в руках.

Машина мягко коснулась бетона, распахнулась боковая дверь, и в проеме появился фигурный трап на серебристых распорках. Я подхватил с соседнего сиденья дорожную сумку — небольшую, кожаную, с гербом Псковского княжества в углу — и шагнул наружу.

Влажный воздух, пропитанный речной свежестью и едва уловимым ароматом цветущих деревьев, ударил в лицо. Я не успел сделать и двух шагов вниз по трапу, как замер на середине.

У трапа меня встречал Император.

Юрий Новгородский стоял на ковровой дорожке, широко расставив ноги в высоких черных сапогах, и медведеподобная его фигура почти полностью скрывалась под темно-зеленой длинной шинелью с золотыми петлицами. Темные с проседью на висках волосы были аккуратно зачесаны назад, короткая бородка аккуратно подстрижена. Серые, с синим отливом глаза смотрели на меня с насмешливой теплотой, а правая рука лежала на рукояти висящего на поясе меча.

— Олег! — рявкнул он, едва я успел поставить ногу на дорожку, и шагнул вперед, широко раскинув руки. — Зятек! А ну-ка, иди сюда — дай я обниму отца моих будущих внуков!

Я сделал несколько шагов и попал в медвежьи объятья самодержца. От него пахло духами, хорошим табаком и кожаной сбруей. Объятие было искреннее, дружеское, бесцеремонное и совершенно не вязалось ни с императорской иерархией, ни с ожиданиями от этой встречи.

— Ну как ты долетел, родной мой? — самодержец отстранил меня на расстояние вытянутой руки и оглядел с головы до ног, цокая языком. — Эк тебя лямка княжеская утомила, посмотри-ка, кругов под глазами на седмицу хватит. Это я еще тебе невесту твою не показал — у нее круги в полтора раза больше, она всю эту неделю не спит, представляет, как ты ее в брачном чертоге будешь… — Император сделал многозначительную паузу и подмигнул, — обхаживать.

Я почувствовал, что у меня заалели уши. Не от смущения — Игры Ариев и месяцы при дворе давно выжгли во мне всякую способность краснеть от пошлых шуток, а от внутреннего раздражения, которое я, впрочем, тут же подавил. Самодержец как будто специально начинал с грубого тона, чтобы выбить из меня ту настороженную почтительность, с которой я готовился вести разговор.

— Я готов к встрече с ней, — сухо ответил я.

— К встрече! — Император искренне расхохотался, запрокинув голову. — Всегда готов — настоящий Апостольный князь, не подкопаешься!

Гвардейцы стояли как изваяния и не шевелились. Ни один из них не повернул головы, и не изменил выражения лица.

— Ладно, зятек, шутки в сторону, — Император наконец отпустил мое плечо и развернулся в сторону гранитной набережной, видневшейся за оградой летной площадки. — Давай-ка прогуляемся вдоль реки. Погода, видишь, какая благодать — грех в кабинете запираться!

— Как пожелаете, — кивнул я.

Я сразу понял, что прогулка эта затеяна не ради погоды. Раз уж он буквально выдернул меня прямо с вертолетного трапа и потащил гулять, не дав даже умыться с дороги, — значит, разговор предстоит из тех, при которых стенам нельзя доверять ни в коем случае.

Император небрежно махнул гвардейцам, и они перестроились так, что между нами и ими образовалась дистанция шагов в тридцать. Затем самодержец бесцеремонно подхватил меня под локоть и повел в сторону массивных кованых ворот, за которыми начиналась гранитная лента набережной Волхова.

Майское утро действительно выдалось необыкновенно ясным. Небо было такого чистого, прозрачного синего цвета, что взгляд тонул в нем, словно в глубоком озере, и не находил, за что зацепиться, кроме нескольких неподвижных белых перышек облаков, медленно подсвечивающихся в лазоревой глубине. Солнце стояло еще не высоко, и его лучи косо падали на красную кирпичную стену Кремля, отчего она сияла так, словно ее только что выкатили из печи.

Настроение мое, в полную противоположность погоде, было самое мрачное. Я шел рядом с Императором по гранитным плитам, чувствовал тяжесть его руки на своем локте и ясно осознавал, что предстоящая свадьба — это лишь очередная сцена в пьесе, в которой играю одну из главных ролей.

Вот только пьесу эту писал не я, а человек, что вышагивал сейчас рядом со мной, насвистывая себе под нос мелодию какой-то старинной воинской песни и глядящий перед собой с таким безмятежным удовольствием, словно у него и в самом деле не было сейчас никаких других забот, кроме как прогуляться весенним утром по набережной с будущим зятем.

Самодержец был в прекрасном настроении. Он беспрестанно шутил, сыпал прибаутками и присловьями, иногда опускался до откровенных шуток ниже пояса — таких, каких мы с друзьями даже на Играх себе не позволяли. Я же слушал, кивал, изредка поддакивал и улыбался в нужных местах.

Кроме гвардейцев, несущих вахту на стенах Кремля, на набережной не было никого. Мы с Императором прогуливались в одиночестве — настолько, насколько это вообще возможно для Императора всея Руси.

Самодержец заметно приглушил давление своей ауры, и я, к своему удивлению, чувствовал себя достаточно комфортно — не так, как в его кабинете в день первой нашей встречи в Старой Ладоге, когда меня будто гранитной плитой придавило.

— Я, собственно, что хотел с тобой обсудить, зятек, — произнес Император, наконец переходя к делу и резко меняя интонацию.

Веселость и наигранная грубоватость стремительно покинули его голос, уступив место серьезности и сосредоточенности.

— Меня интересует твоя позиция, — сказал он. — С кем и против кого ты собираешься дружить. Я знаю, что к тебе уже прилетали главы двух враждующих союзов, и обоим ты в сотрудничестве отказал. Но отказ — это еще не выбор. Так что я хочу понять: ты выжидаешь, чтобы примкнуть к тому, кто возьмет верх? Надеешься переждать бурю и выйти из нее чистеньким? Или хранишь верность мне?

Он остановился и посмотрел мне в лицо. Серые глаза отливали сталью, и в них больше не было ни шутливости, ни добродушной отеческой теплоты.

— Не думаю, что мой выбор может склонить чаши весов, — ответил я, не отводя взгляда. — Я еще слишком слаб, и мне нужна защита. А вы в качестве защитника подходите как нельзя лучше.

Я говорил, почти не греша против истины. Одиннадцать рун — это и в самом деле очень мало. С такими ставками ввязываться в любое крупное противостояние самостоятельно равносильно самоубийству. И будь я хотя бы наполовину тем, за кого Император меня сейчас принимал, такой ответ был бы для меня единственно возможным.

— Я всегда ценил откровенность, Олег, — Император усмехнулся, и усмешка у него вышла такая, что я не мог понять, нравится ему мой ответ или, напротив, разочаровывает.

Он медленно зашагал дальше, увлекая меня за собой.

— Но чего будет стоить моя защита, — продолжил он негромко, — если мой Род перебьют, как куропаток?

— Примкнуть к победителям никогда не поздно, — пожал я плечами. — Вот только мне кажется, что победителями в этой битве станут вовсе не люди, а Твари!

Император коротко посмотрел на меня и промолчал. Несколько шагов мы прошли в полной тишине, нарушаемой лишь негромким шорохом наших сапог по гранитным плитам набережной.

— Ты мыслишь правильно, — наконец сказал самодержец, и голос его стал совсем сухим. — Но в данном случае тактика важнее стратегии. Потому что Твари победят в любом случае — это мы с тобой обсуждали еще во время нашей первой встречи в Старой Ладоге. От наших нынешних действий зависит лишь то, сколько еще времени осталось у людей. Три поколения или одно. Сорок лет или пятнадцать. Век отсрочки — или последняя кровавая зима в анналах Империи.

Он горько усмехнулся, и эта усмешка была совсем не похожа на ту самодовольную, что играла на его губах четверть часа назад.

— Почему вы не пытаетесь ничего изменить? — не удержавшись, спросил я с картинной юношеской горячностью, которая частично оправдывала мою дерзость. — Вы осознаете, что впереди катастрофа, и смиренно движетесь в этом направлении, не пытаясь ее избежать!

Император замедлил шаг и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались усталость и что-то похожее на сочувствие. Но не ко мне — к моей наивности.

— Я могу показать тебе множество вариантов реформ, мой юный княжич, — наконец произнес он. — Все они проработаны и просчитаны до мельчайших деталей. У меня в личном архиве лежат две с лишним сотни рукописей. Каждая — продуманный план переустройства Империи. Каждая — мечта какого-нибудь молодого, горячего, идеалистически настроенного юноши, такого же, как ты, или такого же, каким был я в свое время. Знаешь, что объединяет эти планы?

Он остановился, развернулся ко мне лицом и уперся обеими руками в гранитный парапет.

— Каждая из них, — тихо и веско продолжил он, — ведет к еще более быстрому закату человечества. Каждая. Без единого исключения, Олег. Любые радикальные реформы вызывают слом устоявшегося общественного порядка, волнения и смуты. Слом общественного порядка ведет к ослаблению ариев. Ослабленные арии перестают справляться с Прорывами. Прорывы расширяются, Тварей становится больше. И все — конец!

Он ненадолго замолчал, давая мне возможность переварить услышанное.

— Мы давно контролируем информационные потоки, — продолжил Юрий Новгородский, и его голос стал совсем тихим. — И ты, как и большинство ариев твоего возраста, наверняка уверен, что со времен Олега Мудрого арии всегда были едины и лишь поэтому на протяжении тысячи лет успешно противостоят Тварям.

Он усмехнулся, но в усмешке этой не было ни капли веселья.

— На самом деле все не так. Арии никогда не были едины. Попытки изменить страну предпринимались множество раз — и всегда заканчивались лишь одним. Сменой элит. Старые семьи отправлялись в костры, новые занимали их место, а их дети спустя короткое время все возвращали на круги своя. Вот и весь итог реформ. А каждая такая смена вела не к улучшению ситуации, а к уменьшению числа ариев, потому что в каждой смуте гибли в первую очередь самые сильные и амбициозные. К сегодняшнему дню нас осталось так мало, что любой новый передел власти приведет к окончательному краху.

Он отступил на шаг, освобождая мне пространство для движения вперед. Я молчал и смотрел в гранитную плитку под ногами. Справа от нас тек темный и медленный Волхов, и в его поверхности отражались несколько белых облачков, неторопливо ползших по майскому небу.

— Очередная смута не за горами, — осторожно произнес я, четко осознавая, что встаю на очень хрупкий лед. — И смутьяны не считают нужным скрывать свои намерения. Что вы собираетесь делать?

Император посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Несколько секунд он молчал, и я успел почувствовать каждый удар собственного сердца — медленный, тяжелый и гулкий, как колокол на дальней сторожевой башне.

— До последнего момента я надеялся, что они будут тратить энергию на грызню между собой, и мне даже вмешиваться не придется, — медленно произнес он. — Один союз против другого, склоки между лидерами, мелкие подножки, дележка жирных уделов. Я наблюдал за их возней как наблюдают за пауками в банке, и спокойно ждал, пока они сожрут друг друга. Но все изменилось — и я узнал об этом неделю назад.

Он сделал паузу. Серые глаза его стали холодными, как лед, а пальцы — снова крепко сцепились в замок за спиной.

— Группировки близки к достижению договоренности. А когда они начнут дружить против Великого Новгорода, — продолжил Император, — Империю уже не спасет ничто.

Он медленно обернулся в сторону высокой кирпичной стены, нависающей над нами, и указал рукой на ворота, перед кторыми приземлился мой вертолет.

— Основная проблема состоит в том, что объединятся они только для победы над моим Родом. Ровно до того момента, когда торжественно войдут в Кремль победителями через вот эти ворота, через которые мы вышли к реке, — указал он. — А после между ними начнется новая грызня — уже за престол. Вот это и станет настоящим концом Империи. Не моя смерть. Не падение Рода Новгородских. А то, что наступит после.

Голос его сделался тише и глуше.

— Гражданская война на пять, на десять или двадцать лет. С разоренными княжествами, с сожженными городами, с миллионами беженцев. И в это самое время на нас будут лезть Твари — все более сильные и многочисленные. И нас уже не будет хватать ни на войну между собой, ни на закрытие Прорывов. И никаких трех поколений жизни у человечества не останется…

Я смотрел на этого тяжелого, осунувшегося в одну минуту человека и ясно понимал, что он не играет. Не строит из себя обреченного героя, не рассказывает мне продуманную сказку — он действительно верит в то, о чем говорит.

— Вы говорите так, будто уже проиграли, — тихо сказал я.

— Отнюдь, — Новгородский улыбнулся одним краем рта и покачал головой. — Я намерен сражаться!

— А меня вы призвали в качестве своего верного солдата?

Самодержец негромко рассмеялся.

— Ты переоцениваешь себя, Олег, — ответил он, немного помолчав, — хотя я безусловно рассчитываю на твою верность. Одиннадцать рун — это очень много для твоего возраста, но в той партии, которую я сейчас разыгрываю, фигура с одиннадцатью рунами стоит, прямо скажем, не очень дорого. Ты нужен мне в ином качестве.

Он снова замолчал. Пауза вышла длинной — он держал ее так, как умеют держать опытные актеры, когда знают, что зритель в зале затаил дыхание и тысяча пар глаз устремлена на сцену в ожидании развязки.

— Ты нужен мне в качестве приманки, — наконец произнес самодержец.

Я не сразу осмыслил то, что услышал. Фраза прозвучала прозаично, без всякой драматической интонации, словно Император мимоходом сообщил о предстоящей смене блюд на торжественном обеде. Именно эта будничность их и оглушила меня.

— Мне нужен повод, чтобы собрать в Великом Новгороде всех Апостольных князей разом, — продолжил он. — Без подозрений. Без недомолвок. Так, чтобы они приехали добровольно и в парадных мундирах. Свадьба моей дочери с молодым Апостольным князем — повод идеальный. От присутствия на такой свадьбе не отказывается ни один глава Рода. По древнему обычаю отказ равносилен объявлению кровной вражды Императорскому Роду. И никто из них на это не пойдет — потому что каждый из них думает, что в Кремле ему ничего не угрожает.

— Вы… — я запнулся, потому что опешил от столь откровенного признания. — Вы собираетесь уничтожить все Апостольные Рода?

Голос мой сорвался, выдав смятение, которое я тщетно пытался скрыть. На мгновение я даже забыл о всех своих масках, о всех заранее заготовленных фразах, и просто выдохнул в лицо Императору вопрос, который только что пришел мне в голову.

— Нет, — спокойно возразил Новгородский, не повысив голоса. — Только их нынешних глав. Большего я позволить себе не могу. Даже одиннадцать смертей высших рунных — это очень много.

— Но наследники!.. — я вскинулся. — Они же встанут на защиту родителей и начнут кровную вражду!

— Наследники не встанут, поверь мне, — возразил Император, и в его глазах мелькнула тень брезгливости. — Они спят и видят, как спихнуть с трона их собственных отцов и матерей. Они не объявят кровной вражды Роду Новгородских. Каждый из них принесет присягу едва отгорят погребальные костры!

Он покачал головой почти с сожалением.

— Цинично, скажешь? Циники нынче — самые надежные опоры государства, мой дорогой зять. С идеалистами оно идет ко дну, а с циниками — какое-то время еще держится на плаву.

Я слушал и чувствовал, как у меня медленно, как при сильной простуде, начинают неметь губы. То, что Юрий Новгородский только что произнес, не предназначалось для ушей живого свидетеля.

— Вы убьете меня сейчас или чуть позже? — обреченно спросил я, хотя и был почти уверен, что этого не произойдет — иначе он не разыгрывал бы передо мной всю эту сложную постановку. — Такие тайны не доверяют кому попало!

— А разве ты «кто попало», зятек? — Император удивленно вскинул брови, как будто мой вопрос показался ему невежливым. — Ты — будущий муж моей дочери и Апостольный князь, который ни разу не дал мне повода сомневаться в своей преданности. Рано или поздно тебе надоели бы Игры, и ты правил бы Псковом вместе с Веславой, будь она жива! А теперь ты женишься на моей средней. Если будет нужно, я и младшую за тебя отдам!

— Возможно, я еще не вкусил сладкого яда Апостольной власти в полной мере, — медленно произнес я.

— Ты — один из дюжины молодых наследников, — заверил меня самодержец, — которые будут править Империей десятилетия, если, конечно, нас не задавят Твари. Этот список был составлен несколько лет назад моими аналитиками и с тех пор практически не менялся. На него не повлияли ни Игры Ариев, ни смерть твоего отца, ни смерть Веславы.

Он положил мне руку на плечо. Не тяжело, как полчаса назад в объятии у трапа, а почти ласково — как кладут руку на плечо старшие, желая поддержать младших в трудную минуту. И от этой мнимой ласки мне стало страшнее, чем если бы он сжал мое плечо железной хваткой.

— Значит, весь последний год меня вели на поводке, словно цирковую собачку? — спросил я, сдерживая поднимающийся изнутри гнев.

— Как молодого волка, — без тени иронии поправил меня Император. — Цирковая собачка прыгает через обруч за подачку и виляет хвостом. Молодой волк идет по своему следу, и вожаку остается лишь наблюдать да изредка корректировать направление, когда зверь забирает слишком далеко в сторону. Молодых волков нужно направлять и поддерживать, иногда за их спиной и даже против их воли. Иначе они забредают туда, откуда уже не возвращаются…

Я молчал, потому что любое слово, сорвавшееся у меня сейчас с языка, могло выдать мои истинные чувства. Молчал и шел рядом с самодержцем, стараясь не отрывать взгляд от гранитных плит набережной. И пока я шел, в голове моей одна за другой выстраивались в ряд страшные, оглушающие мысли. Мысли, которые я долго и упорно гнал прочь, и которые именно сейчас, под этим ясным майским небом, наконец взяли надо мной верх.

Все эти годы — все эти восемнадцать лет моей жизни — я был не хозяином своей собственной судьбы, а одной из второстепенных фигур в чьей-то очень длинной, очень тщательно продуманной пьесе. Я был куклой. Деревянной куклой на ниточках, как те, что показывают на ярмарках бродячие комедианты — с нарисованным улыбчивым лицом, в безобразном наряде из лоскутов, с хлопающими в нужные моменты руками и подкашивающимися в нужные моменты ногами.

