Erin Doom

Arcadia

Copyright © 2024 Adriano Salani Editore s.u.r.l.

Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Ю. Абрамзон, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Шел снег.

На улице было сыро и холодно. Странное ощущение – из теплой машины смотреть на мерзнущий город.

– Папа сказал, что собирается купить какое‐то заведение. Место, куда люди приходят повеселиться. – Зора разгладила школьную юбку. – Он обещал, что название выберу я.

– Ты? Название?

– А почему бы и нет? – спросила она с недоумением.

– Ты же назвала своего плюшевого цыпленка Омлетом.

Зора кинула из‐под челки обиженный взгляд и скривила губы.

– И что?

Я промолчал. Знал: стоит мне сказать хоть слово – она разозлится еще больше. Зора посмотрела на меня с привычной надменностью, хотя другие девчонки в школе краснели, увидев меня, или подбрасывали записки с сердечками.

– Ну посмотрим, придумаешь ли ты что‐нибудь хорошее…

Зора чувствовала себя взрослой только потому, что она выше меня и ей уже двенадцать, а я на два года младше. Терпеть ее не могу, но нам приходится проводить вместе почти все время: наши отцы – лучшие друзья.

Тут машина резко затормозила. Раздался визг шин, и Зора заверещала, как курица. Если бы не ремень, я точно ударился бы головой о переднее сиденье.

– Черт возьми! – Зора со злостью поправила волосы. – Кто так водит?!

Над водительским сиденьем сверкнула лысина Сергея. Он выругался на родном языке, но что именно сказал, мы не поняли. Быстро отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

– Дура! – рявкнул он, стоя у открытой двери.

Я высунулся в окно, чтобы разглядеть, в чем дело.

На земле рядом с нашей машиной что‐то зашевелилось. Женщина – очень грустная, испуганная. Она посмотрела на Сергея опухшими покрасневшими глазами, снежинки мягко опускались на ее ресницы.

– Простите… Я вас не увидела… Моя дочь… Она… – женщина разрыдалась и закрыла лицо руками.

– Лорен! – к ней подбежал мужчина и помог встать, а она еще сильнее заплакала. Похоже, он вышел из подземного перехода.

– Я ее потеряла, – всхлипывала женщина, – я ее потеряла. Это я виновата!

Сергей что‐то недовольно спросил. Мужчина, обнимая женщину, объяснил, что они ехали на метро. Из‐за толпы в вагоне их дочка не успела выйти на нужной станции. Они искали ее на следующих, но нигде не нашли.

Наверное, ее съели крысы. Папа говорит, что метро – для бедных и для прислуги. Там грязно и воняет, потому что в переходах и на станциях живут бомжи. Глупая, угораздило же ее потеряться в таком месте!

– Жаль, – пожала плечами Зора, – но нас это не касается.

Она ждала, что Сергей сядет обратно, включит печку и отвезет нас домой, но он не двинулся с места. Стоял у машины и разговаривал с незнакомцами, а в салон через открытую дверь врывался ледяной воздух.

– Мы поедем или нет? – проворчала Зора. – Чего он копается?

– Ее и здесь, на конечной, нет, – продолжал мужчина. – Нам сказали, что в поезде нет никакой девочки. А мы думали, она осталась там, внутри.

– Ей всего шесть лет, – с трудом выговорила женщина сквозь слезы. – Она только знает, что, если потеряется, то ей нужно обратиться к полицейскому.

Какая глупость! Лучше бы родители научили ее просто стоять на месте в таком случае.

Сергей слушал молча с тем же сосредоточенным выражением лица, что и вчера, когда он наблюдал, как его дочка носилась по нашему саду. А через пару секунд пробормотал:

– Полицейский участок. «Спринг-Гарден».

Разобрать, что он говорит, почти невозможно, казалось, Сергей говорит с набитым ртом. Но женщина тут же оживилась:

– «Спринг-Гарден»? Вы имеете в виду станцию?

Сергей кивнул. Объяснил, что там часто дежурят полицейские. Если девочка их увидела и попросила о помощи, возможно, ее отвели в участок.

– Я вызову такси, – сказал мужчина, достал телефон, быстро набрал номер и стал ждать.

Женщина замерла, не отводя от него взгляда и прикрыв рот руками. Губы у нее дрожали, в волосах застряли снежинки. В ее глазах читался страх – в них метались мрачные тени, беспокойные, как речная вода зимой. Видимо, она думала о плохом. Она ждала, что мужчина с кем‐то заговорит, но прошло много времени, а он продолжал молчать. В итоге он просто дал отбой.

– Линии перегружены. В такую погоду, может, быстрее будет на метро.

– «Спринг-Гарден» довольно далеко! – Женщина позволила взять себя за руку, но это прикосновение ее не успокоило. – Нам придется сделать крюк, мы потратим больше времени…

– Я поеду туда, – сказал Сергей.

– Он шутит? – Зора посмотрела на него так, будто он сошел с ума.

И, честно говоря, она права. Что он делает? Он предлагает им сесть в машину с нами?!

– Я знаю короткую дорогу.

– Вы… вы серьезно? – Женщина с надеждой посмотрела на него, потом – на нас. Сергей мотнул головой вниз‐вверх, как неуклюжий робот. Мужчина с женщиной переспросили, уверен ли он и не затруднит ли его это.

Сергей только пробурчал:

– Садитесь.

Зора всем своим видом показывала недовольство, когда эти двое забрались в отцовский «Бентли». Не то чтобы она часто улыбалась до этого, но теперь, сидя с абсолютно прямой спиной, уставилась на них так, как будто они были заразными.

Мужчина сел вперед, женщина – сзади, рядом со мной.

«Привет», – только и сказала она, встретив мой взгляд, и отвернулась к окну. Зора скрестила руки на груди: ее явно разозлило, что женщина не удостоила нас внимания.

Мы добрались до «Спринг-Гарден» быстро, объехав пробки. Как только машина остановилась, женщина распахнула дверцу и побежала в участок.

Девочка была там. Полицейский заметил ее одну на станции метро и отвел в отделение. С ней все было в порядке.

Мы с Зорой стояли под зонтом, который Сергей держал над нами в своей огромной руке, и смотрели на женщину у машины. Теперь она не казалась испуганной или печальной. Она смотрела на нас с благодарностью. Сейчас, разглядев ее как следует, я понял, что она очень красивая.

– Спасибо, – сказала женщина. В ее глазах блестели слезы. Неподалеку мужчина, присев на корточки, что‐то говорил девочке. Она смотрела на него как на незнакомца. – Спасибо за все, что вы для нас сделали. Мой отец сказал бы, что вы настоящее milagro.

– Milagro? – переспросила Зора.

– Чудо.

У меня екнуло сердце, и грудь сжало. На одно крошечное мгновение я представил маму – ее улыбку, то, как она обнимала руками округлившийся живот.

Я посмотрел на женщину с укором и злостью. Что она знает о чудесах?

– И ты в это веришь? – прошептал я зло, чем привлек ее внимание.

Женщина посмотрела мне в глаза, потом улыбнулась:

– Конечно. Эти представления передаются в нашей семье из поколения в поколение. Даже имя моей дочери связано с нашими преданиями. Ее назвали в честь героини одной древней легенды – королевы чудес.

Королева чудес? Я обернулся к девочке, пока ее мама снова благодарила нас. Она еще раз попрощалась и побежала к дочери сквозь вихрь снежинок. У той не было красивого пальтишка, аккуратных косичек или надменного выражения лица. Если честно, она совсем не похожа на девочек, которых я знал: хмурое личико, густые ресницы и распущенные черные волосы, ярко‐красные губы, на фоне которых ее кожа казалась еще бледнее. Она вовсе не похожа на королеву из сказок. Но когда мама подняла ее на руки и закружила… она засмеялась.

Ее губы раскрылись, взгляд вдруг изменился: в глазах вспыхнул свет – настолько яркий, что казался волшебным. Лицо озарила широкая ослепительная улыбка, и на ее щеках появились ямочки. Девочка сияла, словно звезда. А смех был таким искренним и звонким, что поразил меня прямо в сердце – как выстрел.

Я стоял, не двигаясь, а она уже обнимала свою маму, не замечая меня. Даже не посмотрела в мою сторону. Она ушла, унося с собой сказку.

– Milagro, – сказала Зора. – Посмотрим теперь, сможешь ли ты придумать что‐нибудь круче.

Я ее не слушал. Ничего ей не ответил. Сердце мое билось так сильно, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. Из‐за его громкого стука мне казалось, что внутри меня что‐то сломалось.

Услышав о королеве чудес, я подумал, что, может быть, моя мама тоже знала эту легенду. Вот почему она меня родила.

Я мог бы ей сказать: «Я видел ее – королеву чудес, я слышал, как она смеется». И не смог ее забыть.

Орсон Уэллс1 говорил, что случится ли счастливый конец, зависит от того, где ты остановишь историю. История всегда заканчивается вовремя. Миг, когда принцесса и ее рыцарь клянутся в любви, кажется вечным. Говорят, дело в судьбе. В роке. Все предопределено. Существуют тысячи счастливых концовок. Но стоит перелистнуть еще одну страницу, и ты понимаешь: никакого «и жили они долго и счастливо» не будет.

Я знаю одну такую историю. Она проскользнула у меня перед глазами, обманула, околдовала ложным финалом, а потом прошептала: «Ты всего лишь другая. Сказка предназначена для нее. Для той, что так похожа на тебя. Для той, кем ты никогда не станешь».

«Ты когда‐нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да».

У меня как будто земля ушла из‐под ног. Дыхание перехватило. Ноги налились свинцом. Сердце бешено заколотилось.

Я отшатнулась. Андрас стоял на пороге квартиры, а на его губах повисло это слово – любовь.

Я почувствовала, как оно прошло сквозь кожу, как запало мне в душу. А затем разорвало ее на кусочки.

Я отторгала это чувство всеми силами, каждой клеточкой тела, каждой крупицей разума.

Так яростно, что в висках застучало, а на глазах выступили слезы.

Я ненавидела Андраса за то, что он сделал со мной. За тот яд, что проник в меня через его слова, улыбку, глубокий взгляд. Он разбил мое сердце, растоптал его, подчинил себе. Затушил об него сигареты и вытер ноги о мои надежды. Я хотела избавиться от всего, что его душа оставила во мне, выбросить подальше. Но его никогда и не было рядом по‐настоящему. Нет! Его сердце всегда принадлежало другой.

– Я – да. Эта любовь выжгла меня дотла. От меня больше ничего не осталось.

Я не смогла больше ничего сказать – просто развернулась и побежала. Я никогда не убегала – ни от кого и ни от чего. Но в тот момент была не в себе. Слезы застилали глаза, зубы сжались до боли.

Я добежала до квартиры, захлопнула дверь и прижалась к ней с такой силой, что тело задрожало, а голова закружилась. Постараюсь забыть обо всем: о времени, проведенном вместе, о его глазах, о запахе его кожи; о поцелуях, вздохах, кривых улыбках, о том, как он на меня смотрел, когда мы только встретились. Попытаюсь выкинуть из головы сны, желания, наши разговоры; то, как мы отталкивали и притягивали друг друга.

Но Андрас не чувствовал так, как я. Для него происходящее ничего не значило, вообще ничего. Для него все уже было не так, как прежде, когда от песни по коже мурашки, и уже от этого ты счастлив.

Пустота медленно расползалась внутри меня, заполняя каждый уголок души. Он видел во мне ее? Он видел во мне Коралин? «Нет», – выдавила я сквозь слезы. Но мысль о том, что все именно так и есть, разрывала мне сердце. Даже Олли любила не меня, а ту, на кого я похожа.

Мне следовало это понять, догадаться, ведь жизнь всегда ломала меня, подрезала крылья, ставила на колени. Для таких, как я, не бывает сказок. Я никогда не была милой и нежной, той, чья судьба написана на небесах.

Я та, что подбирает крохи с обочины, та, что в конце умирает от холода в зарослях осенней ежевики. Та, что влюбляется в Чудовище, но у него уже есть и роза под стеклянным куполом, и любовь, способная разрушить проклятие.

Разум тонул в боли, а руки, словно существовавшие отдельно от меня, сами взяли телефон. Я быстро нашла нужный контакт и нажала кнопку вызова. Плевать, что сейчас Рождество и все сейчас дома с родными.

– Алло!

Голос эхом раздался в пустой квартире. Я стиснула зубы. В горле стоял ком, а сердце ныло.

– Мирея? Алло!

– Нам нужно… встретиться, – выдохнула я. Мой голос дрогнул. Не было сил поздороваться. Рука сжимала телефон с такой силой, что пальцы заныли. – Пожалуйста!

– Что‐то случилось? Все в порядке?

Мне хотелось закричать: «Нет». Но во мне что‐то умирало, и тишина звучала громче любых слов. Я с трудом сглотнула горькую вязкую слюну. Не верилось, что слезы бегут по щекам. Я никогда ни из‐за чего не плакала, только из‐за мамы. До чего он меня довел!

– Мирея, ответь! Ты в порядке? Хочешь, я приеду?

– Нет, – едва слышно прошептала я.

Мне нужно уйти, исчезнуть, убежать как можно дальше от Андраса. Невыносимо осознавать, что он рядом, за стеной. Нельзя тут оставаться – я задыхаюсь, не знаю, куда себя деть. Чувства разрывали меня на части, не было сил даже говорить.

– Я… я дома, – неуверенно сказал он, и я ухватилась за эти слова изо всех сил. – Хочешь приехать?

Я нажала на кнопку звонка. Дверь открылась, и я взглянула в знакомые карие глаза.

– Привет, – сказал Джеймс. На нем были тапочки, джинсы и синий свитер. Он посмотрел на меня и мягко добавил: – Заходи.

Я прошла мимо него с опущенной головой и оказалась в небольшой квартире, обставленной в коричневой гамме. Комнату наполнял слабый оранжевый свет лампы. Потолок кое‐где был ниже по уровню, а открытые балки придавали комнате уют. В центре лежал круглый белый ковер, на его фоне ярко выделялись ржаво‐красный диван и стеклянный столик, на котором стоял телевизор. Почему‐то эта домашняя обстановка лишь усилила ощущение пустоты, сдавливающей мою грудь.

Я молча сбросила одежду прямо на пол. Свернулась калачиком на диване, прижала колени к груди и уткнулась в них лбом.

Он ничего не спросил. Только посмотрел на раскиданные куртку, шарф, обувь, потом на меня и закрыл дверь. Она не скрипнула, не издала ни звука.

Наверное, это и есть ничтожность – разбитое сердце, пронзенное колючками ежевики. Здесь не будет занавеса и судьбы, предначертанной для меня.

Андрас

Она стояла передо мной. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. Я четко видел только ее. На ней было белое платье. Она бежала, и при каждом движении ее черные волосы развевались.

Я ждал, что она обернется. Когда это произошло, лицо ее озарил мягкий свет, а взгляд зеленых глаз остановился на мне. Я почувствовал это почти физически. Коралин подбежала и обняла меня.

Она сияла, как комета. Яркая, живая, она излучала тепло. Смотрела мне прямо в душу – и я почувствовал, как тело откликается на этот взгляд.

Я прижал ее к себе, вдыхая сладковатый аромат, который мне никогда не нравился. Целовал ее шею, грудь. Резким движением притянул к себе, сжав запястья.

Но в этот момент… ее лицо начало меняться. Скулы стали резче, губы – полнее и чувственнее. У уголка рта проступила едва заметная родинка, а глаза превратились в два бездонных черных колодца, в которых можно увидеть звезды.

Я еще не успел понять, что произошло, как она пронзительно посмотрела на меня, не размыкая объятий, и улыбнулась. Ее глаза распахнулись от удивления, щеки вспыхнули. Темные глаза засверкали, как галактики. Волосы обрамляли смуглое ангельское лицо. Она прижалась подбородком к моей груди и рассмеялась. И на одно безумное мгновение мне показалось, будто я снова стал ребенком…

Я резко открыл глаза. Сон закончился, я снова оказался в полумраке своей комнаты, ошеломленный, сел в кровати. Одеяло соскользнуло, из груди вырвался глубокий вдох. Что, черт возьми, это было? Судорожно сжал волосы и стиснул зубы – не верится, что она снова мне приснилась. Снова!

Прошло всего три дня с Рождества, три чертовы ночи, а мысли об этой девчонке не выходили из головы, застряв в ней, как ядовитая заноза.

Ее детское лицо, алые губы. Ее взгляд, от которого мурашки по коже, и волосы – такие черные, как мои кошмары. Ее улыбка…

Что‐то кольнуло внизу живота. Не могу ее вспомнить… Я попытался снова увидеть ее улыбку, яркую, как во сне, – безуспешно, потому что эта девчонка только кричала на меня, оскорбляла, царапалась, но ни разу не улыбнулась. Ни разу!

Я даже не знаю, как она улыбается. Поднимаются ли уголки ее губ к глазам? Умеют ли губы этой странной девушки что‐то еще, кроме как кусаться и шипеть?

Я с раздражением провел рукой по паху. Утренняя эрекция пульсировала в пижамных штанах, и вряд ли дело только в физиологии. Я сильно сжал член в кулаке, пытаясь заглушить безумие, бушевавшее у меня в голове. Тело от пупка до паха напряглось. Я сжимал сильнее, до скрежета зубов, до боли, и что‐то темное внутри меня находило в этой му́ке мрачное, извращенное удовольствие.

С глухим рычанием я отбросил одеяло и встал. Кармен и Олли уже ушли, я был один. Принял ледяной душ, вытер волосы полотенцем и пошел в гостиную.

Она все еще там – рождественская елка при дневном свете сразу бросалась в глаза. Темная, без иллюминации, она не сияла, как и мечты, от которых пора избавиться.

Никогда не отмечаю праздники. Мне это чуждо. Но то, что елка все еще тут стояла, говорило о многом. В первую очередь о глубоких внутренних противоречиях, с которыми я пытался примириться.

Если бы я был ребенком, то смотрел бы на елку с широко распахнутыми глазами, а сердце бешено колотилось бы от восторга. Но я уже взрослый…

Сглотнув, я протянул руку и снял с верхушки елки маленькую «розу ветров». Ее центр, где сходились лучи, тускло блеснул. Я посмотрел на эту крошечную черную звезду и в отражении снова увидел эту девчонку: ее босые ноги, густые волосы, касающиеся изгибов бедер, сползшую с плеча лямку комбинезона. И взгляд – дикий и уязвимый, как будто она и жертва и палач одновременно.

Мне нужно избавиться от всего этого.

Я сжал «розу ветров» и распахнул окно. Ледяной воздух ударил в голую грудь, прошелся по влажным волосам. Не раздумывая, я вытянул руку, чтобы выкинуть эту бесполезную вещицу на улицу, в канаву или под колеса машины – куда угодно, лишь бы подальше от себя.

«Ты сказал, что у тебя дома нет места для подобных вещей. Я подумала, что это можно исправить».

Я стиснул «розу ветров» сильнее. Ее концы впивались в ладонь, костяшки побелели. Слова Миреи эхом отдавались в голове, а я смотрел на сжатый кулак. Наверное, у меня, как у человека, который научился вырывать из себя слабости с корнем, должен быть холодный и отрешенный взгляд. Я разжал пальцы и отпустил звезду.

Держись подальше от моих кошмаров, девочка. И от моих снов тоже.

Вечером клуб напоминал муравейник. Новый год на носу. Степень важности мероприятия можно было определить по Зоре: чем оно масштабнее, тем больше она металась по клубу как бешеная.

Я прислонился к стене в раздевалке. Все парни из охраны уже собрались. Как глава службы безопасности, я отвечал за координацию мероприятия и распределение ролей – все должно пройти безупречно, чтобы не пострадала репутация заведения. Каждый обязан знать план праздника, свою зону ответственности и порядок действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Те, кто дежурит на входе, отвечают за фейсконтроль. Повнимательнее. – Все инструкции я уже дал и ограничился последними наставлениями. – Те, кто дежурят в зале, будут работать в парах. Никаких разговоров, только наблюдайте. Вмешивайтесь до того, как начнется заварушка. Если дело дойдет до драки внутри клуба – это провал. Те, кто в коридорах: следите, чтобы в служебные помещения никто не заходил. Ни под каким предлогом! Все ясно? Каждый на своем месте, действуем строго по плану. Кто справится, получит награду: сохранит работу.

Некоторые злобно посмотрели на меня, но промолчали. Milagro’s – один из элитных клубов города. У него астрономическая прибыль, а по престижу с ним могут сравниться лишь топовые заведения Лас-Вегаса. Если кому‐то что‐то не нравится, могут устроиться охранниками в супермаркет или проверять браслеты у школьников на захудалых дискотеках.

– А как же вечеринка? – спросил один из присутствующих. Его звали Лоуэн. Он вроде парень нормальный, но вопрос меня взбесил.

– Какая? – переспросил другой.

– Ежегодная вечеринка для персонала. Она будет сегодня после смены?

Сосед Лоуэна толкнул его локтем в бок:

– Кого‐то присмотрел?

Лоуэн многозначительно ухмыльнулся в ответ. Потирая ребра, куда пришелся удар, он перекинулся взглядом с остальными. Прямо как возбужденные подростки перед просмотром эротического фильма.

Им не терпелось провести ночь с танцовщицами – подойти ближе, завязать разговор. Трахнуть одну из них в туалете клуба – предел мечтаний сотрудников охраны после бесчисленных вечеров, когда они видели девушек на сцене. В ярком свете софитов те казались лакомством, выставленным на витрине. А еще на этой вечеринке Зора обычно несла чепуху про «большую семью» и прочую дребедень. В эту ночь все могли на время забыть о работе.

Парни заговорили все разом, перебивая друг друга. Я посмотрел на часы на стене. Время вышло – собрание окончено.

– Вечеринка для сотрудников. Придете, как закончите смену. Свободны.

Мой тон не допускал возражений. Я поднялся – все разом замолчали и посмотрели на меня. Я открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Я знал, что они обо мне думают. С кем‐то из них я общался больше, с кем‐то меньше, но никому не позволял переступать границы. Их нельзя нарушать. Забавно, сам я делал это постоянно.

В этой комнате я чужой среди своих, но, поверьте, ненависть – чувство куда более сильное, чем восхищение или уважение.

Я держался подальше от зала весь вечер. Когда все же подошел к нему, увидел, что он почти пустой. Свет приглушен, звучит пленительная мелодия саксофона. Из клиентов остались только завсегдатаи, устроившиеся за столиками у стены.

Стоило мне остановиться в дверях, как показалось, будто чья‐то рука взяла меня за подбородок и повернула голову вбок – в глубину зала.

Она была там. Собранные в высокий хвост волосы, тот самый взгляд, от которого сердце замирает. Я смотрел, как она двигалась в мягком свете ламп.

Меня захлестнуло странное чувство, что‐то между раздражением и сладкой болью. Я почувствовал, что мне нужно заглушить его чем‐нибудь едким и обжигающим, искоренить, растворить в алкоголе.

Щелкнул языком, стараясь прогнать это ощущение, но все, о чем мог думать, – это крепкий шот, от которого в горле будет жечь так, что даже мыслей не останется. Работать еще час. Я пил редко, но мысль провести столько времени трезвым показалась мне невыносимой. Я засунул руки в карманы и нехотя направился к бару.

Увидев меня у стойки, бармен Джеймс сразу же подошел.

– Сделай‐ка «B-52»!

Он кивнул и принялся готовить заказ. Я молча оперся о стойку, постукивая по ней пальцами, и окинул взглядом фигуру рядом с Джеймсом.

Девчонка в обтягивающей черной футболке стояла ко мне спиной, вытирала бокалы и ни разу не обернулась.

Я наклонился вперед, оперся локтями о стойку, чтобы она точно меня заметила, – никакой реакции.

– Вот.

Джеймс поставил коктейль прямо передо мной. Странное чувство, мучившее меня, усилилось. Я отвел взгляд от Миреи и с яростью схватил хрустальную стопку с горящим пламенем. Откуда, черт возьми, взялось это внезапное раздражение?

Я нахмурился. Джеймс снова с ней заговорил, а она слушала, как будто меня тут вообще нет. Я стиснул зубы, а потом опрокинул шот.

– И вообще, когда приходишь ко мне домой, старайся не превращать его в поле боя…

Ликер встал поперек горла. Я чуть не поперхнулся. Пришлось напрячься, чтобы не закашляться. С трудом сглотнул, от немого хрипа свело грудь. Я посмотрел на Мирею и увидел, как она бросила сердитый взгляд на Джеймса.

Все как всегда: губы надуты, как у обиженного ребенка, а взгляд дикий, как у настоящего хищника.

– Я еще здесь вообще‐то, – прошипел я со злобой.

Джеймс замер, и только тогда эта девчонка посмотрела на меня. Ее темные глаза встретились с моими. Мое тело напряглось, как струна, во мне расползалось что‐то более ядовитое, чем ненависть, отчего сердце защемило, а грудь будто сжало железным обручем. Но она тут же отвела глаза, делая вид, что меня не существует.

Я не знаю, как называется чувство, которое я испытывал. Барная стойка между нами отчего‐то вызвала у меня странное напряжение – мои кожаные перчатки натянулись на сжатых руках. Что, черт возьми, со мной творится?

Я ушел, чтобы не наделать глупостей. Зашагал прочь из зала: зубы скрипели, внутри все кипело от злости. У меня на пути стоял один из звукооператоров, в парике и с седыми усами, и мирно курил. Его звали Вин, он начал работать тут еще до меня. Я вырвал у него сигарету изо рта и раздавил ногой.

– Здесь курить запрещено.

– Да ты сам тут всегда куришь!

– Я делаю что хочу, – прорычал я, и он обиженно посмотрел на меня.

Мы оба знали, что это чушь, я почти никогда не курил внутри клуба, а ему всегда позволял. Но ярость затмила разум, и я вел себя еще грубее, чем обычно. Вин покачал головой и поправил кепку. Я пошел дальше, краем глаза заметив, как он достал новую сигарету и закурил.

Вообще‐то, перепады настроения мне не свойственны. По крайней мере, обычно. Но эта зверушка умела одним взглядом лишить меня той крохотной толики самообладания, что у меня была.

Я снова вспомнил, как Мирея проникла в мою комнату, влезла в компьютер. Вторглась в мою личную жизнь и замерла с потускневшими, как старое зеркало, глазами. Ее увлек услышанный голос, тот самый, что был для меня и проклятием, и благословением одновременно.

Мне показалось, что вместо крови у меня в венах жестокость. В сердце проник яд, и я почувствовал всю злость и ненависть, которые у меня были, – к себе и к этой девчонке. Она такая маленькая, надломленная и сияющая, она опаснее боли. Я обрушил гнев на нее, а она смотрела на меня глазами, полными слез.

«Это все из‐за тебя», – прошипел голос в моей голове.

В каждом слове слышалось презрение, я вспомнил холодные глаза – голос принадлежал моему отцу. А я не мог вести себя по‐другому, не так, как меня учили с детства, как вбили в голову.

– Андрас!

Я обернулся. Рядом стояла девушка с ресепшен. Она заламывала руки, но смотрела мне прямо в глаза со смесью застенчивости и настойчивости. Кристин немного странная: ведет себя, будто она не такая, как все, но на деле отчаянно ищет одобрения окружающих, особенно тех, кто выше по статусу.

– Зора просила узнать, сможешь ли ты прийти завтра пораньше. И еще я распечатала план мероприятия для службы безопасности. Подумала, может, пригодится, – она протянула мне листы.

Я посмотрел на них, но не взял. На долю секунды она задержала взгляд на моих губах.

– Оставь на стойке у входа. Пусть каждый охранник возьмет, когда они будут уходить.

Кристин опустила руки и кивнула. Она кусала губы, а я вдруг понял, что мысленно назвал ее по имени, даже не задумавшись. Почему других я называю по имени без труда? Почему эту зверушку – нет? Почему с ней, все всегда… так сложно?

Я стиснул зубы. Захотелось во что‐нибудь вцепиться зубами, грызть, пока десны не начнут кровоточить. Ответ я знал и так, но слишком хорошо изучил и себя: я всегда вляпываюсь в неприятности с распростертыми объятиями и улыбкой на лице.

Все простое и правильное – это не про меня. Я питался падалью, тем, что мир уже успел испортить. И ничто, черт возьми, не сводило меня с ума так, как возможность гореть в новом аду.

Я развернулся и ушел, Кристин не успела сказать ни слова. Порывшись в карманах, достал сигареты, вытащил одну, закурил. Пинком распахнул дверь служебного выхода и глубоко затянулся, сжав сигарету зубами. В горле защипало, и, только когда стало невмоготу, я выпустил теплый клубок дыма через ноздри и закрыл глаза.

«Имена – это важно. Называя что‐то по имени, ты даешь этому возможность войти в твою жизнь. Или разрушить ее к чертовой матери…»

Я вспомнил, как сказал ей это. Выдохнул эти слова вместе с дымом, прислонившись затылком к стене. Курил медленно, с длинными затяжками. Не то чтобы у меня зависимость от курения, по крайней мере, не больше, чем от других вредных привычек, но иногда сигареты помогали снять напряжение. Не самый здоровый способ, зато действенный.

Хотя огонь уже добрался до фильтра, я все равно затянулся – хотел почувствовать, как это меня разрушает. Ядовитый дым обжег грудную клетку. Я сжал окурок пальцами и раздраженно выбросил в сторону щелчком.

Я ненавидел слабости. Ненавидел быть уязвимым.

Все, что у меня есть, – веснушчатая кроха, которая еще даже не научилась выговаривать мое имя. Вот почему я прятал ее подальше ото всех. Не хотел, чтобы о ней знали…

А то, что ты носишь на шее, это тогда что?

Во мне вспыхнуло раздражение, словно кто‐то подлил масла в огонь. Ощупал внутренний карман куртки – квадратная выпуклость все еще на месте, напоминает, что я не просто лицемер, а еще и долбанный лжец.

Худшие оскорбления я всегда приберегал для себя самого.

Когда вернулся внутрь, свет уже выключили, а гости разошлись. Я искал ее так, как ищут занозу под кожей.

Она стояла спиной ко мне в раздевалке для персонала: уже переоделась и запихивала униформу в сумку. Не знаю, почему я замер и стал ее разглядывать. Из‐под собранных в хвост волос виднелась бледная шея. Я заметил мягкий изгиб щеки, черные ресницы. Она так и не поняла, что ни хвост, ни мужская футболка не способны скрыть ее дикую красоту.

Я сунул руку в карман куртки и остановился в паре шагов от нее.

– Ты забыла это в тот день.

Я бросил предмет на стол – ежедневник. Она оставила его, когда убегала. И, как бы ни злился на нее, не вернуть его я не мог. И теперь ждал, пока она возьмет ежедневник, скажет хоть что‐нибудь, но она молчала – никакой реакции, даже не обернулась.

Снова это невыносимое покалывание внизу живота. Меня трясло от желания схватить ее за хвост, прижать к себе и заставить посмотреть на меня. Хотелось увидеть, как в ее черных глазах вспыхнут ярость и всепоглощающая ненависть. И в этот момент я вспомнил, что она мне приснилась. Стиснул зубы и шагнул вперед:

– Я с тобой разговариваю.

– Не подходи, – сказала она чужим голосом.

Я остановился. Она наконец обернулась: под ее взглядом воздух буквально звенел от гнева. Я почувствовал всю злость этой девятнадцатилетней колючей девчонки. И мне нестерпимо захотелось притянуть ее к себе, вдохнуть ее дикий запах.

Мне нужно потрахаться.

Каждый раз, когда я на нее смотрел, желание сжигало меня изнутри.

– Никогда больше не подходи ко мне.

– Я? Ты мне велишь к тебе не подходить?

Это, должно быть, шутка. Не может быть, чтобы она сказала это всерьез. Сама мысль, что она произнесла такие слова, показалась мне абсурдной.

Я? Я?

Это она отравляла мою кровь, ее запах витал повсюду. Это ее улыбку я видел по ночам во сне, черт знает почему. Она поселилась в моих снах и осмеливается выгонять меня наяву?

– Ты все правильно понял, – сказала она. – Да, мне придется тебя видеть. Мы будем вместе работать. Я стану наливать тебе выпивку. Но для меня тебя не существует. – Она взглянула на меня с болью, отвращением, ненавистью – со всем тем, что я заставил ее чувствовать. – Мне плевать, как часто ты будешь находиться рядом. Для меня ты никто. И я не хочу больше иметь с тобой ничего общего.

Я молча смотрел ей в глаза, не шелохнувшись. Из всего, что хотелось сказать, произнес только:

– Наконец‐то ты поумнела.

Ее глаза сузились от злости. Схватила ежедневник так, будто я его осквернил. Прежде чем уйти, она вскочила на ноги и резко сказала, будто плюнула мне в лицо:

– Мне пора. Тимми ждет.

– Тимми? Это еще кто?

– Не твое дело. Он колючий, всегда сам по себе, характер хуже некуда, – прошипела она. – Знаешь, он мне очень тебя напоминает.

Она бросила на меня полный злобы взгляд и прошла мимо с высоко поднятой головой, хлестнув меня волосами. Шагала быстро – я даже не успел осознать сказанное. Казалось, она убегала не от меня, а от себя. Вдруг остановилась у выхода из раздевалки.

Сжав пальцы на ручке сумки, собралась с силами и тихо заговорила. Время остановилось, в наступившей тишине я услышал, как она медленно и уверенно произнесла:

– Ты сказал, что хочешь, чтобы меня не было в твоей жизни. Можешь считать, что тебя больше нет в моей.

И ушла. Даже не оглянувшись. Я остался один. Смотрел в пустой дверной проем. На шее от злости пульсировала вена, ноздри щекотал ее дикий аромат, а в голове крутилась лишь одна навязчивая мысль: «Тимми, черт побери, это еще кто?»

Я всегда ненавидела Новый год. Если Рождество напоминало о материнской любви, то Новый год – о том, что, кроме нее, в моей жизни больше ничего не осталось. Раньше хотя бы Нова была рядом. Теперь нет даже ее.

Что делает мама? Они будут отмечать праздник в центре? Устроят какую‐нибудь вечеринку? А она… как она сейчас? Я смогу снова ее увидеть?

– Не хочу мешать твоим глубоким думам, – услышала я, нарезая фрукты, – но ты такая мрачная, работаешь со скоростью ленивца и только портишь мои прелестные клубнички. К тому же Зора на тебя смотрит.

Я подняла голову и увидела ее силуэт в темном платье на верхнем этаже. Этим вечером Зора выглядела как королева ночи. На наряд из роскошных тканей цвета полночного неба каскадом спускались нити жемчуга. Она раскинулась на диване, одна рука в доходящей до локтя перчатке цвета слоновой кости лениво покоилась на спинке. Музыка в клубе будто исходила от нее самой, от таинственного взгляда ее красивых глаз.

– Если продолжишь в таком духе, она спустится поговорить с тобой.

– И что она скажет? Я же ничего такого не делаю.

– Ничего? Да твоя разделочная доска похожа на фильмы Квентина Тарантино! – Джеймс поднял кожуру апельсина, которую я пыталась нарезать спиралью. – Это что, поделка из детского сада?!

– Это просто украшение, – пробормотала я.

– Это не просто украшение, – возмутился коллега и закатал рукава. Мы оба были в белых рубашках и черных жилетах, от верхней пуговицы к карману дугой спускалась золотая цепочка. – Если хочешь овладеть искусством миксологии, ты должна обращать внимание на каждую деталь коктейля. Это не просто эстетические безделушки.

Я молча слушала, пока он показывал, как правильно нарезать кожуру. Когда‐то Джеймс пообещал мне, что перестанет пить на работе, возьмет себя в руки и станет настоящим профессионалом, каким и хочет быть. Не знаю почему, но мне приятно, что он сдержал слово. Наверное, потому что первый раз кто‐то выполнил то, что обещал мне…

– До Нового года еще три дня, а такое ощущение, что он уже сегодня! – Руби провела тыльной стороной ладони по лбу.

При виде официантки у меня неожиданно защемило внутри. После того как я на нее накричала и плеснула коктейлем в лицо ее парню, между нами чувствовалась неловкость, что‐то вроде смущения и растерянности одновременно.

Джеймс ухмыльнулся, обнажив острые зубы:

– Праздники, да? Красота…

– Ага! Сплошной восторг. Хотя бы чаевые поднимают настроение. Кстати, вы сегодня придете? – выпалила Руби и застенчиво посмотрела на меня.

– Придете? – переспросила я.

– На вечеринку для персонала, – сказал Джеймс. – Ее после смены каждый год устраивают в заведении неподалеку. Мы ведь не сможем нормально отметить в полночь 31‐го, да и завтра тоже рабочий день.

– Там будут все наши: техники, декораторы, даже эта сумасшедшая Кристин, – добавила Руби.

– Какая радость, – ответила я, и Руби рассмеялась.

Я наблюдала, как она прикрывает рот рукой, возможно, чтобы скрыть щель между передними зубами. По‐моему, Руби ее стесняется, хотя этот изъян делает ее еще более милой.

– Будет весело. И наконец‐то не нужно надевать форму, – подмигнул мне Джеймс. – Никаких правил, никаких запретов, никаких забот.

Его мягкий голос звучал ободряюще, я поняла, на что он намекает.

Джеймс пустил меня к себе домой и ни о чем не спросил, пока я молча страдала. Он не знал, что произошло, но верил, что вечер отдыха пойдет мне на пользу. Но у меня не было настроения.

– Пошли, Мирея, – настаивал он, – иногда важно переключиться, отвлечься, пожить для себя. Нельзя только работать – это вредно. Ты молода, тебе еще и двадцати нет. Разве ты не можешь хотя бы разок просто повеселиться?

– Если хотите немного освежиться перед вечеринкой, можете зайти ко мне, – смущенно сказала Руби. – Джеймс знает, я живу рядом. Можем заглянуть ко мне, а потом пойдем вместе отмечать.

Они оба уставились на меня – ждали, что я отвечу. В тот момент мне хотелось спрятать лицо в густых волосах и провалиться сквозь землю. Я лихорадочно искала предлог, чтобы отказаться. Такие вещи не для меня, да и сам Новый год меня мало волнует. А главное – почти наверняка там будет Андрас. А я не хотела его видеть. От одной только мысли, что мне придется дышать с ним одним воздухом, живот скрутило.

– Сейчас скажет «нет», – хмыкнул Джеймс. – Вот увидишь, я ее хорошо знаю.

Я метнула раздраженный взгляд в его сторону:

– Неправда.

– Значит, да?

– Есть кое‐кто, кого я не хочу видеть.

– Надеюсь, это не кто‐то из нас?

Руби вздрогнула и посмотрела на меня с отчаянием в глазах. Я поняла, что она решила, будто проблема в ней. Я толкнула Джеймса локтем:

– Что ты несешь?

– Так ты отказываешься хорошо провести вечер с друзьями из‐за кого‐то другого? Это на тебя не похоже.

– Дело не в этом, – я замялась. Друзья?.. – Просто я не в настроении, вот и все.

– Тем более не стоит торчать дома и грустить. Согласна? Мы же будем рядом, – настаивал он, надеясь убедить меня. Когда я ничего не ответила, он вздохнул: – Ну давай сходим сегодня. Выпьем в баре, отметим все вместе, устроим маленький праздник. Побудешь пять минут и уйдешь.

Руби подбодрила меня взглядом. Стало ясно, что просто так они от меня не отстанут. С другой стороны, что такое жалкие пять минут?

– Ладно, – сдалась я.

Оба засияли от радости.

– Ты не пожалеешь! Увидишь, там будут все!

«Вот именно поэтому я и пожалею».

– Куда делся коврик в форме ежа? – спросил Джеймс.

Руби хихикнула. Мы стояли у дома в индустриальном стиле: кирпичные стены, куча пожарных лестниц. Возможно, не самая уютная улица, чтобы гулять вечером, но дом казался надежным и безопасным для девушки, которая живет одна.

– Я его выбросила. Знаешь, мы с Оуэном его вместе покупали.

– А.

– Ты уже бывал здесь? – спросила я у Джеймса, когда мы вошли внутрь.

– Один раз. Мы тогда заболтались допоздна, и я проводил ее домой. Помню, ее парню это не понравилось, – он пожал плечами.

Руби уже разулась у двери. На ней были очаровательные кремовые носки с маленькими морковками. Я понадеялась, что мои не дырявые.

– Чувствуйте себя как дома.

Мы с Джеймсом последовали ее примеру. Я огляделась.

Лофт был совсем крошечным: повсюду свисали зеленые растения, в воздухе витал легкий аромат кедра. Вместо кухонного стола – барная стойка с двумя высокими табуретами. Справа – небольшой зал, дальше – ванная. На антресоли виднелись полки с баночками и фотографиями и кровать, над которой Руби подвесила лампочки и ловцов снов.

– Можно я позвоню? – спросил Джеймс, доставая телефон.

– Конечно. Мирея, если хочешь сначала зайти в ванную…

Я кивнула. Пока шла по длинному коридору, мне показалось, что я попала в галерею лиц и улыбок. Стены были увешаны фото в рамках разных форм: круглыми, овальными и прямоугольными. Каждая – с выгравированной надписью на маленькой латунной табличке. Я замедлила шаг, чтобы рассмотреть их повнимательнее.

– Это моя семья, – сказала Руби.

Руби медленно подошла ко мне, будто боялась спугнуть. Я уловила ее нежный аромат, когда она остановилась рядом и указала на маленькую прямоугольную рамку с надписью: «Первый день Линди».

– Мои сестры: Трина, Беттани и Линди. И мои братья: Грегори и Джуниор.

На фото Линди стояла в форме стюардессы, лицо так и светилось от радости, видимо, ее мечта сбылась. Черный костюм и алый шелковый платок выгодно подчеркивали цвет ее кожи, чуть темнее, чем у Руби.

– Мы с Джуниором – младшие. Он самый маленький, настоящий бесенок. Вот он! – На фото с подписью «Победа в плей‐офф, школа Игл-Ай» он хитро улыбался, зажав баскетбольный мяч под мышкой. – Ему еще год в школе учиться, он вечно попадает во всякие передряги и уже заявил, что ему плевать на оценки, ведь его будущее – баскетбол. Сколько же оплеух мама ему надавала… – в ее голосе прозвучали нежность и легкое беспокойство.

На фотографиях были дяди, кузены, племянники, Дни благодарения за длинными праздничными столами. Вся семья в сборе. Все улыбались, такие счастливые, от них веяло теплом и уютом. Напоминало чувство, когда приходишь домой и чувствуешь аромат свежеиспеченного пирога.

– Похоже, вы очень… – я замялась, подбирая слово, – …дружны.

Руби сглотнула и посмотрела на меня. В ее взгляде читался немой вопрос, я догадалась какой: «А твоя семья?»

Два легких удара эхом отозвались в тишине моего сердца, как будто Руби тихо постучала и попросила войти. Она словно обещала не причинять мне вреда. Просто хотела узнать меня поближе, увидеть, какие фотографии у меня в рамках. Но я не смогла впустить ее – мои внутренние двери остались закрыты.

Я не готова. Не готова открыться ей. Говорить о себе. Пустить ее в мой мир, где нет места улыбкам, зато есть пережитые травмы, болезненные воспоминания и страхи. Там слишком много всего, что может причинить боль, а она… она слишком похожа на Нову. Я помню, чем все закончилось.

Я пошла в ванную, а Руби осталась в коридоре. Закрыв дверь, я со вздохом оперлась на раковину. Стряхнув оцепенение, умылась, сняла одежду и, не раздумывая, быстро приняла горячий душ – он мне просто необходим.

Вытерла ноги о коврик и заметила, что Руби положила на табурет у двери два чистых полотенца.

– Однажды я вас познакомлю, но он еще тот чертенок, – донесся ее голос.

Разгоряченная, я вышла из ванны. Коллеги смеялись, стоя у стены с фотографиями: Руби широко улыбалась, Джеймс, чуть ссутулившись, склонился к снимкам. Увидев меня, он направился в освободившуюся ванную.

– Давай дам тебе что‐нибудь, – предложила Руби, все еще улыбаясь. Она стала более раскованной, спокойной.

– В смысле?

Руби посмотрела на меня и расхохоталась. Протянула руку, но, увидев, как я нахмурилась, плотно сжала губы и поманила меня.

– Пойдем!

Я пошла за ней по винтовой лестнице на антресоль. У кровати стоял шкаф, а в противоположном углу – множество коробок и напольная металлическая вешалка с кучей одежды.

Руби подвела меня к ней и провела рукой по вещам, словно перебирая клавиши пианино.

– Я же не влезу в твое!

– Это не мое! Моя двоюродная сестра работает в индустрии моды. Ее офис неподалеку, она пользуется моей квартирой как своей. Эти вещи ей подарили, они подошли ей по размеру, но она их не носит. – Руби улыбнулась и раздвинула вешалки с одеждой, показывая мне легкое платье. – Как тебе вот это?

Я рассматривала тонкую синюю ткань. Полупрозрачные слои задрапируют грудь и подчеркнут изгибы тела. Но я покачала головой при мысли о том, что мой шрам может просвечивать сквозь ткань.

– Ладно… А это? – Она вытащила серебристое платье, но одного взгляда хватило, чтобы понять: лиф явно маловат для моей груди.

Я не понимала, зачем столько усилий при выборе наряда, но промолчала, а Руби перебирала варианты. Мое внимание привлекла мягкая ткань, скрытая среди другой одежды. Неожиданно для себя я протянула руку и взялась за нее, чтобы лучше рассмотреть. Платье прекрасно! Представила себя в нем: тонкие бретели небрежно спадали бы на плечи, образуя глубокое декольте в форме сердца; черная ткань мягко облегала бы грудь и бедра, а лиф обрамляла бы изящная отделка.

– Ах, это просто мечта, – вздохнула Руби, достав платье. Она с любовью посмотрела на него. – Я за него сражалась. Просто шикарное! Нравится? Хочешь?

– Нет, – пробормотала я, мгновенно передумав, – нет, это слишком.

– Да, пожалуй. Но я могу одолжить его тебе когда угодно. Черный тебе очень идет. – Она убрала платье и принялась копаться в коробках. – У меня есть то, что тебе понравится.

Она достала пару черных брюк и серебристый топ с тонкими бретелями и небольшим вырезом. Нашла и ботильоны на шпильке: на полразмера больше, но, по словам Руби, они довольно узкие и будут мне впору.

– Надень. Я посмотрю.

– Это обязательно? Я думала, мы просто пойдем выпить.

– Да, но это особенный случай… – Она покосилась на унылую одежду, в которой я ходила на работу. Надеюсь, Джеймс ей ничего не сказал, потому что казалось, что она всерьез решила заставить меня почувствовать себя красивой.

Я вздохнула, когда Руби подтолкнула меня к гардеробу, но решила послушать ее и не спорить. Разделась и надела новые вещи. Немного покрутилась, чтобы влезть в брюки, а потом рассматривала, как плотно они облегают бедра, глядя в зеркало за спиной. Думаю, первое, что увидела Руби, когда заглянула, – мое нахмуренное лицо.

– Великолепно! – она хлопнула в ладоши, любуясь результатом. – Я так и думала, что они тебе идеально подойдут.

– Не знаю… Кажется, брюки немного тесноваты…

– Ты выглядишь потрясающе, – возразила она. – И, если хочешь знать, прятать такую попу – просто преступление.

Руби распустила мою косу, которая и так почти расплелась, и поправила мои волосы, чтобы они мягкими волнами упали на спину. Улыбнулась, разглядывая черты моего лица, и от этого я одновременно и нахмурилась, и покраснела.

– Какая ты красивая, Мирея!

Щеки горели, я отшатнулась, словно она меня ударила. Руби, довольная, пошла переодеваться: она надела плиссированную мини‐юбку, водолазку и туфли с ремешком на высоком каблуке. Причесала кудри, взяла сумочку, подмигнула мне и спустилась по лестнице.

Вскоре мы стояли у входа в паб. Было людно. На стенах светились десятки неоновых надписей – ироничные фразы, цитаты, мантры. Разными цветами сияли стрелки и логотипы. Музыка гремела; заведение не слишком большое – повсюду натыкаешься на смеющихся и танцующих людей. Казалось, бар – это отдельный мир, где на вечер можно забыть об ограничениях.

– Мирея!

Я увидела знакомое лицо. Ко мне подошла Сабин. На танцовщице сверкало платьице в изумрудно‐зеленых блестках, отчего она походила на русалку. Сабин приятно удивилась, что я пришла.

– Не знала, что ты тоже здесь. Здорово, что соблюдаешь нашу традицию! – Она с удивлением оглядела мой наряд – привыкла видеть меня в рабочей одежде – и улыбнулась. – Привет, ребята. Вы не против, если я ее ненадолго украду?

– Да пожалуйста, – озорно ответил Джеймс и подмигнул ей. Его карие глаза загорелись. Сабин хихикнула.

У нее же парень есть, идиот!

– Спасибо! – Сабин взяла меня за запястье и, прежде чем я успела что‐либо сказать, потащила за собой. Волосы растрепались, пока я изо всех сил старалась не отставать и удержаться на каблуках.

– Девчонки у барной стойки. Пошли!

– Девчонки? – неуверенно переспросила я, лавируя в толпе танцующих и обнимающихся людей. Только благодаря хватке Сабин я не потеряла равновесие и ни в кого не врезалась.

Когда мы добрались до бара, я увидела, что все танцовщицы уже там. И почему они всегда держались вместе? Среди них оказалась и Джанин, очень высокая и бойкая девушка. Она подбодрила меня на вечере Velvet. Ее дерзкое обаяние обеспечивало ей место в первых рядах на наших шоу, нередко именно Джанин выходила на сцену вместо остальных.

– Да ладно тебе, Фабиан, ты прекрасно знаешь, что мы совершеннолетние, – услышала я ее голос. Джанин стояла, облокотившись на стойку, и спорила с барменом. Она не хотела показывать ему документы.

– Ты это каждый раз говоришь, – ответил он.

– Вот именно. Не будь занудой.

Фабиан скорчил гримасу. Многозначительно посмотрел на девушек, ответивших ему взглядами, как старому знакомому, и без лишних слов принялся готовить коктейли. Сабин воспользовалась моментом, чтобы привлечь внимание подруг:

– Смотрите, кто пришел.

Я невольно подумала, так ли это обязательно. Держалась как обычно: чуть враждебно и неуверенно. Интересно, они меня запомнили?

– Привет, – пробормотала я.

Никогда не умела заводить друзей. Честно говоря, я вообще не понимала, зачем Сабин меня сюда притащила – вряд ли я им нравлюсь.

– Что будешь? – бармен посмотрел на меня. Он медленно оглядел меня с ног до головы.

Я замялась, пытаясь понять, действительно ли он обращается ко мне.

– Поосторожнее с ней, – сказала Джанин.

– Почему? Она кусается?

– Она тоже бармен, – Джанин подалась вперед, криво улыбнувшись, – ее не проведешь водянистыми коктейлями со льдом, милый.

Фабиан вскинул бровь и с любопытством уставился на меня.

– Коллега?

Я кивнула.

– Ну тогда тебе нужно что‐то для настоящих ценителей…

С улыбкой он достал из ниши под барной стойкой запечатанную бутылку. Мне сразу бросились в глаза дорогое стекло, изысканная этикетка и глубокий мерцающий цвет палисандра внутри.

– Не… – начала я.

«…льзя. Я еще не достигла…»

Но слова застряли у меня на языке, когда я увидела, что он достал: жемчужину в мире коллекционного виски. Шедевр, один из лучших. Я замолчала и уставилась на бутылку не моргая.

– Специальный выпуск, один из самых известных в мире. Выдержка – двадцать шесть лет в бочках первого наполнения. Мечта знатока, – с легкой усмешкой сказал он, наливая этот нектар в бокал.

Я смотрела на жидкость почти с благоговением. Любой профессионал мечтает рассмотреть это золотое сияние с рубиновыми отблесками, пригубить и ощутить его вкус. Неужели мне и правда выпал такой шанс?

– Скажи, что думаешь.

Я взяла бокал и почтительно поднесла его к лицу.

В нос ударил насыщенный манящий аромат кедрового дерева, кожи и сухофруктов с теплой ноткой табака, от которого кружится голова. Мне уже чудился крепкий бархатистый вкус, специи, усиливающие вкус, от которого восторг накрывает с головой.

«К черту!»

Когда еще у меня будет такая возможность? Когда еще я смогу попробовать такую редкость? Цена за бутылку – пять тысяч долларов. Второго шанса может и не быть. Попробовать его – мой профессиональный долг. И потом, я сделаю всего лишь один глоток, один‐единственный. Ничего не случится. Совершенно ничего…

Андрас

Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев. Я сидел на каменной ограде нашего сада, опустив голову, и смотрел на маленькое сокровище у меня в руках – небольшой прямоугольник глянцевой бумаги, немного потрепанный по краям.

Фотография. Несколько лет назад мне удалось стащить ее из альбома одной из наших служащих. С тех пор я прятал ее под подушкой, ревностно оберегая от посторонних. Не хотел, чтобы кто‐то знал, что она у меня. Я знал, что мне нельзя хранить этот снимок. Мне никогда не разрешали иметь что‐то, связанное с ней.

– Андрей! – Я увидел круглое лицо Динки, стоящей на веранде. – Иди сюда.

Она протянула руку, я встал. Школьная форма не спасала от холода: ноги и руки окоченели, пальцы словно примерзли к бумаге. Я подошел к ней, но не стал прятать снимок: Динка знала, что он у меня, ведь я украл фото у нее.

– Тебе подарок от Линчей. – Она положила руку мне на плечо и завела внутрь дома. Я почувствовал тепло ее прикосновения. Но мне этот подарок от семьи Зоры не нужен. Наверняка часы, которые я пока не могу носить, шахматная доска, на которой выгравировано мое имя, или какой‐нибудь дурацкий телескоп, как в прошлый раз. Не хотелось получать что‐то, с чем опять придется играть одному.

Динка увидела, что я держу в руках. Ее губы дрогнули, на лице отразилась грусть.

– Ты все еще не переоделся, – сказала она. – Идем. Потом я приготовлю тебе полдник.

Пока мы поднимались наверх, в мою комнату, я заметил, что первая дверь на площадке приоткрыта. Сквозь щель виднелся темный пол, я молча смотрел на него, когда мы проходили мимо. И вдруг не выдержал, вырвал руку из Динкиной и бросился туда.

– Андрей!

С усилием толкнул тяжелую деревянную дверь и проскользнул в кабинет. Комнату с огромными окнами наполнял болезненно‐бледный свет, здесь всегда царил холод. Обстановка была строгой, в старинном стиле. Я осторожно шел между стеллажами и мраморными бюстами, пока не миновал массивный угловой книжный шкаф.

За ним простиралось пространство, в котором свет и тьма сплетались, в центре было пусто, а по краям комнаты стояли высокие книжные полки. В середине комнаты, на полу из досок светлого дерева была выложена огромная буква Y со строго очерченными контурами. Она же украшала наши ворота, приборы и даже носовые платки.

– А это от комиссии по реформе. Пилотный проект для зоны смешанной застройки…

Он сидел за письменным столом. В комнате было тихо. Мужчина рядом с ним что‐то говорил ему на ухо и подавал бумаги для подписи. С ним всегда кто‐то был – ассистенты, друзья и прислуга. Редко удавалось застать его в одиночестве.

Мне вдруг стало страшно, ведь нельзя его беспокоить. Это одна из тех немногих вещей, которым меня научили. Проблема в том, что я всегда мешал: когда он читал, когда слушал свои пластинки, когда гулял в саду или когда приходили гости.

Пока в гостиной звучали голоса и раздавалось звяканье посуды, я оставался наверху, вцепившись в деревянные перила и болтая ногами в воздухе. Я внимательно слушал, что они говорили, потому что только так, возможно, меня когда‐нибудь пригласят вниз.

Я улыбался, когда они смеялись. Показывал язык, когда они говорили плохо о ком‐то. Замирал от гнева, когда они сердились, и пытался понять, на кого мне тоже стоит злиться. Делал все, чтобы быть похожим на них, и, может быть, однажды я тоже смогу присоединиться к ним.

Может, однажды я не буду мешать…

– Андрей! Иди сюда!

Я обернулся, сердце забилось сильнее, дыхание участилось, ладони вспотели – и это подтолкнуло меня ослушаться снова: неуверенно я вышел из тени и оказался в центре комнаты, залитой светом из окон. Звук моих шагов глухо раздавался в тишине, пока я не остановился точно на семейной монограмме Y за миг до того, как Динка схватила меня за руку.

– Вот ты где! Сколько раз я тебе говорила…

Динка вздохнула и вскинула голову. Ее щеки порозовели, когда она поняла, что нарушила священную тишину, крепко сжала губы, взгляд ее глаз, полных тревоги, метнулся к письменному столу, где двое мужчин даже не шелохнулись.

Наверное, он недоумевал, почему мы все еще здесь.

– В чем дело? – спросил он строго.

Он спросил не меня. Со мной он никогда не говорил. Мы жили в одном доме, но он никогда не смотрел на меня, не улыбался, не брал на руки.

Но в тот день он казался злее обычного. В его грустных глазах стояла какая‐то мертвая пустота. Может, если бы я напомнил ему, какой сегодня день…

– Разреши мне побыть здесь, с тобой? – попросил я с надеждой.

Он даже не взглянул на меня. Мужчина продолжал что‐то тихо говорить, указывая на бумаги, а я решился сделать шаг вперед.

– Папа…

Его приказ рассек воздух, как удар хлыста:

– Радинка, забери его!

Домработница тут же взяла меня за руку, чтобы увести. Я сначала не сопротивлялся – она шепотом успокаивала меня, уговаривала пойти с ней. Но в последний момент упрямство взяло вверх: я вырвался, обогнул Радинку и, сжимая фотографию, снова подошел к нему.

Видел его не очень ясно: я был чуть выше стола, а из окна за спиной отца лился ослепительно‐белый свет и бил мне в лицо. От пыли в воздухе щипало в глазах.

– Я буду хорошо себя вести, – пообещал я тихо. – Честно. Папа, пожалуйста. Можно мне получить тебя в подарок?

Он перестал писать. Меня накрыла волна радости, когда он едва слышно и медленно произнес:

– Подарок?

– Да, – мое лицо озарила надежда, – сегодня мой день рождения. Мы могли бы поиграть или перекусить вместе. Динка делает яблочный сок, он мне так нравится…

– Ты пришел сказать мне… какой сегодня день?

Я осекся, заметив, как он смотрит на меня. По коже пробежал мороз, я растерялся, его тон выбил меня из колеи. В этот момент он увидел фотографию у меня в руках.

В его глазах вспыхнули молнии. Я задрожал, внутри все сжалось, когда его лицо исказилось от чудовищной ярости.

– Как… как ты смеешь! – рявкнул он и отшвырнул бумаги. Он резко поднялся, его тень нависла надо мной. Я попятился, но он одним шагом настиг меня. – Как ты смеешь даже прикасаться к ней!

Он вырвал фотографию у меня из рук. Уголок оторвался. Я пошатнулся, но прежде чем смог отойти, он схватил меня за волосы. От резкой пощечины голова повернулась на девяносто градусов. Комната завращалась, меня замутило, я упал. Ударился головой о пол, лицо горело, а в глазах от боли замелькали мушки.

– Вон! – заорал он, указав Динке рукой на меня. – Убери его! Убери с глаз моих это чудовище!

Меня подхватили и быстро вывели из комнаты. В висках стучало, голова кружилась.

Динка привела меня на кухню, там было жарко из‐за включенной духовки. Она усадила меня на стул, я не сопротивлялся. Сидел неподвижно, уставившись в одну точку. На душе скребли кошки, плечи мелко дрожали, а мозг, казалось, вот‐вот взорвется. Когда она повернула мою голову, я почувствовал жжение возле глаза – отцовский перстень с семейной монограммой рассек кожу.

– Сиди здесь. Я принесу антисептик.

Динка отошла, а я отрешенно посмотрел на то, что держал в руках.

Фотография была надорвана, но мама на ней все еще смотрела на меня. Улыбалась, как ангел. Карие глаза радостно светились, озаряя лицо мягким сиянием. Она бережно обнимала округлившийся живот, в каждой ее черте читалось счастье. Такая улыбка пробуждает радость в других, западает в душу и трогает сердце. Она никого не оставляет равнодушным. Такая же, как и у той девочки в полицейском участке. Я не знаю больше никого с такой улыбкой. С тем «чем‐то», что кажется любовью, с глазами‐полумесяцами и ямочками на обеих щеках. С тем маленьким необычным лицом, от которого мир становился ярче.

Может быть, однажды я снова ее увижу – маленькую королеву чудес. Возьму за руку, и она улыбнется мне так, как не умел никто. Она останется со мной. Выберет меня, как и моя мама.

– Пришел.

Пламя зажигалки осветило мое лицо. Я затянулся, стиснул зубы – холод пробирал до костей.

– Мне было нечем заняться.

– Нам нужно поговорить.

Я вскинул брови. Рядом со мной стояла Зора. Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к той же стене, на которую я опирался, докуривая последнюю сигарету из пачки. Поразительно, Зора как была в детстве занозой в заднице, так ею и осталась.

– В любое время.

– Не… отмахивайся, – предупредила она, поняв, что я не придаю ее словам нужного веса. – Я серьезно.

– Как и всегда. – Я согнул ногу в колене и уперся подошвой в стену.

Ее раздраженный взгляд скользнул к группе девушек на входе у паба. Те разглядывали меня с головы до ног и внимательно наблюдали, как я подносил сигарету к губам рукой в кожаной перчатке. Выражение лица Зоры стало еще колючее.

– Это важно. Мне нужно, чтобы ты был со мной предельно честен. Никакого сарказма, никакой чепухи. Надеюсь, это не слишком большая просьба, – язвительно начала она.

– Я уже делаю все, что ты от меня требуешь. Не пытайся надеть на меня ошейник и сегодня.

– Ты не делаешь ничего из того, что я требую.

– Но ведь именно это тебе и нужно.

Она скривила губы, но в ее проницательном взгляде промелькнуло то, что мы оба знали. Между нами столько всего несказанного, негласные договоры – почти клятвы. Может, где‐то глубоко было и уважение, но за столько лет знакомства оно стало почти незаметным.

– Я не твоя собственность. Ты не вправе меня контролировать – и именно поэтому ты захотела, чтобы это был я. Не делай вид, что это не так! – Я затянулся глубоко, а она молча смотрела на меня, кутаясь в белую шубу. – Это единственная причина, по которой ты пришла ко мне.

– Не единственная.

– Готов поспорить, вторая – это наши чудесные отношения.

– Ладно, – с обидой в голосе прошипела она, – понятно, что сегодня говорить с тобой – это мазохизм. Ты что, не в духе? Чтобы быть еще более невыносимым, чем обычно, тебе надо сильно постараться.

Она одарила меня взглядом, полным яда, отчего во мне закипел гнев.

– Хотя бы не веди себя как обычно. Я не хочу снова извиняться за тебя.

Я с досадой смотрел, как она, развернувшись на каблуках, уходит. Сжал сигарету в зубах, вымещая на фильтре злость, сдавившую грудь будто тисками.

В последнее время я постоянно пребывал в дурном настроении. Просыпался уже злой, а ночью тонул среди белых платьев, прядей темных волос, ресниц, распахнутых над безднами чернее преисподней.

В моих снах бродил вирус. Он прятался в дымке лица Коралин. В черных волосах, в полноте губ, в той улыбке, что ей не принадлежали. Вирус поражал мое подсознание, наполняя его яростью и смятением, как будто не можешь вспомнить что‐то важное или в пальце застряла колючка.

– К черту! – Я бросил окурок на землю и раздавил его ногой. Почувствовал, как свело челюсти, стряхнул с себя раздражение и вошел в клуб. Скинул куртку и оставил ее на диванчике.

На входе в нос ударил резкий запах алкоголя. Неоновые вывески излучали мягкий свет, обрисовывая силуэты людей, двигающихся в полумраке. Я осторожно пошел вперед, музыка становилась громче, и пол под ногами едва заметно подрагивал.

