Была ли эта история на самом деле, мы не знаем, но она хорошо передает атмосферу тех древних времен, когда гробницы фараонов в Долине Царей манили искателей сокровищ, а страх перед богами и стражей спорил с жаждой наживы:

Сияющая ладья божественного Ра направилась к горизонту, а Саисы все не было, и Мери-Пта начал волноваться. На него в последнее время стали накатывать волны беспричинного страха. Хотя, конечно, как сказать: у расхитителя гробниц есть причины всего бояться, но недаром его зовут счастливчиком – пока все его вылазки заканчивались удачно. А сегодня он нацелился на добычу, которая позволит ему до конца жизни жить в свое удовольствие, не заботясь о завтрашнем дне.

Конечно, влезть в усыпальницу фараона сродни святотатству, но когда дома плачут от голода дети, мысли о воздаянии на том свете уходят на задний план. Тем более что он уже столько всякого натворил, что загробная жизнь на полях Иалу ему вряд ли светила. Гораздо больше, чем Анубиса, он боялся жрецов и меджаев, исполнявших в стране Та-Кемет функции охраны.

Конечно, он надеялся на защиту бога Пта – недаром родители назвали его «любимцем бога Пта», но, как известно, на бога надейся, а сам держи нос по ветру. Тем более что Пта, или Птах, был не по части разграбления гробниц, а ведал служителями искусства и ремесленниками.

Послышался шум осыпавшихся камней. Мери-Пта прижался к скале, но это был всего лишь Саиса со свертком в руках, лепетавший что‐то о ссоре с тещей. Конечно, можно (и разумнее!) было бы встретиться ближе к вечеру, но бывалого расхитителя гробниц буквально распирало от желания побыстрее проникнуть за таинственную дверь.

Забившись в щели между камнями, Мери-Пта и Саиса провели несколько часов, наблюдая за входом в гробницу, но кругом царили покой и безмолвие. Наконец богиня ночи Нут вступила в свои права и родила звезды и луну. Стараясь не шуметь, сообщники подкрались к незаметной двери в скале и, взломав фараонову печать, проникли внутрь. В темном помещении без окон они зажгли факелы и огляделись по сторонам.

При виде сокровищ Саиса радостно вскрикнул, и эхо повторило его возглас, отразившийся от стен. В другой ситуации Мери-Пта прибил бы приятеля за такую глупость, но сейчас он сам стоял, дрожа от ощущения невероятной удачи. Это тебе не шарить по уже разграбленным захоронениям в расчете найти какую‐нибудь забытую предшественниками мелочь. Здесь все сияло: ларцы, наполненные тускло поблескивавшими при свете факелов драгоценными камнями, золотая утварь, резные кресла, стулья и даже три царских ложа!

Мери-Пта посветил факелом по сторонам и чуть не выронил его из рук: при входе он увидел две человеческие фигуры и сначала подумал, что это незаметно подобравшиеся меджаи, но стражи сокровищ оказались всего лишь раскрашенными деревяшками.

Достав мешки, воры принялись за дело, они наскоро набивали их золотом и драгоценными камнями. Саиса, обливаясь потом от страха, хватал все, что подворачивалось под руку, но Мери-Пта не позволил алчности затмить свой разум и наполнил только полмешка, памятуя о том, что еще придется тащить добычу два шема[2], чтобы спрятать ее в укромном месте. Потом, в безопасности, они внимательно рассмотрят награбленное, но сейчас любое промедление грозило смертью: воров, пойманных на месте преступления, ждали сожжение заживо, кол или, как особая милость, повешение.

Наконец они подошли к выходу из усыпальницы и погасили факелы. Наступил самый страшный момент: что их ждет за дверью – богатство и сытая жизнь или вызванные жрецами меджаи?

Мери-Пта чуть приоткрыл дверь и прислушался. Сердце грохотало в груди так, что закладывало уши, а позади пыхтел Саиса. Может быть, поэтому бывалый вор не заметил ничего подозрительного и двинулся вперед, исподлобья поглядывая по сторонам? Они с Саисой не успели сделать и десятка шагов, как на них набросились вооруженные до зубов меджаи. Бросив мешки, Мери-Пта и его помощник бились как львы, помня об ожидавшем их страшном конце.

Мери-Пта удалось вырваться и скрыться в темноте. Саису посадили на кол, и бедняга умирал несколько мучительных часов под палящим солнцем. А жрецы, как только расхитители ушли, быстро сложили все награбленное назад в усыпальницу, заперли дверь и опечатали ее особой печатью.

Тело Мери-Пта нашли через несколько дней неподалеку от гробницы среди камней и редкой растительности. На нем не было ни ран, ни синяков, и, по словам жены, при жизни он был здоровее самого Имхотепа – покровителя врачевания. Такая смерть казалась настолько странной, что люди быстро решили: вмешались темные силы, охранявшие усыпальницу. Постепенно эта история обрастала жуткими деталями: одни клялись, что вокруг тела видели странные, не похожие на человеческие, следы, другие утверждали, что ночью там слышались загадочные потусторонние голоса. Со временем легенда стала настолько пугающей, что сама по себе защищала гробницу лучше любых меджаев.

Неизвестный автор. Погребальная процессия. «Книга мертвых» писца Ани. Около 1250 г. до н. э. Национальный музей. Лондон, Великобритания

Культы Осириса, Исиды и Гора составляли основу египетской религиозной системы и проникали во все сферы духовной жизни древнего общества. Эта божественная триада воплощала фундаментальные принципы мироздания: смерть и возрождение, материнскую любовь и защиту, царскую власть и справедливость.

В священном городе Абидосе, где, согласно преданию, покоился сам Осирис, ежегодно разворачивались грандиозные религиозные мистерии. Это были не просто театральные представления, а сложнейшие ритуальные комплексы, собиравшие тысячи паломников со всего Египта.

Мистерии воспроизводили ключевые эпизоды священного мифа: убийство Осириса коварным братом Сетом, поиски Исидой частей растерзанного тела супруга, чудесное воскрешение бога силой любви и магии, триумфальную победу юного Гора над силами хаоса. Каждое действие сопровождалось песнопениями, ритуальными танцами и жертвоприношениями, оказывая глубокое эмоциональное воздействие на участников. Мистерии напоминали людям о вечной борьбе между порядком и хаосом, неизбежности смерти и надежде на воскрешение и божественной справедливости, торжествующей над злом.

В египетских храмах каждый новый день начинался с торжественного ритуала пробуждения статуи божества – священной церемонии, символизировавшей возрождение космического порядка Вселенной. Жрецы, омывшись в священных прудах водой с травами и солями, входили во внутреннее святилище – темное сакральное помещение, закрытое для простых смертных.

Неизвестный автор. Женщина поклоняется Ра-Хорахти, который благословляет ее лучами света. Между 1065 и 664 гг. до н. э. Лувр. Париж, Франция

Ритуал пробуждения следовал строгому порядку. Главный жрец произносил священную формулу: «Пробудись в мире, великий бог!», затем статую освобождали от ночных покровов и омывали водой, чистой или ароматной, с лепестками лотоса и миррой. После омовения божество облачали в тончайшие льняные одежды, украшенные золотыми нитями, надевали ритуальные короны, ожерелья и браслеты, соответствующие природе конкретного бога.

Церемонию завершали воскурением благовоний – ладана, мирры, сложных ароматических составов – и принесением обильных жертв: свежего хлеба, пива, жареного мяса, дичи, фруктов, овощей, молока, меда и драгоценных смол. Каждое действие сопровождалось распеванием древних гимнов, многие из которых восходили к «Текстам пирамид» и прославляли могущество и благосклонность божества.

В особенно значимые дни происходили торжественные выносы священной ладьи с образом бога – события, превращавшие весь город в театр божественного присутствия. Украшенная золотом и драгоценными камнями ладья несла копию храмовой статуи по установленным маршрутам, останавливаясь у других храмов для ритуальных «встреч» между божествами. Процессию сопровождали певцы, танцующие жрицы, благовонный дым курильниц и ликование толпы.

С наступлением сумерек начинались вечерние церемонии подготовки божества к ночному отдыху. Вновь приносились жертвы и совершались очистительные обряды с использованием священной воды. Заключительный ритуал – укладывание статуи на покой – исполнялся с особой торжественностью. Ее укрывали тонкими тканями, окропляли защитными составами из священной воды, масел и измельченных амулетов, а двери святилища запечатывали специальными печатями.

Этот неизменный на протяжении веков ритуальный распорядок отражал глубинные представления древних египтян о мироздании. По их убеждению, Вселенная находилась в постоянной борьбе между силами порядка и хаоса, и только правильное служение богам могло поддержать космическое равновесие. Каждое ритуальное действие обладало не только религиозным, но и магическим значением, способным влиять на реальность.

Эта грандиозная система просуществовала более трех тысячелетий, переживая смену династий и иноземные завоевания. Лишь с распространением христианства и закрытием языческих храмов древние ритуалы были окончательно прекращены. Так завершилась одна из самых долговечных религиозных традиций в истории человечества.

Дуат (в древних текстах также встречается название Аменти) представлял собой сложный, многоуровневый загробный мир, который в представлениях древних египтян иногда перемещался. В ранних мифах он мог находиться на небесах или на далеких островах, но в эпоху Среднего царства окончательно стал подземным, связанным с областью, куда уходило солнце на закате.

Роль проводников душ в Дуате менялась в разные эпохи. В древнейший период покойных сопровождал бог мудрости, счета и письма Тот, изображаемый с головой ибиса или павиана. Он перевозил души на ладье по небесным водам, помогая им попасть к звездам, с которыми египтяне связывали посмертное существование. Позднее эту функцию принял на себя Анубис – бог с головой шакала, который сопровождал умерших в подземном мире на суд Осириса.

Дуат представлялся как пространство, разделенное на двенадцать областей, соответствовавших часам ночи. Через него протекал подземный Нил, омывавший поля Иалу – райские земли, где души могли возродиться в вечности. Каждая область отделялась воротами со стражами. Чтобы пройти, нужно было знать имя стража и произнести соответствующее заклинание. Эти формулировки фиксировались в «Книге мертвых» и на стенах гробниц.

Неизвестный автор. Богиня Маат. Около 1300–1200 гг. до н. э. Гробница в Долине Царей. Луксор, Египет

В классическом понимании ада у древних египтян не было. Вместо него существовало представление о «второй смерти» – окончательном уничтожении души. Это происходило, если сердце умершего оказывалось слишком тяжелым от грехов. В таком случае его пожирало чудовище Аммат – помесь крокодила, льва и бегемота. После этого человек переставал существовать и в мире живых, и в мире мертвых. В текстах Нового царства появляются и описания наказаний для душ, признанных виновными: их варили в котлах, разрывали, бросали в огонь или подвергали другим мучительным испытаниям. Подобные сцены известны из «Книги врат», «Книги пещер» и «Амдуата» – заупокойных текстов, украшавших царские гробницы XIX–XX династий.

Путь в Дуате начинался на западе с заходом солнца. Душа под присмотром Анубиса проходила через ворота и продвигалась вперед, избегая опасностей. Одним из ключевых пунктов был Огненный остров – место, с которым связывали начало сотворения мира. Здесь нужно было миновать опасных существ и духов, называемых в заупокойных текстах поименно. Для защиты использовались заклинания, которые египтяне заучивали при жизни и записывали на стенах гробниц или на папирусах. Помимо заклинаний, умерший получал карту Дуата с указанием маршрута и правил прохождения опасных участков.

Конечной целью был Чертог двух истин – место, где вершился суд Осириса. Он восседал на троне в короне Атеф, с жезлом и цепом в руках, окруженный богами и сорока двумя судьями, каждый из которых отвечал за определенный грех. Перед ними умерший произносил «Исповедь отрицания» – перечень из сорока двух отрицаний своей виновности:

По своему содержанию этот свод нравственных правил перекликается с религиозными нормами других древних культур, в частности с заповедями Моисея, хотя и возник гораздо раньше. Это своего рода универсальный перечень этических принципов, которые, согласно представлениям египтян, должен был соблюдать каждый, чтобы заслужить благосклонность богов в загробной жизни.

Одним из ключевых условий успешного прохождения суда Осириса было умение умершего назвать по имени всех сорока двух судей. Согласно верованиям, знание имени божества давало власть над ним: назвав его, умерший как бы обезоруживал судью, и тот уже не мог свидетельствовать против него. Поэтому особое внимание уделялось тому, чтобы не перепутать имена и титулы. В заупокойных текстах и на стенах гробниц их писали с особой тщательностью, иногда добавляя пояснения о функциях каждого из этих богов.

Затем следовал обряд взвешивания сердца на Великих весах. На одну чашу Анубис клал сердце покойного, на другую – перо богини Маат, символ истины и космического порядка. Бог Тот фиксировал результат.

Если сердце умершего оказывалось легче пера Маат, он признавался маа-херу – «правогласным» или «оправданным» – и получал право отправиться на поля Иалу – место блаженства праведников. Египтяне представляли его как плодородные тростниковые угодья, пересеченные каналами и окруженные стенами с охраняемыми воротами. В некоторых заупокойных текстах упоминались медные или бронзовые врата, ведущие в эту область, что придавало образу дополнительную торжественность. Если же сердце перевешивало, чудовище Аммат пожирало его, и душа прекращала свое существование.

Неизвестный автор. Суд Осириса. Иллюстрация из «Книги мертвых» Хунефера. Около 1275 г. до н. э. Британский музей. Лондон, Великобритания

В разных традициях душу мог сопровождать в Иалу не только Анубис, но и Гор, а также бог судьбы Шаи, олицетворявший неизбежность божественной справедливости. Врата в Иалу открывал бог мудрости и письма Тот, к которому праведник обращался с заключительным заклинанием, выученным еще при жизни.

На полях блаженства царило вечное изобилие: там росли ячмень высотой в два локтя и полба в четыре локтя – символ того, что в этой земле никогда не будет недостатка в пище. При этом праведникам не требовалось самим обрабатывать угодья. Вместе с умершими хоронили фигурки-ушебти – миниатюрных слуг, вырезанных из дерева, камня или вылепленных из терракоты, с изображениями сельскохозяйственных орудий в руках. Считалось, что в загробном мире, когда возникала необходимость, над ушебти произносили особое заклинание, и они оживали, выполняя всю работу за своего владельца.

Трепетное отношение древних египтян к смерти сформировало у них обширный заупокойный культ с целой системой мифов и ритуалов. Его особенностью было сосредоточение не на поклонении предкам, что было свойственно многим другим культурам, а на практической заботе живых о благополучии умерших в загробном мире и, как следствие, на подготовке собственной души и тела к этому переходу. Египтяне воспринимали земное существование как этап пути, своеобразный экзамен, от успешной сдачи которого зависело качество их посмертного бытия. Смерть в их представлении не означала полного исчезновения, а открывала возможность возрождения в иной, более совершенной форме. Подготовка к этому переходу могла начинаться с раннего возраста. Следовало обеспечить себя всем необходимым: надежным саркофагом, материальными богатствами, слугами (часто в виде ушебти), а главное – нетленным телом, игравшим решающую роль в посмертном существовании.

Неизвестный автор. Ба. III в. до н. э. Музей искусств Уолтерса. Балтимор, США

В отличие от христианской традиции, где душа обычно воспринимается как единое и неделимое начало, древние египтяне представляли ее как совокупность нескольких составляющих, каждая из которых имела собственные функции и судьбу после смерти. Египтологи до сих пор спорят о точной взаимосвязи этих частей и о том, какие термины следует считать базовыми. Приведем основные из них.

Ба – личная душа человека. Она часто изображалась в виде птицы с человеческим лицом. Ба существует при жизни, но после смерти получает свободу передвижения, при этом не теряя связи с телом или мумией. Она отправляется к солнечному богу Ра или путешествует в подземный мир Дуат. Ба приписывают и богам: например, у Ра, согласно мифам, их семь.

Ка – жизненная сила и одновременно двойник человека, сохраняющий его личные черты и облик. Ка продолжает существовать в загробном мире и принимает приношения еды, питья и благовоний. Чтобы Ка имела место обитания даже в случае повреждения тела, в гробницу помещали статую умершего: в нее Ка вселяется, если тело становится непригодным.

Рен – имя человека. Считается, что знание имени дает власть над его носителем и может быть использовано для нанесения вреда – устно или письменно. Стирание или искажение имени воспринималось как акт разрушения личности. Поэтому уничтожение всех упоминаний о фараоне Эхнатоне после его смерти было не только политическим, но и сакральным жестом. Если с памятника стирают имя и вписывают другое, статуя символически принадлежит уже новому лицу, оставляя Ка прежнего владельца без дома и лишая его шансов предстать перед богами.

Ах – преображенный дух, состояние, которого достигают Ба и Ка после успешного прохождения суда Осириса и выполнения необходимых ритуалов, включая ритуал отверзания уст. Ах способен свободно перемещаться и наслаждаться благами загробного мира.

Шуит – тень человека. Она упоминается уже в текстах Древнего царства, но особое внимание ей начинают уделять в Среднем царстве. Ее функции точно не определены, но считается, что тень следует за человеком и в мир иной.

Иб – сердце, которое считается вместилищем мыслей, памяти и чувств. На суде Осириса сердце взвешивают на весах богини Маат. Оно может выступить свидетелем за или против умершего.

Сах – тело человека после мумификации и совершения очистительных ритуалов. Оно символизирует уже одухотворенную плоть, способную к вечному существованию.

Социальное неравенство, свойственное египетскому обществу, проявлялось и в загробных практиках. Фараоны и вельможи получали сложную, многоступенчатую мумификацию и усыпальницы, богато украшенные росписями и предметами погребального культа. Бедняков хоронили куда скромнее – в неглубоких ямах или общих могилах, завернув тело в ткань или циновку. Археологические данные не подтверждают массовое выбрасывание тел рабов в Нил или пустыню, хотя в периоды эпидемий или бедствий подобное могло случаться. Падальщики – шакалы и крокодилы – в таких случаях выполняли санитарную функцию, предотвращая распространение болезней, и, возможно, потому обрели священный статус в египетской мифологии.

Идея сохранения тела восходит к додинастическим временам (около 3500–3100 годов до нашей эры), когда умерших хоронили прямо в горячем песке, что способствовало естественному высушиванию останков. Уже при III династии (XXVII век до нашей эры) погребальные практики начали усложняться и постепенно превратились в искусство мумификации.

Гробница фараонов Рамсеса V и Рамсеса VI в Долине Царей. Луксор, Египет

Особое внимание уделялось телу фараона. На поздних этапах бальзамирования через ноздри или специальный разрез в черепе извлекали мозг с помощью крючков, промывали получившуюся полость специальными инструментами и растворами. Через разрез в боку удаляли внутренние органы (иногда и сердце, хотя в идеале его сохраняли для суда Осириса), обрабатывали их бальзамами и помещали в канопы. Полость тела промывали и заполняли ароматическими смолами и маслами, затем зашивали. После этого мумию помещали в натровую известь примерно на 70 дней (по данным Геродота), чтобы удалить влагу, а затем обматывали льняными бинтами, пропитанными смолами. Готовое тело укладывали в саркофаг, который должен был защищать его до пробуждения в ином мире.

Для знатных людей процесс мумификации был упрощен по сравнению с царским, но все же оставался дорогим, а для бедняков он и вовсе был недоступен. Во времена первых греческих правителей из династии Птолемеев такая процедура могла стоить около тридцати килограммов серебра – заоблачная сумма для большинства населения.

Бальзамировали в Египте не только людей, но и животных: крокодилов, быков Аписов, кошек, ибисов, соколов и многих других. Особенно почитались кошки. Геродот писал, что в случае пожара из дома в первую очередь выносили кошку, а уже затем спасали детей и престарелых родителей. Современные историки предполагают, что столь трепетное отношение объяснялось не только религиозными мотивами, но и практической пользой: кошки охраняли запасы зерна от грызунов, а Египет был важным поставщиком хлеба на экспорт. Существовало и сакральное объяснение почитания: по одному из преданий, бог солнца Ра в облике Великого кота победил змея Апопа. Кошачий облик имела и богиня Баст, покровительница солнечного тепла, гармонии и домашнего очага. Гнев, как гласили мифы, превращал ее в львиноголовую Сехмет, богиню войны и разрушения.

Не менее важным считалось обеспечить себя слугами для жизни на полях Осириса. В ранний период египетской истории, во времена I династии, вместе с фараонами хоронили десятки людей – слуг, воинов и придворных, которых умерщвляли специально для сопровождения правителей в загробный мир. Так, при погребении царицы Мерит-Нейт, жившей около 2900 года до нашей эры, в Абидосе было обнаружено множество сопутствующих захоронений. Уже к концу II династии этот обычай исчез, и на смену ему пришли символические заместители – изображения на стенах гробниц и фигурки ушебти, выполненные из глины, дерева или камня. Высота их варьировалась от 15 до 50 сантиметров, а у знатных особ их число могло достигать нескольких сотен, как, например, у фараона Сети I, у которого было найдено около 700 фигурок. На ушебти наносили надписи с поручениями – текст шестого заклинания «Книги мертвых», призванный оживить фигурку и заставить ее выполнять работу вместо покойного в загробном мире. Некоторые археологи предполагают, что фигурки с отсутствующими руками или ногами символизировали ограничение их функций.