На куклу натянули не тот образ, который мне был дорог, а тот, который выбрал невидимый режиссер. И мечом меня заставили махать не там, где мне хотелось, а там, где это требовалось по сценарию. И девушек мне подкатывали тех, которые были предусмотрены кастингом. И друзей моих убивали тогда, когда это нужно было для драматического напряжения. И отца мне подменили — биологического на номинального и обратно, потому что иначе сюжет не складывался.

Этот сценарий не изменить. Не поправить ни на одну строку. Реплики выучены, мизансцены выверены, освещение настроено. Можно лишь покинуть сцену — но в этой пьесе уход сопровождается одним-единственным эффектом. Погребальным костром.

— Я рассказал тебе все это, — произнес самодержец, нарушив затянувшуюся тишину, — потому что ты — будущий член Императорской семьи и умеешь молчать. Это редкое качество в твои годы, и оно стоит дорого. Я не шахматист-одиночка, мне необходима команда помощников и единомышленников!

Он остановился, отнял руку от моего плеча и развернулся ко мне лицом.

— Я хочу услышать прямой ответ, глядя тебе в глаза, — тихо сказал он. — Ты со мной и Империей⁈

Козельский был прав — чтобы играть с Императором на равных, нужно точно знать его план. До последней мизансцены. Главную на сегодня я знал, и мне нужно было покинуть репетицию живым. Тогда, и только тогда, я смогу не просто сорвать этот план, а переписать всю эту удову пьесу — собственной рукой, на собственный лад и с собственным финалом.

— Я с вами, — уверенно соврал я.

Произнося эти три слова, я одновременно мысленно вытаскивал из глубины собственной памяти все то благодарное, светлое, мальчишеское, что у меня когда-либо было.

— Я верил в тебя с первого дня Игр! — с гордостью заявил Новгородский и снова положил мне руку на плечо.

В голосе его звенело удовлетворение мастера, чье изделие наконец прошло заводские испытания. Самодержец был доволен мной — действительно, по-настоящему доволен, и это его удовольствие отзывалось на моей коже мелким покалыванием, словно он милостиво позволил мне принять малую часть его рунной ауры.

И в эту секунду кровь отхлынула от моего лица.

«Я верил в тебя с первого дня Игр!» — я повторил эту фразу про себя один раз, второй, третий — и каждый раз она обрушивалась на меня с новой силой. С первого дня Игр. Не с первого дня нашей встречи в Старой Ладоге, когда церемония закрытия Игр должна была стать первым нашим знакомством. Не с момента, когда Веслава, по версии официальной хроники, выбрала меня в женихи. С первого дня Игр, на которые я попал случайно — благодаря тому, что Псковский убил мою семью в Изборске и усыновил меня.

Самодержец оговорился. Старый, опытный политик, всю жизнь оттачивавший свои реплики до бритвенной остроты, в одну неосторожную секунду обронил то, что обронить не должен был никогда. Маленькая трещинка в безупречной броне его маски. Маленькая, но достаточная для того, чтобы я увидел сквозь нее всю изнанку его пьесы.

Я понял окончательно, без всяких оговорок, что Козельский и Волховский были правы. Что моя свобода была искусно разыгранной иллюзией. Что мое восхождение на трон Псковского княжества — не результат отчаянной борьбы и не подарок судьбы, а итог долгой, продуманной операции, длящейся с момента появления в моем доме Апостольного князя Псковского. А может быть — и задолго до него.

— Почти год назад вы дали разрешение Псковскому на поле с моим отцом — князем Изборским, — медленно и тихо произнес я. — Моя семья была уничтожена для того, чтобы я занял место Апостольного князя Псковского?

Император ответил не сразу. Он молча смотрел мне в лицо. Долго смотрел. Дольше, чем требовала вежливость, дольше, чем уместно было удерживать чужой взгляд при таком вопросе. И я смотрел на него — не отводя глаз, не моргая, как загнанный зверь смотрит в дуло ружья охотника.

— Для того, чтобы ты получил шанс стать им, — так же медленно произнес он. — И ты не преминул им воспользоваться!

Я смотрел на Императора и одновременно чувствовал, как у меня в груди просыпается выкованная на Играх Ариев решимость, которая позволяет идти по полю боя по трупам, не отворачиваясь от чужих смертей и не прислушиваясь к собственному учащенному сердцебиению.

— Я… — голос мой сорвался, и я замолчал на одну долгую секунду, чтобы взять себя в руки.

Затем я снова поднял взгляд на самодержца и заставил свои губы дрогнуть — дрогнуть так, как дрогнули бы они у юноши, на чьи плечи внезапно упало непосильное знание, и которое он, тем не менее, готов нести дальше, потому что иначе нельзя.

— Я… — повторил я тихо, — благодарен вам.

Я пристально смотрел самодержцу в лицо, не в силах отвести взгляд, и настойчиво вызывал в себе чувство благодарности, как это делает хороший актер на театральных подмостках.

Император должен был поверить мне. Руны на его запястье не должны были опровергнуть мою ложь. И он не должен был убить меня, не сходя с места.

Я сыграл великолепно — самодержец поверил мне.

— Хороший ты парень, Олег, — сказал он, и его рука снова легла мне на плечо, на этот раз тяжело и спокойно. — Я знал, что ты поймешь. Я знал. С того самого первого дня, когда о тебе услышал!

Он улыбнулся.

— Ну ладно, насмотрелись мы с тобой на этот удов Волхов. Пойдем теперь в Кремль. Ты с дороги, а у меня для тебя есть еще пара деликатных тем — но обсудим их уже после обеда, в моем кабинете. Ведана тоже будет — поглядишь на нее наконец вблизи. Хороша, чертовка!

Он развернулся в сторону Кремля и неспешно зашагал по гранитной набережной обратно — все так же похлопывая меня по плечу и отпуская время от времени какую-нибудь скабрезную шуточку.

Я шел рядом с самым могущественным человеком России. Он был в полнейшей безопасности — в столице Империи, в окружении гвардии, под защитой древних стен и собственной ауры, рядом со своим будущим зятем, которого он только что официально посвятил в детали грандиозного заговора и от которого только что получил клятву верности.

Он улыбался и смотрел в небо. Он строил планы. Он был доволен собой.

В этот миг я окончательно понял — то, что я обдумывал последние недели вместе с Волховским, больше не было планом. Это стало приговором. Не моим Императору — а Императора самому себе.

Новгородская Академия Тварелогии имени Олега Мудрого находилась на улице Олега Мудрого и в городе, который какое-то время носил имя создателя Руси. Одним словом — триптих, на зависть древним летописцам.

Я ожидал, пока профессор Иван Феофанович Борецкий закончит лекцию, в музее академии и бродил среди стеклянных витрин, в которых были выставлены чучела Тварей. Рунники, выделенные Императором для моей охраны, стояли в дверях и пресекали любую попытку нарушить мое уединение.

Музей занимал длинный продолговатый зал на втором этаже главного академического корпуса — высокий, с лепным потолком и стрельчатыми окнами, выходящими на тенистый внутренний двор. По обе стороны центрального прохода тянулись ряды витрин: высокие, в человеческий рост и выше, с массивными стеклянными колпаками, под которыми застыли в боевых позах десятки Тварей всех мыслимых форм и размеров. Здесь были те, что я видел на Играх, те, что встречались мне в Прорывах, те, о которых я слышал лишь от Гдовского и Волховского, и совсем неведомые мне образины.

Между витринами стояли невысокие, по пояс, тумбы — на одних были выставлены образцы хитина и когтей, на других покоились в стеклянных банках с какой-то прозрачной жидкостью внутренние органы Тварей, на которые я вдоволь насмотрелся в сражениях. На стенах между окнами висели схемы и анатомические рисунки, а в простенках — застекленные рамы с пожелтевшими страницами древних рукописей, на которых старательными руками средневековых художников и летописца были нанесены первые изображения.

В дальнем конце зала, за толстой стеклянной перегородкой, был устроен лекторий — небольшой амфитеатр на сотню мест, в котором сейчас как раз и читал свою лекцию профессор Борецкий. Иногда до меня долетал его голос — мягкий и вкрадчивый, как мурлыканье большого, добродушного кота. Изредка к нему примешивались отдельные смешки слушателей и сухие щелчки указки о грифельную доску.

В Пскове я перерыл все доступные современные и древние фолианты, касающиеся Тварей, но ничего принципиально нового не узнал. Подозрения по поводу того, что от нас скрыты некие тайные знания, которые позволили бы уничтожать Тварей эффективнее, уже рассеялись, но я хотел пообщаться с Борецким в статусе Апостольного князя, а не кадета, и убедиться в своей правоте.

На Играх я задал ему вопрос о разумности Тварей, а он ответил уклончиво, едва не вызвав на свою голову гнев воеводы Ладожского. Я тогда понял, что профессор знает больше, чем говорит, но решил, что добиваться от него правды в положении кадета — занятие безнадежное. Теперь мое положение изменилось. Я стал Апостольным князем Псковским и имел право не просто интересоваться, но и требовать ответов.

И именно поэтому я заранее предупредил руководство академии о своем приезде, заранее договорился, что профессор уделит мне час личного времени, и теперь ожидал его здесь, в тихом музейном зале, и пытался унять странное, нервное ожидание, которое обычно охватывает меня перед сражениями.

Я стоял перед стеклянной витриной, в которой было выставлено чучело богомолоподобной Твари и смотрел в ее жуткие фасеточные глаза. Такую же почти год назад я убил в клетке на Играх. Она казалась живой, и алые глаза смотрели на меня так же — изучающе и алчно.

Чучело было выполнено мастерски. Я не разбирался в таксидермии, но видел работу настоящего знатока своего дела. Каждая хитиновая пластина на туловище отливала глянцевым, чуть маслянистым блеском, передние конечности были изогнуты и готовы к атаке, а жвала — чуть приоткрыты, словно они вот-вот сомкнутся на моей шее. Я видел жвала Твари так близко, что мог бы пересчитать на них зазубрины. Для абсолютной достоверности не хватало лишь неонового рунное марево, окружающего застывший в боевой позе силуэт.

Я стоял перед чучелом, и в моей груди медленно, тягуче нарастало то самое ощущение, которое я испытал на Играх, когда меня заперли с этой Тварью в одной клетке: ощущение чужого, пристального внимания, направленного на меня извне. Она была мертва, выпотрошена, набита войлоком, обработана какими-то консервирующими растворами, водружена на полированный дубовый постамент и накрыта стеклянным колпаком. И все же я ощущал это внимание — так же явственно, как и тогда в клетке.

— Ну здравствуй, — прошептал я едва слышно, приложив ладонь к стеклу. — Помнишь меня?

Чучело, разумеется, не ответило. Алые глаза неподвижно смотрели в одну точку — куда-то поверх моего левого плеча, в дальний угол музейного зала, где висел на стене огромный, во всю стену, гобелен с изображением Олега Мудрого, поражающего огромную Тварь длинным копьем.

На мгновение мне показалось, что Тварь посмотрела не куда-то поверх моего плеча, а прямо на меня — и узнала меня. Я отдернул ладонь от стекла, словно ошпарившись, отступил на шаг и тряхнул головой. Хватит. Мне точно надо было выспаться.

Я отошел от богомола и направился к соседним витринам. Я прошел мимо крабоподобных тварей с массивными клешнями — таких же, как те, которых мы с Гдовским рубили в недавнем Прорыве под Псковом. Дальше стояли длинношеие монстры с гребневидными выростами на холках, за ними — крылатые, похожие на летучих мышей, но размером с орла, а в самом конце ряда, у дальней стены, возвышалось огромное чучело какой-то совсем уже немыслимой образины размером с небольшой грузовик.

Я медленно вернулся к чучелу богомола. Алые глаза по-прежнему смотрели куда-то в дальний угол. Никакой жизни в них больше не теплилось — наверное, и не было никогда. Я перевел дух, заложил руки за спину и поклялся себе как следует выспаться.

— Добрый день, Олег Игоревич! — поприветствовал меня Иван Феофанович, склонив голову. — Всегда рад удовлетворить жажду знаний, терзающую молодые умы!

Я вздрогнул — больше от досады на собственную невнимательность, чем от неожиданности, обернулся, и встретился с ним взглядом. Профессор почти не изменился со времени Игр. Тот же тщедушный, невысокий, с аккуратно подстриженной седой бородой, в строгом черном кителе из тонкой шерсти. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа, и поверх стекол на меня смотрели внимательные, чуть прищуренные глаза — глаза старого, опытного учителя, привыкшего считывать настроение собеседника прежде, чем тот успеет открыть рот. Подмышкой он держал тонкую кожаную папку с какими-то бумагами, в руке — длинную деревянную указку с медным наконечником. От него едва заметно пахло книжной пылью, табаком и каким-то одеколоном — простым и ненавязчивым.

— Добрый день, Иван Феофанович! — ответил я, также склонив голову, и поймал себя на мысли, что общаюсь с безрунем, во всем соблюдая арийский этикет, от чего уже давно отвыкли не только рядовые, но даже Апостольные князья.

— Вспоминаете дни веселые? — спросил профессор, указав взглядом на чучело красноглазого богомола.

В голосе его прозвучала легкая, едва уловимая ирония — он явно знал, что ничего веселого в моих воспоминаниях о днях, проведенных на Играх, нет, и говорил так нарочно, чтобы дать мне возможность решить, в каком ключе вести беседу. В этой осторожной интонации сквозила вся его педагогическая хитрость: профессор не задавал прямых вопросов, он предлагал собеседнику площадку, на которой тот мог бы развернуться по своему усмотрению.

— Да, именно такого пришлось убить на Играх, — подтвердил я. — Тогда мне даже показалось, что Твари обладают разумом…

Я произнес это нарочито небрежно, как бы вскользь, но дал понять, что помню наш с ним давний разговор, и помню очень хорошо. Профессор это уловил мгновенно — у него еле заметно дрогнул правый уголок губ, а взгляд за стеклами очков стал острее и внимательнее. Старик в мгновение ока понял, зачем я приехал в академию.

— Разумность биологического вида — очень размытая категория, — сказал Борецкий, задумчиво глядя на меня из-под очков. — Сам термин «разум» не отражает тех признаков, которые отделяют мышление человека от мышления собаки, например. И собака, и кошка, и даже крыса, несомненно, обладают разумом! Многие коллеги несогласны со мной, но они слишком человекоцентричны!

Старик произнес это с тем характерным академическим воодушевлением, какое бывает у настоящих ученых, когда они начинают разглагольствовать на любимую тему. Глаза его за стеклами очков загорелись, голос приобрел менторские интонации, и даже фигурка профессора как будто слегка раздалась в плечах.

Иван Феофанович искренне любил говорить о Тварях — в этом не было ни малейшего притворства, но демонстрация любви к предмету научной деятельности — это еще и удобное прикрытие. Пространными рассуждениями профессор уводил разговор в сторону.

— А если сравнить Тварей с собаками, например? — спросил я, оборвав поток научных рассуждений.

— Вы привели очень верное сравнение, Олег! — обрадовался профессор и обвел широким жестом зал музея, уставленный стеклянными витринами, в которых стояли чучела Тварей. — При всем многообразии биологических форм, существа, которых мы называем Тварями, несомненно относятся к одному виду, а вот с точки зрения классификации их разумности среди ученых ведутся горячие споры…

Он сделал паузу, поглядел на меня поверх очков и, видимо, остался удовлетворен моим вниманием, потому что продолжил с еще большим жаром:

— Возьмите волка. Волк, как и собака, безусловно, обладает развитыми инстинктами охоты, стайной организации, иерархии. И в то же время — никто из современных биологов не назовет волка разумным в том смысле, в каком разумен человек. Тварей классифицировать по этой шкале еще сложнее, потому что они, во-первых, явно не земного происхождения, а во-вторых, мы видим их только в одной фазе жизненного цикла — боевой, охотничьей. Мы понятия не имеем, как они ведут себя в своей родной среде, как размножаются, как воспитывают потомство, какие у них социальные структуры. Может, в их мире есть храмы, философские школы и поэтические собрания — а к нам приходят лишь солдаты, обученные специально для войны с нами. Понимаете, какая методологическая катастрофа, Олег Игоревич? Мы судим о виде по его наемникам…

Борецкий искусно уходил от прямых ответов на прямые вопросы. Он боялся меня так же, как воеводу Ладожского и любого другого ария, обличенного властью. Боялся не моих рун — у него на запястье не было ни одной, а той системы, частью которой я стал, и которая в любую минуту могла стереть его в порошок одним росчерком пера. Ему, в сущности, было все равно, добрый я или злой, умный или глупый, восемнадцатилетний или восьмидесятилетний — я стал представителем власти.

— Профессор, — снова перебил его я, — вы можете мне доверять. Я здесь не для того, чтобы подловить вас на антиимперской пропаганде! Перед принятием очень важных решений, от которых зависит жизнь множества людей, мне нужно разобраться в некоторых вопросах…

Профессор молчал, внимательно смотрел мне в глаза и поглаживал седую бороду. Это длилось довольно долго, и, борясь с собственным нетерпением, я начал считать удары сердца. Старик глядел на меня поверх очков, и в его глазах не было страха, любопытства или заинтересованности — только холодная работа мысли.

В какой-то момент мне показалось, что он сейчас отвернется, сошлется на занятость и оставит меня одного среди этих стеклянных колпаков и мертвых хитиновых монстров, но он не отвернулся. Лишь чуть-чуть склонил голову набок и еще раз медленно провел пальцами по седой бороде.

— Я прекрасно помню и вас, и вопрос, который вы задали на моей лекции во время Игр, — прервал молчание он. — И ответ свой тоже помню. Твари не обладают разумом в общепринятом понимании этого слова. Они не более разумны, чем земные хищники, обладающие сопоставимым размером мозга. Важнее иное — условные и безусловные инстинкты, которые формируют их поведение. А с их классификацией есть сложности, потому что мы не знаем, в какой среде существуют Твари. Точно могу вам сказать одно — договориться с ними невозможно, потому что они не обладают интеллектом, который позволяет мыслить подобным образом. Даже если забыть о высоких научных теориях, давайте порассуждаем: могут ли овцы договориться со стаей волков?