– Привет! Ты тут с кем‐то? – Передо мной остановилась блондинка с откровенно заинтересованным взглядом. Мои глаза скользнули по ее шортам, едва прикрывающим ягодицы, и она, приняв это за ответ, прикусила губу, улыбнувшись. – Подруги сказали, что я должна тебя захватить, – хихикнула она, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха, но смогла достать лишь до плеча. Вцепилась пальцами в мою толстовку, пытаясь удержать равновесие, но я не стал нагибаться, чтобы ей помочь. – Пойдем выпьем с нами? Нас пять девушек, и мы все одни…

– Видимо, не без причины…

Она открыла рот от удивления:

– Ты еще и грубиян! И слишком высокий, – флиртовала она. Кажется, ей нравилось, что я возвышался над всеми, включая ее. – Если хочешь знать, мы одни, потому что ждали, когда ты к нам присоединишься. С тех пор как мы увидели тебя на улице, мы…

Я перестал слушать блондинку, когда увидел ее: на стойке бара в лучах прожекторов танцевала девушка, прекрасная, как мираж. Полированная поверхность под ее ногами отражала соблазнительный силуэт. Облегающие брюки подчеркивали каждую линию – от точеных ног до плавного изгиба талии. Топ сверкал на свету и слегка касался ложбинки между грудями. С закрытыми глазами, подняв руки, она покачивала бедрами в такт музыке, кончиками пальцев скользя по предплечьям. Медленные плавные движения ее тела гипнотизировали, казалось, это сон наяву.

Я уставился на Мирею, не мигая: ее запястья замерли в воздухе, густые ресницы касались высоких скул. Кровь в моих жилах застыла. В одно мгновение мир утратил звуки и краски. Все расплывалось перед глазами.

Она двигалась немного неуклюже, чуть сбивалась с ритма, но выглядела такой… свободной. Длинные волосы распущены и падают на спину. Она обнимала себя руками, приоткрыв губы и позволяя музыке проникать в нее так глубоко, что казалось, у нее вибрировала каждая клеточка кожи, все тело до кончиков пальцев.

И она заворожила всех внизу – идиотов с выступившей от возбуждения слюной. Они смотрели на нее так, будто им явилась сама Дева Мария.

Спокойно.

Я попытался дышать ровно, унять бешено колотящееся сердце, но оказалось, это невозможно. Во мне разрасталось какое‐то чувство – от него затуманило взгляд, а растерянность смешалась с чем‐то более сильным, непостижимым, животным.

Я старался мыслить ясно, гнал от себя эмоции, разрывающие душу, но чем дольше я смотрел, тем отчетливее видел лес рук, тянувшихся к ней. Мужчины хватали и трогали ее, гладили, обнимали. Она так ненавидела любые прикосновения, а теперь будто не замечала, что стала игрушкой в руках толпы. Почему она не открывает глаза?

Какой‐то придурок поднял руку и провел пальцами по ее бедрам, коленям, а потом ниже – до самых лодыжек. Когда я заметил, как она едва заметно пошатнулась, понял, что она не в себе.

– Налейте ей еще выпить! – заорал кто‐то снизу, а потом наклонился и укусил за икру. Она распахнула глаза – черные блестящие бездны, в которых плескался алкоголь, – и подула ему в лицо.

Это невозможно, но выглядела еще красивее, чем обычно.

– Спускайся, детка! Пойдем! – Он ущипнул ее сзади под коленом, заставив зажмуриться, и снова потянулся, как зверь, чтобы достать до нее ртом.

Его язык метнулся вперед, тянулся – и…

– Какого черта! – взвыл он, схватившись за голову. Кто‐то только что вцепился ему в волосы и резко дернул назад. Он обернулся, полный ярости, но тут же побледнел, уткнувшись сначала мне в грудь, а потом увидев пылающий в моих глазах гнев.

– Сделаешь это еще раз, – процедил я сквозь зубы, – и узнаешь, в чем разница между тобой и трупом.

– И в чем?

– Ни в чем, – прошипел я, оказавшись на расстоянии ладони от его лица. Я возвышался над ним, думаю, мой голос скрежетал от злости, и он отступил.

Я знал, что пугаю. Все видели во мне то самое бешеное чудовище, которым я казался. Страх – куда более действенная вещь, чем уважение, и мне всегда нравилось видеть его в чужих глазах. Но в тот момент я действительно хотел, чтобы он дал мне причину расквасить ему морду. Перчатки на руках натянулись, а взгляд скользнул по остальным зрителям, провоцируя их предоставить мне этот повод.

Я схватил ее за бедра, покачивавшиеся над моей головой, и рывком притянул к себе. Закинул на плечо, крепко удерживая рукой, и пошел сквозь толпу с таким выражением лица, что все немедленно расступались, освобождая путь. Она извивалась и пиналась, вися на высоте моего роста.

– Какого черта тебе надо? Отпусти меня!

– Да ты же в стельку пьяна, – прорычал я.

Судя по тому, как заплетался ее язык, она явно не владела собой. Еще споткнется и сломает ногу. Но мне‐то какое дело?

– И что с того? Это тебя не касается!

– Помолчи, – осадил я ее раздраженно, – окажи мне такую милость.

– Да пошел ты!

Она – случайно? – двинула мне локтем по затылку, и я сжал зубы, сдерживаясь. Ну что ж, заслужил. Может, в следующий раз не буду совать нос в чужие дела.

Я подкинул ее на плече, чтобы она устроилась поудобнее, игнорируя ошарашенных людей, смотревших на нас как на двух сумасшедших, и двинулся к выходу.

– Безрассудная. Безответственная. Ты подумала, что сказала бы Зора, увидев тебя в таком состоянии?

– А ты за себя переживай! И вообще, я не на работе. Могу делать что хочу!

Она принялась колотить меня кулаками по спине. Даже не пыталась вырваться или заставить поставить ее – просто лупила.

Я шел по коридору, освещенному неоновыми надписями, а она продолжала орать как одержимая.

– Ты сумасшедший, у тебя серьезные проблемы! Андрас!

– Ну хоть в одном мы согласны, – прошипел я, наклоняясь за курткой и вынуждая ее вцепиться в мою толстовку, чтобы не рухнуть на пол. Ее ногти вонзились в ткань, она чуть выгнулась, пытаясь удержаться, словно разыгравшийся котенок на краю кровати. Я посмеялся бы над ней, если в следующую минуту она не прижалась бы ко мне и я не почувствовал ее мягкую грудь, налитую и удивительно теплую. Я вздрогнул от прикосновения. Боже ты мой, какое у нее тело!

– Паршивый мерзавец, невоспитанный дегенерат!

Она дернула бедрами и задела мое ухо, мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы заставить себя идти дальше. Чувствуя ее ягодицы у щеки, я задумался, уж не поставить ли ее правда на ноги, на… колени.

– Я подам на тебя в суд! Слышишь? Клянусь, клянусь, что на этот раз…

Она меня достала – я чуть куснул округлое бедро. Ее тело сразу же напряглось: ягодицы резко сжались, живот втянулся от тихого вырвавшегося у нее стона. Пальцы судорожно вцепились в мою толстовку, я почувствовал дрожь с внутренней стороны ее бедер. Она на мгновение свела ноги вместе, но тут же подавила желание, упрямая и гордая, как всегда.

– Ты грязный ублюдок, – выдохнула она тихо, с ноткой мучения в голосе.

Похоже, она смирилась с тем, что не вырвется из крепкой хватки, и перестала брыкаться, наказывая меня молчанием. Мы уже дошли до выхода, я прихватил ее пальто, и мы вышли на мороз.

Она вполголоса захныкала, скрестив щиколотки в бесполезной попытке согреться. Не желая доставить мне удовольствие слушать жалобы, она замолчала. Я почувствовал, как ее теплое тело дрожит от холода, тут же достал телефон и позвонил Сергею, чтобы он забрал нас. Мы поехали домой.

Мне пришлось силой вытащить ее, когда она отказалась выходить из машины. Сергей смотрел на нее, нервно постукивая пальцами по рулю, потухшим взглядом человека, который после изматывающего дня мечтает только о постели, так что я взял ее на руки, чтобы не тратить время на уговоры.

Я знал, что она никогда не даст мне ключи от квартиры, поэтому пинком распахнул дверь своей.

Лунный свет проникал сквозь окна. В этом почти сияющем полумраке я проверил, что дверь в другую комнату прикрыта, все тихо и спокойно. Кинув ключи на столик, я швырнул ее пальто на кресло и резко бросил девчонку на диван. Раздался глухой стук – ее упругое тело подскочило на подушках, как на батуте.

Черные пряди тенью рассыпались по плечам, поглотив свет луны. На ее лице отразилась гримаса ярости и презрения. Она уставилась на меня. Если бы взглядом можно было убить, я уже валялся бы мертвым. В ней буквально кипела ненависть. Я чувствовал, как это проникает в меня, до боли сжимая горло, обдавая жаром ниже пояса под тканью боксеров, с силой сдавливая яйца.

– Ненавижу тебя, – резко сказала она.

Член дернулся в брюках. По низу живота побежали мурашки, но я заставил себя подавить этот извращенный позыв, как у монстра, находящего сладость в боли.

Никто не умел ненавидеть меня так, как она. Никто.

– Куртка, – хрипло произнес я, – верни ее.

Я накинул ее на Мирею, потому что она была куда теплее ее пальто, но теперь хотел забрать. Она не двигалась, я решил подойти и наклониться, чтобы взять куртку. Но что‐то меня остановило. Я опустил взгляд, почувствовав, как что‐то давит мне в грудь. Лаковый каблук упирался мне в торс! Поднятая нога, преграждавшая мне путь, казалась в полумраке образцом дерзкой женственности.

Я скользил глазами по этой линии: ступня – изогнутая, вызывающе изящная, четкий изгиб икры, затем – колено. Облегающие брюки подчеркивали округлые ягодицы, между поясницей и краем топа виднелся кусочек гладкой, молочно‐белой кожи.

– Я же тебе сказала: не подходи ко мне больше.

– Ага, – рассеянно ответил я и вздохнул.

– Велела держаться от меня подальше.

– Точно.

– Ясно дала понять, что не хочу тебя больше видеть.

Она наговорила еще кучу всего, и казалось, что самое время поднять ее, накинуть пальто и отправить к себе. И все же…

Моя рука обхватила ее щиколотку. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой лодыжки, медленно сжимая ее. Потом я снова посмотрел на эту девчонку. Увидел ее огромные глаза – глаза прирученной пантеры, слишком очаровательной, слишком хрупкой для клетки, в которую ее загнала жизнь. Она красивая, моя зверушка.

В этой девушке потрясающе соединились сияние звезд, неуверенность и яркие сны. И чем сильнее я пытался это отрицать, тем увереннее она вскрывала мое сердце, как часовщик механизм: гнула шестеренки, поворачивала стрелки и заставляла их идти в своем ритме. В ней было что‐то непостижимое – несокрушимая сила того, кто позволил разломать свой мир, чтобы сквозь руины открылся вид на звезды.

– Так нельзя. Ты не можешь появиться из ниоткуда, забрать меня и везти к себе! – Она попыталась оттолкнуть меня каблуком, дрожа при этом, будто боялась, что прием сработает, и я отступлю. Я лишь крепче сжал ее ногу и не двинулся с места. – Ты не можешь так поступать. Вот так по‐дурацки, по‐своему, защищать меня, словно это не ты разбил мне сердце. Словно тебе вообще есть до меня дело, – прошептала она. – Ты не можешь…

И все же по ночам я продолжаю видеть тебя во сне. Да, именно тебя. Ты идешь, такая маленькая, в моих кошмарах, и даже они не знают, как с тобой справиться. Они рвут на тебе одежду, ставят подножки, преграждают путь и царапают. Пытаются тебя напугать, но ты упрямее любого из них и идешь вперед, а глаза твои полны грез. На лице – улыбка, хотя я никогда не видел, чтобы ты улыбалась. Без чувства вины задаюсь вопросом, какой вкус у твоих губ…

– Я никогда не умел делать то, чего от меня хотят! – Мягко провожу большим пальцем вверх по ее коже чуть выше сапога. – Даже если сам хотел того же.

– И чего же ты хочешь?

Не поднимая взгляда, я расстегнул крошечную молнию. Медленно стянул с нее ботинок, и он с глухим стуком упал на пол.

Пальцы на ноге слегка вздрогнули, словно не желая покидать привычную оболочку. На розовых, как леденцы, ноготках отразился бледный свет луны. Я снова притянул ее ступню, уперев в свой торс. Подушечки пальцев мягко скользнули в выемку на моей груди, а стопа чуть выгнулась, как если бы ей пришлось встать на носочки, чтобы коснуться меня.

– Спасти то, что я не могу защитить от самого себя.

Она была пьяна, иначе никогда не посмотрела бы на меня так – с болезненной мольбой во взгляде. С жаждой быть любимой, нужной для единственного на свете мужчины, у которого не сердце, а сплошная беда.

– Не надо, не смотри на меня так. Просто продолжай ненавидеть меня! – Я поднялся, сжал ее колено и отвел взгляд в сторону. Хотелось поцеловать Мирею. То, что я до сих пор в моей квартире, становилось проблемой. – Это все, что я могу тебе дать.

– Потому что все остальное ты уже отдал ей?

По коже пробежал мороз. Вцепившись в подушку дивана, она уставилась на меня глазами, затуманенными слезами, злостью и болью. Ее взгляд прожег меня насквозь, оставив пустоту в душе. Я тут же отпустил ее и отпрянул, чувствуя, как во мне вспыхивает ярость. Она поднялась, готовая идти до конца.

– Вот почему, да? Для тебя никогда не будет никого, кроме нее?

«Нет, – рьяно отрицал я про себя. Ком в горле душил, дыхание сбивалось, и я отвернулся. – Нет. Не с ней. Из миллиардов людей на этой планете только не с ней говорить об этом…» Я отошел в сторону, но Мирея шагнула за мной, высказывая все, что я не хотел слышать.

– Все это время ты видел во мне Коралин. Ты видел ее в моих глазах, в моем лице, во всем! Ты использовал меня как замену, потому что я ее напоминаю, чтобы снова почувствовать хоть толику того, что было с ней! Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я не понимаю правду? Все это время ты видел только ее! – кричала она сквозь слезы. – Я была тебе нужна только ради этого. Думаешь, я не заметила, что в моих чертах ты ищешь ее доброту, мягкость, взгляд, улыбку? Повернись, Андрас! – заорала она. – Повернись и скажи, что никогда не думал про ту девушку, когда смотрел на меня!

– У тебя нет ничего общего с ней! – рявкнул я.

Гнев вырвался с такой силой, что голос прозвучал как раскат грома, и она распахнула глаза. Эти слова ударили больнее, чем я ожидал, – она поморщилась, а вся ее бравада будто рассыпалась, спрятавшись за ту нерешительность, с которой она отвела взгляд и стиснула зубы, стараясь не расплакаться.

Я шагнул вперед. Мной двигала ярость. Я возвышался над ее хрупким телом с беспощадной решимостью, желая стереть ее в порошок.

– Это то, что ты хочешь услышать? Хочешь правду? Ты не такая. Никогда не была такой. Ты упрямая, непокорная, своенравная. Никогда не делаешь то, что я говорю, вечно вляпываешься в неприятности, потому что игнорируешь меня. Ты маленькая, злая, не позволяешь собой помыкать, а еще в твоих глазах появляется гордый блеск каждый раз, когда кто‐то пытается тебя задирать. Ты ненавидишь плакать, злишься, если тебе делают комплимент, и, когда нервничаешь, прикусываешь крошечную родинку у уголка губ, будто это изъян и ты хочешь ее спрятать. Ты упертая сверх всякой меры – вот она, правда. Бунтарка, язва и драчунья, самая бесящая и проблемная девчонка из всех, кого я знаю!

– И что это значит для тебя?

– Ты – моя слабость… – выпалил я, не подумав.

Ее лицо смягчилось, и я осознал, что только что сказал. Мгновенно оцепенев, я ощутил, как эта фраза застывает внутри меня, встает посреди горла. Что, черт возьми, я только что ляпнул?

– Что… – пробормотала она. В ее темных глазах‐безднах что‐то дрогнуло, как будто по воде пошла рябь. Она не смела даже дышать. – Что… что ты…

Смятение в ее взгляде росло, обрывая слова, и я попятился. Внутри бушевали чувства, а я ничего не мог с собой поделать.

Раздался плач Олли. Я пошел к ней, тяжело дыша. Взглянул на Мирею, ее невинное лицо напомнило мне о том, что я уже когда‐то пережил. Голос моего отца. Его взгляд, жестокая улыбка и слова, что капля за каплей отравляли сердце, пока оно почти не перестало биться.

«Это все из‐за тебя. Все! Посмотри, что ты сделал, Андрас».

Татуировка на моем теле. Кажется, от этих четырех слов жжение такое же сильное, как в первый день: Et in Arcadia ego2.

Нет, только не снова. Не еще один раз. Пока не стало слишком поздно, что бы ни пришлось сделать, я должен оттолкнуть ее от себя. Любой ценой.

Первые лучи солнца мягко коснулись моего лица. Свернувшись клубочком, я уткнулась носом в подушку и тихо застонала. Веки как будто налились свинцом. Голова гудела, а во рту было так сухо, что я не чувствовала языка.

В следующее мгновение что‐то коснулось моей щеки. Я крепче зажмурилась, потом, набравшись смелости, попыталась приоткрыть глаза, но свет едва не ослепил меня. Я провела рукой по волосам – несколько прядей упало на лоб. Попыталась восстановить в памяти вчерашний вечер. Сабин. Аплодирующие девушки вокруг меня. Рюмки в моей руке, которая снова и снова поднимается вверх…

О боже…

Раздалось тихое бурчание. Я машинально положила руки на живот, но спустя мгновение поняла, что это не я.

– Ола!

Я резко вдохнула и села в кровати, растерянная и напуганная крошечной фигуркой рядом. Олли восторженно смотрела на меня, она явно счастлива, что я наконец проснулась. Я даже не успела подумать, что она здесь делает, как мой взгляд скользнул вниз.

Я утопала в огромной кровати, покрытой плотным стеганым одеялом. Черное постельное белье пахло насыщенным мужским ароматом, настолько незабываемым, что у меня перехватило дыхание. Как я оказалась в постели Андраса?! И не только в постели: мои руки выглядывали из длинных рукавов его черной толстовки.

Сердце забилось быстрее. Я обвела взглядом комнату, будто это могло помочь мне восстановить в памяти события вчерашнего вечера и сложить их в единую картину, словно кусочки пазла. Когда я снова встретилась глазами с Олли, воспоминания начали возвращаться.

Это он привез меня домой. Я вспомнила диван в гостиной, его ладонь на моем колене, то, как он говорил, – так, словно я причиняла ему боль, но при этом он хотел защитить меня.

Андрас беспощаден во всем, слова не являлись исключением. Он никогда не скрывал, что я для него ничего не значу, что даже называть меня по имени – лишняя трата сил. Он держал меня на расстоянии, даже большем, чем других. И все же… Прошлым вечером все было иначе: я увидела его уязвимым, увидела, что он почти примирился с собой. Увидела, какой он на самом деле.

Он сказал мне то, что невозможно забыть. Эти слова сияли внутри, согревали душу, как лучи солнца. От этого нового теплого чувства сердце выпрыгивало из груди, дыхание перехватывало.

Как я могла быть его слабостью? Неужели у него в голове я и воспоминания о Коралин настолько смешались, что он уже не различает нас?

Олли улыбнулась. «Я не она, не твоя сестра». И все же смотрю на малышку и чувствую странную боль. Надо уйти, прекратить эту путаницу… Но, наклонившись к Олли, пристально смотрю ей в глаза. Она моргает, когда я с серьезным выражением показываю на себя и четко произношу:

– Мирея.

– Ола! – отозвалась она.

– Нет, Мирея. Ми‐ре‐я.

Она радостно обняла меня. Я вздохнула и мягко отстранила ее, затем села, скрестив ноги. Торжественно ударила себя ладонями в грудь и повторила:

– Мирея.

«Я Тарзан, ты Джейн».

Олли взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши. Понятно – продолжать бесполезно.

Немного расстроившись, пошла в ванную и скривилась, увидев себя в зеркале: макияж размазан, лицо усталое, губы потрескавшиеся, а под глазами – темные круги после бессонных ночей. Я умылась, привела себя в порядок как смогла. На щеках проступил едва заметный румянец. Черная толстовка окутывала меня густым, теплым, до боли знакомым ароматом – настолько его, что в горле пересохло, а лицо запылало. Не в силах удержаться, я прикрыла глаза и, как ребенок, уткнулась носом в ткань, стыдясь того, как сильно мне нравится запах. Когда через пару минут я вышла, Олли уже мирно спала на краю кровати.

Я на цыпочках вышла из комнаты. Андрас, видимо, уже успел куда‐то сходить и вернуться – его куртка лежала на кресле в гостиной, а рядом – белая коробочка. На лежавшей сверху желтой карточке было всего одно слово: «Зверушка».

Я сглотнула и осторожно коснулась кончиками пальцев надписи, выведенной уверенным резким почерком, в котором так много от Андраса. Потом открыла коробочку и увидела два восхитительных шоколадных капкейка.

– Это… мне? – Я не верила своим глазам. Капкейки, судя по логотипу на коробочке, были из моей любимой кондитерской. Я обожала сладости и шоколад, но он не мог этого знать, правда? – Ммм… – пробормотала я и после секундного замешательства откусила первый кусочек.

У меня посыпались искры из глаз. Как же вкусно! Я быстро съела все до крошки и, наплевав на приличия, облизала пальцы. Тут в прихожей появился Андрас.

Увидев его, я напряглась и застыла, как насторожившийся зверек, внезапно оказавшийся в незнакомой местности. Судя по пакету в руках Андраса, он успел заскочить еще и в супермаркет. Оцепенев под напором эмоций, я смотрела на загадочного и резкого парня, на того, кто отталкивал от себя всех, на того, из‐за кого мой пульс становился чаще, на того, кто был влюблен в другую и отдал ей единственное, чего у него как будто бы и не было, – свое сердце.

– Проснулась? – спросил он.

Я вздрогнула. Андрас направился в кухню, а я изо всех сил пыталась скрыть боль от собственных мыслей. Прикусила уголок губы, волосы чуть колыхнулись, когда он прошел мимо.

– Недавно.

Как глупо… Надо сказать что‐то еще, но дыхание перехватило, а слова застряли в горле от неуверенности. Непривычная ситуация, вот почему я не сразу решилась задать вопрос, который не давал мне покоя:

– Зачем ты вчера пришел?

– У тебя, видимо, проблемы с памятью. В это заведение может зайти любой желающий.

Я заморгала. Его ровный и уверенный голос показался мне пощечиной.

– Ты понимаешь, о чем я, – пробормотала я.

Андрас по‐прежнему стоял ко мне спиной, разбирая покупки. Его руки в кожаных перчатках двигались с холодной точностью человека, которого никто и ничто не может задеть.

– Ты и правда хочешь притвориться, что ничего не было?

– А что случилось? Помню только, что боялся, что тебя вырвет прямо на меня.

– Что‐то я не заметила, чтобы тебя это заботило, раз ты оставил меня на своем диване.

– Вспомни тогда, как сильно я хотел, чтобы ты убралась с этого дивана, до того как я пошел успокаивать сестру, а ты там и заснула.

У меня задрожали руки, и я сжала кулаки.

– Да что с тобой?

Он даже не повернулся, не удостоил меня взглядом, будто я обуза, что‐то неприятное, от чего он мечтает избавиться. Я почувствовала себя игрушкой, с которой поиграли и выбросили, тряпкой, о которую он уже столько раз вытирал ноги. В глазах защипало.

– Иногда мне кажется, что твоя мать не объяснила тебе, что такое эмпатия.

Он застыл.

– Дай угадаю: сейчас ты скажешь, что я просто маленькая девочка, которая несет чушь, что ничего не произошло, потому что я была пьяна и все придумала. Так вот, извини, если это портит твой образ пофигиста, но я прекрасно все помню, – выпалила я упрямо, – я твоя ‎слабость – ты так сказал. Это то, что ты так тщательно скрываешь за этим твоим «ничего»‎. Так что можешь перестать притворяться, я буду стоять здесь, пока ты не признаешь, что сказал это!

Я хотела, чтобы он прижал меня к себе. Чтобы накричал, ударил кулаком в стену, грубо схватил за волосы. Чтобы сказал, что это правда. Что хочет меня, видит меня во снах, любит меня.

Хотела, чтобы он разозлился, взорвался, снова назвал меня ураганом – кажется, это в его понимании сродни любви.

Я заметила, что его плечи дрожат, и мое сердце затрепетало, ведь не сразу стала понятно, что происходит. Он смеялся!

Андрас повернулся и посмотрел на меня с такой жалостью, что у меня оборвалось сердце. В пронзительном и холодном, как лезвие ножа, взгляде мелькнул крошечный, почти незаметный отблеск, и на миг мне показалось, что он умоляет: «Убегай, не слушай, спасайся!» Он собирался причинить мне боль и сделать это с предельной жестокостью, потому что только тогда я уйду.

– Не говори, что ты в это и правда поверила. – Андрас уставился на меня и зло усмехнулся. – Ты подумала, что я говорил серьезно? Я? – он рассмеялся. – Надо было догадаться… С такими глазками ты у любого выпросила бы хоть немного ласки.

Я вздрогнула от обиды, а он медленно приблизился.

– Хочешь знать, почему я тебе помог? Мне стало тебя жалко, вот и все. Все эти грязные лапы, так и норовившие залезть тебе в трусы, – это слишком мерзко даже для меня. Это то, что ты хотела услышать? Ты надеялась, что я скажу, будто ты мне дорога? Что я к тебе привязался? Что я… что‐то чувствую к тебе?

Он ухмыльнулся, мне стало так плохо, как будто я умираю.

«Перестань, – мысленно умоляла его я. – Перестань, пожалуйста, не делай этого…»

– Что такое? – В его взгляде вспыхнули озорные искорки. – Неужели влюбилась в меня? Ты же меня люто ненавидела. Должно быть, тебе очень не хватает любви, ведь я к тебе почти не прикоснулся. Что это было, а? Мой чудесный характер? Мои заботливые манеры? Или то, что для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой?

Он рассмеялся, ранив меня снова. Я покачала головой.

– Да брось, Мирея, ты ведь знаешь, что так и есть, знаешь, как все обстоит. Не могла же ты всерьез надеяться на другой конец этой истории. Я вот подумал: тебе стоит вычеркнуть меня из своей жизни, сделать вид, что меня не существует. Я тебе даже помогу – снова стану тем, кем всегда был, а ты – той девчонкой, что ненавидит меня. Разве не этого ты хотела? И все довольны. Ах да, и то, что я сказал вчера, правда, – прошептал он мне на ухо. – Я не лгал. Ты никогда не будешь такой, как она.

Я оттолкнула Андраса. Он отошел, а я пыталась сдержать эмоции, но меня била дрожь, а душу разрывало на части. Затаив дыхание, со слезами на глазах я смотрела на него.

Его лицо оставалось непроницаемым. Пустые потухшие глаза – молчаливые свидетели того, что он со мной делал. Боль заполнила каждую клеточку тела, вытягивая из меня все силы. Я так надеялась увидеть хоть что‐нибудь на его лице, хоть проблеск боли, доказавший бы, что он врет и сказал это, чтобы меня обидеть, чтобы не признаваться, что я что‐то для него значу. Но его равнодушие открыло мне горькую правду: я ничего для него не значу. Он ничего не чувствует ко мне.

К горлу подступил ком. Мой воспаленный разум почти хотел, чтобы он причинил мне еще больше боли, тогда у меня появилась бы причина ненавидеть его вечно. Но Андрас быстро вышел из кухни. Сбежал, словно не мог больше меня видеть, словно мое присутствие невыносимо для него.

Оглушенная его словами, с прикушенным до крови языком и израненным сердцем, я билась в агонии.

«Для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой».

И даже если однажды я снова научусь говорить, не ощущая этой боли, даже если научусь двигаться, дышать, осознаю, что могу моргнуть или с трудом поднять уголки губ, даже если все как будто вернется на круги своя, кровь продолжит течь по жилам, а шрам под ребрами побелеет, эта травма останется неизлечимой раной…

Я никогда в любовь по‐настоящему не верила. Никогда не считала ее той силой, что может спасти мир или править им. Я выросла на тех же сказках, что и остальные, и все же многое в них казалось мне странным.

Почему принц всегда влюбляется только в необыкновенную девушку? Почему она непременно добрая, наивная и несчастная, и даже звери не могут устоять перед ее обаянием?

Может, он встречал множество таких девушек. Танцевал с ними всю ночь, но ни у одной не было ее улыбки, ее характера, ее шелковых волос. Она казалась ожившей грезой и оставляла в сердце неизгладимый след, любовь, доступную только им двоим.

И вот я тоже героиня такой сказки. Да‐да, одна из многих, кто танцевал с принцем, но не мог соперничать с его судьбой, настоящей и единственной любовью.

– Мирея. Ты дома? – Голос пробился сквозь кокон одеяла, в которое я завернулась. У меня не было сил подняться. Я не ела, не принимала душ. Хотела лишь остаться одна. – Смотри‐ка, похоже, эти двое теперь вместе, – сказал раздраженно тот же голос.

Сквозь оцепенение, в котором я пребывала, пробилась еще пара ругательств, и только тогда я решилась подняться и открыть дверь.

Незваный гость резко обернулся, удивившись, что я дома.

– Зора, – прошептала я безжизненным голосом. – Что ты здесь делаешь?

– Вообще‐то я искала Андраса. Похоже, безуспешно.

Она заметила мои покрасневшие глаза, неряшливый вид. Я отвела взгляд и шагнула в сторону, пропуская ее внутрь.

Зора медленно зашла, покачивая бедрами, и осмотрелась, пока я закрывала дверь. Должно быть, она увидела в моих глазах смертельную боль при одном упоминании имени Андраса, потому что неожиданно спросила:

– Он рассказал тебе про Коралин?

Я не ответила. Зора взглянула на меня с такой печалью и пониманием, как будто видела меня насквозь.

– Знаешь… – Она медленно облизнула губы, погрузившись в свои мысли. – Я знаю Андраса с детства. Некоторые вещи так и не изменились. Мне всегда казалось, что невозможно привязаться к нему, не возненавидев хоть чуть‐чуть, – Зора говорила неторопливо и тихо. – Думаю, я знаю его лучше, чем кто бы то ни было, даже лучше, чем он сам. – Она спокойно посмотрела мне в глаза. – Это он попросил меня найти тебе жилье. И он же несколько раз уговаривал меня не выгонять тебя.

Мое разбитое сердце заколотилось.

– Ты напомнила ему кое‐кого, – продолжила она. – Не внешностью, Мирея. Да, у вас есть какие‐то общие черты, но вы с ней… совершенно разные. Дело в чем‐то другом, что он сам не в силах объяснить. – Зора шагнула ко мне. – Ты напомнила ему нечто – то, что он нашел в Коралин, но оно жило в нем задолго до того, как он встретил вас обеих.

– Хватит, – прошептала я.

Зора замолчала, и я обернулась. Руки сжала в кулаки, чтобы показать ей, как я стараюсь сдержать терзающие меня эмоции.

– Я не хочу больше ничего знать. Ничего! Если ты пришла рассказать мне, как все было на самом деле, можешь не утруждаться. Он уже все объяснил. Более чем ясно, – выдавила я, обессилев от боли.

Зора, услышав эти слова, нахмурилась:

– Значит, он рассказал тебе о своей матери?

– О его матери?

При чем тут его мать?

– А про Коралин? Ты знаешь, что случилось?

Она ушла, вот что случилось. Зора не знала, что я посмотрела видео, а в них было гораздо больше, чем Андрас когда‐либо согласился бы мне рассказать.

– Да, – ответила я твердо.

– Так ты все знаешь?

– Я знаю все, что мне нужно знать.

Впервые Зора показалась мне растерянной. Она ждала еще чего‐то, но, поняв, что я не скажу больше ни слова, посмотрела на меня, как будто узнавая с новой стороны. Не понимаю, почему я должна реагировать иначе, но она явно удивилась моей непреклонности.

– И этого тебе достаточно?

– Достаточно знать, что я больше никогда не должна его ни о чем спрашивать, – прошипела я.

На миг она будто застыла, вглядываясь в меня, затем с грустью опустила голову.

– Значит, в итоге все вышло так, как он и думал. Я полагала, что это лишь его фантазии, но… правда… привела к этому.

– Ни к чему другому она и не могла привести.

А чего она ожидала? Что я останусь стоять навытяжку, выпрашивая каждую крошку любви, как зверек, умирающий от голода? Я стиснула зубы, в глазах защипало, но я не заплачу снова. За эти дни это происходило слишком часто, нельзя позволить этому войти в привычку.

У меня зазвонил телефон. Это был сотрудник центра, сообщавший мне новости о самочувствии мамы. Я крепко сжала мобильный в руках и ответила. В последнее время ее состояние стабилизировалось, но по моему взгляду Зора сразу же поняла, что для меня нет ничего важнее этой беседы.

Оттого, как она посмотрела на меня перед уходом, ко мне пришло осознание, полностью сформировавшееся спустя слишком много времени.

Неправда, что я не умела любить. Я всегда любила. Но этого никогда, никогда не было достаточно.

После смены я стояла у входа в клуб, наблюдая, как в воздухе клубятся облачка пара от моего дыхания. На работе Джеймс и Руби спрашивали, куда я исчезла из паба, и мне пришлось поднапрячься, чтобы соврать что‐нибудь убедительное.

У меня закоченели ноги, нос стал холодным, но я не торопилась идти домой, хотела, чтобы холод притупил мои переживания. Я что угодно отдала бы, лишь бы хоть на миг перестать чувствовать боль.

– Привет!

Я обернулась и увидела в нескольких метрах от меня парня, только что вышедшего из клуба. Высокий, мощного телосложения, с короткой стрижкой и ярко‐синими глазами, он разглядывал меня с любопытством. Лицо его казалось смутно знакомым – должно быть, он работал в службе безопасности.

– Не слишком ли холодно, чтобы стоять на улице?

– Холод – это не всегда плохо. Он помогает отвлечься.

– А, значит, ты хочешь отвлечься? На тротуаре, в ночь перед Новым годом? Интересно.

Я посмотрела на него исподлобья, а он ухмыльнулся:

– Себастьян. Себастьян Крест.

– Мирея.

– Знаю! – Он шел к массивному мотоциклу, припаркованному рядом, неспешной, почти ленивой походкой. Снял с руля шлем и посмотрел на меня через плечо. – Я уже давно хотел с тобой поговорить.

Я сразу поняла, что он очень прямолинеен. Из тех людей, кто всегда знает, чего хочет от жизни, и не боится этого добиваться. Но почему он заговорил со мной именно сейчас?

– То, как ты появилась в клубе, было… интересно. Ты приготовила коктейль для Тосикавы и в тот же вечер влепила пощечину единственному человеку, который считался неприкасаемым для всех. Тебя сложно не заметить.

– Я не старалась привлечь внимание.

– Не вышло.

Я плотнее запахнула пальто, изучая его. Его глаза медленно скользнули по моей фигуре, а потом вернулись обратно к лицу. Я смотрела на него настороженно и хмуро. Его губы сложились в подобие улыбки. Он слегка наклонил голову и приблизился.

– И это мне нравится.

– Прости, что?

– Я не стану ходить вокруг да около – это не в моем стиле. Могу сказать, что ты мне нравишься… или могу соврать. Что выбираешь?

Я ответила чем‐то средним между недоумением и презрением:

– И много девушек тебе удавалось затащить в постель таким способом?

Он рассмеялся, прижал руку к груди, как будто мои слова ему польстили.

– Сказала, будто это плохо, – усмехнулся он, но, заметив, что я не разделяю его веселья, пожал плечами. – Я люблю проводить время с женщинами – это не секрет. Но больше всего мне по душе девушки, которые не боятся признаться, что им это тоже нравится.

Он соблазнительно прищурился, словно прикидывая, соответствую ли я его ожиданиям.

– Я не обещаю тебе дарить цветы и водить на свидания, но, возможно, смогу предложить кое‐что получше.

– И что же?

Он приблизил лицо к моему и прошептал:

– Отвлечься.

Я смотрела ему в глаза. Эти слова отозвались в моем сердце, разрывающемся от боли, и он это заметил.

«Освободи меня, избавь от всего!» – вот что кричала моя душа. Она вопила изо всех сил, и, пока я пыталась возвести защитный барьер от окружающих, Себастьян воспользовался моим замешательством, протянул руку и поправил прядь моих волос.

– Так что? Пойдешь со мной на новогоднюю вечеринку? – прошептал он, заметив мою растерянность.

Наклонился ко мне, уже предвкушая победу, но в этот миг раздался угрожающий голос:

– Крест!

У меня екнуло сердце – я обернулась. Себастьян все еще держал руку около моего лица, я чувствовала его теплое дыхание на щеке.

В нескольких метрах от нас, под неоновой вывеской Milagro’s, в полутьме показалось мрачное лицо со сверкающими в глазах молниями. Андрас!

Он выглядел… иначе, чем всегда. Под глазами, в которых читалось болезненное беспокойство, залегли темные круги, будто не спал уже несколько дней.

– Уже поздно, – заявил он, – завтра никаких поблажек, если не придешь вовремя.

Он смотрел на Себастьяна словно через прицел, измеряя каждый миллиметр его близости ко мне. На меня даже не взглянул.

– Я не опоздаю.

– Тогда иди домой.

Внутри меня все взбунтовалось. Себастьян уже собирался уйти, но я остановила его. Ухватила его за запястье, и взгляд Андраса тут же метнулся к нашим рукам.

«Ты никогда не будешь такой, как она», – сказал он мне. Никогда еще я так сильно не хотела доказать ему, что он прав. Я не Коралин и не принцесса из сказки.

Я была кем угодно, но не милой и готовой на все девушкой, за которую он меня принял. И этого – с вершины своей неприступной крепости, с пьедестала недосягаемой любви, иллюзию которой он дал мне, – он у меня не отнимет. Нет, не в этот раз!

– Знаешь что, – я решительно посмотрела на Себастьяна. – Я согласна.

Я взяла у него из рук шлем, и он удивленно уставился на меня, когда я, откинув волосы, надела его. Себастьян скривил губы в усмешке, мы подошли к мотоциклу и сели на него.

Я обернулась, с вызовом посмотрела на Андраса, прижалась к Себастьяну и обняла его за талию. Последнее, что сделала, прежде чем он нажал на газ, – опустила визор. Мотор заревел, и мы умчались в ночь.

Ты победил, Андрас Райкер, между нами больше ничего нет.

– Не знаю. Говорите что хотите, но, по‐моему, все это очень подозрительно.

– Что именно? – уточнила Руби.

– Этот Себастьян – скользкий тип. Один из тех, кто притворяется, что ему интересны твои туфли, чтобы попросить скинуть фотки ножек. Понимаешь, о чем я?

– Боже мой. А ты разве не спишь?

Джеймс шумно вздохнул на первом этаже. Он развалился на диване в гостиной Руби: сперва задремал, обняв подушку в виде осьминога, а потом, проснувшись, стал выдавать, как какая‐нибудь кумушка, мудрые «жизненные уроки», вычитанные в календаре с философскими цитатами и афоризмами.

– Только мне кажется, что он слишком уж много о себе думает? «Пойдешь со мной на вечеринку?» – ну надо же. Спесь бы ему сбавить, вот что. Ты уверена, Мирея, что он тебя ничем не накачал? – повысил он голос.

Я закатила глаза. Не обращая на них внимания, посмотрела на свое отражение в высоком зеркале в углу. Руби пискнула, когда я попросила одолжить мне роскошное черное платье, но я явно недооценила, какое впечатление оно способно произвести.

Корсаж вызывающе приподнял грудь почти до ключиц, а сама ткань так плотно облегала тело, что бедра и ягодицы казались заметно пышнее. С ужасом я посмотрела вниз – на атласные туфли на платформе с каблуком‐шпилькой.

– Черт!

Я уже возилась с молнией, собираясь снять платье, когда в ванную заглянула Руби.

– Мирея? У тебя… – Она ахнула и прикрыла рот ладонью. Я обернулась, побледнев и раздувая ноздри, будто меня застали за чем‐то неприличным.

– Боже… ты… ты потрясающе выглядишь, – воскликнула она.

Я посмотрела на Руби как на сумасшедшую – она явно не заметила одну маленькую деталь: я же практически голая!

– Ты видишь, какая у него длина?

– Да. И что?

– Я… я ошиблась. Не могу это надеть.

– Что за глупости!

Я моргнула, сбитая с толку. В ее взгляде появилась жесткость, будто бы я сказала что‐то обидное.

– Знаешь, что мне иногда кажется? Что ты боишься выделиться. Боишься привлечь внимание и взять на себя ответственность за чужие чувства. Комплименты тебя злят, потому что смущают, и ты отвергаешь их, как будто это оскорбления. Почему ты не можешь просто принять, что в красивом платье ты выглядишь отлично? Зачем ты себя все время сдерживаешь?

Я замолчала, пораженная тем, что услышала. Она же продолжала смотреть на меня – в ее взгляде были и вызов и жалость. Я никогда не видела раньше такого укора в ее глазах.

– Быть привлекательной не значит быть беззащитной, Мирея.

Я опустила голову. Никогда бы не подумала, что услышу от нее такие слова, но ведь в какой‐то мере она права.

Руби не могла знать, что я начала взрослеть гораздо раньше других девочек, именно это сделало меня мишенью для грубых и пошлых шуточек одноклассников. Даже некоторые учителя глазели на меня во время уроков, всем своим видом давая понять, что это я виновата, что они отвлекались.

Отвергать любые комплименты для меня стало привычкой. Я и подумать не могла, что она это поймет.

– Если кто‐то заставляет тебя чувствовать себя «неправильной» из‐за того, какая ты, – проблема только в нем самом. Никогда не извиняйся за это. Никогда!

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

– Пойдем. – Я почувствовала, как пальцы в ответ на ее прикосновение немного напряглись, но Руби сжала сильнее, не давая вырваться. Она усадила меня на пуфик у двери и добавила: – Осталась только одна деталь.

От ее плутовской улыбки у меня пробежал мороз по коже. Руби достала то, что подозрительно походило на красный пояс для чулок, но я всем сердцем надеялась, что ошибаюсь.

– Ты с ума сошла? Даже не подходи ко мне!

Я вскочила и прижалась к стене, надеясь сбежать, но Руби оказалась быстрее и поймала меня – очаровательная, улыбчивая и коварная. Она захлопала ресницами и опустилась передо мной на колени с победным видом.

– Ну же, – пропела она, подняв палец как учительница, – это традиция – надевать красное белье в канун Нового года. Я так и сделаю, а раз у тебя нет красного белья…

Я была так поражена, что даже рта не открыла, пока она возилась с поясом: осторожно приподняла край чулок и защелкнула застежки. Я в смятении уставилась на два красных кружевных ремешка, теперь поддерживающих мои чулки.

– Ты… Ты!.. – К лицу прилила кровь, и я всерьез подумывала пустить каблуки в ход, как оружие.

Но, видимо, Руби не боялась, что я прибью ее туфлями на 15‐сантиметровых шпильках, потому что, разгладив платье, она пробормотала:

– Все равно ничего не видно…

Я едва удержалась, чтобы не отменить свидание.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – опередила Руби меня. Я сердито смотрела на нее. Она обхватила мои колени в тонких чулках, словно удерживая на месте. – Но помолчи минутку, сделай одолжение, просто посмотри на себя.

Я нехотя подняла взгляд и уставилась на отражение в зеркале. Передо мной стояло нечто, одетое в бархат. В этом создании было что‐то дикое и ослепительное. Руби накрасила меня: естественный румянец на щеках контрастировал с темными тенями. Черная подводка делала взгляд более выразительным и манящим, а нюдовая помада придавала губам особую чувственность. Волосы ниспадали на спину волной блестящих локонов, обрамляя лицо и открытые плечи.

– Ты сногсшибательна, – улыбнулась Руби. – Поверь мне, прошу!

Ее взгляд задел меня за живое. Я промолчала, но, еще раз глянув на свое отражение, поймала себя на мысли: «Мне все равно, что подумают другие, Руби. Потому что я их просто не замечаю».

Но сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы почувствовать себя лучше, убедить себя, что Андрас для меня ничего не значит. И если это единственный способ, если именно так я смогу избавиться от преследовавшего меня призрака Коралин, то я должна попробовать.

Руби радостно сжала мое колено, потом вскочила и бросилась переодеваться. Надела коралловое платье и золотые туфли, сделала легкий сияющий макияж. Взъерошив кудри, подмигнула мне и, схватив сумочку, пошла за мной вниз по лестнице.

– Наконец‐то. Я уже почти снова заснул…

Когда Джеймс увидел меня, его брови поползли вверх. Он тоже принарядился: на нем были рубашка и темно‐серые брюки. Я посмотрела на него с вызовом, когда спускалась, придерживаясь за перила. Увидев, как его губы начинают растягиваться в ухмылке, я прищурилась:

– Если будешь смеяться, я тебя придушу.

– Твоя деликатность – всегда как бальзам на душу, – сказал он, протягивая руку, чтобы поддержать меня. Я приняла помощь и преодолела последние ступеньки. – Хотел сказать, что ты потрясающе выглядишь, но ладно, промолчу…

Он торжествующе улыбнулся, понимая, что выиграл в этой дурацкой игре, и моя мрачная мина лишь прибавила ему самодовольства. Но, когда он повернулся, усмешка исчезла с его лица.

Руби улыбнулась. Идя вниз по лестнице, она потянулась к Джеймсу, и тот взял ее за руку, с неожиданной сосредоточенностью следя, чтобы она не оступилась. Когда мы все оказались рядом, он рассеянно посмотрел на нее и тут же уставился себе под ноги.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Руби, – бросил он.

А ведь она была великолепна – с ореолом кудрей, в платье без рукавов и с открытой спиной, на лице – ангельская улыбка.

Джеймс повернулся к ней спиной. Я нахмурилась, пытаясь понять, в чем дело, но он направился к двери и вышел первым.

Milagro’s все еще сохранял праздничное убранство, сделанное к новогодней ночи.

Блестки и золотые конфетти покрывали пол, а мириады бликов от люстры превратили потолок в бескрайнее звездное небо. Атмосфера изменилась: еще недавно зал выглядел воплощением роскоши, а теперь под грохот музыки и в отблесках хрусталя, играющих на стенах, полу и даже лицах людей, он стал похож на пещеру сокровищ.

– Эй, говорят, ты тут бармен. Это правда? – К Джеймсу подошли две девушки. Видимо, кто‐то из персонала провел их в клуб, потому что я их никогда раньше не видела.

Он оглядел их с ног до головы и хитро улыбнулся.

– Да, я Джеймс. Так что зовите… или звоните, – подмигнул он, и они обе прыснули.

– Я знаю, что сегодня каждый сам себе наливает в баре, но ты не мог бы сделать нам по коктейлю? Мы с подругой не умеем.

– Ну конечно… – Он обнял девушек за плечи, и они весело пошли пить за счет нашей общей кассы. Зора не позволила использовать свои запасы, поэтому мы все скинулись, чтобы купить алкоголь для вечеринки.

– Надо было сфотографировать его, когда он дрых, обнявшись с твоим плюшевым осьминогом, – пробормотала я.

Руби чуть замялась, потом натянуто улыбнулась.

– Да, – пробормотала она, глядя ему вслед. Казалось, она надеялась, что он останется с нами. – Пойдем найдем Камиллу.

Та как раз беседовала с кем‐то из коллег. Мы направились к ней, как вдруг чьи‐то руки схватили меня за талию, и я тут же напряглась. Прежде чем я опомнилась, рядом с ухом раздался голос, полный насмешливой нежности:

– Привет, красотка!

Я скривила губы и обернулась. Себастьян наклонился, рассматривая меня. Его глаза сверкнули, и он медленно покачал головой с недоверчивой усмешкой.

– Вау! Ты великолепна. – Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своем лице. – Потанцуешь со мной?

Он властно прижал меня к себе. Я выгнулась, протестуя каждой клеточкой тела, не привыкшего к чужим прикосновениям.

И все же Андрасу ты позволяла трогать себя, срывать одежду, скользить по коже, пока дыхание не перехватывало… Позволяла тянуть за волосы, запрокидывать голову, делать то, что он хотел, что ты хотела. И теперь ты боишься, что никто другой не сможет прикоснуться к тебе, что ты будешь желать только его прикосновений, того, как он умеет обнимать тебя, заставить дрожать…

Я вцепилась пальцами в руки Себастьяна, чувствуя, как во мне закипает ярость. Мне хотела избавиться от этих мыслей, вышвырнуть из головы, но, как назло, мое внимание привлекли вошедшие в зал ребята из службы безопасности. В водовороте тел мой взгляд выхватил только его величественный мрачный силуэт, излучающий магнетическое притяжение.

Андрас шел вперед сквозь вспышки света прожекторов. В последние дни он носил на шее шнурок, который я раньше не видела. Подвеска исчезала за пуговицами рубашки – на этот раз черной – с закатанными до локтей рукавами. На нем не было перчаток, руки украшали стальные кольца; темные брюки и кожаный ремень завершали образ – агрессивный и дерзкий, еще больше подчеркивающий грозную красоту его лица. Я почувствовала, как сердце бешено заколотилось.

– Думала, он не придет… – пробормотала за моей спиной какая‐то девушка.

Андрас обвел зал взглядом, сканируя лица в толпе. Я успела отвернуться за секунду до того, как его ледяные глаза могли бы встретиться с моими.

– Да, потанцуем, – решительно ответила я.

И, повернувшись спиной к входу, позволила Себастьяну увлечь меня к сцене, где народ уже отрывался на всю катушку.

Он сразу обнял меня, и я едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его. Душа противилась, тело сопротивлялось, но я подавила эту реакцию. А потом я закрыла глаза и начала танцевать. Мои бедра плавно покачивались, и я словно растворилась в глубокой чувственной музыке. Танцевала с Себастьяном. Дыхание в унисон, тела прижимаются друг к другу все крепче, окруженные толпой. Двигаясь в такт музыке, я облизнула губы, а распущенные волосы рассыпались по плечам. Платье аппетитно обтягивало мои ягодицы, что наверняка делало движения еще чувственнее. Я откинула волосы, потом повернулась, прильнула к Себастьяну и провела рукой по его груди.

В этот миг я открыла глаза. Андрас находился недалеко и прожигал меня взглядом, буквально кипя от злости. Одна рука в кармане, другая сжата в кулак у бедра так, что ясно: он напряжен до предела. Андрас стоял неподвижно, смотрел на меня исподлобья, стиснув зубы, лицо искажено, как все последние дни, от непонятных мне переживаний. Его взгляд не задержался на моем теле, не следил за движением бедер, рук или за тем, как колыхались волосы. Нет! Он смотрел мне прямо в глаза, как будто собирался стрелять в упор, но и сам стоял на линии огня.

– Ты сводишь меня с ума, – прохрипел Себастьян мне в ухо, в его голосе звучала похоть.

Мы танцевали, как и другие, но я не отводила взгляда от Андраса, будто он был единственным во всем зале. И наконец я поняла, что победила: по его побелевшим костяшкам, по венам, вздувшимся на предплечьях, по напрягшимся бицепсам, на которых рубашка трещала по швам. Его лицо, дьявольски прекрасное, притягивало меня, как бабочку – пламя. Казалось, воздух вокруг него дрожал и искрился. На мгновение я представила, что он сейчас пойдет прямо ко мне, растолкает всех, отшвырнет Себастьяна и… Что? Что бы он сделал? Что бы тогда произошло? Да сама не знаю!

Я продолжила танцевать, одержимая желанием заставить его отбросить привычную надменность и отказаться от насмешек, которыми он всегда меня осыпал. Но уже в следующее мгновение Андрас с явным усилием отвел от меня взгляд и исчез за дверью, как будто заставил себя уйти.

– Хочешь выпить? – прошептал Себастьян мне на ухо.

Я чувствовала, как его тело, такое чужое, наваливается на меня, как его дыхание обжигает шею. Вдруг стало невмоготу терпеть, как его руки шарят по мне, крадут тепло моей кожи. Под предлогом, что хочу подышать воздухом, я выскользнула из его объятий.

Уходила быстро, чтобы он не успел последовать за мной. Только оказавшись достаточно далеко, оглянулась и увидела, что он уже танцует с какой‐то девушкой.

Я остановилась, чтобы перевести дыхание. Сердце билось слишком часто. Меня захлестнуло странное беспокойство. Я все еще чувствовала на себе пронзительный взгляд Андраса, от которого душа уходила в пятки. Казалось, он сам растворился в воздухе, а его запах витал вокруг, насыщенный и пьянящий…

Никогда прежде он не выходил из себя настолько сильно. Даже в своих худших проявлениях, когда он действовал бездумно, ведомый инстинктом, Андрас оставался хозяином ситуации и контролировал, что окружающие могли видеть, а что нет. Хитрый манипулятор. Живое воплощение хаоса.

А сейчас… Похоже, он больше не владел собой: эмоции не вписывались в привычный, тщательно организованный беспорядок, которым он так умело правил, царственно восседая на троне в собственном аду.

– Да что с тобой? – в пустом коридоре прозвучал приглушенный голос.

Я напряглась. Почти сразу поняла, что говорят за закрытой дверью склада рядом с конференц‐залом. Подойдя ближе на цыпочках, я сразу сообразила, что это Зора, ее голос невозможно не узнать. За металлической дверью не было слышно еще кого‐то, и я подумала, что она, наверное, разговаривает по телефону.

– Я в долгу перед тобой, и, хоть ты и не считаешь меня подругой, я вижу, когда тебя что‐то мучает.

Мое дыхание сбилось. Я сглотнула и отмела прежнюю догадку – стало ясно, что там находится Андрас. Подслушивать нехорошо, но ноги словно приросли к полу, и я не смогла удержаться: приложила ладонь к двери и прильнула к ней ухом.

– Сколько ты уже не спал?

Я не поняла, что он ответил. Уловила лишь вибрации его низкого голоса, но слова не смогла разобрать. Зажмурилась и напрягла слух.

– Так больше не может продолжаться. Ты себя не контролируешь и даже не замечаешь этого. Разве не видишь? Ты стал раздражительным, все время злишься и ведешь себя куда агрессивнее, чем обычно.

– Со мной все в порядке.

– Не говори ерунды! Выглядишь так, как будто вообще не спишь, удивляюсь, как ты еще держишься на ногах! Ты уходишь с работы глубокой ночью, литрами пьешь кофе, словно боишься заснуть!

У меня екнуло сердце. Теперь все ясно: покрасневшие глаза, тревога во взгляде, изнуренный вид, усталость, от которой веки клонит вниз. Я гадала, что же его так гложет, и на ум пришла мучительная мысль: «Коралин».

Я прикусила губу и прижала руку к груди. В тишине слышно было лишь гулкое биение моего сердца, потом Зора спросила его:

– Почему ты боишься уснуть?

Из зала донесся взрыв криков и смеха, заставив меня вздрогнуть. Праздник продолжался без меня, я оглянулась, но осталась на месте, не в силах уйти.

Я танцевала с Себастьяном лишь затем, чтобы задеть Андраса, чтобы заставить его почувствовать хотя бы крупицу той боли, что он причинил мне. Но теперь, когда он страдал по‐настоящему, я начала понимать, сколько отчаяния таится в нашем желании быть любимым.

Любовь во мне выросла, как цветок. Упрямый росток с отчаянием пробивался сквозь трещины в бесплодной пустыне, которой было мое сердце. Он стал частью меня. А я дура, если решила, что одна буря сможет его погубить.

– Если ты, вместо того чтобы разрушать себя, решишь довериться тем, кто рядом, ты знаешь, где меня найти, – прошипела Зора сердито, возможно, в ответ на его слова.

Я опомнилась слишком поздно: громко зазвучали шаги, и дверь резко распахнулась.

Я застыла под взглядом Зоры. Внутри все похолодело: я ожидала вспышки ярости или резкого упрека, но она лишь многозначительно посмотрела на парня позади нее и ушла.

Я сглотнула ком в горле, провожая ее глазами. А потом перевела взгляд на Андраса. Он сердито смотрел на меня, в его напускном спокойствии было что‐то пугающее.

– Повеселилась? – спросил он с издевкой, и мое сердце забилось быстрее.

– Да. Очень.

– Постой, я уточню. – Он медленно подошел ко мне, изогнув губы в злобном оскале. – Повеселилась, когда терлась о другого и смотрела на меня?

Я не поддалась. Не позволила себя спровоцировать. Подавила неуверенность и впервые повела себя как настоящая стерва. Скрестив руки на груди, надела на себя броню, не заботясь о стрелах, что будут отскакивать от нее и ранить других.

– Может, это тебя стоит спросить, почему ты смотрел на меня? Подожди, дай угадаю. Из жалости? – ответила я дерзко, отплатив ему той же монетой. – А теперь извини, но у меня есть дела поважнее.

Конечно же, это ложь. Лучше орать на него здесь, чем танцевать с кем‐то другим, но в этом я никогда ему не признаюсь. Лучше сгореть в его аду, чем отправиться в рай без него. Лучше ругаться с ним, чем смеяться с другим. Лучше пусть он зовет меня Зверушкой, чем остальные – Красоткой.

Попытка отвернуться не удалась – его руки удержали меня. Я ощутила необузданную силу, налетев на его мускулистый торс и упершись ладонями в твердую грудь, на которой виднелся шнурок с подвеской. У меня вырвался тихий стон. От его тело исходил жар, он прижимал меня к себе, пылая яростью.

– Ты все время рядом. В мыслях, во снах, повсюду.

Он говорил так, словно я причина всех его бед. Грудь как будто сдавило железным обручем, сердце заколотилось, но я подавила волнение. Лишь бы не позволить ему снова сбить меня с толку и задурить голову! Я зло выпалила:

– Я? Думаю, ты путаешь меня с девушкой, которую пытаешься встретить в своих снах.

– Снах… – от его шепота кожа покрылась мурашками.

Я не поняла, что сказала не так, но в его глазах застыла пугающая жестокость, он хищно оскалил зубы, и у меня перехватило дыхание. Я застыла. С этим выражением лица он сильнее прижал меня к себе и наклонился, заговорив прямо в ухо.

– Хочешь знать, что мне снится, Мирея? Хочешь знать, что я вижу каждую, абсолютно каждую ночь? – Я дрожала, впервые не понимая, к чему он клонит, что скрывается за его словами. – Мне снится темноволосая девушка, невероятно красивая, в платье, которое я всегда срываю с нее слишком быстро. У нее самая очаровательная улыбка на свете, но по иронии судьбы я никогда не могу ее вспомнить наяву. Так задумано. Это моя кара, – прошипел он с сарказмом, и я едва узнала его голос. – Она не оставляет меня в покое никогда. Как только закрываю глаза, знаю, что она уже ждет меня там. И знаешь, что самое мучительное? То, что сводит меня с ума по‐настоящему? Хочешь, скажу? – Я дернулась, но Андрас держал меня крепко. – У нее твое лицо.

Я вцепилась в его рубашку, а он все говорил, захлебываясь от злости.

– Не Коралин – твое! Каждый чертов раз – твои глаза, твои губы, твои черты. Я пытаюсь увидеть другую, но снова вижу тебя. Ах да, я ведь забыл сказать тебе это в прошлый раз, – он рассмеялся, потеряв над собой контроль.

Андрас выглядел изможденным. Я была потрясена до глубины души. Что с ним творится?

– Неважно, сколько раз я пытался избавиться от тебя, выкинуть из головы, ты все равно возвращаешься. Ты завладела моими снами. И если в реальности я могу отделаться от тебя, то из снов выгнать не в силах. Там я остаюсь с тобой. И знаешь, в чем я могу признаться? Что хотя бы там мне не нужно притворяться. Хотя бы там, вне всех запретов, которые я сам себе установил, я могу делать то, что хочу…

Он запустил руку мне в волосы и сжал их, продолжая говорить сквозь зубы.

– Хочешь знать, что я представляю, Зверушка? Хочешь знать, что я мечтаю сделать с тобой?

Моя рука взметнулась сама собой. Стоявшую вокруг тишину нарушил звук пощечины, ошеломившей нас обоих. О боже!

Я даже не знаю, зачем сделала это. Потрясенно уставилась на него, затаив дыхание, лицо горело, а сердце выпрыгивало из груди.

«Он… он только что признался мне…»

Андрас тяжело дышал, его щека покраснела, глаза распахнулись от изумления. В его взгляде вспыхнула буря эмоций, как будто этот удар стал искрой, от которой его глаза зажглись.

Я не успела осознать, что произошло, как он снова приблизился ко мне, и его огромная фигура нависла надо мной. Сердце екнуло, когда Андрас торопливо обхватил мое лицо руками – мы слились в поцелуе.

Меня захлестнула волна удовольствия, мир вокруг, казалось, состоял только из огня и звезд. Его язык ворвался в мой рот с безумным натиском, проникая до самого нёба, будто он ждал этого целую вечность. Мысли исчезли. Мой разум отключился под напором его объятий.

Он целовал меня так, словно хотел вырвать сердце, забрать душу, тем самым залечив свои раны. У меня задрожали ноги, спина выгнулась до боли, его мягкие губы жадно терзали мои, опьяняя своим вкусом. Я слышала его немой крик, полный тоски. Внезапно я испытала чувство такой силы, что у меня перехватило дыхание. Я закрыла глаза и вцепилась в его широкие плечи, царапая их ногтями в бешеном желании притянуть его к себе ближе и ответить с тем же отчаянием. Я потянулась к нему, склонила голову, позволяя его языку проникнуть глубже, и, зарывшись руками в его волосы, прижалась еще крепче, будто он мог исчезнуть из моей жизни в ту же секунду.

Не имело значения, что всего несколько минут назад мы ругались и провоцировали друг друга; не имело значения, что я, возможно, вручала свое сердце мучившей меня иллюзии, человеку, считавшему меня глупой девочкой или мечтательницей, потому что сейчас важно защитить то чувство, которое клокотало внутри него.

То самое чувство, которое он испытывал ко мне, то самое, которое пытался отвергнуть, а я упрямо продолжала подпитывать своими поцелуями и всей страстью, что у меня была.

Мы не обязаны быть светом. Временами мы можем быть тьмой. Ведь и сны нужно защищать от первых лучей солнца.

А я… я не хочу комплиментов. Не хочу, чтобы меня добивались или оказывали внимание.

Я хочу поцелуев, похожих на войну. Хочу чувств, о которых мы не в силах рассказать.

А ты… ты кричи, пусть я приснюсь тебе, лиши меня дыхания, пусть от моего сердца у тебя одни беды, но, умоляю, выбери меня!

Если любовь и вправду безумие, значит, я потеряла от тебя голову уже давно…

Он поднял меня, и мои ноги обвили его талию. Посадил на ящики с бутылками, я потянула его за волосы так сильно, что он застонал в мои губы: издал низкий хриплый рык, в котором слышалось возбуждение. Мое тело с трепетом откликнулось мгновенно.

Его руки с силой вцепились в мои бедра, но вдруг замерли, когда он нащупал что‐то маленькое и металлическое. Осознав, что именно на мне надето, он словно остолбенел.

В тумане сознания мелькнуло мимолетное озарение. Легкие горели, я на секунду отстранилась, чтобы сделать вдох. Я продолжала обхватывать его ногами, но Андрас резко отпрянул, будто не мог выдержать близости, но не мог не поддаться жгучему желанию коснуться меня снова. Он тяжело дышал, волосы растрепались, от рубашки отлетела пуговица, губы покраснели от моих укусов. И никогда еще он не казался мне прекраснее.

– Скажи, чтобы я ушел, – потребовал он, – скажи, что хочешь вернуться к тому идиоту.

Его слова прозвучали как мольба. Мое сердце сбилось с ритма на несколько ударов. Я медленно выдохнула и честно ответила:

– Нет.

– Скажи, что не хочешь меня больше видеть.

– Нет.

– Скажи, что не хочешь, чтобы я прикасался к тебе!