Похороны знатных людей, а тем более фараонов, превращались в торжественные процессии. Особую роль играли плакальщицы, которые громко оплакивали покойного и посыпали головы песком и пеплом. За гробом несли все необходимое для будущей жизни: от пищи и посуды до драгоценностей и настольных игр. Одним из ключевых ритуалов было отверзание уст и очей – обряд, позволявший душе Ка есть, пить и говорить в загробном мире. Для этого мумию окуривали, а затем под чтение заклинаний прикасались к ее губам и глазам специальными инструментами. После завершения обряда в гробницу вносили жертвенную пищу, предназначенную и для умершего, и для жрецов, проводивших церемонию.

Египтяне верили, что души умерших могут возвращаться в мир живых и вмешиваться в дела родных, поэтому стремились поддерживать с ними хорошие отношения. В гробницы приносили не только жертвы, но и письма к умершим: в них просили помощи в земных делах или требовали прекратить враждебные действия, угрожая лишить душу подношений.

Разумеется, персональные гробницы могли себе позволить только состоятельные люди. Археологам известны массовые захоронения простых жителей. Так, в Асуане было обнаружено около тридцати гробниц, где нашли последний приют целые семьи; более трети останков принадлежали детям. В том же месте были найдены амфоры, другие сосуды и столики для подношений. Исследователи предполагают, что эти люди стали жертвами эпидемии.

В Луксоре обнаружен крупный подземный комплекс длиной около шестидесяти метров, который, по одной из версий, служил братской могилой. В нем находились мужские останки со следами травм, обмотанные бинтами в большой спешке. Некоторые египтологи считают, что это жертвы массовых беспорядков времен Старого царства, однако окончательного подтверждения эта гипотеза пока не получила.

Как гласят предания, путь к полям Иалу был полон опасностей. Чтобы помочь пройти его успешно, существовал целый пласт заупокойной литературы. Самые ранние из известных текстов были обнаружены на стенах внутренних помещений пирамид в Саккаре, построенных около 2350–2175 годов до нашей эры, во времена V и VI династий. Эти надписи получили название «Тексты пирамид». В них содержатся религиозные гимны, описания ритуалов погребения и восхождения фараона к богам. В представлениях того времени загробный мир находился на небе, и вечная жизнь была уделом только правителя.

В Первом переходном периоде (около 2150–2050 годов до нашей эры) и в эпоху Среднего царства появились «Тексты саркофагов». Многие из них повторяли «Тексты пирамид», но содержали и новые материалы – описания повседневных потребностей умершего, а также повествования о Дуате с перечислением опасностей и заклинаний, помогающих их преодолеть. В них подчеркивалась важность праведного поведения, которое вело к блаженству на полях Иалу.

Во Втором переходном периоде (около 1700–1550 годов до нашей эры) и в Новом царстве появились два произведения, оказавшие значительное влияние на религиозную жизнь Египта: «Книга мертвых» и «Амдуат» («О том, что в Дуате»). Первая представляла собой сборник свитков с заклинаниями и инструкциями для умершего: как пройти через Дуат, избежать опасностей и предстать на суде Осириса. «Амдуат» описывал ночное путешествие солнца-Ра по подземному миру и встречающихся ему существ. Его тексты наносились на амулеты, саркофаги и стены гробниц.

Неизвестный автор. Виньетка из папируса Анхефенхонсу. 1077–943 гг. до н. э. Британский музей. Лондон, Великобритания

В птолемеевскую эпоху (305–30 годы до нашей эры) появились поздние заупокойные книги – «Книга дыхания» и «Книга перемещения вечности». Первая существовала в двух версиях, приписываемых Исиде и Тоту, и представляла собой обширный сборник заупокойных текстов, включавший переработанные фрагменты «Книги мертвых» и более ранних произведений, а также заклинания, произносимые жрецами. Вторая состояла в основном из гимнов и ритуальных формул, направленных на воскрешение умершего.

Заупокойный культ в Египте оказался чрезвычайно устойчивым. Он продолжал существовать еще несколько веков в эпоху христианства, пока постепенно не утратились сами приемы мумификации. Верность этим традициям объяснялась не только их древностью, но и глубоко укорененным, уникальным представлением о том, что вечная жизнь напрямую зависит от сохранности земной, телесной оболочки.

Одним из семи чудес света по праву считаются пирамиды IV династии в Гизе. По сей день их тайны до конца не разгаданы, и вопросы остаются во множестве…

Считается, что первой из каменных пирамид стала пирамида Джосера, воздвигнутая архитектором Имхотепом в середине III тысячелетия до нашей эры, во времена перехода от каменного века к бронзовому. Какими инструментами пользовались строители? Могли ли они вырубать гранитные глыбы каменными, а затем бронзовыми орудиями? И как волокли тяжелые каменные блоки на десятки километров, чтобы потом поднять их на высоту почти 147 метров: ведь незавершенный обелиск в Асуане весит около 1200 тонн, притом что каждый из более 2 миллионов блоков пирамиды Хеопса весит в среднем 2,5 тонны? Перевозили их по Нилу на баржах из кедра и папируса? Проводили сложнейшие расчеты без чертежей и вычислительных приборов? А вдобавок высекли из цельной скалы фигуру Большого сфинкса, не предназначавшуюся для захоронения фараона.

Фараоны, разумеется, хотели обеспечить себе комфортную загробную жизнь, но зачем некоторые, как, например, основатель IV династии Снофру, возводили себе по нескольку пирамид? Неужели предполагали, что в вечности захочется перебраться из одной усыпальницы в другую?

Пирамида Джосера. Мемфис, Египет

Пирамиды Египта поражают идеальными формами, масштабами, строгой ориентацией по сторонам света и невероятной для своего времени инженерной точностью. Недаром в древности говорили: «Все боится времени, а время боится пирамид». Построенные инженерными гениями, они веками хранили тела фараонов, их богатства и тайны.

Еще до пирамиды Джосера египтяне хоронили правителей в мастабах – массивных прямоугольных сооружениях с подземными камерами, которых могло быть несколько. Надземная часть включала храм и отдельное помещение – сердаб – со статуей усопшего на случай повреждения мумии. В погребальную камеру вела вертикальная шахта глубиной от трех до тридцати метров. Когда фараоны перешли к строительству пирамид, мастабы стали местом упокоения знатных вельмож.

Переход к строительству хорошо знакомых нам гладкостенных пирамид начался в III династии (около 2686–2613 года до нашей эры) со ступенчатых форм, самой известной из которых остается пирамида Джосера. При IV династии мастера научились придавать сторонам пирамид ровную поверхность и покрывать их отполированными плитами белого известняка, добытого в Турских каменоломнях. На солнце они сияли, как гигантские зеркала. Самые известные – пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина в Гизе. Величайшая из них – пирамида Хеопса, или Хуфу, достигала высоты 146,6 метра. Сегодня она ниже примерно на девять метров из-за утраты облицовки и природных разрушений.

Внутри пирамид размещались погребальные камеры с телами фараонов и их богатствами, которые должны были обеспечить им роскошное существование в загробном мире. Строители заботились и об эмоциональных потребностях усопших, украшая стены фресками с изображениями бытовых сцен. Однако в трех великих пирамидах Гизы надписей и рисунков не обнаружено, а найденные саркофаги оказались пустыми.

Для археологов пирамиды и мастабы – бесценный источник знаний о далеком прошлом. В их герметичных погребальных камерах с постоянной температурой сохраняются предметы, которые в иных условиях давно бы исчезли. К сожалению, за тысячелетия многие усыпальницы были разграблены, несмотря на суровые наказания, ожидавшие расхитителей.

Со временем предпочтения правителей менялись, и с началом эпохи Нового царства строительство пирамид прекратилось. Правители Египта перешли к созданию скальных гробниц – тоже немалого размера. Это были длинные пещеры, вырубленные в скалах на западном берегу Нила. Картины земной жизни фараонов сменились росписями, изображавшими их существование в загробном мире. Примечательно, что захоронения располагались по социально-половому признаку: фараонов – в Долине Царей, супруг и детей правителей – в Долине Цариц, вельмож – в Шейх Абд эль-Курне и соседних некрополях.

Храм Хатшепсут в Долине Царей. Луксор, Египет

.

Представьте, какое впечатление эти гигантские сооружения производили на людей своего времени, живших в скромных домах из кирпича-сырца, если и сегодня они вызывают трепет у туристов, повидавших и Бурдж-Халифа, и Колизей, и Дворец парламента в Бухаресте – здание, которое по массе (около 4,1 миллиона тонн) считается самым тяжелым в мире.

Сегодня он либо падет в бою, либо получит свободу. Во всяком случае, так обещал хозяин школы гладиаторов, знаменитых «нероновцев», к которым Зелмис имел сомнительную честь принадлежать. Пересекая двор школы, он вскинул взгляд к небу: хорошо бы, чтобы солнце сегодня не палило слишком ярко. Его товарищ Мезенай погиб именно из-за того, что был вынужден драться, стоя лицом к слепящему закатному светилу. Противник, опытный мирмиллон из Капуи, дважды рудиарий, воспользовался этим и заставил горячего фракийца сражаться в самой невыгодной позиции.

Но Зелмис повидал немало и на такой прием не попадется. В конце концов, у себя на родине, во Фракии, он считался непобедимым воином! Видимо, он чем‐то прогневил Непобедимое Солнце, которому молились воины, прося силы и удачи в бою: как иначе объяснить, что бог не остановил его, когда он, поддавшись уговорам Мезеная, согласился напасть на небольшой римский отряд с фракийским золотом? Кто же знал, что это был лишь передовой дозор, а навстречу уже шло подкрепление? Жажда легкой добычи затмила разум. Дело закончилось так, как и должно было: их группу перебили, а выживших, в том числе Зелмиса и Мезеная, взяли в плен и вскоре продали в гладиаторскую школу. Обучать их почти не пришлось. Зелмис тяжело вздохнул. Может, зря он не свернул приятелю шею? Сколько хороших людей погибло из-за его самоуверенности и лени! Но что теперь жалеть. Мезенай уже в другом мире, и, возможно, они встретятся там сегодня. Остается лишь вспомнить римскую поговорку: De mortuis aut bene, aut nihil – «О мертвых либо хорошо, либо ничего». Вдруг дух Мезеная, ставший лемуром, сейчас слышит его мысли?

С лестницы, ведущей из покоев хозяина во внутренний двор, где кипела жизнь всей familia gladiatoria, быстро спустился мрачный doctore – наставник бойцов. Размахивая руками, он раздавал указания охране, оружейнику, врачу и прочей прислуге, без которой школа не могла работать. Зелмис криво усмехнулся: этот великан так давно жил ареной, что, наверное, уже и забыл, какое имя носил при рождении.

Вскоре их небольшой отряд добрался до Марсова поля, где сегодня проходили бои. Вместе с другими бойцами Зелмис спрыгнул с повозки и окинул взглядом толпу: возбужденные лица зрителей, суетящихся между ними сборщиков ставок и ростовщиков, торговцев – от воды и лепешек до дорогих украшений, а также рабов, несущих корзины с песком, чтобы присыпать кровавые пятна арены. Он почувствовал волнение, как боевой конь перед схваткой. Оно не распаляло, а, наоборот, собирало, обостряя чувства и заставляя тело работать на пределе.

Его вызвали первым. Оружейник подал фракийцу меч – кривую сику, единственное оружие, способное достать тело мирмиллона за краем огромного щита. И вот сам противник: в дорогой экипировке, с дельфином на щите и шлемом, гребень которого напоминал рыбий хвост. Из прорезей в маске на Зелмиса глядели холодные глаза. Неужели это тот самый, кто убил Мезеная?

Они вышли на середину арены, приветствовали императора возгласом Ave, Caesar! и заняли позиции под надзором судьи. Через несколько минут все было кончено: мирмиллон лежал на песке, залитом кровью, а Зелмис поднял руку, приветствуя рев зрителей, требовавших даровать ему свободу.

Держа в руках деревянный меч – рудис, символ освобождения, фракиец не чувствовал радости, лишь усталое удовлетворение. Радость придет позже, а пока в груди жила тревога, словно он забыл о чем‐то важном. Только по дороге в школу он вспомнил: так и не взглянул на небо. Оно было затянуто тучами, но в тот момент, когда Зелмис поднял глаза, между облаками прорвался солнечный луч. Бывший гладиатор улыбнулся: похоже, Непобедимое Солнце простило его, и теперь все будет хорошо.

Если о России говорят, что в ней сильно женское начало, то Древний Рим был проникнут духом суровой мужественности. Известное изречение Fortuna fortes adiuvat – «Удача помогает смелым» – римляне знали с детства. Они одновременно верили и в фортуну, и в фатум, не видя противоречия между личной удачей и предопределенной судьбой. Недаром своими предками они считали троянцев во главе с Энеем, которые, по преданию, выдержали долгую осаду Трои и смогли спастись, когда город пал.

В последние два века существования империи образ стойких римлян постепенно размывался, но это было связано и с изменением самого понятия «римлянин»: после эдикта императора Каракаллы 212 года гражданство получили почти все свободные жители империи. А в 402 году, когда император Гонорий перенес столицу в Равенну, Рим превратился в политическую периферию, хотя и сохранил свое символическое значение. Однако уже через несколько лет, в 408 и 409 годах, город выдержал осады, а в 410‐м – впервые за восемь веков – пал под ударами вестготов под предводительством Алариха. История Рима хранит память и о подвигах первых римлян, легенды о которых пережили века.

Император Гонорий. Консульский диптих Флавия Аниция Петрония Проба. 406 г. Музей сокровищ собора Аосты, Италия

Бернардо Строцци. Три судьбы. XVII в. Музей искусств Кливленда. Огайо, США

В отличие от египтян, римляне не рассуждали о множестве составляющих души. Их представления о посмертной судьбе были проще: жизнь – это борьба, и смелые воины после смерти должны занимать в загробном мире особое место.

Продолжительность жизни определяли три Парки, соответствующие греческим мойрам: Нона пряла нить человеческой жизни, Децима наматывала ее на веретено, а Морта в назначенный срок перерезала нить, определяя вид смерти.

Чтобы душа умершего могла попасть в загробный мир, его хоронили с соблюдением установленных обрядов. Те же, кто умирал без погребения – нищие, преступники, – не могли войти в Аид (или Орк) и становились лемурами или ларвами, беспокойными и злобными духами. Их боялись и старались умилостивить, устраивая праздник Лемурий 9, 11 и 13 мая, когда им приносили пищу и вино. В эти дни храмы закрывались, а свадьбы откладывались.

Наиболее известное мифологическое объяснение происхождения этого праздника принадлежит поэту Овидию, который в поэме «Фасты» связывает Лемурии с культом Рема. Согласно его версии, после того как Ромул убил своего брата, тень Рема явилась его старому воспитателю и потребовала установить в свою честь праздник. Так «Ремурии» (Remuria), со временем превратившиеся в «Лемурии» (Lemuria), стали днями умиротворения безвременно погибших и не обретших покоя душ.

Если же лемур проникал в дом, глава семьи должен был изгнать его особым ночным обрядом, детально описанным тем же Овидием. По правилам ритуала, хозяин вставал в полночь, омывал руки, набирал в рот черных бобов и затем, не оборачиваясь, бросал их через плечо, произнося девять раз: «Этими бобами я выкупаю себя и своих близких». Считалось, что голодные духи следовали за бобами. Затем он снова омывал руки, бил в медный таз и девять раз призывал манов – души умерших предков – покинуть дом, завершая обряд.

Питер Пауль Рубенс. Ромул, Рем и волчица. 1616 г. Музей Капитолия. Рим, Италия

Противовес злобным призракам-лемурам составляли добрые маны – обожествленные души предков. У них в феврале был свой праздник – Паренталии. В эти дни римляне пребывали в скорби по ушедшим в лучший мир членам семьи. Паренталии начинались 13 февраля с обряда жертвоприношения, который совершала главная весталка, и завершались 21 февраля большим праздником Фералиями. В эти дни родственники приносили на могилы усопших фиалки, хлеб, смоченный в вине, посыпали могилы зерном. По словам Овидия, однажды римляне, увлеченные военными делами, пренебрегли поминовением усопших, и духи предков, оскорбленные таким неуважением, восстали из подземного мира и с завываниями бродили по городу. Видимо, зрелище было настолько ужасным, что с тех пор римляне этой традицией больше не пренебрегали даже во время военных действий.

Константин Хелшер. В храме Весты. 1902 г. Аукционный дом «Вилла Гризебах». Германия

Маны считались хранителями семьи, поэтому со временем их культ сблизился с культом ларов – покровителей домашнего очага, и гениев, духов-хранителей отдельного человека. Гений был с рождения у каждого римлянина и символизировал его жизненную силу и творческое начало. Особенно почитались гении хозяина дома: в день рождения члены семьи, вольноотпущенники и рабы приносили ему дары. Особый статус имели гении императоров, и проявление недостаточного почтения к ним рассматривалось как политическое преступление. Это было своеобразным испытанием на верность государю, а в Риме к таким вещам относились очень серьезно.

Римляне были мастерами инженерного дела и войны, философия привлекала их меньше. Представления о загробном мире они в значительной мере переняли от греков и египтян. Так, после смерти душу покойного забирала богиня Морс – в римской мифологии олицетворение смерти (ее нередко отождествляли с Летумом, еще одним латинским именем смерти, обозначавшим скорее само явление гибели, а не божество). Морс передавала душу Меркурию, который в римской традиции, как и греческий Гермес, выступал психопомпом – проводником душ умерших. Его задачей было сопровождать душу в подземное царство, к вратам Аида, где ее уже ожидали хранители и судьи загробного мира.

Неизвестный автор. Афина, Гермес и Геракл выводят Цербера из подземного мира, а Персефона смотрит на них. Около 550–500 гг. до н. э. Лувр. Париж, Франция

Для римлян Аид был вполне конкретным местом, топография которого во многом отражала их миропонимание. Как и обитаемый мир в представлении древних, он был окружен водами, но здесь это были ужасные реки: Стикс, Ахерон, Коцит, Флегетон и Лета. Пейзажи загробного царства сочетали реальные черты с фантастическими.

Римский поэт Вергилий подробно описал в «Энеиде» поход в загробное царство героя Троянской войны Энея, отправившегося туда в сопровождении Кумской сивиллы, чтобы встретиться с умершим отцом Анхизом. Вход находился в пещере, где обитали чудовища и персонифицированные бедствия: кентавры, Лернейская гидра, Химера, а также Бедность, Болезни, Скорбь, Заботы, Страх, Позор и другие.

На берегу мрачной реки Стикс, за которой простирались Стигийские болота, Эней встретил сурового перевозчика Харона. Он принимал плату – один обол – и перевозил только тех, чьи тела были похоронены по обряду. Остальным приходилось сто лет бродить по берегу, прежде чем им позволяли переправиться. Харон был особенно суров к живым, пытавшимся попасть в Аид. Для этого требовалась золотая ветвь из священной рощи Прозерпины, служившая пропуском в подземное царство. Лишь немногим живым героям вроде Энея, Орфея и Геракла удалось проникнуть в Аид и вернуться.

Гюстав Доре. Стикс. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте Алигьери. 1861 г.

Римский историк Диодор Сицилийский полагал, что образ Харона мог быть заимствован из египетских представлений, где существовал перевозчик душ. Римляне были убеждены, что Харон перевозит через Стикс, но некоторые греческие источники говорили об Ахероне. Стикс считался столь страшной рекой, что даже боги клялись ее водами, зная, что нарушение такой клятвы карается изгнанием из общества богов на девять лет, из которых один год им придется провести без телесного облика. Поздняя легенда даже утверждала, что именно водой Стикса был отравлен Александр Македонский.

Дальше путь Энея пролегал мимо грозного трехголового пса Цербера, сторожившего границу между мирами живых и мертвых и не позволявшего ее пересечь без дозволения – ни в одну, ни в другую сторону.

Согласно мифу, Цербер был сыном чудовищного великана Тифона и полузмеи-полуженщины Ехидны. Среди его братьев и сестер называли Лернейскую гидру и Немейского льва. В большинстве источников у Цербера три головы, однако Гесиод упоминал о пятидесяти, а отдельные авторы насчитывали еще больше. От матери он унаследовал змеиный хвост и множество змеиных голов на спине.

Но даже у столь грозного стража бывали промахи. В мифе об Орфее, отправившемся вернуть из подземного мира жену Эвридику, певец, обученный игре на лире Аполлоном, тронул сердце пса музыкой и прошел мимо него. Кумская сивилла, сопровождавшая Энея в Аид, действовала иначе: бросила Церберу лепешку, пропитанную снотворным зельем, и тот уснул.

Питер фон Корнелиус. Аид и Персефона. Иллюстрация из книги «Мифология греков и римлян». 1864 г.

Сохранилось и предание о том, что Цербер однажды оказался в мире живых. Это произошло, когда Геракл, совершая двенадцатый подвиг, попросил у Аида (римляне называли его Плутоном) позволения вывести пса, чтобы предъявить его царю Еврисфею. Бог подземного царства согласился, но при условии, что герой сумеет усмирить стража без оружия. Геракл схватил Цербера голыми руками и держал, пока тот не перестал сопротивляться. При виде солнечного света чудовище вновь стало противиться, и Гераклу пришлось тащить его с удвоенной силой. Из пасти пса текла ядовитая пена, из которой, по преданию, выросло растение аконит. После Цербер был возвращен в Аид.

Неизвестный автор. Погребальный алтарь с рельефом, изображающим похищение Прозерпины. II в. Термы Диоклетиана. Рим, Италия

За пещерой Цербера находились души, умершие преждевременно: младенцы и невинно осужденные. Пройдя мимо них, путник попадал на загробный суд, где восседал сын Юпитера и Европы Минос, известный по преданию о Минотавре и бегстве Дедала. Затем начинались бескрайние Поля скорби, заросшие асфоделиями, где бродили тени самоубийц и тех, кто погиб от любви. На краю равнины Эней встретил души воинов, среди которых были и его погибшие товарищи. Здесь дорога раздваивалась: направо вели пути к Елисейским полям (Элизиуму) – обители блаженных, налево – к мрачному Тартару.