— Нет, не могут, — покачал головой я.

— А мы для них — овцы, Олег! — убежденно заявил профессор. — Субстанция, в которой они отчаянно нуждаются!

— И эта субстанция — вовсе не белки и аминокислоты, верно⁈ — спросил я.

— Верно, — кивнул Борецкий после длительной паузы. — Некоторые ученые предполагают, что Тварей привлекает Рунная Сила…

— Но они нападают не только на рунников! — возразил я.

— Уверяю вас, что безруни — тоже носители Рунной Силы, просто очень слабые, — профессор вздохнул. — А Твари чувствуют ее за километры, как волки обоняют кровь раненого животного…

Он сказал это с какой-то усталой грустью, словно сам сожалел о собственных словах. Руны на запястье мерцали ровно, ничем не сигнализируя об опасности или о лжи. Старик говорил то, что думал. Чем дальше я слушал его, тем сильнее я в этом убеждался.

— Значит, средства для избавления от этой мерзости не существует?

— Нет! — с сожалением подтвердил профессор. — Если вы искали его, то приехали ко мне зря…

Меня пробрала холодная дрожь от плеч до пяток. Не из-за самого ответа — этот ответ я, по сути, знал и так. А из-за того, как профессор его произнес. С полной, абсолютной убежденностью, которую почти невозможно подделать.

— Я слышал, что еще сотню лет назад Тварей уничтожали с помощью огнестрельного оружия…

— Это — преувеличение, — уверенно заявил профессор. — Пули средним и крупным Тварям вообще не страшны — грубо говоря, они оставляют повреждения, похожие на наши синяки и гематомы, а артиллерийские снаряды бесполезны, потому что никто не в состоянии прицельно выстрелить из пушки в движущуюся Тварь. Это вы, арии, видите их в движении, потому что и сами обладаете Рунной Силой, а безруни способны в лучшем случае заметить размытый в пространстве след…

— А если целиться будет арий?

— Ничего не выйдет! Когда вы активируете Руны, ваше ощущение времени меняется. Более того — оно плавает! Вы не сможете сделать прицельный выстрел с упреждением, потому что ваше восприятие вас обманывает!

Профессор говорил быстро и уверенно, словно читал лекцию. Этот вопрос ему явно задавали уже не первый раз — ответ был отшлифован годами повторений и не оставлял места для возражений.

— Подумайте сами, Олег Игоревич, — продолжил он, чуть успокоившись. — Когда вы прыгаете в скачке, для вас и для Твари время ползет. Воздух становится густым, звуки растягиваются. Вы наносите удар мечом, и удар попадает точно, потому что меч — это продолжение вашей руки, и ваша рука и ваше восприятие в этот момент синхронизированы. А пуля — это уже отдельный, неподвластный вам объект, выпущенный в один момент времени и летящий в другом. Ваше восприятие в момент выстрела находится в одном режиме, а после выстрела вы можете перейти в другой. Пуля попадет куда угодно, только не туда, куда вы целились. Можно, конечно, пробовать. Множество раз пробовали, направляли в Прорывы ариев с огнестрелами, но результат был обескураживающий…

— Жаль, я очень надеялся на иной ответ…

Фраза вырвалась у меня само собой. Я даже не успел отметить интонацию своего голоса, и лишь по тому, как смягчилось лицо профессора, понял, что произнес эту фразу с искренней, мальчишеской горечью, которая должна была спровоцировать ответную искренность.

Старик несколько мгновений смотрел на меня молча, а потом медленно покачал головой.

— Олег, огнестрелы запретили не для того, чтобы сделать ариев незаменимыми, — сказал Борецкий, горько усмехнувшись. — Их запретили, чтобы безруни не поубивали друг друга, потому что ария из пистолета убить ничуть не проще, чем Тварь.

— При условии, что он движется! — добавил я, и настала моя очередь усмехаться. — Твари тоже не находятся в постоянном движении. Если организовать охоту на расстоянии, с использованием оптики, например…

Профессор замер. На мгновение в его глазах за стеклами очков мелькнула какая-то очень быстрая, очень острая мысль. Он явно не ожидал, что я с ходу нащупаю в его логике узкое место и низвергну непробиваемый аргумент о бесполезности огнестрельного оружия, или по крайней мере поставлю его под сомнение.

— Олег! — смущенно прервал меня профессор. — Я занимаюсь биологией, а не военным делом, в котором ничего не понимаю. Если вы ищете способ освободить нашу землю от Тварей, нужно бороться с причиной их появления — Прорывами, но лучшие умы человечества не решили эту проблему до сих пор! Мы не понимаем природу Прорывов, и пока не поймем ее, они будут появляться вновь и вновь, неся с собой смерти и разрушения…

Он отступил от витрины, оперся обеими руками на указку и посмотрел на меня поверх очков.

— Я живу на свете семьдесят восьмой год, Олег Игоревич, — добавил он тихо. — Из них шестьдесят один — занимаюсь исключительно Тварями. Я видел Прорывы, я видел Игры, я видел десятки поколений кадетов, многие из которых приходили ко мне с теми же вопросами, что и вы сегодня. Так вот: ни у одного из них до сих пор не получилось найти ответ. Ни у одного. А некоторые из них были посильнее вас и поумнее, при всем моем к вам глубочайшем уважении.

— Я не претендую на исключительность, — сказал я.

— Вижу, — кивнул Борецкий. — И это, пожалуй, хороший знак. Те, кто претендовал, как правило, заканчивали плохо. Вы знаете, в кадетских общежитиях на Полигоне висит портрет Святослава Ярославского — последнего ария, который всерьез верил, что Тварей можно изничтожить под корень. У него тогда было двадцать рун на запястье. Он погиб в одиночку, в одном из приграничных Прорывов, не дождавшись прибытия дружины. Полез вперед, потому что был уверен, что сможет в одиночку зачистить очаг. Тело его потом так и не нашли…

— Вы предлагаете плыть по течению и ничего не делать?

— Ну, почему же⁈ — искренне удивился Борецкий. — Вы будете убивать Тварей, а мы — изучать, и рано или поздно это приведет к решению проблемы!

Главное — чтобы не поздно, подумал я, но профессору ничего не сказал. Зачем расстраивать старика? Пусть верит в то, во что верит. Пусть продолжает делать свое дело. Не он принимает решения, способные изменить ход вещей. И не ему отвечать за последствия.

— Иван Феофанович, — сказал я после длинной паузы, — у меня к вам последний вопрос. Хочу услышать не научный ответ, а мнение опытного человека с академическим складом ума…

— Спрашивайте, князь, — кивнул профессор и снова поправил очки на носу.

— Если бы перед вами стоял выбор: тратить время на то, чтобы победить Тварей с помощью научных изысканий, или на то, чтобы построить иное общество, в котором с Тварями справляются существующими методами, но более эффективно, что бы выбрали вы?

Профессор задумался. Лицо его сделалось серьезным, морщинки у глаз углубились, а взгляд расфокусировался. Он перестал быть похож на университетского преподавателя и превратился в обычного, умудренного опытом старика.

— Я не политик, — сказал он наконец. — И никогда им не был. Поэтому мой ответ будет ответом ученого, а не правителя… Если я не вижу решения первой задачи, я перехожу ко второй. Это не значит, что первая задача нерешаема — это значит, что у меня не хватает знаний или ресурсов, чтобы ее решить. Если бы я был на вашем месте, Олег Игоревич, я бы попробовал переустроить общество. Но не потому, что это лучше или правильнее. А потому, что это, по крайней мере, в моих силах…

— Спасибо, Иван Феофанович, — сказал я и поклонился ему ниже, чем при встрече. — Вы очень помогли мне.

— Чем же? — удивленно спросил профессор. — Я ведь не сказал вам ничего нового? И ничего обнадеживающего?

— Вы подтвердили мне, что я не ошибаюсь, — ответил я. — А это, поверьте, бывает важнее любого нового знания!

Он посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, в котором впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на тревогу. Будто только сейчас он понял, к чему я вел разговор, и испугался — не за себя, а за меня.

— Берегите себя, Олег Игоревич, — тихо сказал Борецкий. — В нынешние времена молодые и горячие головы быстро слетают с плеч.

— Постараюсь, — улыбнулся я. — А вы постарайтесь дожить до того момента, когда я смогу прийти к вам с другим вопросом.

— С каким же? — он наклонил голову набок.

— «Иван Феофанович, что нам делать с побежденным врагом?» — ответил я и подмигнул ему.

Мы постояли молча еще с минуту. Я смотрел на чучело своего богомола — алые глаза его все так же глядели поверх моего плеча, в дальний угол зала, и в этом взгляде, как мне теперь казалось, не было ничего, кроме обычной стеклянной пустоты. Никакой жизни. Никакого внимания. Просто мертвый, законсервированный экспонат чуждой нам жизни. Странно, но после разговора с Борецким мне стало гораздо легче смотреть в эти жуткие глаза.

Профессор кашлянул в кулак и вежливо переступил с ноги на ногу.

— Если у вас будут еще вопросы, Олег Игоревич, — сказал он, — я всегда к вашим услугам. И не только по теоретическим проблемам тварелогии. Я ведь и о практике кое-что знаю — несмотря на то, что в военном деле, как уже признался, мало смыслю. Если вам понадобятся, к примеру, материалы по геологии Прорывов, или по биохимии Тварей, или по их пространственной локализации — у нас в академии все это есть. Часть этих материалов закрыта для широкого круга, но только не для Апостольного князя…

— Я обязательно воспользуюсь вашим предложением, — кивнул я.

— Буду ждать, — улыбнулся Борецкий.

Мы попрощались с помощью рукопожатия, на которое профессор откликнулся с легкой растерянностью, словно не привык, что Апостольные князья подают ему руку. Его сухая ладонь оказалась удивительно сильной для такого тщедушного на вид старика — крепкая, цепкая, с длинными пальцами, привыкшими держать мел и указку.

Уже у выхода из зала я обернулся. Борецкий стоял на прежнем месте, у витрины с моим богомолом, и задумчиво смотрел на чучело. Очки сползли на самый кончик носа, плечи под черным кителем чуть ссутулились, и весь он показался мне в этот момент очень старым и очень одиноким — седой хранитель чужих тайн в музейном зале, полном мертвых монстров.

Я шел и думал о том, что профессор не сообщил мне ни одного факта, которого я бы не знал. Он не открыл мне ни одного секрета, не приоткрыл ни одной завесы, не подарил никакой надежды. Он сказал то же, что говорил год назад во время лекции на Играх Ариев, и почти теми же словами.

Наша с ним встреча оказалась совершенно безрезультатной, но отсутствие результата — тоже результат: слухи о заговоре высших ариев, которые сознательно скрывают надежные методы полного уничтожения Тварей, чтобы сохранять собственную власть, оказались полностью безосновательными.

Дворище Ярослава лежало на правом берегу Волхова, прямо напротив Кремля, и было отделено от него широкой темной полосой реки, в которой дрожали отблески лунного света. С высоты птичьего полета это место выглядело как огромная каменная подкова, обращенная к воде раскрытым концом — древний торговый посад, ставший за тысячу лет своего существования живым воплощением русской истории.

Когда-то здесь, на этом самом месте, кипела торговля Великого Новгорода. Здесь высаживались с ладей купцы из Любека, Ганзы, Готланда, Венеции и даже Константинополя. Здесь, на вечевой площади, новгородцы избирали посадников и тысяцких, кричали в небо и в Волхов свое «Любо!» или «Не любо!», и под этот крик решались судьбы Руси.

После того как Олег Мудрый — мой далекий и легендарный тезка — объединил арийские роды и встал во главе первой Империи, Дворище постепенно утратило свое торговое значение, но обрело новое — куда более важное. В комплексе древних храмах, рассыпанных по правобережному посаду, разместились государственные органы власти, в том числе Имперский Совет, куда я был приглашен благодаря содействию князя Волховского.

Стояла глубокая ночь, мне удалось улизнуть через окно от собственных охранников и соглядатаев в одном лице, применив ту же тактику, что когда-то в Пскове. Всего несколько скачков перенесли меня к воротам Кремля, который я покинул без проблем — видимо, приказа задерживать меня у гвардейцев не было.

Князю обязательно доложат о моем уходе, но после встречи с членами Имперского Совета я планировал провести вечер в каком-нибудь питейном заведении, где меня с сознанием выполненного долга отыщут телохранители. Прикрытие было простым и надежным, я уже давно понял, что сложные планы рушатся часто, а простые — почти никогда.

Массивная дубовая дверь отворилась почти мгновенно. На пороге стоял безмолвный служитель в простой темно-серой рясе, подпоясанной грубой веревкой, и в простых же кожаных сандалиях на босу ногу. Лица его я разглядеть не смог — оно пряталось в густой тени глубокого капюшона. Служитель молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь, и так же молча запер за моей спиной дверь на тяжелый кованый засов.

Служитель повел меня по узкому каменному коридору. Меч в простых черных ножнах висел у бедра, и я ощущал его привычную тяжесть как успокаивающее напоминание о том, что я не безоружен. Я улыбнулся. В окружении двенадцати членов Имперского Совета, мой клинок будет иметь не больше веса, чем зубочистка, зажатая в кулачке младенца.

В конце коридора нас ждала еще одна дверь — пониже первой, но такая же массивная и так же изукрашенная кованой вязью. Служитель тронул ее ладонью, и она бесшумно отворилась внутрь, открыв предо мной зал, в котором мне предстояло провести следующие несколько часов своей жизни, и, возможно, последние.

Зал был просторным, а потолок — высоким. С темных дубовых балок потолка, потемневших от копоти и времени до благородной угольной черноты, спускались цепи и поддерживали кованые круглые светильники, каждый из которых нес на себе по двенадцать масляных ламп — по числу членов Совета. Лампы наполняли зал теплым, чуть желтоватым светом, и этот свет был совсем не похож на тот резкий и ровный, который дают электрические лампы.

Посередине зала стоял огромный круглый стол из черного, потемневшего от времени дуба. Стол был разделен на двенадцать одинаковых секторов — каждый с небольшой серебряной лампой, свет которой падал на столешницу, но не слепил сидящих за столом людей.

С внешней стороны круга, прямо напротив того места, где в древности, видимо, восседал Олег Мудрый, стояли три гостевых кресла — добротных, тяжелых, с высокими спинками, обтянутыми черной кожей. Сиденья кресел были слишком узкими, спинки — слишком прямыми, а подлокотники — расположены так, что человек средней комплекции должен был сидеть с идеально прямой спиной. Я не сомневался, что так было испокон веков — Имперский Совет умел работать со своими гостями, и эта работа начиналась задолго до того, как звучало первое слово.

Старцы сидели за столом и взирали на меня, не говоря ни слова. Все двенадцать были в одинаковых черных мундирах, расшитых серебром по воротникам и обшлагам — таких же, в каком я привык видеть Волховского. Серебряное шитье на мундирах было различным по узору — у каждого свое, отражающее принадлежность к одному из двенадцати Родов, но издалека эти отличия терялись, и старики казались похожими, как братья. Высокие, сухие и поджарые, несмотря на возраст, с одинаковыми, аккуратно расчесанными белыми бородами — они казались братьями.

— Добрый вечер, уважаемые члены Имперского Совета, — сказал я и склонил голову, как это было предусмотрено этикетом.

— Имперский Совет приветствует вас, Апостольный князь Олег Псковский, — ответил за всех Велимир Тонский после короткой паузы и указал рукой на три кресла. — Присаживайтесь, мы готовы вас выслушать!

Я занял предложенное мне неудобное кресло и оглядел стариков. Мне было неуютно и некомфортно. Не только потому, что на виски давила объединенная мощь сильнейших рунников Империи. Глядя на убеленных сединами старцев, я чувствовал себя мальчишкой, выскочкой, недостойным их внимания.

Председательствовал в Совете Велимир Тонский, тот самый, который прилетал в Псков вместе с князем Псковским — он сидел во главе стола, напротив меня. Старик равнодушно оглядел круглый стол, за которым тихо переговаривались старые князья, а затем взгляд его ярко-зеленых глаз пригвоздил меня к неудобному креслу.

— Уважаемые члены Совета, — тихо обратился он к присутствующим. — Смею вам напомнить, что время дорого, а у нас с вами очень много дел. Мне хотелось бы выслушать княжича, простите, князя Псковского как можно скорее. Наверняка, у него есть собеседники привлекательнее, чем общество седобородых стариков.

Старый интриган одной фразой высказал отношение ко мне и ко всему, что я собрался вещать почтенным старцам. «Дерьмо это все — дерьмо, не стоящее выеденного яйца!», — сказал он в переводе с дипломатического языка на человеческий.

Я выпрямил спину еще сильнее, расправил плечи и положил ладони на подлокотники кресла. Главное — не поддаваться. Главное — не показать, что эта почти отеческая снисходительность царапает меня по живому. Главное — помнить, для чего я сюда пришел, и не покидать этот, пока не выложу все, что собирался и добьюсь нужного мне результата.

— Уважаемые члены Имперского Совета, — начал я, и собственный голос показался мне непривычно тонким и звонким в этом огромном зале с каменными стенами. — Благодарю вас за то, что вы согласились принять меня в столь поздний час. Я не злоупотреблю вашим временем и постараюсь изложить свои мысли как можно короче.

Я выждал секунду. Никто не отозвался, никто не кивнул, никто даже не моргнул — двенадцать пар внимательных глаз смотрели на меня молча, и эта тишина давила сильнее любого окрика. Скептическое выражение лица Волховского ничем не отличалось от прочих, но это лишь подстегнуло меня.

— Я пришел к вам с предложением давно назревших реформ, — сказал я твердо, отбросив все обходные маневры. — Реформ, без которых, по моему глубокому убеждению, Российская Империя не переживет ближайших двадцати лет.

В зале как будто слегка похолодало — я почувствовал это кожей спины.

— Я подготовил перечень, — продолжил я, доставая из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и кладя его перед собой на стол.