Я молча смотрела на него, а Андрас сжал кулаки, будто надеялся, что я пошлю его к черту, облегчая ему задачу. Он прищурился и взглянул на меня так, словно я приставила к его виску пистолет или угрожала кинжалом у ребер. И вновь я была уверена: из‐за Коралин он солгал мне, пытался оттолкнуть, отрезать путь назад.

– Что ты хочешь от меня? – прорычал он, его голос сорвался, превратившись в злобный, полный боли шепот.

– Все, – выдохнула я, – абсолютно все.

На какое‐то мгновение мир будто исчез в тумане, я видела только его глаза, мрачные и сверкающие. В них уже не было ярости, но в тяжелом взгляде чувствовалась разрушительная мощь.

Я сидела неподвижно: колени прижаты друг к другу, ладони упирались в ящики, дыхание прерывалось. Из‐под облегающего платья виднелась золотая застежка подвязки. Он смотрел на меня так, будто я кошмар, сопротивляться которому невозможно.

Спустя несколько мгновений он встал на одно колено, затем согнул и другое.

Я окончательно перестала дышать, увидев Андраса на коленях. Никогда прежде я не видела, чтобы он склонялся перед кем‐то, а теперь он был у моих ног, как покорный, прирученный зверь.

Он взял меня за лодыжку, обхватил ее пальцами и прижал каблук к своей груди. Моя голень оказалась прямо у его лица. Сильной рукой он удерживал меня на месте, не отводя глаз, и прижался губами чуть выше щиколотки.

Меня бросило в дрожь. Его горячее дыхание коснулось кожи. Медленно он поднялся выше по ноге: поцеловал икру, потом сгиб под коленом, отчего я покрылась мурашками.

В горле стоял ком. Он заметил мое волнение, но его магнетический взгляд удерживал меня крепче любой хватки. Мягкие губы коснулись бедра, он подул на кожу, отчего я задрожала как осиновый лист, а когда он подцепил зубами кружевной ремешок, дернулась.

Отцепляя его от чулка, Андрас продолжал смотреть на меня. Его кроткая свирепость и безумное желание, горящее в глазах, заставили мое сердце биться так быстро, что в груди закололо. Все происходящее оказалось лучше моих ожиданий: смущение и предвкушение слились в одно опьяняющее чувство. Мое тело предательски заныло. Он снял туфлю и ухватился за край чулка, чтобы стянуть его.

Все еще сжимая мою лодыжку, он поцеловал обнаженную кожу. Я с трудом могла дышать, лицо горело. Его губы поднимались выше, к самому паху. Казалось, мне не хватало воздуха. И вдруг он крепко обхватил мои колени и решительно раздвинул ноги.

– П-п‐подожди… – пролепетала я в панике.

Я задыхалась, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Сердце билось так быстро, что казалось, вот‐вот выскочит из груди. Голова кружилась. Я не хотела, чтобы он останавливался, но ведь мы были на складе, и нас от посторонних глаз отделяла всего лишь неплотно прикрытая дверь. – Там ребята, замок не заперт, и если кто‐нибудь увидит…

Андрас посмотрел на меня долгим взглядом, словно другой реакции от меня и не ждал, а затем стал покрывать внутреннюю сторону моего бедра чувственными поцелуями, не давая мне перевести дыхание. Он медленно разомкнул губы и провел языком по коже. У меня захватило дух. От его дыхания было немного щекотно, зубы Андраса царапнули мою нежную плоть, тут же сменившись лаской теплых губ.

Резким движением он задрал платье, а я судорожно прижала ладонь к животу, пытаясь усмирить бушующие во мне эмоции.

А если Себастьян пойдет искать меня? Увидит свет и приоткрытую дверь… Дыхание сбилось, мысли путались, и, прежде чем я успела закончить мысль, зубы Андраса сомкнулись на моем теле.

Я прижала обе ладони ко рту. Его мышцы под тонкой тканью рубашки напряглись, когда я еле сдержала стон. Он будто стремился слиться со мной, передать мне всю тоску и страсть, которые чувствовал. Его прерывистое дыхание выдавало, что за внешней неторопливостью таилась та же растерянность от этого безумия, что и у меня.

«Хочешь знать, что я мечтаю сделать с тобой?»

Он скользнул зубами по моим трусикам, мои ноги как будто стали ватными. Провел пальцами, унизанными кольцами, от коленей вверх к бедрам, обжигая мою кожу неровным дыханием, наконец остановился на кружевной резинке.

Подбородок дрожал, но я не двигалась под его горящим взглядом, когда он взял за край трусиков и потянул вниз. Я не знала, что творилось у него в голове, и как раз в тот миг, когда я собиралась что‐то сказать, тишину пронзил звон бьющегося стекла.

– Твою мать!

Услышав этот голос, я дернулась, как будто меня ударило током.

В дверном проеме в испуге замерла тень, рука застыла в воздухе, у ног – осколки разбитого вдребезги бокала.

«Боже! Нет‐нет‐нет!»

Джеймс побледнел как полотно. В лице у него не осталось ни кровинки, когда Андрас поднялся с колен.

– Джеймс… – с трудом вымолвила я.

– Я-я‐я ничего не видел! – торопливо сказал он, поднимая руки, но взгляд, полный паники, явно говорил об обратном. – Какой‐то человек на входе… какая‐то важная шишка, кажется, политик… спрашивал тебя… – выдавил он, глядя на Андраса, а потом сорвался с места и бросился наутек.

– Джеймс! – в отчаянии окликнула я, не придав значения тому, что Андрас почему‐то оцепенел от его слов. Я поправила платье и босиком кинулась следом. – Подожди!

Я пыталась догнать его, но безуспешно. Джеймс, юркий как кошка, был уже далеко. Я закрыла лицо рукой, осознав произошедшую катастрофу: меня на складе только что застукал коллега – с задранным платьем в компании парня, которого все считали социопатом с большими проблемами и, мягко говоря, странным чувством юмора. И вдобавок я осталась без трусиков…

– Черт! – выругалась я. Хотела было снова броситься на поиски Джеймса, но у входа в клуб раздался голос, полный ярости. Я вздрогнула.

А принадлежал он тому самому человеку, который минуту назад едва не довел меня до инфаркта на ящике Fizzy Lizzy3. Видимо, он тоже вышел со склада.

Я направилась к нему, чувствуя, как ладони покрываются потом. Только бы он говорил не с Джеймсом… Я отчаянно надеялась, что это не так, но, дойдя до входа, застыла. То, что я увидела, потрясло меня. Я не видела лица Андраса, но по его осанке было ясно: он очень напряжен.

Перед ним стоял мужчина. Темные волосы аккуратно зачесаны назад, резкие черты лица отражали стальную решимость. Он был высокий и мощный, как скала, с тяжелой челюстью, прямым острым носом и густыми бровями. Его возраст трудно определить, но весь облик излучал власть и силу, будто под элегантным костюмом скрывался опасный хищник.

– Арчер был прав: вы и правда превратили это место в полный бардак, – произнес он с насмешкой, и голос его раскатисто разнесся по помещению. На миг мне почудилось в нем что‐то знакомое.

Мужчина впился в Андраса светло‐голубыми, как лед, колючими глазами. В их холодном блеске читался жесткий расчетливый характер. Меня охватило дурное предчувствие.

– Даю тебе три секунды убраться отсюда, или, клянусь Богом…

– И что ты сделаешь? Попробуешь навредить мне? – перебил мужчина. – Ты уже пытался однажды, и тогда ты отнял то, что было моим.

Андрас вздрогнул. Вся буря чувств, что он испытывал к этому человеку, была настолько очевидна и пугающа, что мое предчувствие обернулось твердой уверенностью: это не какой‐то незнакомец, это его отец.

– Какого черта ты сюда заявился? – прошипел Андрас сам не свой.

Мне было больно видеть его в таком состоянии. Никогда раньше я не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Его буквально разрывали эмоции сродни кислоте, что разъедает металл.

– Просто посмотреть, как идут дела! – Отец стоял на месте, не пытаясь ни обойти Андраса, ни заставить его дать пройти. Андрас возвышался даже над ним. – После твоего последнего визита я подумал, что стоит нанести ответный.

Сердце заколотилось. Я забыла про Джеймса, про неловкую ситуацию, забыла даже, что стою босиком. В этот миг для меня не было ничего важнее этих слов. Мне не следовало здесь находиться, но, прежде чем я смогла что‐то предпринять, он перевел взгляд с сына на меня.

На лице мужчины вспыхнуло любопытство. Но, когда Андрас напрягся и медленно повернулся ко мне, отца как будто озарило.

По глазам Андраса, широко раскрытым и полным боли, я поняла, что он тоже все осознал. Слова его отца прозвучали как насмешливый приговор:

– О, Андрас, нашел себе новый ураган, который разрушит твою жизнь?

Андрас

Тому, что некоторые пороки убивают, учишься у отца. По запаху кубинских сигар и крепкого алкоголя, по виду потрепанных игральных карт – говорят, это вкус игры со смертью. Отведать его надо, пока еще жив.

Только со временем понимаешь, что есть и другие пороки, похуже. Они не убивают. Они ломают. Точат изнутри.

Разница проста: первые выбираем мы, а вторые – нас. И в обоих случаях слишком поздно понимаешь, что обречен.

– Зачем он пришел сюда? – Зора металась по кабинету взад‐вперед, как обезумевший зверь в клетке, и я не мог собраться с мыслями.

– Арчер… Арчер был у него. Рассказал все. Он в курсе, что мы сделали. Ему не нужен твой бар, Зора. Ему никогда не было дела до этого места. Milagro’s принадлежит твоей семье, и он это прекрасно знает.

– Как прекрасно знали Арчер и та крыса, с которой они втянули моего отца в ту аферу, не так ли? Ты не помнишь, как они все вместе пили скотч у нас на веранде?

– Меня не было у вас на веранде. Меня всегда держали взаперти где‐нибудь в отличие от тебя.

Зора с обидой посмотрела на меня. Не стоило напоминать ей, как обстояли дела в прошлом: ее отец, Октавиус, обожал ее и всегда был внимателен к ней. Брал повсюду с собой, в том числе на мероприятия, куда меня никогда не звали, и обращался с ней как с маленькой звездой.

Вот почему Арчеру было трудно вспомнить, кто это, когда я встретил его так, как он заслуживал, – пинком под зад.

– Тогда что он здесь делал?

Я уставился в одну точку в полумраке. Я ненавидел отца всем существом. Во рту стоял горький вкус злости. Я уже взрослый мужчина. И все же – будь я проклят! – каждый раз, сталкиваясь с ним, снова ощущаю себя десятилетним мальчишкой.

– Он сказал, что хотел нанести ответный визит, – тихо сказал я.

– За тот раз, когда ты добился опеки над Олли?

Я кивнул. В тот день я не просто заставил его отказаться от права опеки над моей сестрой, и Зора это знала. Я предстал перед ним как исчадие ада, ослепленный ненавистью, безумием, чудовищной болью за то, что он сделал.

При мысли об этом Зора громко сглотнула слюну.

– И с тех пор ты его больше не видел? Только тогда? – она ждала ответа, но то, что у меня руки сжались в кулаки, ей явно не понравилось. – Андрас, – окликнула она меня, я перевел взгляд на нее. – Ну?

– Был еще один раз. Раньше.

– Раньше?..

– Когда… Коралин пришла ко мне.

– Что?

Зора смотрела на меня во все глаза. Я погрузился в воспоминания…

Сырость пронизывала до костей. Опустив голову и спрятавшись под капюшоном, я свернул в переулок позади дома. Дождь лил нещадно, волосы прилипли к лицу; я прижал пакет к груди и достал ключи. Уже вставил их в замок, когда услышал его голос: «Красивый район».

Стоя на ступеньках, я оцепенел, будто получил смертельное ранение. Все внутри сжалось, дыхание перехватило, и я обернулся. У тротуара припаркована машина. Он стоял под громадным черным зонтом, но холодные светлые глаза невозможно было не заметить даже сквозь дождь. Я уставился на него, словно на призрака.

– Все еще живешь один? – снова заговорил он.

Я был уверен, что он не знает, где меня искать, но с его нынешними возможностями найти мой адрес – сущий пустяк. В висках застучало, сердце колотилось все сильнее. Сколько прошло с нашей последней встречи? Годы. Что, черт возьми, он здесь делает?

– Пришел проверить, жив ли я? Жаль тебя разочаровывать.

Он не купился на мою провокацию. Продолжал разглядывать, словно оценивая. Потом медленно опустил взгляд на пакет, который я прижимал к себе. Пакет, полный вещей. Вещей для младенцев. От его ухмылки я покрылся испариной. Он знал. Знал, что она у меня.

– Как она тебе? Славная, правда? – протянул он. – Как с обложки журнала, да? Статусные друзья, все прилизанные и надушенные, сплетни для светской хроники. Вечеринки, гольф‐клубы – как по расписанию…

– По‐твоему, я сейчас должен понять, о чем речь?

Он покачал головой – слишком осторожен, чтобы так легко попасться. Я знал это, но все равно обязан был попробовать.

Находиться рядом с ним было все равно что оказаться в смирительной рубашке: грудь сдавлена, дышать нечем, тщетно пытаешься нащупать шнуровку или порвать ткань, чтобы вырваться.

– Она и правда пришла к тебе. Не скрою, я не поверил бы, если бы не знал наверняка, хотя в глубине души мог этого ожидать. Умом она, конечно, не отличается. – Он сунул руку в карман, блеснул перстень с буквой Y. – Она забрала ребенка. Но тебе об этом и так известно.

– Тебе‐то плевать на ребенка. Тебя заботит только, чтобы все это не попало в газеты.

Я перестал ходить вокруг да около и перешел в наступление. Именно у него я и научился этой тактике: нас объединяло не только родство по крови, и нам обоим это претило.

– Ты правда думаешь, – он чуть склонил голову, едва сдерживая усмешку. – что я боюсь какой‐то избалованной девчонки, твоей ровесницы? Я считал, что ты не дурак, но ты снова разочаровал меня.

– Как твоя предвыборная кампания? Говорят, один неверный шаг может перечеркнуть годы жертв и подхалимства. Твой штаб‐то знает, где ты сейчас? Навещаешь больных раком? – Он уставился на меня не мигая, как через прицел, а я снова пошел в атаку: – Ты боишься. Иначе тебя бы здесь не было. Ты прекрасно понимаешь: если эта история всплывет, можешь поставить крест и на своем имидже, и на карьере.

В глазах окружающих отец был уважаемым и порядочным человеком, потомком магната из Восточной Сербии, чья семья из поколения в поколение оберегала художественное и архитектурное достояние страны.

Кольцо на его пальце говорило, что он женат, хотя мы оба знали: на женщину ему было наплевать. Он выбрал ее лишь потому, что она была состоятельной вдовой с безупречной репутацией. Идеальна, чтобы укрепить образ семьянина и патриота. Его страхи сводились к одному – к возможной угрозе его амбициям.

– И ты правда думаешь, что ей кто‐то поверит?

– Может, да, а может, нет. Но этого достаточно, чтобы в людях зародилось сомнение, которое подпортит твой имидж.

Отец медленно приблизился, темно‐синий галстук подчеркивал его резкие черты лица, более грубые, чем мои. Я сжал кулаки.

– Если так, то почему она еще не пошла в полицию?

По его тону я понял, что он знает ответ. Речь шла об одном из членов городского совета Филадельфии, союзнике всех по‐настоящему влиятельных политиков. А поскольку его лучшим другом был заместитель начальника полиции, любой понимал: через официальные каналы ничего не добьешься. У отца были все рычаги, чтобы прижать ее к стенке. Именно поэтому Коралин пришла ко мне. Хотела выиграть время и понять, как действовать. И, как я и предполагал, отец тоже старался не допустить огласки.

– Знаешь, ты ничуть не изменился. Ты все тот же мальчишка, который выпрашивал хоть немного тепла. Как собака, готовая на все, лишь бы на нее обратили внимание. – Он подошел ближе, я напрягся. – Помнишь это? Помнишь, как пытался угодить мне? Добиться, чтобы я посмотрел на тебя? Ты бы позволил себя избить кочергой, лишь бы вымолить у меня взгляд или ласку.

Я тяжело вздохнул, ярость застилала мне глаза, а он, предаваясь воспоминаниям, криво улыбнулся:

– В этом все дело, да? Скажи, Андрас, спустя столько лет ты все еще надеешься, что я удостою тебя своим вниманием?

– Ни хрена мне от тебя не нужно! – Я кипел от злости, ненависть ослепляла меня. С трудом сдерживал ту самую жестокость, что он вбил в меня с детства и за которую я корил себя, ведь позволил превратить себя в чудовище. – Я всегда жалел, что не ушел раньше, что не провел детство как можно дальше от тебя. Лучше жить под мостом, чем под одной крышей с тобой. И если Коралин решит выступить против тебя, если однажды Коралин все же расскажет… Мне доставит огромное удовольствие увидеть крах блистательного Эдельрика Йорданова4, – выпалил я на одном дыхании.

Отец чуть наклонил голову и усмехнулся:

– Если она расскажет? Ах, Андрас… Я понимаю эту девчонку куда лучше, чем ты. Ты ее совсем не знаешь.

Зора не сводила с меня глаз, дожидаясь окончания моего рассказа.

– И это все, что он тебе сказал?

– Да. Больше я его не видел. До… – я понизил голос, – до аварии.

Каждое слово давалось мне с чудовищным трудом. Меня корежило от отвращения, челюсть сводило от напряжения.

Я вспомнил зеленые глаза Коралин, и на миг мне показалось, что я вижу ее улыбку.

– Знаешь, что писал Георг Лихтенберг?5 Кто оценивает ангела лишь по крыльям, может молиться гусям.

Я перевел взгляд на нее. Зора смотрела себе под ноги.

– Что за бред ты несешь? – прошипел я. И без ее дешевой философии я был на взводе.

Зора растерялась и открыла рот. Потом покачала головой. Как непривычно видеть ее такой неуверенной! Это злило меня еще больше.

– Ничего, – пробормотала она, решив оставить мысль при себе, – я хотела сказать только, что…

– Что?

Она вздохнула:

– Я знаю, что происходит между тобой и Миреей.

При одном ее имени во мне что‐то дрогнуло. Я не подал виду, но воспоминание о ночи вспыхнуло вновь. То, как я раздвинул ее стройные ноги, как опустился перед ней на колени, как ее щеки вспыхнули, когда я рывком задрал платье, – все это говорило о моем провале в тот вечер.

Я снова совершил ошибку. Еще одну в бесконечной череде. А ведь я поступил правильно: сказал ей, что ни за что не смогу забыть другую, что Мирея для меня ничего не значит. Сказал даже, что искал в ней Коралин. И слезы в ее грустных глазах были именно тем, чего я хотел добиться.

Я сделал то, что должен был сделать: заставил ее ненавидеть меня, чтобы все шло своим чередом. Но оставалась одна проблема: она ушла, но не перестала мне сниться. Эта пытка сводила меня с ума.

А потом она дала мне пощечину… Мое сердце сжалось от боли, а она смотрела на меня, тяжело дыша, с высоко вздымающейся грудью, в том платье. Та самая, на которую весь вечер пускали слюни все мужчины в зале… Это было уже слишком. Черт, правда, слишком.

Она мучила меня. Ее нужно было прогнать, а она все время оказывалась рядом, не давая мне покоя. Я постоянно натыкался на нее, и всякий раз, когда она находилась поблизости, случалось что‐то необъяснимое: меня неизменно притягивало к ней. Она так и не смогла стать по‐настоящему невыносимой, хотя я надеялся на это. Я хотел ее дразнить, злить, доводить до бешенства, смотреть, как в ее глазах вспыхивает вызов. Хотел, чтобы она послала меня к черту, но не уходила. Хотел трогать ее и видеть, как она краснеет, как дрожит. Так, как делает только со мной. Я хотел ее, хотел овладеть ею, лишить ее дыхания. И хотел, чтобы она улыбнулась, потому что с детства я был одержим женскими улыбками. И я хотел… хотел…

– Думаю, тебе пора перестать врать самому себе. Меня здесь не было бы, если бы я не видела, в каком ты состоянии, – Зора прервала поток бреда в моей голове.

Я злобно посмотрел на нее:

– Сказал же, со мной все в порядке.

– Но ты слышишь, как ты это говоришь? Ты сам себя уговариваешь и думаешь, что это сработает! С тех пор как я тебя знаю, ты разрушаешь себя. Но в этот раз я тебе не позволю, Андрас. Сейчас послушай меня. Не все в этом мире черное и белое, – выпалила она, вновь обретая уверенность.

Я посмотрел на нее с кислой улыбкой:

– Полумеры – это не про меня.

– Дело не в этом! Между черным и белым необязательно выбирать серое! Есть красный, желтый, фиолетовый, есть десятки оттенков, о которых ты даже не слышал. Ты видишь только то, что хочешь видеть, и не замечаешь, что за стеной, которую сам вокруг себя выстроил, есть нечто большее. Скажи, что ты чувствуешь к этой девушке!

Я напрягся и на миг прикрыл глаза:

– Ничего.

– Ничего?

– Точно, – ответил я и отвернулся от Зоры, но она продолжала смотреть на меня.

– Андрас!

– Что?

– Какие чувства ты испытываешь к Мирее?

– Не знаю. Не знаю, черт возьми!

Она сбивает меня с толку. Из‐за нее у меня в голове полный бардак. Она не прячется от моей злости и не пытается задушить ее так, чтобы она истлела во мне изнутри.

Она встает, расправляет крылья, как ангел, и светится еще ярче. Она не пыталась изменить меня, не притворялась, как остальные.

Она… пошла прямо к моим демонам и показала мне своих. Сразилась с ними, потом занялась любовью, вывалялась в той грязи и смеялась над тем, что запачкала руки. Она ворвалась в мои сны, заполнила их собой, танцевала в этой темноте так уверенно, словно жила в ней всегда.

Она… она такая же, как я: увидела ад раньше рая.

– Однажды я вас мельком видела в коридоре, – тихо сказала Зора. – Ты навис над ней, а у нее горели щеки, она говорила тебе, что ты идиот. Ты стоял, опершись плечом о стену, наклонив голову, и казался таким веселым. Я никогда прежде не видела, чтобы тебе было так легко с кем‐то. Ты смотрел на нее так, словно тебе… хорошо. Будто ты чувствовал покой, умиротворение, что‐то, похожее на счастье.

– Я просто ее дразнил, – попытался я отмахнуться, но Зора не сводила с меня глаз. Мне совсем не нравилась тревога на ее лице.

– Ты никогда не улыбался с Коралин. Да, ты был ею сильно увлечен, но я ни разу не видела, чтобы ты смеялся или шутил. Или смотрел на нее, как на Мирею. Никогда!

– Хватит! – взбунтовался я, едва сдерживаясь.

Мой резкий тон заставил Зору замолчать и отпрянуть к стене. Но она не отвела взгляда от вздувшихся вен на моих руках, когда я обернулся. – Какое тебе, черт возьми, до этого дело? Я прекрасно знаю, что чувствую. По‐твоему, я забыл, что произошло? Как будто я не думаю каждый день, что все могло быть по‐другому.

– По‐моему, ты боишься быть счастливым, – осторожно заметила Зора. – И продолжаешь себя наказывать, цепляться за то, что причиняет боль, и закрывать двери перед всем хорошим, что могло бы случиться с тобой.

– У меня уже было что‐то хорошее, – процедил я сквозь зубы, ослепленный гневом и болью, – и посмотри, чем это закончилось.

Коралин – призрак, который никогда не исчезнет, напоминание о моей вине, о том, что я не сумел защитить ее даже от самого себя.

А Мирея не станет еще одним пороком. Еще одной зависимостью, что ломает тебя, но не убивает. Она не станет новым ураганом. Я этого не допущу.

– Тогда почему ты рассказал ей о Коралин и о своей матери?

– Я ей не говорил.

Зора нахмурилась.

– Но она дала понять, что… – Она растерянно заморгала. – Тогда что, черт побери, ты ей сказал несколько дней назад?

Я холодно посмотрел на нее и промолчал. Она поняла все без слов, только покачала головой. Прежде чем я наконец ушел, закончив этот фарс, Зора тихо произнесла:

– Ты должен простить себя, Андрас.

То, что она сказала, продолжало мучить меня. Когда ночью я возвращался домой, я снова думал о Мирее. Я даже не взглянул на нее после того, как появился отец. А ведь за несколько минут до этого я целовал ее, ощущал сладкий вкус ее губ. Потерял голову от ее очаровательного упрямства, с которым она пыталась заглушить стоны, пока я ласкал ее теплое и мягкое тело, предлагавшее мне взять все, что она могла дать мне.

А еще не давало мне покоя то, чего я не мог понять: впервые там была только она. Никаких зеленых глаз, никаких тонких невинных губ. Никакого чувства вины, которое терзало и убивало меня. Прежде я всегда видел Коралин в такие моменты. С кем бы я ни был – с блондинкой, брюнеткой или рыжей, дерзкой или тихоней, – я, как безумец, искал в них ее черты, цеплялся за ее нежную улыбку и вспоминал о том, что делал с ней. А эта девчонка, эта зверушка, что в первую же нашу встречу напомнила мне о ней сильнее других, вдруг стерла ее образ, будто Коралин никогда и не было.

«Почему? Почему она мне снится? Что со мной, черт возьми»?

Будто мой мозг пытался мне что‐то сказать, что‐то важное. После Рождества, когда я впервые посмотрел на нее по‐настоящему, когда понял, какая она на самом деле, я…

– Черт! – зубочистка сломалась, и от досады в висках застучало. В кармане я нащупал маленький гладкий предмет.

Ключи от машины. Я добрался до гаража рядом с домом. Стоило нажать на брелок, и свет фар Camaro ZL16 вспыхнул в темноте. Половина пятого утра, но я все равно открыл дверь, сел внутрь и завел мотор.

В тишине раздался мощный рев двигателя, кожа сиденья была прохладной на ощупь. Я выехал из гаража.

Фонари мелькали за стеклами в ночной тишине города. Я вдавил газ, добрался до трассы, включил на коробке передач спортивный режим и понесся с бешеной скоростью.

Рассвет застал меня за пределами города, я свернул на дорогу, ведущую к высоким воротам. Вскоре они распахнулись, я заглушил двигатель и зашагал по лужайке. Обувь вязла в земле, пока я не дошел до мраморной плиты. Иней тонким слоем покрывал ее, сверкая так, что казалось, будто она вырезана из хрусталя. Я стоял, глядя на нее, дыхание на морозе превращалось в пар. И перед этой плитой, сиявшей в первых лучах солнца, я спросил:

– Скажи, сможешь ли ты когда‐нибудь меня простить?

– Джеймс, пожалуйста, посмотри на меня!

– Смотрю…

– Неправда. Ты продолжаешь таращиться на кактус, будто он может чем‐то помочь.

Мы уже полчаса сидели на моем диване. Я специально поставила Тимми рядом, надеясь задобрить Джеймса, но это не сработало. Зажгла рождественский фонарик, который он подарил, чтобы немного разрядить атмосферу, но безрезультатно.

Уже несколько дней Джеймс избегал смотреть на меня, отводил взгляд во время работы, а когда мы встречались в коридоре Milagro’s, делал вид, будто вспомнил о чем‐то важном, показывал рукой на что‐то сзади и сразу удирал, только пятки сверкали. Его поразило то, что он увидел, и хотя такое поведение мне казалось ребячеством, я не могла притворяться, что ничего не замечаю.

– Я знаю, ты все еще потрясен, – осторожно начала я, – но имитировать, что у тебя болит живот, и убегать каждый раз, как только видишь меня, – это не выход. Так что можешь хотя бы посмотреть на меня? Ты меня смущаешь.

– Я? Это ты занималась сексом с Андрасом Райкером на складе!

– Ничем мы не занимались!

– Правда? Ты держала его за волосы, его голова была у тебя между бедер, а язык практически в…

– Ладно! – Я зажала уши руками. Под его негодующим взглядом лицо у меня горело.

– А что? Если он делал тебе искусственное дыхание прямо в матку, то объяснять ничего и не нужно!

Я начала понимать, почему некоторые животные притворяются мертвыми, лишь бы избежать столкновения с противником. На миг я даже понадеялась, что он снова молча уставится на Тимми, но пришлось считаться с тем, что я вопреки своему желанию привязалась к нему.

– Ты только все усложняешь, – пробормотала я. Джеймс надул губы, а я вздохнула. – Мне не хотелось, чтобы ты узнал об этом вот так.

Я потупила взгляд.

– Я помню о том, что ты мне рассказывал. Знаю, как часто ты просил держаться от него подальше, и небезосновательно… Но все стало сложнее, когда я обнаружила, что он живет по соседству, и это оказалось мне не по силам, – прошептала я. – Я не могла тебе сказать, а тем временем все пошло совсем не так, как я ожидала. И я не хотела, чтобы ты смотрел на меня по‐другому, как смотришь сейчас.

Джеймс перевел на меня взгляд, и я посмотрела ему в глаза.

– Я знаю, что ты думаешь о нем. Я не стану пытаться переубедить тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: все, что я делала, я делала потому, что сама этого хотела.

– Но ведь ты дала ему пощечину при первой встрече. Ты всегда смотришь на него с неприязнью, нервничаешь, когда он рядом. Я думал, ты его ненавидишь, – сказал он тихо. – Ты все это время притворялась?

– Нет. Я знаю, в это трудно поверить, но чаще всего я его не выношу. Он выводит меня из себя, и иногда мне хочется его придушить. У него столько недостатков, что от них можно просто с ума сойти. Он делает все, чтобы его ненавидели, чтобы доказать, что он чудовище, каким его считают окружающие, и не пойми неправильно, у него это отлично выходит. Он всегда жесткий. Никогда не признает, что помог тебе или сделал что‐то правильное, потому что не хочет, чтобы ты увидел в нем другое и смог полюбить. Он боится всего хорошего, всего светлого. Он смеется, если ты его ненавидишь, но пугается ласки. Он скорее стерпит сотню пощечин с ухмылкой, чем допустит чью‐то привязанность. Иногда мне хочется послать его к черту… Я не знаю, как назвать то, что между нами.

Иногда я не уверена, что чувство, которое испытываю к нему, настоящее. Скорее оно похоже на убийцу с загадочной улыбкой и самыми красивыми глазами на свете, и я не знала, как от него защититься. Оно ударило меня и в живот, и в сердце. Я отталкивала его изо всех сил, но это не помогло.

Возможно, именно так все и было. Я ненавидела его так сильно, как можно только любить.

– Не могу поверить. Полный абсурд. То, как ты говоришь о нем. То, как хорошо ты его знаешь. Он сам тебе все это рассказал?

– Нет. Но…

Я поведала ему о Сабин. О том, что Андрас сделал для нее, несмотря на то что ему за это досталось, и на то, что теперь о нем думают. Вспомнила, как однажды упала в обморок, а он убедил Зору не выгонять меня, потому что понимал, в каком я отчаянном положении. Я умолчала о том, что он сделал для моей матери и для Коралин. Объяснила, кто такая Олли и что значила для него эта малышка, которую он взял под свое крыло.

Я была уверена, что он старается казаться бессердечной сволочью не только по каким‐то непонятным мне причинам, но и для того, чтобы никто не узнал, что у него есть слабое место, по которому так легко можно ударить.

– Ты ждешь моего одобрения, Мирея? – Я молча уставилась на Джеймса, обхватив колени руками. – Этот тип – козел.

– Да, – ответила я.

– Наглый хам.

– Точно…

В перечень достоинств Андраса не входила нравственность. Как, впрочем, и терпение. И уж тем более вежливость. Я прекрасно знала, что все это неправильно.

Я не идеализировала происходящее между нами, у меня нет иллюзий о наших отношениях. Внутри нас хаос, куча проблем. Мы как будто сотканы из огненных закатов и рассветов, темнее ночи. Каждая минута, проведенная вместе, похожа на бесконечную борьбу между потребностью быть рядом и страхом, что это действительно случится. И все же, несмотря на это, нас снова и снова тянуло друг к другу.

Раньше я смотрела на него трезвым взглядом, но теперь в душе вспыхнуло что‐то неожиданное.

Он видел меня в своих снах.

– Ты любишь его?

Я напряглась. Джеймс смотрел на меня с любопытством. Я сглотнула и действительно задумалась: Андрас никогда не давал мне ни малейшего повода влюбиться в него, зато причин ненавидеть – десятки.

– Нет, – выдохнула я.

Но, похоже, этот ответ Джеймса не убедил.

– Не понимаю, как ты вообще можешь что‐то к нему чувствовать.

– Оттого, что ты не разделяешь мои чувства, они не становятся менее настоящими, – честно попыталась я объяснить, глядя на него. – Я же не говорю, что мы вместе. Просто он мне не безразличен. Не прошу тебя меня понимать, это совсем необязательно. Я прошу только не избегать меня и продолжать быть моим другом, потому что ты мне дорог.

Джеймс вздрогнул, ошеломленный и смущенный моим внезапным приливом нежности. Я никогда не выражала чувств словами, делать это так непривычно. Чуть ли не впервые я забыла о гордости и страхах и попробовала. Он опустил голову и тяжело вздохнул:

– Теперь понятно, почему он на меня так косо смотрит…

– Он не смотрит на тебя косо.

– Еще как смотрит. После того раза, как я приготовил ему коктейль, он смотрит на меня так, будто хочет принести меня в жертву какой‐нибудь языческой богине и станцевать на моих костях…

– Он такой со всеми.

– Спасибо, утешила.

Мы переглянулись. Потом, не сумев сдержаться, расхохотались.

Я – тихо, сквозь зубы, а у него тряслись плечи от смеха. Это похоже на маленький заговор.

В груди защемило. Джеймс откинулся на спинку дивана, и на миг я задумалась: что было бы, если бы мы встретились раньше? Тогда, когда вся моя жизнь сводилась к одному лишь инстинкту выживания, а мама была еще призраком?

Сидел бы он сейчас на моем диване? Вряд ли. Я не подпустила бы его близко, оттолкнула и снова осталась одна. Я изменилась? Повзрослела?

– Джеймс.

– Да?

Я уже хотела что‐то сказать, но он обернулся. Мой взгляд смягчился, и я промолчала. Может, он меня никогда не поймет и всегда будет считать упрямой и чуждой нежности, хотя именно к нему я приходила за утешением. Но в тот момент я поняла: дружба – это именно то теплое, немного детское и неловкое чувство, что согревало мне душу.

– Спасибо.

Прошло несколько недель. С Джеймсом все наладилось. Он перестал избегать меня и вел себя как обычно. Даже снова начал подшучивать надо мной, и после того случая наша связь только укрепилась.

Я бы хотела сказать то же самое и об Андрасе. Чувствовала, что он только мой, когда он признался, что не может выкинуть меня из головы, когда целовал меня, когда опустился на колени.

Но после разговора с отцом он опять перестал меня замечать. Когда тем вечером он обернулся и посмотрел на меня, его лицо было искажено от ужаса. А я ничего не могла сделать, лишь нахмурилась, хотя сердце разрывалось. Он был напуган. В его глазах я прочитала всепоглощающий, леденящий душу страх.

Коралин снова оттеснила меня на задний план, и внутри крепло мрачное предположение. Я всегда думала, что ее уход – результат мучительного, но правильного для них обоих решения. Она много говорила о том, чтобы вернуться домой, к прежней жизни. Но этот страх, эта боль – за ними явно скрывалось нечто большее.

Возможно, я не хотела в этом признаться, слишком погруженная в собственные переживания и в попытки придумать другой финал. Но причиной их разлуки было что‐то другое. Из‐за чего бы они ни расстались, это точно не было их выбором.

Пробежавшая по спине дрожь вернула меня в реальность. Я сидела на белой скамейке, нервно болтая ногами, и смотрела на ухоженные аллеи. Чуть поодаль садовник подрезал живую изгородь, и тишина вокруг лишь усиливала мою тревогу.

– Мирея.

Доктор Парсон подошел ко мне. Я встала, чувствуя тяжесть в ногах, будто они налились свинцом. Надеялась, что он этого не заметит.

– Рад тебя видеть. Трудно было добраться?

Я пробормотала что‐то в ответ, а сама с тревогой смотрела на две фигуры у него за спиной. Парсон слушал меня так же внимательно и спокойно, как и всегда. Потом повторил то, что уже объяснил мне по телефону.

Реабилитация мамы, казалось, шла по плану. В течение нескольких недель она положительно реагировала на терапию: посещала индивидуальные занятия, принимала необходимые лекарства, согласилась на психологическую помощь, столь нужную для полного выздоровления. Она находилась под постоянным наблюдением и уже справилась с самыми тяжелыми симптомами ломки. Несколько дней назад она официально завершила фазу детоксикации. Постепенно восстанавливая физические и эмоциональные силы и душевное равновесие, она возвращалась к здоровому образу жизни и работала над преодолением психологической зависимости. Парсон рассказал мне, что на этом этапе в некоторых ситуациях можно привлечь к процессу и членов семьи.

– Мы не хотим спешить. Как я уже говорил, цель этой стадии – помочь пациенту вернуться к нормальной жизни. Мы решили, что сейчас подходящий момент позволить ей снова общаться с родными. Ты готова? Тебе страшно?

Я замялась, потом покачала головой. Парсон внимательно посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы ты знала: мы исходим из интересов пациента и его близких. Если передумаешь, только скажи!

Он убедился, что я все поняла и не сомневаюсь, и лишь тогда сделал шаг в сторону.

Глаза мамы вспыхнули, когда она меня увидела. Она стояла в нескольких метрах от нас рядом с медбратом. Мама сцепила пальцы, будто удерживая себя от того, чтобы броситься ко мне и обнять.

– Привет, малышка!

Когда я увидела ее, меня захлестнула целая буря эмоций. Серый спортивный костюм висел мешком на ее исхудавшем теле, а полные губы казались непропорционально крупными на осунувшемся лице.

С тревогой я вглядывалась в ее глаза, ища хотя бы намек, тень того призрака, что так на нее похож. Но не нашла его. Была только она. Только мама.

– Привет, – сказала я хрипло.

Я дождалась, пока она сама подойдет ближе, и только тогда снова села на скамейку. Парсон и медбрат оставили нас наедине, и я почувствовала, как в висках застучало так сильно, что стало почти больно.

– Как ты? – спросила она. От звука ее голоса у меня екнуло сердце.

– Хорошо. А ты?

– Неплохо. У меня небольшая ломка. Здесь, – она коснулась груди, словно пытаясь дотронуться до чего‐то внутри. И все же улыбнулась. – Но я начала спать. Мне разрешают проводить столько времени в саду, сколько захочу, а та боль, что была пару недель назад, уже кажется далеким прошлым.

Парсон говорил мне, что после детоксикации нормально испытывать целый спектр эмоциональных симптомов: депрессию, чувство пустоты, упадок настроения. Но мама никогда не позволила бы себе проявить это в моем присутствии.

– На Рождество нам предложили написать несколько строк родным. Было тяжело выразить словами, каково это – провести его без тебя.

– Ты не захотела, чтобы я пришла.

На ее лице появилась теплая, но печальная улыбка.

– Нет.

Во мне шевельнулась надежда, что она сделала это, потому что искренне хотела выздороветь, потому что ей нужно было встретиться лицом к лицу с чудовищем, которое ее пожирало, и победить его раз и навсегда своими силами. Я презирала себя за эти иллюзии, но не могла перестать мечтать.

– Это был самый трудный выбор в моей жизни. Но я о нем не жалею, – сказала мама, мягко дотронувшись до моей руки, сжимающей колено.

От ее теплого прикосновения мне стало спокойно на душе. Она рассказывала, как у нее дела. Я слушала ее молча, впитывая каждое слово.

– Тот парень… Кто он? – вдруг спросила она. Я рассказывала о событиях последних дней, и этот вопрос застал меня врасплох.

– Что?

– Когда я пришла к тебе, у тебя в квартире был парень. Высокий, с голубыми глазами… Кто это?

– А, этот… – я сглотнула, смутившись. – Никто. Так, работаем вместе.

– Работаете вместе? Значит, он из Филадельфии?

– Да.

– Он тоже бармен?

– Нет. Он работает в службе безопасности.

– Вы друзья?

Я почувствовала, как лицо заливает румянец. Трудно объяснить, какие у нас с Андрасом отношения.

Мы были, как песня, – грубая и резкая, та, что режет слух и звенит в ушах. Та, от которой внутри все сжимается, словно тебя ударили кулаком, и к глазам подступают слезы. Она разрывает тебя изнутри, даже если понимаешь не все слова, тебя бросает в жар, а по телу бегут мурашки. И ты знаешь так же точно, как знаешь, что жив: эта песня лишь про одного человека.

– Нас нельзя назвать друзьями… – Я провела ногтем по джинсам и заметила, что мама задумчиво смотрит на меня. – В чем дело?

– Знаешь, у меня возникло странное чувство. В тот день, когда меня отвозили от тебя в центр, вдруг мелькнула мысль… – мама усмехнулась, словно понимая, как нелепо это звучит. – Я спросила у водителя, не встречались ли мы раньше, он посмотрел на меня, но сказал, что нет, не видел прежде. И все же этот парень… У меня возникло, не знаю, смутное ощущение…

– Мам, ты была не в себе, тяжелый день. Неудивительно, что у тебя все смешалось в голове.

Она кивнула. Задумалась о чем‐то, потом спросила:

– Как думаешь, твой отец узнал бы меня?

Я посмотрела на нее. Волосы стали темнее и длиннее, лицо потускнело, на скулах полопались сосуды. Она сильно похудела, в последний раз, когда я видела ее у себя дома, заметила, как на коже резко проступали вены, а глаза показались чужими. Она сильно изменилась со времен моего детства, но оставалась по‐прежнему привлекательной.

– Да.

– Тот парень очень к тебе привязан.

Я опустила голову и едва сдержала горькую улыбку.

– Ты его не знаешь, мама.

– Может быть. Но в тот день он остался, потому что боялся, что я причиню тебе боль, – сказала она, хотя, похоже, эти слова ранили ее. – Он встал между нами, помнишь? Как только увидел, что ты напугана, он заслонил тебя собой и не хотел оставлять наедине со мной. И все смотрел на тебя, взглядом спрашивая разрешения быть рядом.

– Он не из тех, кто спрашивает разрешения. Скорее вышибет дверь ногой и даже не извинится за вторжение.

– Неважно, как он это делает, Мирея, важно, что ему удается войти. Если ты не хочешь впустить человека в сердце, оно не покорится силе и не поддастся ласке. Но если кто‐то все же проник в него, даже совсем на чуть‐чуть, значит, ключ ему вручила ты. И тогда этот человек приносит в твою жизнь музыку, которую ты готова слушать, какой бы странной и непонятной она ни была.

Я покачала головой, внезапно ощутив слабость.

– Мам, он не такой уж и заботливый, как ты думаешь, – призналась я, максимально упростив суть того, что стояло за именем Андрас. – Я серьезно. Я не все знаю о том, что с ним произошло в прошлом, но он точно не тот, кого приводят знакомиться с родителями.

Мама слушала внимательно, потом перевела взгляд на сад. Ветер колыхал волосы у ее лица, она погрузилась в воспоминания. Она никогда не была ни строгой, ни чрезмерно тревожной, ей было всего тридцать шесть. Мама такая же надломленная и упрямая, как я.

– Я встречалась с разными парнями до того, как познакомилась с твоим отцом. Я тебе говорила? Одного звали Теодор, – улыбнулась она, – он был… идеален: красивый, всеобщий любимчик, трудолюбивый. Купил запчасти для машины на собственные сбережения. После школы подрабатывал в мастерской. Твой дед его обожал. Такой внимательный, всегда привозил меня домой раньше условленного часа, чтобы родители не сердились… Он объективно был самим совершенством. Но я не влюбилась в него. Я влюбилась в сорвиголову, который вместо цветов приносил мне пучки спаржи и тайком кидал камешки в мое окно. – Губы мамы тронула ностальгическая улыбка. – Хочу тебе сказать вот что: да, есть «правильный человек». Тот, кто все делает как надо, говорит то, что все хотят услышать, нравится твоим родителям. А потом появляется тот, кого все считают неправильным. Он сводит тебя с ума, доводит до отчаяния, заставляет делать глупости и находить в себе новые грани. Тот, из‐за кого смеешься до икоты, рыдаешь навзрыд, кто побуждает мечтать и улыбаться. Тот, кем ты живешь. С ним ты забудешь про голод, про сон, злишься, но при этом чувствуешь, что не хочешь быть ни с кем больше. Ты ссоришься с ним и отталкиваешь его, только чтобы прижать еще крепче, когда он вернется. И он рядом – страдает так же и чувствует то же самое, потому что и для него ты – та самая неправильная в толпе правильных людей. И когда ты это поймешь, когда осознаешь, что настоящие чувства важнее хваленого совершенства, ты поймешь и другое – такого больше ни с кем не будет.

От ее слов сердце сжалось.

– Ты хочешь сказать, что все закончится плохо?

– Ну он же «неправильный». Я не знаю этого парня, из того, что ты рассказала, поняла лишь одно: он мне вряд ли понравился бы. Я могу отругать тебя, велеть держаться от него подальше, рассердиться и сказать, что не хочу, чтобы вы были вместе, Мирея, потому что, даже если мне кажется, что я потеряла право так говорить, я все равно твоя мама. Но разве ты меня послушаешь? Если он действительно твой человек, пусть и неправильный… Да и я на твоем месте не смогла бы по‐другому.

Я сглотнула и посмотрела на нее. Меня охватила тоска.

– У него есть другая, мама. И она… Я никогда не буду такой, как она.

Ты любил Коралин? Она для тебя «правильный» человек? От мысли, что вас что‐то разделило, разлучило друг с другом, как ангела с небом, у меня перехватывает дыхание. Что я сейчас делаю? Я пытаюсь отнять тебя у нее?

Красивое лицо, которое я видела на экране компьютера, вновь всплыло перед глазами. Каким же упоением было для Андраса – наконец сорвать с нее одежду, боготворить каждый сантиметр ее хрупкого тела, ее длинные ноги, кожу – без шрамов и изъянов…

Я хотела быть такой, как она. Но я не была ею. На ее фоне я выглядела серой мышкой, ничтожным существом. Зверушкой.

– Мирея, тебе не нужно становиться кем‐то другим, просто будь собой, – мягко сказала мама и заправила прядь моих черных волос за ухо. – Если кто‐то не любит тебя такой, какая ты есть, значит, он недостоин тебя. Знаю, сейчас ты мне не веришь, но жизнь – это не написанный кем‐то сценарий. У каждого есть право на свою историю, на счастье. На то, чтобы быть особенным. И если бы ты могла увидеть себя моими глазами… – мама едва заметно улыбнулась, – то знала бы, что ты самый верный человек на свете. Что ради защиты другого ты готова пожертвовать собой. Что, когда ты злишься, глаза у тебя сверкают, как звезды. Что ты открываешь душу лишь немногим, а не всем подряд. Не считай себя неправильной из‐за того, чего тебе может не хватать. Ты уникальна благодаря тому, что в тебе есть.

Она закашлялась, я смотрела на нее с нежностью и легкой настороженностью. Все еще казалось странным, что она здесь, рядом, говорит мне все это. Но я чувствовала себя почти счастливой. Я бы смогла привыкнуть к этому, наверное.

Мне так не хватало наших разговоров. Ее присутствия. Как мне хотелось делиться с ней своими страхами, тревогами и мечтами.

Может, она и не была лучшей мамой на свете; может, внутри все еще оставалась девчонкой, несмотря на прожитый опыт. И все же я почувствовала, что она снова со мной.

– Не думай, что мне нравится эта ситуация. Расскажи‐ка мне о нем. Как вы познакомились?

Ох!

– Ну… – Я смущенно отвела взгляд и замялась, потирая виски́. – Да ничего особенного…

Мама нахмурилась, и мне пришлось выложить правду:

– Кажется, я дала ему пощечину.

– Что? Мирея!

– Он вел себя как идиот, я…

– Это не повод! Ты не можешь драться с каждым встречным, как будто ты ребенок. Сколько раз мне тебе повторять? Насилие – это не выход, ни при каких условиях! Что у тебя в голове творится?

Она еще долго бранила меня за грубость, а потом все‐таки захотела узнать, что произошло.

Вновь погружаясь во все противоречия, связанные с Андрасом, я надеялась, что, если расскажу все с самого начала, это поможет мне отстраниться от него. Я постаралась его не желать, потому что он ранил меня не раз и, скорее всего, сделает так снова.

И все же сердце мое вновь приоткрылось. Уже слишком поздно: Андрас вошел через эту дверь. Вышиб ее и погрузил все в хаос. Неважно, что раньше ни у кого не было надо мной власти. Я не могла избавиться от этого безумного влечения, будто цепью приковавшего меня к Андрасу.

– На сегодня все. Можешь унести пустые бутылки? – Джеймс указал на ящик. Клуб опустел, последние посетители разошлись. Я взяла ящик за пластиковые ручки, вышла в коридор и пошла на склад.

Сегодня я видела Андраса только мельком. Сердце сжалось, когда я заметила его среди сотрудников службы безопасности, я отвернулась и пошла дальше.

В конце концов, для мужчин я оставалась лишь объектом насмешек. Они хотели подчинить меня себе, сломить упрямый характер, ведь больше во мне их ничего не привлекало. Им нужно было лишь мое тело, но не то, что было глубже. И Андрас не стал исключением.

С тяжелым сердцем я прошла мимо раздевалки охраны. Дверь была приоткрыта, внутри сидели ребята.

– Ну что, Себ, ты уже трахнул ту девчонку из бара?

Я оцепенела. Уставилась в пол, дыхание сбилось. Сердце гулко колотилось в груди, я пыталась понять, кто из парней это сказал, но не смогла.

– На новогодней вечеринке она так к нему липла, – произнес другой. – Да он с ней точно переспал!

– Господи, Себ, ей же девятнадцать!

– И что? Ты видел ее сиськи?

Я попятилась к стене. Опустила ящик на пол и заметила, что руки слегка дрожат. Не узнаю себя: я всегда была сильной, умела держать удар. Почему же теперь меня задело то, что говорят обо мне?

Я услышала, как Себастьян смеется вместе с другими.

– Влюбился, – пошутил кто‐то. За этим последовал глухой звук – наверное, дружеский хлопок по плечу.

Но вдруг все резко замолчали. Я смотрела в одну точку, не мигая, когда услышала тихое цоканье языком, как будто снисходительное «тс‐тс‐тс» взрослого, поймавшего ребенка на лжи.

Ошеломленная, я подалась вперед. В ушах звенело. Заглянув в приоткрытую дверь, увидела, что все смотрят в глубь раздевалки. А там…

«Нет!» – закричала я про себя.

Андрас.

По пояс обнаженный, он стоял спиной к ребятам возле металлических шкафчиков. Футболка свисала с его шеи, он застегивал ремень. При каждом движении на руках перекатывались крепкие мышцы. Я готова была провалиться под землю от мысли, что он слышал их разговор.

– Какие‐то проблемы? – спросил его Себастьян.

Я уверена, что он ненавидит Андраса до смерти.

– Да никаких, – слова прозвучали с напускной легкостью, но в голосе дребезжала сталь. – Просто интересно, когда именно ты ее трахнул?

Себастьян бросил взгляд на парней, потом скривился в гримасе:

– Честно говоря, тогда я был слишком пьян. А что? – он прищурился и облизнул губы. – Тебе она нравится, что ли?

Андрас развернулся к нему и хищно оскалился:

– А если я скажу, что да?

Я перестала дышать. В раздевалке повисла тишина. Наверное, я ослышалась.

– А если я скажу, что думаю о ней? – Андрас улыбнулся. – Что мы с тобой ее вообще недостойны? – Он хлопнул дверцей шкафчика и шагнул ближе: – Если я скажу, что когда она смотрит на меня – по‐настоящему смотрит, то в ее черных глазах я вижу весь мир? В ее глазах светится душа – единственное, чего у нее еще не отняли. Всякий раз, когда ваши взгляды пересекаются, она отдает ее тебе, и ты… ты, черт возьми, понимаешь, что существуешь только ради этого момента. И ни для чего больше. Ты и не догадываешься, но это одно из самых прекрасных мгновений в жизни. И если такая, как она, просит тебя поцеловать ее – ты сразу же наклоняешь голову и тянешься к ней. Если просит отдаться ей – падаешь на колени и подчиняешься. А если просит любить ее – разрываешь себя на части, лишь бы найти в себе хоть что‐то достойное, что можно подарить этому темному свету, что сияет в ней. И знаешь почему? Потому что есть беды, а есть чудеса. А есть те, кто сочетает в себе и то и другое. И вот такая девушка, мой дорогой Себастьян, тебе может только сниться. Хотя нет, это мне она снится. А ты так и продолжай пускать слюни.

Я застыла, уставившись в пустоту. Его слова потрясли меня до глубины души.

– И если ты еще раз хоть что‐то о ней скажешь, я оторву тебе твой вялый член, которым ты так гордишься.

Я инстинктивно оперлась о стену, чтобы не рухнуть.

– Иди к черту!

– А что, больная тема?

Себастьян бросился вперед. Даже я понимала, что он хвастун и вспыльчивый как порох, но его приятели все равно попытались удержать его. Андрас заметил атаку за долю секунды до удара, но не сдвинулся с места и получил кулаком по челюсти.

– Ты с ума сошел? Себ! – крики присутствующих при этом пронзили мое сердце, и оно разбилось на тысячу осколков.

Вдруг кто‐то резко оттеснил меня в сторону, и я пошатнулась. Сергей кинулся к Себастьяну и рывком оттащил его от Андраса, а Зора с другими сотрудниками, сбежавшимися на шум, ворвалась в комнату, словно разъяренная тигрица.

– Что тут, черт возьми, происходит? – рявкнула она. Одного взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию: разбитое лицо Андраса, обнаженный торс и растрепанные рыжие волосы. – Драка? Между охранниками? Кто, черт возьми, начал?

Андрас усмехнулся.

– Я, – сказал он.

«Что? Что он такое говорит?»

Помимо его сотрудников, упорно хранивших молчание, все остальные смотрели на него с откровенной неприязнью, как будто ничего другого от него и не ожидали. Зора сверлила его взглядом.

– Хватит, – процедила она с холодной яростью, не заботясь о том, что за ней наблюдают. Обычно Зора и Андрас всегда выступали единым фронтом – две половины одной власти, хороший полицейский, плохой полицейский. Но сейчас он зашел слишком далеко. – Это недопустимо, ты перегнул палку. Отстранен как минимум на неделю. В твое отсутствие службой безопасности будет руководить Сергей. Всем понятно?

Андрас сжал зубы от злости. Этот приказ словно полоснул ножом по сердцу, казалось, он вот‐вот пошлет ее к черту. Но в следующее мгновение его взгляд скользнул мимо Зоры и остановился на мне. Я вспыхнула и задержала дыхание. Он как будто понял: если согласится, то сможет без проблем держаться от меня подальше – и изогнул губы в язвительной улыбке.

– Как скажешь, – пробормотал он вполголоса, меня бросило в дрожь.

– Сегодня останешься тут, пока все не уйдут. Закроешь сам, – Зора развернулась и удалилась.

Андрас молча смотрел ей вслед исподлобья, языком слизывая кровь в уголке губ. Потом заметил, что все уставились на него. У большинства в глазах читались ненависть и отвращение.

– Все вон, – скомандовал Сергей, отмахиваясь от моих коллег, как от надоедливых голубей.

Те нехотя стали расходиться, разочарованные, что зрелище закончилось. Себастьяна они одаривали сочувствующими взглядами, как будто он незаслуженно пострадал, на Андраса же смотрели с откровенной неприязнью. С горечью я заметила, что он лишь криво улыбается.

Он не хотел, чтобы кто‐то понял: на самом деле он защищал меня. Вот он – снова на сцене. Лживый, вызывающе высокомерный, как заскучавший властитель, чьи подданные только и мечтают о том, чтобы свергнуть его. Их взгляды, полные ненависти, для него как аплодисменты. Его молчание – дерзкий поклон в ответ. Ему плевать, что его неправильно понимают. Его не волнует, что его презирают. Нет, именно этого он и добивался.

– Мирея, все в порядке? – Руби едва заметно коснулась моего локтя. Я кивнула. Пока остальные наводили порядок в клубе перед закрытием, она предложила помочь мне отнести бутылки.

Я повернулась к Андрасу, но увидела лишь его спину – он уже уходил.

Почему он так поступил? И почему даже не попытался оправдаться?

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя подождала? – тихо спросила Руби, когда мы закончили.

– Ну что ты, иди. Мне еще надо переодеться.

Руби заколебалась, ей не хотелось оставлять меня одну, но я взглядом дала ей понять: не волнуйся. Когда ее шаги за дверью стихли, я поднялась с табурета и вышла из раздевалки.

В Milagro’s было тихо, как на кладбище. Я медленно шла по пустым коридорам, наслаждаясь странной щемящей атмосферой – так бывает там, где только что кипела жизнь, а теперь осталась лишь тишина. Все уже ушли, даже Зора: поднялась наверх, потом покинула клуб, стуча каблуками в гневе. Наверное, непросто ей приходилось – бесконечно разруливать такие ситуации, я ее понимала.

Он был в зале. Горели только софиты над сценой, и от их света за его спиной сгущалась мрачная тень. Он развалился на стуле, отодвинутом от ближайшего столика: одна рука свисала за спинку, другая лежала на согнутой ноге. Цепочки на шее у него не было, он курил, откинув голову назад, втягивая дым ртом, отчего щеки впали, и прикрыл глаза. Все знали, что курить в помещении строго запрещено, но, похоже, нарушение правил для него сродни насмешке над приказом Зоры.

Когда я увидела его, сердце у меня затрепетало так, что перехватило дыхание. На миг мне захотелось сбежать, но я застыла, глядя на него: он сидел неподвижный, вызывающе спокойный, погруженный в свои мысли… На что я рассчитывала? Испытывает ли он ко мне то же, что я к нему?

– Здесь нельзя курить.

Он резко перевел взгляд на меня. Обнаженная грудь напряглась, и, когда он понял, что это я, могу поклясться, он вздрогнул. Но еще сильнее меня поразило то, что случилось следом: его зрачки расширились, и в них промелькнуло что‐то неожиданное. Тень изумления? Отблеск страха?

– Что ты здесь делаешь?

Меня как будто ударило током.

«Искала тебя».

– Я уже собиралась уходить, но увидела включенный свет.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Никогда не подумала бы, что применю это слово к нему, но впервые Андрас показался мне… хрупким. Теперь я понимала: он вел себя так, не защищаясь от других людей, он хотел укрыться от того, что считал своим главным врагом – от собственного сердца.

А я… я, черт возьми, только хотела поцеловать его.

– Зора вряд ли обрадуется, если узнает, что ты нарушаешь правила.

– Скажи охране, чтобы выставили меня вон.

Я медленно подошла ближе. Пыталась его разговорить, чтобы хоть немного снять напряжение, читавшееся в его глазах, но Андрас не поддался. Он не сводил с меня взгляда ни на минуту, и, когда я оказалась совсем рядом – так близко, что почти коснулась его колена своим, он будто забыл о сигарете в руке. Смотрел исподлобья, настороженно, как зверь, готовый атаковать. Он приоткрыл рот, и я была уверена: сейчас он скажет что‐то гадкое. Но я опередила его:

– Я взгляну!

Не дав ему опомниться, осторожно приподняла подбородок и посмотрела на синяк. Я знала: распухшая губа и покрасневшая кожа его не волнуют. Молча достала из сумки носовой платок и приложила к уголку его рта, словно в этом нет ничего необычного.

Он не шелохнулся. С приоткрытым ртом застыл под моими прикосновениями. Казалось, меньше всего он ожидал от меня этого.

– Что ты…

– Хочу помочь.

Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. Он зажмурился и судорожно моргнул, будто стараясь прогнать наваждение.

– Мне не нужно, чтобы… – Его голос стал жестче, но дыхание сбилось. – Тебе… не нужно ничего делать… абсолютно ничего.

– Нужно, – спокойно возразила я. – Тебе все равно. Более того, тебе будто даже приятно. Кажется, ты почти с нетерпением ждешь момента, когда тебя отметелят. Разве не так?

Андрас посмотрел мне сначала в глаза, потом перевел взгляд на губы. И вдруг оскалился.

– Самые глубокие раны нам наносит любовь, Мирея. Не ненависть. Ненависть позволяет нам оставаться самими собой. Хозяевами ситуации. Это единственное чувство, что не порабощает, а освобождает.

– Поэтому ты боишься показать другим, что мог бы быть нормальным человеком?

Андрас рассмеялся:

– Чего?

– Разве ты не этого хочешь? Казаться чудовищем без сердца?

Он уже однажды говорил мне о связи между ненавистью и контролем. Я начинала верить: Андрас выбрал извращенную, безумную стратегия, чтобы не дать себе сломаться. Изобрел способ удерживать других на расстоянии.

Я не знала, что именно заставило его так исказить в себе простую и чистую потребность, что произошло с Коралин и что случилось после ее ухода, но была уверена: мои догадки близки к истине.

– Теперь ты ищешь во мне что‐то хорошее? Ты же называла меня подлецом, эгоистом и предрекала, что меня никто никогда не полюбит. – Мои пальцы дрогнули, и он впился в меня хищным, насмешливым взглядом. – Разочаровываешь, Зверушка.

А ты хорош. Очень хорош. Втянул меня в свое представление. Я заняла место в зале, растворившись в толпе, среди лиц, обезображенных злостью и презрением. Я хлопала в ладоши вместе со всеми. Но знаешь, Андрас, настоящий актер умеет остановиться. А ты не умеешь. И, может быть, тебе нужен кто‐то, кто больше не верит тебе. Кто вместо букетов и оваций опустит занавес и скажет, что спектакль окончен.

– Тебя больше разочаровывает то, что я передумала, или то, что раньше считала иначе?

В его взгляде промелькнула тень неуверенности, я быстро ухватилась за эту слабину.

– Что произошло? – спросила я небрежно, не встречаясь с ним глазами.

Андрас замер и посмотрел на меня с подозрением:

– О чем ты?

Он прекрасно понимал, но признать – значило придать этому вес.

– О том, почему у тебя разбита губа. Что случилось между тобой и Себастьяном?

Я продолжала прикладывать платок к его губе, а он наклонил голову и усмехнулся:

– Ничего.

«Дурак. Ты скорее позволишь себя избить, чем признаешь, что сделал для кого‐то хоть что‐то отдаленно достойное».

– Непохоже на «ничего». Наоборот, казалось, вы спорили о чем‐то важном.

– С чего мне знать, что важно для этого жалкого неудачника, – буркнул он и сделал последнюю затяжку, а потом затушил сигарету в пепельнице.

Я едва удержалась, чтобы не поморщиться, когда он выпустил дым. Он вел себя так, будто только что не встал на мою защиту перед кучкой тупиц, праздновавших «победу», что один из них затащил в постель коллегу. Но он был уверен, что я не в курсе того, что на самом деле произошло в раздевалке, и мог вешать мне лапшу на уши. Вот только я все слышала.

– Отлично, потому что я всерьез собираюсь встречаться с ним.

Андрас бросил на меня убийственный взгляд.

– Что?

– Да, – с легкостью солгала я, проводя пальцами по его волосам у виска, пока продолжала обрабатывать его губу. – Он мне кажется очень порядочным, веселым, заботливым…

– «Заботливым», – повторил он с отвращением. В голосе прозвучала ярость, которую он пытался скрыть, но я продолжила его дразнить.

– Да, он из тех, кто действительно внимателен.

– И с каких это пор тебе нравятся такие?

– У меня слабость к чувствительным. И к тем, кто не боится брать то, чего хочет.

– А я тогда какой? – Он сидел развалившись, волосы взъерошены, мышцы на широкой груди напряжены, а на лице – презрение.

Я посмотрела на него, и сердце екнуло.

– Полная противоположность.

Он пристально посмотрел на меня, и я, чтобы не выдать смятение, прокашлялась.

– Так что прошу тебя больше не устраивать с ним драк… Уверена, ты поймешь. Ведь это всего лишь «ничего», верно? Я знаю, ты справишься, – закончила я и пожала плечами.