Александр Убелески. Эней и Анхис в царстве мертвых. XVII в. Частная коллекция

Владыкой Тартара считался брат Миноса Радамант, прославленный своей справедливостью. Он допрашивал преступников и выносил приговоры за братоубийство, мошенничество, убийство родителей, измену, мятеж, нарушение супружеской верности и другие преступления.

Среди теней, которые увидел Эней, был и Тесей – еще один герой, при жизни проникший в Аид. Вместе с другом Пирифоем он задумал похитить дочерей Зевса: сначала малолетнюю Елену, а затем супругу Плутона Прозерпину. Они были обманом усажены на зачарованный трон, к которому приросли. Через четыре года сюда пришел Геракл и освободил Тесея, а Пирифой остался в подземном мире навечно, расплачиваясь за посягательство на супругу владыки мертвых.

Кристиан Готлиб Краценштайн Штуб. Орфей и Эвридика. 1806 г. Новая глиптотека Карлсберга. Копенгаген, Дания

Богов подземного мира в римской религии было несколько, но со временем их образы слились. Самым древним считался Диспатер (часто просто Дис), в честь которого раз в сто лет устраивались Секулярные игры. Главным событием этих торжеств было ночное принесение искупительных жертв подземным божествам. Считалось, что Дис ведает как богатствами земли – полезными ископаемыми, кладами, плодородием почвы, – так и судьбами умерших.

Постепенно образ Диспатера слился с Плутоном, чье имя по-гречески означает «богатый». Плутон же в римской традиции был отождествлен с греческим Аидом и воспринял черты Орка – древнего бога смерти и наказания, почитавшегося еще у этрусков. Так, в представлении римлян, «окончательным» владыкой загробного мира стал Плутон, объединивший власть над подземными богатствами и над душами умерших. Иногда он выезжал в мир живых на колеснице, запряженной четырьмя вороными конями, выискивая себе новую жертву, и однажды таковой стала юная Прозерпина, дочь Юпитера и богини плодородия Цереры, которую он похитил во время ее прогулки за цветами и увез в Аид. Скорбь Цереры была столь велика, что земля перестала плодоносить, и боги вынуждены были вмешаться. Плутон согласился отпустить Прозерпину, но перед этим заставил ее съесть зерна граната, чтобы она непременно вернулась к нему. С тех пор полгода она проводит на земле, принося весну и лето, а остальное время – в подземном мире, что объясняло смену времен года. В честь божественной четы устраивались очистительные Терентинские игры.

После смерти, согласно рассказу Анхиса в VI книге «Энеиды», души проходят очищение от земных пороков. Одни искупают вину через муки и испытания в мрачных местах, другие – через тихую радость и умиротворение Элизиума. Этот процесс длится долгие века, пока не исчезнут все следы прошлой жизни. Лишь тогда души, полностью освобожденные от телесной скверны, остаются в Элизиуме, где проводят тысячу лет, наслаждаясь покоем, светом и гармонией. Но по велению судьбы наступает час, когда им предстоит вернуться в мир живых: перед новым рождением они пьют воду из Леты – реки забвения, чтобы стереть воспоминания о прежних жизнях. Анхис показывает Энею огромную толпу душ, готовых к этому пути: среди них – будущие герои и правители Рима, полководцы и мудрецы.

Эсквилинский холм в древности имел мрачную репутацию: здесь хоронили рабов, бедняков, казненных и даже свозили туда мусор. До времени правления императора Августа и благоустройства этой территории его старались избегать для достойных захоронений. Фраза «только не на Эсквилин» в Риме означала: «хороните где угодно, но не в том проклятом месте».

Римляне относились к проводам усопшего с исключительной серьезностью. Основой была древняя традиция почитания душ предков – манов, которые, как верили, продолжали оберегать свой род и после смерти. Обеспечить им достойный переход в загробный мир считалось важнейшей обязанностью семьи. В похоронных обычаях римлян можно найти и греческие, и египетские черты. Бедняки чаще прибегали к кремации, тогда как состоятельные граждане возводили усыпальницы, нередко настоящие мавзолеи, что обходилось в немалую сумму.

По обычаю, умирающего клали на землю, так как считалось, что он легче испустит последний вздох, возвращаясь к матери-земле. Все это происходило в окружении семьи, и ближайший родственник закрывал покойному глаза. Далее тело переходило в распоряжение гробовщиков, полликторов. Те обмывали его, натирали благовониями, одевали в соответствующую статусу одежду, клали в рот монетку для Харона и при необходимости снимали прижизненную или посмертную восковую маску (imago). Если умерший занимал высокую должность, голову венчали дубовым, лавровым или золотым венком в зависимости от заслуг. Простым римлянам полагалась тога.

После облачения в доме появлялись плакальщицы, исполнявшие заупокойные песни над телом, выставленным в атриуме. У входа в дом помещали ветки кипариса, сообщавшие, что под этой крышей скончался человек. До похорон, обычно проходивших на второй день, дом считался нечистым. После упокоения родственника устраивалась тщательная уборка, чтобы душе не пришла мысль вернуться в свое прежнее жилище.

Похороны в Риме превращались в торжественное шествие. Это был способ прославить заслуги усопшего и напомнить о древности его рода. Помимо многочисленной родни и зависимых от дома людей, приглашенных специальным глашатаем, в процессии шли музыканты: флейтисты, если покойный был молод, или трубачи, если это был уважаемый старец. Вместе с ними шли плакальщицы и танцовщики, среди которых один, надев маску покойного, изображал его манеру держаться и говорить.

Затем восемь мужчин несли богато украшенные носилки, на которых покойник возлежал на боку в позе живого человека, подперев голову рукой. Если он был воином, рядом клали трофеи – доспехи побежденных или венки за доблесть.

Особое место в похоронах во времена Республики занимали всадники и колесницы с людьми в раскрашенных восковых масках знаменитых предков рода, одетых в соответствующие костюмы. Это было торжественное напоминание о славе предыдущих поколений. При императорах обычай быстро сошел на нет, поскольку демонстрировать величие старых родов стало нежелательно.

Шествие продолжали одетые в траурные одежды родственники, друзья, клиенты. По пути на место кремации похоронная процессия делала остановку на главной площади Рима – знаменитом форуме, где покойника устанавливали вертикально, а в честь него и его предков произносилась хвалебная речь – панегирик – с перечислением всех заслуг. После этого тело доставляли к месту кремации. Ближайший родственник подносил факел к политым маслом бревнам. Когда костер прогорал, пепел гасили водой или вином, собирали в урну и помещали в семейную усыпальницу. Знатные роды Рима соперничали в роскоши оформления гробниц, возводя их вдоль главных дорог.

Фрески, скульптуры и мозаики с изображениями сцен загробного мира украшали погребальные помещения. Чаще всего они показывали путь души в загробный мир, встречи с божествами и картины блаженства или наказания.

Все это касалось лишь состоятельных горожан. Бедняки часто не могли позволить себе даже перевозку тела. Чтобы их души не блуждали сто лет по берегу Стикса в ожидании Харона, они объединялись в «похоронные коллегии». Члены таких союзов устраивали общие трапезы, собирали средства на погребение и обеспечивали достойное место захоронения – не в братской могиле на Эсквилине, а в урне, установленной в катакомбах, превращенных в колумбарии на тысячи ниш.

Похоронные обряды сопровождались угощениями: перед началом процессии, у усыпальницы и по истечении траура на девятый день. Традиция «погребальных игр» восходила к этрускам и со временем в Риме трансформировалась в гладиаторские бои.

Некоторые папы использовали замок как укрепленную резиденцию. Папа Александр VI (Родриго Борджиа) много сделал для его украшения, но преступления, совершенные им здесь, надолго отпугнули преемников. Сегодня в бывшей усыпальнице Адриана размещен Военно-исторический музей. Свое нынешнее название замок получил благодаря легенде о папе Григории Великом, которому во время моровой чумы привиделся на крыше задания архангел Михаил как знак скорого конца эпидемии.

Гладиаторские бои, которые мы привыкли считать символом жестоких римских развлечений, изначально имели совсем другой смысл – они были связаны с культом смерти. Первые поединки не устраивались ради забавы публики. Это была часть похоронного обряда, жертва, приносимая вместе с умершим знатным человеком, чтобы почтить его и проводить в иной мир. Кровь бойцов считалась подношением духам предков и богам подземного царства. Со временем ритуал превратился в зрелище: религиозный смысл уходил на второй план, уступая место азарту толпы. Но память об истоках оставалась. Именно поэтому бои так легко прижились в Риме – в обществе, где почитание предков и идея жертвоприношения мертвым были важной частью жизни, схватка на арене воспринималась не только как забава, но и как продолжение старинных обрядов.

Мозаика с изображением гладиаторов. Около 320 г. Галерея Боргезе. Рим, Италия

На основании росписи из Гробницы авгуров в Тарквинии (около 520 года до нашей эры), где изображены человек с собакой и его противник с палкой, долгое время считалось, что гладиаторские игры римляне заимствовали у этрусков. Однако прямая связь этой сцены с гладиаторскими боями не доказана. Вероятнее всего, роспись изображала ритуал, а не поединок гладиаторов.

Руины Ludus Magnus, Большой школы гладиаторов. Рим, Италия

Благодаря находкам в Кампании, прежде всего в Капуе, где обнаружены фрески IV века до нашей эры, а также свидетельству Тита Ливия, стало ясно: истоки гладиаторских боев лежат именно там, а не в Этрурии. В Кампании они входили в состав погребальных игр наряду с гонками колесниц и кулачными боями. Там же появились первые амфитеатры и специализированные гладиаторские школы. Таким образом, если римляне и узнали о гладиаторских сражениях от этрусков, то те сами, по всей вероятности, переняли их у кампанцев.

Первое достоверное упоминание о гладиаторских боях в Риме относится к 264 году до нашей эры. Тогда на погребальных играх в честь Децима Юния Брута Перы сражались три пары гладиаторов. С этого момента традиция получила развитие. Уже через полвека, на похоронах Марка Эмилия Лепида, зрителям было представлено двадцать две пары бойцов.

Ганнибал во время Второй Пунической войны устраивал поединки среди военнопленных, главным образом представителей италийских и кельтиберийских племен, а Сципион Африканский перенес эту практику в Испанию. В боях участвовали не только рабы, но и свободные граждане. Известен случай, когда два кузена, Корбис и Орсуя, решая спор о власти в городе Ибис в Испании, сразились друг с другом именно как гладиаторы.

Число пар продолжало расти. Римляне отличались стремлением к соперничеству и демонстрации щедрости. На похоронах Тита Фламина в 174 году до нашей эры на арену вышли уже семьдесят четыре гладиатора, и зрелище длилось три дня. Если количеством удивить публику было уже невозможно, хозяева похорон старались поразить зрителей необычными зрелищами. Одни хотели выставить на арену женщин-гладиаторов, другие – подростков. Но когда один эксцентричный старик пожелал, чтобы сражались совсем малые дети, даже римляне сочли это чрезмерным и отказались исполнить его прихоть.

Со временем гладиаторские бои вышли за рамки погребальных ритуалов и стали частью повседневной жизни. Постепенно они начали приурочиваться к важным семейным или государственным событиям, включая выборы— это был удобный способ склонить к себе избирателей. В некоторых городах Италии страсть к зрелищам доходила до крайностей. Так, в Полленции жители задержали похоронную процессию и не выпускали родных умершего с площади, пока те не согласились оплатить гладиаторские игры.

Неизвестный автор. Мозаика с изображением раненого гладиатора. I в. н. э. Лептис-Магна, Ливия

Не стоит обвинять римлян в особой кровожадности. Кровь на похоронах лилась у многих древних народов. В «Илиаде» Ахилл, о котором уже говорилось ранее, поминая Патрокла, заколол двенадцать троянских юношей. Подобные жертвоприношения существовали у португальцев, сирийцев и германцев. У славян также были обычаи сопровождать погребение кровавыми обрядами. Римляне лишь сделали подобные жертвоприношения более зрелищными и организованными.

Народ требовал развлечений и получал их. Первые гладиаторские бои, проведенные за казенный счет, состоялись в 44 году до нашей эры на похоронах Юлия Цезаря. Империя поняла: кроме хлеба, населению нужны зрелища, и стала давать их. Нобили рассудили, что лучше позволить толпе кричать на трибунах, чем рисковать столкнуться с ней на улицах. С расширением римских границ амфитеатры начали строиться и за пределами Италии: в Лютеции (Париж), Арелате (Арль), Немаусе (Ним), Аквинкуме (Будапешт) и многих других городах.

Вершиной развития этой традиции стало открытие в 80 году амфитеатра Флавиев, более известного нам как Колизей. Игры, устроенные в честь этого события императором Титом, продолжались сто дней. Само сооружение стало не только местом гибели тысяч людей и зверей, но и памятником римскому инженерному гению. Огромная чаша арены, украшенная мрамором, статуями и позолотой, вмещала около пятидесяти тысяч зрителей. В первые годы существования амфитеатр, вероятно, использовался и для имитаций морских боев, хотя полноценные навмахии чаще устраивались в специально созданных бассейнах. Впоследствии, когда под ареной появились гипогеи – подземные помещения для зверей, декораций и машин, – эта возможность исчезла.

Система лифтов и люков позволяла выпускать животных и выводить сценические декорации в самых неожиданных местах арены, создавая эффект внезапности. Над зрительскими местами натягивался велум – огромный полотняный тент, защищавший от солнца. Колизей стал символом Рима, вобрав в себя и жестокость зрелищ, и величие архитектуры.

Римляне, люди практичные и ориентированные прежде всего на общественный порядок, не создали столь разнообразного и красочного пантеона, каким обладали греки. Конечно, они тщательно соблюдали все предписанные понтификами церемонии, но для многих эти ритуалы со временем становились рутиной. Неудивительно, что мистические культы Востока, в первую очередь Сирии и Египта, произвели сильное впечатление на римлян, особенно на городской плебс.

Неизвестный автор. Фреска. Исида приветствует Ио в Египте. I в. н. э. Помпеи, Италия

По словам Теодора Моммзена, египетские божества проникли в Рим стремительно и во множестве: вместе с Исидой появились Осирис – вечно умирающий и возрождающийся бог, Серапис, соединивший в себе черты Осириса и греческих представлений о загробном владыке, молчаливый Гарпократ и Анубис с головой шакала. В 58 году до нашей эры, когда народный трибун Клодий ослабил запреты на собрания и коллегии (различные объединения граждан), культ Исиды получил особенно широкое распространение.

Культ Исиды был особенно распространен среди женщин легкого поведения и беднейших слоев общества. Народное восхищение новой богиней не знало границ: ее статуи устанавливали даже на Капитолии, и лишь по распоряжению сената они удалялись. Особенно показателен эпизод 49 года до нашей эры, когда сенат постановил снести храмы Исиды, построенные в городской черте. Рабочие отказались приступить к разрушению, и консулу Луцию Эмилию Павлу пришлось собственноручно нанести первый удар топором. В 53 году до нашей эры вышел строгий приказ об уничтожении всех ее святилищ и о запрете поклонения богине даже в частных домах.

Однако искоренить культ было невозможно. Более того, с течением времени он только укреплялся. По свидетельству Светония, император Домициан, спасаясь от врагов, однажды переоделся в одежды жреца Исиды. После этого он изменил политику в отношении ее последователей.

Храм Исиды с колоннами. Помпеи, Италия

В культе Исиды римляне, привыкшие к сухим обрядам понтификов, неожиданно столкнулись с мистерией, которая обещала не только защиту в повседневных делах, но и надежду на спасение после смерти. В отличие от многих официальных богов, Исида воспринималась как божество, близкое каждому человеку: она сопровождала своих почитателей и в жизни, и за ее пределами.

Особое значение в римском культе Исиды имели погребальные обряды. При храмах богини существовали братства, которые брали на себя заботу о похоронах бедняков и рабов. Участие в таинствах Исиды считалось залогом того, что душа не останется блуждать в подземном мире. В эпитафиях встречаются формулы: pro salute animae («во спасение души») и обращения к богине с просьбой «даровать вечную жизнь» или «обеспечить спокойное плавание через мрак смерти» – явный отголосок египетских представлений о загробном путешествии Осириса.

По свидетельству Апулея («Золотой осел»), сама богиня обращается к человеку: «Когда, прожив отмеренный срок, сойдешь в преисподнюю, то и там, в том самом подземном мире, ты будешь лицезреть меня светящейся во мраке»[6]. Эти слова показывают, что римляне воспринимали Исиду как проводницу душ, ту, кто встречает умершего и помогает ему перейти в иной мир.

Неизвестный автор. Фреска с изображением собрания Исиды. I в. н. э. Геркуланум, Италия

Археология подтверждает этот аспект культа. В Помпеях найдены изображения процессий жрецов Исиды, ведущих погребальные шествия. В римских некрополях встречаются посвящения: «Исиде Мириониме – за душу умершего». Богиню прямо просили заботиться о душе умершего, словно о мореплавателе, которого она должна провести через бурное море смерти.

Неслучайно культ Исиды особенно ценили те, кто не имел гарантии достойного погребения: женщины, вольноотпущенники, бедняки и рабы. Для них она становилась не только покровительницей в жизни, но и единственной защитой после смерти. Постепенно именно эта сторона культа – забота о мертвых и надежда на бессмертие – сделала его столь устойчивым в Риме. Египетская богиня превратилась в универсальную защитницу, которая не только помогала в делах повседневных, но и обещала своим почитателям безопасный путь в загробный мир.

Иван-царевич натянул поводья, разглядывая жилище Бабы-яги – частокол с насаженными на колья человеческими головами, за которым виднелась крыша избушки. Ворота в ограде были, но желания пройти через них не возникало: их запирали две руки, сжимавшие весьма зубастый замок.

Привязав коня к ближайшему дереву, Иван тяжело вздохнул и, перехватив поудобнее меч, направился к воротам, выставив перед собой острый клинок. С гораздо большим удовольствием он бы сейчас сидел во дворце, слушая странствующих гусляров, но делать было нечего: сам виноват, что Кощей украл его жену Василису, и только старуха знала, где ее найти.

Дома его провожали как на смерть: матушка рыдала, отец крепился из последних сил – негоже царю рыдать, пусть даже провожая единственного сына и наследника. Воспоминания о родных и Василисе придали сил, царевич ударил мечом по зубастому замку. Тот с лязгом распался на части, а руки, державшие его, исчезли, словно растворились в воздухе.

Приободрившись, Иван взглянул на избушку: ни окон, ни дверей… Интересно, как попасть внутрь? Вспомнился совет старого дядьки, и, набрав в грудь побольше воздуха, незваный гость гаркнул, стараясь придать себе грозный вид:

– Избушка-избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!

Требование было довольно странным, поскольку густой мрачный лес окружал жилище Бабы-яги со всех сторон, тем не менее заклинание сработало. Избушка зашаталась и, громко потрескивая, начала медленно разворачиваться, неуверенно переступая огромными куриными ногами, пока не повернулся к Ивану входом, представлявшим собой огромную зубастую пасть. Да уж, гостеприимством тут и не пахло…

Посреди избы на широкой лавке лежала старуха со вросшим в потолок носом. При появлении Ивана она засопела, принюхиваясь, и вдруг проговорила низким голосом:

– Фу-фу, чую, русским духом пахнет!

От всего этого Ивану стало не по себе, а Баба-яга, открыв глаза, уселась на лавке и поглядела на него исподлобья:

Иван Билибин. Иллюстрация к «Сказке о трех царских дивах и об Ивашке, поповском сыне». 1911 г. Институт искусств. Чикаго, США

Борис Зворыкин. Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

– Дело пытаешь али от дела лытаешь?

По-хорошему, надо было быстро выложить страшной хозяйке свою просьбу и бежать, не чуя под собой ног, но Иван собрал волю в кулак и, как было велено, заявил, усмехнувшись:

– Ну разве так встречают гостей? Ты меня сначала в баньке попарь, накорми-напои, спать уложи, а уж потом о деле расспрашивай.

– Ишь, какой умный! – с коротким дребезжащим смешком отозвалась хозяйка избы. – А не боишься?

Иван помотал головой.

– Ладно, попарю я тебя, – согласилась хозяйка. – Только потом не обессудь…

О восточнославянской мифологии мы знаем не так много: от языческих времен практически не дошло письменных источников. Однако древние представления не исчезли бесследно – они проступают в народных обрядах, былинах и особенно в сказках, где языческие мотивы легко заметить даже сегодня.

То, что мы называем восточнославянской мифологией, во многом восстановлено учеными на основе этнографических данных и позднего фольклора. В XIX веке Александр Афанасьев в своем знаменитом труде «Поэтические воззрения славян на природу» собрал и осмыслил множество сказаний, заговоров и поверий.

В XX веке Борис Рыбаков предпринял собственную реконструкцию языческого миропорядка, связывая фольклорные образы с археологическими находками и письменными источниками. Поэтому, когда мы читаем о древних славянских верованиях, важно понимать: это не прямые свидетельства язычества, а то, что дошло до нас через народные предания и последующие попытки ученых восстановить картину прошлого.

Для древнего человека граница была ясна: мир делился не на праведников и грешников, а на живых и мертвых. Первые жили своими делами на земле, вторые пребывали в загробной стране, которая представлялась чудесным местом: там не было болезней и голода, зеленели луга, текли чистые реки, а души продолжали привычный уклад. Считалось, что именно туда на зиму улетали птицы и уползали змеи. По одной версии – в Ирий, по другой – в подземное царство, где они зимовали, свернувшись в огромный клубок.