Лист был чистым. Я положил его туда не для чтения, а для опоры — чтобы было куда смотреть в те моменты, когда выдержать совокупный взгляд двенадцати высших рунников станет невозможно. Все, что я собирался сказать, я знал наизусть. Несколько раз я обсуждал это с Волховским, десятки раз — с Алексеем, еще больше раз — с самим собой, и в последнюю неделю прокручивал каждую формулировку в голове перед сном, как монах перебирает четки.

Я сделал глубокий вдох и шагнул в пропасть.

— Пункт первый, — четко произнес я, чувствуя, как пересохло во рту. — Изменение государственного устройства Империи. Я предлагаю отказаться от наследственной монархии в ее нынешнем виде, и заменить ее системой поочередного правления двенадцати Апостольных Родов. Каждый из Родов по очереди занимает Имперский престол на один год, после чего передает власть следующему Роду в соответствии с заранее установленным порядком. По завершении полного цикла из двенадцати лет цикл начинается заново.

В зале стало совсем тихо. Показное пренебрежение стариков сменилось вниманием, и теперь они слушали меня по-настоящему — каждый из двенадцати, без единого исключения.

— При такой системе, — продолжил я, — ни один Род не получает несоразмерного преимущества, ни один Род не может закрепиться у власти навечно, ни один Род не имеет повода для войны против других Родов. Имперский Совет в этой системе становится постоянным гарантом соблюдения порядка передачи власти и арбитром в спорах между Родами. Ваша функция многократно возрастает в значимости. Из почетных наблюдателей, какими вы являетесь сейчас по факту, вы превращаетесь в реальных хранителей государственности.

Тонский слегка приподнял правую бровь и тонко, едва заметно усмехнулся. Он не перебивал меня. Он позволял мне говорить — и его молчание было опаснее любых слов. Это было молчание охотника, который терпеливо ждет, пока жертва подойдет к нему на расстояние верного прыжка.

— Пункт второй, — твердо произнес я, оглядев членов Совета. — Создание Парламента из числа безруней.

Раздался отчетливый смешок. Я поднял глаза и встретился взглядом с Богданом Туровским, одним из самых старых членов Имперского Совета. Он не смолчал потому, что мое предложение оскорбило его древнюю аристократическую натуру.

— Из безруней⁈ — переспросил он сухо. — Простите, юный князь Псковский, я не ослышался? Парламент из безруней?

— Не ослышались, — спокойно подтвердил я, выдержав его взгляд. — Из безруней. Порядок формирования включает различные варианты, но это скорее технический вопрос. Парламент собирается ежегодно, обсуждает текущие нужды Империи, утверждает бюджет, принимает законы хозяйственного и социального характера. Военные вопросы остаются в ведении Правящего Рода и Имперского Совета.

— Вы хотите, чтобы безруни диктовали ариям, как жить? — Туровский медленно покачал головой, и в этом жесте было гораздо больше презрения, чем в его вежливо произнесенном риторическом вопросе. — Мальчик мой, вы хоть представляете себе, что предлагаете?

— Прекрасно представляю, князь, — ответил я твердо. — И утверждаю, что без участия безруней в управлении Империей она не выживет. Их сорок миллионов. Ариев же — едва два с половиной наберется во всех двенадцати княжествах вместе взятых. Сейчас эти сорок миллионов — пассивная масса, которая платит подати, рожает детей, работает в поле и на заводах, но не имеет никакого отношения к собственной судьбе. Они смотрят на нас, как мы смотрим на богов, — снизу вверх и с полным непониманием. А мы, в свою очередь, забыли, как живут безруни, что их волнует, чего они хотят и боятся. И в результате мы управляем страной вслепую. Безруни остаются инертной массой лишь потому, что у нас с ними есть общий враг — Твари.

— Мы прекрасно управляем страной тысячу лет, — подал голос ближайший к Тонскому старик с серо-голубыми, переменчивыми глазами. — Тысячу лет, князь Псковский! И в отличие от нас ни одна Империя в истории человечества — ни Римская, ни Византийская, ни Османская — не смогли противостоять Тварям.

— Россию ожидает такая же судьба, если мы ничего не изменим. Сто лет назад, князь, нас было в два раза больше, — мягко возразил я. — А Тварей — в десять раз меньше. Сегодня соотношение изменилось. Столетие назад мы могли позволить себе терять тысячи арийских жизней в год, потому что каждый год рождались тысячи новых ариев. Сегодня мы столько же и не успеваем восполнять потери. Если мы продолжим управлять страной так же, как сто лет назад, мы проиграем не Тварям — мы проиграем времени.

Старик с серо-зелеными глазами молча кивнул и сложил руки на столе. Не в знак согласия, а в знак того, что услышал меня и принял аргумент к сведению.

— Пункт третий, — продолжил я, ободренный результатом короткой дискусии. — Создание регулярной армии из безруней, вооруженной огнестрельным оружием. Цель — поддержка ариев в закрытии Прорывов и охране границ Империи.

Как я и ожидал, выдержка изменила большинству. Сразу несколько голосов раздалось одновременно — кто-то усмехнулся, кто-то фыркнул, кто-то тихо, но отчетливо сказал «безумие» — и эти голоса перекрыли мой следующий вдох. Тонский поднял ладонь, и старики нехотя умолкли.

— Князь Псковский, — мягко произнес Тонский, и в его голосе прозвучала утомленная вежливость, с которой взрослые объясняют детям очевидные вещи. — Огнестрельное оружие запрещено в Империи указом Императора больше ста лет назад. Запрет основан на горьком опыте: огнестрелы оказались неэффективны против Тварей, но крайне опасны против безруней и нас — ариев. Об этом, надо полагать, вы знаете?

— Знаю, — кивнул я. — И позволю себе не согласиться с обоими утверждениями. — Огнестрельное оружие неэффективно против высокоранговых Тварей, это правда. Но именно высокоранговых Тварей в Прорывах — единицы из десятков и сотен. Основная масса монстров, особенно в краевых Прорывах — низкоранговая. Отказ от огнестрельного оружия был политическим решением, а не военным.

— Вам всего восемнадцать лет, но вы рассуждаете как военный эксперт, — желчно заметил Туровский и усмехнулся.

— Я полагаюсь не на свою экспертность, а на простую арифметику, — твердо заявил я, и слова прозвучали резче, чем я планировал. — Тварей становится больше. Ариев — меньше. На каждого ария приходится все большее число Тварей, которых он должен убить. И если мы хотим хотя продержаться еще несколько поколений, нам нужно компенсировать недостаток ариев безрунями, вооруженными самым современным оружием.

Я сделал паузу и перевел дух.

— Что касается опасности огнестрелов в среде безруней, — продолжил я. — Производство будет под контролем ариев, выдача оружия — только в регулярные части. Опыта массовых вооруженных мятежей безруней против ариев в Империи нет — куда им до нас, мы их одной аурой можем убить, и они это прекрасно знают. Зато опыт военных побед безруней под нашим командованием есть, и достаточно богатый: вспомните хотя бы Польский поход моего прадеда Богдана Тверского.

Волховский едва заметно кивнул и закрыл глаза — старик подал знак, что разговор складывается не худшим образом.

— Пункт четвертый, — сказал я, и мой собственный голос вновь окреп. — Изменений правил комплектования кадетов для участия в Имперских Играх.

Я ожидал нового всплеска возражений, но в зале на этот раз стало тихо. Очень тихо. Игры Ариев исстари были основным столпом Империи, и любое посягательство на древние традиции автоматически воспринималось как покушение на сами устои государства.

— Игры Ариев, — продолжил я, — за прошедшие столетия превратились из обряда инициации в инструмент массового уничтожения нашей собственной молодежи. Каждый год около двадцати пяти тысяч юношей и девушек уходят на Полигон, а живыми возвращается лишь десятая часть.

Я сделал паузу и оглядел застывшие, словно маски, морщинистые лица стариков.

— Я предлагаю исключить из участия в Играх девушек, — твердо сказал я. — Игры будут проводиться только для юношей…

— Уже за одни эти слова вас стоит судить как изменника! — снова подал голос Туровский. — Девушки-арии не уступают юношам в потенциале! Многие из них становятся выдающимися воителями! Отстраняя их от Игр, мы теряем половину бойцов, способных противостоять Тварям!

— Мы не теряем половину, — спокойно возразил я. — Мы сохраняем половину. Почти десять тысяч девушек в год гибнут на Полигоне. Десять тысяч, которые могли бы выйти замуж и родить — каждая по три, по четыре, по пять детей! За двадцать лет — миллион нерожденных арийских детей! Это сорок процентов от всего числа ариев в Империи! Можем ли мы позволить себе такие потери, князь Туровский⁈

В зале повисло тягостное молчание. Туровский смотрел на меня молча, плотно сжав свои тонкие старческие губы, и я не мог понять, что он думает.

— Из этого логичным образом проистекает следующий, — добавил я, не дождавшись его реакции. — Многоженство!

Тонский едва заметно вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Этот вздох не был резким или ироничным — он был усталым, как у человека, который много раз слышал все это и знает, чем заканчиваются такие разговоры.

— Каждый арий мужского пола, — продолжил я, — имеет право иметь до четырех жен, начиная с двадцатилетнего возраста. С учетом изменения правил Игр, это позволит компенсировать половой дисбаланс, который возникает из-за более высоких потерь среди мужчин, и обеспечит каждой женщине возможность стать матерью.

— Ваш род, князь Псковский, поклоняется Единому уже тысячу лет, — мягко напомнил мне старик с серо-зелеными глазами, сидевший по левую руку от Тонского. — Двоеженство, тем более многоженство, в нашей вере — смертный грех. Вы предлагаете отказаться от священной веры предков?

— Я предлагаю не путать духовное и земное, — спокойно ответил я. — Многоженство практиковалось в Империи до пятнадцатого века включительно и не считалось ни ересью, ни грехом. Запрет был введен Императором Святополком по политическим соображениям — чтобы ограничить количество побочных ветвей Апостольных Родов. Никаких богословских оснований у этого запрета не было. Я готов представить ссылки на церковные источники — в Псковском архиве сохранились копии всех соответствующих указов.

Я перевел дух. Главная часть моего выступления была позади, и теперь я мог немного передохнуть, прежде чем приступить к самой опасной части — к рассказу о том, что необходимо изменить уже в ближайшую неделю и на какие жертвы пойти.

— Это, уважаемые члены Совета, основной перечень предлагаемых мной реформ, — подвел я промежуточный итог. — Я готов ответить на ваши вопросы, прежде чем перейду к самой сложной части моего предложения.

Я смотрел на лица членов Совета и пытался прочитать на них что-то, кроме привычной аристократической холодности. Удавалось плохо. Лица оставались надменными масками.

— Что ж, молодой человек, мы внимательно выслушали ваши предложения, — сказал Тонский, откинувшись на спинку стула и разглядывая меня с куда большим интересом, чем в начале встречи. — Мы уже долго живем на свете, и уверяю вас, что все услышанное для нас не внове. В том или ином виде подобные мысли множество раз звучали из уст самых разных людей. Скажу вам больше. Нынешний Император, дай Единый ему многих лет жизни, в молодости тоже был не чужд радикальных взглядов.

Тонский сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Реформаторы и даже революционеры часто предлагают вполне здравые и эффективные политические, социальные и экономические меры, но всегда сталкиваются с одной нерешаемой проблемой — как внедрить эти меры в жизнь! — Тонский говорил мягко, без нажима, и от этой мягкости каждое его слово звучало вдвое весомее. — Как вы справедливо заметили, Империя стоит на пороге гражданской войны, и Апостольные князья, подталкивающие к ней, довольно сильны, пользуются поддержкой в рядах высшего командного состава императорской гвардии. Услышав вашу пламенную речь, они рассмеются вам в лицо. Мало того, вас объявят заговорщиком и смутьяном, передадут в руки Императора, и его брат лично лишит вас головы, чтобы сделать еще один шаг к следующей руне…

Тонский снова сделал паузу и улыбнулся уголком рта. Улыбка получилась почти ласковой — так улыбается дед внуку, объясняя, почему нельзя совать палец в огонь.

— Кроме того, есть проблема более тонкая, и она лежит не в плоскости политики, а в плоскости человеческой природы, — голос Тонского чуть понизился, как будто он переходил от лекции к доверительной беседе. — Допустим, мы согласимся с вами и попробуем ввести поочередное правление двенадцати Родов. Допустим, первый Род, который получит престол на год, мирно передаст его второму. Это в принципе возможно. Но допустим, к шестому или седьмому году цикла на престоле окажется Род, который захочет остаться там навсегда. Что будет тогда? Гражданская война. С теми же группировками, что и сейчас. А если этот Род удержит власть силой, то получит над собой ваш Имперский Совет в качестве надсмотрщика — и вот вам две причины для войны вместо одной.

— Существуют механизмы… — начал я, но Тонский поднял ладонь, и я замолчал.

— Механизмы существуют, — кивнул он. — Они описаны в трех или четырех манифестах, написанных некоторыми членами этого Совета, и хранятся в моем личном архиве. Я могу показать их вам, если будет угодно. Они подробны, изящны и логичны. Но эти механизмы не сработают, потому что не учитывают одного простого факта: люди, которые приходят к власти, отличаются от людей, которые мечтают о власти. Мечтатели готовы ею делиться. Властители — нет.

Старик смотрел на меня прямо, едва заметно улыбаясь, и его ярко-зеленые глаза горели ровным, холодным светом — словно болотные огни в осеннем лесу.

— Что касается парламента, — продолжил он, — то это особый случай. Первые годы парламент будет работать и служить политическим мостом между ариями и безрунями, но постепенно все изменится. Третий или четвертый состав, проводя народную волю, попытается ограничить влсть ариев. И первое, что они сделают, — это попытаются легализовать огнестрельное оружие за пределами армии. Уже пару десятков лет, когда оружие станет более совершенным и количество безруней, владеющих им — огромным, нас будут отстреливать в наших же дворцах, как куропаток. Это происходило многократно — и в Англии, и во Франции, и в Германии. У них тоже когда-то были арии. Где они сейчас?

Я молчал. Возразить мне было нечего — отчасти потому, что Тонский говорил правду, отчасти потому, что любое мое возражение прозвучало бы наивно и неубедительно. Я и не ставил себе задачу продавить все пункты любой ценой — цель была совершенно иной.

— Что касается ваших соображений о девушках и многоженстве, — продолжил он мягче, — это уже не политика, а биология, и здесь вы во многом правы. Эти меры можно было бы провести даже сейчас, без прочих спорных реформ, если бы не одно «но». Как это сделать? Императору, чтобы изменить устав Игр, нужно согласие Совета. Наше согласие потребует одобрения минимум семи Апостольных князей из двенадцати. А Апостольные князья сейчас заняты борьбой за власть, и гендерный состав кадетов интересует их меньше всего.

Он развел сухими руками — жест получился изящный, почти театральный.

— Реформа огнестрелов — самая сложная. Не потому, что мы не понимаем ее необходимости — некоторые из нас прекрасно понимают и даже поддерживают. А потому, что у каждого из двенадцати Апостольных Родов есть свои планы на этот случай, и эти планы друг другу противоречат. Один Род хочет начать производство первым, чтобы получить преимущество. Другой Род хочет, чтобы производство не начиналось ни при каких условиях, чтобы не потерять свое нынешнее положение. Третий Род хочет начать производство, но контролировать его в одиночку. И так далее. Двенадцать Родов — двенадцать стратегий. И никакого консенсуса в этом вопросе не было последние сто лет и не будет в ближайшие сто.

Тонский замолчал и оглядел присутствующих, словно проверяя, поняли ли его коллеги, к чему он клонит. Старцы все как один смотрели на меня — внимательно и не выражая никаких эмоций.

— Послушайте, юноша, — мягко продолжил Тонский, и в его голосе появились нотки настоящего, неподдельного сожаления. — Мы не отвергаем ваши идеи. Мы видим, что вы много размышляли и анализировали, что у вас живой, острый и нестандартный ум. Мы видим также, что вы искренне переживаете за судьбу Империи и человечества в целом. Это редкое качество в наши годы — и тем более ценное у молодого ария с одиннадцатью рунами. Но мы прошли через эти размышления уже многократно. Каждое поколение Имперский Совет слышит примерно одно и то же.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы могли бы продолжать встречу до утра, — мягко добавил он, — но я предлагаю остановиться. Возьмите свой перечень, спрячьте его обратно в карман, и забудьте о нем. Возвращайтесь в Кремль, обвенчайтесь с Веданой Юрьевной, заведите детей. Правьте Псковом, как правили ваши предшественники. Возможно, через несколько десятков лет вы станете членом этого Совета и будете выслушивать от такого же молодого и увлеченного человека примерно то же, что сейчас предлагаете нам…

Я оглядел всех членов Совета по очереди. Заслуженные старцы смотрели на меня с ленивым интересом и не ожидали услышать от меня больше ничего радикального. Они ошибались. Впрочем, после второй части моего выступления, они могут возжелать сдать меня Императору с потрохами.

Сердце мое билось медленно и тяжело, как медный церковный колокол в престольный праздник. В горле было сухо. Ладони, спрятанные под столом, влажно подрагивали. Где-то на самой границе восприятия моих рунных чувств я различал ровное, спокойное мерцание двенадцати высших аур — мерцание, в любую секунду готовое превратиться в смертельно опасную вспышку.

Я знал, на что иду. Знал и тем не менее шел.

— Имперский Совет существует многие столетия, — начал я. — Существует для того, чтобы действовать, руководствуясь исключительно интересами Российской Империи. Чаще всего вы выступаете в роли пассивных наблюдателей, но сейчас настало время занять активную позицию и взять власть в Империи в свои руки. Иначе вас этой самой власти решат… — Я оглядел старцев еще раз и увидел в их глазах просыпающийся интерес. — Император запланировал мою свадьбу вовсе не для того, чтобы разыграть выгодную партию для своего Рода, она станет концом сложившейся системы власти в Империи…

Приемный зал Новгородского Кремля поражал воображение. Он был огромен и спланирован так, чтобы любой вошедший осознал свое ничтожество в сравнении с теми, кому он принадлежал.

Высокий потолок уходил ввысь на добрый десяток метров и опирались на ряды массивных колонн из темно-зеленого малахита, добытого, должно быть, еще при первых Императорах. Колонны были увенчаны золочеными капителями в виде распахнутых лебединых крыльев — родового герба Новгородских.