Андрас сжал зубы. Я заметила, как его губы чуть дрогнули, будто он хотел что‐то сказать, но сдерживался изо всех сил, чтобы казаться равнодушным. Казалось, он ненавидит меня лишь за то, что я приперла его к стенке. А я чувствовала упоение этой маленькой победой. Убрала платок и хотела отойти от него.

– Готово. Надо наложить пластырь, у меня есть…

Его пальцы внезапно сомкнулись на моей ноге, выше колена. Я вздрогнула, когда он крепко сжал ее и, не глядя на меня, прошипел:

– Не с ним.

Я похолодела:

– Что?

– Я сказал: не с ним.

Внутри меня вспыхнула дикая жажда, думаю, этот трепет отразился в моих глазах.

«Признайся, что защищал меня. Признайся, что я тебе небезразлична, черт возьми. Признайся!»

– Почему? – выдохнула я.

– Потому что он кусок дерьма.

Я скривила губы:

– У меня большой опыт общения с этим типом людей. Я сумею о себе позаботиться.

Он не разжимал хватку. Вдруг Андрас вскочил.

Его громадная фигура заслонила единственный источник света, и я, отшатнувшись, споткнулась о его ноги, пока он теснил меня к стойке. Грудь вздымалась от ярости, дыхание обжигало меня. Я схватилась за край, сердце бешено билось – он наклонился ко мне.

– Ты не умеешь заботиться о себе. Ты даже не понимаешь, кто желает тебе добра, а кто причиняет боль.

Я с трудом сглотнула:

– А ты? Что ты делаешь со мной?

– Ты прекрасно знаешь, Мирея.

Мои ноги дрожали. Меня пьянил мужской запах и горячее дыхание в сантиметре от моего лица. Я не могла совладать с теми безумными чувствами, которые он вызывал во мне. Это унизительно! Я хотела, чтобы он коснулся меня, чтобы говорил со мной, хотела чувствовать его близость. Я мечтала ворваться в его мысли, отравить его сердце, увлечь за собой к самому краю пропасти.

А больше всего… больше всего я хотела быть для него особенной, быть единственной для него так же, как он был единственным для меня.

– А то, что произошло на Новый год? Разве это ничего не значит? – Я упрямо уставилась на него, сердце разрывалось от боли. – Не притворяйся, что это был не ты. Не притворяйся, что то, что ты сказал, неправда, мы оба знаем, что это не так. В ту ночь ты мне кое в чем признался. Ты делаешь это каждый раз, когда смотришь на меня, когда ссоришься со мной и повторяешь, что я для тебя ничто, – продолжала я, голос срывался от напряжения. Эмоции, чувства, слова, что копились во мне так долго, наконец вырвались наружу. Отчаяние делало меня безрассудной, и он, может быть, только посмеется надо мной. Но я устала сдерживаться. – Ты мне тоже снишься, – выпалила я, измученная и злая, – снишься наяву.

Я это сказала! А потом прикусила губу и сдержала порыв опустить голову – не хотела показаться слабой.

Андрас молчал. Он смотрел на меня так, будто одновременно ненавидел и желал меня всей душой, будто в моих глазах он действительно видел Эдем. Тот самый, за который сражался. Тот самый, за который был проклят…

– Как ты думаешь, что я к тебе чувствую? Привязанность? Любовь?

Я поняла, что он хочет подловить меня на словах, и на этот раз отвела взгляд.

Любовь? Нет, для тебя это слишком простое понятие. Не знаю, что ты чувствуешь, когда смотришь на меня. Но знаю: внутри тебя страх и желание, звезды и бездны. Крупица нежности, немного укусов, щепотка безумия. Мурашки по коже, дрожь в руках. А еще острая потребность быть любимым. Без остатка – всем телом, всей душой, с поцелуями в самое сердце. Ты ищешь кого‐то, кто безоговорочно полюбит тебя, кто будет сжигать тебя дотла, потому что именно так такие, как мы, хотим, чтобы нас любили.

– Я не заботливый.

– Знаю.

– И я не называю тебя красоткой.

– Знаю…

– Я неправильный для тебя человек.

– Да, – с грустью прошептала я, понимая значение этого признания: если все действительно так и мама была права, значит, мы обречены потерять друг друга навсегда.

Я в изнеможении посмотрела на его мощную грудь. Потом… вцепилась пальцами в шлевки его брюк и притянула к себе.

Андрас издал хриплый рык, от которого по спине пробежала дрожь. Я застала его врасплох, он прижался ко мне, отчего закружилась голова. Я жадно впитывала тепло его сильного тела, дыхание сбилось, из груди вырвался вздох, когда его колено оказалось между моих бедер.

Нельзя отвлекаться. Дыхание прерывалось, ноги подкашивались, его близость одурманивала, но я решила довести этот разговор до конца. Найти способ.

– Сейчас приготовлю тебе что‐нибудь выпить, – предложила я вдруг. – Если угадаю, что в твоем вкусе, ты честно ответишь, кто я для тебя.

Впервые я не думала о том, что могу показаться ему глупой. Мне нужна возможность пробить его броню, заставить признаться, что он что‐то ко мне чувствует, – так же как немного раньше он сказал это Себастьяну и другими. И неважно, что придется прибегнуть к такой нелепой уловке.

Андрас – неправильный человек для меня? Возможно, да.

– Ты не знаешь, что в моем вкусе.

– Договорились или нет?

Андрас с любопытством меня разглядывал. Я понимала, что прямого согласия от него не дождусь – он не из тех, кто подчиняется или идет на компромиссы. Но я знала его достаточно: чем невероятнее вызов, тем сильнее его интерес. Вот почему я это предложила.

Мягко, но решительно оттолкнула его, выскользнула из объятий и зашла за барную стойку.

Прикинула, что он пьет обычно. «B-52» – крепкий коктейль, построенный на контрасте вкусов трех ликеров, поэтому сразу исключила все слишком нежное. Нужно что‐то резкое, насыщенное, но при этом сбалансированное.

Учла и другое: Андрас курил. И тот факт, что ему явно нравилось послевкусие табака, подсказал мне добавить в напиток что‐то копченое. Я взяла бутылку виски и принялась за работу.

Я могла все испортить. Могла упустить шанс, что мне выпал. Эта мысль не давала покоя, пока я смешивала коктейль, втайне надеясь заставить его сдаться.

Андрас тем временем устроился на барном стуле: одна нога на перекладине, другая уперта в пол. Он лениво наблюдал за моими движениями, облокотившись на стойку, а в глазах застыло какое‐то непонятное выражение.

– Где ты этому научилась? – спросил он.

– В Малверне. Мама пела в казино. Хозяин разрешал ей брать меня с собой, я сидела в уголке и смотрела ее выступления. Там за мной приглядывал бармен – именно он меня и научил.

Я почувствовала его взгляд на своем лице.

– Это то, чем ты хочешь заниматься?

Удивленная вопросом, я посмотрела ему в глаза и покраснела.

– Ну… – я замялась, а затем пробормотала: – Да… Я мечтаю о собственном заведении с самого детства. Мне всегда хотелось создать такое место, где люди ощущают себя как дома, найдут убежище, попадут в особую реальность и будут тем, кем захотят… Место, где можно отдаться музыке, запахам и вкусам, забыть хоть на миг свои заботы и почувствовать себя свободным. Место, где даже чудеса кажутся настоящими. Немного… немного как Milagro’s.

Под пронизывающим взглядом Андраса я смутилась. Всегда считала глупым говорить о своих мечтах. Надежда порой кажется чем‐то слишком детским, почти смешным.

– И ты хотела бы открыть его в Филадельфии?

– Возможно, а почему нет? Думаю, оно все равно сильно отличалось бы от этого клуба. Без сцены, никаких шоу. Разве что немного живой музыки и выбор коктейлей на самом высоком уровне. Может, мама даже там пела бы…

– Знаешь, Зора тебе поможет, если ты ее попросишь.

– Правда?

Он заметил вспыхнувший во мне огонек радости, и в его голубых, казавшихся почти прозрачными глазах промелькнул мягкий теплый свет.

– Готово, – вскоре сказала я.

Вытерла руки и забралась на барную стойку. Зора наверняка поколотила бы меня туфлями с пятнадцатисантиметровыми шпильками, увидев такое, но отогнала эту мысль. Я села напротив Андраса: одну ногу поджала под себя, а другая свисала вниз, почти касаясь его бока. Взяла бокал и протянула ему.

– Держи!

Андрас взял его, лед звякнул о стекло, перекатываясь внутри. Меня охватило волнение. Он разглядывал красновато‐коричневый оттенок напитка, напоминавший цвет его волос, а я затаила дыхание в ожидании. Андрас медленно поднес бокал ко рту. Мое сердце забилось чаще, когда он коснулся бокала губами и позволил каплям коктейля скользнуть на язык. Я в напряжении ждала вердикт, нервно постукивая ногой: удалось ли мне угодить ему. Когда он сделал глоток, я вгляделась в его лицо, ища ответ.

– Ну как? Тебе нравится?

Мой голос дрожал от волнения, но он молчал, отчего я была как на иголках. Он смаковал послевкусие, чуть двигая зубами, и смотрел на стойку из‐под ресниц, погруженный в свои мысли. Наконец он поставил бокал на стол.

Ему не понравилось! Мои плечи поникли. И тут же пришло осознание: этот момент действительно был очень важен для меня, ведь он впервые попробовал то, что я сделала, мне хотелось поразить его. Где‐то глубоко во мне теплилась надежда, что коктейль придется ему по вкусу и он будет считать меня ловкой, талантливой, смекалистой…

Разочарованная, я взяла бокал.

– Что ты делаешь? Ты несовершеннолетняя, тебе нельзя спиртное, – Андрас забрал коктейль, и я недовольно надула губы.

– Я только попробовать хочу, – пробормотала я подавленно, – иначе как мне узнать, какой он на вкус?

– Хочешь понять, справилась ли ты?

Андрас смотрел на меня в упор. На миг все исчезло – я видела только его глаза, сверкающие, как драгоценные камни, ограненные умелым мастером. Внезапно я ощутила странное предвкушение. Оно поднималось по бедрам, разливалось и доходило до самого сердца. Это волнующее ощущение мог вызвать лишь его взгляд.

– Тогда иди сюда.

Он наклонил бокал, поднося его к моим губам, и я потянулась вперед.

– Ближе!

Мои волосы упали на грудь, щекоча шею, когда я подалась навстречу.

– Еще ближе!

Я положила руку на его обнаженное плечо – теплое, гладкое, крепкое, безупречное. Потянулась к бокалу, почти коснулась его губами, но Андрас удержал меня.

– Еще чуть‐чуть, Зверушка!

Я повиновалась его хриплому голосу: положила руку ему на колено, изогнулась всем телом на барной стойке, как кошка. Стекло затуманилось от моего дыхания, запах алкоголя ударил в нос…

И тут Андрас отдернул бокал. Не дав мне опомниться, он залпом допил оставшийся коктейль, схватил меня за волосы и впился в мои губы поцелуем.

Алкоголь обжег небо. Его язык вторгся в мой рот, и я едва сдержала стон. Лицо горело, дыхание сбилось, и я окончательно растворилась в этом безумии.

Горечь виски запылала на языке, от поцелуя сердце, казалось, вот‐вот выскочит из груди, адреналин хлынул в кровь, даруя мучительное наслаждение. Живот свело сладкой дрожью, я, разгоряченная и ошеломленная, впилась ногтями в его колено, с трудом удерживая равновесие на трясущихся ногах.

Вот так он дал мне попробовать его вкус – языком, горячим и страстным, рукой, крепко державшей меня, и поцелуем, диким, всепоглощающим.

Чем больше Андрас открывал мне душу, тем сильнее она пьянила меня. А ведь он говорил, что хочет остаться для меня чужим, но я в это никогда не верила. Он сказал, что я его слабость, но я не понимала, что это значит. Он сказал, что я должна о нем забыть, но я не могла.

Не могла… просто не могла.

Шея начала ныть от напряжения. Но я не переставала целовать его, отвечала с тем же напором, застыв в одном положении, пока он наконец не позволил мне перевести дыхание и не прекратил свой натиск. Мы отстранились друг от друга, и на мгновение у меня словно земля ушла из‐под ног.

– Значит, я выиграла, – прошептала я, счастливая, как ребенок.

Я думала, он посмеется надо мной или станет отрицать. Но Андрас лишь наклонил голову, и взгляд его смягчился. А потом он… улыбнулся. Я не верила своим глазам!

Большим пальцем он стер с моих распухших губ каплю коктейля, и мое сердце забилось так быстро, что стало больно. Надежда согревала мне душу, озаряя самые темные уголки, под его взглядом я трепетала как осиновый лист.

– Хочешь знать, кто ты для меня?

Он… Он околдовывал меня. Сводил с ума. Укрощал моих чудовищ и на их месте зажигал россыпи звезд. Он был единственным, кто мог перевернуть мою жизнь. Единственным, из‐за кого у меня перехватывало дыхание. Единственным, кто мог зажечь во мне свет как по волшебству.

Но я выбрала ненавидеть его, потому что это легче, чем любить.

– Ты моя Аркадия, Мирея.

Я нахмурилась:

– А это еще кто такая?

Его ладонь коснулась моей шеи. Он притянул меня к себе, и мой сердитый вид вызвал у него смех.

– Только не говори, что ты ревнуешь!

Как он смеялся! Глаза казались еще голубее, взгляд искрился, полный жизни, и от бархатного глубокого звука его голоса в моем теле вибрировала каждая клеточка.

Андрас великолепен, когда такой сияющий, а не с привычно надменный.

Я угрюмо уставилась на него.

– Я не ревную.

Боже, как же я ревновала!

– Уверена? – Андрас продолжал улыбаться, эта ситуация его явно забавляла.

Я вдохнула теплый запах его кожи и волос.

– Это нечестно. Тут каждые пять минут появляется какая‐то новая, – пробурчала я, совершенно не заботясь, что это прозвучит по‐детски. – Ни минуты покоя.

Снова раздался его смех, низкий, мягкий. Я попыталась выпрямиться, уже признавая поражение, но он, не причиняя боли, удержал меня за затылок.

– Аркадия – это не человек, – тихо сказал он, улыбка исчезла с его лица. Я задумалась, что он имел в виду, но вдруг вспомнила.

– Et… in Arcadia ego, – неуверенно прошептала я.

Посмотрела на его ключицы, но при обычном свете надпись не различить. Ультрафиолетовая татуировка таилась на коже, словно скрытый узор, невидимое клеймо.

– Что это значит?

– Ты просила сказать, кто ты для меня. А не объяснить.

«Ну ты и козел…»

Я с раздражением посмотрела на него, понимая, что он обвел меня вокруг пальца. Андрас просиял, довольный. Только он смотрел на меня так, когда я злилась.

– Так нечестно!

– У меня слабость к грязным приемам, Зверушка.

Я чуть не подавилась собственной слюной. Должно быть, выглядела полной идиоткой, потому что он снова расхохотался.

– Придурок, – выругалась я, но без толку.

Обычно мой резкий, несносный характер отталкивал людей, но Андрас по какой‐то странной причине словно находил в этом удовольствие. Моя необузданность дразнила и необъяснимо завораживала его дерзкую душу, отражаясь во взгляде, как вспышка адреналина.

С ним мне хорошо, и мне это нравилось до безумия. Казалось, мы родились под одной звездой. Я и он. Две искры одного пожара. Две тени одной ночи.

– Ты когда‐нибудь расскажешь мне о себе? – тихо спросила я.

Его глаза потускнели, он медленно перевел взгляд на мои губы. На миг я испугалась, что задела его за живое. Я не знала, как переступить границу из сарказма и насмешек, за которой он прятался, – это непреодолимый барьер, далекое, недосягаемое царство, двери которого никто не мог открыть. И с горечью я поняла: он никогда не впустит меня в свой мир.

– Моя мать обожала Рождество, – прошептал он.

Сначала я подумала, что мне это послышалась. Но когда до меня дошел смысл сказанного, сердце бешено забилось. Я робко смотрела на него, надеясь, что он расскажет еще что‐нибудь.

– Она всегда ставила огромную елку, наша прислуга ждала этого целый год. Как бы они ни настаивали на том, чтобы помочь, она делала все сама. Они рассказывали мне, как зачарованно наблюдали за ней: она приносила лестницу, включала проигрыватель, и весь дом наполнялся волшебством.

Я слушала молча.

– Когда она умерла, отец больше не хотел ставить елку. Никто уже не сумел вернуть в дом прежнее сияние, никто. Все угасло вместе с ней. А я, ребенком, так отчаянно этого хотел, – его голос стих почти до шепота. – Я надеялся, что она оживет в огнях гирлянд. В этом тепле. Я мечтал однажды войти и снова увидеть то, что она так любила, чтобы хоть на миг ощутить то чувство семейного уюта, которое, наверное, знакомо каждому. И когда в тот вечер ты сделала это для меня, когда я увидел украшения, гирлянды и огни, как когда‐то было при маме, я…

Он не договорил, мое сердце сжалось от того, каким ранимым он казался в тот момент.

Я вспомнила его выражение тогда. Ту ослепительную улыбку. То, как он смотрел на меня… По коже побежали мурашки, дыхание перехватило. Мне до боли хотелось коснуться его, удостовериться, что это действительно он. Но я застыла в неловком молчании, боясь испортить этот момент.

– Как ее звали? – решилась я спросить.

– Гвиневра,– меня удивило, сколько нежности было в его голосе, – ее звали Гвиневра.

– Красивое имя…

Между нами возникла хрупкая близость, как тропа из хрусталя: нужно ступать на цыпочках, чтобы она не треснула. Зора упоминала мать Андраса, и я уже догадывалась, как много она для него значила. Теперь, узнав о ее смерти, я с грустью осознала ценность того, что он мне рассказал. Я никогда не умела быть мягкой, не знала, как быть деликатной, но Андрас так неожиданно открылся мне первый раз.

– Ты похож на нее?

Он словно задумался. Не глядя на меня, пробормотал:

– У меня ее нос, может, форма губ. Но в остальном не думаю, что я на нее похож.

– Это она назвала тебя Андрасом?

Я поняла, что совершила ошибку. Он медленно перевел на меня взгляд, полный боли, – меня как будто пронзили ножом. Я поняла, что спросила что‐то не то.

– Нет, – прошипел он.

Он поднялся и отошел. Я почти физически почувствовала, как тонкая связь между нами не выдержала напряжения и резко оборвалась, отозвавшись болью в груди.

Удержать его рядом так трудно. Казалось, Андрас страдал каждый раз, когда речь заходила о его прошлом. Он отшучивался, смеялся, прятался за сарказмом, как за щитом, потому что боялся. Не других – себя. Он не доверял своему сердцу, заковал его в цепи, спрятал под замком, ведь жизнь показала ему, что любовь можно потерять. Привязаться к кому‐то, а потом остаться с разбитым сердцем и невыносимой пустотой в душе.

– Андрас…

– Знаешь, почему я такой, Мирея? Потому что этот мир ломает, – он повернулся ко мне в приступе ярости. – Жизнь выворачивает наизнанку всеми возможными способами, но ты не должен дать слабину. Ты не имеешь права уступить ей ничего, даже самую малость из того, что она постоянно пытается у тебя забрать. Вот и вся правда. Это несложно понять. Нужно самому быть хаосом, чтобы выдержать хаос.

Он помрачнел, лицо перекосилось от страдания. Эта нестерпимая боль, раз за разом захлестывающая его, разрушала все, что я раньше думала о нем.

– Не все хотят всадить тебе нож в спину, Андрас.

– А что еще они могут хотеть?

– Истекать кровью вместе с тобой.

Он сделал то, чего обычно не делал: широко открыл глаза.

Посмотрел на меня так, будто не ожидал услышать от меня что‐то подобное. Или, наоборот, будто именно этих слов отчаянно ждал всю жизнь. Я инстинктивно коснулась того места, где был шрам. Он обратил внимание на мой жест.

– Я знаю, что это значит – чувствовать себя сломленной, брошенной, без малейшей надежды… Напоминание об этом всегда со мной. Одиночество и бессилие гложут тебя изнутри, отравляют, словно яд, почти убивают, но не добивают – и ты кричишь, бьешься, сражаешься, понимая, что помощи ждать неоткуда. Но все равно надеешься, что кто‐то придет и спасет тебя. Ты ничего не можешь с этим поделать. И постепенно… ты отдаляешься ото всех. Ты как будто гниешь изнутри, и никто, кажется, не понимает, что твои глаза слишком привыкли к темноте, чтобы теперь смотреть на свет без боли. Ты думаешь, что ты один такой. Но правда в том, что есть и другие, кто чувствует то же самое.

Я хотела сказать ему, что меня это устраивает; что я всегда была не в ладах с судьбой; что таким, как мы, не нужны пуховые перины и нега, нам нужна боль, такая же, как внутри нас, которая царапает, ранит и ломает, ведь любить по‐другому нас никто не учил.

Но когда мы были вместе, когда я дулась, а он в ответ только улыбался, когда я вляпывалась в неприятности, а он неизменно приходил на помощь, когда он дразнил, притягивал к себе и называл Зверушкой так, будто я самое красивое и любимое существо на свете, мы объединялись.

– Ты не понимаешь. Сколько тебе лет, Мирея? Девятнадцать? Ты еще девчонка. Думаешь, ты такая же, как я? Думаешь, мы одинаковые? Жизнь обошлась с тобой жестоко, хотя ты этого не заслуживала. То, что с тобой случилось, несправедливо. Это грустно, потому что ты… ты добрая и заслуживаешь только хорошего, – в его низком голосе звучала искренность. – А вот я… У меня не было бед. Я и есть беда. И ты… ты не станешь следующей, кого я разрушу.

– Андрас, ты не можешь меня спасти, – я посмотрела на него с тоской. – И, может быть, тебе стоит смириться с тем, что я никогда не стану хрупкой и нежной, как ты, возможно, хотел бы. Я никогда не буду Коралин, никогда не стану такой, как она. Я тоже много раз чувствовала одиночество из‐за боли, которую никто не мог понять. Тебе не нужно меня защищать. Тебе нужно лишь увидеть меня такой, какая я есть, потому что впервые в жизни именно этого я и хочу!

Он колебался, словно взвешивая мои слова. А я не знала, как выразить то, что чувствовала. Только хотела, чтобы он доверился мне, послушал свое сердце и позволил остаться рядом. Я поднялась на цыпочки. Андрас чуть ли не подпрыгнул от неожиданности, когда я поцеловала его в шею.

Он отстранился, и я уставилась на него в растерянности.

– Перестань, не делай так! – отчеканил он, тяжело дыша.

– Почему?

– Потому что! Когда ты так делаешь, я не могу… не могу…

– Что?

Андрас бросил на меня испепеляющий взгляд, словно ему было невыносимо смотреть на меня.

Казалось, он с радостью привязал бы меня к стулу и заткнул рот кляпом, лишь бы я сидела тихо. Но, вместо того чтобы послушать его, я упрямо продолжила. Сделала все наоборот, наперекор ему. Я быстро поцеловала его в левую грудь. Он отпрянул, зарычав, как дикий зверь.

– Я сказал, хватит! – рявкнул Андрас, схватив меня за плечи.

Я с вызовом посмотрела на него и коснулась губами его ключицы. У него вырвался стон – глубокий, грудной звук. Мы как будто сражались. Я не отступала – мое упрямство росло с каждой секундой, а он, не пасовавший перед побоями и жестокостью, вдруг растерялся, как будто столкнулся с самым опасным врагом на свете.

Разум приказывал ему оттолкнуть меня, но внутри пылало желание, а руки сжимали меня слишком крепко, чтобы отпустить. Рядом с ним я казалась маленькой, наверное, смешной – не доставала до его лица, и он мог отодвинуть меня в любую секунду. Но вместо этого обнимал еще крепче.

От каждого моего поцелуя его кожа покрывалась мурашками, дрожали губы. Его горящий взгляд сводил меня с ума. Дойдя до дивана, он потерял равновесие. Я воспользовалась моментом и уселась ему на колени, страстно поцеловав в щеку.

Андрас снова застонал, запустил пальцы в мои волосы и резко притянул меня к себе так, что наши лица почти соприкоснулись.

– Ты… ты чертова катастрофа! – Я почувствовало его горячее дыхание на своих губах и довольно посмотрела на него. От близости к его телу меня бросало в жар, все вокруг тонуло в тумане. Мы были как два зверя на одной цепи, жаждущие разорвать друг друга на кусочки. – И я… я не могу выбросить тебя из головы.

– А это плохо?

Он говорил так, будто хотел этого больше всего на свете.

Пусть я стану тем, кем ты хочешь, – твоей погибелью или твоим спасением, только позволь мне быть рядом…

Я подалась вперед, чтобы поцеловать его, но Андрас сжал губы. Все произошло так быстро, что я не успела опомниться: он потянулся назад, схватил шарфик с пайетками, который Зора забыла на диване, и завел мои руки за спину. Я пискнула от удивления. Ткань натирала кожу, я часто заморгала. Дыхание сбилось, я в изумлении уставилась на него.

– Посмотрим, может, ты теперь хоть немного посидишь спокойно! – Андрас крепче затянул шарф. В его голосе прозвучала насмешка, и меня захлестнула ярость.

– Ты просто козел. Отпусти!

Я безуспешно пыталась вырваться, а Андрас, откинувшись на спинку дивана, подмигнул, чертовски привлекательный.

Ну почему его улыбка имеет надо мной такую власть?

– Что? – с упреком спросила я, глядя на него.

– Когда ты злишься, ты еще красивее, – прошептал он, и внутри меня все перевернулось. Его взгляд скользнул по моему лицу, у меня засосало под ложечкой. – Щеки вспыхивают, ты надуваешь губы, даже не подозревая, насколько это чувственно, а глаза превращаются в бескрайние бездны.

Я нахмурилась, лицо горело. Замерев, просто смотрела на него. Андрас протянул руку и большим пальцем мягко коснулся моего подбородка. Меня пробрала дрожь, словно он погладил мою душу.

– Иногда ты похожа на странную грезу, – пробормотал он, задумчиво разглядывая мои черные волосы, припухшие губы и негодующее выражение лица. – Что‐то древнее, не знаю, как объяснить. Ты пробуждаешь во мне… – он покачал головой, с трудом сглотнув, – …странное чувство.

Только он мог признаться, что видит меня во сне, а потом связать шарфом, чтобы держать на расстоянии. Сердце болезненно сжалось, сбивчивые удары гулко отдавались в груди. Я ответила на признание – поцеловала его палец. Андрас наблюдал за моим покорным движением, на его лице появилось непонятное мне выражение. Наши взгляды встретились, мое дыхание участилось.

– Ты видел меня во сне прошлой ночью? – прошептала я, крепче обвивая его бедра ногами. Он не только не отстранился, но и развел колени шире, чтобы мне было удобнее сидеть на нем.

– Хочешь, чтобы ответил «да»?

– Я хочу правду, – прошептала я, но голос предательски дрогнул.

Неужели он не замечает, как его присутствие действует на меня?

Андрас разглядывал меня с непроницаемым видом: широкие плечи расслаблены, волосы разметались по спинке дивана. Он был достаточно расслаблен, чтобы сказать правду.

– Я видел тебя во сне.

– И что мы делали? – от прикосновения к его сильному телу я уже теряла контроль над собой, казалось, сердце вот‐вот выскочит из груди.

Услышав этот вопрос, Андрас словно погрузился в глубины своего воображения, его глаза потемнели от мрачного удовольствия, и в них блеснуло нечто дьявольски непристойное.

Я почувствовала, как его брюки натянулись, и мне между ног уперлось что‐то твердое. Я невольно ахнула, почти оскорбленная, щеки залило краской, и от неловкости меня подмывало запустить в него чем‐нибудь тяжелым. Он заметил это и хищно усмехнулся.

– Ты не видела, что я делал с тобой. Только чувствовала.

– А ты что чувствовал? – во рту у меня пересохло.

– Тебя. – Этот наглец медленно облизнул губы. – И слышал твои стоны, которые ты сдерживала, как послушная зверушка.

Меня бросило в дрожь.

Андрас тихо рассмеялся, напоминая бесенка: он безумно любил издеваться надо мной. Я даже не знала, говорил ли он всерьез или это очередная насмешка, но от картины, что он описал, я лишилась дара речи, в горле встал ком, а живот скрутило. Его забавляло, что я теряю гордость, стараясь справиться с жаром, охватившим меня.

Вот такие у нас отношения: я его ненавидела, а он сводил меня с ума.

– Ты каждый раз краснеешь, – отметил он, довольный тем, как во мне нарастало напряжение. Я бы с радостью влепила ему пощечину. – Ты пытаешься быть жесткой, но твое тело тебя выдает. Оно слишком чуткое. Чувствует даже тогда, когда ты не хочешь…

Одной рукой он скользнул мне под футболку и погладил, кожа от удовольствия покрылась мурашками. Неосознанно я тотчас подалась ему навстречу. Осознав это, с досадой вздохнула.

– Вот что мне в тебе нравится. Ты не сдаешься никому. Даже самой себе… – его голос звенел от желания увидеть меня подчиненной, несмотря на мой непокорный и гордый нрав. Он чуть сжал мое бедро, с наслаждением наблюдая, как я извиваюсь от такого простого прикосновения. – А теперь посмотри на себя. Ты сама оказалась в этой ситуации, все вышло из‐под твоего контроля. Что будет, если завтра кто‐то войдет и найдет тебя здесь с надутым кукольным видом – одну, связанную, как преступницу, шарфом Зоры?

Вот он, шанс: Андрас, слишком уверенный в себе, утратил бдительность. Я резко откинулась назад и рывком освободилась. Застигнутый врасплох, он попытался снова поймать меня, но я успела схватить шарф и обвила его вокруг шеи Андраса.

Я сошла с ума!

Ткань впивалась ему в кожу, а по мощному телу пробежала дрожь. В его глазах я увидела смесь удивления, растерянности и… возбуждения. Да, именно возбуждения, дикого, неудержимого.

Его руки вцепились в мою талию, сжав до боли, глаза вспыхнули, член налился от звериной похоти, с силой упираясь мне в промежность. Его таз подался вверх, будто он уже не мог сдерживать нахлынувшее желание, затуманившее рассудок.

Пока он, будучи в моем плену, в потрясении смотрел на меня, уголки моих губ приподнялись, и я ухмыльнулась.

– А что будет, если найдут тебя?

Андрас

Когда перестаешь быть мальчишкой и взрослеешь, ты уже не думаешь сердцем – ты думаешь членом. Такова природа, говорят, ты не можешь это контролировать. А я всегда держал все под контролем. Постоянно сдерживал свои порывы, загонял их внутрь, пока не начинала кипеть кровь. И лишь потом выпускал их – бешеную волну, что захлестывала тело, дикий инстинкт выживания, наполнявший меня ненасытным желанием. Я решал где. И я решал когда. А вот сейчас мне показалось, что я потерял даже способность думать.

– Что ты…

– Не двигайся. Если шевельнешься…

Худенькой рукой она слегка натянула шарф. Я нахмурился и уставился на этот чарующий кошмар, оседлавший меня. Ее взгляд прятался за темной завесой ресниц. Она точно не собиралась меня прикончить. Или все‐таки?.. Эта нелепая тряпка была тонкой, как паутина. Ей не удалось бы задушить меня при всем желании, и все же она вела себя так, будто только что надела на меня ошейник.

– Ну что, кому тут теперь неудобно?

Я натянуто улыбнулся:

– Шутница…

Мирея мягко, но настойчиво прижалась ко мне; низ живота будто охватило огнем. Я уперся ногами в пол, чтобы подавить внезапный стон.

Теперь я понимал ее игру и всей душой ненавидел это соблазнительное тело, оно моя пытка. Уверен, она даже не догадывается, какой властью обладает, молюсь, чтобы так и было.

Мирея совершенно не понимает, какое впечатление производит. Я понял это, когда увидел ее танцующей в пабе: она растворилась в музыке, глаза закрыты, руки вскидывают волосы. Если бы она догадывалась, насколько она привлекательна, если бы знала, какие похотливые мысли способна вызвать пухлыми губами и взглядом рассерженного зверька, мне оставалось бы самому себе подписать смертный приговор.

– Что такое Аркадия? – сквозь мои путаные мысли донесся ее голос.

Я бросил убийственный взгляд:

– Опять за свое?

– Да. Ты поступил нечестно, я хочу знать.

Маленькая чертовка. Всегда искала способ добиться своего – и находила.

Я стиснул зубы и еще крепче обхватил ее стройные бедра. Сердце билось слишком быстро, в ушах гудело, я чувствовал, как слетаю с катушек.

– Ты что‐то сказал?

– Клянусь, я тебя…

Когда ее язык скользнул по моей груди, меня словно током ударило. Я сжал ее сильнее в объятиях и невольно приподнялся. Мне не верилось, что она сумела переиграть меня. Я не мог отделаться от мысли: те самые губы, с самой первой встречи запавшие мне в душу, сейчас превращают меня в беспомощного идиота.

– Ну и?

Она явно веселилась. В ее голосе звучало самодовольство. В бешенстве я попытался подняться, но она прильнула всем телом, и я застыл, иначе рисковал бы кончить в штаны, как зеленый подросток от первого поцелуя. Я чуть не задохнулся от чувства досады и бессилия.

– Подожди, вот только я выберусь… – пробормотал я, ослепленный яростью, – вот схвачу тебя и…

– И что ты сделаешь?

Сознание заполнилось чредой картин, и каждая только разжигала во мне яростное желание. В ее глазах вспыхнул вызов, та самая искра, что никогда не гасла.

– Ты и правда играешь с огнем, – предупредил я.

– Знаешь, тебе идут блестки. Нужно попросить Зору одалживать тебе этот шарфик почаще. – Она играла с кончиком тряпки, болтающейся у меня на груди, затем обняла меня за шею, сцепив пальцы в замок. – Прекрасно сочетается с кожаными перчатками.

Я должен был вскочить на ноги, сбросить ее с себя и сорвать эту нелепую штуку, которую она нацепила на меня. Сознание затуманилось, дыхание стало тяжелым и томным, в голове только один вопрос: как далеко она готова зайти в этой игре?

– Я слышала, – прошептала она.

Нечеловеческим усилием я собрался с мыслями и спросил:

– Что?

– В раздевалке. Я слышала все, что ты сказал, от начала до конца. Я слышала все, просто хотела проверить, будешь ли ты честен, скажешь ли мне правду. И ты этого не сделал.

Теперь ее голос звучал иначе – ниже, глубже. Это всегда странно действовало на меня: в женщине я первым делом обращал внимание на рот, а ее губы были самыми соблазнительными из всех, что я видел.

– Не понимаю, о чем ты.

Она легонько укусила меня за плечо. Я задержал дыхание, потом шумно выдохнул и расставил ноги шире, глядя на нее, как сквозь пелену.

– Лжец.

– Ах вот оно что! Ты намекаешь на своего дорогого Себастьяна?

Глубокий поцелуй прямо в самую чувствительную часть шеи.

– Подожди, думаю, я понял, – улыбнулся я. – Ты о том, как он устроил истерику, как обиженный ребенок?

– О том, как ты сказал, что я ему могу только сниться.

– Нет, я сказал, что ему остается только слюни пускать.

Мирея приникла губами к коже под ухом, и от этого по телу побежали мурашки, вниз, до самого живота, который и так уже сводила сладкая дрожь от ее соблазнительного запаха.

– Значит, ты признаешь? Признаешь, что сказал это?

Я посмотрел на нее мутным взглядом, покрывшись испариной, – сдерживать себя становилось все труднее.

– Да, я это сказал и поступил бы так снова. Сказал бы, что если он еще раз попробует тебя унизить, то я отправлю его туда, где его жизнь станет легкой и беззаботной навсегда: на кладбище, – я ухмыльнулся. – А если он еще раз произнесет твое имя в такой манере, я заставлю его откусить себе язык. И если еще раз посмотрит на тебя так, будто ты аппетитный кусок мяса, я голыми руками оторву у него единственный смысл его жалкой жизни. И сделаю из этого брелок.

Я просто не в себе. А может, наоборот, никогда еще я не был настолько самим собой. Наверное, и она это поняла, потому что ничего не ответила. Дерзкая, растрепанная, с трепещущими ресницами, она казалась мне красивой какой‐то отчаянной, обреченной прелестью, от которой у меня внутри все переворачивалось.

– Хочешь оказаться за решеткой?

– Ты же хотела, чтобы я хоть раз сказал правду.

Мирея прекратила мучить меня, ее взгляд стал нежным и беззащитным, как у нежной лани. Я не из верующих, но перед этими глазами готов пасть на колени.

– И что, это было так трудно? – прошептала она, ее нахмуренные брови сводили меня с ума.

Она посмотрела на мои губы. Так заводит, что желание легко читается в ее взгляде, погружая меня все глубже в омут моих мучений.

– С тобой всегда непросто, – ответил я хрипло.

– Это ты так думаешь.

Я уже не смог бы увидеть ее во сне без этого коварного блеска в глазах. Она мягко провела пальцами по моим ребрам.

– Но ведь все может быть по‐другому. – Ее темные глаза снова уставились на мои губы.

– Как?

Во взгляде Миреи виднелась такая глубина, что я полностью утратил силу воли.

– Посмотрим, смогу ли я тебе объяснить.

Она наклонилась и прижалась пухлыми губами к моим. У меня перехватило дыхание. Брюки натянулись в паху до предела, я расправил грудь изо всех сил. Я потерял остатки разума, когда она приоткрыла губы и двинулась навстречу моим.

– Мирея, – тихо выдавил я, предостерегая ее, но она взяла мое лицо в ладони и снова поцеловала.

Мое дыхание сбилось. Меня накрыла волна неистового возбуждения. Я наслаждался каждой секундой этого бешеного удовольствия, чувствуя, как дрожат мышцы, как сводит челюсть, как все желания сводятся к ее языку. Если у блаженства есть вершина, то она за губами этой проклятой девчонки. Она прижалась ко мне всем телом, а я поднялся и схватил ее за волосы.

Она снилась мне каждую ночь, такими темпами меня скоро в психушку упекут. Я уже было стянул с шеи шарф, который она на меня нацепила, но она схватила его за концы и притянула меня к себе.

А я… я не хотел, чтобы она останавливалась, и в то же время мечтал оттолкнуть ее, пока не стало слишком поздно. Пока… пока она не проникла глубже. Пока не завладела чем‐то большим, чем сны. Пока не застряла внутри – такая маленькая и ядовитая, как шип, загнанный под кожу.

Мне нужно видеть, как она исчезает, потому что я больше не вынесу находиться рядом, не прикасаясь, не вдыхая ее запах, не агонизируя между ее бедер. Я должен вычеркнуть ее из своей жизни, стереть из памяти, но чем сильнее я себе это приказывал, тем больше она затягивала меня в свою звездную ночь.

– Я же велел тебе держаться от меня подальше, – прошипел я, отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза.

Она прищурилась – мой прекрасный мучитель.

Меня до чертиков пугала мысль, что я больше никогда не смогу выкинуть ее из головы. А то, что я даже не понимал, как, черт возьми, она туда проникла, буквально сводило меня с ума. Ее запах был для меня загадкой, при взгляде на ее лицо грудь трепетала, а ее голос обрушивался на меня, как ласковый удар плетки, болезненный, но почему‐то желанный.

И все же я позволял себе упиваться ею, удерживать ее, когда она подбиралась слишком близко. Каждый раз оказывался в ее власти и делал прямо противоположное тому, что собирался.

– Покажи язык, – прохрипел я.

Мирея, сидевшая верхом на мне, смотрела на меня, а потом и правда сделала это. Открыла губы, как я сказал, и это зрелище едва не заставило меня пожалеть о своей просьбе. Я надеялся, что она не послушается.

А потом в голове стало пусто. Без всякой нежности я схватил ее за шею и впился поцелуем ей в губы, жадно лаская язык, обнял крепче и прижал к себе. Ее глаза были полуприкрыты, лицо взволнованно, но на нем читалась решимость. Даже в этот момент она боролась со мной, и, раз за разом проникая глубже в ее рот, я ощущал, как ее взгляд отнимает у меня что‐то, что уже невозможно вернуть.

Не хочу тебе помогать. Хочу истекать кровью вместе с тобой.

Ей стало трудно дышать.

Ты не можешь меня спасти.

Я закрыл глаза, не останавливаясь.

Ты мне тоже снишься. Снишься, но наяву…

Ее голос, ее слова – это довело меня до предела. Но я не мог, не мог, черт возьми. Мне пришлось почти снять ее с себя. Она вцепилась в мои голые плечи, но я подавил стон и отодвинул ее назад. Наши взгляды встретились. Меня пугало, насколько она идеальна. Меня пугало, насколько она мне подходила.

Не все произведения искусства висят в рамке в музее. Есть те, что смотрят прямо в душу и позволяют любоваться собой без билета. И она была именно такой – похожей на полотно, которое издалека кажется совершенством, но вблизи оказывается хаосом.

Жизнь снова подвергала меня испытанию, и я снова совершил ошибку: протянул руку и провел по ее щеке. Мирея вздрогнула, удивленная такой нежностью, и просияла, отчего у меня закружилась голова.

В отличие от меня она не любила прикосновений. Это легко понять. Она редко позволяла кому‐то подойти близко или дотронуться до нее. Мне же всегда нравилась близость, особенно с ней.

Я терял голову от того, что она была сверху, от того, что ее хрупкое тело прижималось ко мне. Я могу держать ее так вечно.

– Так скажешь мне наконец, что такое Аркадия?

Я нахмурился, не скрывая раздражения.

– Знаешь… – Я сжал ее щеки одной рукой, она издала приглушенный звук, и ее лицо забавно перекосилось. – Из‐за тебя я забываю девяносто девять процентов моих проблем.

– А один процент?

– Один процент – это ты.

Она заморгала – замешательство на ее лице сменилось радостью.

Я вздохнул.

– Пошли, – я поднялся. Она что‐то недовольно пробурчала в ответ. – Уже поздно, ты должна быть дома.

– Слушай, я ведь не ребенок. Могу возвращаться, когда захочу, – она встала, я тут же схватил ее за край черной футболки и притянул к себе. Мирея чуть не упала, когда я рывком прижал ее к груди и строго посмотрел на нее.

– Не спорь, – мягко сказал я без тени агрессии, – я отвезу тебя домой.

Она оказалась на удивление послушной. Волосы выбились из хвоста, губы соблазнительно опухли. Она смотрела на меня так, словно не верила, что я могу быть заботливым. Я не понимал, откуда в ней такая покорность, но уж точно не позволил бы ей идти домой одной в такое время.

Я забрал свои вещи и ждал ее у выхода, натянув на себя куртку. Мы вместе пошли по темной улице. Я сунул руку в карман и нащупал ключ от машины. Она вздрогнула, когда фары прорезали мрак и на мокром асфальте блеснул свет.

– У тебя есть… Это твоя? – пробормотала она, и я представил вихрь мыслей у нее в голове. – Почему я ее раньше не видела?

– Я редко ею пользуюсь и всегда ставлю в гараж. Залезай.

Я сел за руль и снял куртку, спустя миг она сделала то же самое, аккуратно закрыв дверь. Оглядывалась с таким благоговейным видом, словно очутилась в церкви, казалось, ей страшно даже дышать. К спортивным машинам она явно не привыкла.

Вместо того чтобы вальяжно устроиться на сиденье, начать все трогать или закинуть ноги на панель, она плотно сжала колени и сидела неподвижно с какой‐то странной почтительностью.

– Я думала, ты больше по мотоциклам.

– У меня он был, – сказал я, заводя мотор, пока она осторожно пристегивала ремень. – Но я его продал.

– Так вот откуда у тебя перчатки. А почему продал?

Я не ответил, включил нужную передачу и тронулся. Она вжалась в сиденье, когда мы выехали на дорогу, и вздрогнула от резкого хлопка глушителя. За окном – ночь, внутри машины – тишина, нарушаемая только ревом двигателя.

Вскоре я заметил, что она рассматривает салон. Скользнула взглядом по элегантной спортивной панели, по светодиодной подсветке вдоль обшивки дверей, по красным строчкам на сиденьях, придававшим интерьеру агрессивный вид.

– Это одна из тех машин с автопилотом? – спросила она с любопытством.

– Нет.

– А фары у нее включаются сами?

Я нахмурился:

– Тебе‐то что?

Она почесала кончик носа, потом пожала плечами:

– Я не считаю их… уродливыми.

– Что именно?

– Машины.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть приборную панель. До меня донесся запах ее волос – сладкий, как у младенцев. Я опустил взгляд и увидел ее профиль, густые ресницы, пухлые приоткрытые губы. Боже, как же красива эта девчонка! Ее характер никак не вязался с детскими чертами лица, она казалась дерзкой, но в то же время хрупкой, и приковывала к себе взгляды. Губы чуть дрогнули, и я залюбовался ее родинкой в уголке рта, отвлекшись от дороги дольше, чем следовало бы.

Почувствовал, как внизу живота что‐то напряглось. Пришлось заставить себя сосредоточиться, в то время как она, ничего не подозревая, придвинулась еще ближе и прижалась грудью к моему плечу.

– Ты ездишь на механике? – Темные волосы коснулись моего подбородка, и я ощутил, как брюки снова натянулись в области паха. – Это сейчас редкость. – Она положила ладонь на внутреннюю сторону моего бедра, и я дернулся. – А что это за значок?

– Сиди спокойно! – рявкнул я и убрал ее руку.

Она обиделась. Наказала меня: ровно села на своем месте и замкнулась в демонстративном молчании. Вот опять – тишина. С каких пор она вообще стала столько болтать? Чего она злилась? Сначала прижималась ко мне грудью, а потом притворялась, что даже на мой труп не взглянет. Так мы и ехали всю дорогу, пока я не загнал машину в гараж. Она вышла, не снизошла даже до того, чтобы послать куда подальше, и еще имела наглость хлопнуть дверцей. Звук подействовал мне на нервы, и я прожег ее взглядом, когда она, гордо подняв голову, направилась к дому.

– Что с тобой? – рявкнул я, потеряв терпение, и схватил ее за локоть у входной двери.

Она метнула в меня злой взгляд:

– Ничего.

Классический ответ, от которого у всего мужского пола взрывается мозг. Господи, эти женщины! Им всегда нужно все усложнять, и Мирея тут же это доказала: скрестила руки и посмотрела на меня так, что и без слов было понятно: «Ты прекрасно знаешь, что со мной».

– Слушай, – прорычал я, крепче сжимая ее локоть, потому что никто так не выводил меня из себя, как она. – Мне и так сложно себя контролировать. Ты хоть понимаешь, что может произойти, когда ты кладешь руку мне на бедро, пока я за рулем?

На ее лице застыла недовольная гримаса.

– Нет.

«Заканчивается тем, что я вытаскиваю тебя из машины и веду к капоту. И явно не для того, чтобы показать двигатель…»

Она была до безумия обидчива, но я лишь тяжело вздохнул.

– Лучше тебе этого не знать, – сказал я скорее сам себе, чем ей, а потом щелкнул пальцами по ее носу.

Мирея схватила меня за запястье. От холода щеки у нее разрумянились, губы стали алыми, она выглядела до боли трогательно – положила руку мне на грудь и попыталась игриво прикусить пальцы.

– Андрас… – выдохнула она, приподнимаясь на цыпочки.

Я с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее выпяченные губы, а от ее жалобного голоска у меня перехватило дыхание. Почему именно она оказалась на моем пути? Почему именно эта девчонка? А я… что я делаю рядом с ней?

– Мирея!

Она застыла. Ее глаза внезапно расширились, лицо потемнело, и, глядя куда‐то за мою спину, она словно окаменела от ужаса.

– Мама?

В дверях нашего подъезда стояла женщина.

– Что ты… – Мирея тут же бросилась к ней, явно напуганная. – Что ты здесь делаешь?

– Я звонила тебе, хотела увидеться.

– Мама, да ведь сейчас четыре часа утра! Сколько времени ты уже ждешь здесь?

– Какая‐то женщина меня впустила, я сказала ей, что здесь живет моя дочь, и…

Мирея втолкнула ее внутрь дома. Она кусала губы, будто сдерживая крик, и я понял: то был не гнев, а боль.

– Ты не можешь вот так уходить из центра, когда тебе вздумается. Мы же это уже обсуждали. Программа еще не закончена! Боже мой, мама… – Мирея обернулась ко мне, и в этот момент ее мать заметила меня. Взгляд женщины ожесточился, подбородок взметнулся вверх – точь‐в-точь, как у Миреи.

– А, это ты.

Я вскинул брови. Я? Она слишком пристально всматривалась в мои глаза, будто что‐то вспоминала. Она явно не была под чем‐то: взгляд ясный, лицо стало полнее и выглядит намного более здоровым, чем в прошлый раз.

Она красивая. И, к моему удивлению, у меня возникло странное чувство дежавю.

– Пойдем, – сказала Мирея и, положив руку матери на спину, повела ее к лифту.

– Спасибо, что подвез, – пробормотала она, бросив на меня быстрый взгляд.

Она развернулась и пошла прочь, прежде чем я смог сказать хоть слово. Увидел только, как ее волосы колыхнулись темной волной. И вдруг – сам не понял почему – мне захотелось удержать ее, заставить обернуться. Чего я вообще хотел от нее? Всю ночь я отталкивал ее, и вот теперь она уходила. Я должен радоваться, считать это победой. Почему, черт возьми, вместо этого мне вдруг захотелось прижать ее к себе, не отпускать, отругать, подшутить, заставить скорчить еще одну гримаску и потом… зацеловать ее всю?

Телефон завибрировал, прервав поток моих спутанных мыслей. Я с раздражением достал его и посмотрел на дисплей. И вдруг все вокруг стихло. Мир словно исчез. Кровь застыла в жилах, мне показалось, что я вот‐вот умру. На экране высветился неизвестный номер. Сообщение – всего два слова и старая, очень старая фотография.

Неизвестный номер: «Через неделю».

– Он мне не нравится.

– Мама…

– Вы ругались. Думаешь, я не слышала? Он мне не нравится.

Я вздохнула. Солнце сияло высоко в небе, в Филадельфии выдалось прекрасное утро. Прошлой ночью я позвонила в центр, тысячу раз извинилась, и мы вместе решили, что лучше маме переночевать у меня. Ее курс реабилитации подходил к концу, но до завершения программы оставалось еще много времени, и я беспокоилась, что она этого не осознает. Но сама она, похоже, куда больше тревожилась обо мне, чем о себе.

Она приехала, потому что ей было невыносимо оставлять меня одну: наша последняя встреча разожгла в ней болезненную потребность находиться рядом, присутствовать в моей жизни любой ценой, даже в ущерб собственному восстановлению.

Мама предупредила сотрудников центра, что собирается навестить меня, но я знала: это шло вразрез с их правилами.

– Мы не ругались. Он всего лишь подкалывал меня. Я просто говорила ему, чтобы он перестал…

– Послушай, милая, – она взяла меня за руку. Мы сидели в кафе рядом с домом, откуда открывался вид на реку. – Я понимаю, почему он тебе нравится, правда. Очень привлекательный парень: высокий, с потрясающими глазами, красивое лицо… Понимаю, что тебя в нем зацепило. Но он тебя не любит – это видно. В каждой истории есть хороший герой, но в твоей – не он. Он играет с тобой, а я не хочу, чтобы ты страдала.

Сердце сжалось. Я отстранилась от нее, мне не хотелось слышать эти слова.

– Ты же даже с ним не знакома, мама… Откуда тебе знать, что он чувствует?

– Разве ты сама не говорила, что у него есть другая?

Я уставилась на нее. Если сначала мама меня поддержала, то теперь, казалось, старалась всеми силами лишить меня иллюзий. Я понимала, что разговор об Андрасе обернется критикой в его адрес, понимала, что мама желает мне добра, но все равно ее слова задели меня.

То, что произошло прошлой ночью, потрясло меня. Мне до сих пор с трудом верилось, что я сама села к нему на колени, выдержала его ярость, была к нему так близко, растворилась в нем полностью. Но я сделала это потому, что сама хотела, мне не стыдно. Пусть мы и не знали, как назвать те противоречивые и странные чувства между нами, но они точно искренние. И когда я наконец почувствовала, что он сдается, когда услышала признания, от которых кружилась голова, и увидела поражение в его глазах, я поняла: для него это значило то же самое.

– А где она сейчас? – спросила мама.

Я вздохнула и отвела взгляд.

– Не знаю, – тихо ответила я.

– Ты не спрашивала?

– Он не хочет говорить о ней со мной. Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить на эту тему, он остро реагирует, а потом замыкается в себе. Конечно, мне любопытно, но… – Слова давались мне с трудом. – Не уверена, что и правда хочу услышать ответ.

Я изводила себя догадками о причине их разрыва, но куда страшнее было представить, что однажды она вернется. Не знаю, смогу ли выдержать, если это действительно произойдет. Встретиться лицом к лицу с той девушкой, которая перевернула мой мир даже своим отсутствием, слишком тяжелое испытание. От мысли, что он может выбрать ее, что ее возвращение перечеркнет все между нами, у меня засосало под ложечкой.

– Это она его бросила. Наверняка так и было, – мама пожала плечами, наморщив свой точеный нос. – Она поняла, что он ей не подходит, что он слишком грубый и жесткий. С ним не построить нормальных отношений. Решила, что гораздо правильнее для нее уйти от него. Иначе зачем было исчезать?

Я бы согласилась с ней, если бы не Олли. Почему она оставила ее? Почему доверила сестру ему? Если бы все было так, как думала мама, она забрала бы девочку с собой…

К тому же кое‐что не сходилось. Как Андрасу удалось получить опеку над ребенком? Почему отец не попытался забрать ее?

Вопросы роились в голове. Я смотрела на реку, далекий плеск воды убаюкивал, пока раздавшийся голос из‐за спины не вывел меня из задумчивости.

– Что ты там разглядываешь? Надеешься меня увидеть?

Я обернулась – к нам шел Джеймс: руки в карманах, из‐под кепки выбилась прядь светлых волос. Он иногда бывал здесь, его сестра жила неподалеку, но все равно я не ожидала встретить его.

– Привет, – пролепетала я, – не узнала тебя издалека…

– А я узнаю твое хмурое лицо за километр. – Он взъерошил мне волосы.

Мое недовольство вызвало у него улыбку, но тут он перевел взгляд на мою мать. Его глаза расширились от удивления, мне стало неловко, и я пробормотала что‐то невнятное. Первый раз мама встречается с кем‐то из моих знакомых. Мой пульс участился, мысли путались, а язык заплетался.

– А вы… Вы…

Заметив мое замешательство, мама чуть качнула головой и протянула ему руку:

– Лорен.

– Джеймс. Приятно познакомиться. Я не знал, что у Миреи есть… Неважно. Вы так похожи.

Мама одарила его сияющей улыбкой – той самой, перед которой ни один мужчина не мог устоять. Джеймс продолжал смотреть на нее, все еще не выпуская ее руку, словно зачарованный.

– Я приехала навестить Мирею, – сказала она с легким кокетством. – Сделала ей сюрприз. Иногда нужно провести время вместе, по‐семейному: погулять, пообедать, в кино сходить… – Она изящно взмахнула рукой, пока Джеймс слушал ее, как под гипнозом. – Мы как раз собирались заглянуть в салон красоты! Хочешь с нами?

Что?

– Я абсолютно свободен.

– Подождите‐ка, – попыталась я вмешаться.

– Ты знаешь приличный салон? Отведешь нас?

– Да, есть один совсем рядом. Его держит подруга моей сестры.

Я схватила маму за локоть, пока Джеймс шел впереди, показывая нам дорогу.

– Что ты делаешь? – прошептала я в негодовании. – Ты должна вернуться в центр! Это не шутки, мама, ты ведь проходишь серьезное лечение!

– Да ладно тебе, Мирея. Мне уже можно выходить, постепенно возвращаться к нормальной жизни, врачи разрешают. И вообще на этом этапе они даже советуют бывать на свежем воздухе, больше двигаться, общаться с людьми…

– Они имели в виду не идти в парикмахерскую, а искать работу, заниматься спортом, обычными делами. Ты не можешь сама решать, как проходить терапию, неужели ты этого не понимаешь?

– Мне уже гораздо лучше. Я не хочу сидеть взаперти, я хочу жить, – резко ответила мама. В такие моменты она выглядела капризным ребенком.

– Все будет так, как ты хочешь, мама, я тебе обещаю. Но сейчас важно соблюдать правила программы. Пожалуйста!

– Мне нужно почувствовать себя красивой, – выпалила она, повернувшись ко мне, – мне нужно посмотреть на себя и увидеть, что я это все еще я, что той женщины, которой я была последние несколько лет, больше нет… Я хочу почувствовать, что со мной все в порядке, Мирея. Пожалуйста! Знаю, тебе это кажется ерундой, но разреши мне хотя бы это. Потом, клянусь, я поеду обратно в центр.

– Мама…

Мне было очень трудно поверить ей. Я боялась, что она еще не готова, что моя уступка станет поводом для соблазнов и приведет к срыву, что мама ищет предлог сбежать из клиники. Она не осознавала, насколько ее состояние еще хрупкое. Я не знала, свойственно ли это всем, кто пережил зависимость, но я переживала, что, хотя она и избавилась от симптомов ломки, желание никуда не делось. Порой мне казалось, что она видит в лечении не спасение, а наказание, несмотря на то что на самом деле это единственный путь выйти из того мрака, где она очутилась.

Я старалась изо всех сил ради нее. Можно ли надеяться, что и она сделает то же самое ради себя?

– Хорошо, – сдалась я. Потом заставила ее пообещать, что сходим ненадолго, и потом она снова вернется к врачам.

Я и не догадывалась, что все утро мы с Джеймсом будем наблюдать, как мама хохочет с парикмахерами и визажистами, слушать, как она рассказывает очаровательную чепуху и как вдруг мелодично смеется посреди разговора, так искренне, что невозможно в нее не влюбиться.

– Где ты ее прятала столько времени? – спросил Джеймс, завороженно глядя на нее. Я насторожилась и скрестила руки на груди.

– Даже не думай.

– О чем? О том, что у тебя потрясающая сестра?

– Сестра? – прошипела я, нахмурившись. – Джеймс, это моя мать!

У него вытянулось лицо. Он обернулся, и мама улыбнулась нам. Джеймс чуть со стула не свалился.

– Я думал… я думал, твоя мать умерла! Сколько же ей лет?

– Тридцать шесть, – ответила я. – Так что умерь свою страсть к женщинам постарше и перестань клеиться ко всем подряд!

– Я не клеюсь ко всем, – стал оправдываться он. Я многозначительно посмотрела на него.

После косметических процедур мама выглядела восхитительно. Макияж подчеркнул глаза и губы, а с новой стрижкой она казалась моложе и привлекательнее, хотя волосы и потеряли прежний блеск.

– Ты потрясающе выглядишь, Лорен.

Джеймс рассматривал ее, засунув руки в карманы, его глаза лукаво блестели. Я тут же толкнула его локтем под ребра. Он тихо застонал и скривился.

– Выпьем кофе? Я угощаю.

Мы сели в кафе напротив парка. Джеймс пододвинул маме стул и рассмеялся ее шутке. Его галантность уже подбешивала, но я решила не портить никому настроение и заказала себе горячий шоколад.

Пока они болтали, я рассматривала прохожего за окном. Клетчатая кепка, шоколадный кокер‐спаниель на поводке.

«Коралин…»

– Мирея, все в порядке? – спросила мама, увидев, что я встаю из‐за стола. Я не сводила глаз со старика, даже когда он скрылся за воротами парка. Это он, я уверена…

– Куда ты? – закричали мои спутники в один голос, но я на ходу придумала оправдание и выбежала из кафе.

Не понимая, что, черт возьми, я делаю, помчалась по улице за стариком как сумасшедшая. Запыхавшись, огляделась, сердце екнуло: вот он, на скамейке, кормит голубей, его пес поднял морду, когда я приблизилась.

– Простите!

Он растерянно посмотрел на меня.

– Да, – ответил он. – Вы хотите присесть?

– Я… нет, – пробормотала я, тщетно пытаясь придумать, что сказать. Чувствовала себя полной дурой – бежать вот так за незнакомцем. – Я видела вас раньше и… – Я покачала головой, сбитая с толку. – Не хотела вам мешать. Когда‐то вы перепутали меня с другой девушкой, не знаю, помните ли, тогда вы назвали меня Коралин.

Он приоткрыл рот:

– Да?

– Она жила в нашем доме, – продолжила я, видя его неуверенность. – Сейчас, когда я вас увидела, это всплыло в памяти.

– Не помню, извините…

– Она была моей подругой, – солгала я, отводя глаза. – Вы хорошо ее знали?

Он отвернулся и несколько раз моргнул, словно погружаясь в воспоминания.

– Нет, – ответил он. – Я говорил с Коралин всего один раз. С тех пор прошло много времени. Такая милая девушка! – Кивком он указал на своего пса, дремлющего в траве. – Она спасла моего Тиффи. Пес увидел кота, а я выронил поводок… Он попал бы под машину, если бы не Коралин. Она успела оттащить его в последний момент. – Он нахмурился, между его бровями пролегла морщина. – Девушка казалась растерянной, искала кого‐то взглядом. Потом подошел парень, она бросилась ему на шею, и они вместе ушли. Выглядели очень влюбленными.

Андрас.

Внутри все скрутило. Я представила, что было дальше: он прижимает ее к стене, они сливаются в жадных поцелуях, срывают друг с друга одежду, руки скользят по телу… Я отвернулась, во рту появился металлический привкус горечи.

Каждый раз, когда я представляла их вместе, внутри все сжималось: кровь стыла в жилах, сердце вырывалось из груди. Это особый вид пытки – ощущать чужую близость, ту, что мне не предназначалась.

«Он тебя не любит. Это видно».

Эти слова полоснули меня как ножом по сердцу. В голове закружился вихрь мыслей, но я изо всех сил старалась их отогнать и сконцентрироваться на том, зачем пришла.

– Почему вы говорите, что она была грустная? – спросила я, голос предательски дрогнул.

Черт! Я прокашлялась, и он объяснил:

– Она сама мне это сказала. Ей не хватало ее прежней жизни, так она выразилась. Я не понял, что она имела в виду… Она все время оглядывалась. Я спросил ее, ждет ли она кого‐то, но она ответила «нет»…

Коралин скрывалась, именно поэтому она была так взволнована. Она забрала ребенка у его родителей, в порыве отчаяния укрылась у Андраса. Ее преследовал могущественный и опасный человек, который не сдал ее полиции лишь затем, чтобы добраться до нее самому, не поднимая скандала. Она прекрасно понимала, как рискует.

– Вы встречали ее потом?

– Нет, – печально вздохнул он, – это единственный раз, когда мы разговаривали. Больше я ее не видел… Ну, по крайней мере, до того дня.

– До какого дня?

– Когда случилась авария.

Меня прошиб холодный пот. Старик поднял на меня взгляд, полный печали, и я испугалась того, что могу услышать.

– Авария?

– А ты не знаешь? – И там, на скамейке в тени деревьев, вселенная наконец дала мне ответ: – Коралин… ее сбила машина.

Наконец я отвезла маму обратно в центр.

Она крепко обняла меня на прощание, спросила, почему я вдруг выскочила из‐за стола и вернулась такой молчаливой, но я лишь натянуто улыбнулась и прошептала, что ошиблась: показалось, будто увидела знакомого.

Я убедилась, что она снова под надзором врачей. Когда мама помахала мне в последний раз, я повернулась и ушла. В душе – пустота, на сердце – тревога. Тоска сдавила грудь. Все – звуки, люди, окружающий мир – казалось чужим и далеким. Коралин попала в аварию.

Больше мне ничего не удалось узнать, но и этого хватило, чтобы потрясти меня до глубины души. Я ощущала непонятную гнетущую слабость – правда не принесла мне облегчения, вместо этого на душе лежала тяжесть. Мне было горько, что мои догадки подтвердились.

С Коралин случилась беда, нечто, чего ни она, ни Андрас не ожидали. Их история прервалась, но не закончилась. И сколько бы я себя ни обманывала, все сводилось именно к этой разнице.

Нужно привести мысли в порядок! Встревоженная, я вышла из лифта и даже не заметила протянутую ко мне маленькую ручку, чуть не задев ее.

– Ола!