Эта чудесная страна мертвых называлась Ирием или Вырием. В сказочной традиции ее отождествляли с островом Буяном, лежащим «на море-окияне». Там возвышался камень Алатырь – «всем камням отец», символ мирового центра. Здесь же стояло мировое древо, соединявшее разные сферы Вселенной, и обитали волшебные звери. В этих образах легко узнается то, что исследователи называют универсальной мифологической моделью.

Топографию загробного мира представить непросто: одни источники помещают его на небо, другие – под землю, третьи – на хрустальную гору. Но одно ясно: Ирий находился далеко, «на краю света». Между миром живых и миром мертвых пролегала преграда: море или река, перейти которую смертному было невозможно. Эти воды представлялись бурными, а иногда и огненными.

Николай Богданов-Бельский. Новая сказка. 1891 г. Национальный художественный музей Республики Беларусь. Минск

В сказках границей стала река Смородина. Название ее связывали не с ягодами, а с грудами костей на берегах: слово произошло от «смердеть». Через реку был перекинут Калинов мост, раскаленный докрасна, а это значит, что Смородина течет огнем. На том берегу мост стерегли чудовища – Змей или Чудо-юдо, а на этом – богатыри, охранявшие живых от нашествия мертвых. Этот образ перешел и в былинный эпос, где богатырям часто приходится сражаться с чудищами у рек.

В былине «Добрыня и Змей» мать предостерегает сына:

Но Добрыня нарушает запрет и сталкивается со Змеем Горынычем в образе двенадцатиголового чудовища. Следует бой, в котором герой побеждает. В этой сцене угадываются мифологические образы: река огня и чудовище, охраняющее переход в иной мир.

Однако Смородина не единственная река в мифологическом воображении. С ней соседствует другой образ – молочной реки с кисельными берегами. Сегодня ее вспоминают как мечту лентяев о приятной жизни, но в древности смысл был иным. Существует интерпретация, что это проекция Млечного Пути, по которому души отправлялись в мир иной.

Кисель в старину имел сакральное значение: это был не жидкий ягодный напиток, а густая зерновая масса. По ее поверхности могло течь молоко – символ жизни, первой пищи младенца. Недаром молочные братья считались такими же близкими, как кровные. Поэтому сочетание молочной реки и кисельных берегов отражало не изобилие, а мифологическую двойственность «жизнь – смерть».

Так, в былинах и сказках, где появляются Ирий, Буян, Алатырь, Смородина и Калинов мост, сохранились не просто сказочные образы, а остатки древних мифологических представлений. Часть из них – это подлинные отголоски язычества, а часть – результат поздних научных реконструкций XIX–XX веков. Но вместе они создают картину, которая помогает нам заглянуть в мифологический мир наших предков.

Саамский склад на сваях. Ньялла, Финляндия

Души умерших, по представлениям восточных славян, могли попадать в загробный мир разными путями. Одни верили, что те переходят по мосту, будь то река или радуга. Другие представляли себе восхождение по мировому дереву, чаще всего дубу. Третьи считали, что душа улетает в Ирий вместе с птицами, отправлявшимися туда зимовать. Четвертые настаивали, что путь лежит по воде, на лодке или в ладье. Пятые рассказывали о подъеме на хрустальную гору; существовала даже причудливая версия, что для удобства люди всю жизнь собирали свои обрезанные ногти в мешочек, чтобы можно было цепляться ими за гладкие стены горы[8].

Родные покойного стремились помочь душе достичь загробного мира легче и быстрее, совершая символические действия. Умерших хоронили в ладье или в гробах, напоминавших лодку, – считалось, что душа отправляется в путь по воде. Иногда делали мостики через могилу, пекли лепешки в виде лесенок, развешивали на деревьях полотенца или рушники. Особое значение имело ритуальное кормление души: еду ставили у могилы или оставляли на поминках, чтобы усопшему было сытно в другом мире. В могилу клали предметы, которые могли пригодиться в загробной жизни. Насколько все это помогало душе, сказать невозможно, ведь, как говорили в народе, «оттуда еще никто не возвращался».

Борис Зворыкин. Василиса Прекрасная. Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

От описаний загробного мира перейдем к волшебным сказкам, где эта тема звучит особенно ярко. Их сюжетная схема удивительно устойчива. Герой, живший спокойно, оказывается вынужден покинуть привычный мир и отправиться в «тридевятое царство, тридесятое государство». Путь туда долог, труден и, главное, неведом. Герою нужен проводник, и он прекрасно знает, где его искать: в глубине леса, у Бабы-яги.

Баба-яга – один из самых загадочных персонажей русских сказок. В ее образе сочетается многое: она и страж границы миров, и хранительница артефактов, и мудрая советчица. В отличие от других героев – Ивана-царевича, Кощея Бессмертного или Василисы Прекрасной, чьи характеры неизменны, – в одной сказке из собрания Афанасьева («О сильном и храбром непобедимом богатыре Иване-царевиче и прекрасной его супруге царь-девице») она наставница и помощница; в другой («Гуси-лебеди») – стремится погубить детей; в третьей («Иван-царевич и Белый Полянин») – выступает воительницей.

Эту противоречивость подробно разобрал Владимир Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки». Он предполагал, что прототипами Бабы-яги могли быть языческие жрицы, участвовавшие в обрядах инициации юношей. Эти ритуалы символизировали смерть в качестве ребенка и рождение в новом состоянии взрослого члена общины. Испытания были суровыми, иногда смертельно опасными, и именно в них могут скрываться истоки сказок о съеденных детях. Но вместе с тем жрицы хранили коллективный опыт и передавали его юношам – в сказках это превращается в дары Бабы-яги. В тяжелые времена женщины на Руси нередко сражались рядом с мужчинами, и этот опыт тоже мог отразиться в образе Яги-воительницы.

Борис Зворыкин. Василиса Прекрасная. Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

Если говорить об инициации, то в древности это был не просто красивый ритуал, а граница между детством и взрослостью. Подростков уводили в лес, в особую огражденную постройку, где испытывали на выносливость и умение переносить трудности. Важным было и переживание собственной смерти: считалось, что юношу съедает тотемный зверь, после чего он рождается заново.

Одним из таких испытаний в реконструкциях называют ритуальное «запекание» в печи. Возможно, именно этот образ превратился со временем в сказочный мотив: Яга пытается засунуть ребенка в печь. Любопытно, что в сказках она почти никогда не успевает съесть героя.

Особенности дома Бабы-яги тоже многозначны. Фольклористы обращают внимание, что избушка на курьих ножках напоминает гроб или погребальную постройку. Сама Яга имеет черты покойницы: ее костяная нога указывает на принадлежность к миру мертвых, а способность чуять гостя напоминает о различии запаха живых и усопших. Просьбы героя истопить баню, накормить и уложить спать можно рассматривать как символическую последовательность погребальных обрядов: омовение, поминальную трапезу и захоронение. Таким образом, встреча с Бабой-ягой становилась символической смертью, после которой герой мог отправиться дальше – в «некоторое царство, тридевятое государство».

Неизвестный фотограф. Владимир Пропп. 1928 г.

В ряде сказок посредниками между мирами выступают и помощники Яги – гуси-лебеди. В мифологическом сознании птицы часто выполняли роль проводников душ, и этот мотив органично вписался в сказочную традицию.

Но почему образ Бабы-яги оказался связанным именно с лесом? Почему она не живет под землей, в горах или во льдах, как многие другие хтонические персонажи? Дело в том, что, согласно верованиям восточных славян, души усопших до похорон скрывались в деревьях, которые служили им временным убежищем. Считалось, что души могут принимать облик птиц и сидеть на вершинах деревьев, готовясь к путешествию на небо. Отсюда возник обычай приносить на Троицу в дом зеленые ветви, чтобы пришедшим в гости душам было где остановиться и отдохнуть. Баба-яга по сути своей играет роль пограничного стража между мирами живых и мертвых, поэтому лес для нее становится самым естественным местом обитания. У восточных славян существовало множество сказок, где фигурировали растения или деревья, выросшие на могилах невинно убиенных людей. Из их ветвей или стеблей мастерили дудочку или свирель, и та указывала на убийцу. Такова, например, сказка «Серебряное блюдечко и наливное яблочко».

Иван Соколов. Гадание девушек в Троицын день. «Русский художественный листок». 1860 г.

Старшим «коллегой» Бабы-яги в сказочном мире выступает Кощей Бессмертный, чья смерть заключена в причудливой «матрешке»: в сундуке, висящем на высоком дубе, спрятан заяц, в зайце находится утка, в утке – яйцо, а в яйце игла, в которой скрыта смерть Кощея. Дуб этот не простой, а мировое древо, растущее в загробном мире на острове Буяне. Таким образом, даже сама смерть смертна. Причем версия с иглой – не единственная. В одних текстах смерть Кощея наступает от его собственного коня («Марья Моревна»), в других – от стрелы (былина «Иван Годинович»). Сам Кощей предстает то как злой чародей, то как иссохший скелет – олицетворение самой смерти. Живет он на краю света: либо в ледяном северном царстве, либо в горной пещере. И то и другое выглядит вполне логично: для жителей равнин Крайний Север и высокие горы ассоциировались с враждебным, опасным пространством, и именно туда переносился образ врага рода человеческого.

Юлиан Шюблер. Накануне Троицы. Гравюра с картины И. Ижакевича. 1888 г.

Георг Шлихт. «Жар-птица». Ежемесячный литературно-художественный иллюстрированный журнал. 1920 г., № 7

Дворец мрачного чародея традиционно изображался наполненным золотом, которое он ревностно охраняет. Это богатство само по себе выступало знаком «загробности». В волшебных сказках драгоценный желтый металл связан с иным миром: золотом сияет Жар-птица, возвышаются золотые дворцы («Медное, серебряное и золотое царства»), сверкает златогривый конь («Иван-царевич и Серый волк»).

Так, разобравшись с этими образами и символами, обратимся к невинной на первый взгляд детской сказке «Гуси-лебеди». Она рассказывает о том, как дети – сестрица Настенька и братец Иванушка, – ослушавшись родителей, отправились гулять во двор. Пролетавшие мимо гуси-лебеди унесли Иванушку к Бабе-яге, и девочке пришлось отправиться на поиски. На пути она встретила печь, яблоньку и молочную реку. Каждая из них просила девочку о помощи, но Настенька всем отказала. Это означало, что она не прошла символическое испытание, которое в сказочном контексте отражает инициацию. Наконец девочка нашла избушку Бабы-яги, рядом с которой сидел брат, играя серебряными яблочками. Настенька вошла в избу и попросила позволения отдохнуть. Яга согласилась и отправилась растопить баню – символическое омовение покойника. Девочке же она велела прясть кудель. На помощь Настеньке пришла мышка, которая в обмен на кашу предупредила, что хозяйка собирается сначала попарить девочку в бане, а затем зажарить в печи и съесть. Мышка согласилась спрясть за Настеньку кудель – пучок льняного или конопляного волокна, приготовленного для прядения, – и посоветовала хватать брата и бежать.

Дальше события развиваются стремительно. Когда Баба-яга поняла, что добыча сбежала, то в ярости послала гусей-лебедей вдогонку. Настенька с братом подбежала к молочной реке и стала просить ее укрыть их. Речка потребовала отведать киселя и обещала помощь. На этот раз девочка выполнила просьбу, и река спрятала их под кисельным берегом. Затем детям помогли яблонька и печь – теперь Настенька, наученная опытом, приняла их угощения: яблоко и пирожок. Это уже означало, что она прошла символическую инициацию, связанную с домом, браком и женской зрелостью.

Франц Тейхель. Гуси-лебеди. 1850 г.

Финалом становится момент, когда сестра и брат спасаются от Яги, забравшись в печь. Этот образ явно отсылает к материнскому лону: дети символически умирают и затем рождаются заново. Настенька выходит из испытания девушкой, готовой к будущей семейной жизни.

В глубокой древности представления о смерти и погребении у славян постепенно менялись вместе с образом жизни и культурой. На ранних этапах умерших хоронили в позе эмбриона, как будто готовя к новому рождению. Позднее, уже на рубеже бронзового и железного веков, порядок захоронения изменился. Усопших стали хоронить лежащими на спине, с выпрямленными руками и ногами, словно мирно спящих. Именно отсюда и пошло слово «покойник»[9]: умерший представлялся не исчезнувшим, а продолжающим «спокойно спать» в земле, охраняя родовую территорию и усиливая ее плодородие.

Со временем похоронные обычаи усложнились. Оседлый образ жизни и земледелие делали особенно значимыми явления природы: дождь, молнию, солнце. Считалось, что души усопших могут быть посредниками между миром людей и небесными силами, прося за живых. В середине II тысячелетия до нашей эры наряду с захоронением тела в землю (ингумация) появляется кремация, то есть сожжение покойника на костре[10]. Теперь душа не оставалась возле тела, а возносилась вместе с дымом погребального костра в Ирий, к богам. Там она могла замолвить слово за род и выпросить дождь или удачу.

Тем не менее связь мертвых с миром живых сохранялась. Считалось, что души возвращаются в мир живых в особые дни, когда их поминали возле могил. Ингумация и кремация долго существовали параллельно: то одна, то другая традиция выходила на первый план.

Для обряда кремации сооружался особый погребальный костер, называвшийся «крада велика». Его высота достигала 3–4 метров, площадку окружали рвом глубиной около полуметра и шириной примерно двадцать сантиметров, с общим диаметром до семи метров. Конструкцию обносили легкой оградой с воротами и укладывали по периметру снопы соломы, создававшие густой дым[11].

После сожжения тела устраивалась тризна, которая включала в себя ритуальные игры и состязания, подобно тому, как у римлян похороны сопровождались поминальными играми.

Особое место в обряде занимала домовина – деревянное сооружение, похожее на уменьшенный дом. Она стояла на четырех столбах или пнях, что напоминает избушку на курьих ножках. Обычно домовина представляла собой двускатное строение размером примерно 1,5 × 2 метра с маленьким окошком. Ее очень точно изобразил Николай Рерих в картине «Изба смерти». После сожжения тела прах собирали в специальную урну (или просто в горшок) и помещали в домовину либо закапывали под ней. Вместе с усопшим клали вещи, которые могли пригодиться в иной жизни: сосуды, украшения, пряслице. Со временем такие погребения объединялись в целые «города мертвых»[12].

Николай Рерих. Изба смерти. 1905 г. Музей Рериха. Нью-Йорк, США

Домовины использовались не только для погребений, но иногда и в необычных обстоятельствах. Так, Борис Рыбаков, ссылаясь на «Сказание о начале Москвы» XIV века, приводит эпизод, когда князь, спасаясь от заговорщиков, укрылся в домовине: «И нашел струбец, погребен ту был упокойный мертвый. Князь же влезе в струбец той, закрывся…».[13]

На изменение похоронных традиций большое влияние оказало соседство с кочевниками. Скифы насыпали курганы, и славяне переняли этот обычай. Под влиянием сарматов, которые не знали кремации, славяне постепенно вновь вернулись к ингумации. В разных регионах преобладало то сожжение, то захоронение в землю, и эта двойственность сохранялась вплоть до первых веков нашей эры.

Когда началось расселение славян – на юг, в сторону Балкан, и на север, к Балтийскому морю и озеру Ильмень, – возникла новая проблема. Уходя все дальше, племена оставляли могилы своих предков. А ведь никто не мог гарантировать, что чужаки не потревожат покой, не разграбят и не осквернят захоронения. Решение оказалось простым и надежным: над домовинами стали насыпать курганы разной величины. Эти курганы назывались «могылами»[14] и являлись символическим щитом, защищавшим усопших от забвения.

Особый интерес для археологов представляют княжеские курганы, такие как знаменитая Черная могила в Чернигове [15]– один из крупнейших памятников X века, сохранивший в своей глубине множество артефактов и существенно расширяющий наше знание о той эпохе. Помимо археологических раскопок, важным источником информации о погребальных обрядах стали письменные свидетельства. Наибольшую известность получил рассказ арабского путешественника Ибн Фадлана (X век), включенный А. Я. Гаркави в книгу «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских» (1870)[16].

Ибн Фадлан. Страница рукописи на арабском языке. XIII в. Институт рукописей имени Мухаммеда Физули Национальной академии наук Азербайджана

Сопоставив археологические находки и текст Ибн Фадлана, можно восстановить облик древних княжеских похорон. Сначала отмечали участок, где должен был располагаться курган, и делали первичную подсыпку земли. На ней устраивался костер. Пока шла подготовка, тело князя помещали во временную могилу с крышей. Все имущество умершего делили на три части: одну оставляли семье, вторую использовали для похорон, третью расходовали на тризну. Вместе с князем в последний путь отправлялись его кони и другие животные. По свидетельству арабского автора, с правителем добровольно уходила и одна из его наложниц. Оставшиеся дни она проводила в пирах, не выражая страха, а во время похоронной процессии ее трижды поднимали над деревянными воротами. Девушка утверждала, что видела за ними умерших родственников и покойного князя. Вероятно, жрецы вводили ее в особое состояние, в котором возникали видения.

Археологические раскопки на месте скифских захоронений пазырыкской культуры на реке Ак-Алаха, где была найдена мумия шамана. Плато Укок, Алтай, Россия

Тело князя, облаченного в лучшие одежды, и его спутницу возлагали на костер. Над погребальным огнем возводилась легкая домовина. Рядом с мужчиной клали оружие и тела жертвенных животных, возле женщины – серпы и горшок с углями. Чтобы усопший не знал нужды в ином мире, ему оставляли пищу и питье: ведра с медом и вином, еду, а также предметы быта и инструменты для строительства домовины. Так князь отправлялся в последний путь со всем необходимым для загробной жизни.

Хотя историки полагают, что освоение финно-угорских земель проходило в целом мирно, местные племена – кривичи в районе Смоленска и Пскова, а также новгородские словене – продолжали возводить курганы. На Волыни насыпи были небольшими и низкими: их едва хватало, чтобы прикрыть остатки домовины с прахом. У северян курганы становились семейными склепами: в одном могло быть до двадцати захоронений[17].

Новгородские словене сооружали сопки – круглые и высокие насыпи до десяти метров в высоту. Внутри располагались домовины и каменные вымостки. На вершине сопки устраивался алтарь, где укладывали прах; иногда вместе с умершими сжигали животных. Когда появлялась необходимость в новом захоронении, курган наращивали и снова выкладывали камнем. В экстренных случаях обходились малой ямой на западной стороне насыпи.

У кривичей курганы имели иную форму – вытянутые, длиной до шестидесяти метров, с несколькими захоронениями. Хотя кремацию проводили в стороне, перед насыпанным курганом все равно разжигали костер. Прах могли помещать в урну или просто рассыпать по поверхности.

Locutus Borg. Курган в разрезе. 2006

Варяжские сопки вдоль реки Волхов. Старая Ладога, Россия. Фото Марка А. Уилсона, Вустер-колледж Оксфордского университета

Последние курганы относятся к IX–XI векам. С распространением христианства обряды постепенно менялись: кремация уходила в прошлое, уступая место погребению тела в земле. Сначала умерших клали в колоды, позже – в гробы, которые также назывались домовинами. Однако древняя традиция сохранялась еще долго: рядом с умершими продолжали оставлять еду и питье, а на месте захоронения разводили ритуальные костры.

Прошли столетия, а курганы по-прежнему возвышаются над землей. Они стоят немыми свидетелями давних времен, напоминая о величии ушедших эпох. И, кто знает, может быть, в тишине ночи среди них все еще можно услышать призрачное ржание коней и звон чаш, поднятых в честь вождей.

Славяне-язычники воспринимали жизнь в земном мире как временное пребывание. Настоящим «домом» души считался загробный мир. Не случайно гроб назывался домовиной: он действительно представлялся «домом» умершего, иногда с вырезанным в крышке окошком на уровне лица[18].

В глубокой древности вместе с покойником в могилу (или на костер) клали предметы, необходимые ему в загробной жизни: оружие, инструменты, пищу, животных и даже женщин. Позднее, с утверждением христианства, ассортимент вещей сократился: мастерицы сопровождались в могилу веретеном, воины – мечом. В качестве новых христианских атрибутов добавлялись иконки с рушниками[19].

Однако проводы человека в иной мир начинались еще при жизни – с первых признаков приближения смерти. В доме открывали все окна и двери, отворяли засовы; если умирание затягивалось, могли даже разобрать часть крыши. Все это делалось для того, чтобы душе легче было покинуть жилище и отправиться в загробный мир. В языческие времена покойника выносили не через двери, а через пролом в стене: считалось, что так душа не вернется[20]. Позднее обычай ушел в прошлое, но сохранялся в отношении ведьм и колдунов, которых, согласно поверьям, следовало выносить через «некрещеное место».

Обряды захоронения учитывали возраст и пол умершего. Девиц и молодых женщин одевали в свадебные платья, подчеркивая нереализованное предназначение невесты. Маленьким детям в гроб могли класть нитку длиной в рост их отца, чтобы на том свете мальчики знали, насколько им следует вырасти. В могилу помещали и монеты: они служили платой «старожилам кладбища» или, по более поздним представлениям, за переправу через огненную реку. Праведников, как верили, перевозил через нее святой Николай или архангел Михаил – мотив, явно восходящий к античному образу Харона. Грешникам же предстояло преодолевать преграду самостоятельно.