Между колоннами были натянуты полотнища с гербами Апостольных Родов, расшитые золотом по черному бархату, а в простенках висели старинные двуручные мечи и шестоперы — оружие, которое когда-то держали в руках основатели Империи и от которого до сих пор едва уловимо тянуло древней рунной силой.

Пол был выложен полированными плитами белого и черного мрамора, который в центре зала складывался в сложный узор — двенадцатилепестковую розу, символизирующую единство Империи.

По периметру зала через равные промежутки были установлены огромные напольные шандалы из кованой бронзы — каждый высотой в человеческий рост. На каждом горело по двенадцать свечей толщиной с детскую руку. Хрустальные свечные люстры, свисающие с потолка на длинных позолоченных цепях, были зажжены на всю мощь и их льющийся сверху свет мешался с теплым сиянием шандалов.

Свечи были не электрическими, а настоящими — восковыми. Их живое, колеблющееся пламя бросало на лица гостей оранжевые блики, и золотое шитье гербов мерцало словно руны на запястьях гостей.

Это была традиция предков: на торжествах огонь должен быть живой и теплый, а не холодный и мертвый, как на похоронах. Я мысленно усмехнулся горькой иронии этой традиции — нынешнее торжество прекрасно вписалось бы как раз в похоронную обстановку, где не хватало только жара вздымающегося к небу пламени и смолистого запаха горящих сосновых дров.

Пиршественный стол располагался не вдоль колонн, как в Пскове, а посередине зала и был сложен огромной буквой «П», огораживая своими сторонами пустое пространство, в котором по замыслу устроителей надлежало танцевать. Длинные стороны буквы тянулись от противоположной двери почти до самого входа, а короткая перекладина — главный стол для молодых и ближайших родичей — была установлена на возвышении в три ступени, под балдахином из лазоревой парчи, расшитой золотыми лебедями.

В дальнем углу, на низкой галерее, разместились музыканты — два десятка человек с гуслями, домрами, рожками, бубнами и невиданным мной никогда в жизни огромным струнным инструментом, на котором играли смычком и который издавал низкий, утробный гул, отдающийся где-то под ребрами.

Между перерывами в звучании музыки слышен был сдержанный шепот, легкий звон хрусталя и шорох тяжелых тканей. В воздухе плыли тяжелые ароматы горящего воска, цветочных гирлянд, женских духов и чистого запаха только что разрезанных Павловских лимонов, которыми были украшены холодные блюда.

В зале собрались все главы Апостольных Родов с супругами — все двенадцать, без единого исключения. И все они, как один, прибыли в Великий Новгород без первых наследников. Опытные интриганы подстраховались и оставили детей в родовых гнездах — за крепостными стенами, под охраной верных дружин и за сотни километров от опасности, грозящей из столицы Империи.

Новгородские позволили им это сделать, потому что наследников убивать не собирались — преемственность власти сохранялась исстари, что бы ни происходило в отношениях между высшими рунниками.

Я обвел взглядом апостольников, и мое сердце сжалось от противоречивого чувства. С одной стороны — я понимал, что они присутствуют здесь не из любви ко мне, с другой стороны — формально они были моими гостями. Сегодня ночью их жизнь оборвется, и я не отмоюсь от этого позора никогда. Если выживу, конечно.

От этой мысли мой живот скрутила холодная, тошнотворная судорога. Я опустил взгляд в тарелку, перед которой стояла, и заставил себя вдохнуть глубоко и медленно — раз, другой, третий. Никто не должен был заметить моего смятения.

— Молодец, держишься, — едва слышно прошептал Император, наклонившийся ко мне, чтобы собственноручно налить морса. — Не вздумай раскиснуть, зятек — с такой-то невестой!

Я кивнул, расправил плечи, поднял голову и заставил себя улыбнуться — той сдержанной, чуть отстраненной улыбкой, какая полагается жениху на торжестве такого ранга.

Мы с Веданой восседали во главе свадебного стола, на возвышении, под лазоревым балдахином. По левую руку от Веданы расположился ее отец, Император Юрий Новгородский, рядом с ним — Императрица, высокая, статная женщина с уложенными в высокую корону пепельными волосами и таким серым лицом. По правую руку от меня сидела сестра Императора, княгиня Анна Новгородская, в платье цвета морской волны, с глубоким, на грани приличия декольте и тяжелым ожерельем из изумрудов на шее.

Сестра Императора почти не изменилась с тех пор, как вытащила меня с того света в лазарете во время Игр. Те же иссиня-черные волосы, заплетенные в сложную косу и уложенные короной вокруг головы. Те же изумрудные глаза с золотыми искорками. Те же тонкие, удивительно длинные пальцы с идеальным маникюром — пальцы, прикосновение которых я не забуду до самого погребального костра.

Впрочем, мне было не до мыслей о женщинах. После договоренностей, достигнутых на Имперском Совете, я спал не больше двух-трех часов в сутки, и то урывками, проваливаясь в неровный, рваный сон, в котором кружили в карусели окровавленные золотые клинки, истошные крики, разверстые рты и обугленные стены.

Старики Имперского Совета оказались более понятливыми и практичными, чем я ожидал. У них тоже имелась подробная информация о планах Императора — о тех самых планах, которые грозили в ближайшие месяцы погрузить страну в кровавый хаос.

Впрочем, наши с ними планы были не лучше планов самодержца. Мы тоже намеревались пролить кровь, мы тоже намеревались переломить шею древнего, столетиями выстроенного государственного порядка — и пусть мы шли на это во имя спасения Империи, а не во имя сохранения власти, кровь от этого не становилась менее красной.

Предсвадебная суета осталась позади, она прошла словно в густом, вязком тумане. Сменялись портные с булавками во рту, церемониймейстеры с раскрытыми кожаными папками, горничные, клирики в черных рясах, посланцы от Императрицы, привозившие то ткани на просмотр, то украшения на выбор, то списки гостей на ознакомление.

Я кивал, подписывал, надевал, снимал, поворачивался, повторял заученные речи и заученные движения. И каждое мгновение этого спектакля я ожидал, что меня схватят за плечи, скрутят руки за спиной, закуют в зачарованные кандалы, не дающие активировать руны, и поволокут в подземелье, где будут пытать — мучительно и долго.

Ведана чувствовала себя немногим лучше моего. Мы практически не общались и избегали друг друга, если не считать репетиций и совместных фотосессий, проведенных заранее. Я не испытывал по отношению к этой безусловно красивой девочке ничего, кроме жалости. Ведана была совсем молода, но ей предстояло стать не любимой и любящей женой, а пешкой в чудовищной игре, в которой ее жизнь и ее судьба не значили ровным счетом ничего.

Впрочем, не меньшую жалость я испытывал к самому себе. Меня бросало в дрожь при одной только мысли о том, что мне придется делить ложе с младшей сестрой моей бывшей жены, так на нее похожей.

У меня был приступ дежавю — так, кажется, называли это состояние жители одного из европейских государств, которое поглотили Твари в позапрошлом столетии. Я вспоминал нашу с Веславой свадьбу в Пскове, и по спине у меня бежали мурашки. Все было похоже до дрожи в руках — и торжественное убранство зала, и парадные мундиры гостей, и заунывное, почти заупокойное пение хора клириков из соседнего зала, и сама хореография действа, выверенная веками. Вот только закончиться все должно было иначе — кровавой резней, которая разразится внизу, в этом самом зале.

На самом деле мое будущее было не предопределено, потому что сейчас, в момент, когда Император встал, чтобы произнести тост, его не мог предсказать никто. Через несколько часов — в зависимости от того, как пойдет пир — этот зал, эти колонны из черного малахита, эти стены, обвешанные старыми мечами, увидят то, чего не видели последние триста лет. Я знал, что не должен был думать об этом сейчас. Но думал беспрестанно.

Юрий Новгородский поднялся со своего кресла. Зал затих мгновенно — затих еще прежде, чем церемониймейстер успел поднять колотушку, чтобы ударить в гонг. Уши гостей, привыкших ловить малейшее изменение в дыхании самодержца, уловили момент его движения раньше, чем глаза.

Он поднял золотой кубок, инкрустированный гранеными рубинами, обвел взглядом притихший зал — и под этим взглядом, тяжелым, спокойным и совершенно нечитаемым, гости опустили головы один за другим, как опускаются стебли травы под порывом сильного ветра.

— Други и недруги, родичи и соратники, союзники и соперники! — начал Император, и его низкий, властный голос разнесся под высокими сводами свободно, без всякого усиления. — Сегодня я выдаю замуж свою любимую дочь — Ведану Юрьевну Новгородскую — за Апостольного князя Олега Игоревича Псковского. Сегодня два древних Рода — Новгородский и Псковский — соединяются в священном союзе, скрепленном волей Единого, кровью предков и долгом перед Империей!

Он сделал паузу. По залу прокатился тихий шепот — почти беззвучный, как шорох листвы, но все же отчетливо различимый. Император поднял ладонь, и шепот мгновенно стих.

— Я мог бы сейчас, как мой покойный брат когда-то, говорить о любви, — продолжил он, и в голосе его прозвучала горькая, едва уловимая ирония. — Мог бы желать молодым простого счастья и радости. Но мы с вами не безруни, чтобы себя обманывать. Мы — арии, и счастье у нас особое: счастье долга, исполненного до последней буквы. Счастье крепкой руки на мече и крепкой руки на плече родича. Счастье большой семьи и многочисленного потомства, способного защитить нашу землю от Тварей и от смуты.

Юрий Новгородский снова обвел зал глазами. Самодержец сегодня словно бы намеренно приглушил давление своей ауры, и от этого она стала только страшнее: подобно тому, как зачехленный клинок выглядит опаснее обнаженного, потому что взгляд воображает под чехлом нечто более грозное, чем есть на деле.

— Я желаю молодым согласия в делах и единомыслия в помыслах! — продолжил Император. — Желаю крепкого здравия и непрекращающейся силы, чтобы хватало ее и на бои с Тварями, и на зачатие детей. Желаю, чтобы дом ваш был полон детского смеха и детского плача, потому что нет лучшего звука для арийского уха, чем плач его первенца. Желаю верности и преданности — друг другу, нашему Роду и нашей Империи. И отдельно желаю тебе, Олег, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, — беречь жену пуще ока своего. Беречь ее от любых угроз, от любых наговоров, от любых опасностей. Ведана — последняя драгоценность нашей семьи. Не дай ей повторить судьбу старшей сестры.

Тонкая улыбка тронула губы самодержца — та самая улыбка, какой он улыбался мне на майской набережной Волхова, когда говорил «Я верил в тебя с первого дня Игр» и не понимал, что эта фраза, как треснутое стекло, выдала все, что должно было оставаться скрытым.

— За молодых! — провозгласил Император, поднимая кубок выше. — За Апостольные Рода Новгородских и Псковских! За их детей, которые продлит нашу Империю в веках!

— За молодых! — нестройно подхватили Апостольные князья и княгини, поднимаясь с мест. — За детей!

Я тоже поднялся, поднял свой бокал и поклонился самодержцу — низко, как полагалось зятю при тосте тестя. Краем глаза я увидел, что бокал чуть дрожит в тонких пальцах Веданы, и что капля красного морса скользит по хрустальной ножке, словно капля крови.

— Горько! — закричал кто-то из дальнего конца зала, и этот возглас, поначалу одинокий, мгновенно подхватили со всех сторон. — Горько! Горько! Горько!

Земля ушла у меня из-под ног. Не образно — буквально: на мгновение мне показалось, что мраморный пол под помостом качнулся, и я едва не схватился за край стола, чтобы не упасть. Мы с Веданой встали и уставились друг на друга, как два приговоренных, оказавшихся на одном эшафоте. Ее губы и ресницы мелко дрожали. Глаза, в которых еще час назад читалось одно только усталое равнодушие, теперь были широко раскрыты и полны откровенного, ничем не прикрытого страха.

Я обнял ее со всей нежностью, на которую был способен после трех суток беспрерывного напряжения. Осторожно прижал к себе и поцеловал. Поцеловал целомудренно, как старший брат целует младшую сестру в день ее именин: коснулся ее дрожащих губ своими, не размыкая их и не пытаясь форсировать поцелуй. Гости заголосили счет, но я не слышал чисел. Я слышал только собственное сердце, гулко колотящее по ребрам.

А затем я прильнул к самому ее уху и прошептал — так тихо, чтобы услышала только она:

— Не бойся, девочка. Я никогда не причиню тебе зла. Ни в чем. Ничем. Запомни это, что бы ни случилось дальше.

Она вздрогнула. Я не видел ее лица — но почувствовал, как она замерла на одно мгновение, и как затем плечи ее под моей рукой едва заметно расслабились. Кивнула — тоже еле уловимо, одним коротким движением. Когда мы разомкнули объятия, я заглянул в ее глаза и увидел в них то, чего там не было еще минуту назад — удивление и слабую, неуверенную, но все же различимую благодарность.

— Девятнадцать! Двадцать! — закончили считать в зале и взорвались аплодисментами.

Мы сели на свои места. Я выдохнул сквозь стиснутые зубы — медленно, считая до пяти, чтобы никто не заметил. И в эту самую секунду Анна Новгородская положила ладонь мне на бедро под столом, крепко сжала пальцы и наклонилась к нам с Веданой.

Ее горячая ладонь жгла мою кожу даже через два слоя ткани мундира. Прикосновение это было не случайным, не вежливо-родственным, не наставническим. Оно было точно таким же, как тогда, в лазарете на Играх, под предлогом проверки седалищного нерва — отрепетированным, выверенным, абсолютно уверенным в себе. И я в очередной раз убедился, что княгиня Анна никогда не делает того, чего не хочет, и никогда не отказывается от того, чего хочет.

— Я изначально советовала брату выдать за тебя Ведану, а не за Веславу, — игриво произнесла она, и провела рукой по моему бедру к паху. — Веслава, светлая ей память, была слишком похожа на отца — холодна и расчетлива до самых костей. А Ведана — другая. Ведана умеет любить. И тебя любить будет, если ты захочешь. А ты, как мне доподлинно известно, можешь, в чем я в свое время убедилась лично, и не только можешь, а обязан оставить многочисленных потомков!

Новгородская многозначительно опустила взгляд на мой пах, и я покраснел так густо, что почувствовал, как пунцовеют даже мочки ушей и горят выступы скул под щеками. Это было не возбуждение и даже не настоящее смущение — это была чисто физическая реакция организма, какой бывает у мальчишки, которого взрослая женщина впервые в жизни поставила в неловкое положение и который не знает, как из него выбраться, потому что вырваться нельзя — не положено по этикету. Хотел было отстраниться, чтобы ее ладонь соскользнула с моего бедра, но княгиня держала меня железной хваткой целительницы, привычной кромсать живую плоть на операционном столе и удерживать на нем дергающихся раненых.

— Любите друг друга, дети мои, любите много и часто! — добавила она и посмотрела в глаза Ведане, которая сразу опустила взгляд долу и стала разглядывать вышитый золотом узор на скатерти. — Молодая кровь требует своего, а Империя — наследников!

Княгиня сжала мне бедро еще раз — крепко, до боли, и наконец убрала руку. Ведана сидела рядом, не поднимая глаз. Ее щеки сделались такого густого красного цвета, что перебили румяна.

Второй тост по традиции должен был произнести отец жениха, но обоих моих отцов — биологического Игоря Псковского и номинального Игоря Изборского не было в живых. Моя бабка, чинно восседающая за общим столом среди прочих Апостольных князей и княгинь, не пожелала демонстрировать родственные связи.

Вечно молодая старуха была вынуждена приехать на эту свадьбу, потому что отказ был бы равносилен открытому объявлению вражды, но никаких иных обязательств от нее не требовалось, и она не собиралась их брать на себя добровольно. Я мысленно поблагодарил ее за это. Меньше всего мне хотелось бы слышать поздравительный тост от княгини Тверской.

Слово взял брат Императора — легендарный, жестокий, безжалостный князь Олег Новгородский. На своей предыдущей свадьбе я получил от него в подарок дорогой меч. Он считал меня достойным арием и видел во мне мужа, обязанного защитить семью. И сейчас, поднимая кубок, князь Олег смотрел не на меня — он смотрел на Апостольных князей, рассевшихся вдоль длинных сторон стола.

— Брат произнес хороший тост, — сказал он низким раскатистым голосом. — Хороший и правильный. Я добавлю к нему всего несколько слов, потому что хочу, чтобы все, кто сегодня сидит за этим столом, поняли меня правильно. С первого раза. И мне пришлось бы повторять эти слова с мечом в руках.

Он сделал паузу. Зал затих. Затих настолько, что стало слышно, как потрескиваю многочисленные свечи.

— Олег Псковский и Ведана Юрьевна — моя семья, — медленно произнес князь Новгородский. — Племянница — моя кровь по сестре. Зять — мой кровный брат по обряду, которого я не объявлял прежде, но который я объявляю сейчас, перед всеми вами, во всеуслышание: я объявляю Олега Игоревича Псковского своим кровным братом по оружию, и любой удар, направленный против него, я приму как удар, направленный против меня!

Я невольно поднял на Олега Новгородского глаза. Он не предупредил меня о том, что сделает это. Не предупредил даже Императора, я был в этом уверен, потому что тот нахмурился. Это было неожиданным и лишним, учитывая то, что братья планировали убить всех гостей уже этой ночью.

— Желать я вам ничего не буду, — продолжил князь, повышая голос. — Не буду, потому что желать вам уже нечего: Единый и так дал вам все. Молодость, здоровье, руны, силу, красоту, древнюю арийскую кровь, благословение Императора и мое благорасположение в придачу. Просто живите долго и плодите многих детей! За молодых!

— За молодых! — выдохнул зал, и в этом ответном выдохе было сейчас куда больше единодушия, чем после тоста Императора, потому что страх объединяет людей сильнее долга.

— Горько! — вырвалось у кого-то.

Мы с Веданой снова поднялись с кресел. Снова обнялись. Снова поцеловались — на этот раз чуть дольше, потому что ее губы уже не дрожали, а легли на мои мягко и доверчиво. Гости затеяли счет, но я снова не обращал на него внимания.