У меня душа ушла в пятки. Андрас смотрел прямо на меня. На правой руке у него сидела Олли, отчего мускулы Андраса напряглись, синяя футболка облегала накачанную грудь, на которую я украдкой взглянула. На шее – шнурок, но подвеску из‐под одежды не видно.

Он словно сошел с картины «Падший ангел»7: густые рыжие волосы, резкие черты лица, словно высеченные из камня, глаза голубые, как небо, с которого этого ангела изгнали. Казалось, он сошел с полотна в реальную жизнь – с сигаретой в зубах и со шрамами восставшего против обещанного ему царства небесного отступника, не склонившегося перед Богом.

– Учки…

Олли потянулась ко мне, я не смогла отказать ей и взяла на руки: она хихикнула и обняла меня за шею. Потянула за прядь волос. Такая теплая, она пахла клубникой. Я чувствовала ее дыхание на коже.

– Ола, – пробормотала она.

– Мирея… – прошептала я.

– Ола!

В глазах защипало. Меня переполняли нежность и смятение, эмоции так и рвались наружу.

– Что с тобой? – спросил он.

В его мрачном взгляде мелькнула боль. У меня заныло сердце при мысли о том, что, возможно, он снова переживает из‐за той девушки. Может, думал о ней, скучал и пересматривал ее фото и видео…

– Ничего.

Вдруг он провел большим мозолистым пальцем по моей щеке.

Смахнул слезу, прежде чем та скатилась вниз. В его глазах стояла печаль, он явно страдал, но все же нашел силы проявить заботу обо мне.

– Ты можешь рассказать мне, Зверушка, – от того, как нежно он это произнес, у меня засосало под ложечкой. – Речь о твоей матери?

Я покачала головой.

– Кто‐то обидел тебя?

От его прикосновения на глаза навернулись слезы. А я так хотела сказать ему, что мне жаль, что так вышло, что я скорблю о его утрате, что никто не заслуживает подобного, тем более он. Признаться, что и правда хочу видеть его счастливым, что его улыбка – самая прекрасная вещь на свете, что я влюбилась в него как дурочка, хотя он меня и предупреждал.

Но вместо этого я с грустью прошептала:

– Я не понимала, почему ты все время причинял мне боль, зачем ранил меня напоминаниями о ней. Теперь я знаю. Ты делал это не для того, чтобы оттолкнуть меня, а чтобы не дать себе забыть, что с ней случилось.

Андрас застыл, я закрыла глаза – веки будто налились свинцом.

– Коралин, – прошептала я, лицо мое намокло от слез. – Она ведь навсегда в твоем сердце. А ты будешь продолжать делать мне больно, лишь бы искупить вину за то, что предаешь ее память… Так?

С трудом я нашла в себе силы отстраниться от его руки. Я плакала, потому что страдала вместе с ним, потому что только теперь осознала: он тосковал по ней, думал о ней, и, как бы я ни старалась, каждую секунду он сожалел бы, что потерял ее и никогда больше ее не увидит. Из‐за моего сходства с Коралин я становилась вечным напоминанием о ней, хотя, может быть, именно этого он и хотел…

Я протянула ему жалобно пискнувшую Олли и поспешила зайти в свою квартиру, чтобы не разрыдаться перед ним. Нужно все обдумать, разобраться в происходящем, но я лишь заплакала, позволив эмоциям взять надо мной верх, обхватила плечи руками, будто защищаясь от того, что было сильнее меня.

На металлической поверхности холодильника я заметила свое отражение – искаженное, как в кривом зеркале. Подумала, что виновата только я сама. Мое сердце принадлежало Андрасу, но он для меня так же недосягаем, как и Коралин для него.

Мама оказалась права: в этой истории был ангел – с белыми крыльями и темными волосами. Андрас никогда не перестанет искать Коралин и будет снова и снова истязать себя из‐за нее. Память о ней всегда будет с ним – как стигма.

В тот вечер Андрас не пришел в клуб.

Его отстранили от работы на неделю из‐за случившегося накануне в раздевалке, и, хотя Зора избегала смотреть мне в глаза, наконец встретившись с ней взглядом, я сразу поняла: причина его отсутствия куда серьезнее. На душе было тяжело, но я сдержалась и не стала ее расспрашивать.

Возвращаясь домой, в коридоре я наткнулась на Кармен. С тех пор как мы познакомились, она с неизменным энтузиазмом пыталась угадать значение моего имени: мы обе происходили из испаноязычных стран, и она была уверена, что Миреей звали какую‐то богиню из древних преданий. Обычно, завидев меня, она не упускала случая поболтать – даже глубокой ночью. Но в этот раз все было иначе. На руках Кармен держала Олли, сосавшую большой палец во сне. Когда женщина прошла мимо, сердце у меня екнуло. Ее глаза были полны грусти, а по выражению беспомощности на ее лице я поняла: она только что заходила к Андрасу, в квартиру рядом с моей, и теперь несла малышку к себе вниз, чтобы та могла спокойно поспать.

На миг мне захотелось забыть обо всем и пойти к нему. Я разрывалась между тем, что лучше для Андраса, и тем, что хорошо для меня. Тут раздался ужасный грохот, сопровождаемый криком ярости. По коже пробежал мороз. От страха я позабыла о здравом смысле и кинулась к его двери, благо она осталась незапертой. Задыхаясь, ворвалась в гостиную, такую темную, ни зги не видно.

Я резко остановилась, лихорадочно ища Андраса глазами, и вздрогнула, когда различила очертания сгорбленной фигуры в нескольких метрах от меня. Он стоял на коленях, спиной ко мне. От него исходили волны боли, искажая каждую черту, таким я его еще никогда не видела. У меня перехватило дыхание.

Я заметила разбитый телефон на полу. Видимо, он швырнул его прочь. На экране, теперь покрывшемся паутиной трещин, светилось фото улыбающейся девушки. С зелеными глазами. Внутри у меня все оборвалось.

Сумка соскользнула с плеча на пол. Глаза заволокло слезами, я так и стояла в луче света из прихожей, глядя на парня, которого любила, а он изнывал по другой.

«Смотри, – говорило мое сердце, – ты отдала бы ему всю себя, а он все равно продолжал бы страдать из‐за нее. Ты истекала бы кровью от его боли, плакала бы вместе с ним, разорвала бы душу на кусочки, чтобы из них сделать покрывало и согреть его. Ты отдала бы даже меня, если бы это облегчило его му́ки и сделало счастливым».

Чувствуя внутри зияющую пустоту, я подняла телефон, подошла и осторожно дотронулась до Андраса. Неуверенно положила ладонь на спину, и он мгновенно напрягся. Из груди вырвался звериный рык, он резко дернулся, готовый оттолкнуть меня, но замер, услышав мой шепот.

– Это я, – мягко сказала я. – Все хорошо. Это я…

Его прерывистое дыхание стало ровнее. Я погладила его по голове, а затем, чувствуя, что он разбит так же, как и я, обняла его с нежностью. Я боялась, что он отстранится, закричит, прогоняя меня, и оставит еще один шрам в моей душе. Но в следующий миг его рука обвила мою талию. Андрас уткнулся лбом мне в живот с такой силой, что стало больно.

– Это все из‐за меня, – прошептал он, озвучивая то, что я уже и так знала, – она умерла по моей вине.

Он с трудом перевел дыхание, а я обнимала его. Меня била дрожь, но я старалась сохранить самообладание. Прижала его к себе еще крепче в отчаянной попытке утешить и облегчить страдания.

– Если бы не я, она была бы жива.

Я погладила его по щеке и прижалась к нему. Потом поднесла к глазам телефон, пытаясь убедить себя: такова моя судьба.

Но когда мой взгляд скользнул по дисплею, мир разбился вдребезги. Мне стало нечем дышать. На экране действительно девушка с зелеными глазами, но это не Коралин. Медные волосы, прямой нос и лучезарная белоснежная улыбка, передние зубы, чуть крупноватые, делали ее еще более очаровательной, кожа словно сияла.

– Андрас, кто это? – спросила я в шоке.

– Это… это из‐за нее меня зовут Андрас. Из‐за нее я разрушил свою семью. Из‐за нее Коралин попала в аварию, – его голос сорвался, казалось, он захлебывался от боли. – Это моя мать, я… убил ее.

Андрас

Говорят, происхождение ада доподлинно известно.

Однажды ангел сорвался с небес, пробил земную кору, и на ее месте разверзлась огненная бездна – так родилось Зло. В детстве в это веришь. Веришь, что ад – это место, где живут чудовища, там бушует пламя и зияют бездонные пропасти среди скал. Правда в том, что все это – чушь.

Ад – это не место, а состояние ума, возникающее из проступка: рай – это все то, что могло бы быть, но утрачено, а реальность и есть подлинный загробный мир, в котором тебе суждено существовать.

Моей виной был мой первый вдох. Мой личный ад появился на свет вместе со мной в тот момент, когда она выбрала меня.

– Знаешь, как лучше всего наказать человека? Дать ему имя, которое он будет ненавидеть всю жизнь, – тихо сказал я. Я не хотел говорить, но не мог остановиться – слишком долго сдерживаемая боль рвалась наружу. – Она любила магнолии. Когда они были подростками, мой отец пробрался в сад соседнего дома и увидел девушку, сидевшую в тени этого дерева, перебиравшую лепестки упавшего цветка. Тогда он первый раз смог с ней заговорить: до этого он только смотрел на нее издалека, из‐за высоких густых изгородей, скрывавших ее от посторонних глаз. Ее звали Гвиневра. И он… он влюбился в нее без памяти.

Мирея обнимала меня, сквозь одежду я чувствовал, как сильно у нее бьется сердце. Она слушала, затаив дыхание, только гладила меня по голове. Она была потрясена, ее била дрожь, но она хотела дать мне силы, чтобы я рассказывал дальше.

– Он мог бы встречаться с самыми красивыми женщинами на свете. Актрисами, девушками из высшего общества, дочками дипломатов. Он происходил из старинного и богатого балканского рода, весь мир лежал у его ног. Но он… он женился на соседке, с которой познакомился в пятнадцать лет. Они вместе выросли, влюбились друг в друга при первой встрече. И он никогда не смотрел на других женщин. Жил ради того, чтобы сделать ее счастливой, водить ее в роскошные места, исполнять любой ее каприз. Он обожал ее до безумия и даже не хотел детей. Хотя то, что у них появятся дети, казалось абсолютно невозможным. – Я покачал головой. – У моей матери был диабет первого типа, это означало почти полное бесплодие и грозило осложнениями в случае беременности, которые могли привести к летальному исходу.

Мирея погладила меня по щеке. Она начинала догадываться, куда ведет мой рассказ, и пыталась утешить меня. Мне нужна эта ласка – от напряжения зубы стиснуты до боли, глаза закрывались от усталости.

– Ее беременность стало неожиданностью для всех, даже для врачей. Первое, что ей посоветовали, – сделать аборт, и Эдельрик, мой отец, пытался убедить ее послушать медиков. Но для нее этот ребенок не был проблемой – он был чудом. Исполнением несбыточного желания, вымоленного у Бога, и она решила оставить его. Решила сохранить жизнь своему ребенку. Выбрала… меня. – Вот что происходит, когда хватаешься за надежду. Сначала она кажется спасительным лучом, который выведет тебя из темноты, а он ранит тебя, а в решающий момент внезапно гаснет – и ты остаешься один во мраке. Свет обманчив, отвлекает внимание от запаха крови, пока судьба играет с тобой – и она всегда побеждает. Так начался мой первый круг ада. – Из‐за меня у нее сразу возникло немало бед. Эдельрик обратился к лучшим специалистам – беременность была с высоким уровнем риска. Ее и без того хрупкое состояние усугубилось эклампсией – патологией, вызывающей приступы судорог и пронзительные боли в животе. Ей пришлось неделями оставаться в постели под постоянным наблюдением, чтобы дожить до родов.

Мирея сильнее обняла меня. Она дышала так тихо, будто боялась издать хоть звук, а я продолжал смотреть в пустоту, угнетенный тем, что нельзя было изменить. Это должен быть я. Она должна остаться жить. Это должен был быть я! Но она предпочла сохранить мне жизнь из любви ко мне.

– Ад – это не где, ад – это когда. И лучше бы так и было. Если бы она умерла там, вместе со мной. – Страдание исказило мой голос, я будто сгорал изнутри, Мирею бросило в дрожь. – Так было бы лучше.

– Это не твоя вина… – прошептала она, едва не плача.

Эти слова канули в тишину. На мгновение все во мне онемело. А потом вопрос сам сорвался с губ:

– Что ты сказала?

Я почувствовал, как она напряглась, и крепче сжал ее талию.

– А тебе этого хотелось бы, да? – каждое слово сочилось ядом, я стиснул зубы от ненависти. – Смыть с меня грехи и подарить искупление. Думаешь, ты уже все поняла?

– Твоя… – Мирея сглотнула, стараясь сохранить спокойствие. – Твоя мать умерла в родах.

– Нет, – прошипел я.

Ей стало больно от моей хватки, она дернулась, но я удержал ее, заставил слушать правду, которую она так жаждала узнать и которая теперь вонзалась ей ножом в сердце.

Она сама сказала, что хочет знать о моем прошлом, что готова кровоточить вместе со мной и понять, что сделало меня отверженным, настоящим изгоем. И я собирался позволить ей получить желаемое. Я заставлю ее увидеть всю гниль, что разъедала меня, и тогда она наконец поймет, почему моя душа запятнана навсегда. Я не позволю ей очистить эту грязь. Я не позволю ей спасти даже частичку себя.

– Хочешь знать, что было потом?

– Андрас…

– Сейчас начинается моя любимая часть! – Я уткнулся лбом в ее живот. Похоже, в моем лице, перекошенном злобой, с безжалостной улыбкой, не осталось ничего человеческого, потому что Мирея по‐настоящему испугалась. – Она с трудом выносила беременность и все же сумела родить. Все думали, что теперь ей ничто не угрожает, но после моего появления на свет ее состояние ухудшилось. А отец… отец сошел с ума. Он душил ее заботой, накачивал лекарствами, держал взаперти в доме, в комнате, за тяжелыми пыльными портьерами, уверенный, что даже солнечный свет может причинить ей вред. Он превратился в бледную тень самого себя, годами никого не пускал к матери. Особенно меня, ведь для нее я стал бедой, трагедией и подарком, обернувшимся проклятием и сломавшим ей жизнь.

Мой голос сорвался на последних словах, я погрузился в воспоминания о том, как отец не замечал меня и презирал. Его гнетущее молчание было хуже побоев. Для него в течение многих лет меня как будто бы не существовало на свете.

– Но однажды… однажды я не послушался и пошел к ней.

– Андрей! Так нельзя. Это запрещено.

Динка всегда говорила: «Не ходи туда!»

Дверь все время оставалась закрытой. Маме нужно спать, я не должен ее тревожить. Она сильно рассердилась бы, если бы я ослушался. А папа тоже рассердился бы?

– Андрей, посмотри на меня!

Я поднял голову. Внутри было темно и странно пахло, словно лекарства смешались с самой болезнью. Почему не открывают окна?

– Какой ты большой, – тихо сказала она. – Сколько тебе лет?

Я показал пять пальцев. А потом еще один на другой руке. Мама попыталась улыбнуться. У нее были усталые глаза, тусклые, как фотография, выцветшая от времени.

«Мама грустит», – мне говорили. Она грустила все время. Может, если бы ее хоть ненадолго вывели на воздух…

– Ты такой красивый, – прошептала она едва слышно, будто каждое слово давалось ей с трудом.

Она тоже была красивая, но кожа у нее стала слишком тонкой, почти прозрачной – проступили все вены, а губы казались непропорционально большими на ее худом лице.

– Почему ты не выходишь, мама? – спросил я, теребя пальцы.

Она выглядела такой несчастной, слабой, безжизненной. Она смотрела так, словно мои шесть лет казались ей целой вечностью.

– Я хочу выйти, но папа держит меня здесь.

– Почему?

У мамы дрогнули губы.

– Потому что папа боится. Боится, что я уйду.

– Уйдешь куда?

– На небеса.

– А почему ты хочешь на небеса, мама?

Я посмотрел на подключенные к ней трубочки. Их было так много для ее худого тела. Однажды она сняла их и попыталась спуститься по лестнице, но папа заметил. Он велел Динке и другим слугам привести ее обратно и с тех пор запирал дверь ее комнаты на ключ.

– Потому что мама устала, любовь моя. Очень устала. Мама пыталась объяснить папе, что он должен отпустить ее, но папа не может.

Я замотал головой:

– Я тоже не хочу, чтобы ты уходила, мама!

Я взял ее за руку, пытаясь поднять, но она лишь сжала мою ладонь.

– Пойдем. Вставай! Поиграем вместе!

Ее глаза наполнились слезами. Взгляд потух, словно кто‐то выключил свет, она смотрела сквозь меня, в какой‐то другой мир.

Говорили, что мама не всегда «здесь». Я не понимал, что это значит, но надеялся, что именно сейчас она не уйдет.

– Не плачь… Не плачь, мама. Я уведу тебя отсюда.

Я снова потянул ее, но рука мама безжизненно повисла, как у куклы. Она продолжала смотреть на меня, никак не реагируя, а я думал, как уговорить ее.

– Ты такой красивый, Андрей, – шепотом сказала она, – мой мальчик. Мое маленькое чудо…

– Ну же, пойдем!

– Я так долго тебя ждала, любила тебя всем сердцем, и вот посмотри на себя… – Она слабо улыбнулась сквозь слезы. – Ты так похож на него. На Эдельрика. Ты напоминаешь мне его в детстве… Ты когда‐нибудь видел магнолию, Андрей? Видел, какие у нее красивые цветы? – Она провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. – Когда увидишь магнолию, подумай обо мне. Подумай о своей маме, и я буду рядом.

Она говорила странные вещи, потому что я видел магнолию каждый день. Знал, какие у нее красивые цветы.

– Чем мне помочь тебе? – У меня сжалось сердце от того, как она посмотрела на меня. Я отчаянно тряс ее руку, пытаясь заставить ее заговорить. – Что я могу сделать? Пожалуйста, скажи мне, мама…

Она крепко‐крепко сжала мою руку. Мне стало чуть больно, но я ничего не сказал. Она долго смотрела на меня, а я продолжал спрашивать, пока не получил ответ.

– Есть… есть одна вещь в папиной комнате, – сказала она так тихо, что я еле расслышал, – в его столе. Черная коробка. Думаешь… думаешь, ты сможешь ее мне принести?

Я кивнул с готовностью, как солдат, получивший приказ. Выпустил ее руку и быстро побежал к двери, юркнув в кабинет, что был чуть дальше по коридору. Мне и туда запрещали входить, но я сделал так, как просила мама, и нашел коробку.

Она оказалась тяжелой… Сверху была вырезана буква Y – семейная монограмма. Я взял коробку двумя руками, запыхавшийся, вернулся к маме и радостно протянул ее ей.

– Сейчас я принесу тебе поесть. А потом мы пойдем вниз и поиграем вместе. Подожди меня здесь.

Я отошел от нее и снова направился к двери. Когда дошел, услышал ее голос:

– Андрей!

Я обернулся. Сквозь слезы мама улыбнулась. Какая красивая у нее улыбка!

– Я так сильно люблю тебя, милый.

– И я тебя! – ответил я и тихонько вышел, оставив дверь приоткрытой.

Папы дома не было, но я все равно двигался осторожно, а потом помчался вниз по лестнице, как на крыльях. Как здорово! Я научу ее своим играм, и она больше никогда не будет грустить. Я рассмешу ее, мы побегаем вместе, а потом пойдем смотреть на магнолии, которые она так любила.

Счастливый, я вбежал на кухню и огляделся. Что отнести маме? Что ей нравится?

Я отодвинул стул от стола, за которым ела прислуга, и подтащил его к шкафу, где держали сладости. Забрался и, высунув язык от старания, попытался достать печенье, лежавшее на верхней полке, – мое любимое. Динка всегда клала его туда, чтобы я не таскал, но мне хотелось отнести его маме, я встал на цыпочки и потянулся.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Я вздрогнул от страха, и коробка с печеньем выскользнула из моих потных рук. Что это было? Похоже на гром… Выглянул в окно, но на небе нет ни тучки.

Сразу после этого я услышал голоса, быстрые шаги, хлопанье дверей, суету. В доме царила суматоха. Люди носились по лестнице туда‐сюда, потолок сотрясался от топота на верхнем этаже. А потом наступила тишина, которую разорвал пронзительный звук – я пошатнулся и едва не упал со стула. Крик. Вопль Динки!

Андрас – так меня называли все. Андрей – так меня называли мама и Динка. Какая ирония: они никак не могли смириться, что отец дал мне имя демона.

Ему объясняли, что это произошел несчастный случай, маленький ребенок не понимал, что делает, что Гвиневра тяжело болела и пошла на этот шаг от отчаяния, чтобы наконец обрести покой… Но отец не слушал разумные доводы и считал, что я отнял единственный смысл его жизни.

Он совершил непростительную ошибку: позволил мне родиться. Позволил вырасти внутри нее, сломать ее, довести до изнеможения и отнять у нее свет. Хотя отец уважал волю матери и не мог отослать меня куда подальше, он избрал для меня наказание страшнее изгнания: жить в доме, где она страдала, а он своим ледяным равнодушием напоминал мне каждый день, что в ее смерти виноват только я.

Хотелось бы мне сказать, что я сразу осознал, что его отстраненность и враждебность связаны с преступлением, в котором он винил меня, но я был слишком мал, слишком наивен, чтобы понять суть происходящего.

Он окончательно перестал видеть во мне человека и считал ошибкой природы. Возможно, так и было, и я и правда маленькое чудовище. Ведь я не стал послушным и покорным, вместо того чтобы хорошо себя вести и пытаться заслужить его любовь, как сделал бы любой другой ребенок на моем месте, я думал: если причиню себе боль, вернусь окровавленный, избитый, весь в синяках, отец наконец заметит меня. Я не знал более здоровых способов привлечь его внимание.

Мне были знакомы только ярость, жестокость, боль от его молчания. И то извращенное, болезненное удовольствие, мелькавшее в его взгляде каждый раз, когда я пачкал кровью его дорогой паркет, и он наконец избивал меня до полусмерти, наказывая за сам факт моего существования. Неважно, что это была ненависть, а не любовь. Все равно лучше равнодушия. Это означало, что я существую.

«Тебе ведь так легче, правда? Ты выставляешь меня чудовищем, хотя на самом деле это ты им был всегда», – сказал он, когда мне было четырнадцать. Я стоял в коридоре со сломанной рукой и разбитым лицом и смотрел на него. Его презрение только разжигало мою ярость – другого способа добиться его внимания я не знал.

Видимо, судьба сыграла с нами злую шутку – я был его вылитой копией.

Он не позволил мне обратиться к психологу, потому что, по его словам, я должен был жить с тем, что сделал. «Что чувствуешь, Андрас? Что чувствуешь, убив ее?» – эти слова въедались в мой мозг, разрастаясь, как гнилая мякоть вокруг червивой сердцевины. Он видел во мне грешника, лишившего его рая. И чем сильнее я причинял себе боль, тем больше он меня презирал; чем сильнее я его провоцировал, тем яростнее он вымещал зло на мне; чем чаще я вел себя как чудовище, которым он меня считал, тем крепче его глаза впечатывали в меня это клеймо, и именно так я находил внимание, которого жаждал.

Ну тогда смотри на меня так! Злись, кричи, бей, но смотри на меня. Обрушь свою ярость, но смотри на меня. Дай мне то, что можешь, но только никогда не забывай обо мне!

В один из дней я возвращался со сбитыми костяшками, в другой меня отстраняли от занятий за то, что залез в трусики старшеклассницы, потом заявлялся домой с разбитым носом в рваной одежде. Я хулиганил, создавал проблемы, делал так, чтобы он не мог меня игнорировать.

И я начал испытывать удовлетворение. Боже, как же я наслаждался, разжигая эту ненависть, будто ничего другого для меня и не существовало. Со временем я начал жить только этим: скандалами, болью, ощущением собственной порочности и низости – именно таким он и хотел меня видеть. Я жадно хватался за то внимание, которое, сам того не желая, он мне давал. И наслаждался чувством освобождения, когда был чудовищным человеком и человечным чудовищем. Это чувство оказалось для меня всем. Всем, что я имел. Всем, что у меня когда‐либо могло быть.

И тогда я хищно скалил окровавленные зубы и кланялся воображаемым аплодисментам. Я играл свою лучшую роль и ждал заслуженной награды.

Я выбирал самые подлые слова, швырял самые мерзкие оскорбления, впитывал ненависть вокруг себя, потому что она делала меня живым, непобедимым, хозяином положения. Я питался злостью, наполнялся ею – боль помогала мне чувствовать, что я существую.

Страдая, я был и Андреем, мальчиком с фотографией матери, и Андрасом, чудовищем, убившим ее.

Мирея молчала. Она смотрела на мужчину перед собой и, возможно, теперь многое поняла: мою склонность к разрушению, несдержанность, тот извращенный и возбужденный блеск в глазах, когда я вызывал чье‐то отвращение. Пробуждать любовь у меня никогда не получалось, зато заставить возненавидеть меня – в этом я по‐настоящему хорош. Навязчивое стремление все доводить до крайности, жажда избавиться от чувства вины, найти мишень, чтобы выместить гнев, – все это отравляло меня изнутри.

Я подумал, что Коралин бы как минимум разрыдалась. Свернулась бы калачиком, как ребенок, ей понадобилось бы время переварить услышанное. А Мирея протянула руки. Осторожно взяла мое лицо в ладони, притянула меня к себе и коснулась моего лба своим. Я остолбенел.

– Что… ты делаешь? – Я ощутил ее мягкое прикосновение, почувствовал ее ровное спокойное дыхание на своих губах.

– Я всегда так делаю с мамой, – тихо сказала она, поглаживая меня большими пальцами, и я растерялся от ее нежности. – Иногда, когда боль слишком сильна, нужно довериться другому человеку и позволить ему разделить ее с тобой.

Подушечками пальцев она коснулась моего подбородка, и я зажмурился. На миг во мне вспыхнуло желание оттолкнуть ее, отстраниться и прекратить эти глупости, но потом я понял, что это она, Мирея… От того, что она рядом, по телу разлилось странное тепло, словно огонек согревал меня изнутри. Мне показалось, будто я снова стал ребенком; сердце замедлило свой бег, напряженные мышцы медленно расслабились, мы размеренно дышали в унисон.

Я посмотрел на нее из‐под ресниц. Она делала со мной что‐то необъяснимое, и часть меня не могла этого принять. Она относилась к моим мучениям, как к своим собственным. Усмиряла их, как будто диких зверей, и уводила в темноту своих глаз.

Она не убегала. Не говорила слащавых фраз. Она сумела проникнуть внутрь, войти незаметно, двигаться во тьме, не испытывая страха. И это сбивало меня с толку.

– Я… не должен позволять этого! – Я вырвался из ее рук, потому что это приносило мне облегчение. Слишком сильное облегчение. Вскочил и отступил, чтобы дистанцироваться от нее и вернуть все на круги своя. – Я ослушался! – зарычал я. Она все еще стояла на коленях и смотрела на меня огромными глазами. – И сделал это не потому, что был маленьким и наивным, а потому, что мне плевать на правила, потому что я эгоист, потому что мне было скучно!

– Ты сделал это, потому что чувствовал себя одиноко, Андрас.

– Нет!

– Да, – решительно возразила она. – Ты был ребенком. Тебе исполнилось всего шесть лет, разве в таком возрасте ты мог понять, о чем она тебя попросила? Ты убедил себя, что, если бы не твой поступок, она осталась бы жива. Вероятно, так тебе проще, проще, чем принять тот факт, что твоя мать была несчастна, годами оставаясь запертой в комнате. Ты не смог защитить ее от мужчины, который говорил, что любит ее. Но это не делает тебя убийцей, Андрас. Гвиневра всегда любила тебя. Для нее ты действительно был маленьким чудом…

Я сжал зубы так сильно, что у меня потемнело в глазах. Ее слова вызвали во мне неудержимое чувство отторжения. Я схватил ключи от машины с тумбочки, натянул куртку и как бешеный метнулся к двери.

– Куда ты?

Я не ответил. Хотел вернуться в ад, из которого вышел, но Мирея преградила мне дорогу и уперлась руками в грудь.

– Отстань! – рявкнул я в ярости, пытаясь ее оттолкнуть.

Но она устояла и лишь сильнее прижалась ко мне. Ее характер меня пугал. Она должна послать меня к черту и надавать кучу пощечин, но вместо этого стояла, зажмурившись, вцепившись в меня изо всех сил, будто этого достаточно, чтобы остановить меня, словно я не вдвое сильнее и не могу с легкостью избавиться от нее.

Почему она такая упрямая? Почему продолжала бороться за меня?

Костяшки побелели, нервы натянуты, зубы стиснуты так сильно, что в висках стучало от напряжения. Я сказал ей правду, которой стыдился, но не мог вынести, чтобы меня убеждали, будто я не заслужил наказания.

Она должна понять, что я за человек, каким ребенком рос, какой кошмар меня окружал. А она стоит передо мной и обнимает в надежде удержать. Ее беззащитность пробуждала во мне мучительную тревогу, такую острую, что каждая клеточка тела вибрировала от злости и отчаяния. Я почувствовал себя побежденным, такого раньше никогда не было.

– Меньше чем через неделю у нее день рождения, – прошептал я.

Мирея потянулась и поцеловала меня. Я вздрогнул, когда она прижалась ко мне, как котенок. Я тяжело сглотнул и опустил глаза. Мирея всегда замкнутая, недосягаемая и раскрывается лишь перед немногими, точнее, лишь передо мной.

– Каждый год мой отец находит способ напомнить мне об этом, – продолжил я тихо, а она устроилась удобнее у меня на груди. – Он присылает мне сообщения, письма, газетные вырезки, что угодно, лишь бы я не забыл… На этот раз он выбрал фото. – Слова, которые я собирался произнести, жгли меня изнутри. – Коралин оказалась втянутой во все это, – с трудом выдавил я из себя, – ее сбила машина, когда она шла в полицию, когда отец понял, что она живет у меня. Я знал, что она решила сделать это, но не думал, что Коралин пойдет туда одна… Я вернулся домой и увидел машину, кровь, «Скорую помощь». И ее, лежащую на дороге.

Мои мысли вернулись к тому вечеру: к холодному страху, скрутившему живот, к картине, от которой я лишился дара речи, к руинам моего мира.

А потом вспомнил, как меня трясло от злости, мысли путались от ярости, а глаза застилало кровью, жаждой мести и ненавистью, жестокой и беспощадной.

– И я пошел к нему.

Злость ослепляла меня. Я смутно помню, как открыл дверь и как он посмотрел, прежде чем я швырнул его на пол, ударив затылком о край стола. Тяжелое резное кресло перевернулось. По полу разлетелся ворох бумаг, я схватил его за воротник и врезал кулаком по носу, нашей семейной черте.

– Ублюдок!

Он сломал мне жизнь, разрушил до основания всеми возможными способами. Я заорал изо всех сил, выплеснув на него накопившиеся зло, боль и ненависть, что разъедали меня.

Теперь я выше его, сильнее и куда более неуправляемый, чем раньше. В глазах потемнело, когда я схватил его за плечо и набросился с той же яростью, к которой он сам меня приучил. Я хотел его убить.

Хотел отправить его в преисподнюю и сам охотно последовал бы за ним, если бы это помогло заглушить страдания, разрывающие меня изнутри. Если бы это стерло из памяти образ белого неподвижного тела, зеленых погасших глаз, если бы это заставило смолкнуть крик моей измученной души, твердивший, что беда вновь случилась по моей вине, что я всегда буду источником чужого горя.

У боли есть предел, который человек способен вынести. И я уже выплакал все слезы, исчерпал все надежды, утратил все хорошее, что во мне оставалось.

Я зарычал, когда чьи‐то крепкие руки схватили меня сзади. Меня пытались оттащить любой ценой, но я вырывался и бил локтями без оглядки. Наконец меня все же оторвали от него. Я, как разъяренный зверь, ослеп от ненависти, но в его взгляде, устремленном на меня, не увидел ни капли страха.

Растрепанный, он провел двумя пальцами по разбитой губе, на пальце блеснул массивный перстень.

– Кто к нам пожаловал, – насмешливо сказал он. – Чем обязан такой чести?

– Я тебя убью! Рад теперь? Доволен тем, что сделал?

Эдельрик с показным достоинством поднялся. Увидев царапину на своих итальянских туфлях, он скривился с недовольством аристократа, вынужденного снизойти до черни, а затем невозмутимо достал из нагрудного кармана носовой платок с вышитыми инициалами. Промокнул рот и подошел к окну.

– Как видишь, Андрас, мои сотрудники никогда не оставляют меня одного.

Я зарычал и снова бросился на него. Меня удержали силой.

– Ты заплатишь за то, что сделал!

– Я? – он вскинул брови, глядя на мое отражение в окне. – При чем здесь я? Разве я подал заявление? Сообщил кому‐то о пропаже моей дочери? О том, что ее украли!

– Не притворяйся, будто не знаешь! Это произошло из‐за тебя, потому что она пошла в полицию, чтобы заявить на тебя!

– В… полицию?

Эдельрик запрокинул голову и расхохотался.

Он был прирожденным манипулятором. Его масок хватило бы на целый театр, он бесконечно менял их, и ради того, чтобы скрыть от мира настоящую природу, он шел на любые крайности – и в словах, и в делах.

– Ждите снаружи.

Неожиданно меня отпустили. Я повел плечами и боковым зрением заметил, как сотрудники уходят, но мое внимание тут же вернулось к нему. Ничто не мешало мне снова схватить его за горло и попытаться убить. И все же Эдельрик спокойно стоял у окна, приглаживая рукой волосы, ничуть не боясь этой угрозы.

– Ах, Коралин. Какая славная девочка, – начал он, поправляя красный галстук, – такая милая, улыбчивая. У нее никогда не было недостатка ни в чем. Она использовала имя своей больной матери как ключ от всех дверей, как универсальный пароль. Избалованная наследница семьи Таунилл, которой папочка перед смертью завещал трастовый фонд. О, как же она любила светскую жизнь. И от этого она отказаться не могла, уверяю тебя.

Он усмехнулся:

– Скажи, Андрас, она рассказала, что приходила ко мне?

Внутри у меня все сжалось. Эдельрик внимательно всмотрелся в мое лицо и снова перевел взгляд на отражение в стекле.

– Она явилась ко мне в офис пару недель назад. Разрыдалась и сказала, что больше не может так жить, что ей не хватает матери, и она хочет вернуться домой. Она умоляла меня положить конец этому кошмару, потому что больше не могла жить в постоянной тревоге. Я знал, что долго она не выдержит, такие, как она, всегда сдаются.

– Брехня, – прошипел я, не веря ни единому слову. – Полная чушь!

– И все же… – Он смахнул пылинку с пиджака и продолжил осматривать его. – Все было именно так. Она не колебалась. Она знала, что обращение в полицию повлечет за собой серьезные последствия. Я потащил бы ее в суд, начал разбирательство и разрушил бы ее жизнь.

Он ядовито улыбнулся:

– Коралин прекрасно понимала, что это ей невыгодно, только осознала это слишком поздно. Я ведь сказал, что она милая, а не умная.– Он покачал головой, посмеиваясь над собственными словами, и сделал несколько шагов навстречу. – Я велел отвезти ее прямо к твоему дому. Бедняжка все время оглядывалась по сторонам. До смерти боялась, что ты увидишь ее и догадаешься, где она была.

– Ты правда думаешь, что я поверю в твои бредни? Она никогда к тебе не пришла бы. Никогда! Мы прекрасно знаем, что ты с ней сделал.

– Да, и все же она пришла. И внимательно выслушала мое предложение. Могу сказать, о чем я говорил, – прошептал он, подойдя вплотную, – но тебе придется хранить тайну…

Я снова накинулся на него. Схватил за пиджак и прижал к столу, а он лишь ухмылялся с ледяным спокойствием. Казалось, он уверен, что полностью владеет ситуацией.

– Мне до чертиков надоели твои подлости. Можешь катиться ко всем чертям со своими «соглашениями о неразглашении».

– Вовсе нет, это было честное предложение. Всего одна подпись. В обмен на ее молчание я забыл бы об этой неприятной истории, о ней самой и выплатил бы сумму, которая навсегда закрыла бы ей рот.

Меня чуть не вырвало. Я даже не хотел говорить о том, насколько отвратительны эти контракты. В чужих руках они превращались в оружие: деньги в обмен на молчание, обернувшееся многими жертвами. Я знал, к чему это приводит и как беспощадно давят на тех, кто решается раскрыть правду.

– Она ни за что не согласилась бы.

Эдельрик улыбнулся:

– Я же говорил тебе, Андрас. Я понимаю эту девочку куда лучше, чем ты. – Он поднял руки и сжал мои запястья железной хваткой. – Она рассказывала тебе, что они с матерью разорены? Что у них не осталось ни гроша? У ее отца куча игровых долгов, вот почему Беренис Таунилл решила снова выйти замуж. Они шли ко дну и отчаянно искали спасательный круг, чтобы не остаться без средств, чтобы их имущество не арестовали. Они хотели сохранить привычный образ жизни. В этом и заключается суть мира, Андрас: все можно купить, даже людей.

Он сжал мои руки так сильно, что они онемели. Хотя он и на пять сантиметров ниже меня, но все же его рост метр девяносто. Отец не утратил силу, несмотря на возраст.

– Посмотри на себя: вечно умоляешь хоть о капле любви. Ты готов пойти на все, лишь бы убедить себя, что ты не то чудовище, каким являешься на самом деле. – В его взгляде читались ненависть и отвращение. – Знаешь, почему твоя мать покончила с собой? Из‐за тебя. А знаешь, почему Коралин оказалась под колесами машины? По той же причине. Ты все разрушаешь, Андрас. Ты никогда не задумывался, почему ураганам дают женские имена?

Я схватил его за горло. Неужели я и правда его сын? Неужели в нем нет ни капли сострадания, ни тени отцовского чувства ко мне? Он убил во мне что‐то важное, и оно утрачено уже навсегда.

– Ребенок останется со мной! – В его глазах вспыхнуло негодование, и я сжал горло отца так сильно, что его взгляд метнулся к двери. – Мне все равно, кого тебе придется подкупить. Я хочу полную опеку.

– Тебе ее никогда не дадут.

– Ты не понял! – Я постарался выразиться яснее: – Я ее получу или предам огласке все грязные дела, в которых ты замешан. У меня есть видеодоказательства, и я их использую, Богом клянусь! – прорычал я сквозь зубы. – Задействуй связи, плати прихвостням, делай что угодно, но я хочу опеку над этой девочкой, и ты мне ее отдашь.

Он вонзил ногти в мое запястья. В его жестоких глазах я увидел ненависть, злобу и ярость.

– Ты все еще думаешь, что сможешь переиграть меня?

– Нет. Но я похороню твою политическую карьеру. Твой рейтинг рухнет, никто больше не захочет связываться с кандидатом, скомпрометированным секс‐скандалом, несмотря на твое влияние. И ты это прекрасно знаешь! – Я резко тряхнул отца и отпустил. На его лице ясно проступило сожаление о том, что я вообще родился. – Выбор за тобой…

Мирея все так же обнимала меня. Голова раскалывалась, боль опустошила меня. Я хотел лишь одного: уснуть и больше не проснуться. Я знал, как ей тяжело, когда я говорю о Коралин. Вряд ли она когда‐нибудь осознает, какой груз у меня на душе, какая рана на сердце. С того дня как я дал пистолет матери, я утопал в чувстве вины без всякой надежды на избавление.

Следующий круг ада начался в день аварии Коралин. Она была такая же, как Гвиневра: невинная, хрупкая, полная грез. А я не смог защитить их – ни от себя, ни от человека, который всю жизнь пытался отнять у меня все, так же, как я у него. Не спас и от перекрестного огня войны без конца.

Не знаю, сколько еще мы так простояли. Помню лишь, как в какой‐то момент ее пальцы оказались на моем кулаке. Она аккуратно вынула из него ключи от машины и положила их на тумбочку. Потом сняла с меня куртку.

– Пойдем, – взяв меня за руку, отвела в спальню.

Я не сразу понял, что Мирея делает: она невозмутимо присела передо мной и сняла с меня ботинки. Я вдруг почувствовал себя слишком вымотанным и уставшим. Она нежно, но настойчиво толкнула меня, и я рухнул на кровать.

– Закрывай глаза, – прошептала она, поглаживая мое лицо.

Я подчинился лишь потому, что мозг уже отключался. Изнуренное сознание не могло сопротивляться, и спустя несколько секунд я заснул.

Мне снился тревожный, мучительный сон, пока что‐то теплое и мягкое не прижалось ко мне. Я открыл глаза.

Сидел, откинувшись на изголовье кровати, ноги согнуты в коленях, ступни уперты в матрас. Опустив глаза, увидел темную копну волос. Она устроилась между моих ног, обняв меня за талию, и прижалась головой к животу. Одежда задралась, обнажив плавный изгиб талии и бедер, видневшихся из‐под моих ног. Щекой она прижималась к моему прессу, а губы были чуть выпячены вперед, как у рассерженного ребенка. Я положил руку ей на голову, провел по шелковистым волосам и впервые в жизни почувствовал настоящее бессилие.

– Я не справляюсь с тобой, – обреченно прошептал я.

Она спала и не могла меня слышать.

– Ты рушишь все барьеры, и не знаю, как с этим бороться. Не знаю, как выбросить твое лицо из головы, – признался я с горечью, продолжая гладить ее. – Пытаюсь оттолкнуть тебя, держать подальше, но ты проникаешь в мое сердце, не понимаю почему. Ищу тебя в каждом сне, потому что знаю: там я не причиню тебе боль, могу быть с тобой…

Я прижал ее к себе. Мирея, такая теплая, от нее так приятно пахнет.

– Я солгал самому себе, – признался я наконец. – Неправда, будто ты напоминаешь мне Коралин. Никогда не напоминала, но я сделал все, чтобы поверить в это. Когда я увидел тебя первый раз, ты с горящими от возмущения глазами влепила мне пощечину. И не боялась, стояла с высоко поднятой головой и раскрасневшимися щеками. Самое прекрасное создание, что я когда‐либо видел! Не понимая, как незнакомка могла поразить меня так сильно, я не придумал ничего лучше, чем солгать самому себе. Это было нужно мне, Мирея, иначе я не выдержал бы.

Эта девчонка стала ударом в самое сердце, молнией среди ясного неба, от нее я не мог укрыться.

Я бережно хранил память о Коралин, но с появлением в моей жизни Миреи ощущал себя потерянным, сбитым с толку. Меня мучило чувство вины. Я перестал понимать самого себя. Пытался убедить себя, что тянулся к Мирее только потому, что она напоминала мне Коралин, что дело всего лишь в их сходстве. Но это чушь, полная чушь. Мирея никогда не была заменой или чужой тенью. Ворвалась в мою душу, засела в мыслях, и я никак не мог от нее избавиться. Она и правда ураган, чего я так и не смог это принять.

Теплое дыхание щекотало мне шею. Я прижималась к сильному и горячему телу, растворяясь в этом блаженстве. Зарывшись в одеяло, пропитанное его запахом, я умиротворенно вздохнула. С ним я чувствовала себя в безопасности как за каменной стеной.

Его ладонь скользнула по моему обнаженному боку. Андрас замер на мгновение, потом, словно спохватившись, провел рукой по голому животу. И наконец, все осторожнее, ниже – к границе, очерченной тонкой тканью.

– Это что за долбаная шутка?

Андрас приподнялся на локте и резким движением отбросил одеяло.

– Ммм… – промычала я сонно.

– Черт!

Он вскочил и отошел от меня. В растерянности я нехотя приподнялась и села в кровати, посмотрела на него сквозь полуприкрытые веки и потерла глаза.

– Что случилось?

Андрас окинул мой наряд яростным взглядом, ноздри его гневно раздувались. Накануне вечером я надела колготки под джинсы, потому что на улице было очень холодно, но Андрас грел как печка, и посреди ночи мне пришлось снять джинсы и шерстяной свитер, чтобы не запариться. Я осталась в колготках и короткой белой майке, и каждое прикосновение к его коже было для меня настоящим восторгом.

– А потом говорят, что это я мудак, – пробормотал он себе под нос. – Это я‐то? Я…

Ну как им не залюбоваться! С растрепанными волосами и теплой чувственной улыбкой он неотразим. Голос спросонья охрипший. Под мятой футболкой проступали кубики пресса, и я невольно глубоко и протяжно вздохнула. Провести рядом всю ночь просто прекрасно. Почему мы должны прекратить это?

– Не понимаю, почему ты все время такой нерв…

Вдруг на меня что‐то накинули и натянули через голову. Расправив плечи, выплевывая попавшие в рот волосы, я вынырнула из‐под ткани, как гриб после дождя. Андрас самодовольно улыбнулся, а я посмотрела вниз.

– Так‐то лучше.

На мне оказалась черная толстовка. Спереди красовались белые буквы: «Доброе утро, и пошли все на хер». Сзади – рисунок: голова полосатого кота, оскалившего клыки и навострившего уши.

Толстовка была новой, с этикеткой. Хоть она и оказалась мне велика, но по посадке было видно, что это женская модель. Он… купил ее для меня?

– Тебе очень идет, – заметил он, глядя на надпись.

Но улыбка мгновенно исчезла с его лица, когда он увидел, что я ползу к нему на четвереньках, он смотрел на мои ноги, потом перевел взгляд на бедра и грудь, колыхавшуюся под толстовкой.

– Ты купил ее для меня?

Андрас уставился на мои губы, на маленькую родинку, которая приходила в движение всякий раз, когда я говорила со странным выражением лица. На шее вздулась вена, мне показалось, будто он с трудом дышит. Что на него нашло?

Я придвинулась ближе, подбирая ласковые слова, чтобы его успокоить.

– Ты такой привлекательный по утрам, – прошептала я немного смущенно. Мне всегда не очень удавались комплименты, но он вытаращил глаза так, словно я его оскорбила. Неожиданно он залился краской, и напряжение возросло еще сильнее.

– Это слишком, – процедил он сквозь зубы и сделал глубокий вдох. – Это уже слишком.

Пошел в ванную и хлопнул дверью. Я закатила глаза. Раздался шум воды, я застыла в нерешительности, обдумывая, что делать дальше. Могла бы собрать вещи и пойти к себе, но не хотела оставлять его одного. Не теперь.

Я оценила его доверие и настолько ему признательна, что не могу просто уйти. Хочу быть с ним рядом и делать все, чтобы хоть как‐то облегчить его боль. Представляю, каких усилий стоило ему это признание. Мне становилось не по себе при одной только мысли о том, что он пережил, а осознание того, что вчера я снова заговорила о Коралин, тогда как на самом деле он оплакивал смерть матери, невыносимо терзало меня.

Я хотела остаться, хотела остаться с ним… Приняв решение, свесила ноги с кровати, встала. Живот громко заурчал от голода – я отправилась на кухню. Там он и нашел меня двадцать минут спустя: я сидела на барной стойке и ела ложкой «Нутеллу» прямо из банки.

– Ты что? – проворчал он, выхватил у меня банку и заглянул внутрь. – Ты ее почти всю съела!

– Это правда, я даже оставила тебе записку.

На столе лежал листочек, на котором я написала: «Купить «Нутеллу». Он собирался что‐то сказать, но я уже залезла пальцем в банку, поднесла его ко рту и с аппетитом облизала. В его взгляде мелькнула такая ярость, что, казалось, он был готов меня прикончить.

– Ты сегодня нарываешься.

– Неужели?

В ответ он лишь недовольно простонал. Пошел в спальню за телефоном, а затем позвонил в кондитерскую и заказал мне завтрак. Вскоре я уже набросилась на пончик с шоколадной начинкой, сияя от счастья.

Андрас, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись бедром к столешнице и чуть наклонив голову. Я хотела спросить его что‐то, но его пристальный, почти осязаемый взгляд сбил меня с мысли. Я машинально свела колени вместе. На миг задумалась, что же у него на уме, почему он так смотрит на меня, но потом…

– Сколько у тебя было парней? – спросил он ни с того ни с сего.

Я застыла от неожиданности, облизывая пальцы, перепачканные шоколадом, и ощутила, как жар заливает лицо.

– Нисколько.

– Нисколько?

– Зависит, что ты под этим имеешь в виду. – Я проглотила кусочек пончика. – У меня не было серьезных отношений.

Я опустила глаза, рассматривая лакомство в руках.

– Но с одним… Мэттью. Мы своего рода были вместе. Он племянник бармена, у которого я училась.

– Вы встречались?

Почему он вдруг спросил об этом?

– Не совсем, – ответила я. Желудок скрутило, и я едва не подавилась. Отложила пончик в сторону. На мгновение я снова стала той самой Миреей – замкнутой и недоверчивой, не подпускающей никого близко. – С ним я чувствовала себя как самая обычная девчонка моего возраста. Мне не нравилось, когда меня трогали, я никому не открывала душу, но хотя бы, когда мы были вместе, я понимала, что значит быть нормальной.

Андрас не сводил с меня глаз.

– Лишь однажды мы зашли чуть дальше. Я хотела забыть обо всем, – слова давались мне с трудом – я сгорала от стыда, – заглушить эмоции любым способом. И я попросила его…

В памяти разом ожили боль и слезы, отчаянное стремление отстраниться от хаоса вокруг. Меня бросило в жар, сердце колотилось, душа металась, вопрошая, что, черт возьми, я творила. Это был отчаянный шаг для меня, всегда державшей других на расстоянии. Тогда я была готова на все, лишь бы перестать быть собой.

– Я сразу пожалела. И Мэттью остановился.

Мне неловко рассказывать об этом. Тогда я проявила слабость, поверила, что Мэттью поможет мне сбежать, вырваться из того кошмара, в котором я оказалась.

Я совершила много ошибок. Тревога ожесточила меня, отрезала от окружающего мира. Я замкнулась в себе, чтобы выжить. И осознала это только теперь.

– Боль по‐разному на нас влияет. Мы становимся злыми, уязвимыми, растерянными… Иногда она толкает нас на поступки себе во вред, но мы все равно совершаем их. Это чем‐то напоминает любовь.

Он приподнял мой подбородок. Взял салфетку и нежно, но решительно стер с моих губ шоколад. Я напряглась. Кристально‐голубые глаза серьезны, он сосредоточенно касался моего лица. Его восхитительный аромат пьянил, эмоции переполняли меня. Уверена, если бы наши взгляды встретились, он заметил бы мое смятение.

– Но любовь дарит надежду, – прошептала я.

Трудно поверить, что это мои слова. И все же во мне зарождалось новое, незнакомое чувство, меняющее меня изнутри. Что‐то, что я ощущала только тогда, когда Андрас прикасался ко мне, когда чувствовала его дыхание, когда от одного взгляда его голубых глаз у меня кружилась голова. Это происходило, когда мы смотрели друг на друга как в зеркало. Кажется ерундой, но в этом и был наш мир, целая вселенная, прекрасная и безумная, где граница между мечтой и жизнью стиралась.

Он смягчал мою резкость, превращая тьму в тихую ночь. Играл с ней, как с зубочисткой в зубах, и изгибал губы в насмешливой улыбке, словно в дерзком приглашении. В его мрачном взгляде читался вызов, от которого у меня по телу бежали мурашки. Он заставлял меня поверить, что такая судьба может быть реальна.

– Доедай, – велел он, мимолетно погладив меня по нижней губе. – У тебя урчит в животе.

Я надеялась, что он продолжит, заметит, какая я соблазнительная и неотразимая, и, поддавшись порыву, признается мне в вечной любви прямо на кухне. Мне хватило бы и одного поцелуя, лишь бы ощутить прикосновение его губ, раствориться в нем, словно в бескрайней галактике. Но Андрас предпочел проявить заботу о моем желудке.

Заботливый!

Когда это он так себя вел? Никогда. Зато отвратительно – постоянно. Вот и повод задуматься. Я недовольно нахмурилась и снова обратила все внимание на то, что действительно хоть немного радовало, – на пончик.

– Может, Джеймс и прав… – сказала я, вспомнив наш разговор.

– Что?

– Ничего.

Андрас скривился, даже нос наморщил – так бывало, когда его что‐то особенно раздражало.

– Ты про своего коллегу? – уточнил он таким тоном, что я насторожилась. Я перестала жевать и внимательно на него посмотрела.

– Да. И если ты сделаешь с ним хоть что‐то, клянусь, я тебе этого не прощу.

– А почему я должен с ним что‐то сделать?

– Не знаю. Но перестань смотреть на него волком. – Мысленно я добавила: «И не делай других вещей похуже». – Он хороший человек.

Андрас стоял напротив меня и снова скрестил руки. Приподняв подбородок, он все еще с недовольным выражением лица смотрел на меня исподлобья хищными глазами.

– Ты к нему привязана?

– Да. Он правда хорошо ко мне относится.

Я ожидала услышать что‐то неприятное в ответ, но он не сказал ни слова, а лишь долго меня рассматривал. Передо мной стоял не робкий мальчишка, а мужчина – взрослый, зрелый и сильный. Враждебный к миру, недосягаемый для большинства, но готовый оберегать тех немногих, кого сам решил впустить в свою жизнь.

– Если вы так ладите, почему не выбрала его?

– Потому что я ничего к нему не чувствую, – призналась я. – Потому что, как бы он ни относился ко мне, есть вещи, которые он никогда не поймет. Большую часть времени он ведет себя как ребенок, он безответственный и инфантильный, а у меня просто нет сил заботиться еще о ком‐то, быть единственной взрослой. Мне пришлось бы все время объяснять ему мои поступки, страхи, постоянно напоминать, что я не доверяю людям, что мне не всегда приятны чьи‐то прикосновения, что некоторые моменты в жизни остаются в памяти навсегда. С Джеймсом я могу попытаться говорить о маме, о наших отношениях, но я знаю: он увидит только хорошее или плохое, но не обе стороны сразу. Джеймс умеет утешить. Но с ним я не чувствую себя в безопасности.

– А со мной, что ли, да? – с сомнением спросил он, и отчасти я понимала его. Андраса можно описать разными словами, но точно не как человека, рядом с которым спокойно. И все же…

– Ты позаботился о моей маме, – объяснила я. – Ты отвез ее в центр, убедился, что врачи займутся ею, потом вернулся ко мне и отнес в постель. Ты не задавал вопросов, но был рядом всю ночь. А на следующий день, когда у меня была температура, разозлился, что я хотела идти на работу, купил мне эти дурацкие лекарства и попросил Зору дать мне выходной, потому что мне было плохо. Одно дело – проявлять интерес к человеку, и совсем другое – заботиться о нем. Может, ты никогда не был образцом доброты и мягкости, но я знаю: если бы кто‐то обидел меня, ты бы его живьем в землю закопал.

Он продолжал стоять как вкопанный. Я сидела неподвижно, с трепетом ожидая его ответа. Под его пронзительным взглядом я не смела пошевелиться: руки зажаты между колен, плечи напряжены, а сердце бешено колотится. Прошло несколько секунд. Я сглотнула, затянувшаяся пауза сбивала меня с толку, но я не сводила с него глаз. Все, чего я хотела в тот момент, – чтобы он сократил это невыносимое расстояние, дотронулся до меня и стал ближе.

– С чего ты взяла, что я так поступил бы?

Я разочарованно нахмурилась. Посмотрела на него с раздражением и, резко вытянув руку, провела кусочком пончика по его щеке.

Наверняка он обомлел от изумления, но я не увидела его выражения лица – спрыгнула с барной стойки и бросилась прочь из кухни, закусив губу.

Далеко убежать не удалось. Я взвизгнула, когда он схватил меня за талию. Мой смех прокатился эхом по квартире. Он подхватил меня – я повисла над полом довольно высоко, волосы упали на лицо, я болтала ногами с беззаботной легкостью и наконец оказалась в его крепких объятиях.

Он бросил меня на диван. Я подпрыгнула на подушках и шутливо попробовала оттолкнуть его, когда он навалился сверху, ведь знала – теперь он отыграется. Андрас схватил меня за запястья и без усилий прижал их к лицу. Я лежала под его массивным телом, не в силах вырваться.

– Ты просто ужасна, – выпалил он, пока я глядела на него, ухмыляясь. – Тебе это кажется забавным?

Вместо ответа я потянулась и облизнула его щеку, которую сама же ранее испачкала. Вкус его кожи, покрытой шоколадом, разжег во мне непреодолимое желание.

Андрас сильнее сжал мои запястья, сделал глубокий вдох, прикрыв глаза, а затем поймал мой взгляд. Думаю, в нем отчетливо читалось: «Я хочу».

– Хватит, – хрипло прошипел он, – иначе…

Я игриво наклонила голову:

– Иначе?

Я столько сил тратила на то, чтобы быть сильной, так быстро взрослела, чтобы стать опорой для мамы, что рядом с ним остро чувствовала: мне нужно расслабиться, поддаться инстинктам, уступить юности, тому огню, что постепенно загорался в груди. Для меня огромное облегчение наконец позволить себе быть собой даже в самых спонтанных и детских проявлениях.

Я дразнила его, насмехалась над его дурным характером, показывала, что не боюсь его, потому что за его суровостью видела, что он хочет, чтобы я увлекла его за собой. Хочет, чтобы дала ему понять, что он может быть счастливым, беззаботным, что его принимают таким, какой он есть, что он в центре внимания…

Его взгляд неожиданно помрачнел. Он стиснул зубы, явно сдерживая раздражение, а я, зажатая в его руках, ожидала развития событий. И вдруг он с силой перевернул меня на живот, схватил за бедра и потянул к себе. Перехватил обе мои лодыжки одной рукой, а другой залез под толстовку, поднял тонкую майку и принялся безжалостно щекотать.

Я закричала и попыталась свернуться клубком, но вскоре капитулировала перед его напором. Все попытки вырваться оказались тщетны. Я вертелась как уж на сковороде, но он ловко удерживал меня и добрался до изгиба талии – самого чувствительного места. Я заскулила, как щенок, извиваясь в его хватке, и потом разразилась безумным смехом, похожим на визг.

Ну конечно, он просто играл со мной, а мое сердце выпрыгивало из груди. Наши ноги переплелись, и я испытала что‐то совершенно новое для себя – неожиданное чувство, как будто оступаешься на ступеньке, и кажется, что одновременно и летишь, и падаешь. Внутри пусто, и по телу пробегает дрожь, земля уходит из‐под ног, и ты не понимаешь, что происходит. Вот так я себя сейчас ощущала. Голова кружилась, сердце, кончики пальцев, каждый позвонок, все тело от пупка до самых ушей – во власти сладкого трепета. Я растворилась в этой эйфории. К глазам подступили слезы. Я умоляла его:

– Хватит, хватит!

Почувствовала, как его дыхание пришло в норму, а мышцы постепенно расслабились. Сердце мое бешено колотилось. Он обнимал меня, прижимал к себе, одновременно продолжая мучить. Вдруг показалось, что он улыбнулся – и на душе у меня потеплело, словно бы в небе расцвела розовая заря, поплыли золотые облака и засияла радуга.

– Хватит! Прекрати! Прошу!

Он наконец‐то дал мне передышку. Вся растрепанная, я перевела дух и уставилась на Андраса. Толстовка с меня сползла, открывая его взгляду мое плечо и грудь. Я пыталась взять себя в руки, но это оказалось невозможно – он смотрел на мои голубые трусики, выглядывающие из‐под колготок.

Я не шелохнулась. Дыхание Андраса участилось. Медленно он стал раздевать меня, остановив взгляд на бедрах, затем на сосках, выглянувших из‐под толстовки, а потом перевел взгляд на губы. Меня била дрожь от наивных, глупых ожиданий, но я изо всех сил сдерживала себя.

– Я пытаюсь не поцеловать тебя, – хрипло прошептал он. У меня екнуло сердце.

– Почему? – выдавила я из себя.

Он сжал мое бедро. Большим пальцем потянулся к паху и скользнул по нежной коже, скрытой под тканью трусиков. Я задержала дыхание. Невольно подалась навстречу ему бедрами и грудью.

– Потому что я не смогу остановиться.

«Так и не останавливайся», – кричала моя душа.

– А что в этом плохого? – отчаянно прошептала я, едва сдерживая желание, от которого сгорала изнутри. Я чувствовала его дыхание, теплое прекрасное тело, прижатое к моему, и уже не могла больше выносить эту близость. – Чего ты боишься, Андрас?

– Это все усложнит.

Он через силу отстранился от меня, но я удержала его за футболку и прищурилась, когда он снова навалился на меня грудью.

Он! Мне нравилось, когда ко мне прикасался он.

– То есть?

– Мирея.

– Нет, пока не объяснишь, что имеешь в виду…

– Потому что и так все чертовски сложно! – взорвался он, и я вздрогнула. – Ты все время рядом, это постоянный кошмар, с тобой ни минуты покоя. Ты мучаешь меня, ясно? Теперь понятно?

В наступившей тишине не было слышно ни звука, даже нашего дыхания. Прошло несколько нескончаемых минут. Он сверлил меня взглядом, его лицо исказилось от напряжения и злости. Потом ровным голосом я сказала:

– Хорошо.

Я оттолкнула его руками, села, поднялась с дивана и ушла в комнату. Вернулась уже с обувью в руках и остальными вещами. Андрас в ярости вскочил.

– И куда ты собралась?

– Домой. Очевидно же, что я сделаю тебе одолжение, – ответила я резче, чем хотела. – А знаешь что? Думаю, я пойду прогуляюсь.

Я бросила вещи на пол, и Андрас тяжело задышал, глядя на мой наряд. Толстовка едва прикрывала ягодицы, сквозь дыры на случайно порванных им колготках виднелась кожа. Я ни за что не выйду из дома в таком виде – я же почти голая, а на улице лютый мороз, еще и обуви нет. Но я делала вид, что у меня хватит смелости. Он зажмурился, прежде чем ответить, будто пытаясь сдержать нарастающий в нем порыв.

– Даже не думай, – предостерег он, глядя на меня убийственным взглядом.

– Тебя что, это волнует?

– В таком виде ты никуда не пойдешь, – прошипел он и решительно двинулся вперед, будто желая подтвердить слова делом, но я сделала шаг назад, прежде чем он успел дотронуться до меня.

– Не указывай мне! Я тебе никто, ты сам всегда это говоришь!

Упрямо наклонив голову, я направилась к двери, распахнула ее и вышла в коридор, намереваясь сделать то, о чем говорила. Я вела себя как ребенок, капризная девчонка, но его слова ранили меня, мной двигали слабость и импульс. Я была для него лишь обузой? Помехой? Именно поэтому он был таким раздраженным, когда проснулся?

Я прикусила губу от разочарования, под внешней стойкостью вспыхнула искра обиды. Надеялась сделать его счастливым, утешить, а выходит, ошиблась. Думала, что смогу подарить ему немного легкости и спокойствия, но Андрас видел во мне лишь тяжелую ношу.

Добравшись до одного из лифтов, я шагнула в открывшиеся двери. В нем стоял темноволосый парень в очках, с папкой в руках. Мы с Андрасом его уже пару раз видели.

Он ошеломленно уставился на мою одежду, а я нажала на уже горящую кнопку, чтобы лифт быстрее поехал. Двери почти закрылись, но вдруг в проем просунулась мужская рука, а следом вторая. Я сразу поняла, чьи это руки.

Под их напором створки разошлись, и я увидела растрепанного Андраса с перекошенным от бешенства лицом.

– Вернись в квартиру.

– Нет!

– Мирея, не заставляй меня заходить в лифт!

– Эй, все в порядке? – неуверенно спросил парень.

– Не лезь не в свое дело! – рявкнул Андрас, ткнув в него пальцем.

Тот вытаращил глаза. Не первый раз он заставал нас за подобными перепалками, но все же выразительно посмотрел на меня. Я лишь скрестила руки на груди, должно быть, на моем лице читался боевой настрой – он понял намек и вышел из лифта, чтобы поехать на другом. Мы остались вдвоем. Андрас заслонил собой проем. Его тело вибрировало от напряжения, глаза метали искры из‐под нахмуренных бровей. Андрас был одновременно прекрасен и страшен – как ангел смерти.