Рафаэль Санти. Архангел Михаил. Ок. 1503–1505 гг. Лувр. Париж, Франция

После похорон устраивались поминки. В языческие времена они включали две части: демонстрацию удали и погребальный пир, о которых уже говорилось выше. С христианизацией первая часть постепенно исчезла, но вторая сохранилась и дожила до наших дней. Поминальные трапезы с обязательными ритуальными блюдами по-прежнему проводятся в семьях.

Неотъемлемым элементом похоронного обряда были плакальщицы, профессионально исполнявшие причитания. В «Слове о полку Игореве» упоминаются мифологические персонификации плача и скорби – Карна и Жля: «За ним возопила Карна, и Жля понеслась по Русской земле, наполняя сердца людей горем и растекаясь, словно пламя». Карна символизировала голос скорби по умершему, Жля – безысходную тоску живых[22].

Эхо этих традиций слышно даже в детских обрядах. Так, известен ритуал «похорон таракана». На праздник Воздвиженья девушки изготавливали крошечный гробик из репы или моркови, помещали туда насекомое и с причитаниями хоронили его во дворе. Все сопровождалось настоящими похоронными действиями: саваном, оплакиванием, отпеванием, поминальным пиром. Считалось, что подобный ритуал отводит смерть от живых. Фольклорист Федор Капица отмечал, что в некоторых случаях такие похороны могли устраиваться и летом: например, при засухе хоронили лягушку, поливая ее могилку водой – обряд, связанный с магическим обеспечением дождя[23].

Так в похоронных практиках восточных славян соединялись древнейшие языческие представления и новые христианские нормы. Одни элементы уходили, другие сохранялись в измененном виде, но неизменным оставалось главное: уважение к предкам и убеждение, что путь души в иной мир должен быть облегчен всеми возможными средствами.

Обязательным блюдом на поминках, проходивших после похорон, на девятый и сороковой дни, а затем через год, были кутья – пшеничная каша с медом, блины и кисель. Блины пеклись и на сороковой день: первый блин, смазанный медом, клали на подоконник – «для души усопшего»[24]. В традиции восточных славян было отдавать первый кусок или первый глоток предкам.

Кутья – обрядовое блюдо из зерна

После похорон в доме устраивалась тщательная уборка, подготовка к так называемым заупокойным дням. Люди верили, что первые сорок дней душа каждую ночь возвращается к дому, поэтому делалось все возможное, чтобы она не нашла дорогу обратно. Закрывались окна и двери, полы мылись, сани разворачивались оглоблями к кладбищу, стулья и лавки переворачивались вверх ногами, а домашним животным сообщалось о смерти хозяина. Отсюда и обычай ставить на подоконник стакан воды или водки и кусок хлеба: мол, ешь и пей, но не тревожь живых.

Существовали и иные представления о первых днях посмертного существования души: одни верили, что она все это время живет в доме, другие – что сразу же покидает его навсегда. Особенно важными считались сорок дней после смерти: именно в это время душа, по народным поверьям, отправлялась в загробный мир, и путь ее был трудным и опасным.

Наиболее распространенные представления описывают этот путь так: первые три дня до похорон душа пребывала рядом с телом, видя и слыша все происходящее. На девятый день ее приводили к Богу, где показывался рай; на двенадцатый день – ад с наглядными картинами грядущих мучений грешников. В народных преданиях упоминается даже, что душу могли посадить в горящую смолу. И только на сороковой день Господь определял ее дальнейшую судьбу.

В некоторых регионах считалось, что за сорок дней душа должна посетить все места, где бывала при жизни, а уже затем подняться в небесное царство. Отсюда выражение «провожают в последний путь». Чтобы облегчить душе этот переход, родственники вешали на деревьях веревки, строили символические мостики, пекли лепешки в виде лестниц. Лестницы делились между людьми на панихиде, что, согласно поверьям, помогало разделить между живыми мытарства души и тем самым спасти ее от лишних испытаний[25].

Неизвестный автор. Икона «Страшный суд». XVIII в. Львовский музей религии. Украина

Восточные славяне были убеждены, что смерть не разрывает связи между живыми и умершими: предки могли влиять на жизнь потомков, помогать им или, напротив, мешать. Поэтому складывалась определенная система отношений с покойными: уважение выражалось через жертвоприношения и ритуальные угощения, но вместе с тем предков строго удерживали в их «сфере», не позволяя им задерживаться среди живых. Для этого использовались обереги и заклинания.

Константин Трутовский. Поминание на Фоминой неделе. «Всемирная иллюстрация». 1877 г., № 15

Особенно сильны были отзвуки древних верований во время зимних святок, которые считались временем особой активности потусторонних сил. Колядование, сохранившееся до наших дней, в старину выглядело как визит ряженых гостей «с того света». Молодежь, наряженная в вывернутые шубы, с приделанными горбами, масками и бородами из мочала, обходила дома, пела обрядовые песни – колядки, в которых утверждала, что пришла издалека. Хозяевам желали богатого урожая и благополучия, а те бросали в мешок гостинцы. Если же хозяева оказывались скупыми, ряженые грозились навлечь на них беды или утащить в «темную ночь». Иномирная природа этих гостей подчеркивалась всем их видом: страшными личинами, неестественной речью, вывернутой наизнанку одеждой.

Так старые обычаи, унаследованные от языческих времен, переплелись с христианской традицией и дожили до наших дней, меняя формы, но сохраняя главный смысл – память о предках и связь живых с миром мертвых.

Вячеслав Костка. Коляды у белорусов. Могилевская губерния. 1903 г.

Кликанье мертвых с плачем и причитаниями у ритуальных костров, по мнению исследователей (Афанасьев, Рыбаков), было древним очистительным праздником всего племени. Люди собирались вместе, прыгали через огонь, обливались водой, звонили в колокольчики, отгоняя нечистую силу от скота и жилья. Однако с распространением христианства массовое исполнение подобных ритуалов стало невозможным, и крестьяне начали проводить их скрытно, в пределах своего дома. Вместо большого костра на улице зажигали маленький из можжевельника, собранного до рассвета, прямо на сковороде. Наряду с этим происходила и частичная «христианизация» древних обрядов: например, хозяин рисовал на дверях три креста четверговой свечой, совмещая языческое и христианское представления.

Следовавшая за этим во вторник на Фоминой неделе Радуница (или Родоница) обязывала людей посетить кладбище и помянуть своих усопших, особенно родителей. Заготовив простую деревенскую пищу, крестьяне шли к могилам. Женщины поднимали плач по ушедшим, священник служил панихиду, а на могилах раскладывали принесенное угощение и приглашали предков отведать. После этого все возвращались домой, где начиналась вторая часть обряда: поздравление молодоженов, для которых это была первая весна семейной жизни. Соседи пели у них под окнами, а молодая жена угощала гостей вареными яйцами и пирогами-кокурками.

Следующий этап поминовения предков приходился накануне Зеленых святок. И здесь сочетались как траурные, так и радостные мотивы. Женщины вновь плакали у могил, самые впечатлительные подвергали себя самоистязанию. Сразу после этого специально приглашенные скоморохи устраивали игры и представления, а присутствующие пели, плясали, иногда и дрались. Возможно, таким образом люди стремились передать земле жизненную силу, чтобы она дала богатый урожай. С другой стороны, этот обряд выражал идею победы жизни над смертью, демонстрируя предкам, что у потомков все хорошо. Церковь воспринимала подобные действия как бесовские игры и боролась с ними. Особенно активно преследовал скоморохов царь Алексей Михайлович, видевший в них не только насмешников над властью, но и хранителей языческих традиций. Тем не менее полностью искоренить эти обычаи не удалось. Их отголоски дожили до наших дней в обрядах сжигания чучел Масленицы, Костромы или Ярилы.

Станислав Багеньский. Родительский день в Беларуси. Иллюстрированный еженедельник. 1904 г., № 44

Завершал годовой цикл поминовения умерших праздник Дмитриевской родительской субботы, приходившейся на 26 октября по старому стилю. Урожай уже был собран, и наступало время поблагодарить предков за помощь. В канун этого дня хозяйки накрывали дома стол с двенадцатью блюдами, приглашая умерших разделить трапезу. Затем шли на кладбище, где снова пели, плакали и даже плясали. Таким образом выражалась благодарность предкам за прожитый год и собранный урожай.

Как и все майя, Элой не любил последние дни года. Они считались несчастливыми, и Элой не видел причин думать по-другому. Много лет назад в это же время его отец сорвался со скалы, когда преследовал добычу. А ведь он был отличным охотником, почти как Хун-Ахпу. Без демонов подземного мира тут явно не обошлось.

Узнав о том, что именно эти дни выбраны жрецами для ритуальной игры в мяч, он загрустил, но потом обрадовался, ведь его назначили первым среди равных! Так что в любом случае он будет в выигрыше: его команда проиграет – он останется в живых, выиграет – следующий матч он будет играть уже с богами в загробном мире. Того, кто возглавлял победившую команду, всегда приносили в жертву, поскольку к богам должен отправиться только достойный.

Молодая жена, конечно, поплакала в укромном углу, думая, что никто ее не видит. Но что взять с женщины, тем более недавно вышедшей замуж? Он даже ругаться на нее не стал, не говоря о более серьезном наказании.

И вот сейчас она сидит среди зрителей на одной из стен и ждет решения его судьбы. Элой оглядел площадку для игры в мяч, хоженую-перехоженую им вдоль и поперек. Она представляла собой вытянутый прямоугольник, по длинным стенам которого возвышались каменные стены, в каждую из них было вделано кольцо. Оно всегда восхищало Элоя своей красотой. Попасть в него мячом – недостижимая мечта. Нет, конечно, некоторым счастливчикам удавалось это сделать, и тогда игра заканчивалась победой их команды. Но попробуй попасть в мишень, находящуюся на высоте почти в два его роста, отверстие которой ненамного превышает диаметр мяча! Руками и то забросить трудно, а попробуй сделать это бедром!

Элой осмотрел свою амуницию, состоящую из набедренной повязки с кожаными накладками на бедрах, наколенников, пояса-корсета и висящего на поясе металлического «хомута», позволявшего игрокам наносить более сильные удары по цельнолитому каучуковому мячу. Элой слышал, что в некоторых местах играют обтянутыми каучуком черепами врагов, но до их города, хвала Кукумацу, это новшество еще не дошло. Элой не любил не только последние дни года, но и всяческие нововведения.

Он не слишком внимательно смотрел на начало церемонии, предшествовавшей игре. Но в голове все время крутилось воспоминание о недавнем сне, в котором он обыграл самого Шбаланке – одного из легендарных братьев-близнецов, героев, победивших владык подземного мира. Дурное предзнаменование! Боги не любят, когда их в чем‐то превосходят простые смертные. Элой вспомнил, как вскочил посреди ночи в холодном поту и, выбежав на воздух, долго смотрел на ночное небо. Не к добру все это.

Наконец жрецы покинули поле, и игроки заняли свои места. Элой и глава команды противников отличались роскошными коронами из перьев на голове. Да за одну только возможность покрасоваться в таком виде можно жизнь отдать! Элой тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. Почему‐то он сегодня никак не мог сосредоточиться. Оставалось только надеяться, что с началом игры он скинет это наваждение.

Герои-близнецы Вукуб-Хун-Ахпу и Хун-Хун-Ахпу. Алтарь в парке Ла Вента. Вильяэрмоса, Мексика

И действительно, когда мяч взлетел в воздух, подброшенный твердой рукой жреца, Элой позабыл обо всем на свете. Бегая по полю, он даже не ощущал удары тяжелого мяча, от которых завтра все тело превратится в один большой синяк. Поскольку попадание в кольцо было делом исключительным, результат игры обычно считался по очкам, и команда Элоя дралась за мяч как стая ягуаров, стараясь победить противника суммой бросков. Он тоже старался как мог, но, видимо, вчера перетренировался, потому что страшно вспотел под лучами не слишком палящего солнца, голова все больше болела, и в ушах шумело. Собрав волю в кулак, Элой увидел летящий на него мяч и ударил по нему изо всех сил. Отскочив от «хомута», каучуковый шар взлетел в воздух и, прочертив дугу, пронесся сквозь кольцо, не коснувшись его краев.

А виновник торжества рухнул на поле с чувством выполненного долга. Он уже не видел игроков ни своей команды, ни соперников – к нему шло только одно существо, протягивая руку, чтобы помочь подняться. И Элой ощутил счастье – не каждый игрок удостоится чести, чтобы ему помог подняться сам Шбаланке.

Зрители на трибуне вскрикнули, увидев, как капитан победившей команды распростерся на земле. К нему поспешили жрецы, но было уже поздно. На поле лежало бездыханное тело героя, совершившего почти невозможное. Все, включая верховного жреца и правителя города, опустились на колени, склонив голову. Это был такой ясный знак, что боги услышали их молитву и приняли жертву, что понять его смог даже ребенок.

Весь город несколько дней праздновал это событие. Были принесены положенные человеческие жертвы, но Элой этого не видел. Он продолжал играть в мяч с Шбаланке, оставив землю далеко внизу…

Согласно представлениям майя, земля имела форму четырехугольника и покоилась на спине гигантского каймана, плававшего в первозданных водах. Над ней возвышались тринадцать небесных уровней, каждый из которых находился под властью своего божества. По углам земли ее поддерживали четыре бакаба – мифические опоры, связанные с четырьмя сторонами света и окрашенные в разные цвета. В центре мира возвышалось древо сейба, соединявшее небеса, землю и подземный мир.

О том, как выглядел загробный мир и какие испытания ждали там человека, можно узнать из «Пополь-Вух» – священного манускрипта, в котором подробно рассказываются мифы о сотворении мира и о подвигах легендарных героев. Среди них история двух братьев, отправившихся играть в мяч в подземное царство Шибальбу, где они отомстили ее владыкам за гибель своих отца и дяди.

Яахче, или сейба, священное дерево майя. Вальядолид, Юкатан, Мексика

Жили-были два брата – Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу. Они страстно любили игру в мяч и обладали великолепным снаряжением для этой забавы. Старший, Хун-Хун-Ахпу, имел двух сыновей – Хун-Баца и Хун-Чоуэна. Когда они вместе играли двое на двое, то даже посланник великого бога Хуракана, владыки грома и молний, не раз останавливался посмотреть на их мастерство. Но жила эта семья на дороге, ведущей прямо в преисподнюю – Шибальбу.

Франсиско Хименес. Первая страница рукописи «Пополь-Вух». 1701 г. Библиотека Ньюберри. Чикаго, США

Владыки подземного мира – Хун-Каме и Вукуб-Каме – узнали о братьях и их шумной игре. Возмущенные тем, что смертные дерзнули так вести себя возле их владений, они созвали совет, на который явились и другие хозяева Шибальбы. Это были боги болезней и недугов: Шикирипат и Кучумакик насылали кровотечения; Ах-Альпух и Ах-Алькана заставляли тела опухать, отчего кожа становилась желтой и из ног сочился гной. Чамиабак и Чамиахолом доводили человека до крайнего истощения, когда живот буквально прилипал к позвоночнику. Остальные были не менее зловещи. Все они решили погубить братьев и завладеть их снаряжением для игры в мяч.

На совет были призваны гонцы Шибальбы – совы, вестники подземного мира. Им поручили пригласить Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу сыграть партию в мяч против владык преисподней. Понимая, что приглашение сулит беду, братья отправились в путь, оставив дома свой каучуковый мяч.

Дорога в Шибальбу была полна испытаний. Сначала предстояло спуститься по бесконечно крутой лестнице. Затем надо было пересечь четыре реки: первую – быструю и шумную, вторую – заросшую колючими деревьями, третью – реку крови и четвертую – реку гноя. Братья преодолели все преграды и вышли к перекрестку четырех дорог – красной, белой, черной и желтой. Им нужно было выбрать верный путь, но они ошиблись, доверившись коварной черной дороге, которая назвалась «дорогой владык».

С этого момента удача отвернулась от братьев. Уставшие от долгого пути, они по незнанию приветствовали деревянных кукол в виде владык Шибальбы, выставленных для насмешки, а затем по приглашению хозяев уселись на раскаленную каменную скамью. Обожженные, они вскочили, а владыки, глядя на их мучения, катались со смеху.

Неизвестный автор. Сосуд с изображением богов во дворе Шибальбы. 600–900 гг. Королевский музей Онтарио. Торонто, Канада

Испытания продолжились: братьев отправили ночевать в Дом мрака, где царила непроглядная тьма. Каждому из них вручили по факелу и сигаре из табака, наказав сохранить их до утра. Но холод оказался нестерпимым, и братья не выдержали – зажгли факелы и выкурили сигары. Когда владыки Шибальбы узнали о нарушении запрета, они немедленно принесли братьев в жертву и завладели их снаряжением для игры.

Перед погребением они отрезали голову Хун-Хун-Ахпу и повесили ее на тыквенное дерево у дороги. Тогда бесплодное прежде дерево вдруг покрылось плодами, и череп затерялся среди них, став похожим на одну из тыкв. Потрясенные чудом, владыки Шибальбы на всякий случай запретили кому‐либо приближаться к дереву, и жизнь в преисподней пошла своим чередом.

Врата Шибальбы. Национальный музей антропологии. Мехико-сити, Мексика

Слухи о чудесном дереве разошлись по всей Шибальбе, и одна чрезмерно любопытная девушка по имени Шкик решилась нарушить запрет и поближе взглянуть на диковину. Голова Хун-Хун-Ахпу плюнула девушке на ладонь, отчего Шкик зачала. Через шесть месяцев ее беременность стала заметна. Отец девушки, один из владык Шибальбы Кучумакик, призвал ее к себе, чтобы выяснить правду. На вопросы о том, кто отец ребенка, Шкик отвечала, что еще не знала мужчины. Тогда жестокий родитель приказал принести ее в жертву и отдать ему ее сердце, чтобы сжечь его перед другими владыками Шибальбы.

Посланцы-совы, отправленные исполнить приказ, пожалели девушку. Она стала доказывать им, что ее зачатие было чудесным, и умоляла не губить ее напрасно. Совы вняли ее мольбам: они сделали подобие сердца из сока красного дерева, напоминающего кровь, и принесли его Кучумакику. Тот поверил обману и бросил сердце в огонь.

Дальнейшие события на время уводят нас прочь от Шибальбы, но готовят почву для будущей мести. Шкик, чудесным образом зачавшая от головы Хун-Хун-Ахпу, покинула подземное царство и пришла в дом его матери. Там она родила близнецов – Хун-Ахпу и Шбаланке. Однако семья не приняла ее: бабушка и старшие сыновья Хун-Хун-Ахпу изгнали ее вместе с младенцами, не поверив в их происхождение.

Мальчики росли в лишениях, но обладали необычайной силой и мудростью. Когда они подросли, то доказали свое божественное происхождение: победили своих завистливых старших братьев и превратили их в обезьян – наказание и в то же время напоминание об их прежней заносчивости. Позднее они нашли мяч, некогда оставленный Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу перед их уходом в Шибальбу, и тоже начали играть. Гул игры донесся до ушей владык подземного мира, и они призвали новых соперников к себе.

Хун-Ахпу и Шбаланке оказались куда сообразительнее своих старших родственников. Спустившись по крутой лестнице и преодолев адские реки, они выбрали на перекрестке правильную дорогу, поприветствовали живых владык, назвав каждого по имени, и отказались сесть на раскаленную скамью. В Доме мрака, где погибли их предшественники, юноши, к досаде хозяев, удержались от соблазна сжечь факелы и выкурить сигары. Чтобы в темноте владыки не догадались о хитрости, братья вместо огня использовали красные перья попугая и светлячков, закрепленных на концах сигар, и таким образом испытание было пройдено.

Но у владык Шибальбы в запасе оставались другие испытания. Это были Дом холода, где свирепствовал леденящий ветер, Дом ягуаров, полный голодных хищников, Дом ножей, где со всех сторон сверкали обнаженные лезвия, и Дом летучих мышей, где обитали ужасные ночные твари.

На следующий день владыки придумали новое испытание и потребовали принести к утру букеты красных, белых и желтых цветов мучита, а также букет каринимака. Юноши провели ночь в Доме ножей, но сумели договориться с оружием: пообещали ножам мясо всех животных, и те замерли, не причинив им вреда. После этого братья отправили муравьев за цветами в сады Хун-Каме и Вукуба-Каме. Стража не заметила крошечных воришек, и утром братья принесли все нужные букеты. Владыки пришли в ярость, но ничего поделать не смогли.

Затем Хун-Ахпу и Шбаланке отправили в Дом холода, но и там юноши уцелели, разведя костер из сухих сосновых веток. В Доме ягуаров они отвлекли хищников костями, и звери не тронули их. Видя, что испытания не приносят успеха, владыки решили прибегнуть к самым страшным мерам – полному огня Дому пламени и Дому летучих мышей. Из огня братья вышли живыми, но в Доме летучих мышей их ждал Камасоц – бог ужаса, смерти и жертвоприношения. Чтобы выжить, братья забрались в свои тростниковые трубки, и летучие мыши напрасно кружили над ними. Однако под утро Хун-Ахпу выглянул наружу, чтобы узнать, не настал ли рассвет, и в тот же миг Камасоц отсек ему голову.

Жители Шибальбы во главе со своими владыками пришли в восторг от смерти одного из братьев и выставили голову Хун-Ахпу напоказ, повесив ее на дерево рядом с площадкой для игры в мяч.

Однако у Шбаланке были свои помощники – лесные звери. С их помощью он сделал из черепахи подобие головы брата, и та словно ожила. Так Хун-Ахпу вернулся к игре, хоть и временно. Но Шбаланке задумал хитрость: он спрятал кролика у того самого дерева, где висела настоящая голова.