— … двадцать восемь! Двадцать девять! Тридцать! — донеслось до меня, когда мы разомкнули объятия. Зал взорвался аплодисментами и громкими, протяжными выкриками — теми самыми, какими арии благословляют молодых на брачное ложе и многочисленное потомство.

Потянулись бесконечные поздравления и крики «Горько!». Речи, подарки и стихи. Потом снова подарки. Снова речи. Снова стихи. Снова поцелуи. Я начал терять счет всему, что происходит вокруг меня, потому что мозг отказывался удерживать в памяти лица, имена и услышанные фразы — слишком силен был тот огонь напряжения, который выжигал во мне способность к нормальному восприятию действительности.

Ведана за эти час-полтора окончательно успокоилась. Она уже не дрожала и не пыталась прятать руки в складках платья. С каждым новым «Горько!» она обнимала меня за шею все крепче, все увереннее, прижималась ко мне все теснее. Ее щеки рдели от румянца все ярче, а в широко раскрытых глазах появилось то особенное выражение, какое появляется у молоденьких девушек в первые часы пьянящего открытия собственной женственности.

Я упорно держал язык за зубами в прямом и в переносном смысле этого слова. Мне не хотелось будить в ней чувств, которые завтра я не смогу вернуть сторицей. И поэтому я просто целовал — мягко, бережно и осторожно, сдерживая естественные позывы плоти.

Апостольные князья и княжны на этой свадьбе вели себя гораздо более сдержанно, чем на свадьбе с Веславой. Периодически я всматривался в их лица, и мое сердце сжималось от странного чувства. Оно было сродни странному, болезненному любопытству по отношению к людям, которых я вижу в последний раз. У меня же шансы переждать эту ночь были. Примерно пятьдесят на пятьдесят — или переживу, или нет.

Гости отпустили нас с Веданой в специально приготовленные покои уже за полночь. К этому моменту я был совершенно истощен — и физически, и морально.

— Возьми меня на руки, — едва слышно шепнула Ведана, склонившись к моему уху.

Я улыбнулся ей — не вынужденной протокольной улыбкой, а уже совершенно человеческой и нежной, поднял девушку на руки легко, как пушинку, и пошел к двери через строй гостей, осыпавших нас лепестками роз.

Кроваво-красные лепестки липли к волосам, мягко скользили по моим щекам и забивались за воротник мундира, Гости выкрикивали пожелания, благословения и остроты, но я уже не различал ни одного слова. Слышал только общий ровный гул, и под этот гул я нес мою жену прочь из Приемного Зала, где через несколько минут начнется то, чего я не должен был видеть лично, и в чем не должен был участвовать.

Через несколько минут я вошел в специально приготовленную для нас спальню и опустил Ведану на кровать. Кровать эта в длину и в ширину была в полтора раза больше обычной. Над ней нависал балдахин из бледно-голубого шелка, расшитого серебряными звездами и тонким, едва различимым узором из переплетенных лебединых шей. Постель была застелена белоснежным льняным бельем, поверх которого лежали несколько горок шелковых подушек разного размера. На прикроватных столиках стояли свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, графины с медовухой, и серебряное блюдо с виноградом и медовыми сотами — традиционное угощение для первой брачной ночи.

Меня буквально трясло от адреналина, толчками поступавшего в кровь и расходившегося по всему телу горячими, болезненно-пульсирующими волнами. И виной тому была не хорошенькая девочка на брачном ложе, чьи раскрасневшиеся щеки и опущенные ресницы могли бы свести с ума любого. Виной было знание о том, что происходило в Приемном Зале Кремлевского Дворца.

В дверь негромко постучали. Ведана вздрогнула, широко раскрыла глаза и вопросительно посмотрела на меня.

— Кто это? — прошептала она.

— Сейчас узнаем, — ответил я, поднялся с края кровати и пошел к двери на ватных, чужих ногах.

Руны на моем запястье начали наливаться золотом. Это была не сознательная попытка, а чисто рефлекторная реакция организма, реагирующего на угрозу прежде, чем я успевал отдать команду.

Я открыл тяжелую створку. На пороге стоял князь Волховский.

Он был все в том же черном мундире, расшитом серебром, в каком сидел сегодня на торжестве в дальнем конце левой стороны буквы «П». Только сейчас, во полутемном коридоре, без яркого света восковых свечей, он показался мне куда более старым и куда более усталым, чем при свете свечей в зале.

— Я закрою дверь на засов и покараулю здесь, — едва слышно прошептал Волховский и лукаво подмигнул. — Обещаю, что подслушивать не буду. У меня, знаешь ли, к старости тугоухость развилась, так что не стесняйтесь и не сдерживайтесь!

— Вы здесь, чтобы никто не вошел к нам, если что-то пойдет не так? — тихо спросил я, заглядывая ему в глаза.

— Нет, мальчик мой, — старик усмехнулся, и в его льдистых, выцветших глазах появилась ехидная насмешка. — Я здесь для того, чтобы ты не вышел отсюда и не натворил глупостей, демонстрируя молодецкую удаль! Твое дело — оставаться здесь до утра. И исполнить, помимо всего прочего, свое первейшее супружеское обязательство, без которого, согласно древним традициям, свадьба не считается завершенной!

Он подмигнул мне еще раз, протянул свою сухую, костлявую руку: взялся за дверную ручку и захлопнул дверь перед моим носом. Я стоял перед дверью одно долгое мгновение, прижавшись к ней лбом. Холодное полированное дерево остужало пылающую кожу. Я слушал собственное дыхание и удары сердца, пытался свести воедино все, что произошло за последние несколько часов, и не мог.

Внизу, за моей спиной, шла та самая красная свадьба, о которой я знал и которую не должен был видеть. Передо мной, в спальне, лежала на огромной кровати моя жена — испуганная, любопытная, нежная, неумелая, шестнадцатилетняя. И где-то между этими двумя реальностями находился я сам — двусмысленный, бесконечно уставший, не понимающий, кем именно я сейчас являюсь и какой из этих двух реальностей я должен соответствовать.

Я прошестовал в спальню на ватных ногах и снова опустился на край кровати рядом с Веданой. Она сидела, облокотившись на высокое резное изголовье, прижав колени к груди и обхватив их руками. Ее белое свадебное платье сбилось чуть в сторону, обнажив изящные ножки.

Лицо ее было серьезным, сосредоточенным, и красные следы недавнего румянца еще не успели сойти со щек. В широко раскрытых серых глазах отражалось пламя свечей и читалась совершенно недетская решимость.

— Олег, я хотя бы немного тебе нравлюсь? — спросила она вдруг, и бросила на меня полный надежды взгляд. — Скажи мне правду, прошу! Хоть немного, хоть самую малость, хоть капельку?

Я оторопел и несколько секунд смотрел на нее молча, не находя слов. Пойми этих девчонок! Еще утром она сторонилась меня, избегая даже случайных прикосновений, еще в обед во время фотосессии в коридоре отстранялась, когда я случайно касался щекой ее щеки, а сейчас…. Она спрашивала, нравится ли мне, и в ее глазах было столько неприкрытой надежды, что любой нормальный мужчина растерялся бы.

— Очень, — уверенно сказал я, улыбнулся и взял ее за руку.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она. — Поцелуй по-настоящему, а не так, как там — при гостях…

Я буквально впал в ступор, потому что к такому повороту был не готов совершенно. С одной стороны, я не мог оттолкнуть эту красивую девчонку, не мог обидеть ее отказом в самый важный день ее жизни — день, который она, как любая шестнадцатилетняя, представляла себе совершенно иначе, чем оно сложилось на деле. С другой стороны — все мои мысли были о жестокой резне, которая наверняка уже началась в Приемном Зале в эту самую секунду, и я был не готов заниматься в это время любовью.

Я наклонился к Ведане, обнял ее за шею и нежно поцеловал. Поцеловал по-настоящему, со всей страстью, пусть и сыгранной, на которую был способен. И она мне ответила. Ответила так, как может ответить только шестнадцатилетняя девочка, никогда еще никем не целованная по-настоящему: робко, неумело, доверчиво, со всей готовностью научиться сейчас же, немедленно, до конца этого мгновения. Ее рука легла мне на затылок, тонкие пальцы зарылись в волосы, и притянули меня ближе.

Я не сошел с ума в запертой спальне лишь благодаря Ведане. Когда внизу разворачивалась кровавая бойня, а князь Волховский стоял на страже у двери, я отчаянно искал, чем заполнить пустоту, грозящую разорвать меня изнутри. Думать о происходящем в Приемном Зале было невозможно, не думать — тем более невозможно, и я метался между этими двумя крайностями, словно птица в клетке.

Спасением стала шестнадцатилетняя девочка, в глазах которой горела горела совершенно недетская решимость. Я не смог отвергнуть ее, испортив первую брачную ночь. Не смог потому, что любое мое «нет» стало бы оскорблением, которое испортило бы отношения до конца наших дней.

Выбросив из головы все, кроме живых человеческих чувств и ощущений, я растворился в ее желаниях, и теперь, лежа рядом с ней в первых робких лучах рассвета, ничуть не жалел об этом. Я не пытался разобраться в себе — ум был выжжен тремя сутками беспрерывного напряжения и не годился сейчас ни для чего, кроме как для тягостного ожидания и подсчета ударов собственного сердца.

Ведана пошевелилась во сне, тихонько вздохнула и положила тонкую руку мне на грудь, и я накрыл ее ладонь своей. Она открыла глаза и улыбнулась — широко, открыто и до того счастливо, что у меня перехватило дыхание.

— Доброе утро, — прошептала она и тут же зарделась густым румянцем.

— Доброе утро, — ответил я и поцеловал ее в висок.

Она не отстранилась, а наоборот — прижалась к моему плечу сильнее.

— Олег, — едва слышно произнесла она. — Почему ты не спишь?

— Не знаю, — соврал я. — Думаю о тебе…

— Мне было хорошо, — серьезно сказала она и подняла на меня взгляд. — Очень хорошо, Олег. Я не знала, что бывает так… Бывает так хорошо…

Она помолчала, прикусив нижнюю губу.

— Жаль, что я не узнала тебя раньше, — тихо добавила она. — Знаешь, я ведь когда узнала, что отец отдает меня за тебя, ревела всю ночь. И весь следующий день. И через день. Я думала, что ты — жесткий и страшный, как мой дядя. А оказалось, что ты совсем не такой…

— А какой? — спросил я тихо, чтобы она не услышала, как у меня перехватило в горле.

— Ты — очень нежный и добрый, — она сказала это так, словно сделала важное открытие. — И ты сильный. Я еще не встречала таких парней, как ты!

Я промолчал. Слова, которые она произносила сейчас, будили во мне чувство вины, надежно выжженное одиннадцатью рунами на запястье. Эта замечательная девочка, изуродованные трупы родителей которой, должно быть, лежали в Приемном Зале Новгородского Кремля, считала меня добрым.

Ведана положила голову мне на плечо, и в дверь спальни негромко, но настойчиво постучали. Я вздрогнул всем телом. Ведана — еще сильнее. Она поднялась на локте, прижала к груди тонкое одеяло и испуганно на меня посмотрела.

— Кто там? — еле слышно прошептала она. — Только рассвет занялся…

— Сейчас узнаем, — сказал я и слез с кровати.

Тело было ватным от усталости, но руны на запястье отозвались на потенциальную опасность с привычной готовностью — на коже выступило бледное золотое марево, и я почувствовал, как ровный, спокойный пульс силы потек по моим венам. Я набросил на плечи длинный шелковый халат — темно-синий, украшенный золотым шитьем, — и пошел к двери на ногах, которые отказывались слушаться.

— Кто? — спросил я негромко, прежде чем отодвинуть засов.

— Это я, — раздался из-за двери знакомый старческий голос. — Открывай, мой мальчик. Время пришло.

Я отодвинул засов и приоткрыл дверь.

На пороге стоял Волховский.

Он выглядел так, словно за минувшую ночь постарел на десять лет. Лицо его было серым, под выцветшими голубыми глазами залегли темные тени, а губы плотно сжались в бескровную тонкую линию. Черный мундир, расшитый серебром по воротнику и обшлагам, был все тот же — он, видимо, так и не успел переодеться за ночь, — но воротник был расстегнут на верхнюю пуговицу, что для старика равнялось появлению на людях в исподнем.

— Доброе утро, — тихо сказал он, и в этих двух словах я услышал все, что мне нужно было услышать.

— Когда? — так же тихо спросил я.

— Час назад все закончилось, — Волховский едва заметно качнул головой. — Они ждут тебя.

— Кто — они?

— Все, мой мальчик. Имперский Совет, воеводы, и то, что осталось от глав Апостольных Родов…

Он посмотрел поверх моего плеча в спальню — туда, где на огромной кровати, прижимая к груди край одеяла, сидела Ведана. Старик мгновенно отвел взгляд и едва заметно кивнул.

— У тебя есть пятнадцать минут, — сказал он. — Одевайся. Парадный мундир обязателен. И… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Подготовься, Олег. То, что ты увидишь, может шокировать даже тебя…

Я кивнул. Закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

— Что случилось? — спросила Ведана дрожащим голосом. — Олег, что случилось?

— Произошел Прорыв, — тихо произнес я, обернулся и посмотрел ей в глаза со всей искренностью, на которую был способен. — Ночью. Прямо в Кремле.

Лицо Веданы окаменело.

— В Кремле? — повторила она. — Прорыв в Кремле?

— Так мне сейчас сказали, — я подошел к кровати и сел рядом с ней. — Подробностей я еще не знаю. Сейчас оденусь, спущусь и узнаю. А ты пока…

Я запнулся. Что — пока? Она останется здесь, в одиночестве, на огромной кровати, а потом я вернусь и расскажу ей, что у нее больше нет семьи?

— Никуда не уходи, — закончил я. — Останься здесь. И не открывай никому, кроме меня и князя Волховского, поняла?

Она кивнула, не сводя с меня широко раскрытых, испуганных глаз.

Я быстро оделся, затем подошел к Ведане, наклонился, обнял ее за шею и коснулся раскрасневшихся после наших поцелуев губ своими.

— Я скоро вернусь, — сказал я. — Обещаю. Сиди здесь и никого не пускай.

— Хорошо! — девчонка кивнула и побледнела еще больше.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. По обе стороны от нее стояли имперские гвардейцы. На запястье каждого из них мерцало не меньше десятка рун. Волховский ждал меня в нескольких шагах, заложив руки за спину и глядя в окно.

— Им можно доверять, — коротко сказал старик. — Пойдем!

Мы шли длинными коридорами Кремлевского Дворца. Я заметил, что охрана в этих коридорах изменилась: вчера здесь стояли бойцы в родовых мундирах Новгородских, а сейчас — имперские гвардейцы.

— Мы еще ночью распределили дружинников по ключевым точкам, — тихо сказал Волховский, отвечая на мой невысказанный вопрос, — Кремль уже под нашим контролем. Полностью.

— А люди Новгородских?

— Тех, кто сегодня ночью был с Императором в Приемном Зале, ты увидишь собственными глазами, — он скривил тонкие губы. — Остальные готовы принести новую присягу и вступить в объединенную Имперскую гвардию, подчиняющуюся Совету. Тех, кто будет упорствовать в верности покойному Императору, мы похороним с достойными их заслуг воинскими почестями.

Я почувствовал, по позвоночнику пробежал холодок. Эти седые старики из Совета, которых я еще неделю назад считал почетной коллекцией политических мумий, оказались самыми хладнокровными и эффективными организаторами в Империи. Они продумали и подготовили все. Переместили все нужные фигуры на нужные клетки шахматной доски еще до того, как я произнес перед ними свою речь о реформах.

Мы спустились по широкой мраморной лестнице — той самой, по которой вчера вечером я нес Ведану на руках под одобрительные крики высокорунных гостей. На белом мраморе ступеней было множество разводов. Судя по всему, кровь смыли только что и еще не успели привести все в привычный, идеальный вид.

У дверей Приемного Зала стояли четверо охранников — такие же высшие рунники, как и у дверей моей спальни.

— Готов? — тихо спросил Волховский, остановившись передо мной.

— Нет, — честно ответил я. — Но другого варианта все равно нет…

— Это верно, — кивнул старик и подал сигнал охранникам. — Заходи!

Двери Приемного Зала распахнулись.

Я застыл на пороге и несмотря на все ужасы, виденные на Играх Ариев, едва сдерживал приступы рвоты. Я сделал шаг назад, уперся спиной в косяк двери и начал дышать ровно, через рот. Закрыл глаза. Открыл их снова. Кошмар не исчез.

Зал Приемов Новгородского Кремля напоминал декорации для фильма ужасов. Пол, стены и даже потолок были забрызганы кровью. Люстры лежали на расколотом мраморе. От столов остались лишь обломки. Массивные бронзовые шандалы были повалены на пол и искорежены. Воск из растопленных свечей растекся по полу и смешался с кровью людей и Тварей, создав странные, почти инфернальные картины. Серебряные блюда, золотые кубки, хрустальные графины, остатки еды — все это валялось между изуродованных и окровавленных трупов людей вперемешку с останками Тварей. Воздух пах кровью, вспоротыми внутренностями, горелым воском и отвратительной, сладковатой гнилью — так воняет всякая Тварь, даже живая.

Я не сразу я заметил, что Волховский стоит у меня за спиной и молча наблюдает за моей реакцией.

— Все пошло не по плану с самого начала, — начал рассказ он, тяжело вздохнув, и шагнул в зал впереди меня. — Как оказалось, у апостольников были свои планы, и они напали на Новгородских первыми.

Волховский замолчал. Медленно прошел три в глубь зала, обогнул лужу засохшей крови и остановился у разбитой малахитовой колонны. Он прислонился к ней рукой и поморщился, когда почувствовал, что под ладонью — засохшая кровь. Старик вытер ладонь о полу своего черного мундира и посмотрел мне в глаза.

— Новгородский, естественно вступили в бой, в зал ворвались ожидающие своего часа гвардейцы, — продолжил он, — и началась бойня…

— А вы? — глухо спросил я.