– Выйди! Быстро!

– Нет.

Он сделал шаг вперед, и я вжалась в угол, ясно давая понять, что выходить не собираюсь. Сначала он отталкивает меня, а потом приходит за мной – что, черт возьми, ему нужно?

Андрас сжал зубы так, что раздался скрежет.

– Неужели ты не понимаешь, в чем дело?

– Я прекрасно понимаю, в чем дело, – ответила я, упершись спиной в металлический поручень на стене. – Ты сказал это в самом начале, все предельно ясно. А теперь отойди!

Андрас посмотрел на меня, кипя от раздражения, будто я действительно ничего не поняла – ни его самого, ни того, что он хотел сказать, будто непонимание – часть наших отношений.

Внутри все сжималось, он словно нарочно держал меня на расстоянии. Я подумала, что накануне вела себя слишком навязчиво, раз теперь он избегает близости, и теперь сгорала от стыда.

– Отойди, – тихо повторила я, – я хочу уйти.

– Куда?

– Куда подальше, Андрас. Подальше от тебя! – сорвалась я.

В очередной раз я нашла убежище в гневе, единственном чувстве, за которым легко спрятать страх и уязвимость. Я никогда не позволяла так унижать себя, но с Андрасом снова и снова попадала в одну и ту же ловушку, надеялась, что он выберет меня, и отчаянно искала путь к его сердцу, хотя оно и оставалось недосягаемым.

– Это не то, чего ты на самом деле хочешь, – сказал он, приближаясь.

Он казался великаном, и с каждым шагом правда в его словах звучала все громче. В ярости он становился пугающе величественным, опасным и ослепительно красивым – и я не могла этого выносить.

– Еще как. Именно этого я хочу, – упрямо ответила я. Мой голос прозвучал настолько убедительно, что в мрачном взгляде Андраса вспыхнул странный блеск. – Сейчас я желаю этого больше всего. Так что не беспокойся, я избавлю тебя от нужды терпеть мое присутствие.

Конечно, это ложь. Я жаждала того, кто стоял в нескольких шагах от меня, носил имя падшего ангела и имел самые прекрасные на свете глаза, в которых отражались мои мечты. Когда он моргал, сквозь его темные ресницы я видела затмения в лазурном небе и россыпи звезд. И рисовала в воображении финал сказки, где он выбирал не заколдованную принцессу, а одинокую королеву, что ждала его день за днем. Но, наверное, я наивна, королева должна понять: он не хочет быть с ней.

Я отвернулась от Андраса и хотела пройти мимо него, но не получилось. Он схватил меня за руку, резко остановил и развернул так, что волосы взметнулись в воздух. Замерев, смотрела на него, никогда прежде не видела его в таком бешенстве. Он дышал так тяжело, что на миг мне стало страшно. Я не понимала, что с ним происходит. Он казался чужим, измученным невыносимой болью. Мое сердце бешено колотилось.

– Ч-ч‐что?.. – пробормотала я, внезапно испугавшись темной силы, исходившей от него.

И тут Андрас сдался – мне, самому себе, тому, что бушевало в его душе. Он с силой притянул к себе и, прежде чем я успела что‐то понять, зажмурился и жадно прильнул к моим губам. По моему телу пробежала дрожь, ноги подкосились, а сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Сознание отключилось. На меня обрушился стремительный поток неуправляемых эмоций, и я вцепилась в Андраса, чтобы не упасть.

Его поцелуй был неистовым, полным гнева и отчаяния. Он впился в мои губы так, словно от этого зависела его жизнь, будто он не мог дышать, а я оставалась его последней надеждой. Потом Андрас прижал меня к стене, я обняла его, отвечая на поцелуй и пытаясь поспеть за его напором. Он целовал меня так жадно, что у меня земля ушла из‐под ног.

Пусть будет таким финал нашей истории. Пусть это станет нашей последней страницей – горькой и необыкновенной, украшенной золотым орнаментом, которую читаешь со слезами облегчения.

Скажи мне, что все кончится так. Вырви все следующие страницы, прошу, скомкай их, пусть у нашей истории будет глупый счастливый конец…

– Ты сводишь меня с ума. – Он схватил мои волосы, заставляя разделить ту муку, что терзала его изнутри.

Ошеломленная, я вдохнула его горячее дыхание и посмотрела в дикие глаза, полные страдания. Никогда еще не видела его таким!

– Мне тяжело быть рядом с тобой, а теперь ты спишь в моей постели, дом наполняется твоим чертовым ароматом, а ты разгуливаешь по квартире, будто ничего и не происходит. Ты жестокая, черт возьми, – выдавил он, как будто под страшной пыткой, но которой он не хотел избежать.

Я постаралась восстановить дыхание. Наверное, это он пытался сказать мне. Андрас прижался лбом к стене рядом со мной, словно обессилев.

– Кричи на меня, если хочешь. Толкни, ударь! Скажи, что я подонок и ты меня ненавидишь, что у меня отвратительный характер и ты не хочешь меня видеть. Но прошу, только не уходи!

Его боль заполнила и мое сердце. Сожаления и старые раны разрывали ему душу. Они убедили Андраса, что любовь всегда связана со смертью. Его душа корчилась в агонии, разрываясь от чувства вины, которое изводило его, беспощадно терзало сердце и разум, наказывало за любую привязанность и шептало, что любовь оборачивается бесконечными страданиями.

Неправда, что Андрас не умел любить. Неправда, что он на это не способен. Возможно, он навсегда останется тем парнем с ангельским взглядом и дьявольской улыбкой, тем, кого никто не сможет удержать рядом. Но если он полюбит, то вырвет себе сердце голыми руками, чтобы в нем не осталось места ни для кого, кроме того, кого он любит.

Он отдал бы все тебе, и только тебе. Видел бы тебя в каждом взгляде, чувствовал в каждом прикосновении, в каждом аромате. Твой образ был бы навсегда внутри него. Скрестив руки и со своей мерзкой ухмылкой, он охранял бы воспоминания о тебе от всего мира. Защищал бы тебя молча, тайно, по‐своему – жестко и яростно, ведь он никогда не знал ласки и не ждал ничего взамен.

И если однажды ты ушла бы, то не стал бы удерживать. Но продолжил любить тебя всей душой, ты осталась бы его частью, навсегда заняв свое место в его жизни. Никто не смог бы тебя заменить.

Он уже такой для меня, только он еще не знает об этом. Для меня Андрас уже стал тем единственным, кого никто и ничто не вытеснит из сердца.

Я осталась после тех слов Андраса. Не знала, перестанет ли он меня отталкивать и станет ли более искренним после случившегося на лестничной площадке, но то, что он сказал, пустило во мне росток – стойкий, упрямый, ведущий к свету. Он дал мне надежду. Странное ощущение, непривычное для меня. Андрас по‐своему дал понять: он хочет, чтобы я была рядом, не уходила.

Мы провели день вместе, пока Кармен не вернулась с Олли. Она явно испытала облегчение, увидев меня. Когда Андрас взял девочку на руки, Кармен улыбнулась, радуясь, что он ведет себя как всегда или даже чуточку спокойнее, чем обычно. Потом старушка перевела взгляд на меня, будто считала это моей заслугой.

Я даже спросила, можно ли мне переночевать у него, ведь на следующий день клуб будет закрыт и на работу идти не нужно. В его мрачном взгляде мелькнула настороженность, он нахмурился, но не сказал «нет».

Я лежала на свежем белье и любовалась им. Он спал, уткнувшись в подушку. Прядь волос упала на лоб, заслонив часть лица. Умиротворенный, он казался еще красивее: плавный изгиб скул, сомкнутые длинные ресницы, губы, тихое глубокое дыхание.

Ему снился сон?

Завороженная этой картиной, я протянула руку, чтобы коснуться его, хотела запомнить каждое мгновение. Во сне он казался таким кротким. Трудно было поверить, что в этом спокойно спящем человеке скрывался дерзкий, пронзительный взгляд, в груди таился низкий, хрипловатый голос, а в каждом наклоне головы и слове – насмешка или вызов.

Вдруг его ресницы дрогнули – он такой милый.

Стоп… Андрас – милый?

Будто услышав, как я его назвала, он поднял брови. Медленно открыл глаза, лицо исказила недовольная гримаса.

На секунду показалось, что он пытается понять, кто посмел прервать его сон. Но когда, еще толком не проснувшись, увидел меня рядом с собой, гримаса исчезла, и он замер, уставившись на меня.

– Доброе утро, – прошептала я, свернувшись клубочком на кровати.

Андрас посмотрел мне в глаза, затем на губы. От него исходил аромат грез, желания и чувственности, и, боже, эта его томная, жгучая привлекательность ранним утром могла бы подорвать выдержку любой женщины.

– Я не хотела тебя будить, – сглотнула я. Он по‐прежнему молчал. – Просто… мне нравится смотреть, как ты спишь.

Андрас глубоко вздохнул. Его взгляд потеплел, а через мгновение глаза наполнились страстным желанием.

Раньше я бы никогда не решилась сказать ему такое. Но рядом с ним я становилась мягче, позволяла себе быть слабой. Уверена, он это замечал.

Он на миг закрыл глаза и, кажется, выругался про себя. Потом протянул руку, обнял меня за бедра и притянул к груди. У меня перехватило дыхание, когда он решительно поцеловал меня, заставив замолчать.

Его жадные губы прижались к моим со звонким чмоком, язык двинулся дальше.

По телу снова пробежали мурашки, это было восхитительно. Сердце билось так часто, что было трудно дышать, а щеки горели.

Как и всегда, когда он меня целовал.

Кровь кипела, живот сводило сладкой дрожью, а из‐под ресниц будто бы плясали искры, глаза сияли как звезды.

Моя душа раскрывалась, как шкатулка с драгоценностями, и все тело сверкало от этого неповторимого чувства: губы – как рубины, а глаза – как аметисты.

Мне все еще трудно было поверить, что тот грубый, надменный парень, с которым я столкнулась однажды вечером в клубе, сейчас целовал меня так, словно хотел завладеть каждой клеточкой моего тела, он настойчиво целовал меня, его язык погружался в мой рот неторопливо, но неумолимо.

Он навалился сверху.

Андрас прижал меня к матрасу, силу его желания я чувствовала между своих ног. Мы все еще были одеты, но его мозолистые руки уже скользнули под майку и жадно сжали грудь. Я застонала в его губы, ощущая, как шершавые подушечки пальцев терлись о сосок, царапая нежную кожу. На коже проступил пот, и на секунду мне показалось, что я больше не выдержу. Вцепившись в его волосы, я дрожала от слишком сильных эмоций.

– Андрас…

С хриплым вздохом он отстранился и посмотрел на меня горящими глазами. Его дыхание сбилось, губы опухли.

Не было мужчины красивее. Такого же соблазнительного, свирепого и противоречивого, как Андрас. Конечно, он признавался мне в своих чувствах, только когда кричал на меня или рычал, будто от мучившей его боли, но я знала – его броня дала трещину.

А я думала только о нем.

Всегда. Каждую секунду. Все время.

Подойди ближе.

Посмотри в мои глаза, ты увидишь в них свое отражение.

– Что ты со мной делаешь? – прошептал он, уткнувшись лбом в изгиб между моей шеей и плечом. В голосе прозвучало страдание из‐за раздиравших его противоречий. Эти слова запали мне в душу, привели в смятение.

По телу снова пробежала дрожь, и закружилась голова.

Будто я одновременно падала и взлетала в бирюзовые небеса, наполненная странным чувством. Будто воздух обжигал легкие, а солнечные лучи ослепляли.

Что со мной происходило? Может, я умирала?

Но длилось это недолго – тишину нарушило тихое всхлипывание. Жалобное. Как у котенка, зовущего маму.

Олли.

Андрас что‐то пробормотал. Он не хотел отпускать меня. Казалось, наоборот, он стремился удержать меня в этом жарком клубке простыней, среди своих фантазий, которые хотел воплотить со мной.

Он сдавленно простонал, сел и неохотно разжал объятия.

Я смотрела, как он поднимается с кровати, как перекатываются мышцы на спине, когда он проводит ладонью по затылку и расправляет плечи.

Наблюдала за ним, пока он не скрылся за дверью. Спустя несколько минут вернулся с Олли на руках. Девочка смеялась и обнимала ладошками его лицо, желая ему таким образом доброго утра.

– Да, – пробурчал растрепанный Андрас низким голосом. – Голубые рыбки. Конечно.

– Зеблы!

– И зебры, – добавил он, чем ее сильно порадовал. Олли пискнула от восторга и ткнула ему пальчиком в щеку. Днем раньше они с Кармен смотрели документальный фильм по телевизору, и теперь девочка воодушевленно рассказывала об этом.

– Где же эта уточка… – пробормотал он, пытаясь нащупать возле кресла резиновую игрушку, от которой сестренка без ума. Он протянул ее Олли, и девочка просияла. Она обняла Андраса и прижалась головкой к его груди.

Она не знала, что Андрас сделал, чтобы защитить ее.

Не знала, что ему пришлось сражаться за нее, чтобы они могли вот так обниматься.

Не знала, как он рисковал и что продолжал жертвовать собой каждый день, лишь бы спасти ее от чудовища, разрушившего его жизнь.

И это он, бессердечный парень с безжалостной ухмылкой, внушавший всем такой ужас?

– Пойдем завтракать, – сказал он мне. Я смотрела в его ясные глаза, пока Олли осыпала его нежными поцелуями. – Знаю, ты голодна. Я купил тебе «Нутеллу».

Есть жесты, которые значат больше, чем слова. Банальные, иногда немного смешные. Но именно в этой простоте есть нечто, что делает их бесценными. Эту истину я поняла тем утром.

Впервые у меня была возможность увидеть, как Андрас заботится об Олли как любящий старший брат: держит ее одной рукой, другой открывает дверцу кухонного шкафчика, готовит ей еду, одевает и аккуратно причесывает.

Он воспринимал ее смешной лепет всерьез, и это казалось мне безумно трогательным. Никогда не говорил свысока, не относился к ней как к несмышленому дитяти: слушал каждое слово и, неся ее на крепком плече, отвечал так, будто ее болтовня – нечто очень важное.

Ни разу не рассердился на нее. А она его просто обожала: приносила любимые игрушки, засыпала у него на груди, позволяла кормить себя с ложки и терпела два нелепых кривых хвостика, которые он делал, – его руки казались слишком большими для этих крошечных резинок.

Моя душа таяла, сердце трепетало, когда я, наблюдая за их утренней рутиной, уютно закутавшись в подаренную толстовку и понимая: ты именно там, где и должен быть. Как будто вошел в дом и ощутил знакомый запах, которым пропиталась и одежда, и ты сам. Ты понимаешь, что здесь твое место.

Сколько бы других ароматов ты ни почувствовал, какое море цветов тебя ни окружало бы, как далеко ты ни отправился бы и в каком океане ни плавал, этот запах – запах твоей души – смыть невозможно. Это запах твоих слез, снов, воспоминаний, тех мгновений, когда ты был счастлив. Это запах любви. Настоящей.

Если бы не…

– Руби меня поцеловала.

Вода брызнула на стойку. Я поперхнулась от неожиданности и застыла с бутылкой в руках. Думаю, на моем мокром лице отчетливо виднелось удивление.

– Что? – я уставилась на Джеймса.

Тот стоял с видом побитой собаки. До открытия еще оставалось немного времени, мы были в баре одни. Я вытерла подбородок и попыталась взять себя в руки.

– Ты имеешь в виду… в губы? – спросила я, как полная идиотка.

Он кивнул, продолжая смотреть вниз, словно провинившийся ребенок, которого поставили в угол.

– Она предложила выпить кофе. Ничего необычного, ведь это же Руби. Мы поболтали, посмеялись немного, провели вместе пару часов. А потом я проводил ее до дома, и она… поцеловала меня, – обреченно сказал он.

От волнения я даже перестала дышать.

– А потом?

– Потом я, ну…

– Что?

– Я сбежал.

– Ты… – У меня дернулось веко. – Сбежал?

– Я запаниковал!

Запаниковал? Серьезно? Человек, который кадрит девушек фразами вроде «Эй, ты, случайно, не “Гугл”»? У меня только один запрос: ты, испугался поцелуя?

– Ты просто развернулся и ушел? – возмутилась я.

– А что я должен был сделать? Она застала меня врасплох!

– Не знаю! Но не убегать же, как будто тебя убивают!

Я точно не самый подходящий человек для таких признаний, потому что его тревога тут же передалась мне, а сохранять хладнокровие я не умела. Мне казалось, будто он сунул мне в руки огромную горячую картофелину и ждал, что я буду жонглировать ею или, как фокусник, заставлю ее исчезнуть.

Да, у меня были кое‐какие подозрения, я порой замечала, как Руби смотрит на него, глубоко вздыхает, но никогда не думала, что она решится на поцелуй. Уже чудо, что Джеймс не рухнул в обморок прямо у нее на пороге.

– Ты должен с ней поговорить, – сказала я, уперев одну руку в стойку, а другую – в стену, чтобы перекрыть ему путь к отступлению. Он посмотрел на меня с ужасом. – После смены иди к ней и скажи, что струсил. Веди себя по‐взрослому и скажи ей правду!

– Как ты смеешь! – защищался он.

– Смею что?

– Думать, что я могу вести себя как взрослый!

Когда дело касалось чувств, Джеймс проявлял поразительную инфантильность – он мгновенно превращался в подростка. Забивался в раковину, как улитка, его приходилось чуть ли не силком вытаскивать из укрытия, чтобы заставить взять на себя хоть какие‐то обязательства.

– Послушай, – я не отступала, – я не позволю тебе уклоняться от объяснений, как тогда со мной!

– Ну прости, что я застал сумасшедшего начальника охраны за тем, что он бесстыдно хозяйничал у тебя между ног!

– Дело не в этом! – взвизгнула я. – Вопросы нужно решать, Джеймс, а не убегать от всего и ото всех! Тебе тридцать лет, ты взрослый мужчина и боишься поговорить с девушкой?

Ему явно не понравилась моя реакция, он частично хотел переложить проблему на меня. Джеймс втянул голову в плечи и замолчал.

Однажды он признался, что не ищет любви; серьезные отношения тяготили его, а если он пытался играть по правилам, то это было неестественно и некомфортно для него. Тогда я приняла его ответ. Но сейчас ситуация куда сложнее и деликатнее.

Когда я в последний раз говорила с Руби? За последние дни мы лишь перекинулись парой слов между заказами и изредка сталкивались в раздевалке. Каково ей сейчас?

В груди у меня что‐то болезненно сжалось. Я сурово посмотрела на Джеймса и впервые ощутила, что отдаляюсь от него и встаю на сторону другого человека.

– Что ты чувствуешь к ней? – спросила я.

– Не знаю, – пробормотал он неуверенно. – Люблю как друга. Она смешная, яркая, чуткая… Мне с ней хорошо, но я никогда не думал о ней так.

Я промолчала, но вспомнила случай, когда выплеснула содержимое стакана в лицо бывшему парню Руби. Тогда Джеймс отреагировал странно. Будто ему стало стыдно за себя, за то, что он не защитил Руби, как я. Он еще и напился, мы поругались, ведь он нарушил нашу договоренность.

Не знаю, понимал ли он, но очевидно, что Руби значила для него гораздо больше, чем он осмеливался признать.

– Иногда мы так глубоко прячем свои чувства, что начинаем верить, что ничего не чувствуем, – тихо сказала я. – Мы прячемся за ложью, смотрим на собственную душу с недоверием и даже с отвращением – только потому, что боимся, что над нами посмеются, нас отвергнут или не поймут. Мы боимся услышать «нет», и потому сами отстраняемся от того, что может нас ранить. Но это не защита, Джеймс, это изоляция, – мой голос неожиданно сорвался. – Закрываемся в себе, и никто не может до нас достучаться. Может быть, ты и правда ничего не чувствуешь к Руби и она для тебя всего лишь подруга. Но хотя бы дай себе шанс разобраться в этом, а не отвергай ее только потому, что страшно довериться своему сердцу. Не обижай ее. Она этого не заслужила.

Джеймс долго смотрел на меня исподлобья:

– Ты странная.

– Почему?

– Покраснела, оживилась, глаза загорелись. Заговорила о душе и стала вдруг мягкой… Что с тобой?

– Ничего, – быстро ответила я.

И все же мне почудилось, будто изнутри вместе с легким вздохом вырвалось скрытое тепло. Да что со мной? Мои глаза блуждали по залу, словно я могла увидеть его. Но Андраса не было. Он все еще отстранен за происшествие в раздевалке.

– Никогда не видел тебя такой, – продолжил Джеймс, пробудив во мне неожиданное осознание. – Дело в… нем?

Не знаю. Как это происходит, Джеймс? Как оставаться на земле, когда чувствуешь, что одновременно падаешь и летаешь? Когда в чьих‐то глазах оживают сказки, в которые никогда не верила? Когда он касается твоих шрамов и превращает их в золотые узоры?

Я не создана для грез. Для этой странной, невероятной радости. И все же я ее хочу. Хочу быть искрой, что загорается в глубине его глаз, когда он счастлив, и улыбкой, которая появляется на его губах без причины.

Хочу быть песней по радио, которая заставит его прибавить громкость и петь во все горло, хочу быть мурашками по коже, без которых он не захочет обходиться.

Я хочу быть лаской, что облегчит его страдания. Строкой, которую он рассеянно выводит на обрывке бумаги. Лбом, к которому он прижимается, когда слишком тяжело. Хочу быть его навязчивой мыслью и в то же время самым нежным воспоминанием, хотя нежность никогда не была моей сильной стороной. Хочу быть светом, который не даст ему спать ночью, и дыханием, которое убаюкает его. Хочу быть рукой, за которую он станет держаться и поверит, что сможет все выдержать. И я хочу всего этого, потому что я безнадежно, глупо и до ужаса…

– Влюбилась, – прошептал Джеймс. – Кажется, ты влюбилась.

Внутри меня все перевернулось. Казалось, упал занавес, зажегся ослепительный свет прожекторов, и на меня уставились сотни глаз. Меня захлестнула волна жуткой паники. И вдруг я услышала музыку, звучавшую во мне. Померещилось, что я растворяюсь в вечернем небе и вижу фантастические закаты. Дыхание обжигает легкие, ноги отрываются от земли, а сердце бьется так быстро, что сбивается с ритма.

Мне не терпелось увидеть его снова. Я хотела уткнуться ему в грудь, почувствовать его запах, ощутить прикосновение рук, прижаться к нему так, как ему нравилось, хотя он и делал вид, что терпеть этого не может. Хотела целовать его и дразнить, ссориться с ним. Мы никогда не мирились: наши поступки – признание в любви, а слова – оружие в битве.

Я чувствовала себя так, словно никто не объяснил мне мою роль. Будто я оказалась на сцене и должна играть в спектакле без подготовки: в глаза бьет свет софитов, в руках сценарий, эмоции переполняют меня.

«Смотрите на нее, видите эти глаза? Она сошла с ума. Сошла с ума от любви».

Может, я и на самом деле безумна. Может, окончательно потеряла голову, потому что после смены оказалась у его двери с бешено колотящимся сердцем и жгучим желанием быть с ним.

«Это неправда, неправда», – говорила я самой себе. Но когда Андрас открыл, и я увидела его чарующие глаза, то все сомнения внутри меня рассеялись – это конец!

Он поздоровался, его сияющий взгляд и низкий голос подтолкнули меня к нему в объятия, полные той же острой нужды: «Останься. Останься со мной!»

Это правда. Все‐все правда!

– Что случилось?

Он изучающе посмотрел на меня. Мои ноги словно приросли к земле. Они не увели меня, не помогли спастись. Наоборот, они шагнули внутрь квартиры, и Андрас закрыл дверь. Кармен на несколько дней уехала с подругой за город и взяла Олли с собой, так что он остался один.

– Мирея, что с тобой?

В горле стоял ком, я не владела собой, не понимала, что делаю. Хотела броситься ему на шею и поцеловать и в то же время спрятаться от него. Мне казалось, что я больше не могу сдерживать это чувство, оно билось в сердце, как птица в клетке, расправляя крылья, просясь в небеса, пытаясь вырваться наружу. То, что я ощущала, ненормально.

– В чем дело? Или в ком?

В тебе. С самого начала.

Ладони у меня вспотели. Андрас сделал несколько шагов навстречу мне. Его чертовы глаза, такие ясные, завороживали меня. Я почувствовала себя ужасно беззащитной и вдруг устыдилась своего нелепого, безумного поведения.

– Прости, – пробормотала я. Наверное, он думал, что я не в себе. – Я ошиблась. Я…

– Ты в порядке?

– Нет, то есть да, – пролепетала я сбивчиво, – ничего страшного, правда.

Я заставила себя улыбнуться, пытаясь его успокоить. Но он не поверил. Лицо Андраса потемнело, и в нем отразилась решимость стереть в порошок любого, кто посмеет причинить боль его близким. Он приблизился уверенной властной походкой, и я ощутила, как по телу пробежали мурашки, когда его исполинская фигура нависла надо мной, так что мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на него.

– Не лги мне, – потребовал он, – расскажи. Мне ты можешь сказать все.

От его мягкого и нежного тона у меня сжалось сердце. С каких это пор он так говорит со мной? С каких это пор он так смотрит на меня?

Он и правда не понимает, что сделал со мной? Что посеял во мне?

На глаза навернулись слезы. Андрас налил воды в стакан и подал мне, но я не стала его брать. Вцепилась ногтями в его запястье. Мне нужна опора в буре эмоций, охватившей меня. Чувство внутри меня трепетало и рвалось наружу.

– Андрас, – решилась я. – Андрас, я…

Я не договорила – это не моя роль по сценарию.

В квартире раздался шум. Застигнутая врасплох, я вздрогнула и отшатнулась, уставившись на входную дверь. Андрас резко обернулся. Мне показалось, будто все происходит как в замедленной съемке. Я слышала лишь собственное дыхание. Дверь распахнулась. Свет из коридора залил комнату. На пороге появилась фигура.

Стакан упал на пол с пронзительным звоном. Осколки разлетелись во все стороны. Я застыла в ужасе, не в силах поверить в происходящее: с ключом, поблескивающим в руке, стояло воплощение концовки моей истории с изумрудно‐зелеными глазами и прерывистым дыханием человека, сумевшего перехитрить смерть.

Там стояла она, такая прекрасная Коралин.

Как‐то мы с Олли смотрели «Принцессу‐лебедь» – мультфильм о заколдованной девушке Одетт: принцесса, превращенная злым волшебником в лебедя, вновь обретала человеческий облик только при свете луны. Ее жених, принц Дерек, чтобы разрушить заклятие, обещает признаться ей в вечной любви на балу во дворце. Но маг узнает о его плане и подстраивает ловушку: вместо Одетт на празднике появляется ее двойник. Так Дерек клянется в любви не той девушке. Он обрек принцессу‐лебедь на смерть, и она рухнула с небес облаком из перьев. Роковая ошибка разбила ей сердце.

Я всегда спрашивала себя: как он не заметил подлога? Как не понял, что это не она, не его любимая?

Да, они могли быть похожи, иметь одинаковые веснушки, лицо и запах, но должно же быть что‐то еще, нечто большее, особенное – то мягкое сияние, что исходило лишь из глаз любимой.

В последнее время я думала об этой истории каждый день. И надеялась, что я не та, другая, а Одетт – раненый, но горячо любимый лебедь, чье заклятие в конце концов разрушается, а страдания обретают смысл.

Но теперь… теперь настоящая принцесса вернулась. Она сняла проклятие. Воскресла, вышла из озера, бледная, как утопленник, задыхающаяся, но живая. Она жива. От изумления у меня глаза на лоб полезли. Я не могла пошевелиться, буквально окаменела. Не сон ли это – кошмар, которого я так долго боялась. Повисла жуткая тишина. Андрас замер.

– Андрас!

Коралин побежала к нему. А я стояла в углу, куда отступила, когда она вошла в квартиру. Стоя в тени, я смотрела, как она, такая восхитительная и прекрасная, бросается на шею Андраса, разрывая мне душу.

Мне теперь нечем дышать. Оказывается, вся моя жизнь заключена здесь – хрупкая, как лед на весенней реке, который вот‐вот расколется от жара их объятий. Я уже слышала ломкий треск, похожий на крик.

А потом она поцеловала его. Чуть привстала на цыпочки, ей даже не пришлось тянуться к нему – высокая, стройная и хрупкая, какими всегда бывают принцессы в сказках.

Я услышала сдавленный стон, свой собственный. Андрас, похоже, очнулся только после этого поцелуя. Он вздрогнул и обхватил ее лицо ладонями. Точно так же, как и мое накануне. Хотя он отстранился от нее, мое сердце уже разбилось на тысячи обломков, как падающий метеорит.

Коралин захлопала ресницами и восторженно улыбнулась, все еще прижимаясь к нему: «Я вернулась, вернулась к тебе».

Когда она произнесла эти слова, у меня будто выбили почву из‐под ног. Андрас смотрел на нее, явно потрясенный, но все же не в такой степени, как я.

Мой мир рухнул. Все, во что я верила, рассеялось, как дым. Я попыталась вспомнить, что он рассказывал об аварии: кровь, ее тело на дороге… И не нашла в памяти то, что искала, потому что Андрас никогда не говорил, что Коралин умерла. Ни разу не сказал этого. Ни разу!

Признавался, что ужасно страдает, что его мучает чувство вины, грызет изнутри, разъедает душу, внушая, что все случилось из‐за него, что это он во всем виноват. Но я не помнила, чтобы он говорил о смерти или о похоронах.

Я не задавала вопросов – слишком больно смотреть, через что ему пришлось пройти, с каким трудом он решился на это признание, рассказать о том, чем никогда ни с кем не делился.

Во всем виновата была только я, ведь я сама дописала главы этой истории, неверно истолковала реальность, теперь рассыпавшуюся у меня на глазах.

Но нет. Этого не может быть. Тот мужчина с собакой, он ведь сказал…

Он сказал: «Коралин сбила машина». А вовсе не: «Коралин погибла». «Больше я ее не видел», а не: «Она ушла так рано».

Она наконец‐то заметила меня. Наклонила голову, словно разглядывая странное существо – измученную девочку, дрожащую в тени чужого трона. И посмотрела так, словно говорила: «Я вернулась. Я здесь. А ты теперь можешь уйти».

– А это кто?

Я молчала. Перед глазами все плыло: пол качался, стены дрожали. Я выбежала, чуть не плача. Влетела в лифт, двери сомкнулись, унося меня подальше от них. От их переплетенных тел, от совершенной девушки.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда я вышла на улицу. Куда идти, где спрятаться?

Вдруг зазвонил телефон. Я вздрогнула, но, увидев номер, разблокировала экран и ответила. Голос на том конце линии что‐то говорил, я бессвязно отвечала, слишком подавленная, чтобы понять хоть слово.

Мой разум рисовал картины: они наконец остались одни, снова смотрят друг на друга и жадно сливаются в поцелуе. Обнимаются, желание разгорается, одежда падает на пол и…

– Мирея!

Чья‐то рука схватила меня. С телефоном у уха, я обернулась и увидела дикий взгляд Андраса. Я вздрогнула, слезы выступили на глазах.

– Мирея, ты должна меня выслушать!

Я отступила. Не могла даже говорить. Чувствовала себя совершенно разбитой.

– Я не знаю, почему она здесь, я не…

– Пусти меня, – я сбросила его руку. Так больно оттолкнуть его, но еще сильнее ранило то, как горько он смотрел на меня.

– Послушай!

– Ты ездил к ней, – я почти рыдала. – Когда исчезал и уезжал из города, ты ездил к ней.

Я надеялась, что это не так, что он скажет, будто я все неправильно поняла. В его взгляде мелькнула боль, и я поняла, что внутри его идет борьба, ведь признаться означало потерять меня. Словно он не привык к тем чувствам, которые испытывал. Словно не знал, как выразить словами хаос, творящийся у него в голове.

Я развернулась, собираясь уйти.

– Все не так, как ты думаешь! – Он снова схватил меня, но не с яростью, а в отчаянной попытке удержать. – Коралин… у нее… было повреждение спинного мозга, – выдавил он, будто заставляя себя. Ради меня. Чтобы объяснить мне. – Ей требовалась операция, а затем долгая реабилитация. Когда я потребовал у отца опеку над Олли и пригрозил ему, он ответил, что обеспечит лечение Коралин, оплатит все… Это было способом вернуть контроль над ней, распоряжаться ее жизнью, его рычаг давления на меня! Я ездил, только чтобы убедиться, что она действительно проходит лечение, что он сдержал слово. Но я с ней не виделся!

– Ты с ней не виделся, потому что винил себя и не хотел причинить ей еще больше боли, – возразила я, вырвавшись и отстранившись от него.

Андрас отреагировал на это движение так, будто я вонзила нож ему в сердце. Он смотрел, как я отхожу от него, как сторонюсь его прикосновений так же, как всегда избегала других.

– Скажи, что ты ее не любишь. Скажи, что не влюблен в нее.

Скажи, умоляю, что я не просто та, другая.

Что я не подмена, не ловушка, в которую ты угодил.

А он… он уставился на меня так, словно не понимал смысл вопроса. Ну конечно, какая я глупая – идиотский вопрос, ответ на который я уже знала.

«Он тебя не любит. Это видно» – воспоминание о мамином предупреждении стало последней каплей.

– Мирея!

Я обернулась. Такси замедлило ход и остановилось позади нас. Из приоткрытого окна показалась копна кудрей. Руби, все еще державшая телефон у уха, недоуменно наблюдала за происходящим. Не сказав ни слова, я быстрым шагом направилась к ней и забралась в машину. Я не смотрела в окно, когда такси, взвизгнув колесами, тронулось с места – не смогла. Я зажмурилась и заплакала.

Все эти месяцы я боялась ее возвращения. Дня, когда она вновь появится и потребует назад любовь, которая принадлежала ей по праву.

Я боялась ее. Я ненавидела ее, осыпала проклятиями, сходила с ума от ревности, от того, что она ушла из жизни, но не из сердца Андраса. Я злилась, и мне становилось чуть легче. Так я находила выход ярости, винила ее, чтобы облегчить страдания от любви, существовавшей в сказке Коралин, а не в моей. Я не могла соперничать с Коралин.

– Мирея, господи, скажи, что это был не…

В закусочной почти никого не было. Я сидела за столиком и рассматривала пол в черно‐белую клетку, неоновые лампы над алым прилавком, меню, в котором огромными буквами предлагались молочные коктейли и пончики с глазурью.

– Я увидела твое сообщение. Была не дома, поела на бегу, а потом села в такси и сразу тебе позвонила. Боялась, что уже поздно, но ты ответила.

Голос Руби заглушало жужжание ламп, но я и не обернулась.

Я написала ей, когда ехала на метро домой. В горле стоял ком, в душе – то волшебное чувство, от которого теперь остались одни руины. Всего лишь: «Руби, как ты?» Я не успела поговорить с ней во время смены: она весь вечер подходила к барной стойке, пряча глаза, а ушла раньше, чем мы с Джеймсом закончили уборку.

– Я бы хотела сказать, что ничего не слышала, но это неправда! – Руби посмотрела на чашку чая, сжимая ее в тонких пальцах. Я поняла: она приехала, потому что я плакала. – Давно это продолжается?

Продолжалось.

Я почувствовала, как стягивает кожу на щеках, там, где слезы уже высохли. Мой разум был ясен, я чувствовала себя разочарованной и разбитой, но мыслила трезво.

– Недолго, – только и пробормотала я. Желание говорить увяло вместе со всем, что погасло во мне.

– Ты и он – вы встречаетесь?

Я медленно покачала головой. Наши отношения с Андрасом можно назвать по‐разному, но мы никогда не были парой.

Когда я думала о нас, мне представлялись великолепные цветные витражи из древних церквей. Снаружи они кажутся темными, мрачными, тусклыми. Смотришь и думаешь: что в них особенного? Но внутри… внутри храма они сияют, как утренняя заря. Лучи солнца оживляют их ослепительные краски, и они загораются, как звезды из дымчатого стекла, переливами радуги среди ангелов с белыми крыльями.

– Порой самые сложные вещи объясняются очень просто.

Просто?

– Чувства – это сложно.

– Нет, Мирея. Чувства – это просто. Вот люди, они сложные, – горько сказала Руби. – Нет ничего более искреннего, чем любовь или боль. В чувствах нет притворства, нет лжи. Это самое подлинное, что у нас есть. Вот почему они нас так пугают. Мы бессильны перед ними. Совсем безоружны. Мы пытаемся замаскировать их улыбкой, заглушить молчанием, но в решете воду не удержишь. А тот, кто не готов это признать, обманывает сам себя.

Я повернулась к ней. Мой взгляд задержался на ее изящном профиле, на усталых глазах, словно обращенных внутрь себя, к самому сокровенному.

– Так ты себя чувствуешь?

– Я… – Она попыталась ответить, но ее опередили эмоции. Руби беззвучно заплакала. И правда, чувствам чужда фальшь.

– Боже, прости, – пробормотала она, вытирая слезы. – Черт, не знаю, что на меня нашло.

Она нервно засмеялась сквозь всхлипы в попытке преуменьшить значение своей реакции, но я посмотрела на нее с сожалением и пониманием. Дала ей немного времени прийти в себя, потому что прекрасно догадывалась, что у нее на душе.

– Джеймс рассказал мне, – прошептала я, нарушив молчание.

Это окончательно выбило ее из колеи.

– Ах, – вздохнула она, улыбнувшись дрожащими губами. Казалось, ей хотелось провалиться сквозь землю или исчезнуть без следа. Почему же безответная любовь так унижает? – Н-н‐ну конечно, я могла бы это предвидеть. В сущности, это пустяк, – опустив голову, сказала она, – ничего особенного. Он посмотрел на меня так… Ты бы видела его лицо! – Она рассмеялась. – До смерти перепугался. Чуть ли не поседел от страха. Должно быть, решил, что я идиотка.

– Руби, – прошептала я, стараясь поймать ее взгляд.

В ее глазах все еще стояли слезы. Как будто она в отчаянии говорила: «Мое сердце разбилось на осколки, но рядом нет никого, кто поможет собрать их».

– Мне было одиноко, – разрыдалась она, закрывая лицо руками. – Когда приехала в Филадельфию, я была совсем одна. Не знала города, безуспешно пыталась завести друзей в Milagro’s, мне никак не удавалось влиться в коллектив… По вечерам я возвращалась в пустую квартиру и оставалась в полном одиночестве. Ни одного близкого человека рядом! Джеймс первым начал общаться со мной, – прошептала она, – почувствовал, как мне тяжело, и всегда старался рассмешить. Оставался со мной поболтать после закрытия, подбадривал, чтобы я сблизилась с другими девчонками, провожал меня ночью домой… Я жила лишь мыслью о том, когда снова его увижу. Никогда ему этого не говорила, но я полюбила клуб благодаря ему, осталась благодаря ему. Когда появился Оуэн, думала, что преодолела эту влюбленность, что… что забыла. Думала, ничего больше не чувствую, а на самом деле… – Она всхлипнула. – О Мирея, я все испортила.

Руби изливала душу за красным пластиковом столиком. Слезы скатывались по ее лицу, как падающие звезды. Я смотрела на эту добрую открытую девушку, что поддержала меня в первый вечер. Ту самую, чье тепло так долго напоминало мне о боли утраченной дружбы. Ту, кого я сама оттолкнула и кто никогда меня за это не осудил бы.

Я пересела и устроилась рядом с ней на диванчике. Молча придвинулась ближе, слегка касаясь ее плечом. Возможно, стоило взять ее за руку или обнять, но я задумалась: понравилось бы мне самой такое в этот момент? Не уверена.

– Ты не испортила все только потому, что любишь, – сказала я. – Можно хранить это в сердце, оберегать и все же нельзя стыдиться своих чувств. – Я плотнее прижалась к ней, чтобы она ощутила мою тихую поддержку. – Неразделенная любовь рождает столько всего: ощущение ненужности, уязвимости, вины. Мы хотим перестать страдать, вырвать из груди боль, но это невозможно.

Руби продолжала плакать. Я положила голову ей на плечо, сомневаясь в правильности этого жеста. Мама всегда говорила, что это мой язык нежности. Когда я по‐настоящему кого‐то обнимала, когда хотела быть рядом в тяжелые минуты, клала голову на плечо или даже прикасалась лбом – так я выражала привязанность.

– И что же тогда делать? – спросила она, растерявшись от моего жеста.

– Просто любить.

Она приняла мои слова как горькое лекарство и прислонилась ко мне.

Посмотрите на нас! Две девушки, обе с разбитым сердцем, за столиком круглосуточной закусочной. Утешаем друг друга по очереди. Может, и она играла роль, предназначенную не для нее? Скорее всего, нет. Руби намного лучше меня: добрая, мягкая, искренняя, всегда готова протянуть руку помощи, а самое важное – она умеет прощать.

Наверное, это ее история – сказка, в которой она главная героиня. Лебедь, что, упав, находит в себе силы разрушить проклятие и снова взлететь в небо.

– Вот не повезло нам, – пробормотала она спустя некоторое время. Мы все так же сидели, прижавшись друг к другу и сдавшись судьбе.

– Зато компания неплохая…

Ее плечи затряслись – она смеялась. Я смогла развеселить ее в такой момент? Хоть чем‐то смогла помочь.

– Обстановка, правда, могла бы быть и получше, – заметила Руби, глянув на официанта за стойкой, уставившегося в телефон. – Интересно, что он о нас думает?

– Ничего, совсем ничего. Он даже горячий шоколад не принес, хотя я заказывала, – устало проворчала я.

Руби хихикнула. От ее смеха мне стало легче.

– Знаешь, что нам стоит сделать? – сказала она. – Забыть об этом, надеть красивые платья и пойти развлекаться.

– Развлекаться? Да ты с ума сошла.

Позволь мне навсегда остаться в этой апатии.

– Глупости. Мы слишком молоды и хороши собой, чтобы падать духом. К черту этих двоих! – Она выпрямилась и хлопнула ладонью по столу. – Устроим вечеринку!

Бедняжка. Должно быть, она обезумела.

– Ничего мы устраивать не будем. Я не собираюсь праздновать то, что мое сердце растоптали, – пробормотала я, но Руби тряхнула меня, и я скривилась от раздражения.

– Мы не будем отмечать наши неудачи в отношениях. Мы будем чествовать нас самих! Ты ведь сама сказала: в жизни остается просто любить, правда? Так давай любить себя! – В ее глазах загорелась вновь обретенная решимость.

Я уставилась на нее исподлобья, как же все тоскливо и уныло.

– Мы станем развлекаться каждый вечер. Знакомиться с парнями, танцевать – будет здорово! Напишу Камилле.

– Руби, уже за два часа ночи, – напомнила я, но она уже держала телефон в руках и зашла в чат девчонок с работы. Когда‐то мне пришло уведомление: «Вас добавили в чат Star Whores»8. Очевидно, среди девушек нашлась фанатка «Звездных войн».

– Мы устроим вечеринку. Надо всем рассказать!

– Всем? Но кому – всем?

– Не тем, о ком ты думаешь. Их мы не позовем! – Она зловеще улыбнулась, а я проверила ее чай. Может, ее чем‐то накачали? – Давай! Будет весело. Нам они не нужны. Нам достаточно самих себя. Мы… – она осеклась и вдруг стала серьезной. – Я рада, что сейчас здесь с тобой.

Я поняла, что она никогда не прекращала попыток достучаться до меня, что оставалась рядом, даже когда я не знала об этом, что, может быть, в этом мире есть не только плохие, но и хорошие люди, такие, как она.

Я одарила ее благодарным взглядом. Она удивилась, увидев, как уголки моих губ дрогнули в улыбке, и я сказала:

– Спасибо, что приехала за мной.

Руби просияла и обняла меня. Я покраснела и вырвалась.

– Не перебарщивай, – пробормотала я смущенно, а она, заметив мою реакцию, расхохоталась и прижала меня к себе еще крепче.

Сделала это нарочно, потому что знала, что мне это не по душе, потому что забавлялась, ставя меня в неловкое положение, и ей все равно, что я немного странная, ведь в глубине души она знала – я тоже умею любить.

И, закрыв глаза в ее объятиях, я осознала: именно она первой по‐настоящему протянула мне руку помощи.

– Черт! Кажется, мы перестарались.

В пентхаусе возле Мидтаун-Вилладж, где Сабин и Джанин жили с подругами, гремела музыка. Квартира была потрясающей: пестрый интерьер, огромные окна, в стеклах отражались далекие огни небоскребов и водоворот тел рядом с нами, свет ламп и поток спиртного.

После ночи в закусочной прошло несколько дней. Надо отдать Руби должное: она сдержала слово, данное в порыве безумия. Люди все приходили, воздух вибрировал от рева колонок, все были уже навеселе.

– Слишком много народа. Ситуация вышла из‐под контроля.

– О чем ты? Все идеально. Полный хаос, ночь теплее обычного, и ты выглядишь просто восхитительно.

На мне было блестящее перламутровое платье, как будто сотканное из капель росы, перекликавшееся с сиянием моего макияжа. Руби улыбнулась мне. Последние дни я жила у нее. Не могла даже подумать о том, чтобы вернуться домой и встретить Андраса или, что хуже, Коралин.

Она наверняка переехала. От мысли, что она за стеной, мне становилось невыносимо тошно. Я представляла, как она ходит по дому, нежно обнимает Олли, как Коралин раздевается в комнате Андраса, потому что ее присутствие его не напрягало. Она не усложняла жизнь. Могла прикасаться к нему, когда хотела. Они ложились на кровать, он вдыхал аромат ее шелковой кожи и наваливался на нее, устроившись между ее стройных ног, пока она не выгибалась в…

– Перестань думать о том, о чем ты думаешь. – Руби отбросила мои волосы на спину и посмотрела прямо в глаза. – Я вижу, когда он у тебя на уме, знаешь? У тебя сразу появляется морщинка между бровями. Сегодня я хочу видеть тебя веселой.

– Легко сказать, – пробормотала я, глядя на Руби в платье цвета заката, волосы закреплены заколкой. Выглядит просто потрясающе. – Мы же три ночи подряд просидели у тебя дома на диване. Ели мороженое и смотрели эти ужасные фильмы, которые тебе так нравятся.

– А сейчас все отлично, – заявила она, уперев руки в бока. – Мы можем даже пофлиртовать, не думая о последствиях… Смотри, какой красавчик.

Я увидела, как Джанин, размахивая руками, спорит с парнем с кожей шоколадного цвета. Они явно оскорбляли друг друга. Он был высокий, модельной внешности, баскетбольная майка обнажала накачанные руки.

– Все в порядке? – прощебетала Руби, когда он шел мимо нас, покачивая головой. Он скользнул взглядом по ее очаровательному лицу, а потом посмотрел на меня.

– Продаю сестру, не интересуетесь?

Она приложила руку к груди:

– Ты брат Джанин?

– Ага! Собирался остановиться у нее на неделю перед важнейшими отборочными в моей жизни, а она что делает? Устраивает вечеринку! Кто, черт побери, ее надоумил?

– Наверное, какой‐то сорвиголова, – прочирикала Руби с ослепительной улыбкой.

Она явно пошла вразнос. Я сдержала смешок и под каким‐то предлогом отошла от них.

Люди танцевали с бокалами в руках, целовались у стен и на диванах; в воздухе витали запах пива и одеколона. Я подумала, что у Сабин и Джанин, должно быть, очень состоятельные семьи, раз они смогли позволить себе такую квартиру.

Несколько парней пытались меня остановить, кто‐то – даже взять за руку. Я пробиралась сквозь толпу, и вдруг мне показалось, что я увидела знакомое лицо.

Это был Джеймс. Руки в карманах брюк, рукава рубашки закатаны до локтей, а глаза бегали по сторонам.

– Привет, – поздоровался он, когда я подошла.

Должно быть, мое удивление было слишком явным, потому что он бросил на меня странный взгляд.

– Что ты здесь делаешь?

– Я? Тут все. Камилла рассказала про вечеринку, слух разлетелся моментально. Пригласили всех. Даже тех, кто работает в других заведениях. – Он всмотрелся в мое лицо. – Что такое? А ты отлично выглядишь…

– Джеймс, – я пристально посмотрела на него, уже зная ответ на свой вопрос, – ты говорил с Руби?

– Еще нет.

– А чего ты ждешь?

Он шаркнул ботинком по полу и пожал плечами:

– Мне нужно все обдумать!

Его тон меня разозлил. Почему бы не объясниться с ней, вместо того чтобы игнорировать? Я, с трудом скрывая раздражение, отвела взгляд, и он это заметил.

– Почему мне кажется, что ты сердишься на меня? Уже несколько дней вижу упрек в каждом твоем взгляде. Понимаю, что ты переживаешь за нее, Мирея…

– Я переживаю за вас обоих. Ты же знаешь, – сказала я, чтобы он не истолковал мое поведение превратно, – но ты делаешь ей больно. Ты столько раз подталкивал меня к ней. Ты всегда был внимателен к Руби, хорошо относился, заботился, а теперь она как будто чужая для тебя. Можно узнать, чего ты боишься?

Джеймс не ответил. Мне вдруг показалось, что я читаю нотации подростку. Я представляла, как ему трудно, но не могла оправдать его поведение. Возможно, потому что и сама оказалась по ту сторону баррикады: страдала из‐за того, с кем не могла быть. Я понимала Руби лучше, чем хотелось бы.

Может, он что‐нибудь и ответил бы, но тут к нам подошла Камилла. Она схватила его за руку и потащила за собой, чтобы найти бутылку джина, которая куда‐то запропастилась, а он так радостно ухватился за возможность улизнуть, что мне захотелось догнать его и придушить.

Рядом завизжали какие‐то девушки, мое внимание переключилось на них. Я узнала их: они работали в клубе. Прикрывая рты руками, визжали и возбужденно таращились на что‐то, будто увидели чудо. Наверное, брат Джанин снял майку и лил выпивку на накачанную грудь…

– Мирея! – кто‐то схватил меня за запястье и потащил по коридору в сторону спален.

Я споткнулась о швабру, когда меня грубо втолкнули в кладовку. Руби торопливо захлопнула дверь.

– Да что за черт!..

– Мирея, у меня для тебя две новости: хорошая и плохая.

Я похолодела:

– Начни с плохой.

– Райкер здесь.

– Что? – Меня едва не хватил удар. – Что?! А хорошая?

– Хорошая – это то, что ты суперкрасотка, – она подмигнула, а я в панике уставилась на нее.

– Слушай, Руби, Джеймс тоже здесь, думаю, он на кухне.

Она напряглась, и на ее лице проступило то же самое выражение ужаса.

– Он меня видел?

– Не знаю. Но мы же не можем торчать здесь вечно. Придется выйти.

– Ты первая.

– Я согласилась смотреть с тобой «Отпуск по обмену», так что ты мне должна. Иди!

– Потрясающий фильм! – с обидой прошептала она.

– Да ну тебя, Айрис такая нелепая! В реальной жизни ты подумала бы, что она милая? Нет, решила бы, что у нее с головой проблемы!

Мы обе вздрогнули, когда дверь распахнулась. Перед нами страстно целовались парень и девушка, он почти засунул руку ей в трусики. Нам ничего не оставалось, как выбраться из своего укрытия, чтобы дать им побыть наедине. Придется встретиться с реальностью лицом к лицу.

– Что мы вообще делаем? Не станем прятаться, – объявила Руби, я с сомнением посмотрела не нее. «Ах вот как?» – Мы пойдем туда и сделаем вид, что у нас все в порядке. Станем веселиться. Будет круто. Мы не должны позволить им испортить нам вечер. Поняла?

Ее безосновательная решимость неожиданно убедила и меня. Мы вернулись на вечеринку, и Руби моментально выпрямилась, заметив, как на нас устремились мужские взгляды. Но стоило ей увидеть в толпе торчащие вихры Джеймса, она тут же сбежала. Я осталась одна, и дальше все произошло так быстро, что я не успела опомниться.

Я ощутила его присутствие почти физически, как будто меня током ударило. По спине пробежали мурашки, а дыхание перехватило, когда в гуще толпы я увидела его дикие глаза, казавшиеся темно‐синими в свете ламп.

Заметила, как он выделялся среди всех, как каждая девушка оборачивалась ему вслед, будто увидела ожившую мечту или ночной кошмар, о котором никогда не осмелилась бы рассказать вслух.

Меня бил озноб, ноги не слушались, и я попятилась к выходу на террасу. В панике налетела на того, кто как раз заходил внутрь комнаты.

– А где твоя подруга?

Это был брат Джанин. Краем глаза я заметила, как за спиной показался Андрас, он шел ко мне. Я снова обернулась, дыхание сбилось, разум заволокло туманом. С дрожью в голосе выпалила:

– Хочешь поцеловать меня?

Он поднял брови и оглядел меня с ног до головы.

– Ты это серьезно?

– Хочешь или нет?

– Слушай, ты, конечно, сногсшибательная, но для начала, может, хоть имя свое скажешь?

– Мирея.

Я вновь оглянулась – Андрас приближался. Сердце забилось так, что казалось, вот‐вот выскочит из груди.

– Ну так что?

На его лице мелькнула самодовольная улыбка.

– Ты всех парней так охмуряешь?

Я вцепилась в край его майки и шагнула ближе. Как, ради всего святого, вообще соблазняют мужчин?

– Слушай…

– …Джей.

– Слушай, Джей, или ты целуешь меня сейчас, или я найду кого‐то другого, – заявила я, глядя на него снизу вверх.

Моя жалкая угроза вызвала у него улыбку. Наверное, он подумал, что я просто пытаюсь заставить его ревновать. Криво ухмыльнулся и запустил руку в мои черные волосы.

Наклонился, чтобы дотянуться до моего лица. Боковым зрением я увидела, как Андрас напрягся. А потом поднялась на цыпочки, закрыла глаза и позволила его губам коснуться моих. От Джея пахло алкоголем и гелем для душа, я тщетно пыталась убедить себя, что мне нравится это сочетание.

Не прерывая поцелуя, мы вышли на террасу, вдалеке мерцали огни города, я попыталась изобразить страсть. Меня взбесило, что его руки оказались на моих ягодицах. Несколько раз убирала их, но он снова клал их туда же. Мне не хотелось, чтобы он трогал меня так, но я изо всех сил старалась не думать об этом.

Я мысленно отругала себя за то, что вдруг захотела, чтобы эти губы превратились в другие, жадные и безудержные, чтобы почувствовать их свежий опьяняющий вкус, от которого кружится голова и трепещет сердце. С трудом заставила себя сосредоточиться на том, что делала, и нехотя обняла Джея за шею.

Андрас ушел? Он поверил?

– Руки!

Я оцепенела и при звуке хриплого, искаженного гневом голоса, прозвучавшего совсем рядом, покрылась мурашками.

– Что? – пробормотал брат Джанин. Я старалась не дрожать, яростный взгляд Андраса обжигал мою спину, подобно пожару, на который я не решалась посмотреть.

– Я сказал, руки. Убери их с ее задницы.

– А ты кто такой?

– Никто, – вмешалась я, но тут же пожалела об этом.

Рядом с Андрасом даже воздух казался раскаленным, было трудно дышать. Я осмелилась взглянуть на него и поняла, что он не бросился на Джея только потому, что между ними стояла я. Андрас знал, как мне ненавистны чужие прикосновения.

– Даю тебе три секунды, чтобы убрать руки. Иначе в баскетбол играть тебе будет нечем.

Джей посмотрел на него как на психа и убрал руки. Несмотря на нелепое чувство облегчения, я упрямо попыталась возразить:

– Подожди минутку… – начала я, но Джей не дал мне договорить.

– Нет уж, спасибо, я в это ввязываться не буду.

Он ушел с террасы, сдерживая вертевшиеся на языке ругательства.

Мы остались наедине. Тишина ночи окутала нас, и я ощутила внезапную слабость, когда посмотрела в его чарующие глаза. Красивое лицо Андраса тонуло во мраке, черты искажала тень – он выглядел одновременно свирепым и уязвленным.

Мне остро захотелось бежать как можно дальше. Попыталась отстраниться, чтобы вернуться в квартиру, но он удержал меня за руку.

– Зачем ты пришел? – выпалила я, голос дрогнул.

– Ты уже несколько дней не ночевала дома, – отчеканил он, невольно сокращая расстояние, пока я не ощутила жар его тела. – Где ты была?

– Не твое дело.

– Мирея…

– Ты просил меня сидеть с твоей сестрой ради того, чтобы ездить к другой девушке. Ты всегда говорил, что в твоем сердце есть только она. Ну что ж, вот она вернулась. Так что же тебе нужно от меня?

Андрас сжал мою руку так, словно не знал ответа. Не с силой, а будто… между нами была невидимая связь. От этого моя измученная душа заныла. Я всмотрелась в его лицо, но увидела лишь ураган диких эмоций, рвущихся сквозь броню из его самообладания и представлений о том, что правильно, а что нет.

– А ты? Чего ты хочешь от меня? – выпалил он, словно других слов от меня и не ждал. Я уставилась на него, ошеломленная вопросом.

– Я? Чего хочу я? Больше ничего!

– Врешь, – обвинил он. – Зачем ты поцеловала того идиота? Думаешь, я не понял, что ты сделала это нарочно? – Он резко притянул меня к себе, и я задрожала, как будто оказавшись у края бездны. – Ты что‐то чувствуешь ко мне. Так ведь? Это уже давно так, не лги. Скажи, Мирея, ты любишь меня?

Мне показалось, что в его мужественном голосе прозвучала какая‐то незнакомая мне нота. Почти как… мольба, скрытая под его властным видом. «Скажи, что это так…»

Однако воспоминания о нашем разговоре несколько недель назад разрушило эту иллюзию. «Только не говори, что ты все‐таки влюбилась в меня», – насмешливо бросил он тогда.

Я не знала, как выдержать это. Тогда я выбрала единственный путь, который по‐настоящему мог избавить меня от страданий.

– Влюбилась в тебя? – переспросила с издевкой. Откинула голову и заставила себя засмеяться, вложив в этот звук всю боль, терзавшую меня изнутри. Сердце обливалось кровью, слезы подступали к глазам, но я сделала вид, что ситуация забавляет меня. – О боже! Так вот в чем дело. Жаль тебя разочаровывать, Андрас, но я не люблю тебя. – Я картинно промокнула уголок глаза. – Возможно, тебе хотелось завоевать неприступную девушку и разбить ей сердце. Уверена, эта мысль приходила тебе в голову.

Я натянуто улыбнулась, он смотрел на меня в ступоре.

– Признаю, я поддалась порыву, но кто бы устоял? В конце концов, ты сам сказал, что все это было бы очень глупо. Ведь так?

Это говорила не я. Он смотрел на меня, будто не узнавая, а я старалась лгать убедительнее.

– Я не ночевала дома, потому что развлекалась… Была у Руби. И, если честно, думаю, что скоро перееду. Я отложила немного денег и хочу найти квартиру поближе к центру. Может, недалеко от Джеймса или рядом с баром, как получится.

Он сжал мою руку крепче. Впился в меня взглядом, сжав зубы, словно не мог поверить моим словам.

– Это неправда. Ты врешь.

– Конечно, мне еще надо поговорить с Зорой, это ведь она нашла мне квартиру. Хотя на самом деле благодарить стоит тебя, верно? Ну что ж, в итоге так даже лучше. Разве не ты всегда говорил, что между нами ничего нет?

На миг показалось, что он вот‐вот… Даже не знаю, что бы он сделал. Крепко сжав челюсти и не отпуская моей руки, Андрас прожигал меня лихорадочным взглядом.

Внезапно захотелось рассказать ему, что я чувствовала на самом деле: как сильно билось сердце из‐за него, как постоянно думала о нем, о той любви, которую он невольно пробудил во мне… Но тут меня окликнули сзади.

– Мирея! Наконец‐то я тебя нашла! – Руби, неуверенно балансируя на каблуках, подошла ко мне и взяла под руку, строго посмотрев на Андраса, с явным намерением забрать меня. – Я тебя везде искала. Без тебя там не справляются, нужно сделать коктейль…

– Прости, мне нужно идти, – только и сказала я, прежде чем она увела меня за собой.

Он не отпускал меня. Его пальцы сжались сильнее. А потом Руби потянула меня, и моя рука выскользнула. Я послушно пошла за ней к стеклянным дверям, потом сквозь толпу. Я едва не потерялась в давке, прежде чем мы добрались до менее людной части квартиры. Я крепко сжала руку Руби. В глазах защипало. Взгляд затуманился. Руби заметила, как я расстроена, и с сочувствием прижала меня к себе. Она права: невозможно игнорировать собственные чувства.

Но другим можно лгать, заставить их поверить, что любви не существует, что это ерунда, что она не вызывает ни бабочек в животе, ни ощущения, будто у тебя вырастают крылья. И не было ничего более мучительного, чем смотреть кому‐то в глаза и делать вид, будто он не стал причиной той сладостной, всепоглощающей магии внутри тебя.

– Мирея…

Андрас

Тремя днями ранее

– Андрас!

Я почувствовал знакомый сладковатый аромат и похолодел. Затем она обняла меня, а я замер, словно ноги приросли к земле. Наконец ее губы нашли мои. От их вкуса меня накрыли эмоции, мозг отключился.

Бывают поцелуи – нежданный рай. Пусть грубые, влажные, с примесью укусов – они все равно дарят веру в призрачное искупление. Ну а другие распахивают врата ада, нарушая все правила. И неважно, что ты властелин этой преисподни, ты – сидящий на троне с короной из костей, которые ты сам переломал за свою жизнь. Для таких, как мы, поблажек не бывает.

У меня перехватило дыхание. Я оттолкнул ее и вытаращил глаза так, что виски пронзила острая боль. Свежее румяное лицо, изумрудные глаза, улыбка, отпечатавшаяся в памяти, как клеймо. Я несколько раз моргнул, охваченный ужасом, пытаясь понять, уж не галлюцинация ли это. Моему мозгу понадобилось слишком много времени, чтобы узнать ее, чтобы осознать: эти руки, эти губы, этот голос именно ее.

– Я вернулась. Я вернулась к тебе.

Я застыл, глядя на нее как на призрака, восставшего из руин моей души, как на ожившую мечту, чей образ я так долго и упорно хранил в себе.

Коралин. Это была Коралин…

А потом я ощутил тепло ее тела, услышал, как бьется сердце. Ее дыхание было сладким, кожа источала тонкий аромат ванили и миндаля. Она уверенно смотрела на меня, так же как и в моих грезах. Должно быть, это и был сон.

В последний раз, когда я видел ее, она лежала на земле. Волосы слиплись от крови, на лице мелькали вспышки от мигалок «Скорой помощи»… Это, наверное, шутка. Жестокий розыгрыш, от которого может случиться инфаркт.

Я сильнее сжал ее, чтобы убедиться, что она настоящая, и все же разум отказывался поверить, что мои надежды стали явью.

– А это кто?

Нервы были на пределе. Легкое движение воздуха, пропитанного запахом шиповника, вывело меня из оцепенения. Я вздрогнул и обернулся – Мирея промчалась мимо и почти скрылась за дверью. Она напоминала прекрасного и израненного олененка, убегающего в панике. В коридоре эхом разнеслись ее торопливые шаги, словно за ней гнались.

– Черт, я не хотела ее напугать. – Коралин бросила виноватый взгляд на дверь. – Наверное, надо было сначала постучать…

Она прижалась ко мне, меня как будто парализовало. Казалось, я потерял контроль над собственным телом, мысли путались. Беспомощный до боли.

С трудом дыша, я посмотрел вниз: гладкие волосы, изящная линия щеки на моей груди… Коралин что‐то еще говорила, но я не слушал.

В висках оглушающе застучало. Что‐то во мне перевернулось, я словно сам стал призраком – смотрел на мир пустыми глазами и ничего не понимал. Коралин была здесь, а Мирея ушла – ночью, одна. Куда она собралась?

Я бросился вперед и стремительно пересек комнату. Я самовлюбленный эгоист, мною движут безрассудные порывы. Я не выносил, когда что‐то выходило из‐под моего контроля, стремился подчинить других. Убедил себя, что именно поэтому должен кинуться за ней и найти ее там – ошеломленную, сжимавшую телефон.