Древняя каменная голова в Великой пирамиде Чолулы. Пуэбла, Мексика

В решающий момент матча братья подбросили мяч, и тот ударился о стену рядом с деревом. Тут же из укрытия выскочил кролик и метнулся по площадке. Все зрители и даже воины бросились за ним, думая, что это мяч. В суматохе Шбаланке быстро снял с дерева настоящую голову и вернул ее Хун-Ахпу, а вместо нее повесил черепаху.

Когда толпа вернулась, они увидели на площадке обоих братьев, живых и невредимых. Пораженные зрители не могли понять, как это произошло. Шбаланке же метнул камень и разбил черепаху вдребезги, так что разоблачить обман стало невозможно. С этого момента братья играли вместе и, как и во всех предыдущих испытаниях, одержали победу.

Но юноши понимали: победа в игре еще не все. Живыми из Шибальбы им не уйти. Поэтому они уговорили двух странствующих прорицателей, случайно забредших в преисподнюю, посоветовать владыкам, что делать с их телами после смерти. Те подсказали: «Истереть кости и бросить их в реку над водопадом».

Владыки Шибальбы приготовили для Хун-Ахпу и Шбаланке страшную смерть: выкопали глубокую яму, устлали ее раскаленными камнями и горячей золой. Желая вдоволь поиздеваться над юношами, они повели их к яме, но те, обнявшись, сами прыгнули в пылающую печь. Затем их кости были размолоты и брошены в стремнину.

Однако план владык провалился: останки не унесло течением. На дне реки они вновь соединились, обросли плотью, и вскоре на поверхность выплыли двое прекрасных юношей. Сначала они приняли облик людей-рыб, но затем снова стали собой – Хун-Ахпу и Шбаланке. Все попытки жителей преисподней их уничтожить оказались тщетными.

И все же братья не ушли сразу. Вскоре в Шибальбе появились двое нищих стариков в лохмотьях, объявивших, что умеют показывать чудеса и даже воскрешать мертвых. Чтобы доказать это, они резали друг друга на куски и снова оживляли. Слава о чудесниках быстро дошла до Хун-Каме и Вукуба-Каме, которые немедленно призвали их ко двору.

Для начала юноши-старики исполнили танец ласточки и танец броненосца, затем сожгли и восстановили дом Хун-Каме, не причинив вреда находившимся внутри зрителям. Они показали и жертвоприношение: вырвали сердце у человека и затем оживили погибшего. Вошедшие в азарт владыки потребовали большего: чтобы один из чародеев убил другого. Тогда Шбаланке зарезал брата, разрубил его тело на куски и вновь соединил, вернув к жизни.

Ослепленные чудом, владыки воскликнули, что желают того же для себя. И это оказалось их роковой ошибкой. Хун-Ахпу и Шбаланке поочередно принесли в жертву всех правителей Шибальбы, начиная с Хун-Каме, но никого оживлять не стали. Так были уничтожены владыки подземного мира. Его население не осмелилось сопротивляться и пало ниц перед победителями.

В наказание за убийство их отца и дяди братья приговорили жителей Шибальбы к вечному унижению: им дозволялось лишь делать глиняную посуду и обрабатывать камни для растирания зерна. С этого момента подземное царство стало пристанищем только изменников, грешников, сеятелей раздора, носителей печали и тех, кто предавался порокам. Игра в мяч, некогда принесшая столько бед, была здесь окончательно запрещена.

После этого Хун-Ахпу и Шбаланке, воздав почести отцу и дяде, поднялись на поверхность земли и воспарили в небеса. Один из них стал Солнцем, другой – Луной.

Мало какая из религий других частей света может соперничать по свирепости и кровожадности с верованиями, определявшими жизнь народов доколумбовой Мезоамерики – области, почти совпадавшей по своим границам с современной Центральной Америкой. И хотя майя по сравнению с ацтеками считались относительно миролюбивыми, жестокости у них тоже хватало. По представлениям индейцев, кровь и сердца людей были необходимы богам, чтобы продолжало светить Солнце и не рухнула на землю Луна. Причина, по их меркам, более чем веская.

Неизвестный автор. Ритуальная цветочная битва, кодекс Мальябекиано. XVI в. Национальная центральная библиотека Флоренции. Италия

Но чтобы кого‐то принести в жертву, его сначала нужно было захватить. Так в Центральной Мексике возникли «цветочные войны», и к ботанике они не имели никакого отношения. Города-соперники заранее договаривались о месте и времени сражения, главной целью которого было не убийство врагов, а поимка как можно большего числа пленных для жертвоприношений. Таких пленников требовалось очень много.

По свидетельствам хронистов, ежегодно от этого в империи погибали тысячи людей. Некоторые источники сообщали о десятках тысяч жертв за несколько дней при освящении храма в Теночтитлане в 1487 году. Современные исследователи считают эти цифры завышенными, но археология подтверждает: у Великого храма стояли особые платформы – цомпантли, «черепные стены», на которых выставлялись десятки тысяч человеческих черепов. А пирамид и храмов в столице ацтеков было несколько. В дни праздников ступени этих громадных сооружений буквально заливала кровь.

Ацтекские воины, чтобы показать, что они отправляются не на обычную войну, украшали себя цветами. Отсюда и название – «цветочные войны». На первом месте был не захват земель, а престиж участвовавших городов и слава отдельных воинов. «Цветочные битвы» становились для бойца хорошим способом подняться в военной иерархии. Пленные же становились ритуальными жертвами. По свидетельству испанских хронистов, часть их мяса употреблялась в пищу, но исключительно в обрядовых целях.

Руины Темпло Майор. Комплекс культовых сооружений в столице государства ацтеков Теночтитлане. Мехико, Мексика

Нравы в ту эпоху были крайне суровы. Людей казнили даже за незначительные прегрешения. Жесткость общественного порядка поражает современных исследователей, однако тогда это считалось естественным проявлением культа богов.

Майя также приносили кровавые жертвы, хотя и не в таких масштабах, как ацтеки. Обычно это происходило во время событий, значимых для всего племени: строительства нового храма, победы в войне, вступления на престол правителя, молений о дожде во время засухи. Археологи не раз находили в захоронениях останки детей – вероятно, их приносили в жертву в особо трудные времена.

В повседневной же жизни майя чаще обходились кровопусканием или жертвоприношением животных, чаще всего собак или индеек. Ритуал кровопускания совершался всякий раз, когда майя обращались к богам. Для этого прокалывали язык, уши, щеки, нос или руки, а кровь собиралась в специальные сосуды и затем сжигалась. Этот обряд считался священным и одинаково исполнялся мужчинами и женщинами. Жрецы и знатные люди совершали его регулярно, иногда по нескольку раз в течение ритуала или праздника.

Как и представители многих других культур, майя приносили пищу предкам и воздвигали на местах захоронений храмы. Перед погребением покойнику в рот клали кукурузный початок или нефритовую бусину – символ зерна маиса, выступавшего воплощением самой жизни. Считалось, что таким образом умерший проходит путь бога кукурузы и обретает возможность возрождения. В могилы помещали также вещи, нужные на том свете: драгоценности, пестрые головные уборы из перьев птиц, ритуальные инструменты для кровопускания. Видимо, обычай общения с богами через кровь распространялся и на тех, кто уходил в иной мир.

В классический период майя начали возводить настоящие гробницы – многоступенчатые пирамиды с погребальными камерами. Покойников помещали в саркофаги, иногда прибегая к бальзамированию, хотя полноценная мумификация у них не получила широкого распространения. Сами пирамиды выполняли одновременно религиозную и погребальную функции.

Эти сооружения поражают масштабом и архитектурным совершенством. Мезоамериканские пирамиды по форме напоминают и египетские ступенчатые, и месопотамские зиккураты, хотя возникли независимо. В отличие от Египта, где вершина пирамиды оставалась закрытой, у майя и других народов Мезоамерики верхние площадки специально срезались для строительства храмов. Стены украшались рельефами и скульптурами.

Храм Великого Ягуара в Тикале. Эль-Петен, Гватемала

Самая большая пирамида мира по объему – Великая пирамида Чолулы, посвященная Кетцалькоатлю. Ее основание составляет колоссальный квадрат 450 × 450 метров, а высота изначально достигала около 66 метров (сейчас сохранилось около 55 м). Хотя она уступает пирамиде Хеопса более чем в два раза по высоте, по массе сооружения Чолула не имеет себе равных. Пирамиды майя до сих пор возвышаются среди руин Паленке, Копана, Тикаля, Эль-Мирадора, Ушмаля, Чичен-Ицы и других городов. Особое место занимает пирамида Кукулькана (Эль-Кастильо) в Чичен-Ице – 24‐метровое ступенчатое сооружение, признанное в 2007 году одним из «новых семи чудес света».

Если ацтеки запомнились прежде всего кровавыми жертвоприношениями на вершинах пирамид, то от майя в памяти потомков закрепились иные образы, в первую очередь сеноты, карстовые провалы, снабжавшие водой города и одновременно служившие сакральными местами. Самый известный из них – Священный сенот в Чичен-Ице, или Колодец жертв. По преданиям, во время засух в него бросали в жертву богу дождя Чаку молодых девушек, а вместе с ними золотые украшения, нефритовые изделия и другие драгоценности.

Долгое время эти рассказы воспринимались как легенды, пока в начале XX века американский консул Эдвард Герберт Томпсон не начал систематические исследования. Выкупив участок земли вокруг сенота, он установил землечерпалку и вместе с помощником-водолазом в течение многих лет проводил работы на дне колодца. Результаты оказались сенсационными: были подняты десятки ценнейших артефактов и человеческих останков, что подтвердило рассказы о жертвоприношениях. Эти находки по значимости сопоставимы с сокровищами египетских гробниц.

Пирамида Чолулы. Пуэбла, Мексика

Позднее, в 1960–1970‐е годы, исследования продолжили мексиканские археологи. С помощью современной техники удалось извлечь новые предметы: троны, ножи, сосуды, а также многочисленные кости. Оказалось, что легенды сильно идеализировали картину: в преданиях говорилось, что в жертву приносили в основном плененных воинов или тщательно отобранных юношей и иногда девушек, удостоенных чести быть посвященными богам. Но результаты раскопок показали иное: среди жертв оказалось немало женщин и детей, а также простых жителей, далеких от образа героических пленников. Таким образом, археологи подтвердили масштаб ритуалов, но опровергли представление о жертвах. Но другое предание оказалось точным: на дне сенота действительно нашли множество украшений и других изделий, что позволило проследить торговые пути купцов майя. Ведь сами майя не владели металлургией, и металл попадал к ним через обмен. Таким образом, сенот стал не только священным местом, но и ценнейшим источником знаний об экономике и верованиях древней цивилизации.

Величие государств майя, тольтеков и ацтеков давно ушло в прошлое, но некоторые традиции, родившиеся в их эпоху, продолжают жить. Самая известная из них – День мертвых, который отмечается в Мексике, Гватемале, Никарагуа, Гондурасе и Сальвадоре в начале ноября. Несмотря на мрачное название, это очень яркий и веселый праздник, во время которого люди танцуют, устраивают уличные шествия и карнавалы. Философия проста: в древности жизнь людей напрямую зависела от чьей‐то смерти, будь то охотничья добыча или жертвоприношение богам. Значит, и саму смерть можно встречать не со страхом, а с уважением и даже радостью.

День мертвых. Юкатан, Мексика

Первого ноября поминают умерших детей, второго ноября – остальных родственников. Люди идут на кладбище, приводят в порядок могилы, приносят еду, зажигают свечи, устраивают на могилах пикники, а потом возвращаются домой, чтобы ждать уже самих усопших в гости. И это не образное выражение: дома устанавливают алтарь, куда ставят любимые блюда покойных, воду, свечи и фотографии. Дорогу для душ освещают огоньками и украшают цветами, главным образом оранжевыми бархатцами, которые, как считается, притягивают души мертвых своим запахом. Иногда от входа до алтаря выкладывают дорожку из свечей или лепестков, чтобы душа не сбилась с пути.

Хотя корни этого праздника уходят в далекое прошлое, в современном виде он стал массовым сравнительно недавно. В начале XX века, после Мексиканской революции, понадобился праздник, который мог бы объединить нацию, и День мертвых превратился в символ национальной идентичности. Сегодня это не только любимое время для семейных встреч, но и важный культурный бренд Мексики, ежегодно привлекающий тысячи туристов. В 2008 году ЮНЕСКО включило его в список нематериального культурного наследия человечества.

Самое зрелищное празднование проходит в Мехико, где устраивается красочный парад Катрины. Этот образ изящной дамы-скелета был придуман художником Хосе Гуадалупе Посадой в начале XX века, а позже он стал главным символом Дня мертвых. В эти дни скелеты повсюду: в виде сахарных конфет и бесчисленных сувениров, в костюмах и макияже участников шествий. Атмосфера праздника, где жизнь и смерть встречаются лицом к лицу, создает уникальное чувство общности и напоминает о неразрывной связи поколений.

Как и все родичи, Тора верила в богов, сотворивших ее родную каменистую землю с узкими фьордами, холодными ветрами и низкими деревцами. Боги были под стать холодной северной природе – сильные, властные, отстраненные. Какое им дело до смертных, когда они решают задачи такого масштаба, что голова кружится. Тора с детства мечтала увидеть если не аса, то хотя бы вана, но их пути, видимо, лежали вдали от ее деревни. Старший брат Торы как‐то пошутил, что если она свяжет шерстяные накидки всей родне, то кто‐нибудь из богов обязательно захочет носить одежду, сделанную ее руками. Девочка поверила его словам и научилась создавать такие красивые вещи, что к ней приходили заказчики со всей округи. Сейчас она уже повзрослела, расцвела, и вместе с любителями теплой одежды к ним в дом зачастили женихи, но Тора всем им отказывала, благо отец не настаивал на замужестве. Да и с чего ему настаивать, если она стала едва ли не главной кормилицей в семье.

Сегодня она отправилась на пустошь, чтобы найти красители для пряжи: кору ивы, ягоды черники, цветы ромашки и листья крапивы. Она уже почти наполнила корзину, когда услышала неподалеку тоскливый волчий вой. В страхе обернувшись, девушка увидела огромного черного волка, глядящего на нее с вершины соседней скалы. Надо было бежать, но куда? Волк догонит ее в несколько прыжков. Сердце от страха замерло, и Тора опустилась на землю, покорно склонившись перед неизбежным.

Внезапно она увидела рядом со своим коленом ногу в красивом сапоге.

– Нельзя же так быстро сдаваться, – услышала девушка приятный, чуть насмешливый мужской голос.

Вне себя от изумления она взглянула на чужака. Рядом с ней стоял невысокий мужчина, рыжие волосы которого, подсвеченные солнцем, походили на золотую корону. Незнакомец протянул ей руку, помогая подняться.

– Не будь гусыней, Тора, – ухмыльнулся он. – Если ты боишься моего малыша, то как будешь разговаривать с асами?

У Торы перехватило дыхание.

– Откуда ты знаешь?..

– Про богов? Так об этом судачит вся округа.

Она посмотрела на скалу. Там никого не было.

– Ничего себе малыш, – пробормотала девушка, ежась от пережитого ужаса.

Но незнакомец только махнул рукой.

– Обыкновенная деревенская псина… Но ты все‐таки не броди здесь одна. Мало ли чего?

Он повернулся к ней спиной и, насвистывая, направился к морю.

– Спасибо! – спохватилась девушка. – Как тебя зовут?

Он обернулся и помахал ей рукой.

– Сама подумай, – донеслось до девушки, и в тот же момент мужчина исчез за скалой, словно растворившись в ее тени.

Джон Бауэр. Локи поедает жареное сердце. Иллюстрация из книги Виктора Рюдберга «Сага о богах наших отцов». 1911 г.

Кругом простиралась знакомая пустошь. Все закончилось так быстро, что Тора засомневалась, не померещилось ли ей произошедшее. Она даже прошлась в том направлении, куда ушел незнакомец, и обошла вокруг скалы, но все было тихо, и ни на траве, ни на камнях не было ни намека на человеческий или волчий след.

Озадаченная Тора вернулась домой и, поколебавшись, шепотом рассказала обо всем брату. Тот только присвистнул и посмотрел на нее изумленными глазами.

– Будь я проклят, если это не… – пробормотал он и замолчал.

И сколько Тора ни требовала, чтобы брат открыл ей тайну незнакомца, тот только пожимал плечами и говорил, что это был обычный прохожий. А волк ей и вправду померещился, иначе бы напал на нее как пить дать.

Пришлось девушке удовлетвориться таким объяснением. И только ночью, засыпая, она услышала, как тихо переговаривались брат и вернувшийся с рыбалки отец. Слов было не разобрать. Только отец чуть громче переспросил: «Локи?»

Северная природа всегда была суровой, и жизнь людей здесь требовала стойкости, выносливости и умения полагаться на собственные силы. Это отразилось и в верованиях скандинавов. Их боги не баловали людей милостями и редко вмешивались в повседневные дела смертных. У самих небожителей было достаточно забот, ведь им предстояло однажды сойтись в последней битве – Рагнарёке, после которой погибнут и они, и нынешний мир.

Согласно мифам, вначале был хаос. Из столкновения льда Нифльхейма и огня Муспельхейма появился перворожденный великан Имир. Позднее Один и его братья Вили и Ве убили его и из частей его тела создали землю, небо, горы, моря и облака. Так возник мир, разделенный на девять областей, связанных между собой мировым древом Иггдрасиль. В Асгарде, расположенном в верхних уровнях мироздания, поселились асы – племя богов. Люди получили Срединный мир – Мидгард. Под корнями же Иггдрасиля возник Нифльхейм, в котором находился Хельхейм – царство мертвых, где правила богиня Хель, дочь Локи.

У каждого аса в Асгарде был свой чертог, но особенно выделялись владения Одина. В крытом серебром Валаскьяльве возвышался его трон Хлидскьяльв, с которого можно было обозревать все миры. Другой чертог – Гладсхейм – включал в себя знаменитую Вальгаллу, куда валькирии приносили павших воинов. Эти избранные – эйнхерии – вечно пировали и упражнялись в битвах, готовясь к Рагнарёку. Остальные погибшие герои попадали к богине Фрейе и находили приют в ее владении Фольквангре.

Мартин Винге. Битва Тора с гигантами. 1872 г. Национальный музей Швеции. Стокгольм

Каждое утро эйнхерии выходили на поединки, сражались насмерть, но их раны чудесным образом заживали. После этого они садились за пиршественный стол.

Вальгалла представлялась огромным залом, стены которого украшали щиты и мечи, сияющие как светильники. В «Старшей Эдде», в «Речах Гримнира», говорится, что в чертоге 540 дверей, и в день Рагнарёка через каждую из них выйдет по 800 воинов.

Чтобы накормить это воинство, повар Андхримнир варил мясо вепря Сехримнира. Но к вечеру зверь оживал и снова был готов к новой трапезе. Питье добывалось от козы Хейдрун: по преданию, она щипала листву Иггдрасиля и источала из вымени неиссякаемый мед, которого хватало всем. Сам же Один ничего не ел и довольствовался вином.

У корней Иггдрасиля, возле источника Урд, жили три норны – богини судьбы. Они поливали дерево жизни, чтобы оно не погибло, и пряли нити судеб всех людей и богов. Урд отвечала за прошлое, Верданди – за настоящее, Скульд – за будущее. Их мудрость была столь велика, что даже Один обращался к ним за советом. Существовали и менее значимые норны, которые приходили к каждому новорожденному и определяли его судьбу.

Противоположностью сияющему Асгарду служит Нифльхейм – страна вечного холода, тумана и мрака. Его частью считается Хельхейм – владение смерти, куда уходят души тех, кто не пал в бою. Это не ад в христианском понимании, а скорее мрачный приют для усопших, куда попадают и люди, и великаны, а порой даже боги.

Эдвард Роберт Хьюз. Бдение валькирии. 1906 г. Частная коллекция

Хельхейм отделен от Нифльхейма высокой стеной или горным хребтом и считается отдельным царством. Там царят сырость, холод и полумрак.

Души мертвых начинают свой путь с переправы через реку Гьёлль по мосту Гьялларбру. Он звенит, если по нему проходит живой, и поэтому сразу выдает нарушителя. Охраняет мост великанша Модгуд, строго надзирая за теми, кто идет в мир мертвых.

Дальше лежит лес Ярнвид, где растут деревья с листвой из железа. Там бродят ведьмы и волки, и путь через лес ведет к воротам Хельхейма. У этих ворот дремлет Гарм – чудовищный пес с четырьмя глазами, налитыми кровью. Его ярость можно усмирить только «пирогом Хель», который клали в могилы покойникам. Без этого дара живой не пройдет: только те, кто при жизни помогал другим, могут миновать страшного стража без препятствий.

Само царство, окруженное высокими стенами, принадлежит дочери Локи – богине Хель. Чертог владычицы называется Элвиднир – «Мокрая морось». В нем все говорит о скорби: на столе ее еда – Голод, ножом служит Жадность, слуга зовется Лежебокой, служанка – Соней. Порог ее дома – Гибель, ложем является Горе, а пологом – Пожар.

Несмотря на весь мрак, обычные души находят в Хельхейме относительный покой: это серое существование без радости, но и без мучений. Но есть в этом царстве и особое место – Настранд, «Берег трупов». Туда изгонялись убийцы, предатели и клятвопреступники. Их ждали ледяные потоки и пещера, стены которой сплетены из тел ядовитых змей. Оттуда ведет путь к источнику Хвергельмир, где дремлет дракон Нидхёгг. Он грызет корни Иггдрасиля и время от времени прерывается, чтобы пожирать кости мертвых.