— Совет не вмешивался, пока противники почти полностью не покромсали друг друга, — спокойно ответил Волховский. — Когда мы наконец вошли в зал, убивать было почти некого…

Совет заранее знал о планах Апостольников — я понял это по глазам старика, но уточнять ничего не стал — все было прозрачно и очевидно.

— И кто победил, — спросил я с иронией, хотя на душе кошки скребли, — кого пришлось добивать?

Волховский повернулся ко мне и посмотрел с явной укоризной.

— Император и его брат сражались достойно и ничем не посрамили честь ариев, — спокойно произнес он. — Они оба пали в бою с Апостольными князьями, стоя лицом к напавшим на них Тварям, с мечами в руке. Так и запомни. И больше этот вопрос не задавай ни мне, ни кому-либо еще. Никогда. Запомнил?

— Запомнил.

— Воеводы с передовыми отрядами уже вошли в резиденции Апостольных родов, — продолжил Волховский, ровным деловым тоном. — Сопротивления никто не оказывал, все наследники готовы принести присягу новой Императрице — твоей жене.

Я молча кивнул. Слова про Императрицу прозвучали. Ведана — Императрица. Шестнадцатилетняя девочка, которая еще недавно спрашивала меня, есть ли у меня в саду белая сирень, теперь — Императрица всея Руси.

Я еще не успел переварить эту мысль, как мне в голову пришла другая, куда более насущная.

— Забыл спросить, а что с первым наследником Новгородских?

Я задал этот вопрос, прекрасно зная ответ, и тем не менее не мог его не задать. Потому что брат Веданы, старший сын Юрия Новгородского, был единственной фигурой, способной оспорить мое регентство, и мне нужно было услышать от Волховского, что эта фигура снята с доски окончательно.

— Посмотри направо — он лежит около пятой от нас колонны…

Я перевел взгляд на изуродованный труп. Окровавленное тело князя Новгородского лежало, придавленное массивной лапой поверженной Твари. Он стал куском мертвой плоти, который через несколько часов унесут отсюда вместе с другими и кремируют вместе со всеми в траурном погребальном костре.

— Как вы столько Тварей сюда в тайне доставили, — спросил я, искренне поражаясь масштабу и правдоподобности разыгранной в Зале сцены.

Когда я предлагал эту инсценировку на Имперском Совете, то сам не особо верил в успех — у нас оставалось слишком мало времени. То, что я видел сейчас, не выглядело инсценировкой. Это были последствия настоящего боя с Тварями, какие случаются довольно часто, с той лишь разницей, что этот развернулся в сердце Империи — Новгородском Кремле.

Учитывая политические последствия, я хотел, чтобы официальная версия неожиданного Прорыва была подтверждена множеством свидетелей и зафиксирована документально. Сомнительный титул цареубийцы поставил бы крест на всех моих дальнейших планах, которые я ни Волховскому, ни Имперскому Совету не озвучивал.

— Олег, заруби себе на носу — во Дворце случился Прорыв, первый за сотни лет, — раздраженно произнес Волховский. — А все потому, что мы ослабили бдительность и даже Рунные камни в столицах княжеств не использовали. Это решение и привело к катастрофе. Никакого другого ответа на твой вопрос не существует. И не должно существовать. Понял меня?

— Понял, — кивнул я.

— Хорошо, — старик усмехнулся уголком рта. — Понятливость — твое лучшее качество. После лживости.

Он сказал это без злобы, скорее — с легкой, грустной усмешкой, какой опытный учитель отмечает хорошую работу любимого, но не безгрешного ученика.

— Ты должен всегда и во всем следовать официальной версии событий, — сухо заключил Волховский. — Меньше знаешь — дольше проживешь! А тебе умирать нельзя — вы с Веданой теперь — единственные легитимные представители правящей династии. В ближайшие пару-тройку лет будешь безвылазно сидеть в Кремле, а баталии вести только в спальне, до тех пор, пока минимум двух наследников не родите…

— Кто посмеет во чем-то ограничивать регента короны? — возразил я, театрально разведя руками, и попытался изобразить улыбку. Получилось плохо — губы дрожали, а мышцы не слушались.

— Старые пердуны из Имперского Совета, — пожав плечами, ответил старый князь. — Ты сам возложил на нас бремя власти.

На самом деле Совет в любом случае сделал бы то, что я им предложил — моя уверенность в этом за последние три дня только росла. Я же просто удачно вписался в заранее заготовленную схему — оказался в нужное время в нужном месте.

— А мне, значит, уготована роль марионетки при совете древних мудрецов даже в личных вопросах, — я хмыкнул.

— Ты сам предложил такую конфигурацию Совету, — Волховский снова пожал плечами и криво улыбнулся. — Кстати, нам пора на заседание Совета — все уже в сборе. Империя обезглавлена, но все так же нуждается в управлении. Кроме того, нам нужно подготовить твое завтрашнее обращение к стране!

— Завтра утром подготовим, — я покачал головой. — Сегодня мне нужно быть с Веданой. У нее не осталось никого, кроме меня…

— Теперь собственная идея о многоженстве уже не кажется тебе столь притягательной? — спросил старик, лукаво улыбнувшись.

— Я не предлагал обязывать князей иметь несколько жен — хотел лишь дать право, а Император выше закона, он сам — закон…

— Регент, мой мальчик, ты всего лишь регент, — напомнил старик. — Императором, возможно, станет твой сын…

— Регенту тем более закон не писан…

Старик посмотрел внимательно посмотрел на меня и собрался было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове и молча кивнул.

— Журналисты уже в пути? — спросил я, перебирая в уме заранее заготовленный темник.

— Да, будут с минуты на минуту, — подтвердил старик. — С ними и без нас разберутся…

Я представил себе передовицы газет и скорбные лица дикторов телевидения. «Прорыв открылся в самом сердце Империи!», «Главы Апостольных родов отдали свои жизни за страну!», «Император погиб, защищая народ!» — заголовки рождались в сознании помимо моей воли и вызывали лишь отвращение.

— Все, идем отсюда, — тихо сказал Волховский, видимо, прочитав по моему лицу больше, чем мне хотелось. — Ты увидел достаточно. Большего тебе видеть не следует. Возвращайся наверх. К жене.

Я кивнул. Мы развернулись и пошли обратно. У дверей зала я обернулся еще раз — невольно, словно меня кто-то дернул за плечо. Зал отсюда выглядел еще страшнее, чем с порога: длинная перспектива малахитовых колонн, между которыми темнели разорванные тела, и в дальнем конце — алый свет, бьющий из витражных окон и добавляющий красноты в жуткую картину.

Я еще раз обвел взглядом тщательно созданную инсценировку последствий боя с Тварями и поразился мастерству исполнителей. На самом же деле все это было моих рук дело. Я придумал план, предложил его старикам, а они согласились. Теперь же все содеянное лежало на моей совести неподъемным грузом.

Игра была окончена, партия сыграна, а вторая победа в бесконечных Играх Ариев, которые закончатся, лишь когда мое бездыханное тело окажется на погребальном костре — одержана. Второй раз в жизни я не понимал — радоваться этому или нет.

Мы поднимались по лестнице молча. На середине марша Волховский остановился и положил руку мне на плечо. Его сухая, костлявая ладонь показалась неожиданно тяжелой.

— Олег, — тихо сказал он. — Сейчас ты пойдешь к жене. Она еще ничего не знает, и сообщить ей о случившемся придется тебе. Не торопись с подробностями, скажи самое главное и ни на секунду не выпускай ее из объятий. Поверь моему опыту и сделай именно так, как я говорю. Ведана намного сильнее, чем кажется. У нее в жилах течет кровь Юрия Новгородского, и эта кровь даст о себе знать, но не сейчас. Сейчас она шестнадцатилетняя девочка, у которой только что не стало семьи, и ей нужно, чтобы рядом с ней был тот, кому она поверила ночью. Понимаешь?

— Понимаю, — повторил я, не глядя ему в лицо.

— Мне пора на заседание Совета — государственные дела, знаешь ли. Вся власть лежит в этом зале в крови и дерьме, а страной управлять кому-то нужно. Увидимся завтра на рассвете — приступишь с своим прямым обязанностям. Даже марионеткам иногда приходится работать в поте лица, — сказал старик, убрал руку с моего плеча и пошел вверх по лестнице.

Я постоял несколько секунд на месте, переваривая услышанное. Потом догнал его.

— Спасибо, князь, — тихо сказал я.

Он не ответил. Только кивнул на ходу.

У двери спальни я остановился, постоял какое-то время, собираясь с мыслями, а затем тихо постучал.

— Это я, — сказал я через дверь. — Олег.

Послышались торопливые шаги и звук открываемого засова. Дверь распахнулась.

Ведана бросилась ко мне, крепко прижалась к груди и разрыдалась, размазывая слезы по щекам. Она все поняла по выражению моего лица. Я обнимал ее обеими руками — крепко, как, наверное, держал бы тонущего человека и чувствовал, как стройное тело сотрясается в моих объятиях и ловит ртом воздух между рыданиями.

— Они… они все… — выдавила она наконец между двумя всхлипами. — Олег, они все… папа… мама… брат… все умерли… все… все…

— Да, — тихо сказал я и поцеловал ее в макушку, в густые светло-русые волосы, пахнущие тонким, едва уловимым ароматом ее духов. — Тише, моя девочка, тише…

— А я тут… — она зарыдала еще сильнее, — а я тут с тобой… а они там… а я с тобой… я с тобой…

— И слава Единому, что ты была со мной, — твердо сказал я. — Ты нужна мне живая и невредимая. Слышишь меня, Ведана? Слышишь?

— Слышу, — выдавила она и зарыдала еще сильнее.

Я подхватил ее на руки и перенес к кровати. Сел на край, устроил ее у себя на коленях, крепко прижав к груди. Поцеловал в висок. Поцеловал в лоб. Поцеловал в мокрую от слез щеку. Потом — в другую. И целовал, пока она не успокоилась настолько, что смогла сделать первый ровный вдох.

— Олег, — едва слышно прошептала она. — Скажи мне правду. Правду о том, что случилось. Только не ври, прошу…

Мое средце заколотилось быстрее. У меня было два варианта ответа. Один — нежная ложь, к которой подталкивали все обстоятельства. Второй — голая правда, которая разорвала бы в клочья все — и наши отношения и будущее Империи.

— Из рода Новгородских в живых осталась ты одна, — сказал я тихо. — Все они сражались с Тварями, моя девочка, и встретили смерть в бою, как и полагается ариям!

— Они все погибли — вместе с гостями и гвардейцами, Прорыв открылся прямо в Зале Приемов…

— Я должна увидеть их! — нерешительно сказала Ведана, и я покачал головой.

— Тебе не стоит на это смотреть — поверь мне…

Ведана помолчала, глядя в сторону.

— Олег, — спросила она. — Что с нами будет? Ты теперь меня не бросишь?

— Ни за что, девочка моя, — ответил я, аккуратно заключил ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал. — Ты будешь моей любимой и единственной до конца жизни!

В заплаканных и опухших глазах Веданы я увидел такое неподдельное, отчаянное желание поверить мне, что у меня сжалось сердце.

— Ты не врешь? — едва слышно прошептала она.

Вместо ответа я поцеловал ее еще раз.

Мы лежали молча еще долго. За окном поднималось майское солнце, и его лучи ползли по расписанному звездами потолку. Где-то внизу, на берегу Волхова, начинался обычный городской день, и по городу, должно быть, уже разносились первые слухи о случившейся ночью трагедии. Люди шептались о смерти Императора и думали о том, что теперь будет с ними и Империей.

Но я об этом не думал. Я думал только о девушке, которая лежала у меня на плече и плакала тихо, без слов, потому что не вылитые до конца слезы превращаются с возрастом в желчь, и потому, что чем раньше она их выльет — тем лучше для нее.

— Олег, — еле слышно прошептала она спустя долгое время. — Не уходи — я боюсь оставаться одна…

— Не уйду, — сказал я. — Никуда не уйду…

Я поцеловал ее в макушку. Она ответила — приподнявшись на локте, нашла губами мои губы и поцеловала в ответ.

В этот момент я понял, что Ведана для меня перестала быть просто шестнадцатилетней девочкой, на которой меня женили из политических соображений. Она стала кем-то — кем-то иным. Кем — я еще не понимал. И понимать пока не хотел. Хотел просто лежать с ней рядом и слышать ее тихое, ровное дыхание.

Ведана закрыла глаза, и через несколько минут я почувствовал, что ее тело расслабилось — она провалилась не в полноценный сон, а в полудрему, в которой люди прячутся от непомерно тяжелой яви.

Я лежал на огромной кровати и молча баюкал в руках девчонку, которая еще вчера была мне совершенно чужой, а сегодня стала, быть может, единственным близким мне человеком во всей Империи. Впервые за многие месяцы я не чувствовал привычного, тошнотного давления долга. Не чувствовал страха, не чувствовал гнева, не чувствовал той холодной, расчетливой ярости, которая поднималась во мне всякий раз, когда я обдумывал свои планы и оценивал чужие.

Я чувствовал нечто иное, а что именно — еще не понимал. Любовь это или нет, я еще не знал, но знал точно, что никогда не предам Ведану и буду с ней рядом всегда, пока жив, независимо от титула и количества рун на запястье. Я был уверен, что не изменю ей ни с Забавой, ни с Ладой, ни с кем-либо еще. Все это было неожиданно для меня самого, но мне казалось, что я наконец обрел долгожданное счастье.

Погребальный костер за моей спиной догорал, отбрасывая алые отсветы на лица собравшихся на центральной площади Великого Новгорода горожан. Стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как трещат поленья и осыпаются на камни прогорающие угли.

Я не оборачивался, но чувствовал спиной жар — ровный, тяжелый, накатывающий мягкими волнами, как дыхание огромного зверя. Костер был сложен по древнему обычаю: в три яруса, из сухой сосны и можжевельника, политых ароматическими маслами, чтобы запах горящей плоти не достигал ноздрей живых и не оскорблял память мертвых.

Огонь пожирал всех без разбора — и тех, кто желал мне зла, и тех, кто желал мне добра. Очистительное пламя не различает врагов и друзей. В этом смысле погребальный костер был самым честным из всех судей, перед которыми мне доводилось стоять.

По обе стороны от костра, отделяя нас от толпы, выстроились в безупречном траурном карауле имперские гвардейцы — два ряда неподвижных фигур в черных парадных мундирах, с обнаженными клинками, опущенными остриями к земле. Они стояли так неподвижно, что напоминали не людей, а статуи, чья единственная роль состояла в том, чтобы своим присутствием поднять градус пафоса до привычного для толпы уровня.

Лица тысяч безруней казались алыми пятнами, тусклыми огоньками в непроглядной тьме. Безруни и есть искры, которые существуют лишь до тех пор, пока в погребальных кострах один за другим сгорают арии. Как только не станет нас, Твари погасят пламя людского тщеславия за считанные годы.

Ведана стояла рядом? Прижавшись ко мне плечом, и крепко сжимала мою ладонь. Это было нарушением протокола, но я наплевал на протокол и суетящихся вокруг телевизионщиках. Ее пальцы были холодными как лед, несмотря на жар от костра, и едва заметно подрагивали. Она держалась за мою руку не как Императрица всея Руси, а как ребенок, ищущий защиты от чужих и страшных людей.

В костре за нашими спинами сгорела вся ее семья. Все, кого она знала и любила с младенчества, превратились в дым и пепел, медленно возносящийся к равнодушным майским звездам. И единственным близким, оставшимся у нее в целом мире, был я — тот самый человек, который этот костер сложил.

Об этом она не знала и, если все пойдет по плану, не узнает никогда.

— Держись, — почти беззвучно шепнул я, едва шевельнув губами. — Скоро все закончится.

Она не ответила и лишь крепче сжала мою ладонь.

Телевизионщики правили бал на этом шабаше смерти. Масштаб съемок поражал воображение — все было призвано продемонстрировать стране, что Империя не осиротела. Что на месте павшего самодержца уже стоит новая власть — юная, чистая, незапятнанная интригами, осененная трагедией и оттого вдвойне достойная принять эстафету из рук погибших в бою героев.

Смерть Апостольных князей — защитников рода людского была такой же частью государственной пропаганды, как и их жизнь во всем ее аристократическом великолепии. Имперский Совет превратил ее в яркое представление, которое служило красочным обрамлением восхождения на трон новой Императрицы всея Руси и главы Рода Новгородских по совместительству.

Старики из Совета отчетливо понимали, что власть держится не на силе и не на рунах, а на вере. На убеждении миллионов людей в том, что существующий порядок вещей естественен, незыблем и единственно возможен.

Смерть двенадцати глав Апостольных Родов вместе с Императорской семьей была слишком серьезным потрясением для этой веры, и ее нужно было обыграть должным образом. Превратить катастрофу в легенду, хаос — в порядок, а бойню — в подвиг.

Собравшаяся на площади толпа зевак служила всего лишь массовкой в гигантской, поставленной с имперским размахом постановке. Люди пришли сюда не для того, чтобы узнать имя новой Императрицы, — они пришли, чтобы стать частью истории, чтобы потом рассказывать внукам, как стояли на площади в ту самую ночь, когда хоронили старую власть и являли стране новую.

За нашими с Веданой спинами стояли разновозрастные наследники и наследницы Родов, самый младший из которых был старше меня на десять лет. Они старательно поддерживали скорбные выражения на лицах, но в душе большинства из них царило торжество.

Под масками скорби плескалась радость. Наследникам больше не нужно было ждать, прятать честолюбивые планы, скрывать мечты о власти и склонять головы перед стариками, которые цеплялись за свои троны мертвой хваткой и не собирались уступать их добровольно. Старая власть сгорела в костре, и молодая поросль уже тянулась к освободившемуся солнцу, расправляя плечи и пробуя на вкус сладкий, пьянящий воздух могущества.

Юрий Новгородский был прав в нашем последнем разговоре на набережной Волхова. «Наследники не встанут, поверь мне, — сказал он мне тогда. — Они спят и видят, как спихнуть с трона их собственных отцов и матерей. Каждый из них принесет присягу едва отгорят погребальные костры». Он оказался прав во всем — кроме одного. Присягу они принесли не ему, а фактически — мне.