Не раздумывая, схватил ее за руку прежде, чем она успела убежать – от меня, от всего, что я собой представлял. Когда она обернулась, ее огромные, полные ужаса глаза уставились на меня. Но дело было не только во взгляде. Оттого, как она отстранилась, словно я один из тех подонков, что пытались дотронуться до нее против ее воли, я застыл как вкопанный.

– Ты ездил к ней, – она попятилась, – когда исчезал и уезжал из города, ты ездил к ней.

Эти слова резанули ножом по сердцу. Я смотрел на нее, грудь сжималась от боли. Она видит во мне угрозу! Меня захлестнуло отчаяние.

И все же, когда я был в больнице, рядом с Каролин, я думал о тебе. О тебе, оставшейся дома с моей сестрой. О твоем чертовом взгляде, об упрямстве, как у ребенка. О буре в твоих глазах.

Думал о тебе, полной бед и забот, а когда старался избавиться от этих мыслей, закрывал глаза и все равно видел тебя.

Я думал о тебе, черт возьми! Не такой уж я и мерзавец.

Мирея отвернулась.

– Все не так, как ты думаешь! – яростно прорычал я и снова схватил ее. Мне нужно было, чтобы она осталась и не вырывалась из моих рук. В висках стучало, дыхание сбилось, я был на грани. Так взбешен, что сам себя пугал. Не понимал, что со мной происходит, и сказал ей правду, которую она так хотела услышать, ту, что изводила меня с того самого момента, как Коралин попала в аварию.

Она вздрогнула. Я сжал ее руку так сильно, что испугался, не сломаю ли ей запястье.

В моих кошмарах, ночь за ночью, мне вновь и вновь снилось искалеченное тело Коралин. Я был готов продать душу дьяволу и сгореть в аду, чтобы искупить свою вину, а теперь… теперь…

– Скажи, что ты ее не любишь. Скажи, что ты не влюблен в нее.

…Теперь слова застряли у меня в горле.

Мирея продолжала смотреть на меня, похожая на зверушку, хрупкое создание, в глубине души мечтающее только о том, чтобы ее забрали домой и окружили любовью и заботой. У меня все внутри перевернулось, когда увидел в ее глазах разочарование во мне и в тех грезах, которые у нее отнял.

И я снова ничего не понял. Не понял, чего она хотела от меня. А может, понял слишком хорошо – до ледяного ужаса. Холодок пробежал по спине, кровь застыла в жилах. Я замер, не в силах ни пошевелиться, ни ответить – ничтожество, каким был всегда, перед девушкой, смотревшей на меня так, будто я значил для нее куда больше, чем мог предположить.

Что я со странностями – это ясно, но она… она явно сошла с ума!

И когда слезы скатились по ее бархатистым, как персик, щекам, я понял, что она уже знала ответ. Я не был тем, за кого она меня принимала, ангелом, о котором она мечтала.

Я не тот мужчина, на которого можно так смотреть.

Мой мир другой, грязный и гнилой, там выставляют напоказ платки с монограммой, а кровь прячут под дорогими коврами.

Я лишенный наследства потомок беспринципной династии, чье состояние строилось на чужих страданиях. Сын отца, научившего меня в конце концов, что ненависть – единственная форма внимания, достойная меня.

Я принимал боль с улыбкой. Нарушал правила и смеялся в лицо приличиям с рассеченной бровью и ухмылкой неисправимого ублюдка.

Я был тьмой в ее Аркадии. И я никогда, никогда не позволил бы ей связать свою жизнь со мной.

– Кто была эта девушка?

Коралин сидела на диване, закинув ногу на ногу. В ее зеленых глазах застыла напрасная тревога.

«Никто!» – вот что я должен был ответить. Но слова застряли у меня в горле, и я ничего не сказал.

Зверушка. Моя.

– Андрас, прошло уже больше года, – мягко сказала она и встала, – если за это время у тебя появилась другая…

– Что ты здесь делаешь? – перебил я ее.

Я готов сам себя высечь ремнем. Наказание казалось единственным способом избавиться от невыносимого груза внутри, от чувств, разрывающих душу. Я не понимал, что удерживало меня от того, чтобы броситься к ней, сорвать с нее одежду и позабыть обо всем в грубой близости.

Черт, Коралин была здесь. Сколько времени я мечтал об этом моменте?

– Я же сказала, что вернусь, – ответила она, сделав несколько шагов навстречу. – Меня выписали пару недель назад. Я все еще прохожу амбулаторную реабилитацию, но уже вернулась домой, к маме. Смогла снова обнять ее. – Она едва заметно улыбнулась, и я ощутил себя ничтожеством. – Все снова стало как раньше. Хотя физиотерапия больше не нужна, я продолжаю встречаться с командой реабилитологов. Они говорят, что у меня еще остался страх, но это нормально. Не стоит спешить.

Она по‐прежнему прекрасна. На смену девичьей наивности осторожно пришла элегантная женственность. Я посмотрел на ее лицо, обрамленное темными волосами, перевел взгляд на губы в форме сердца.

Когда мы познакомились, она только и делала, что улыбалась. И сейчас та же нежная улыбка озарила ее милое лицо, напоминая о том, что именно в ней меня когда‐то пленило.

– Мне сказали, что ты приходил, – прошептала она, и я ощутил медовый аромат ее дыхания, – чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Я надеялась, что ты заглянешь ко мне, но этого так и не случилось… Андрас, это было ужасно.

Она бросилась мне на шею и разрыдалась у меня на груди. Я оцепенел. Вены вздулись, дыхание перехватило – я оказался не готов к этому объятию. Коралин уткнулась мне в шею.

– Я хотела тебя увидеть, – сказала она.

Она словно просила поддержки, и я, помедлив, прижал ее к себе и провел рукой по волосам. Жест вышел неловким, но казался таким привычным – как пошевелить затекшей рукой: вроде можешь, но мозг еще не осознает. Это она… она здесь. Что, черт побери, на меня нашло?

– Почему ты пришла в такой час? – спросил я.

– Больше не могла ждать. Понимаю, уже слишком поздно, что можно было потерпеть еще день, какая разница, ведь прошло столько времени. Но мне непременно нужно было увидеть тебя. Не знала, живешь ли ты здесь, но решила попытаться. Увидела, как та девушка вбежала в подъезд, и я успела зайти, прежде чем дверь захлопнулась. Колебалась, подниматься или нет… Не знала, как себя вести, – призналась Коралин. От звука ее мягкого голоса в памяти всплывали времена, когда она ждала меня дома у окна, а я думал только о том, чтобы сорвать с нее одежду. – Все же решилась.

Было два часа ночи. Беззащитная, пережившая трагедию, которая сделала ее еще более хрупкой и невесомой, чем раньше, но такая реальная, что становилось страшно.

Мне стоило прижать ее к кухонному столу и страстно войти в нее, слушать ее хриплое дыхание, полное того прекрасного, чего у меня не было с другими. Я искал ее во всех женщинах, кто улыбался мне «тем» взглядом, во всех, кто занимался со мной сексом, а потом посылал к черту, потому что ни одна из них не заменила ее.

Она моя кара, от которой не существовало избавления. И вот она здесь. Дверь моей клетки открыта, а я все так же стою за решеткой, не в силах сделать ни шагу.

– Что? – спросил я, потому что не слушал, что она говорила.

– Знаю, что Олли осталась с тобой, – повторила она с нежностью.

– Кто тебе сказал?

Коралин застыла. Я услышал ее тихий вдох, будто украдкой.

– Я ее видела, когда ты ушел… Она ведь там, да? Спит у себя в комнате.

Я окаменел. Внутри меня разрасталась тревога, потому что Коралин… лгала.

А потом, похолодев, я понял.

– Это он… он тебе сказал?

Ее нежные руки вдруг показались дугами капкана.

Обрывки разговоров вспыхнули в памяти, извиваясь, как огненные языки.

«Скажи, Андрас, она говорила тебе, что приходила ко мне?»

– Андрас, – прошептала она осторожно, – я не смогла бы ходить, если бы не он.

Я схватил ее за запястья и оттолкнул от себя. Коралин опешила от того, явно не ожидала от меня такой реакции. Я физически чувствовал, что ярость исказила мое лицо.

– Что он сделал?

– Что?

– Чего он от тебя хочет?

– Ничего, – быстро сказала она, – ему ничего не нужно. Андрас, он… он обо всем позаботился. Договорился с лучшей клиникой в стране, проследил, чтобы за мной хорошо ухаживали, все оплатил. Если бы не Эдельрик, я…

– А как ты думаешь, зачем он все это сделал? По доброте сердечной?!

– Андрас, он больше меня не трогал, клянусь. Правда, больше ничего такого не было…

– Он тебя не трогал только потому, что ты лежала в чертовой клинике!

Я сходил с ума. А как иначе? Мне снова мерещилось чудовище, что дало мне жизнь, его длинные когти, тянувшиеся за мной из тьмы. Я вспомнил его зловещую ухмылку в кабинете, как он наблюдал за моим бешенством с извращенным удовольствием, его зловещее спокойствие, как если бы следующим ходом он поставил бы мне мат.

«Все можно купить. Даже людей».

Коралин обеспокоенно посмотрела на меня. Потом снова потянулась к моим губам и поцеловала. Мне было трудно дышать, слова отца так и звучали в голове, я задыхался. Когда я снова отстранился, она посмотрела на меня так, будто не узнавала.

Да я сам себя не узнавал! Со мной что‐то не так. Теперь это было очевидно нам обоим. У меня в голове творилось что‐то неправильное. Что‐то неожиданное, тревожное и пугающее. Но куда больше меня страшило то, что неумолимо стучало у меня в груди.

– Ты не хочешь рассказать, кто та девушка?

Мирея.

Ее зовут Мирея.

Ей всего девятнадцать лет, кажется, ее предки из Венесуэлы или Колумбии. Кармен помешалась на значении ее имени и каждый раз пытается вытянуть это из нее, но Мирея не поддается на уговоры.

Она обожает сладкое, клянусь. Сходит с ума от шоколада – ела бы его тоннами под фильмы Тима Бертона, для нее это сочетание как наркотик.

Только она может любить этих мрачных, израненных существ. Она единственная, у кого слабость к монстрам, а не к героям. Утверждает, что и монстры могут быть хорошими, а любой хороший человек в глубине души может быть монстром. Эти фильмы ей нравятся именно потому, что меняют местами привычные роли.

С Олли у нее странные отношения. Она постоянно держит ее на расстоянии, не умеет толком обращаться с ней, но относится со скрытой нежностью. Постепенно научилась брать ее на руки, стала позволять себя обнимать и включать ей те слащавые мультфильмы, которые смотрела сама, когда жизнь еще не казалась ей кошмаром.

Ее глаза, как у бездомного зверька, полны грез. Она надеется открыть свое заведение, вылечить мать от зависимости, быть свободной, реализоваться и наконец улыбнуться этому миру. Она надеется стать счастливой. Мало, кто заслуживает счастья так же, как она.

Вот что я должен был сказать Коралин. Ответить на ее вопрос, кто эта девушка. Но я лишь назвал ее имя. Выплюнул, как кровь после удара кулаком в живот.

А потом через несколько дней я увидел ее. Удар перенести куда проще, потому что, господи, она никогда еще не была так прекрасна. Платье – водопад из стразов, оттеняющих серебром изгиб ее спины и соблазнительную линию декольте. Волны черных волос, доходивших почти до бедер, подчеркивали глаза, бездонные озера, в которых можно было запросто утонуть. Она казалась воплощением моих несбывшихся надежд.

Я поблагодарил небеса за то, что она никогда не улыбалась, что этот молчаливый зов не срывался с ее полных губ, иначе любой, кто взглянул бы на нее, захлебнулся бы слюной от вожделения.

В ее утонченном лице и дерзком взгляде таилась загадка – нежная, но вместе с тем беспощадная. Мирея даже не осознавала, насколько она особенная, что от нее исходит свет, как от кометы, пролетающей морозной ночью. Она отталкивала всех тонкими руками, не давая приблизиться.

Но затем она увидела меня – и вот тогда все изменилось. Она подцепила первого встречного идиота, пялящегося на ее задницу, и ей понадобилось совсем немного, чтобы превратить его мозги в кашу: он посмотрел на нее так, будто выиграл в лотерею, а потом улыбнулся. Мою грудь, будто тисками, сдавило странное чувство. Вот еще один неудачник, кто чуть ли не кончил, просто глядя на ее декольте, и только и ждал, чтобы засунуть туда голову. И не только голову.

«Я тебе голову сам засуну куда надо. Вот тогда посмотрим, как ты будешь улыбаться».

А потом он ее поцеловал. У меня внутри все перевернулось. Никогда не испытывал такого – как будто каждую клеточку моего тела ударило током.

Мирея крепко зажмурилась. Волосы упали на красивые ягодицы, когда она поднялась на носочки и откинула голову, чтобы ему было удобнее ее целовать. Удобнее! Ему! Я застыл, глядя на нее в объятиях другого, в ушах звенело, ярость застилала глаза, в голове зашумело.

Может, нарушилась связь между нейронами. Или бес вселился. Потому что, когда он схватил ее за задницу, а она едва смогла скрыть отвращение, во мне вспыхнуло безумие, и я окончательно слетел с катушек. Чувствовал такой гнев, что меня словно трясло от электрического напряжения. Я был так взбешен, что перестал что‐либо понимать.

Она, черт возьми, не какая‐то девчонка, которую можно хватать за что попало. Это моя Аркадия. Моя колючая Зверушка. Моя маленькая беда с огромными глазами.

А он лапал ее, сжимал, не зная, что она терпеть не может чужих прикосновений, потому что она создана не для всех. Не открывается каждому. Только она решала, кому позволить дотронуться до нее.

И я ощутил, как во мне разгорается адский огонь, выжигая остатки здравого смысла.

– Убери руки!

Она уже три раза сбрасывала их, а я вот‐вот оторву то, чем ты так гордишься.

Мирея разозлилась, как и следовало ожидать, когда я оттащил от нее этого накачанного болвана. Прожгла меня взглядом, будто хотела послать к черту или отправить в иной мир.

Первый прием со мной почти никогда не срабатывал.

А второй…

Каждый раз, когда она смотрела на меня так, будто готова придушить, мне приходилось хвататься за остатки самоконтроля.

Боже, как же она красива! Щеки ее пылали от переполнявших эмоций, оголенная шея так и манила, и мне стоило большого труда не провести по ней хотя бы кончиком пальца. Но мысленно, мысленно я всегда начинал с ее великолепных губ.

– Зачем ты пришел? – прокричала она мне в лицо. – Какого черта тебе еще нужно от меня?

Меня охватило безумное и эгоистичное желание поцеловать ее, пришлось стиснуть зубы до боли, чтобы отвлечься и устоять.

– А ты чего хочешь от меня?

Мы уставились друг на друга, одинаково потрясенные.

Я не понимал, что творил, будто стал жертвой безумия, неизвестной болезни, что разъедала мой разум. Мне хотелось одновременно и вычеркнуть ее навсегда из жизни, и сорвать с нее это блестящее, словно дождь из кристаллов, платье.

Должна быть причина, раз я искал ее дни напролет; должна быть, черт возьми, причина, почему она так ранила меня, закаленного страданиями, которые в избытке причинял сам себе.

Но Мирея… Мирея вдруг расхохоталась.

Это был не настоящий смех, а напоминавший мой собственный – злой, ядовитый, будто говоривший с издевкой: «Ты всерьез думал, что что‐то для меня значишь?»

– Влюбилась в тебя? – И вот оно, то отвращение, которое я уже привык видеть у других. То самое, что я всегда так умело вызывал, пробуждая ненависть к себе. Вот оно – прямо на тех губах, что с первого взгляда полюбились мне. – Жаль тебя разочаровывать, Андрас, но я не люблю тебя. Возможно, тебе хотелось завоевать неприступную девушку и разбить ей сердце… – Я почувствовал, как внутри разрастается пустота. – И, если честно, думаю, что скоро перееду. Я отложила немного денег и хочу найти квартиру поближе к центру. Может, недалеко от Джеймса или рядом с баром, как получится.

Мне едва хватало сил слушать ее.

– Ну что ж, так даже лучше. Разве не ты всегда говорил, что между нами ничего нет?

Ничего – три слога и куча воспоминаний.

Ничего – вот что я видел в глазах отца, когда возвращался весь в крови.

Ничего – вот что говорила мама, когда я спрашивал, почему у нее на глазах слезы.

Ничего – вот что я чувствовал, когда превратился в чудовище с сомнительными принципами, а сарказм стал моим единственным утешением.

Ничего – вот что я прошептал жизни с ухмылкой, когда она сделала меня безумцем и поинтересовалась, что же со мной не так.

Какое милое словечко. Какое прелестное, трогательное определение!

Когда я вернулся домой, она была там. Она всегда была там – ждала меня. Подошла, плавно покачивая бедрами, посмотрела в глаза, не испугавшись того самого ничего, что выжигало меня дотла.

Я уставился на нее, дыхание сбилось, во рту пересохло. Я был готов задушить любого голыми руками, лишь бы выбросить из мыслей это навязчивое слово.

Коралин понимающе улыбнулась. И в тот момент, когда она меня поцеловала, я закрыл глаза и отпустил все, что тяготило меня.

Ее язык скользнул в мой рот, как будто она знала, всегда знала, что в конце концов я схвачу ее за волосы и с силой притяну к себе, удерживая ее за бедра до тех пор, пока она не встанет на носочки.

Бледная кожа сверкнула в полумраке квартиры, когда я сорвал с нее то немногое, что на ней надето. Оттого, что во тьме ее волосы и глаза казались темнее, чем на самом деле, меня пронзила боль. Но это не имело значения.

Я неистово набросился на нее, и она согнулась, как тростинка. От моего напора она не могла дышать, лишилась сил и воли. Со стоном опустилась на пол, полная желания, и раздвинула ноги, я навалился на нее.

Идеально, так же, как раньше. Просто и легко, покорно. Поцелуи, а не укусы. Ласки, а не царапины. Я сжимал ее, а она позволяла себя сжимать.

И когда я закрыл глаза, словно в бреду, Коралин вцепилась мне в бедра и прокричала мое имя. Я вошел в нее сильнее, надеясь, что Мирея слышала крик Коралин, что весь дом слышал.

Мне хотелось, чтобы всем было ясно: эта девчонка‐звездочка для меня… никогда ничего не значила.

Совсем ничего.

– Я не должна была тебя оставлять одну. Прости.

– Руби!

– Я не думала, что он набросится на тебя при первой же возможности. Но ты уверена, что он и правда ничего к тебе не чувствует?

– Он на меня не набрасывался.

– Тогда зачем он пришел?

Я вздохнула, перестала зашнуровывать ботинки и смотрела на Руби, которая, скрестив руки, стояла в дверях раздевалки и внимательно смотрела на меня.

В клубе она буквально бежала прятаться, когда видела Джеймса, а потом каждый раз надевала маску равнодушия, когда подходила к стойке забрать заказы. Разговаривала в основном со мной, но она и правда умела держать эмоции под контролем и сосредоточиваться на работе, несмотря ни на что.

– Не знаю, – ответила я с горечью, – наверное, хотел убедиться, что я все еще в его власти.

– Ты в этом уверена?

– Да он чуть не набросился на брата Джанин.

– А ты никогда не думала, что он, может, просто… не знаю… ревнует?

Я мрачно посмотрела на нее исподлобья.

– Андрас Райкер ревнует, – повторила я с насмешкой. – Тебе кажется, это возможно?

– Вообще‐то, я неплохо знаю мужчин…

– Да‐да, оно и видно.

– Кроме особых случаев…

– Кроме них.

– Я имею в виду, – продолжила она, раздраженно встряхнув кудрями, – некоторые притворяются‐притворяются, а потом еще сами влюбляются… сильнее всех. Дело не в том, что у них нет сердца, они просто паршиво им пользуются.

– Руби, он любит другую, – я попыталась закрыть тему, чувствуя, что она начинает злиться. – Другую, а она, как назло, вернулась. Триумфально, как принцесса, и даже поцеловала его так, как в финальных сценах твоих слащавых фильмов. Ты ее не видела, но она типа… потрясающая, – тоскливо призналась я. – Идеальная, ранимая, добрая, та самая девушка, что трогает тебя до глубины души и вызывает желание оберегать ее. И это не говоря уже о том, что он познакомился с ней еще до меня. Я тут лишняя – вклинилась в их историю.

Бессмысленно было ждать от нее другой реакции, как бы я ни надеялась. Мне даже пришлось сделать вид, что я ничего не чувствую. На самом деле мое сердце разбилось вдребезги, как стекло. Душа пронзительно кричала о предательстве Андраса. Выворачивалась, как раненая птица, билась на земле, в ней угасала жизнь. В конце концов лебедь действительно умер: то крылатое чувство во мне, задушенное еще до того, как смогло взлететь.

– Так они теперь вместе?

– Не знаю. Но я не могу оставаться в квартире. Я никогда по‐настоящему не смогу оправиться от этой ситуации и идти дальше, живя там.

А еще видеть Коралин… Сравнивать себя с ее чистотой, зрелостью, с теми добродетелями, которые делают ее той девушкой, какой мне никогда не стать. Пожалуйста, избавьте хоть от этого!

– Знаешь, ты можешь оставаться у меня, сколько нужно, – попыталась утешить меня Руби, пока я собирала вещи и медленно шла к двери. – К слову, Джей просто красавчик. Джанин могла бы познакомить нас с ним и раньше.

– Да уж.

– Думаю, он хотел узнать твой номер, – торжествующе заявила она, и мне даже понравилось, что теперь Руби позволяла себе подобное, не то что прежде. – По‐моему, тебе стоит подумать, – подзадорила она, заметив мое выражение лица. – Он веселый, подает надежды в водном поло, а тело у него – загляденье, и он засунул тебе язык в рот при первой возможности. Говори что хочешь, но, по‐моему, ты ему сильно нравишься. Может, у него есть и другие достоинства…

– Вообще‐то, он играет в баскетбол, – заметила я, но в этот момент раздался звук шагов, и я окаменела. Даже перестала дышать.

Внушительная фигура накрыла нас своей тенью. Уверенная чеканная походка, волосы двигаются в такт. От его близости у меня по коже побежали мурашки, потом охватил жар, а на щеках у Руби вспыхнул румянец негодования.

Я дождалась, пока он пройдет мимо и окажется на безопасном расстоянии, и лишь тогда, с бешено бьющимся сердцем, решилась оглянуться.

– Думаю, он все слышал.

Я, наверное, никогда не привыкну к его присутствию. Он не из тех парней, кого можно игнорировать. Он заполнял собой все пространство. В этих стенах не нашлось бы ни одной девушки, ни одной, кто способен не реагировать на него. Он поражал нас своей природой, мы все зачарованы им.

– Тем лучше. Мне уже все равно, – солгала я, когда он ушел. – Теперь, когда он вернулся к работе, дел у него по горло. Может, хотя бы получится забрать вещи, которые я оставила у него. Подождешь меня снаружи? Мне нужно поговорить с Зорой, это быстро.

Когда Руби дошла до выхода, я поднялась в кабинет на верхнем этаже. Зора была там, сидела с длинным изысканным мундштуком в руках, утопая в облаке дыма.

– Чего тебе? Я занята, – холодно сказала она, увидев меня.

Казалось, для Зоры любое взаимодействие с людьми в тягость.

– Не хотела тебя беспокоить. Просто пришла сказать, что собираюсь съехать с квартиры.

Мои слова произвели неожиданный эффект: она подняла глаза от бумаг, которые читала, и уставилась на меня.

– Что?

– Я… хочу переехать.

Она долго смотрела на меня. К моему величайшему удивлению, отложила ручку, откинулась на спинку стула и сцепила пальцы в замок.

То, что она полностью сосредоточила внимание на нашем разговоре, мне даже польстило.

– Могу я спросить почему?

– Думаю, ты и так прекрасно знаешь.

Прежний страх, сродни благоговению, который я испытывала перед ней, исчез. После того как она приходила ко мне и пыталась утешить, я увидела ее с более мягкой, человеческой стороны. Но уважение к ней осталось тем же.

– Значит, ты ее видела.

Я промолчала. Не смогла произнести это вслух, но она все поняла по моему красноречивому взгляду.

– И что ты о ней думаешь?

– Серьезно? Я прихожу сказать, что съезжаю из квартиры, которую ты мне нашла, а ты спрашиваешь, что я думаю о девушке, которую едва знаю?

– Я хочу понять, совпадает ли твое впечатление с моим.

– Прости, Зора, но мне неинтересно обмениваться впечатлениями, – проворчала я, задетая и немного возмущенная, – я к ней не имею никакого отношения. И к Андрасу тоже.

Она строго посмотрела на меня, и я почувствовала себя неумелой лгуньей. Я всегда с легкостью врала, но Зора читала меня как открытую книгу, и это с самой первой встречи вызывало во мне тревогу. Может быть, именно поэтому я наконец решилась спросить ее о том, что давно не давало мне покоя.

– Почему тебе так это волнует?

– Что именно?

– Вся эта… история. То, что между мной и Андрасом.

В ее взгляде проскользнула тень странной, робкой нежности.

– Потому что я в долгу перед ним.

– Этот долг, о котором ты все время говоришь, должно быть очень большой, раз ты вмешиваешься в дела, которые даже его самого не интересуют…

– Не обижайся, Мирея, но ты еще слишком молода, чтобы понять некоторые вещи. И то, что ты только что сказала, – лучшее тому подтверждение.

Она выпустила облако дыма, потом щелкнула пальцем по сигарете, стряхнув пепел в блюдце с росписью.

– Потому что вы дружите с детства? – я попыталась вытянуть подробности.

– Потому что у меня бы не было этого заведения, если бы не он.

У меня не нашлось слов. Наверное, я ослышалась, Зора не могла признаться в подобном. Мне! Подумала, что она просто неудачно выразилась, но под ее твердым взглядом я невольно засомневалась в своих предположениях.

– Milagro’s принадлежит тебе… благодаря Андрасу?

Я поняла: сейчас она готова рассказать мне нечто, чего я никогда не ожидала услышать, – правду, историю, о которой судачили все, каждый на свой лад.

– Мой отец, Октавиус, купил это место, когда я была еще ребенком. В день моего совершеннолетия оно должно перейти ко мне, и я всегда знала, что оно станет моим. Я очень к нему привязалась, – произнесла она бесстрастно, но я уловила, что она с трудом сдерживает эмоции. – Унаследовать Milagro’s значило исполнить мечту, осуществить желание, продолжить дело отца. С годами клуб действительно обрел феноменальную престижность, но это привело к огромным долгам. И тогда несколько друзей моего отца предложили помочь ему. Одним из них был Арчер… Тот самый мужчина, которого ты видела на входе несколько месяцев назад.

Я смотрела на нее во все глаза. Вспомнила, как он смеялся над Зорой и вел себя с ней. Я догадывалась, что между ними старые счеты, но не представляла, насколько все серьезно.

– Они уговорили его переписать заведение на подставное лицо – знакомого Арчера, якобы лишь до тех пор, пока он не соберет сумму, достаточную, чтобы вернуть долги. Мой отец был слишком хорошим человеком, чтобы усомниться в искренности друзей, и согласился. – Губы Зоры скривились от отвращения. – Что его обвели вокруг пальца, он понял слишком поздно. Даже Эдельрик, отец Андраса, предпочел не вмешиваться и отвернулся от него. Отец умер от разрыва сердца, так и не сумев вернуть то, что принадлежало ему. А когда я пришла к сообщнику Арчера с деньгами, он рассмеялся мне в лицо. И признался, что никогда и не собирался возвращать клуб, ведь именно они с Арчером и подстроили все трудности, чтобы заставить отца подписать договор.

Значит, когда поговаривали, что Андрас заставил прежнего владельца продать ему все…

– Я была совсем одна. Друзья отца оказались мерзавцами, им самое место в аду. А полиция считала договор абсолютно законным. Я пришла к Андрасу, – продолжила она, добавляя недостающий кусочек пазла, – он съехал от отца в шестнадцать лет. На время нашей встречи ему исполнилось двадцать, мы давно не виделись. Я была уверена: он меня прогонит или посмеется надо мной, но он выслушал мое предложение и решил помочь.

– Вот почему в клубе он на особом положении, выше остальных. Даже…

– …Меня, – сказала она, хотя обе мы знали, что это не так. Несмотря на его строптивый и трудный характер, Андрас никогда не оспаривал ее авторитета. Он лишь помог ей вернуть заведение, но владельцем никогда не был.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Какой… какой в этом смысл?

– Ты всегда хотела знать, что нас связывает. Почему я забочусь о том, о чем он даже не просит. Андрас убежден, что помог мне исключительно ради выгоды, но я знаю: дело не только в этом. Он искренне любил моего отца и… меня тоже. – По ее лицу скользнула тень грусти. – Андрас не способен принять, что у него есть слабости, Мирея. Он слишком много потерял, чтобы понять, что это значит. Он никогда не признается, что кто‐то для него дорог или что ради этого человека он готов на все. Но то, что он не показывает этого так, как мы ожидаем, не значит, что он этого не чувствует по‐настоящему. Я знаю, о чем говорю. И когда он решает открыться кому‐то, он идет до конца – без условий, без вопросов, не требуя ничего взамен, рискуя единственным, чего у него не смогли отнять, – самим собой.

– Ты говоришь все это не тому человеку, Зора, – прошептала я, – я не Коралин.

– Нет, не она…

Ее голос смягчился, в нем прозвучало что‐то болезненное. Она пристально посмотрела на меня, словно что‐то обдумывая, затем наклонилась над столом, будто собираясь сказать нечто действительно важное.

– Слушай, Мирея. Правда в том, что он…

– Зора!

Я не поняла, что произошло.

Зора застыла от удивления и залилась краской.

На пороге стояла девушка, которую я никогда прежде не видела.

Открытое лицо, пепельно‐русые волосы до плеч и огромные серые глаза, полные жизни. Это ее звонкий голос ворвался в кабинет очаровательной волной.

– Катя, – прошипела моя начальница, – что ты здесь делаешь?

– Пришла навестить тебя, – прощебетала она. – Разве ты не рада меня видеть?

– Нет, – рявкнула Зора, но Катя только рассмеялась.

На вид она была года на два старше меня, ей, наверное, около двадцати одного, и от нее исходила какая‐то будоражащая, искрящаяся энергия. Она вприпрыжку подбежала к столу, словно у себя дома, а я ошарашенно смотрела на нее.

Кто она такая?

– Можно тебя поцеловать?

В глазах Зоры сверкнули молнии. И все же, к моему огромному удивлению, она сдержалась, будто ей трудно справиться с этой бесшабашной девчонкой.

– Сергей знает, что ты здесь?

– Конечно, он меня и привез. – Она облокотилась на стол, положила подбородок на руки и стала хлопать ресницами. Я опешила.

– Катя, я работаю. Будь добра, не…

Но договорить она не успела – Катя звонко поцеловала ее в щеку. Мы с Зорой застыли, а вот Катя – нет: она кокетливо прыснула от смеха, явно наслаждаясь ее реакцией.

– Ты всегда такая серьезная. Неужели сейчас нельзя отвлечься? Пойдем куда‐нибудь выпьем. Я знаю одно место, тебе там очень понравится, – она протянула руку и мягко убрала прядь с лица Зоры.

Зора даже не взглянула на нее. Зато посмотрела на меня: лицо пылало, взгляд почти безумный. Повисло молчание, я хотела провалиться под землю. Похоже, она тоже.

– Мирея.

– Да, я… я ухожу, – пробормотала я, указывая на дверь. И чуть не споткнулась, пятясь под ее свирепым от смущения взглядом.

Катя ослепительно улыбнулась мне. Потом снова повернулась к Зоре, уселась на стол и, взяв у нее мундштук, поднесла к губам.

Я закрыла дверь и прижалась к ней спиной, раскинув руки.

– Вы вместе? – спросила я однажды, имея в виду Андраса.

– Скорее ад замерзнет, – ответила Зора.

Ну что ж, посмотрим.

На следующий день, выходя из квартиры, я встретила Кармен. Она только что вернулась с отдыха на озере и держала в морщинистых руках Олли в голубом комбинезончике.

– Ола! – восторженно завизжала малышка, завидев меня.

Я постоянно говорила ей, что меня зовут Мирея, но она продолжала путать мое имя, хотя при встрече со мной она светилась от радости.

– Как ты, дорогая? – Кармен улыбнулась, но тут же переменилась в лице. Она всмотрелась в мое лицо, осунувшееся, заметила глубокие темные круги под глазами. – Да ты… Боже, ты совсем бледная. Ты что, похудела? У тебя усталый вид.

– Все в порядке, – поспешно ответила я и решила не упускать шанса: – Слушай, Кармен, можно мне зайти с тобой в квартиру? Нужно взять пару вещей, которые я оставила у Андраса.

На самом деле я боялась застать там Коралин в его объятиях. Не знаю, живут ли они вместе. Хотелось только войти, забрать свое и как можно скорее уйти. Использование Кармен в качестве живого щита не назовешь верхом благородства, и все же…

– Конечно. Подержи ее минутку!

Олли оказалась у меня на руках, прежде чем я успела возразить. Она пролепетала что‐то, обняла меня, от запаха ее детской присыпки защекотало в носу. Что произойдет, когда она увидит свою сестру? Когда поймет, что Ола – это она, а не я?

Я вдруг ощутила укол ревности. Присутствие этой крохи всегда заставляло меня чувствовать себя неловко, и я должна радоваться, что она наконец найдет ту, кого все время искала. Разве не так?

– Мирея, – устало поправила я ее после очередного «Ола».

Но когда в следующий миг Кармен открыла дверь, я застыла как вкопанная. Стояла на пороге и вглядывалась, будто собиралась войти в логово какого‐то хищника, выискивая малейшие признаки присутствия жильцов. На мгновение я даже испугалась, что застану их вместе на диване – смеющихся, наверстывающих упущенное, но в квартире было пусто. Я собралась с силами и вошла.

– Подожди минутку, я пойду поменяю постельное белье малышке, – сказала Кармен.

Я кивнула, встала в центре гостиной, а старушка скрылась в спальне.

Я огляделась. Не знаю, что ожидала увидеть. Может быть, ее вещи, разбросанные повсюду, ее саму в одной мужской рубашке с тонкими, как у фламинго, лодыжками, пьющую кофе на кухне у барной стойки с растрепанными после секса волосами. Или, наоборот, с собранными в пучок волосами сидит на нем верхом с голой спиной.

В горле стоял ком. Я невольно выдохнула, но, не обнаружив ничего подобного, почувствовала облегчение и совершила ошибку: позволила себе расслабиться.

– Олимпия!

Услышав этот голос, я вздрогнула, будто меня ударили током. Кровь отхлынула от лица. Я ощутила, как мое тело, каждая его клеточка, вопит: «Нет, нет, нет!» – и с зияющей раной в груди обернулась.

Она стояла в дверях – томные зеленые глаза, чуть приоткрытые губы. При виде ее потрясающей красоты меня захлестнуло чувство бессилия и ничтожности.

Она бросилась ко мне, и я отпрянула, слова застряли у меня в горле, с губ не сорвалось ни звука, но Коралин не обратила на меня никакого внимания: она вырвала Олли из моих объятий.

У меня перехватило дыхание. То, как резко меня лишили теплого тела, выбило меня из колеи – я пошатнулась, ощущая головокружение.

– О малышка, моя Олли! Как же ты выросла!

Коралин прижала девочку к груди, положив руку ей на голову и закрыв глаза. Она продолжала обнимать ее с такой нежностью, что любой бы растрогался до слез, а не расстроился из‐за ее внезапного появления.

Ее Олли заскулила, запрокинула голову, растерянно взглянула на Коралин огромными глазами – точь‐в-точь такого же цвета, как у нее. Когда Олли обернулась ко мне, я увидела на ее лице смятение. Она начинала понимать, что я самозванка и вовсе не та, за кого она принимала меня все эти месяцы, пока я неловко кормила ее с ложечки или жаловалась ей на ее брата, зная, что она все равно не поймет.

Что я не была ее сестрой, ее Олой, когда, сидя перед телевизором, предостерегала ее от идиотов вроде принца Дерека или позволяла ей прижиматься к моей груди, потому что стук моего сердца ее успокаивал. Что не меня она любила, как небо, – безоговорочно, просто за то, что оно есть.

Олли снова повернулась к Коралин. А потом, когда слезы уже подступали к моим глазам, она протянула ко мне ручку и позвала:

– Эя.

От наступившей тишины звенело в ушах. Я уставилась на нее, не в силах поверить – наверное, я ослышалась. Дыхание перехватило.

– Эя… – снова захныкала она, блея, словно ягненок. И попыталась дотянуться до меня, повторяя тоненьким голоском: – Эя… Эя…

Коралин тоже была потрясена. Вот теперь она меня заметила.

Олли звала именно меня. И не потому, что видела во мне свою сестру, ведь она поняла, что я – это я, а потому что она любила меня. Все это время…

– Мирея, – раздался кристально чистый голос Коралин.

Я едва расслышала, что она сказала: слезы застилали глаза, я поспешила вновь заключить маленькое тельце в объятия. Олли прижалась ухом к моей груди, где сердце билось беспорядочно, как оркестр, в котором все музыканты играют на свой лад. Я прижала ее к себе так, словно старалась удержать навсегда.

– Ты ведь живешь в соседней квартире, да?

– Я… – Я попыталась взять себя в руки.

Коралин внимательно всматривалась в мое лицо, и я с усилием отыскала в себе ту твердость, с которой привыкла держаться с окружающими.

– Да, – хрипло сказала я, – переехала в первых числах декабря.

– Извини за тот вечер. Я должна была нормально представиться, а не врываться вот так. Повела себя невежливо. – В ее облике чувствовалась взрослая утонченность, и рядом с ней я ощутила собственную неуклюжесть. – Я Коралин. Нам не выпало случая встретиться, но я хотела бы все исправить. Здесь… – она запнулась, – здесь есть еще кто‐то, кроме тебя?

Я сглотнула, заметив, как она пристально смотрит на мою грудь.

– Соседка с нижнего этажа – Кармен. Она часто присматривает за Олли, но, думаю, ты знаешь ее.

– Конечно‐конечно, – пробормотала она, снова бросив взгляд на сестру, на то, как естественно та прильнула ко мне.

Вблизи Коралин казалась еще красивее. Гораздо выше меня, с тонкими запястьями и ногами, как у модели, она напоминала изящного олененка. Она улыбнулась.

– В любом случае приятно познакомиться с тобой. Знаю, мы не ровесницы, тебе двадцать, верно?

– Девятнадцать…

– Ого, да ты совсем еще юная! – От ее заразительного смеха обстановка разрядилась. – А мы с Андрасом одного возраста. Я должна уже окончить университет, но, к несчастью, пропустила последний год из‐за несчастного случая… – Она прикусила губу. – Все еще восстанавливаюсь, но хотя бы снова начала учиться. Какая же я глупая, даже не спросила, не хочешь ли ты чего‐нибудь выпить. Может, чаю?

– На самом деле…

Я обернулась в сторону спальни в надежде, что Кармен вернется за Олли, но Коралин уже пошла на кухню и открыла шкафчик как у себя дома. От ее непринужденности сердце у меня болезненно сжалось.

– А ты учишься?

Зачем она пыталась завязать беседу? Я не хотела с ней говорить, не хотела ее чая и уж точно не хотела становиться ее подругой. Черт!

– Впрочем, нет, не будем об этом. Учеба очень скучная тема для обсуждения. Андрас обзывал меня ботаничкой, когда я жила здесь. Кстати, ты знаешь, почему он установил пароль на свой компьютер? Мне недавно нужно было им воспользоваться, но потребовался код доступа.

Я сжала губы, понимая, что это, вероятно, из‐за меня. После того как я посмотрела видео, Андрас, должно быть, поставил защиту.

– Случайно не знаешь его пароль?

– Спроси у него сама, – огрызнулась я, поскольку нервы уже на пределе.

Я не могла вынести, что она так приветлива со мной, еще более милая, чем я ее представляла в своих мучительных фантазиях. Я хотела ее ненавидеть, иметь право проклинать ее, злиться из‐за того, что я не смогу стать такой, как она, даже через сотню лет. Господи, неужели я так многого прошу?

– Доброе утро, – поздоровалась Коралин, когда дверь открылась и в гостиную вошла Кармен.

Она вздрогнула и застыла, будто увидела привидение, но я тут же бросилась к ней, отдала Олли и стремглав выскочила оттуда.

Я вела себя грубо, но мне совершенно наплевать, потому что моя измученная душа буквально умоляла, чтобы эта ослепительная девушка исчезла из поля моего зрения.

Я поспешила прочь и оглянулась лишь за мгновение до того, как свернуть за угол. Но судьба сыграла злую шутку: я врезалась во что‐то огромное и твердое, как скала.

От удара я отшатнулась назад, прижала ладонь к ушибленной щеке и вынужденно запрокинула голову. Он смотрел на меня сверху вниз ледяным взглядом.

Я так надеялась, что это окажется не он! Но стоило встретиться с ним глазами, как все мои надежды рухнули. Я думала, что уже равнодушна к нему, не задрожу в его присутствии, смогу противиться притяжению его лица, что больше не утону в прозрачных глазах, пронизывающих меня до глубины души.

И вот я снова застыла перед ним, как насекомое, навеки окаменевшее в янтаре. Мне хотелось, чтобы он снова попросил меня остаться – на этот раз навсегда.

Андрас хмуро прищурился, затем машинально дотронулся до шнурка на шее, будто хотел убедиться, что я не вижу подвески, которую он прячет под футболкой. Этот жест заставил меня почувствовать себя еще более чужой и отверженной. Во мне как будто что‐то сломалось, и, поскольку нет яда хуже боли, я тут же почувствовала мучительную злость.

– Твоя девушка заваривает чай. Тебе лучше поторопиться, – резко сказала я и оттолкнула его плечом, чтобы пройти.

Вслед раздался голос, полный ярости:

– А вот твой парень, должно быть, заблудился… Ах нет, он же слишком занят тем, что засовывает тебе язык в рот именно тогда, когда рядом я!

Я в бешенстве развернулась и ткнула в него пальцем.

– Тебя вообще не должно быть! – огрызнулась я. – Но, конечно, ты не умеешь не лезть не в свои дела!

– Зато ты умеешь, – рявкнул он в ответ. – Разве не ты только что вышла из квартиры, где я живу со своей сестрой?

– С которой из двух? С той, над которой у тебя опека, или с той, которую ты трахаешь? Знаешь, так и запутаться можно.

В его глазах вспыхнул гнев. Его зубы скрежетали так, будто из‐под них сейчас полетят искры, а когда он подошел ко мне, воздух вокруг задрожал от напряжения.

– Надеюсь, ты переедешь жить куда‐нибудь подальше, – прошипел Андрас с такой злобой, будто хотел разорвать меня на куски. – Поближе к твоим дружкам. Особенно к тому, у которого ты разбрасываешь по дому одежду, когда раздеваешься.

Мы выплескивали весь накопленный яд, швыряли друг в друга оскорбления, как ножи, в надежде заставить другого кровоточить. Как мы снова дошли до этого?

– Лучше с ним, чем с тем, кто не может отличить жалкую «любовь всей жизни» от соседки по лестничной клетке.

– Да пошла ты, Мирея! В тот день, когда ты исчезнешь из моей жизни, я открою, черт возьми, лучшую бутылку из запасов! – прошипел он мне в лицо, и мне показалось, будто земля уходит из‐под ног.

Мы всегда умели причинять друг другу боль, и куда лучше, чем делать что‐то другое. Но правда заключалась в том, что в редкие минуты нашей нежности мы исцеляли любые раны друг друга. Наши страхи отступали, и мы искали в узорах шрамов причудливые рисунки, словно дети, угадывающие фигуры в очертаниях облаков. И пусть в нашем небе в любую минуту могла разразиться буря, нам достаточно держаться вместе, чтобы выдержать любой ураган.

А потом, среди руин, вдруг появлялась улыбка, звучала шутка, сквозила легкая насмешка или нарочитая обида – лишь для того, чтобы ее развеяли поцелуями. Шепотом произносили признания, с отчаянной смелостью выражали чувства, ведь нужна сила духа, чтобы позволить другому любить тебя со всеми твоими изъянами, но еще больше отваги нужно, чтобы полюбить чужие.

И я… я сделала это – полюбила их все, полностью.

Андрас ушел. Пол под ногами будто дрожал от его шагов, когда он удалялся прочь, превращая мое страдание в окаменелость. Я тоже пошла, только в противоположном направлении.

Вечерний воздух холодом обжег мне лицо. Улица перед подъездом была пуста, если не считать черной машины, припаркованной у тротуара.

Я свернула в переулок, чтобы пойти к станции метро, когда вдруг раздался голос – ледяной и гулкий, словно из глубин преисподней. У меня кровь застыла в жилах. Я резко остановилась, но не подняла головы.

Хватит травм на сегодня!

Но когда я обернулась, сердце ушло в пятки, а дыхание перехватило от ужаса. Я поняла: это еще не конец, потому что позади меня стоял человек, которого я никак не ожидала увидеть. Он смотрел на меня глазами, полными презрения, и свирепо улыбался:

– Добрый вечер, мисс Викандер.

Эдельрик Йорданов – отец Андраса.

Андрас

– В тот день, когда ты исчезнешь из моей жизни, я открою, черт возьми, лучшую бутылку из запасов!

Ослепленный яростью, я шел по коридору. Все еще чувствовал ее насыщенный аромат, в ушах звенели ее оскорбления.

Это ненормально, что все это время мой взгляд был прикован к ее шее с тонкими синими венами. Это ненормально, что я подошел к ней так близко, потому что испытывал болезненное желание – пусть толкнет меня, пусть врежет кулаком в живот, лишь бы ощутить ее прикосновение.

Я стиснул зубы и остановился, сердце билось в груди с такой бешеной злостью, что губы затряслись, не в силах сдержать ее.

«Лучше с ним, чем с тем, кто не может отличить жалкую “любовь всей жизни” от соседки по лестничной клетке».

Эти слова обожгли мою душу так сильно, что я перестал мыслить здраво: бросился назад, как бешеный пес, и чуть не вышиб дверь лифта ногой, чтобы догнать ее и отомстить за боль, что она мне причиняла.

Мне хотелось вычеркнуть это время из жизни. Я не выносил Мирею, ненавидел ее привычку вступать в заранее проигранные битвы, и все же во мне продолжали бушевать чувства – из‐за нее, из‐за того, как она дышала рядом со мной.

В бешенстве я подбежал к входной двери, а потом выскочил на улицу. Искал глазами эту маленькую стерву с развевающимися черными волосами, ее плавную походку и покачивание бедер. Вертел головой, как одержимый, пока мой мрачный взгляд не наткнулся, пусть и с опозданием, на нечто знакомое.

На машину, припаркованную рядом. Я уставился на нее, не мигая: Bentley Continental GT10 с тонированными стеклами. Я застыл как вкопанный. Почти потерял ориентацию, и мерзкое предчувствие впилось в мозг, когда понял, насколько мне знаком этот автомобиль.

Я искренне надеялся, что ошибаюсь. Изо всех сил призвал на помощь всех святых, но в следующий миг – меня словно ножом ударили – я услышал его голос – низкий, с хрипотцой от кубинских сигар. В переулке рядом с домом.

Я пошел на этот звук, завернул за угол здания – у меня закружилась голова, когда я увидел ее маленькую фигурку напротив него.

Мирея стояла всего в нескольких метрах от отца, как загнанный зверек. Тот на голову возвышался над ней, одетый в черный костюм, подчеркивающий его широкие плечи.

– Чего вы хотите? – она с усилием сдерживала дрожь в голосе.

– Познакомиться. Поговорить. Можно вас подвезти? Вы ведь куда‐то шли, как я полагаю. Разрешите составить вам компанию.

Мирея не шелохнулась.

Я смотрел на эту сцену во все глаза, охваченный ненавистью, и не мог поверить в происходящее. В висках застучало.

– Сколько вам лет, если позволите? – Эдельрик окинул ее взглядом медленно, нарочито, словно и не рассчитывал получить ответ. – Около двадцати?

– Извините, мне нужно идти.

– Знаете, вы мне кажетесь очень умной девушкой, мисс Викандер. С большим потенциалом, скудными ресурсами и неутешительными перспективами. – Он перестал пристально смотреть на нее и засунул руки в карманы темного пальто. – Что бы там ни говорили, иногда вовсе не обязательно родиться в богатой семье, чтобы получить шанс. Иногда достаточно одного‐единственного мудрого выбора.

Мирея не сводила с него глаз, пока он обходил ее кругом. Он всегда так делал. В этом виделось что‐то властное, хищное, почти звериное. Я наблюдал такую сцену уже не раз, но меня все равно пробрала дрожь.

Вспомнил то, что он сказал мне, когда я ворвался в его кабинет больше года назад: «И все же она внимательно выслушала мое предложение. Оно было весьма выгодным».

– Вы хотите помочь своей матери.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Откуда вы…

– Благородное намерение, ничего не скажешь. Поверьте, я прекрасно понимаю, что значит пожертвовать собой, чтобы сохранить жизнь человека, ради которого существуешь. Желание спасти кого‐то вынуждает идти на уступки, разве не так? – Он сделал еще шаг, и Мирея с явным усилием удержалась от того, чтобы попятиться. – Однажды вашу мать выпишут, однако у нее нет никакой опоры, финансовой поддержки, а вам предстоит выплатить клинике немаленькую сумму, которую вы все еще пытаетесь накопить. Согласитесь, вряд ли эту ситуацию можно назвать обнадеживающей. Жаль, если все усилия окажутся напрасными. Я прав? – бесстрастно уточнил он. – Однако так уж вышло, что я готов предложить вам… другой путь.

Эдельрик в упор посмотрел на нее. Она, встревоженная, молчала – девчонка девятнадцати лет, изо всех сил старавшаяся не дрожать в его присутствии и погрязшая в проблемах по горло. Отец уверен, что она уже у него на крючке.

Он чуял слабости людей, как акула – кровь, и обожал наблюдать, как они сдаются и продают ему душу, становятся на колени и глотают наживку, что он предлагал им с жестокой ухмылкой, застывшей у него на лице вместо улыбки.

Ему нравилось портить, развращать и превращать даже самую чистую душу в жадную продажную тварь, потому что благодаря власти он чувствовал себя непобедимым. Ему нравилось разрушать. И в этом, к сожалению, мы похожи.

– Видите ли, Мирея, – продолжил он уже увереннее, обходя ее кругами, как хищник на охоте. – Всем что‐то нужно. Вам – спасти мать. Мне – помочь этому городу обрести достойного лидера. Но мой сын, он все усложняет. Он всегда выходил за пределы дозволенного и за последний год создал, скажем так, ряд досадных ситуаций. Он становится проблемой, но, думаю, вы и сами сейчас имеете веские причины недолюбливать его, по‐своему. – Эдельрик наклонил голову, чтобы посмотреть ей в глаза, и прочел в них ярость, которую она только что обрушила на меня. – Ну что ж, позвольте сказать: буду рад угодить вам и в этом. Есть одно дело, я хочу, чтобы вы мне с ним помогли. Взамен я окажу материальную поддержку и обеспечу защиту, так необходимую вам. Что скажете?

Его взгляд говорил сам за себя. Он настолько привык получать желаемое, что заранее знал исход разговора.

Но она прищурилась, губы скривились от отвращения. Злость и презрение отразились на ее лице, и она прошипела:

– Да идите вы на хрен.

Улыбка на лице моего отца померкла. Мирея сжала кулачки и выпрямилась, полная свойственной ей безмерной гордости.

– Как вы смеете приходить сюда после всего, что вы сделали с вашим сыном? Удивляюсь, что вы не отворачиваетесь от собственного отражения в лужах после дождя.

– Не притворяйтесь, будто вам не нужно то, что…

– Лучше сдохнуть под мостом, чем принять деньги от такого человека, как вы. Вы недостойны называться мужчиной! – выкрикнула она, не дав ему договорить. – Вы мне противны. Вы убедили сына, что он чудовище, обращались с ним хуже, чем с животным, а теперь пришли ко мне и предлагаете деньги, чтобы подставить его и избавиться от него? Да идите к черту! – проорала она с пугающей силой.

Щеки у нее пылали, в черных глазах горел лихорадочный блеск, волосы растрепались. Никогда еще она не была такой красивой.

Я уставился на нее, не веря своим глазам. Мирея… защищала меня от моего отца?

– Андрас правильно сделал, что взял фамилию матери! Он всю жизнь жалел, что родился, мечтал вылить всю свою кровь, только чтобы больше не иметь ничего общего с вами. Если вы думаете, что какие‐либо деньги заставят меня навредить ему еще больше, то вы ошибаетесь!

Меня потрясла та ярость, с которой она высказала ему это. Словно все, что я пережил, стало частью ее собственной жизни. Как будто она чувствовала мою боль так же, как и я. Она обрушила на отца тяжесть, от которой я мечтал избавиться, защищала меня, как лисица, оскалив клыки, вздыбив шерсть и впиваясь когтями в землю, лишь бы не подпустить другого хищника. Она бросала обвинения в лицо Эдельрику Йорданову без какого‐либо страха, и я не мог отвести от нее глаз. Внутри ожило забытое ощущение, от которого сдавливало грудь, перехватывало дыхание, как будто у меня в груди застряла звезда.

Мой отец презрительно захихикал:

– Это чувства, мисс Викандер?

Мирея стиснула зубы, но не ответила. Не произнесла тех слов, что сказала мне. Не рассмеялась ему в лицо, как мне на той проклятой вечеринке.

– А у вас к жене были чувства, мистер Йорданов?

Мой отец схватил ее за воротник. Злость, отразившаяся в его взгляде, отрезвила меня, и я бросился вперед, пока не стало слишком поздно.

– Глупая, неблагодарная соплячка, – процедил он, в то время как она беспомощно скользила ногами по асфальту. – Думаешь, я не знаю, что вы все одинаковые и хотите лишь одного, какими бы добродетельными ни притворялись. В конце концов, вы все прибегайте ко мне, как суки, у которых течка.

Мирея плюнула ему в лицо. Она правда это сделала! Мой отец прижал руку к щеке, глаза налились бешенством. Я уже был позади него, но не успел вмешаться. Пощечина была такой силы, что голову Миреи отбросило в сторону, и затылок с ужасающим глухим стуком ударился о кирпичную стену.

В тот же миг я накинулся на него, сжав горло, и стал бить о мусорный бак. В порыве безумия я даже забыл, за что прежде хотел отомстить ему, осталась только жажда наказать его за то, что он посмел приблизиться к ней.

Эдельрик смотрел на меня стеклянным взглядом, на лице читалось отвращение.

– Ты меняешь шлюх как перчатки, да? – выдавил он из себя, и я окончательно потерял контроль. Пальцы сомкнулись мертвой хваткой, ногти вонзились в плоть, и казалось, что я вот‐вот сломаю ему шею.

Я сжимал, сжимал его за горло так сильно, что его тело задрожало от напряжения, а белки налились кровью, что нас объединяла.

Я хотел схватить его и сломать ему позвоночник, как он когда‐то поступил с моей душой. Хотел видеть, как жизнь угасает в его глазах, так же, как гасла моя каждый раз, когда я оказывался с ним рядом.

Хотел, чтобы он страдал так, как страдал я, жалкий бунтарь, влезавший в передряги в надежде, что он обратит на меня внимание, что снизойдет до меня и хоть немного пожалеет. А он снова хотел отнять у меня все.

Слабый вздох донесся до меня. Я обернулся и увидел Мирею на земле: рука прижата к щеке, губа распухла, взгляд растерянный.

То, что отец сделал с ней, взбесило меня. Но ее беззащитное, испуганное выражение привело меня в чувство. Зарычав, я отшвырнул его, надеясь, что он сломает себе шею об асфальт. Увы, не повезло: он даже не упал. Зато лицо у него покраснело, пальто испачкалось, в нем бурлила та же убийственная злость, что и во мне.

– Если еще раз подойдешь к ней, клянусь, я разорву тебя на куски.

Я заслонил ее сжавшуюся от боли фигурку, Эдельрик выпрямился. Он бросил на меня полный ненависти взгляд. Когда он ушел, я вздохнул с облегчением.

Я обернулся. Мирея уставилась туда, где еще минуту назад стояла его машина. Она была потрясена, но держалась стойко, не позволяя себе дрожать. Я наклонился и с непривычной для меня мягкостью протянул ей руку в перчатке.

– Мирея…

– Не… не трогай меня.

От этих слов все внутри сжалось.

Она сама встала на ноги, немного пошатнувшись. Ссутулила плечи, словно защищаясь от мира, и я отступил на шаг, растерявшись от ее реакции и от моей собственной.

– Пойдем, нужно приложить лед. – Я хотел помочь ей, но тут же вспомнил, что она не хочет, чтобы я прикасался к ней.

Как, черт возьми, не трогать ее? Куда девать руки? Я вытянул их по швам и сжал кулаки. Через минуту мы зашли в комнатку консьержа, который когда‐то был в нашем доме, там нашли аптечку.

Мирея села на стол. Пока я доставал сухой лед, почувствовал, как помещение наполняется ее ароматом. Сердце бешено колотилось, и каждый удар отзывался воспоминанием о том, что произошло, чувством вины, от которого перехватывало дыхание.

– Этого не должно было случиться, – сказал я, стоя к ней спиной с упаковкой льда в руках. – Я не хотел, чтобы с тобой это произошло.

– Ты не виноват.

– Нет, виноват. Он видел нас вместе. Знал, что ты для меня не чужая. Именно этого я и пытался избежать.

Я подошел и приложил лед к ее щеке. Второй рукой придерживал ее за подбородок, но Мирея выхватила у меня пакет со льдом и прижала его к лицу сама.

– Неважно. Скоро он узнает, что нас ничего не связывает.

Я рассматривал ее.

Она опустила голову, длинные густые ресницы касались щек, одной рукой она опиралась на стол, сжав колени, как ребенок. Я не мог отвести от нее глаз.

Проклятая звездочка колола в груди, и от нее по телу разливался тревожный жар, который с каждой секундой, что я смотрел на Мирею, лишь нарастал. Никто никогда не защищал меня. Никто! Значит, вот что при этом чувствуешь?

– Но это неправда, – вырвалось у меня. Она подняла огромные глаза, и я поспешил отвернуться. – В целом. Мы работаем в одном месте, видимся каждый день. Мы соседи. Олли любит тебя, ты присматривала за ней много раз…

Что за чепуху я несу?

– Скоро мы больше не будем жить рядом. А кое‐кто позаботится об Олли гораздо лучше меня.

Лед выскользнул у нее из рук. Я поймал его, прежде чем он упал, и протянул ей, но Мирея оттолкнула меня.

А я… я хотел бы приложить лед ей везде.

К волосам, на щеки, под футболку. Хотел обнять ее, ощутить ее вес, то, как она прижимается к моей груди, доверяя мне.

Меня жгла потребность удержать ее, я мечтал, чтобы она вцепилась в меня, как тогда, у меня дома, несколько недель назад, когда я в очередной раз отталкивал ее. Я не понимал, почему вдруг стало важно, чтобы она чувствовала себя в безопасности со мной.

– Значит, ты уже нашла другую квартиру?

– Пока нет. Аренда дорогая, да и надо учитывать расстояние до работы. Я поживу у Руби, пока не найду жилье…

Она говорила так, будто ничего не случилось, будто ей только что не предлагали кучу денег, а потом ударили с такой силой, что в глазах задвоилось.

Я притворялся, что слушаю ее, но на самом деле вспоминал, как она кричала, с какой яростью меня защищала. Думал о силе, которой я никогда прежде ни в ком не видел. И, не отдавая себе отчета, я наклонился и коснулся губами ее ушибленной щеки.

Она замолчала, отстранилась и озадаченно посмотрела на меня. Андрас Райкер, целующий в щеку?

Я уставился на нее, не зная, что со мной происходит. Стало неловко, словно меня застали за чем‐то постыдным, я совершенно перестал что‐либо понимать.

– Может, сегодня тебе стоит остаться здесь. Переночевать в квартире.

– Нет, Андрас, – отрезала она с обидой, как будто пощечину только что ей дал я.

Я поймал себя на том, что продолжаю настаивать:

– Тебе небезопасно выходить одной.

– Я не Коралин, не запрусь дома от страха, – подчеркнула она, и я заметил, что к ней возвращается та же жгучая злость, что и при столкновении в коридоре. – Ты же сам говорил, что ждешь не дождешься, когда я съеду, что устроишь праздник. Не нужно делать вид, что беспокоишься обо мне только из‐за того, что произошло с твоим отцом. Это не твоя вина. А теперь извини, мне нужно позвонить Джеймсу.

Она больше мне не доверяла. После возвращения Коралин она мне не доверяла. Вот почему она не хотела, чтобы я к ней прикасался.

Я отступил.

– Делай как знаешь, – процедил я. Вышел из каморки, распахнув дверь плечом, и закурил еще до того, как оказался на улице.

Слышал, как она говорит по телефону. Когда ее друг пришел и раскрыл объятия, она позволила себя заключить в них.

«Не… Не трогай меня».

Я стиснул зубы. Но так и остался стоять, глядя, как она уходит с ним, а в груди разливалось нечто необузданное, должно быть, ярость. Это ощущение не отпускало меня целый день, перед глазами стоял образ Эдельрика, его слова и ненависть ко мне жгли меня раскаленным железом.

Я перестал жить с ним, еще будучи мальчишкой. Искал свой путь, хотел держаться подальше, но в итоге так на него похож, что, когда злость начинала бурлить во мне, в памяти сразу всплывало, от кого я это унаследовал. Я был зеркалом, в которое он не хотел смотреть. Парадоксом, который он никогда не хотел создавать.

– Ты выглядишь ужасно.

В тот вечер Зора была последним человеком, с кем хотелось разговаривать. И все же я у нее кабинете: ноги на столе, взгляд мрачный. Хотелось напиться.

– Как там Катя?

Она метнула на меня убийственный взгляд. Зора ненавидела эту тему, но мне нужно было на ком‐то сорвать злость.

– Эта глупышка ничего не понимает. Не знаю, как донести до нее, что она должна держаться подальше.

– Может, если бы ты удосужилась объяснить ей почему…

– Она и так знает. Это неуважение к Сергею. Как‐то слишком странно.

– Что именно странно? Что он работает на тебя, а ты все еще общаешься с его дочерью?

– Да. И ведь она еще совсем девчонка.

– Ей двадцать один. Она учится в университете, водит машину. Может, это только ты видишь в ней девчонку.

Зора всматривалась в мое разъяренное лицо – я жаждал спровоцировать ее: ну давай, вели мне убрать ноги в грязных ботинках с письменного стола.

Мне ужасно хотелось поссориться, и она это поняла.

– Проблемы с твоей принцессой?

Я оскалился.

– Тебя всегда раздражали девушки вокруг меня. Чего вдруг она тебя так интересует?

– Они не раздражают меня без причины. Девушки тупеют, когда находятся рядом с тобой. Это меня и бесит. – Она всегда завидовала моему влиянию на женщин. Зора разглядывала подошвы моих берцев11, смотрела на скрещенные на груди руки, как будто удерживающие ярость, которую мне не терпелось выместить на ком‐нибудь особенно глупом или надоедливом. – Не пойму, тебе просто скучно или ты нервничаешь? В клубе нет никого, кого можно было бы взять за шкирку и вышвырнуть?

– Хочу побыть один.

– Хочешь побыть один именно в моем кабинете?

– Помолчи хоть немного, ладно?

Она вздохнула:

– С Миреей что‐то случилось?

– С чего ты взяла? Потому что я не выгляжу счастливым?

– Потому что ты становишься особенно дерганым, когда дело в ней.

Я знал, что бываю невыносим, когда веду себя так, мне не хотелось разговаривать, но я почти физически чувствовал потребность высказать все, что пожирало меня изнутри.

Я не умел говорить нормально. За словом никогда в карман не лез, но, когда речь заходила о личном, мой голос прорывался наружу только через нападки.

– Эдельрик пытался дать ей деньги. В обмен на то, чтобы помочь убрать меня с дороги.

– Ты шутишь?