Йоханнес Гертс. Хель. 1889 г. Иллюстрация из книги Walhall: Germanische Götter- und Heldensagen für Alt und Jung am deutsche Herd erzählt, 1901 г.

Из Хельхейма никто не возвращался, кроме бога Хермода – сына Одина, которого послали к владычице подземного царства, чтобы выпросить освобождение для Бальдра, самого светлого и любимого из асов. Но и его усилия оказались тщетными. Лишь в конце времен, когда наступит Рагнарёк, из мрачного царства выступит корабль Нагльфар, построенный из ногтей мертвых, и воинство Хель примет участие в последней битве.

Северяне использовали и другие образы смерти. Иногда души оставались в курганах: то как грозные мертвецы-драуги, причиняющие вред живым, то как тени, что ищут покоя или встречают возлюбленных. Но это было лишь временное состояние – в конце концов все пути вели либо в Вальгаллу, либо в Хельхейм.

Скандинавы проработали образ конца света с поразительной детализацией. Согласно пророчествам, в последней битве между силами света и мрака асы и ваны должны погибнуть. В отличие от богов других народов, скандинавские божества не были бессмертными, и их судьба зависела от хода событий.

Началось все с тревожных снов Бальдра, бога света и плодородия. Ему снились образы скорой смерти. Чтобы уберечь сына, его мать Фригг взяла клятву со всех живых и неживых существ, что они не причинят Бальдру вреда. Лишь небольшой побег омелы показался ей слишком незначительным, и с него обет богиня не взяла.

Этой лазейкой воспользовался Локи. Он сделал из омелы стрелу (по другим версиям, дротик) и подбросил ее слепому богу Хёду. Асы тем временем ради забавы бросали камни и пускали стрелы в Бальдра, наблюдая, как они отскакивают, не причинив ему вреда. Ничего не подозревавший Хёд пустил омелу и смертельно ранил брата.

Асгард погрузился в траур. На погребальную ладью сложили тело Бальдра, украсив его коврами, цветами и драгоценностями. Один за другим асы подходили к нему с дарами. Не выдержав горя, упала замертво жена Бальдра Нанна, и ее положили рядом с мужем. Убили коня и собак, чтобы они сопровождали хозяина в загробный мир.

Но ладья оказалась настолько тяжелой, что никто не смог сдвинуть ее с места. Тогда позвали великаншу Хюрроккин. Она примчалась, сидя верхом на волке, и толкнула корабль с такой силой, что задрожала земля, а катки под днищем заискрились и воспламенились. Вспыльчивый Тор вскинул молот, намереваясь размозжить великанше голову, но другие боги успели его остановить. Ярость он выместил на карлике Лите: Тор пнул его так сильно, что тот упал в костер и сгорел. Пылающая ладья ушла в море, и ее зарево было видно до самого рассвета.

Фригг не смирилась с потерей. Она отправила сына Одина, Хермода Удалого, в царство Хель, чтобы выкупить Бальдра. Хермод верхом на восьминогом коне Слейпнире девять ночей скакал по туманным долинам. На мосту Гьялларбру его встретила стражница Модгуд. Она отметила, что под мертвыми мост молчит, а под живым начал звенеть, но все же пропустила его. Слейпнир перепрыгнул через ограду чертогов Хель.

Уильям Гершом Коллингвуд. Последние слова Одина Бальдру. Иллюстрация для английского издания перевода Олив Брей The Elder or Poetic Edda: Commonly Known As Sæmund’s Edda. 1908 г.

Хермод увидел, что Бальдр находится в мире мертвых в почете. Он попросил владычицу отпустить его. Хель ответила, что отдаст Бальдра, если весь мир будет по нему плакать. Но если хоть одно существо откажется, тот останется в ее владениях.

Хермод вернулся в Асгард и передал условие. Тогда асы разослали гонцов, и действительно, плакали все – люди, звери, камни, деревья и сама земля. Казалось, еще немного, и Бальдр вернется. Но на пути гонцы встретили великаншу Текк. Она холодно сказала, что плакать не станет.

Условие не было выполнено, и Бальдр остался в Хельхейме. Ходили слухи, что под видом Текк скрывался сам Локи, доведший свой злой замысел до конца.

Поступок Локи по отношению к Бальдру вызвал сильнейший гнев асов. Последней каплей стала перебранка, разыгравшаяся на пиру у морского великана Эгира. Локи явился туда в дурном расположении духа и в порыве ярости убил одного из слуг, усердно подававших богам угощение. Асы пришли в негодование и изгнали его. Однако Локи вскоре вернулся и, не таясь, обратился к богам с речью, в которой обвинил их в трусости, пороках и безнравственности. Так передается в песне «Перебранка Локи», в которой он обрушивает поток злых слов на своих сородичей. Для асов это было оскорблением, и они решили покончить с тем, кто все чаще становился источником раздоров.

Понимая, что наказания не избежать, Локи покинул Асгард и скрылся в горах, у водопада Франангр. Там он устроил себе жилище с четырьмя дверями, чтобы можно было следить за приближающимися опасностями со всех сторон света. Днем он прятался в воде, превращаясь в лосося, но даже эта уловка не спасла его: асы разыскали и пленили беглеца.

Месть, уготованная ему, была страшной. Одного из его сыновей асы превратили в волка, и он растерзал своего брата. Из внутренностей убитого сделали прочные путы, которыми связали Локи, распластав его на трех камнях. Над ним подвесили змею, яд которой капал прямо на его лицо, причиняя муки, перед которыми человеческое воображение бледнеет. Но рядом с Локи осталась его жена Сигюн – образец преданности и терпения. Она держала над мужем чашу и собирала в нее яд. В те мгновения, когда ей приходилось отходить, чтобы вылить скопившуюся отраву, капли падали на лицо Локи, и он корчился от боли, заставляя землю содрогаться. Так миф объяснял происхождение землетрясений. Локи было суждено оставаться в таком положении до самой последней битвы – Рагнарёка.

Образ Локи (его также называли Лофтом и Лодуром) занимает особое место в скандинавской мифологии. Изначально он был связан с огнем и домашним очагом, но со временем превратился в божество хитрости, обмана и разрушения, став, по преданию, главным виновником грядущего конца мира.

Локи происходил из рода великанов (ётунов), врагов асов. Отец его пал в сражении, мать, не выдержав горя, лишила себя жизни и оставила младенца на произвол судьбы. Так Локи оказался среди асов, где с ранних лет ощущал себя чужим. Позднее он стал побратимом Одина, но даже этот союз не избавил его от одиночества и недоверия со стороны других богов.

Локи отличался умом, находчивостью и редкой красотой. В преданиях он описывается как стройный рыжеволосый остроумный юноша, чье слово ценили даже асы: к нему приходили за советами. Однако, наблюдая за сородичами, он составил о них мнение скорее критическое, считая их высокомерными и не слишком мудрыми.

В юности Локи женился на богине сияния Глут, которая родила ему дочерей Эйзу и Энмиру. Позднее он вступил в союз с великаншей Ангрбодой, от которой у него появилось трое детей, сыгравших особую роль в мифологии. Первая – дочь Хель, половина лица которой была живой, половина мертвой. Она стала богиней подземного царства. Вторым оказался гигантский змей Ёрмунганд, выброшенный Одином в океан, где он опоясал весь мир, схватив свой хвост. Третьим ребенком стал волк Фенрир. Асы, зная предсказания о его роли в Рагнарёке, пытались заковать его, но он всякий раз рвал оковы. Лишь особые путы, выкованные карликами из волшебных вещей – шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, дыхания рыбы и слюны птицы, – смогли удержать зверя. Однако для этого богу Тюру пришлось пожертвовать рукой: он сунул ее в пасть волка, чтобы усыпить его подозрительность, и Фенрир откусил ее.

Элмер Бойд Смит. Иллюстрации к книге In the Days of Giants: A Book of Norse Tales. 1902 г. Библиотека Конгресса. Вашингтон, США

Только в браке с Сигюн Локи обрел подобие тихого семейного счастья. У них родились сыновья Нари и Вали, названный в честь бога, отомстившего за гибель Бальдра. Но даже их судьба, по преданиям, была омрачена трагедией.

Двойственная природа Локи проявлялась постоянно. С одной стороны, он приносил бедствия, как в случае с гибелью Бальдра. С другой – не раз выручал асов. Именно Локи добыл для Одина копье Гунгнир и кольцо Драупнир, для Тора – молот Мьёльнир, для Фрейра – золотого вепря и чудесный корабль Скидбладнир, вмещавший любое число воинов и складывавшийся, словно ткань. Он участвовал в создании первых людей. Когда великан-каменщик строил стены Асгарда и потребовал в награду солнце, луну и Фрейю, Локи обернулся кобылой и отвлек его коня Свадильфари. Тем самым он сорвал выполнение договора и спас Асгард. Но этот поступок имел и неожиданные последствия: в результате родился восьминогий конь Слейпнир, ставший лучшим скакуном в мире и верным спутником Одина. Локи выступает как воплощение хаоса и непредсказуемости, той силы, без которой невозможны ни изменения, ни жизнь.

Предвестницей конца света станет страшная зима Фимбульветр – с ледяными ветрами, бесконечно валящим снегом и сковавшим все льдом. Три такие зимы пройдут подряд без единого лета. Мир охватят раздоры и смута.

Задрожат земля и горы, рухнут деревья, распадутся все узы. В Железном лесу – Ярнвиде – вырастут чудовища, потомки Фенрира, и проглотят солнце и луну. Мир содрогнется от ужаса, и звезды упадут с небес. Вечные узники – Локи, Фенрир и пес Гарм, – пылая жаждой мщения, вырвутся из оков. Дракон Нидхёгг, обитающий в Хельхейме, перегрызет один из корней Иггдрасиля, мирового древа.

Море хлынет на сушу. Из глубин выйдет змей Ёрмунганд, изрыгая потоки яда. Появится чудовищный волк Фенрир, чья пасть раскроется от земли до небес. Из Хельхейма всплывет корабль мертвых Нагльфар, сделанный из ногтей мертвецов. Его поведет великан Хрюм, а за ним последуют великаны, вечные враги асов. Их поддержат огненные исполины Муспельхейма во главе с Суртом; их стремительный натиск разрушит Биврест, радужный мост, связывающий Асгард с другими мирами. Все эти силы соберутся на поле Вигрид, способном вместить несметные войска.

Эмиль Дёплер. Тор и Ёрмунганд. Иллюстрация из книги Мартина Ольденбурга Walhall, die Götterwelt der Germanen. 1905 г.

Асы тоже будут готовы. Раздастся звук рога – Хеймдалль протрубит в Гьяллархорн. Услышав его призыв, асы и павшие герои – эйнхерии – под предводительством Одина отправятся в последний поход. Иронично, что сам Один выйдет на битву верхом на восьминогом коне Слейпнире, которого когда‐то породил Локи, приняв облик кобылы.

Фенрир поглотит Одина, но и сам падет от руки его сына Видара, который разорвет пасть чудовищу. Тор и Ёрмунганд уничтожат друг друга – это вечный мифологический мотив поединка громовержца и змея, встречающийся в разных индоевропейских культурах. Тор одержит победу, но падет от яда змея. Фрейр сойдется с Суртом, но будет повержен, так как лишился своего волшебного меча. Локи и Хеймдалль также уничтожат друг друга. Победителей в этой битве не будет. Сурт обрушит пламя своего меча на землю. В пожаре погибнет все живое, сама земля и даже Иггдрасиль. Космос вернется к первозданному хаосу, и свершится Рагнарёк.

И все же мифология скандинавов не лишена надежды. После гибели мира души праведных людей обретут блаженство в уцелевших светлых чертогах – Гимле, что в южной части неба, в обители великанов Бримире, а также в сияющем золотом дворце Синдри, стоящем в Горах Ущербной Луны.

Земля в конце концов возродится. Из океана вновь поднимется суша, зазеленеет трава, а на небе засияет дочь солнца. Из рощи Ходмимира выйдут уцелевшие в огне женщина и мужчина – Лив и Ливтрасир, и их потомки вновь заселят землю.

Некоторые боги тоже переживут катастрофу. На поле Идавелль, где некогда возвышался Асгард, соберутся Видар и Вали, сыновья Одина, а также вернувшиеся из Хельхейма Бальдр и Хёд. Там начнется новый мир, где они вспомнят прошлое и заложат основание будущего.

Скандинавы были детьми моря, поэтому и представления о смерти, и погребальные обряды у них были тесно связаны с образом морских судов. Еще задолго до эпохи викингов, за тысячу лет до нашей эры, их предки сооружали так называемые каменные корабли. Это были выложенные в форме ладьи конструкции из вертикально поставленных камней. Внутреннее пространство иногда заполняли галькой или мелким щебнем. Археологи находят их по всему северному побережью Балтики – в Швеции, Дании, на островах Готланд и Борнхольм, в Прибалтике, Северной Германии, а отдельные артефакты обнаруживались и на Руси. Такие «каменные корабли» могли служить как местами погребений, так и памятными сооружениями, связанными с культом предков и морской символикой.

Викинги продолжили традицию, но чаще использовали настоящие ладьи. Наиболее известные археологические примеры – погребения в Гокстаде (IX век) и Осеберге (834 год), найденные в Норвегии. В Гокстаде был обнаружен великолепный боевой корабль длиной 23 метра, в котором покоился знатный воин. Рядом с ним нашли оружие, предметы быта и останки животных. Еще более впечатляющей находкой стало Осебергское погребение: в богато украшенной ладье длиной 22 метра были захоронены две женщины высокого социального положения. Вероятно, одна из них была жрицей. Внутри находились резные повозки, текстиль, украшения и жертвенные животные. Другой пример – ладья из Туны (Швеция), где в могиле воина сохранились доспехи и оружие. Все эти находки показывают, что корабль был для скандинавов не только средством передвижения, но и символом перехода в иной мир.

Согласно обряду, погибшего героя могли положить в ладью, отогнать ее от берега и обстрелять горящими стрелами. Вместе с ним сжигали все, что могло пригодиться в загробной жизни: оружие, повозку, коня, собак, а иногда и людей – рабов или наложниц. Этот обычай упоминается в «Саге об Инглингах» и подтверждается археологическими свидетельствами.

Захоронение Ганнарве. Остров Готланд, Швеция

Если же погребение происходило на суше, то после сожжения тела и вещей над костром или кораблем насыпали курган из камней и дерна. Размер насыпи зависел от статуса усопшего. Такие курганы хорошо сохранились в Бирке и Уппсале. Нарушение погребального обряда считалось крайне опасным: верили, что из могилы может восстать драуг – оживший мертвец. Драуги описаны во многих литературных источниках, например в «Саге о Греттире». Им приписывали огромную силу и ненасытный аппетит: они нападали на живых, пожирали животных, прыгали по крышам и возвращались в свои дома. Чтобы защититься от подобных существ, на могилах и в жилищах вырезали охранные руны и клали специальные обереги.

В могилы часто клали и другие вещи: оружие, еду, питье, украшения, игральные кости – все то, что должно было пригодиться в загробной жизни. Этот обычай перекликается с обрядами многих индоевропейских народов, включая славян и кельтов.

Существует версия, что выбор формы захоронения зависел от того, кому поклонялся покойный. Если он почитал асов, то его кремировали, и душа попадала в Вальгаллу. Если же он чтил ванов (к которым принадлежала Фрейя), то его могли захоронить в каменном корабле, а душа отправлялась на луг Фольквангр в ее чертог Сессрумнир. Археологически это пока не подтверждено: скорее всего, способ погребения определялся социальным статусом покойного и местными традициями.

Несомненно одно: корабль для скандинавов был символом пути – и в море, и в загробный мир. Поэтому и в мифах, и в реальных захоронениях ладья становилась вечным спутником человека в его последнем путешествии.

Долгие годы служения в храме пожилая монахиня Канти не могла постичь бога. Она и молилась, и приносила жертвы, но это все были действия рассудка, а не души. Однажды Канти приснился сон, будто она поднимается к маленькому незнакомому храму, стоящему на горной вершине, поросшей лишь шелковистой травой. Кругом царит покой, только птицы щебечут без умолку, да легкий ветерок шевелит края сари. Вдруг из-за храма ей навстречу беззвучно вышел огромный слон и, внимательно оглядев незнакомку, скрылся из виду, аккуратно ступая огромными ногами. Все произошло так быстро, что Канти не успела даже испугаться. Постояв немного в тщетном ожидании возвращения гиганта, она продолжила путь. Дойдя до ведущих в храм ступеней, монахиня долго сидела на самой нижней из них, вдыхая напоенный запахами цветов и деревьев воздух, а потом пошла по окружавшей здание деревянной галерее.

Пройдя несколько шагов, она почувствовала разлитое в воздухе ощущение покоя и в то же мгновение увидела стоящего у балюстрады прекрасного мужчину, глядящего на нее с доброй и нежной улыбкой, с какой никто никогда на Канти не смотрел. Она бы долго стояла, не отводя от него взгляд, но тут из-за небольшого облачка прямо ей в глаза ударил слепящий солнечный луч, а когда монахиня вытерла выступившие слезы, мужчины уже не было. «Наверное, привиделось», – подумала она и пошла дальше, жалея в душе, что видение было таким кратким.

Обойдя здание, Канти с невесть откуда оказавшимися в руках цветами зашла внутрь – и замерла, потрясенная до глубины души. В золотой статуе бога она узнала того прекрасного мужчину, что привиделся ей на балюстраде. Не выдержав потрясения, женщина потеряла сознание. Вскоре удар гонга пробудил ее ото сна.

Весь день Канти ходила под впечатлением от увиденного, машинально выполняя рутинную работу. Все вокруг были к ней особенно внимательны, потому что старушка выглядела очень необычно: отрешенно улыбаясь, она не отвечала на вопросы, словно пребывала в иной реальности.

А Канти не замечала, как текло время, и только поздно вечером, когда на небе высыпали звезды, она очнулась от грез и, очутившись в привычном мире, поняла, что идет по тропинке с ведром воды. В этот момент закрывавшие луну тучи разошлись, и ее свет озарил все вокруг. Не понимая зачем, Канти взглянула на ведро, в котором отражалось ночное светило, и постигла бога…

Утром обитатели храма нашли старую монахиню лежащей на тропинке рядом с перевернутым ведром, из которого давно вытекла вода. А Канти, юная и прекрасная, в это время уже входила в ворота Сварги, и светлый бог Индра, точь-в‐точь как в ее видении, протягивал ей руку.

В христианской традиции жизнь воспринимается как прямой путь: человек рождается, живет земную жизнь, а затем после смерти отправляется в рай или ад и пребывает там до второго пришествия. В индийской же культуре существование мыслится как бесконечный круговорот. Душа вращается в колесе сансары – цепи рождений и смертей. Для европейца мысль о возможности «второго шанса» может звучать утешительно, но для индуиста повторное рождение скорее нежелательно. Высшая цель заключается в том, чтобы вырваться из этого круга и достичь освобождения – мокши.

Чтобы понять индийские мифы и представления о смерти, нужно обратиться к двум фундаментальным понятиям: сансаре и карме. Смерть здесь понимается не как окончание пути, а как переходный этап в бесконечной цепи. Каждое новое воплощение определяется кармой – законом причинно-следственной связи, по которому добрые и злые поступки формируют будущую судьбу. Человеческая цель состоит в накоплении положительной кармы, чтобы Атман, бессмертная душа, мог обрести свободу от сансары.

Если говорить упрощенно, жизнь – это школа. Выучил уроки, стал добрее и мудрее – родишься снова человеком, возможно, в более благоприятных условиях. Нарушал законы, предавался порокам – придется воплотиться в образе низшего существа. Такой порядок кажется суровым, но он же дарит надежду: каждое воплощение – это возможность исправить ошибки, двигаться вперед и приблизиться к освобождению.

Мокша, конечная цель, означает разрыв цепи перерождений и возвращение души в изначальную духовную реальность, тождественную Брахману – высшей истине. В популярной литературе ее часто сравнивают с нирваной, однако точнее говорить именно о мокше: нирвана – это понятие буддийской традиции, хотя корни обеих идей восходят к единым ведическим представлениям.

Особую роль в посмертном пути играет бог Яма. Согласно мифам, он был первым, кто познал смерть, и потому стал владыкой загробного мира и судьей душ. Яма решает, какое будет следующее рождение, и именно от накопленной кармы зависит, куда направится душа. Этот образ подчеркивает важную мысль: судьба после смерти определяется не случайностью и не произволом божественной воли, а естественным следствием поступков, совершенных при жизни.

Таким образом, в индийской культуре смерть – это не трагический финал, а лишь новый поворот на бесконечной дороге, где каждый поступок имеет значение. Мифология и религиозная философия Индии подчеркивают: разорвать круг сансары и достичь освобождения можно только через очищение души и правильное поведение в земной жизни.

Неизвестный автор. Бог Яма. Ок. 1820 г. Британский музей. Лондон, Великобритания

Индийские представления о загробном мире восходят еще к ведийской религии. В гимнах «Ригведы» (II тысячелетие до нашей эры) душа человека после смерти отправляется к Яме и богам на небеса, где ее ждет блаженная жизнь. Однако это были еще не идеи перерождения, а скорее представления о посмертном рае.

В поздневедийский период (VIII–VII века до нашей эры) появляются новые философские мотивы: учение об Атмане – бессмертной душе, и о законе кармы, определяющем судьбу живого существа. Тогда же возникает представление о сансаре – круговороте рождений и смертей.