Между костром и наследниками на почетных местах сидели члены Имперского Совета. Тем, кто реально правит Империей, вовсе необязательно быть фронтменами и мелькать на телевизионных экранах. Им не нужно было ничего изображать — ни скорбь, ни торжество. Они видели на своем веку столько похорон, что давно разучились испытывать по этому поводу хоть какие-либо чувства.

Старики приняли и утвердили лишь часть предложенных мной реформ, но я на это и не рассчитывал. К немедленному их воплощению в жизнь не были готовы ни арии, ни безруни.

Когда я сидел перед двенадцатью стариками и излагал им свои планы — изменение правил Игр, многоженство и увеличение численности рунников, ослабление кровной вражды между Родами, постепенное допущение безруней к управлению государством, создание единого командования и сил быстрого реагирования для борьбы с Прорывами вместо разрозненных дружин, — я видел, как стекленеют их выцветшие глаза.

Я предлагал им сломать порядок, который простоял тысячу лет и в незыблемость которого они верили так же твердо, как в существование Единого. Для членов Совета мои слова звучали как кощунство, как бред горячего, наивного юнца, начитавшегося древних летописей и возомнившего себя новым Олегом Мудрым.

Моя истинная цель была иной — олучить власть, и она сама упала в мои руки. Я стал законным мужем несовершеннолетней Императрицы, и совершил невозможное — выжил во время кровавой бойни, потому что вовремя встал на сторону будущих победителей.

В этом и заключался главный урок, который я вынес из Игр Ариев, из месяцев при дворе, из бесед с Козельским, Волховским и покойным Императором. Власть не берут штурмом. Власть не завоевывают в честном бою, размахивая мечом и закрывая один Прорыв за другим. Власть достается тому, кто оказывается в нужном месте в нужное время — и не брезгует ничем, чтобы там оказаться. Тому, кто умеет ждать, лгать, играть чужие роли и приносить в жертву даже то, что ему дорого. Тому, кто понимает: на самом деле у Игр Ариев нет никаких правил, кроме одного — победитель остается жив, а проигравший отправляется на погребальный костер.

Все как на Играх Ариев. Моя бабка была права: арии-одиночки, выбирающие героический путь, обычно погибают. Не все, конечно — кто-то выживает вопреки всему, и о них слагают легенды.

Если бы я действовал как Тульский, и пытался заполучить власть в сражениях, захватывая одну крепость за другой, то закончил бы свои дни еще на Полигоне в погребальном костре или в жвалах какой-нибудь Твари, которой меня отдали бы на съедение.

Я выбрал другой путь. Кривой, извилистый, постыдный, вымощенный ложью и чужими трупами. Путь, за который обо мне не сложат од и не поставят ни одного памятника, но это был путь живого, а не мертвого. И я ни о чем не жалел.

Двенадцать глав Апостольных Родов, готовивших переворот против Императора. Сам Император, готовивший превентивную бойню против них. И я — между двух жерновов, со своими собственными планами, о которых не догадывался никто. Я предложил Совету решение, которое разом устраняло всех: и заговорщиков, и Императора, и его брата, и старшего наследника. Идеальную инсценировку. Прорыв в Кремле, в котором погибнут все «лишние» фигуры разом, а официальная версия спишет все на Тварей.

Совет колебался долго. Слишком радикально. Слишком кроваво. Слишком опасно. Но в конце концов они согласились — потому что мое решение было единственным, которое позволяло сохранить Империю и при этом не запачкать рук.

Цена их согласия была проста: я должен был стать их марионеткой. Послушной, исполнительной, фотогеничной куклой, которая будет произносить нужные речи, подписывать нужные указы и не лезть в настоящую политику. Я дал слово. Я дал его совершенно искренне, как учил меня старик Волховский — потому что в тот момент, в окружении двенадцати высших рунников, любое другое слово стало бы моим последним.

В интересах государства, конечно же. Все всегда делается в интересах государства. Этой фразой можно оправдать любую подлость, любое предательство, любую гору трупов. Игорь Псковский оправдывал ею уничтожение моей семьи в Изборске. Имперский Совет оправдывал ею убийство двенадцати глав Родов. А я — я оправдывал ею то, что собирался сделать со стариками из Совета, когда придет время.

Я скосил глаза на Ведану — на ее бледный профиль, на дрожащие в свете костра ресницы, на холодную руку, вцепившуюся в мою ладонь, и поймал себя на том, что в этой жестокой партии появилась фигура, которую мне не хотелось бы приносить в жертву ни сейчас, ни потом — никогда.

Старики согласились лишь с реформой призыва на Игры и были совершенно правы — сразу после потрясений радикально ломать сложившуюся систему было нельзя. Но это необязательно делать сразу — мне еще девятнадцати лет не исполнилось, и впереди у меня достаточно времени, чтобы преобразовать страну.

У меня впереди были десятилетия — целая жизнь, чтобы медленно, исподволь, шаг за шагом перекраивать Империю. Десять лет уйдет на то, чтобы укрепить власть и заслужить доверие. Двадцать — на то, чтобы расставить своих людей на всех ключевых постах. Тридцать — на то, чтобы один за другим заменить нынешних членов Совета теми, кто будет обязан мне всем. И к тому времени, когда я достигну возраста этих стариков, Империя станет совсем другой.

Если, конечно, Твари дадут мне эти тридцать лет. Если Прорывы не сожрут нас раньше. Если безумная гонка между числом ариев и числом Тварей, которую мы медленно, но верно проигрывали, не закончится полным поражением до того, как я успею что-либо изменить.

Но об этом я предпочитал не думать. По крайней мере, не сейчас, не у этого костра, не под прицелом этих камер.

Режиссер представления подал мне знак, я отпустил руку Веданы и шагнул к микрофону под слепящие софиты. Я на секунду ослеп — пламя костра, темная толпа, ряды гвардейцев, кресла Совета, бледное лицо Веданы — все это утонуло в раскаленной белизне.

Расправил плечи. Поднял голову, задрав подбородок. Выждал несколько секунд, чтобы площадь замерла в ожидании, и заговорил.

— Дорогие россияне! — произнес я, и мой голос, многократно усиленный, прокатился над площадью и канул в темноту за спинами зрителей. — Братья и сестры по крови и по духу! Три ночи назад случилось то, чего наша земля не видела со времен Олега Мудрого. В самом сердце Империи, за древними стенами Новгородского Кремля, открылся Прорыв. Чудовищный по своей мощи, внезапный и беспощадный. Твари ворвались туда, где их не ждал никто, — в пиршественный зал, где праздновали нашу с Императрицей свадьбу главы Апостольных Родов…

Я говорил медленно и веско, ни на букву не отступая от текста речи, утвержденной Советом, и сам почти верил в то, что говорил.

— Апостольные князья и княгини в ту ночь отдали свои жизни. Они не дрогнули. Не отступили. Не побежали. Они встретили Тварей лицом к лицу, с мечами в руках, как и подобает ариям. Прорыв был закрыт не только ценой этой страшной жертвы, он был закрыт благодаря вмешательству Имперского Совета. Если бы не они — Твари уже пировали бы на улицах столицы Империи, а на смену императорской власти пришли бы смута, страх и безвластие, которые страшнее любой Твари.

Я повернулся вполоборота к полукругу кресел, где сидели двенадцать стариков, и слегка склонил перед ними голову — ровно настолько, насколько позволял мой новый статус. Прожектора выхватили из тьмы лица стариков — и я прочитал их мысли, даже не прибегаю к помощи рун.

Играй, мальчик. Играй хорошо. Кланяйся. Благодари. Мы любим послушных.

«Я играю, — мысленно ответил я, не меняя выражения лица. — И я благодарю, но рано или поздно кукла начнет двигаться сама, и когды вы это заметите, будет слишком поздно».

— Я стою перед вами сегодня не как победитель, — продолжил я, снова обернувшись к толпе. — В эту ночь не было победителей. Я стою перед вами как человек, на чьи плечи легло то, к чему я никогда не стремился и о чем никогда не помышлял, — бремя заботы о юной Императрице и о вверенной ее роду стране. Я не прошу вашей любви. Я не прошу вашего доверия — доверие нужно заслужить, и я намерен заслужить его делами, а не словами. Я прошу лишь об одном: дать нам с Веданой время. Время, чтобы оплакать павших. Время, чтобы залечить раны. И время, чтобы сделать то, что давно должно было быть сделано.

Я снова выдержал паузу — на этот раз более длинную.

Площадь безмолвствовала. Я чувствовал это всей кожей особое, пьянящее ощущение власти над толпой, когда тысячи людей дышат в такт твоему дыханию и ждут твоего следующего слова, как изречения оракула.

— Я буду служить Императрице Ведане Новгородской и народу Российскому верой и правдой, до последней капли крови, до последнего отблеска рун на моем запястье. В этом я клянусь перед вами, перед памятью павших и перед лицом Единого.

Я поднял левую руку, на которой светились одиннадцать рун, и одиннадцать золотых знаков вспыхнули на моем запястье ровным, ясным светом, отозвавшись на мою волю. По площади прокатился восхищенный, благоговейный ропот. Одиннадцать рун в неполные девятнадцать лет — это было невероятно, почти невозможно, и камеры жадно нацелились на сияющие знаки, демонстрируя их на экранах крупным планом.

Я опустил руку и выждал, пока ропот стихнет.

— Но клятвы недостаточно, — произнес я, и голос мой стал жестче. — Одних слов недостаточно. Слишком долго мы кормили себя словами. Слишком долго прятались за спинами предков, за стенами древних традиций, за красивыми легендами о былом величии. Пора взглянуть правде в глаза — какой бы горькой эта правда ни была.

Слушайте, старики. Слушайте внимательно. Эти слова вы тоже одобрили — пусть и стиснув зубы.

— Нас, ариев, стало слишком мало, — сказал я прямо, глядя в ближайшую камеру так, словно смотрел в глаза каждому жителю Империи разом. — Нас стало слишком мало, и с каждым годом нас становится все меньше. Мы больше не можем противостоять Тварям так, как делали это раньше. Если ничего не изменится — если мы будем и дальше цепляться за обычаи, которые спасали нас в былые времена, то однажды мы все сгорим в Прорывах. Все до единого. И тогда защищать вас, защищать ваших детей, защищать эту землю будет попросту некому.

Тишина на площади сделалась звенящей.

— Настало время перемен, — произнес я в эту звенящую тишину. — Настало время пересмотреть вековые традиции, заложенные еще моим великим тезкой — Олегом Мудрым. Я говорю это с почтением к его памяти и с полным пониманием того, что традиции эти служили нам тысячу лет. Но то, что спасало нас вчера, губит нас сегодня. Олег Мудрый был мудр не потому, что слепо хранил старое, он был мудр потому, что создавал новое тогда, когда старое переставало работать. И лучшим способом почтить его память будет не повторять заученные слова о его величии, а поступить так, как поступил бы он сам.

Я перевел дыхание. Это была кульминация речи. Единственное изменение, на которое Совет согласился, крошечная уступка, брошенная мне, как бросают кость молодому волку, чтобы он не слишком рвался с поводка.

— И потому, властью, врученной мне как регенту короны, и с одобрения Имперского Совета, я объявляю первую из реформ, — сказал я, чеканя каждое слово. — Мы изменим правила призыва на Игры Ариев. Отныне эта тяжкая и почетная обязанность будет возложена только на мужские плечи. Наши дочери и сестры — будущие матери больше не будут отправляться на Полигон. Кровь арийского рода, текущая в их жилах, слишком драгоценна, чтобы проливать ее там. И это лишь начало. Игры тоже изменятся. Они перестанут быть бойней, в которой выживают единицы. Отныне живыми с Игр будут возвращаться не меньше четверти участников.

Площадь взорвалась.

Это был не восторженный рев — для восторга ночь была слишком скорбной. Это был глухой, нарастающий гул тысяч голосов, в котором мешались изумление и надежда. А надежда — это семя. Брось его в благодатную почву, и из него вырастет дерево, которое однажды проломит корнями любой гранит.

Я продолжал говорить, но все остальное было неважно. Обсуждения в Императорском Совете были сложными, и достигнутые компромиссы тоже.

Дальше пошли слова, которые я произносил по инерции, не вкладывая в них ничего, кроме отрепетированной интонации. О единстве Империи. О памяти предков. О долге каждого ария и каждого безруня. О светлом будущем, которое мы построим вместе. Красивые, гладкие, пустые слова, которые всегда произносят те, кто стоят у власти.

Я закончил речь и посмотрел в камеру. На моем лице застыло отрепетированное и заученное выражение — молодой, но уверенный в себе Апостольный князь.

Тишина продержалась ровно одно мгновение — а потом площадь снова отозвалась гулом, на этот раз одобрительным, почти теплым. Кто-то выкрикнул мое имя. Кто-то — имя Веданы. Я поднял руку в сдержанном прощальном жесте, отступил от микрофона на шаг, потом на другой, и слепящий свет прожекторов наконец погас, вернув ночи ее законную темноту, в которой снова проступили звезды, темная толпа и тускло догорающий костер.

Я вернулся на свое место рядом с Веданой, снова взял ее холодную руку в свою и моя юная жена внимательно посмотрела мне в лицо. Она смотрела на меня долго, очень долго, а затем кивнула и снова прижалась плечом к моему плечу.

Я стоял у погребального костра, в котором догорали ее родители, убитые по моему плану, и держал за руку девочку, которая верила мне одному во всем мире. И впервые за долгое время я почувствовал не холодное, расчетливое удовлетворение от хорошо разыгранной партии, а что-то совсем другое — тяжелое, ноющее, почти забытое.

Я не знал, как это назвать. Может быть, это и была совесть — то, что я считал давно выжженным во мне рунами. А может быть — что-то еще, чему я пока не находил имени и не хотел искать.

Князь Псковский оказался прав. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, у догорающего костра, — она поселилась во мне давно и с тех пор тихо не оставляла меня ни на мгновение. Человек, убивший мою семью в Изборске и усыновивший меня, чтобы сделать пешкой в собственной игре, человек, которого я ненавидел всей выжженной дотла мальчишеской душой и поклялся однажды уничтожить, этот человек видел меня насквозь еще тогда, когда я сам себя не знал.

Я стал таким же, как он. Вот в чем горькая, удушающая суть. Я пытался избежать этого всеми силами — клялся себе, что не предам, не солгу, не пролью невинной крови, что найду свой, чистый путь к цели и пройду его, не запачкав рук.

И вот я стою у костра, в котором по моему замыслу сгорают двенадцать Родов и целая Императорская семья, держу за руку осиротевшую по моей же воле девочку и произношу красивую ложь, искренне глядя в камеру — точно так же, как когда-то это делал он.

Я превратился в князя Псковского. В холодного, расчетливого, улыбчивого убийцу, который приносит чужие жизни на алтарь власти и называет это служением Империи. На вершине власти оказался не юный идеалист Олег Изборский, а старый, знакомый до тошноты Псковский — только моложе.

Я посмотрел в черное, расцвеченное алыми искрами небо. Высоко над ними, в чернильной черни космоса был виден Млечный Путь. В самом его конце, в чертогах Единого пировали мои родственники — отец, мать, сестренка и двое братьев. Я отомстил за вас. Пости отомстил. Остались лишь старики из Имперского Совета, которые одобрили ваше убийство.

Остался только Имперский Совет. Двенадцать стариков, без чьего молчаливого согласия не уничтожили бы ни одного Рода за последние полвека. Формально — последние из виновных. Те, кто наблюдал за гибелью моей семьи так же равнодушно, как наблюдает садовник за тем, как подрезают засохшую ветку. По всем законам кровной вражды, по всем неписаным правилам, вбитым в меня с младенчества, они должны были отправиться в костер следом за остальными. Обет требовал этого. Память моих мертвых требовала этого.

Но кому станет легче от смерти стариков, которые настолько мудры, что твердо защищают интересы Империи, презрев личные выгоды? Вот в чем загвоздка, вот где обет дает трещину. Они не жаждут власти для себя — они слишком стары, чтобы чего-то желать лично. Они держат Империю на своих плечах не из честолюбия, а потому, что держать ее больше некому. Члены Совета отправили мою семью в погребальный костер не из злобы и не из выгоды, а потому, что так требовал расклад политических сил. Убить их — значит отомстить не злодеям, а самой логике нашего гибнущего мира.

И все же я уничтожу стариков, когда стану достаточно силен, чтобы взять их нелегкую ношу на себя. Не во имя мести — месть к тому дню выгорит во мне дотла, как выгорает сейчас этот костер, а потому, что они стоят между мной и тем, что я задумал. Это, пожалуй, и есть самое страшное из всего, что я сегодня открыл в себе, глядя на море людских голов, раскинувшееся передо мной.

Я переступлю через последний долг крови не ради вас, мои дорогие мертвецы, а ради собственных, холодных, далеко идущих расчетов. Обет мести я довершу руками человека, для которого месть уже ничего не значит. Простите меня за это. И ждите — я присоединюсь к вам, но пронесусь в колеснице Единого по этому серебряному руслу очень нескоро, потому что у меня здесь, внизу, осталось еще слишком много несделанного.

Игры Ариев не заканчиваются никогда. Для меня они только начались, а все, что случилось до этого, было лишь кровавой, рвущей душу и перемалывающей сознание репетицией. Цель тоже никогда не меняется: я должен стать победителем — одержать верх над всеми. И я им стану, чего бы мне это ни стоило.

К О Н Е Ц

* * *

Дорогие читатели!

Благодарю за то, что все это время вы были со мной и моими героями!

Благодарю за поддержку, потому что без нее эта история не увидела бы свет, а написать ее очень хотелось!

Благодарю и представляю первую книгу новой серии — добро пожаловать в мир Архонтов!

* * *

ЦИКЛ «ПОСЛЕДНИЙ АРХОНТ»

Какой юный Арх не мечтает стать Архонтом?

Мечты — мечтами, но далеко не каждый Арх способен победить Стража в бою, получить от него Дар и остаться в живых. Раскрыть тайны Древних, стать Архонтом и разрушить Обелиск — вишенка на торте для особо упорных мечтателей, таких как я.

Я мечтал и готовился к этому все семнадцать зим своей жизни, но в день Инициации мой клан был уничтожен, а я перешёл на положение раба…

https://author.today/reader/599611/5724383

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.