В эпоху Упанишад (середина I тысячелетия до нашей эры) эти идеи получили системное философское оформление и стали фундаментом индийской религиозной мысли. На их основе впоследствии развились индуизм, буддизм и джайнизм, предложившие разные пути освобождения от сансары.

В древнеиндийских Упанишадах, Пуранах, буддийских текстах, а также в «Рамаяне», «Махабхарате» и других источниках подробно описываются загробные миры и судьба души после смерти.

Согласно индуистской традиции душа (Атман) после выхода из телесной оболочки попадает в загробный мир, а спустя время вновь воплощается на земле в новом теле – в соответствии с поступками, совершенными в прошлой жизни. В промежутке между перерождениями души праведников пребывают в Сварге – подобии рая, где они наслаждаются плодами добродетели. Души остальных людей отправляются в Нараку – подземный мир, который воспринимается как место очищения и наказания.

Похожие представления о судьбе души существовали и у джайнов, чья религиозная система во многом близка к индуизму.

Индийцам загробный мир представлялся не одним пространством, а множеством уровней, связанных с нравственностью человека, его духовным ростом и законом перерождений. Подобно другим древним народам, индийцы делили мир на несколько уровней: небеса – Сваргу, землю – Бхуми и подземное царство – Паталу. Боги обитали на небесах, люди – на земле, а хтонические существа (дайтьи, данавы, якши и другие) жили под землей. Патала состояла из семи областей, низшей из которых считалась Нагалока – мир многоголовых змееподобных нагов.

Под Паталой находилась Нарака – суровый мир наказаний. В одних источниках она делилась на семь кругов, в других – на двадцать или даже пятьдесят. В первой, сравнительно легкой части, души очищались от скверны посредством не слишком тяжелых испытаний, после чего могли вернуться к новой жизни на земле. Этот уровень напоминает христианское чистилище. Но существовали и круги истинных мучений, где грешники должны были страдать вплоть до конца кальпы, то есть до скончания времен.

Неизвестный автор. Картина на ткани, изображающая семь уровней джайнского ада и различные пытки, которые там претерпеваются. XVII в. Гуджарат, Индия

Где‐то рядом с Наракой текла река Вайтарани – поток крови, нечистот и костей. Переправиться через нее душа могла, лишь ухватившись за хвост коровы, подаренной при жизни брахману. Именно отсюда берет начало обряд, при котором покойников кладут головой на юг, где находится царство мертвых, а жрецу, проводящему похороны, дарят корову, чтобы она помогла душе усопшего перейти этот индийский аналог Стикса.

В индийских мифах упоминаются разные существа, связанные со смертью. Среди них якши и якшини. С одной стороны, они считались благожелательными к людям и противостояли злым ракшасам. Их называли «другими людьми» или «чистыми людьми». Но относиться к ним стоило настороженно: бог богатства Кубера поручил якши охранять свои сокровища и сады на горе Кайлас. В буддийской традиции якшини изображались вовсе не добрыми духами, а демоническими существами, которые питались человеческой плотью и кровью.

Владыкой Нараки считался Яма – бог смерти и судья душ. Он встречал умерших и определял их судьбу. В «Махабхарате» и «Рамаяне» сохранились описания суда Ямы, где подробно говорится о заслугах и грехах человека.

По преданию, Яма был сыном солнечного божества Вивасвата (Сурьи), олицетворявшего свет на земле и на небе, и его супруги Сараньи (Санджни), дочери небесного зодчего Тваштара. В этом браке появились на свет не только Яма, но и его сестра Ями, а позднее – божественные близнецы Ашвины и прародитель человечества Ману (в индийской традиции упоминается несколько Ману, один из которых стал царем мира живых, тогда как Яма – правителем мира мертвых).

В поздних версиях мифа рассказывается, что мать оставила семью, и воспитанием детей занялась служанка Саварна. Отношения Ямы с ней складывались тяжело: однажды он ударил ее ногой, и разгневанная женщина прокляла мальчика. По ее слову нога Ямы должна была отсохнуть, но Вивасват смягчил проклятие, и конечность сохранилась, хотя и усохла.

Сестра Ями в одном из гимнов «Ригведы» (X.10) уговаривает Яму нарушить запрет кровосмешения ради продолжения рода, однако он решительно отвергает ее. Этот отказ трактуется как одно из первых упоминаний дхармы – нравственного закона, которому Яма с тех пор следует как хранитель справедливости.

Изначально Яма считался не богом, а первым смертным, открывшим путь в загробный мир. Постепенно он превратился в полноправного владыку царства мертвых, и боги признали его равным себе. В его подчинении упоминаются три божества: Кала (Время), Антака (Умертвляющий) и Мритью (Смерть).

Сопровождают Яму два страшных четырехглазых пса с широкими ноздрями – Шьяма (Черный) и Сабала (Пестрый). В «Ригведе» они названы стражами пути умерших и вестниками Ямы. Считается, что эти псы бродят среди людей и выискивают тех, кому недолго осталось жить.

Неизвестный автор. Скульптура Индры. XVI в. Музей искусств округа Лос-Анджелес. США

Яму изображают в красном одеянии и верхом на черном буйволе. В руках он держит дубинку и петлю (пасу), которой вырывает душу из тела умирающего. Его дворец, Ямапура, расположен в преисподней под Паталой. Здесь он сидит на троне и вершит суд над умершими.

Каждую новую душу встречает писец Читрагупта, зачитывающий список ее поступков. Яма решает, куда направить умершего: в Сваргу – небесное жилище праведников, в Нараку – место наказаний, или же на землю для нового воплощения.

Согласно одному из мифов, люди изначально были бессмертными. Но они быстро размножались, и перепуганный их плодовитостью Брахма создал Смерть, явившуюся в образе темнокожей женщины в красном одеянии. Она не хотела причинять горе людям, но в конце концов согласилась на компромисс: люди будут смертны, но получат возможность вновь рождаться. Первым смертным стал Яма, который и превратился в царя мертвых, бога смерти, справедливости и хранителя дхармы.

Противоположностью Нараке является Сварга – небесная обитель богов и праведников. Рай Индры, называемый Индралока, находится на вершине священной горы Меру. В его дворце, расположенном в столице Сварги – Амаравати («обитель бессмертных»), Индре помогают божественные силы-дэваты, а апсары – небесные танцовщицы, и гандхарвы – небесные певцы и музыканты услаждают его музыкой и танцами. Здесь растут исполняющие желания деревья (калпа-врикша), цветут лотосы, текут молочные и винные реки. Здесь пребывают души павших героев и праведников, приносивших жертвы богам, а также предки, с которыми можно встретиться после смерти.

Апсары. Ангкор-Ват. Сиемреап, Камбоджа

О загробном мире и судьбах душ после смерти рассказывается в двух величайших древнеиндийских эпосах – «Рамаяне» и «Махабхарате». В одном из эпизодов «Рамаяны», где Рама встречается с Ямой, подчеркивается роль последнего как судьи душ, которые должны услышать его приговор после смерти. В древнеиндийской традиции Яма не только вершит суд, но и наставляет живых, напоминая им, что смерть неизбежна для каждого. Он был первым смертным и потому лучше всех понимает природу земной жизни и загробного пути.

«Махабхарата» развивает эти представления. В семнадцатой книге, «Махапрастханика-парве», или «Книге о великом исходе», рассказывается, как Юдхиштхира, старший из пяти братьев Пандавов, потеряв родных и царство, решает оставить мир. Вместе с братьями, женой Драупади и собакой он отправляется к священной горе Меру (Сумеру). В пути все спутники погибают, не выдержав испытания, и только Юдхиштхира доходит до конца. Его преданность долгу и сострадание даже к собаке становятся последним экзаменом. Этот эпизод особенно любили толковать средневековые индийские комментаторы: он показывает, что именно дхарма, а не сила или героизм, определяет судьбу человека после смерти.

В восемнадцатой книге – «Сваргароханика-парве» («Книге о восхождении на небо») – следует необычный эпизод. Юдхиштхиру сначала ведут в ад, чтобы он сам увидел страдания грешников. Там он слышит крики братьев и Драупади, мучающихся в темноте, и отказывается оставить их ради небесных радостей. Только после этого выясняется, что это была иллюзия – испытание, устроенное богами. Его верность родным доказала силу его дхармы, и он удостаивается вечного пребывания на небесах.

В «Махабхарате» есть и другое важное описание посмертного воздаяния – в «Анушасана-парве». Там рассказывается, что души грешников проходят через мучения в Нараке, но срок их пребывания ограничен: после очищения они снова возвращаются в круг перерождений. Этот мотив перекликается с представлением о чистилище и был особенно важен для формирования индуистских идей о справедливом воздаянии.

Драупади и братья Пандавы на пути к Гималаям. Иллюстрация из Barddhaman edition of Mahabharata, XIX в. Частный архив, Индия

Юдхиштхира оказался на третьем небе. Там он увидел неожиданную картину: в блаженстве пребывали его враги, те самые, в борьбе с которыми он проливал кровь на земле. Царь Пандавов был потрясен и возмущен. Он прямо заявил богам, что не намерен оставаться рядом с ними ни минуты.

Боги пытались образумить упрямца, убеждая его, что на небесах не место вражде и что прежние распри должны быть забыты. Но Юдхиштхира стоял на своем:

– Хочу видеть я Бхиму, грозного и отважного, дороже жизни мне. Хочу видеть Арджуну, подобного самому Индре, хочу видеть Близнецов, равных Яме, и Драупади, блюдущую дхарму. Без них не знаю рая. Для меня рай там, где они, а здесь – не рай, а пустота.

Эвелин Пол. Индра показывает Юдхиштхире ад. 1911 г. Нью-Йоркская публичная библиотека. США

Уставшие от строптивца небожители махнули рукой: хочешь к братьям – ступай! И провожатый повел его в иные места – туда, где царили мрак и ужас. Болота, кишащие кровью, слизью и плотью грешников, стаи птиц с железными клювами, горы трупов, нестерпимый смрад… Там, куда ступила нога Юдхиштхиры, зияла преисподняя, от одного вида которой слабел дух.

От ужаса он уже готов был повернуть назад, когда вдруг раздались знакомые голоса: братья и Драупади взывали к нему. Их мучения становились слабее, когда он приближался. Тогда сердце Юдхиштхиры снова вспыхнуло гневом. Он прогнал проводника и обрушил на богов суровые слова: как могло случиться, что его праведные братья и жена терпят адские муки?

На этот раз появились сами боги во главе с Ямой. И Яма сказал:

– Не гневайся, сын мой. Послушай: всякий человек должен узреть Нараку. Есть два вида деяний – добрые и злые. Тот, кто первым пожинает плоды добродетелей, после отправляется в ад. Тот же, кому выпало сперва вкусить муки, потом обретает небеса. Таков закон. Твои братья и жена уже вкусили горечь, теперь они восходят к блаженству. И ты тоже очистишься и обретешь небесное место.

И тогда Юдхиштхира омылся в священных водах небесной Ганги. Его земное тело исчезло, уступив место новому, сияющему облику. Братья его, жена и верные соратники заняли на небесах достойное место, и все вновь соединились.

Раджа Рави Варма. Драупади с пятью мужьями-Пандавами. Около 1900 г. Художественная галерея Раджи Рави Вармы. Тируванантапурам, Керала, Индия

Так завершился путь Юдхиштхиры – царя, чья праведность подверглась величайшему испытанию. Его история учит: даже самые достойные должны пройти через тьму и страдания, чтобы обрести свет.

Если приехать в Варанаси или некоторые другие города Индии, расположенные на берегах священных рек, первое, что бросается в глаза, – пылающие погребальные костры, окруженные облаченными в белые одежды родственниками усопших. В индуизме белый цвет символизирует траур и чистоту, поэтому именно в него одеваются близкие покойного. По традиции похороны должны состояться в течение 24 часов после смерти, что разумно в жарком климате.

Как правило, в Индии вместо захоронения используется кремация. Исключение составляют дети, беременные женщины, святые отшельники и жертвы некоторых несчастных случаев (например, укуса змеи). Их тела могут быть преданы земле или сразу опущены в воды Ганга. Обычная же кремация проводится старшим сыном под руководством брахмана. Если сына нет, обряд может совершить ближайший родственник или брахман.

В стране, где кастовое деление веками было основой социальной жизни, даже смерть не освобождала от принадлежности к варне: считалось, что похоронами покойного должен заниматься представитель той же социальной категории.

Ритуалы кремации в Индии имеют не только практическое, но и глубокое символическое значение. Индуисты верят, что если тело не будет полностью уничтожено, душа останется связанной с землей и не сможет отправиться дальше. Огонь – это очищающая сила, освобождающая душу от материального тела и помогающая ей перейти к следующему рождению или приблизиться к освобождению.

Тело умершего омывают, оборачивают в саван, читают мантры, затем укладывают на костер и засыпают дровами. В процессе кремации приносятся жертвы богу огня Агни. «Главный скорбящий» поджигает костер и в определенный момент совершает ритуал пробивания черепа покойного бамбуковой палкой, чтобы открыть душе путь в иные миры. После похорон родственники обязательно совершают омовение в реке, чтобы очиститься от контакта со смертью.

Но прощание с усопшим на этом не заканчивается. На четвертый день собирают остатки пепла и костей, помещают их в урну и через несколько дней погружают в священную реку, чаще всего в Ганг. Считается, что тогда душа окончательно освобождается от телесной оболочки. На тринадцатый день совершается шраддха – ритуал, закрепляющий душу среди почитаемых предков. До этого момента она может считаться неупокоенным духом.

Однако иногда у семьи не хватает средств на достаточное количество дров. В Варанаси кремация обходится в несколько сотен долларов, что для бедных семей непосильно. В результате тела нередко остаются частично несожженными и попадают в воду, а иногда покойников вовсе опускают в реку без обряда. Это приводит к серьезным экологическим последствиям: ежегодно тысячи останков и сотни тонн ритуальной золы оказываются в реках, отравляя воду и ухудшая санитарное состояние регионов.

В «Рамаяне» подробно описываются похороны Раваны, павшего царя ракшасов – мифических демонов-людоедов, враждебных богам и людям. Его тело омыли, покрыли тонкой шелковой тканью, возложили на золотое ложе и воспели хвалу. Затем брахманы вместе с воинами понесли поверженного царя к югу, к месту кремации. На первый взгляд это может показаться странным: зачем священнослужители участвуют в погребении врага людей и богов? Но Равана происходил из рода мудреца Вишравы, то есть был брахманом по происхождению, а кроме того, считался великим почитателем Шивы. Поэтому его похороны совершались по всем правилам, что подчеркивало не только его величие как противника, но и уважение к универсальным законам дхармы: даже враг должен быть достойно проведен в иной мир. За брахманами шла скорбная процессия: жены, жрецы, родственники и приближенные ракшасы, освещавшие путь факелами.

Неизвестный автор. Рукопись из Меварской Рамаяны, изображающая Раму, убивающего Равану. XVII в. Британская библиотека. Лондон, Великобритания

Был воздвигнут огромный погребальный костер из сандалового дерева и душистой травы ушира. На заранее подготовленное место тело Раваны положили на шкуру антилопы, устроили алтарь, плечи усопшего окропили маслом. Затем последовали жертвенные возлияния в честь предков и принесение животных жертв. Тело украсили цветочными гирляндами, покрыли богатыми тканями, посыпали рисовыми зернами – символом плодородия и вечности. И только после этого брат Раваны Вибхишана зажег костер под рыдания вдов.

Неизвестный автор. Брахманы поклоняются реке Ганг. Иллюстрация из книги The Land of Temples (India). 1882 г.

Гхаты Варанаси, вид с реки Ганг. Варанаси, Индия

В этой сцене нет упоминания о ритуале сати. Зато позже в эпосе возникает эпизод, когда сама Сита подверглась испытанию огнем. Вернувшись к Раме после долгого плена, она должна была войти в пылающий костер, чтобы доказать свою чистоту. И если бы не заступничество бога огня Агни, подтвердившего невинность Ситы, неизвестно, чем бы завершилось для нее это страшное испытание. Ирония судьбы в том, что вся война Рамы и Раваны затевалась ради ее спасения.

Что же тянет миллионы индийцев в Варанаси? Ответ прост: город стоит на берегу священной реки Ганг. Согласно легенде, некогда река текла в небесной Сварге, а на землю была ниспослана по молитве царя Бхагиратхи, чтобы очистить прах его предков. С тех пор считается: тот, чьи останки будут сожжены на гхатах Варанаси – каменных ступенчатых спусках к реке, служащих местом для омовений, жертвоприношений и кремаций, – и чей прах развеют в Ганге, освобождается от колеса сансары и больше не скитается между мирами.

И по сей день здесь пылают погребальные костры на гхатах Маникарника и Харишчандра. Вечное пламя пожирает тела, а вместе с ними – земные страдания.

На дворе стоял 1973 год. Лидия Джонсон наконец согласилась стать подопытным кроликом для своего мужа – доктора Герольда Джонсона, экспериментировавшего с гипнозом. Джонсону пришла в голову мысль опробовать на своей жене метод гипнотической регрессии, который должен был перенести подопытную в прошлое. Лидия была прекрасным испытуемым, легко впадая в транс, поэтому Джонсон и не удержался от искушения, хотя не слишком надеялся на успех. Но все пошло как‐то странно: посреди сеанса Лидия дернулась, как от удара, и громко вскрикнула. Пришлось срочно прервать сеанс и успокоить жену. На следующий день было решено повторить эксперимент, но у Лидии сильно заболела голова, и боль держалась несколько дней.

Джонсон разрывался между страхом нанести вред здоровью жены и желанием еще раз повторить регрессию. То, что рассказала ему Лидия после выхода из транса, было удивительно: она видела реку, в которой топили стариков, и она ждала своей очереди, пока не ощутила удар по голове.

Наконец ученый нашел компромисс со своей совестью: пригласил другого гипнотизера, некоего Джона Брауна. Тот ввел Лидию в транс и быстро проговорил: «Вы на десять лет моложе!». И тут произошло нечто невероятное: Лидия начала отвечать на его вопросы мужским голосом, вставляя в речь слова и фразы на непонятном языке. Она рассказала, что ее зовут Якоб Йенсен, который живет в маленькой шведской деревушке в XVII веке. Не веря в удачу, ученые продолжили эксперименты. Лидия все больше говорила по-шведски, и пришлось пригласить знатоков этого языка. Женщина рассказывала о жизни простого фермера, разводящего мелкий скот где‐то в шведской глубинке. Находясь в состоянии транса, она опознавала предметы того времени.

Этот случай, описанный Робертом Альмедером в книге «Реинкарнация» (все имена участников, кроме Лидии, изменены), в науке называется ксеноглоссией, то есть способностью человека понимать иностранный язык, не изучая его обычным способом, а Лидия в обычной жизни не знала ни слова по-шведски. Причем она не только произносила слова на неизвестном ей языке, но и понимала их значение.

Эти вопросы, занимавшие человечество с древнейших времен, актуальны и по сей день. Уходят ли наши души в иной мир или все кончается с последним вздохом? Казалось бы, все просто: дышит человек – значит, жив, не дышит – мертв, и с его смертью прекращаются все процессы в теле. Но существуют факты, не укладывающиеся в эту картину. Так, в Таиланде сохраняется нетленным тело монаха При Кру Санатакиттитхуна, умершего в 1973 году: оно выглядит живым, и многие верят, что у него продолжают расти волосы и ногти. В Бурятии же с 1927 года покоится Хамбо-лама Даши-Доржо Итигэлов, чье тело не подверглось разложению. Его останки в позе лотоса уже почти сто лет вызывают споры медиков и благоговение верующих.

Что же представляет собой феномен смерти? Где кончаются иллюзии, создаваемые умирающим мозгом, и начинаются воспоминания или видения, связанные с переходом «за грань»?

Любопытно, как менялось отношение людей к смерти на разных этапах истории. Французский историк Филипп Арьес выделил несколько стадий[33]:

• До XI века – «прирученная смерть», когда усопшие считались лишь перешедшими в иной мир, но не утратившими связи с живыми. Предков приглашали в дом по праздникам, для них создавались алтари.

• XII–XIII века – «смерть своя»: с ростом идеи личной ответственности акцент сместился с рода на индивида, а кладбища начали выносить за пределы поселений.

• XIV–XVIII века – «смерть далекая и близкая»: одновременно привычная и угрожающая, поскольку эпидемии и войны уносили миллионы жизней.

• XVIII–XIX века – «смерть другого», когда романтизм воспитал в людях более сильное переживание утраты ближнего, чем страх собственной гибели.

• XX век – «перевернутая смерть»: страх самой темы. Похороны становятся обрядом вытеснения – покойника стараются «оживить» косметикой, траурные одежды исчезают из быта.

Янис Розенталс. Смерть. 1897 г. Латвийский национальный художественный музей. Рига

Древние египтяне воздвигали пирамиды, чтобы сохранить память о фараонах и дать их душам возможность возвращаться в тело. Они кормили умерших приношениями, веря в их помощь потомкам. Римляне устраивали Паренталии, славяне – Дедовы субботы, майя совершали поминальные ритуалы, призывая души усопших в надежде на их поддержку. Везде повторяется одна мысль: связь поколений не разрывается.

С развитием мировых религий взгляды трансформировались, но суть осталась: жизнь человека не заканчивается со смертью, и душа получает воздаяние за содеянное. Мы сами отвечаем за свой путь, и эта идея воспринимается как справедливая. Люди боятся неизвестности, и каждому мучительно хочется верить, что за чертой нас ждет не пустота, а новая форма существования. Ведь ради чего тогда накапливается опыт, совершаются поступки, приобретается мудрость? Неужели только ради того, чтобы быть сожженным в костре или похороненным под слоем земли?