– Она послала его на хрен.

– Точно шутишь.

Я сжал губы, и на лице застыла злобная усмешка. В душе я даже надеялся, что Зора полезет драться, как в детстве. Но она теперь предпочитала быть взрослой и играть в психоаналитика. Господи!

– Мирея никогда не делает того, что я ей говорю! – взорвался я. – Я же говорил ей, чтобы держалась от меня подальше, но она не послушалась. Этого ублюдка не было в моей жизни столько лет, а теперь объявился прямо у моего дома уже второй раз!

– Ты переживаешь за нее, я понимаю, но…

– Переживаю за нее? – Я метнул в Зору тяжелый взгляд. – Я переживаю за себя!

– Мне так не кажется.

– Да плевать мне! – Я ударил стол ногой так, что он задрожал. – Думаешь, я страдаю из‐за нее? Что совесть не дает мне покоя? Мне есть о ком заботиться. И этот человек не Мирея. Чтобы я волновался за какую‐то безрассудную девчонку, после всего, что было с Коралин?

– Все, с меня хватит! – Зора обожгла меня взглядом и рявкнула так, как никогда раньше. – Я молчала, потому что это не мое дело, потому что ты настолько верил в то, что придумал, что все равно бы меня не послушал. Но довольно этого. Сейчас я обязана это сказать. Андрас, ты никогда не был влюблен в Коралин!

Она встала – мы будто дошли до точки невозврата.

Жгучее возмущение подкатило комом к горлу, и я медленно опустил подбородок, почти не узнавая собственного голоса.

– Осторожно, Зора!

– Ты не был в нее влюблен, – повторила она, вызывающе игнорируя мое предупреждение. – Возможно, она была одной из немногих, кроме меня, к кому ты не испытывал откровенного презрения. Обычно первыми становятся родители – именно их мы начинаем любить раньше других людей. Но, очевидно, это не твой случай.

– Я не думаю, что когда‐либо хотел переспать с кем‐либо из родителей, – прошипел я, будучи уже на грани, но она не отступала.

– Ты познакомился с девушкой в беде. Вы создали свой мирок, где она перестала быть собой, а ты стал тем, кем всегда хотел быть. Да ладно, Андрас, что ты о ней знаешь? Что ты действительно о ней знаешь? Ничего. У тебя не хватило на это времени. Правда совсем в другом. В том, что тебе нужно было почувствовать себя человеком, нужно понять, что ты еще способен привязаться к кому‐то. Ты хотел, чтобы тебя любили.

Я расхохотался. Колкий смех царапал мне горло. Я смеялся глубоко, почти безумно, чувствуя острую нужду колотить чем‐нибудь о стену, пока она не рассыпется на кусочки. Наверное, побить хотелось самого себя.

– Какая трогательная история, – прохрипел я, стиснув, как капкан, челюсти. – Ты думаешь, я все это выдумал? Что я пошел к отцу и угрожал ему ради кого‐то, кто мне был по барабану?

– Я не говорю, что ты к ней ничего не чувствовал. Или твое чувство было ненастоящим. Но это… это не любовь. – Лицо Зоры стало печальным, и от этого меня захлестнула ярость. – Ты все время боялся, что с ней что‐то случится. Вы жили в отрыве от реальности, она даже не выходила из дома. Коралин – любительница светских мест, удобств и изысков. Ты ненавидишь все это, Андрас. Ты ненавидишь таких людей. Она бы в конце концов затащила тебя обратно в свой мир, думаешь, ты был бы с ней счастлив?

– Хватит! – вскочил я, едва сдерживая гнев, в глазах сверкали молнии. – Мне надоело слушать твои бредни о том, что я должен или не должен чувствовать. Мне осточертело, что ты выливаешь на меня всю эту жалкую сопливую муть лишь потому, что не можешь направить ее на того, кто тебе действительно нужен! Что ты вообще знаешь, а? Что ты можешь знать о моих чувствах, если тебя годами не было рядом?!

Я никогда за это ее не упрекал. Никогда – до этого дня.

Зора не шелохнулась. Она смотрела на меня так, словно я сказал то, о чем она сама много раз думала.

– Ответь на вопрос. Ты спал с Коралин?

– Да, – прошипел я сквозь зубы, и она без колебаний продолжила.

– Почему с Миреей нет?

– Чего?

– Ты мог сделать это миллион раз. Почему с Коралин ты не сомневался, а с Миреей пошел на попятную?

Я сделал шаг назад и сжал кулаки, как будто на меня кто‐то нападал.

– Почему ты решил не рисковать? – неумолимо продолжала она. – Почему не переспал с ней сразу, как с другими, при первой же возможности?

– Потому что я не хочу, чтобы с ней случилось то же, что с моей матерью! – проревел я вне себя.

И только тогда она замолчала. Мне никогда не избавиться от этого чудовища. В детстве оно приняло форму тревожной привязанности, неспособности выражать свои чувства и говорить о своей боли иначе, как через агрессию. Адреналин давал мне почувствовать себя живым, но платой стало одиночество, я превратился в беспощадного человека, такого же, как мой отец.

– Ты не виноват в том, что произошло, – сказала она, пока я пытался перевести дух. Мне необходимо было что‐то пожевать, чтобы снять напряжение, стучащее в висках. – Но ты так в это веришь, что, когда в твоей жизни появляется что‐то особенное, ты это разрушаешь. Андрас, – обратилась она ко мне с ошеломляющей мягкостью, – ты всегда говорил, что дорожишь Коралин, но ты ей никогда не простишь, что она передумала насчет твоего отца, как она тебе намекнула. А Мирея… дала тебе пощечину, оскорбила, накричала, взбесила. Ты говоришь, что не выносишь ее, но все ей позволяешь. Понимаешь теперь? Разница очевидна. Просто ты сам этого не замечаешь.

Я смотрел на нее, не в силах понять и принять ее слова.

– Мы не выбираем, кого любить. И никто не виноват в том, что, когда вечно идет дождь, мы цепляемся за первый пробившийся сквозь тучи лучик солнца. Но, по крайней мере, с самим собой нужно попытаться быть честным.

Не хочу слышать то, что она сказала. Не хочу, чтобы эти мысли сводили меня с ума. Хочу только, чтобы в этой жизни, которая уже сломала меня всеми возможными и невозможными способами, появилась хоть капелька пощады.

Но в этот самый миг, когда я осознал слова Зоры, в меня как будто вонзили еще один нож – эта рана самая кровоточащая.

– Андрас, что ты тут делаешь совсем один?

Голос Октавиуса разнесся странным эхом в огромной пустой комнате. Я молча продолжал смотреть на гигантскую картину во всю стену. Он медленно вошел, словно это место его немного пугало. Или, может быть, печалило.

– Пойдем, – сказал он, положив мне руку на голову, – тебя ищет экономка.

– Что значит эта фраза?

Отец Зоры повернулся к картине, висящей напротив кровати.

С тех пор как мамы не стало, я часто бывал здесь.

– Какая? Та, что наверху?

– Та, что среди облаков.

– Это латынь, – объяснил он, разглядывая надпись среди лучей нарисованного солнца. – Читается «Et in Arcadia ego».

– Я не говорю на латыни. В школе мы учим французский.

– На ней никто больше не говорит, это мертвый язык.

– А что эти слова значат?

Он медленно провел рукой по моим волосам и посмотрел на прекрасный пейзаж в раме перед нами: бескрайние зеленые луга, полные желтых, красных и оранжевых цветов, река с кристально чистой водой и пастухи, спящие в тени деревьев. Солнце садилось, но его лучи были настолько яркими, что пронзали облака, окрашивая их в розовый и золотой цвет, отчего они напоминали сахарную вату. Казалось, что передо мной открывается проход в сказочное царство.

Но от одной детали я не мог отвести глаз. Внизу у самой рамы изображено нечто, похожее на кости птиц: сломанные крылья, позвоночник какого‐то существа, которое я не мог распознать.

– Смотри, Андрас, это Аркадия. Согласно мифам, это область Древней Греции, утопическое, воспетое в литературе место – земля покоя и идиллии, где человек жил в гармонии с природой и ее силами. Аркадия – вечный нетронутый мир, где царили поэзия и счастье.

– Как рай?

– Именно. Для древних греков Аркадия была чем‐то вроде рая.

Октавиус продолжал гладить меня по волосам, и я даже на миг захотел, чтобы он был моим отцом. А потом мне стало стыдно. Зора бы возненавидела меня, если бы я сказал ей такое.

– А почему там кости? – спросил я, глядя на его высокую и худую фигуру. Темные глаза и острый нос немного напоминали черты моей подруги.

– Et in Arcadia ego означает: «И в Аркадии я». Но «я» – то самое ego – не относится к человеку. «Я» – это про смерть, – он кивком указал на сломанные кости, на это странное темное пятно. – Так что «Et in Arcadia ego» значит «Даже в раю смерть неизбежна».

Он слегка сжал мое плечо, будто хотел защитить от этих слов. Но, когда я повернулся и снова посмотрел на картину, почувствовал их внутри себя. Буква за буквой – на том старом языке, о котором я прежде не слышал. В комнате мамы, где она сказала мне, что любит меня, перед тем как взойти на небо, я действительно видел рай. Он был в ее глазах, обещавших мне, что мы будем играть вместе. В ее улыбке, что, казалось, освещала небо. В глазах, зеленых, как цветущие луга. А теперь ничего не осталось. Только пустота.

Папа сказал, что это моя вина, что это я сделал ее ангелом. Значит, это правда.

Я – это…

Я – это смерть.

Потрясение – вот что я чувствовала. Встреча с отцом Андраса оставила бо́льший след, чем просто синяк на лице. Всю дорогу до дома Джеймса мою грудь сжимала тревога. Добравшись, я дрожащими пальцами набрала центр и попросила позвать маму, мне необходимо услышать ее голос и убедиться, что она в порядке.

Мы разговоривали каждую неделю, но сегодня, слыша ее голос, я испытывала тревогу и не могла унять бешеное биение сердца. Конечно, она ничего не должна знать о случившемся.

Врачи заверяли меня, что она идет на поправку. И этого, по крайней мере сейчас, вполне достаточно.

– Зачем ты притащила сюда свой кактус? – спросил Джеймс на следующий день.

Я бросила на него взгляд из‐за плеча.

– Ему там одиноко, – пояснила я, опрыскивая Тимми из пульверизатора. Глубоко в душе я все еще надеялась, что на нем вырастет миленький цветочек, но пока на нем виднелись только колючки. – А ты зачем притащил сюда кузена?

Джеймс перевел взгляд на диван, откуда нам помахал Дред в трусах с банкой пива в руках.

– Мне было одиноко, – пробормотал Джеймс, будто не обсуждал со мной всю ночь ситуацию с Руби.

Он, как заевшая пластинка, то жаловался на свое положение, то спрашивал, не говорила ли она мне что‐нибудь о нем.

– Вы о той девчонке, что тебе нравится, брат?

– Она… Нет, – поспешно ответил Джеймс и строго посмотрел на него как на непослушного ребенка. Похоже, он уже пожалел, что пригласил кузена пожить у себя: Дред не умел слушать, его внимание занимал матч по телевизору, а не проблемы Джеймса.

– Ну и сколько ты еще планируешь тянуть?

– Я? – возмутился Джеймс. – А она? Она меня игнорирует! На работе подходит только за заказами и смотрит как будто сквозь меня. Разговаривает только с тобой. По‐моему, это совсем не взрослое поведение! – негодовал он, как будто бы сам не был воплощением инфантильности.

Я покосилась на него:

– А не думаешь, что она просто стесняется? Так, к слову.

– Я тоже стесняюсь. И потом, это же она удирает с вечеринок, как только меня видит, – добавил он, и Дред громко рыгнул в подтверждение.

– В точку, брат.

Я с раздражением взглянула них – еще чуть‐чуть, и они меня доконают. Что, черт возьми, я вообще делаю с этими двумя?

Я перевела взгляд на экран, а рядом Дред, завопив от радости, поднял кулак, празднуя победу.

– И к лучшему. Все равно она сейчас кое с кем встречается.

Джеймс так резко повернул голову, что мне показалось, будто у него хрустнула шея.

– С кем?

– Не знаю, с каким‐то качком, – сказала я с деланым безразличием, просто чтобы подлить масло в огонь.

Руби, наверное, меня убьет, но маленькая ложь хуже не сделает.

На его лице отразилось сомнение; он недовольно посмотрел на собственный живот, где виднелись слабые очертания пресса.

– С каким‐то качком, – повторил он. – С каких это пор ей такие нравятся?

Я решила дать ему время переварить. Дред умолял меня принести ему еще пива, потому что не хотел пропустить начало игры. Я встала с дивана и пошла на кухню.

Открыла старомодный холодильник и вытащила Bud Light12 из пирамидки банок. Я уже собиралась открыть ее, как мой взгляд упал на маленький прямоугольник над барной стойкой. Это была цифровая фоторамка, непрерывно показывающая видео: Джеймс обнимает сестру и племянников на море.

Я никогда не понимала, как мысли находят путь из глубин подсознания. И все же, пусть и с опозданием, это настигло и меня. Я застыла на месте, уставившись на улыбающиеся лица. В памяти всплыло что‐то знакомое, завертелось в голове, я не сразу поняла что. А когда сообразила, что пытался сказать мне мой разум, оцепенела. Будто снова получила пощечину: глаза застилала пелена, стало трудно дышать. Передо мной открылась та грань реальности, которую я прежде не замечала. Нет, этого не может быть!

Я поставила банку с пивом и метнулась к выходу.

– Эй, ты куда? – крикнул мне Джеймс, когда я схватила пальто и вылетела за дверь.

Скажи, что я ошибаюсь. Прошу тебя: скажи, что это не то, о чем я думаю.

Я добралась до дома, задохнувшись от бега и тревоги, и подняла глаза к верхним этажам здания. Оказавшись на четырнадцатом, рискуя показаться безумной, принялась настойчиво стучать в дверь.

Я колотила в дверь и молилсь, чтобы она открыла, чтобы была дома, чтобы развеяла мои мучительные сомнения как можно скорее. Мне не пришлось ждать.

– Мирея?

Я резко обернулась. Позади стояла Коралин в розовой, как конфетка, курточке. Волосы падали на ее узкие плечи, на стройных ногах – сапоги до колена. Прежде чем я успела что‐то сказать, она уставилась на синяк на моем лице.

– Что случилось? Андраса нет дома.

Я тяжело дышала, под моим серьезным взглядом она чуть наклонила голову.

– Я пришла не к нему. Я пришла к тебе.

Коралин вскинула брови. Огляделась, немного растерянная, пытаясь понять, что мне от нее нужно. Я кивком указала на свою квартиру. Войти туда уже странно, но слышать позади мерный стук каблуков Коралин и вовсе нереально.

Я дала ей время оглядеться, а сама собирала воедино свои предчувствия, не дававшие мне покоя. Перед тем как заговорить с ней, я решила сказать все прямо, не ходить вокруг да около.

– Зачем тебе понадобился пароль от его ноутбука?

Коралин снова посмотрела на меня зелеными глазами, сцепив руки за спиной.

– Я же говорила – для реферата, который пишу.

– А почему ты не спросила Андраса?

– У меня не было времени.

– А на то, чтобы спросить меня, время нашлось?

Она едва заметно нахмурилась, не понимая, к чему я клоню, но я не сдавалась. Навязчивая мысль жужжала в голове, как настырный комар, она не исчезнет, пока я ее не выгоню.

– Коралин, – впервые я назвала ее по имени, – зачем ты вернулась на самом деле?

– О чем ты вообще?

Только бы я ошибалась, изо всех сил пытаясь найти гниль там, где ее не было. Но яблоко было таким красным и блестящим, что Белоснежка откусила кусочек, возможно, только потому, что оно казалось слишком совершенным, чтобы заподозрить яд внутри.

– Я видела твои видео. Записи на компьютере. Ты же знаешь, что он хранит их там.

– Ну и что?

«Мисс Викандер, – раздался в голове голос, – есть одно дело, я хочу, чтобы вы мне помогли…»

– Это они тебе нужны? Это их он хочет?

– Ты с ума сошла? – Коралин сделала шаг вперед, излучая уверенность, которой я раньше в ней не замечала. Нежность и застенчивость исчезли, передо мной стояла недосягаемая женщина, внушающая страх, та, что в моем воображении пришла вернуть себе свою судьбу. – Слушай, хватит! Я пыталась закрыть на это глаза, но сейчас ясно, что ничего не выйдет. Ты ревнуешь, Мирея?

Я моргнула, ошеломленная:

– Ч-что?

– Скажи правду, – мягко, но настойчиво сказала она. – Ты ревнуешь Андраса?

О нет! Я попятилась в поисках убежища, но уперлась в диван. Сглотнула, пронзенная болью от неразделенной любви, и посмотрела на нее. В моих глазах стояли слезы, потому что я знала, что вот‐вот произойдет: чары разрушатся, сейчас настанет финал – час расплаты.

Мне казалось, будто где‐то зазвучал оркестр скрипок, пока она, непобедимая, неумолимо двигалась вперед, навстречу самым счастливым и светлым концовкам.

– Послушай, ты еще совсем юная, но я не могу обманывать тебя или внушать, что все иначе. Ты даже не можешь себе представить, какие чувства между мной и Андрасом. Мы не просто пара, то, что нас связывает, не какая‐то обычная история. Мы прошли вместе через такое, что ты не в состоянии понять, – произнесла она своим очаровательным голосом. – И, возможно, тебе будет больно это услышать, но уже вскоре после моего возвращения он поцеловал меня и сорвал с меня одежду. Мы занимались любовью на полу – это было прекрасно, страстно, безудержно. Ты не представляешь, как он меня хотел, как он меня трогал… Все точно так же, как год назад. Он любит меня, Мирея!

Я вздрогнула, и Коралин без стеснения продолжила – она старше, более зрелая, ей не стыдно сказать мне правду.

– Он всегда хотел меня, а я его. Ясно, тебя очень смущает мое присутствие, но тебе нужно знать положение вещей. Ты должна оставить нас в покое. Понимаешь, о чем я? – прошептала она, и я, раздавленная ее прямотой, посмотрела на нее. – Мы с Андрасом принадлежим друг другу. Теперь мы наконец можем быть вместе, но я не смогу успокоиться, если ты станешь приходить сюда и обвинять меня во всякой ерунде лишь потому, что не можешь с этим смириться. Я его любовь, правильный для него человек. Так сложилось задолго до твоего появления. Прошу тебя, постарайся понять и не стой у нас на пути. О бо́льшем я не прошу.

Пусть кто‐нибудь заберет у меня это. Пусть кто‐нибудь освободит меня от этого, пожалуйста, умоляю, потому что я не хочу этой любви. Пусть кто‐нибудь спасет меня, вырвет ее из меня, помогите пережить это!

Но мои молчаливые молитвы остались неуслышанными, и мой измученный разум наконец осознал, что я никогда не стану для кого‐то номером один. Я и дальше билась бы головой о стену, пыталась заполучить чужую роль. Оставалась бы маленьким чудовищем, помехой их истории, злобной преградой для несчастных влюбленных, потому что она прекрасная принцесса, а я лишь свергнутая королева.

Коралин вздохнула и пошла к двери. Она открыла ее как раз в тот момент, когда в коридоре показалась Кармен, ее голос донесся до меня, как сквозь вату.

– О, привет, милая, – с трудом расслышала я.

И тут увидела, что с ней еще и Андрас с пакетом в руках. Надо уходить, иначе мне действительно станет плохо. Коралин вошла в их квартиру, Андрас увидел меня, и Кармен тоже.

– Мирея, дорогая, что у тебя с лицом?

Пусть кто‐нибудь заберет это у меня.

Застыв на месте, я сжала кулаки, плечи предательски затряслись под их взглядами. Закрыв глаза, я пыталась сдержать слезы, горевшие внутри.

– Кармен, ты всегда хотела узнать происхождение моего имени.

Вот он, финал. Я скоро уйду. История подходила к концу, это последние страницы. Я настолько устала, что уже не смогла выдержать даже эту сценку со старушкой.

– Мою прабабушку звали Мирея, – тихо сказала я, – в нашей семье из поколения в поколение передавалось предание о древней правительнице. Это ее имя, она не святая, не богиня. Мирея – королева. Королева чудес.

Что‐то с грохотом упало. Гул отлетел эхом от стен и оборвался, уступив место мертвой тишине.

Пакет с покупками лежал на полу, из него тонким ручейком струилось молоко.

Андрас смотрел на меня так, будто у него только что из груди вырвали сердце. Рот приоткрыт, тело напряжено, глаза расширины так, что мне показалось, что у него сердечный приступ.

Он отпрянул, словно я была всадником апокалипсиса, и врезался в стену, судорожно хватая воздух, казалось, он вот‐вот упадет в обморок. Что, черт возьми, с ним происходит?

Ноги у него подкосились, руки беспомощно искали опору, но взгляд… Он уставился на меня так, будто я только что вынесла ему смертный приговор.

– Андрас, – встревоженно спросила Кармен, – что с тобой?

Он не ответил, охваченный ужасом, не смог вымолвить ни слова. Потом, содрогнувшись всем телом, скрылся в квартире.

– Боже, Мирея, что ты сделала с бедным парнем?

Андрас

Ледяная вода текла без остановки. Струилась по опущенной голове, по плечам и спине. Ладони упираются в стену.

«Он появился снова, когда мне было шесть, – однажды рассказала она мне о своем отце. – Мы встретились в Филадельфии…»

Я сходил с ума теперь по‐настоящему. Мой мозг кипел, я всеми силами пытался убедить себя, что это всего лишь совпадение, другого объяснения нет.

Это не могла быть она! Мирея не могла быть девочкой, улыбавшейся у входа в полицейский участок. Даже в самых нелепых, немыслимых фантазиях я не мог представить, что судьба сведет нас снова. Такие вещи случаются только в романах или дешевых мелодрамах, в жизни все по‐другому.

Я не знал, как звали ту девочку, только значение ее имени. Совпадение, это точно не она!

Но ее темные волосы, разрумянившееся личико, большие глаза, смех…

– Андрас!

Теплые руки обвили меня сзади, прервав мои мысли. До меня донесся легкий ванильный аромат, я почувствовал дыхание на спине.

Я замер. Она медленно провела по моей груди тонкими пальцами, на них тут же попали капли воды. Коралин прижалась ко мне всем телом и потянулась губами к уху.

– О чем думаешь?

Я торчал в душе уже больше часа. Заперся наедине со своими безумными мыслями, чтобы хоть как‐то держаться. Тишина помогала разобраться в себе, холод – сохранить голову трезвой. Но, наверное, мне пришлось бы занырнуть в ледяную ванну, чтобы хоть ненадолго дать облегчение моему воспаленному разуму.

– Ты напряжен. Кожа ледяная, бегут мурашки…

Она нежно гладила меня, скользя по кубикам пресса. Одной ладонью ласкала ребра, раскрывающиеся в такт дыхания; другой – медленно опускалась ниже, очерчивая рельеф живота. Положила руки на мои напрягшиеся бедра, провела пальцами по венам, все дальше к…

Коралин посмотрела на мою руку, сжавшую ее запястье.

– Ты… не хочешь? – она смутилась и отпрянула.

Ее смятение было заметно: прикрыв грудь ладонью, она поспешила к одежде, брошенной на пол.

– Не понимаю, что с тобой. Ты все время говоришь мне «нет», не прикасаешься ко мне после ночи, что мы провели вместе. Даже наутро, когда я попыталась… – Ее взгляд остановился у меня между ног. – Ты ведь просто запустил руку мне в волосы и остановил, прежде чем я успела даже начать.

Это правда. Я сделал это еще до того, как услышал слова Миреи, еще до того разговора с Зорой. Сделал это, когда понял, что всю ночь представлял ее с гривой черных волос и бледным, как луна, телом.

– Это из‐за той девчонки? Из‐за этой… Миреи?

– Она тут ни при чем.

– Наоборот! Ты… ты ищешь ее глазами, Андрас. Я вижу, как ты это делаешь. Когда думаешь, что она не замечает… Ты смотришь на нее. Я знаю, тебе нужно время. Ты сказал, что твои чувства изменились, и я не должна думать, будто мы все еще вместе, ясно дал это понять. Но я хочу, чтобы ты был откровенен сейчас. Что между вами произошло?

Я выключил воду. Думать невозможно: в голове роились разные мысли, казалось, мозг вот‐вот взорвется. То, что Коралин жужжала над ухом, только усугубляло ситуацию.

– Я уже отвечал на этот вопрос.

– А я тебе не верю. Ты сказал, у вас никогда ничего не было, но ты злился, и я не уверена, что ты говорил правду.

– Можешь спросить у нее, если не веришь. Она скажет тебе то же самое.

Коралин замолчала. Я не видел ее лица, но вскоре услышал, как она собирает вещи и выходит из ванной. Не знаю, как оправдать свое поведение. Хуже всего, что я прекрасно понимаю, что причиняю ей боль.

Я схватил пачку Maverick, которую взял с собой даже в душ, и закурил еще одну сигарету. Вода все еще стекала по волосам, капая на плечи, а я упрямо не хотел признавать очевидное.

Рядом со мной женщина, которую я так долго ждал, ради которой пошел бы на любые ухищрения, заключил бы сделку хоть с самим дьяволом, и все же сейчас я сидел взаперти в ванной, изводил себя, прижавшись к холодной плитке. Я больше не понимал, что чувствую.

Мы провели вместе всего лишь месяц, когда она в прошлом году пришла ко мне, но вопреки всякой логике этого короткого времени оказалось достаточно, чтобы между нами установилась какая‐то необыкновенная и необъяснимая связь.

В ней было что‐то особенное, для чего у меня не находилось слов, то, что пленило меня. Это не просто любовь с первого взгляда, а нечто иное. Но мысль о том, что Зора, возможно, права, разрушила все мои убеждения.

А если Мирея и правда была той самой девочкой.

– Черт, – прохрипел я, глядя в зеркало. Схватился за раковину и сжал ее до боли в пальцах. Как будто этого мало, кулон, висевший у меня на шее, сверкнул прямо над моей татуировкой Et in Arcadia ego.

Я со злостью посмотрел на свое отражение и выругался, захотелось врезать себе по лицу. Швырнул сигарету в унитаз и заставил себя пойти одеваться.

С усилием отогнав тревожные мысли, отправился в клуб с зубочисткой в зубах. Я сломал две с тех пор, как вышел из дома, но постарался не придавать этому значения. Зашел внутрь, девушка на ресепшен повернулась ко мне.

– Добрый вечер, Андрас, – сказала она, – Зора просила тебя зайти к ней в кабинет, забрать какие‐то важные документы.

Я остановился, засунув руки в карманы куртки.

– Я похож на ее секретаря?

– Нет, просто… просто она просила меня передать это тебе.

– Тогда скажи ей, пусть сама займется своими делами.

– Она предупредила, что ты так ответишь, и… она все равно настаивает, чтобы ты посмотрел бумаги и сказал, что думаешь.

Она сглотнула слюну и опустила глаза.

– Я не ее адвокат и не мальчик на побегушках. Пусть сама разбирается, – рявкнул я, потому что у меня и так уже все внутри кипело, а тут в придачу причуды Зоры. Но Кристин продолжала попытки.

– Она предполагала, что ты так ответишь, – пискнула еле слышно.

Я сверлил ее взглядом. Понял: будет выносить мне мозг, пока не подчинюсь. С трудом удержавшись от брани, без дальнейших споров направился к лестнице.

Я помог Зоре вернуть Milagro’s и взамен попросил дать мне работу здесь. Зора прекрасно знала, что я не выношу бюрократию.

Я нашел папку у нее в кабинете. Бросил беглый взгляд, захлопывая дверь, потом поднес ближе к глазам и, нахмурившись, начал вчитываться. Какой совет ей нужен? Я ломал голову над этим, когда за спиной услышал голос:

– Андрас…

Я едва не обмочился от неожиданности. Сжал бумаги, резко обернулся и с ужасом обнаружил хрупкую фигурку с длинными черными волосами.

Мирея! Она стояла, уставившись в пол, с мрачным выражением лица, казалось, ей хотелось быть как можно дальше отсюда.

О господи! У меня словно земля ушла из‐под ног. Я разглядывал ее так, будто видел впервые, жадно запоминая каждую черту, даже самые незначительные детали: прядку у виска, изящный изгиб носа, верхнюю губу, казавшуюся еще полнее, когда она хмурилась так, как сейчас.

– Чего надо? – настороженно спросил я.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Нет.

Мой ответ обидел ее, она надулась, а я мгновенно оценил возможные пути отступления. Лестница казалась лучшим вариантом. Альтернатива – выбить окно и выпрыгнуть на улицу, но как, черт возьми, я потом объясню это Зоре?

– Это важно, иначе бы я не пришла, – произнесла она, приближаясь.

Я напрягся и судорожно прикинул, сколько шагов ей осталось, чтобы преодолеть расстояние между нами.

– Послушай, мне нужно сказать тебе кое‐что.

– А нельзя сделать это внизу? Там, где все остальные? – прорычал я, как зверь, загнанный в угол.

Я вел себя ужасно, но я не готов столкнуться с ней сейчас.

– Лучше не надо. Кто‐нибудь может услышать.

Господи!

– Слушай, у меня сейчас нет времени. Поговорим в другой раз!

Я предпринял отчаянную попытку пройти к двери, но она преградила путь, быстрая, как антилопа.

– Это займет всего минуту.

– У меня дела! – взорвался я на грани истерики. – Уйди с дороги!

– Только после того как выслушаешь то, что я хочу сказать.

Я почувствовал себя одним из тех сопливых пацанов, которые теряются, если рядом девчонка в мини‐юбке. Но Мирея… Мирея не понимала. Никто не понял бы.

Что мне делать? Как ей это объяснить? Она украла мое сердце, когда мне было всего десять. Свела с ума одной улыбкой, в этом не было никакой логики или другой причины, черт возьми. И именно тогда я понял, что со мной что‐то не так, что у меня не все в порядке, потому что незнакомка не может оставить след в душе, как ожог от сигареты на коже.

А я сходил с ума, потому что только сейчас понял: это не она была похожа на Коралин – Коралин была похожа на нее.

Все это время я…

– Что ты делаешь? Перестань уже бегать от меня! – огрызнулась она, заметив, что я попятился.

И, чтобы не смотреть на ее губы, я уставился на ее лоб и грубо ответил:

– Я не глухой. Слышу тебя и отсюда.

– Я не двинула тебе только потому, что боюсь, тебе это может понравиться. Сегодня ты еще более не в духе, чем обычно.

– Это ты загнала меня в ловушку, когда я совсем один. Засела тут в темноте, решила напугать до инфаркта, встала у меня на пути и теперь еще не даешь вернуться к работе!

– Ловушку? Ты в своем уме? Ты два метра сплошных мускулов и тестостерона! – возмутилась она. – И перестань таращиться на мой лоб!

Почему, черт возьми, я отказался от побега через окно? Мирея шумно вздохнула и посмотрела на меня, как на полного идиота.

– Слушай, я пришла не ругаться. Хочу, чтобы ты кое‐что знал. Это не мое дело, но считаю, что должна рассказать, даже если ты подумаешь, что я дура. Речь о том, что произошло на днях. А дальше уже решай сам, что делать. Меня это не касается.

Потом она подалась вперед и заговорила. Я застыл, уставившись на ее губы, на то, как они медленно двигались, и почти не слушал, о чем она рассказывает.

Черт, она так выросла! Естественно, ведь прошло столько лет, но знать, что это та девочка, настоящая пытка. Смеется ли она по‐прежнему? Сохранила ли ту нелепую, западающую в душу улыбку. Я остолбенел, глядя на нее, от ее аромата голова слегка кружилась. Черт! Какие чары она на меня наложила?

– Ты меня слушаешь?

– Да.

– Неправда. Ты витаешь в облаках!

Она раздраженно толкнула меня, и я схватил ее за запястье, прежде чем сделать шаг назад. Наши пальцы переплелись, и я прижал ее маленькую мягкую ладонь к своей груди, удерживая там.

Мирея покраснела и попыталась вырваться. Она не хотела, чтобы я к ней прикасался. Осознавал я это всегда слишком поздно, когда отпустить ее становилось мучительно тяжело.

– Я пытаюсь поговорить с тобой о серьезных вещах, – строго сказала она, с раздражением освобождаясь из моей хватки. – Я знаю, тебе плевать на мои слова, но послушай меня хотя бы пять минут. Потом каждый из нас сможет вернуться к своей жизни.

Она посмотрела на меня с той самой смесью нежности и обиды, что сводила меня с ума, потом скрестила руки и, потупив взгляд, снова заговорила. И на этот раз я действительно слушал.

Домой я вернулся очень поздно. В темной квартире стояла гробовая тишина. Слышен был только скрип моих ботинок. Она сидела на диване. Ее утонченный профиль четко вырисовывался в свете настольной лампы, в руках она держала книгу из моей библиотеки.

– Привет, – поздоровалась она, увидев меня, – как прошел вечер?

Я не ответил, просто смотрел на нее.

– Я взяла это, – добавила она и показала «Призраки» Чака Паланика. – Жесткая, тревожная вещь. Обложка такая потрепанная, будто ты читал ее много раз, так что…

Она пролистала страницы до нужного места и прочла один из моих любимых фрагментов. Как много правды в этих строках: «Можно жить, позволяя другим решать все за нас: кто мы, какие мы. Сумасшедшие или в здравом уме. Сексуально озабоченные или святые. Жертвы или герои. Хорошие или плохие…Пусть наше прошлое определяет будущее. А можно решать самим… изобрести что‐то получше»13.

Я подошел так близко, что навис над ней, и без слов дал понять: встань и посмотри на меня. Коралин не смогла скрыть блеск в глазах, вспыхнувший от того, что я проявил к ней внимание.

Она обвила меня руками за талию и уставилась зелеными глазами на мои губы. Когда она приподнялась на цыпочки, я понял, что она хочет поцелуя. Я уступил. Наклонился и коснулся ее губ, медленно, не закрывая глаза. Постепенно ощутил их вкус: сладкий, по‐детски невинный, напоминающий леденец или переспелый фрукт. Коралин проникла языком в мой рот, прижалась теснее, стараясь усилить близость. Я искал в себе хоть какое‐то чувство, искру, жар или дрожь, способные заставить меня трепетать. Внимательно прислушивался к каждой эмоции, сосредоточенно ловил каждое ощущение. И когда ее ладонь привычно скользнула вниз по животу и легла на пах поверх брюк, я не шелохнулся и не остановил ее. Мое тело отозвалось так же, как отозвалось бы на любую другую женщину. Но ничего большего.

Я отстранился, и она с тихим вздохом потянулась ко мне.

– Почему ты здесь?

Коралин приподняла брови. Прищурившись, облизнула губы, будто дразня и ожидая продолжения.

– А ты бы предпочел, чтобы я ждала в спальне?

– Нет. Я имею в виду, почему ты вернулась.

Она отступила и чуть нахмурилась, не переставая улыбаться:

– Что за вопрос? Чтобы быть с тобой. – Она взяла меня за руку, переплела пальцы с моими и нежно прикусила губу. – Идем…

– Ты лжешь.

Она ослабила хватку. При звуке моего низкого твердого голоса в ее глазах мелькнула тень. Она выглядела растерянной и немного обеспокоенной.

– Что? – Коралин медленно сжала мою руку. – Андрас, да что ты такое говоришь? – Она вгляделась в мое лицо и спустя миг издала полусмешок, снисходительно покачав головой, словно убедила себя, что я шучу. Эта ее привычка не раз завораживала меня, когда мы были вместе. – Ты ужасен. За последнее время столько всего произошло. Я знаю, как тебя тревожат перемены, не пугай меня! Пойдем. Давай, я помогу тебе раздеться и немного расслабиться.

Она попыталась увести меня в комнату, но мои ноги как будто приросли к полу, я стоял как вкопанный, не двинулся ни на миллиметр. Она сразу почувствовала мое молчаливое сопротивление, которое я оказывал без малейшего усилия, на ее лице отразилось понимание, что я не поддамся.

– Да что с тобой?

– Я видел Эдельрика.

Коралин застыла, мне даже показалось, что она перестала дышать. Я следил за малейшей реакцией ее тела – от побледневшего лица до мертвой хватки на моей руке.

– Правда? Где?

– Он рассказал мне кое‐что, – продолжил я, не отвечая на ее вопросы. Наш разговор принял неожиданный для нее поворот. Между нами повисла странная напряженность, Коралин похолодела.

– Что он тебе сказал?

– Думаю, ты прекрасно знаешь.

Коралин не сводила с меня глаз.

– Андрас, я не понимаю, о чем ты.

– По‐моему, понимаешь! – С каждым шагом выражение моего лица становилось страшнее, и Коралин попятилась. – Мы оба знаем.

– Клянусь, – выдохнула она в отчаянии, – клянусь, не понимаю, о чем ты!

– Хватит притворяться! – Я повысил голос, и ее слова утонули в нем. Коралин била дрожь. – Я все знаю, Коралин. Он мне рассказал.

Надо остановиться. Завершить спектакль, который сам же разыграл, снять с себя маску суровости и перестать ее пугать. Я проверял ее самым подлым и жестоким способом, чего она никак не ожидала от меня, но так я мог добиться от нее правды.

Коралин не умела лгать. Она была слишком простодушна, иногда даже глуповата. А я действовал как искусный манипулятор, точь‐в-точь, как мой отец, потому что знал: она не выдержит, если прижать ее к стенке.

Мне нужно было быть уверенным, чтобы искоренить сомнения, которые Мирея посеяла во мне, даже если я отказывался поверить, что такое и правда возможно.

Я не хотел причинять Коралин боль. Несмотря на то что я вел себя с ней не лучшим образом, я никогда не хотел навредить ей. Но некоторым вещам меня научили извращенным способом, и порой мне трудно понять, насколько это искажает мои поступки.

И как раз когда я хотел остановиться и положить конец этому шоу, случилось нечто, что выбило меня из колеи. Ее губы задрожали, глаза заблестели, она нахмурилась и заговорила с надрывом, почти шепотом.

Я почувствовал, как теряю рассудок, сердце сжалось, а затем разлетелось на осколки, словно разбитое стекло.

– О, Андрас, – простонала она сквозь слезы, – Андрас, мне так жаль.

Коралин разразилась горестным плачем. Закрыв лицо ладонями, она рыдала так сильно, что казалось, вот‐вот рассыпется на кусочки вместе со мной, вместе с нашей мечтой.

Мир вокруг трещал по швам. Мне оставалось лишь стоять неподвижно и молча, надеясь, что она притворяется, как ранее притворялся я.

– Мне жаль. Мне так жаль! – до меня донесся ее охрипший от слез, срывающийся голос. – Я больше так не могла, это стало пыткой, а не жизнью. – Коралин продолжала плакать, а я смотрел как будто сквозь нее. – Он сказал, что забудет обо всем, мы оставим все позади, он не заявит о пропаже Олли и я смогу вернуться домой… Вернуться к прежней жизни, к друзьям, в университет, он меня больше не тронет. Он даже предложил деньги, чтобы я смогла заплатить за оставшееся обучение, все бы наладилось. А взамен я должна всего лишь никому ничего не говорить.

Измученная, она подняла лицо и посмотрела на меня, будучи уже не в силах лгать.

– В тот день, когда я вышла на улицу и спасла собаку, я ходила к нему.

«Она явилась ко мне в офис… Умоляла меня положить конец этому кошмару».

– Я не знала, что делать. Мне казалось, это единственный выход. Мне было страшно, Андрас. Стоило рассказать тебе, знаю, я поступила неправильно… Но меня охватил ужас, я начинала понимать, что натворила, и не могла найти другого решения. Я пошла к нему, надеялась, что он простит меня и мы сможем договориться…

– Простит тебя? – Меня замутило, ноги подкосились. Я вспомнил, как боялся, что если она выйдет из квартиры, то отец причинит ей вред. Что я был готов на все, лишь бы защитить ее… – После всего, что он тебе сделал, после того, о чем ты мне рассказала, он должен был простить тебя? – Я отошел от Коралин, мне казалось, что происходящее просто дурной сон. – В тот день, когда тебя сбила машина, ты шла не в полицию, а к нему – принять его предложение.

– Андрас, он изменился, клянусь тебе!

– Он никогда не изменится, Коралин! – выкрикнул я, потеряв контроль. Я не мог вынести ни слова больше об отце. – Он обвел тебя вокруг пальца, потому что это он умеет лучше всего, потому что он постоянно так поступает со всеми! А ты все еще этого не поняла! Ты решила вернуться к нему, взять у него деньги и скрыть это от меня, а теперь смеешь говорить, что он стал порядочным человеком? Что он потребовал взамен? Отвечай!

Коралин вздрогнула. Слезы снова потекли по ее щекам. И я понял: она не только подписала с ним соглашение, но и скрывает еще многое от меня.

– Он узнал о видеодневниках, которые я вела. В них я рассказала обо всем. Записи должны были стать нашей страховкой, моим заявлением на него, пока мы думали, что делать дальше. Но потом… Андрас, пойми, я не могла…

– Не могла, потому что подписала соглашение о неразглашении! – прошипел я. – И эти записи тебя бы уничтожили! Вот почему ты вернулась сюда. Он велел избавиться от всего! – Я задыхался, эмоции разрывали меня на части – никогда такого не испытывал. – Почему ты просто не забрала ноутбук?

Она сжала зубы и со стыдом потупила взгляд:

– Я боялась, что ты мог сохранить их в облаке или, может, в телефоне. Мне нужно было время, я…

Я больше не мог ее слушать. Меня тошнило. От шока сознание опустело, в голове не осталось ни единой мысли, я смотрел в одну точку, ослепленный этой невыносимой правдой.

Это я рассказал ему о видеозаписях, когда пришел к нему после аварии. Потерял рассудок и рискнул всем, лишь бы защитить Коралин от него. Я поставил на кон свою жизнь, младшую сестру, меня терзали угрызения совести, я наказывал себя день и ночь, хотелось, чтобы вместо нее распластавшимся на асфальте был я…

Я обернулся и посмотрел на нее: красивая шатенка со светлой кожей и улыбкой, от которой перехватывало дыхание. Внутри все оборвалось. Я ничего не чувствовал, лишь машинально дышал.

– Ты когда‐нибудь что‐то ко мне испытывала?

– Конечно! – в отчаянии воскликнула она. Ее лицо исказилось от боли. Она протянула руки, чтобы коснуться меня, но я отстранился. – Андрас, я люблю тебя!

– Любишь меня? – повторил я с отвращением. Кровь ударила в голову, пульс участился, в груди закололо, словно в меня вонзились сотни иголок. Я заговорил хриплым, как скрежет по стеклу, голосом. – Это для тебя любовь? Он рассказал тебе о плане прижать меня или это должно стать неожиданностью?

Она уставилась на меня, в ее заплаканных глазах отразилась боль. Меня охватил ужас. Коралин отвела взгляд, опустила лицо и снова разрыдалась. Через несколько минут она призналась: Эдельрик хотел меня посадить. Он пытался найти способ, то ли сыграв на сомнительных аспектах моей работы, то ли подбросив мне дрянь с помощью Коралин, лишить меня опеки над Олли и, наконец, запереть там, где, по его мнению, мне самое место. Меня удивило, что он не нанял кого‐нибудь меня убить, раз уж был готов на все.

Внутри меня как будто вспыхнул пожар. Желудок предательски сжался, и на этот раз меня стошнило по‐настоящему. Я бросился в ванную, мир вокруг расплывался. Согнувшись над раковиной, выплюнул желчь. Я закашлялся, горло жгло, как и остальные внутренности. Я ощущал агонию каждой клеточкой тела.

Она обманывала меня все это время, а я впустил ее в дом. Разрешил спать в моей постели. Целовал, утешал, обнимал и просил остаться.

В конце концов у Эдельрика это получилось. Он заполучил и ее. Забрал очередную жертву, и я знал: в этой истории есть настоящий злодей, и это не Коралин. Я вижу его в моем отражении: в жестком взгляде, в волосах, чей медный оттенок ни с чем не спутаешь, в каждой черте, кричащей его имя и напоминавшей мне, что это тот самый человек, которого я должен был звать отцом.

Я согнулся пополам от еще одного приступа рвоты. Моя душа разрывалась на части, тело молило о пощаде, и я возненавидел его сильнее, чем когда‐либо прежде.

– Пожалуйста, Андрас, – она хваталась за мою спину, с силой сжимая мою футболку. – Я хотела все тебе объяснить, но боялась твоей реакции… Мечтала, чтобы все стало как раньше, а потом я призналась бы.

Я продолжал задыхаться, голова кружилась, на дрожащих мышцах выступил пот, белки глаз покраснели от напряжения. И тут я подумал о Мирее. Она сразу пришла ко мне поговорить. Рассказала о своем подозрении, хотя я сделал все, чтобы избавиться от нее, плохо обращался с ней, практически не смотрел ей в глаза.

Несмотря на то что она ненавидела меня так сильно, что даже не позволяла до себя дотронуться, тем не менее она пыталась меня защитить. Она заботилась обо мне.

– Убирайся, – процедил я, – оставь меня.

– Андрас…

– Убирайся! – крикнул я, возмутившись всем нутром.

Волна ярости накрыла меня, и Коралин вздрогнула, пораженная тем, что я не смог ее простить. Не принял ложь, предательство, те фальшивые чувства, через которые она пыталась привязать меня к себе.

Увидев в зеркале мои полные страдания глаза и заметив напрягшиеся плечи от того, как крепко я держался за раковину, она прикрыла рот ладонью. Мотнула головой в надежде, что я отведу взгляд и позволю ей приблизиться, но здесь даже воздух пропитался злостью и разочарованием.

Коралин еще раз посмотрела на меня и вышла из ванной. Я услышал, как она собирает вещи, хватает куртку с вешалки и уходит. Хлопнула дверь, наконец‐то настала тишина.

«Перестань бороться со всем, – когда‐то говорил я себе, – научись бороться за что‐то».

Но я больше не видел разницы. Мне нужно привести мысли в порядок, успокоить сознание. Стереть все и больше ничего не чувствовать – надо всего лишь уничтожить себя.

Но я хотел одного – чтобы она была рядом со мной.

– Я могу пойти с тобой, – предложила я. – Появлюсь там через два часа, останусь с тобой.

– Присмотришь? – спросила она шутливо.

– Нет, просто буду рядом.

Мама рассмеялась. Закрывшись в уборной Milagro’s, я грызла ноготь большого пальца, чтобы унять волнение. Я попросила у Зоры разрешения воспользоваться телефоном на работе, чтобы позвонить в центр, но все равно не могла успокоиться.

На следующий день маме предстояло выйти из клиники, чтобы самостоятельно записаться на программу социальной реинтеграции. В центре «Карлион», несмотря на профессионализм и высокую квалификацию, не предусматривалось никакой помощи в поиске работы. Восстановление здоровья – да, но не полноценное возвращение к повседневной жизни, как это делалось в других клиниках, которые, к сожалению, я не могла себе позволить.

– Я могла бы сесть на автобус в два и вернуться вечером. Я приду на работу вовремя.

– В этом нет нужды, Мирея.

– Я успею…

– Я буду не одна, – прервала меня мама. – Сказали, что отправят кого‐нибудь со мной.

– Правда? Об этом мне не… не говорили.

Я старалась не выдать беспокойства, но оно оказалось сильнее меня. Ее речь снова стала ясной, физические симптомы исчезли, она даже однажды уже выходила из центра, но нас словно разделяла пропасть. Я почти не доверяла ей.

– Тебя обязательно возьмут, – добавила я ободряюще, – ты очень быстро найдешь работу. Увидишь, все будет хорошо.

Она молчала. Мои надежды растворились в тишине, и я взглянула на экран телефона, проверяя, не прервалась ли связь.

– Мам?

– Когда я выйду отсюда, мы снова будем жить вместе, – прошептала она, отчего меня захлестнула волна нежности, и сердце болезненно сжалось. – Мы найдем местечко только для нас двоих, и все станет как раньше. Я буду расчесывать тебе волосы, как в детстве, петь твои любимые песни и печь печенье каждый день.

– Ты ведь не умеешь готовить, – слабо поддразнила я ее.

Казалось, она забыла, что мне уже не шесть лет, но надломленная любовь, которую я к ней испытывала, уютно устроилась в душе́, согревая ее, словно теплый плед.

– Какая ты строгая. Я ведь всегда так стараюсь.

Я еще немного поговорила с мамой, потом она сказала, что должна положить трубку, и нам пришлось попрощаться.

Когда я отключила звонок, поняла, что снова ее обманула. Сказала, что у меня все хорошо, что я ем вовремя и с Андрасом не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

Но, по правде, дела обстояли совсем иначе.

Слова Коралин стали ядом, и мне не удалось найти противоядие. Я и раньше понимала, что бессмысленно надеяться, будто Андрас не сорвал с нее одежду при первой же возможности. Но услышать это прямо от нее невыносимо больно.

Пытаться не думать об этом бесполезно. Я старалась оградить себя от этих мыслей, но воображение рисовало их вспотевшие, переплетенные, разгоряченные тела, ведь они наконец‐то могли любить друг друга до потери рассудка.

Сколько раз они этим занимались? Сколько раз он одержимо, задыхаясь, входил в нее, растворяясь в той, кого так сильно любил? Сколько следов от укусов оставил на ее гладкой, без единого шрама коже, сколько раз вдыхал ее запах, не веря, что она рядом?

Уверена, он сказал ей, что любит ее. Прижимая к себе в исступлении, пока она царапала ногтями его спину, после долгих месяцев ожидания он наверняка признался в чувствах, что всегда испытывал…

Я дотронулась до виска, а другой рукой крепко сжала живот. Все чаще Руби находила меня закрывшейся в ванной у нее дома: у меня не хватало сил выйти наружу. Я садилась на пол и пыталась бороться с тоской, со спазмами в желудке, со жгучими слезами, которые внезапно наворачивались на глаза без всякого предупреждения.

Мое сердце словно окаменело – безжизненное, слишком холодное для чужих рук. В конце концов, кому оно вообще нужно? Джеймсу хватало собственных чувств, Руби думала только о вечеринках и о том, как вызвать ревность у него, а для мамы мое признание стало бы поводом сказать, что она оказалась права.

Я одна в своем горе плакала в ванной, чтобы никто не видел. Страдание разрушало меня по кусочкам, и хуже всего то, что я наблюдала за собственной гибелью, не в силах ее остановить.

– Прости. Викандер?

Смена уже подошла к концу, когда за спиной раздался голос, выведя меня из задумчивости. Я моргнула, возвращаясь в реальность, и обернулась. Увидела парня из службы безопасности. Кажется, его звали Броуди или Брэд, что‐то в этом роде. Застенчивый, он всегда держался в стороне от других. Карие глаза, безобидная внешность, несмотря на такое же крепкое телосложение, что и у остальных его коллег.

– Можем поговорить? – спросил он.

Я позволила ему подойти и молча ждала продолжения.

– Слушай, тебе лучше пойти со мной.

– Почему?

– Сложно объяснить.

– Все равно попробуй.

– Я попытался бы, но поверь, лучше просто иди за мной.

В тот момент я поняла, что мы одни. С мужчинами я держалась настороженно и редко им доверяла, а такое поведение и вовсе казалось подозрительным.

– Если это так срочно, попроси кого‐нибудь другого.

– Я бы так и сделал, но, думаю, лучше, если это будешь именно ты. – Он провел рукой по затылку. – Пожалуйста, – пробормотал он. – Так сложно меня послушать?

Я внимательно огляделась:

– Чего ты хочешь?

– Я не собираюсь нападать на тебя за мусоркой, если ты этого боишься, – сказал он с легкой обидой, ведь я просто излучала воинственность. – Мы же работаем вместе, черт возьми! Ты не можешь довериться мне хотя бы на секунду?

Ну и что, что мы работаем вместе? Я этого парня совсем не знала. Хотя я не ослабила бдительности, но то, что он держался на расстоянии, словно уважая мое пространство, заставило меня решиться последовать за ним.

Мы вышли на улицу. Он свернул за угол, в темноту, и я застыла, когда увидела, что он направился в узкий переулок за зданием. Туда он хочет меня завести? Вдоль стены маячили силуэты – высокие, мощные. Меня захлестнуло желание повернуть обратно, но, когда они поочередно повернулись ко мне, что‐то удержало меня от этого.

Они расступились, чтобы дать мне пройти. И позади них я увидела причину этой таинственности: там был Андрас. Он сидел на ступеньке у запасного выхода: длинные ноги в широких брюках раскинуты в стороны, руки лежат на коленях, кисти безвольно болтаются в воздухе. На футболке виднелись пятна, похожие на кровь. Он казался… пьяным в хлам.

– Что случилось? – ошеломленно спросила я.

– Мы не знаем. Сегодня он не вышел на смену, никого не предупредил. Зора решила, что он просто прогулял, но когда мы вышли после смены, то нашли его в таком состоянии. Пытались поднять, но он даже слушать нас не хочет.

Я подошла ближе, и он взглянул на меня с дерзкой пьяной ухмылкой, привалившись головой к стене.

– Что он сделал с руками?

Он явно не раз бил что‐то твердое, чтобы довести их до такого состояния.

Ребята покачали головами – четверо самых спокойных из охраны, и все же меня удивило, что они не бросили босса одного или не поступили хуже. Андрас не пользовался любовью подчиненных, он предпочитал добиваться уважения страхом, заставляя окружающих склонять головы в знак покорности. Я уже поняла, что эта порочная привычка – результат отцовского воспитания. Но отношение людей от этого не менялось: чаще всего к нему испытывали ненависть и отвращение.

– Мы подумали, что Зоре об этом лучше не знать. Он нас не слушает, но, может, ты… ну… сможешь что‐нибудь сделать.

Они решили позвать меня, помня, что он однажды сказал в раздевалке. Разговор, переросший в драку, из‐за которой его отстранили, до сих пор оставался свеж в памяти свидетелей, несмотря на то что нас с Андрасом вместе никто не видел.

– Почему вы ему помогаете?

– Не все такие ублюдки, как Себастьян Крест, – ответил здоровяк, чьи светлые волосы были стянуты в хвостик. – Райкер много раз заступался за нас перед ним и его шайкой. Он, конечно, мудак, но нам совсем не хочется найти завтра утром его труп.

– Зверушка…

Грубые ладони обхватили меня за талию. У меня екнуло сердце. Он сомкнул вокруг меня мускулистые руки и притянул к себе, прижимаясь щекой к моему животу, словно только сейчас понял, что я здесь. Я вспыхнула, все уставились на нас в изумлении. Слава богу, Себастьяна рядом не было.

– Помоги нам, пожалуйста.

– Ребят, вы уверены? Ну то есть… – один из парней покосился на гиганта, в данный момент похожего на кота, прижимавшегося к хозяйке. – Это же Райкер. Я видел, как он ломал людям носы из‐за пустяков, не думаю, что оставлять девушку с ним наедине правильно.

– Не волнуйтесь, – я достала телефон и вызвала такси. Попробовала поднять его, но, стоило только наклониться, как он сам встал – во весь свой исполинский рост. У парней не нашлось слов от удивления. – Я справлюсь.

Я потянула его за собой, и Андрас, негласный хозяин Milagro’s, грозный глава охраны, вселяющий страх в каждого и никогда никому не подчинявшийся, повиновался мне.

Я с трудом усадила его на заднее сиденье машины и назвала водителю адрес, затем написала сообщение Руби.

Салон оказался слишком тесен для его длинных ног. Я съежилась, чтобы случайно не дотронуться до его мощного тела, но это оказалось бесполезно: через минуту он уронил голову мне на плечо. Его мягкие волосы касались моей щеки. Я стиснула колени руками и едва дышала оттого, что он был так близко – теплый, крепкий, настоящий. И даже сквозь запах алкоголя проступал его собственный – особенный, тонкий, чувственный.

Сердце болезненно дрогнуло и ожило. Когда‐то я отчитывала Джеймса за то, что он пил на работе, а теперь Андрас прогулял смену и явился в таком состоянии. Я никогда не видела, чтобы он так напивался, но он и в таком состоянии вызывал во мне чувства, от которых я хотела бы избавиться.

Почему у него были разбиты костяшки? Что с ним произошло?

– Остановите здесь.

Водитель затормозил. Заплатив за поездку, я открыла дверь и вытащила из машины этого своенравного громилу с не меньшим трудом, чем заталкивала его внутрь.

Довела до квартиры. Мы подошли к двери, и я поискала ключ в расщелине между косяком и стеной, но ничего не обнаружила. Проверила тщательнее, даже поскребла ногтями, думая, что он просто где‐то застрял.

– Где же ключ? – Я тщетно продолжала его искать. – Андрас, ключ ты всегда прятал здесь. Куда ты его дел?

Андрас уставился на меня, криво ухмыляясь. Помогать мне он не собирался. Короткий всплеск неожиданной покорности остался позади.

– Открой дверь, – приказала я. – Андрас, дай мне свои ключи. Ну же!

Я протянула руку, раскрыв ладонь, а он, привалившись к стене, смотрел на меня сверху вниз. С его лица не сходила наглая ухмылка, и я, слишком хрупкая по сравнению с ним, никак не могла заставить его воспринимать меня всерьез.

– Что, заботишься обо мне, Мирея? – поддразнил он меня, а потом расхохотался.

В нем всегда чувствовалась дикая сила, обаяние, харизма и притягательность, но пьяным он безумно действовал мне на нервы.

– Если не откроешь дверь, я оставлю тебя здесь, – пригрозила я. – Тебе лучше меня слушаться, если не хочешь спать в коридоре!

Он знал, что я этого не сделаю. Я даже подумывала кинуться на него и залезть в карманы брюк – на нем ведь и куртки не было, но одна только мысль о прикосновении к нему наполняла меня странной тревогой.

Где, черт возьми, Коралин?

Андрас уставился на мои губы. Его темные ресницы подчеркивали голубизну глаз так пленительно, что мне вдруг захотелось по какой‐то нелепой прихоти бросить его и уйти. Но, как и следовало ожидать, я сделала глупость, как и всегда.

Достала ключи и вставила их в замочную скважину своей квартиры.

– Заходи! – Я держала дверь открытой, а он стоял неподвижно.

Медленно перевел взгляд на проем, затем снова посмотрел на меня. То, что мелькнуло в его мутных глазах, заставило меня замереть, сжимая ручку в пальцах. Прежде чем я успела передумать, Андрас резко оттолкнулся от стены и вошел в мою квартиру.

Успокойся!

По телу побежали мурашки. Я пыталась не обращать на это внимания, закрыла за собой дверь, он остановился в центре гостиной.

Пока я снимала пальто, Андрас сорвал с себя футболку и бросил ее на пол. Потом повернулся ко мне. В полумраке я уловила движение его полных губ и услышала:

– Я хочу к тебе прикоснуться.

– Нет.

Взбешенный, он подошел ко мне.

– Нет, нет, нет. Ты вечно говоришь «нет». Почему ты все время это повторяешь?

Я прижалась к двери, стараясь не смотреть на его накачанные плечи и пресс. Заметила, что он опять не надел шнурок с кулоном.

– Потому что ты трогаешь ее этими руками, – прошипела я, стараясь не выдать, как сильно он меня задел. – Иди в комнату и спи!

Мне хотелось держаться гордо и спокойно, не быть незрелой ревнивой девчонкой, но язык слушался инстинкта, а не разума.

– Я всегда трогал только тебя. Тебя! – Я вздрогнула, когда он с раздраженным рычанием ударил ладонью по стене у меня за спиной, как будто признание причиняло ему боль или злило. – С самого начала, черт!

– Ты напился до чертиков. Иди спать, Андрас! – говоря это, я зажмурилась и пыталась отойти от него.

– Улыбнись мне. Улыбнись – и я это сделаю!

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на лице, от вида его полуобнаженного тела у меня сжались зубы. Он вздохнул, а я, напрягшись, продолжала пристально смотреть ему в лицо.

– Что ты, черт побери, выпил? – Я отстранилась, не дав ему прикоснуться ко мне. – Если не пойдешь сейчас в постель, я выгоню тебя. Понял? Я не шучу и не играю с тобой!

Его взгляд потемнел, кулаки сжались – видно, что ему трудно держать себя в руках. Для меня прикосновение значило близость и доверие, и он это знал. Без этих чувств между нами для меня все кончено.

– Я что, единственный человек на свете, кто даже не может тебя коснуться?

Ты был единственным, кто мог. Я позволила тебе трогать мое тело, мое сердце. Все! Я никому не разрешала того, что тебе, а ты все равно выбрал ее.

– Не сомневаюсь, ты легко найдешь какую‐нибудь женщину и сможешь прикасаться к ней сколько хочешь. Я не единственная.

Я отвела взгляд, увидев, как он злобно сжал зубы, будто собираясь сказать какую‐то гадость. Но я не дала ему этого сделать, толкнула его в сторону спальни, изо всех сил стараясь заставить его перестать упираться ногами, как капризный ребенок. А это было делом непростым.

Наконец он плюхнулся на кровать, и под его немалым весом пружины жалобно заскрипели. Я воспользовалась моментом, чтобы снять с него черные армейские ботинки, но скривилась, глядя на брюки, в которых он сидел на чуть ли не на земле.

– Сними их. В моей постели им не место.

Андрас нагло посмотрел на меня:

– Сними сама.

– Не… не начинай опять, – одернула я его и почувствовала, что заливаюсь румянцем, ведь он прекрасно понимал, что он не должен дотрагиваться до меня, но я могу прикасаться к нему. – У тебя же есть руки, пользуйся ими!

– Мне твои больше нравятся. – Он пододвинулся ко мне, ухмыляясь, но я оттолкнула его, и он, рассмеявшись, рухнул на лопатки.

– Ты не пьяный, а дурак!

Моя решимость слабела. Сопротивление казалось напрасным. Тело слишком остро отзывалось на его голос, на то, как он поедал меня глазами и облизывал губы, словно я его добыча. Я шагнула к двери спальни, но Андрас вскочил и молниеносно преградил мне путь.

– Ладно, – прохрипел он. Мне совсем не понравилось вызывающее выражение его лица. – Сниму. Но лягу только, если ты будешь спать со мной.

– И не мечтай.

Я потянулась к ручке за его спиной, но к нему вернулись силы, и он ловко опередил меня. Мало того что он огромного роста, так в нем еще и девяносто килограммов мускулов. Зачем мать‐природа одарила его не только таким телосложением, но еще и невыносимым, строптивым характером.

– Спи со мной, и я буду паинькой.

– Ты паинькой?

Андрас навалился всем телом на дверь и снова уставился на меня так, что стало ясно: сдаваться он не собирается. В груди разлилось тепло, и каждый вдох давался с трудом. Я изо всех сил старалась не смотреть на его торс, а он, казалось, даже этого не замечал.

– Я не буду тебя трогать, – тихо произнес он.

Лицо залилось краской, я посмотрела на него с недоверием.

– Ты точно ляжешь спать, если я останусь?

Он кивнул.

– На своей половине?

Еще одно движение головы, я изучающе посмотрела на него.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Мы заключали соглашение, точь‐в-точь как дети.

Я сдалась:

– Ладно.

Я отошла от двери, стянула тяжелый свитер, а Андрас потянулся к застежке черных брюк. Выдернул пуговицу из петли, и я судорожно вздохнула, почувствовав, как вспыхнуло лицо, когда он расстегнул молнию.

Он не сводил с меня глаз, его брюки, скользнув по ногам, упали на пол, на нем остались лишь темные боксеры. Мне захотелось провалиться сквозь землю – я поняла, что никогда еще не видела его настолько обнаженным.

С его внушительным ростом, привлекательным лицом, растрепанными волосами и сверкающими глазами, в которых читались уверенность в себе и решимость, Андрас навсегда останется самым красивым мужчиной, которого я когда‐либо видела.

Я потеряла дар речи, внизу живота раздалось покалывание, когда взгляд упал на ткань, едва прикрывающую массивную выпуклость у него между ног. Отвернулась и подумала, не поздно ли взять свои слова назад.

Какая же дурацкая затея!

– Помни, что ты обещал, – заявила я, прежде чем броситься в кровать и свернуться на самом краешке, рискуя грохнуться на пол.

Спустя пару секунд он лег рядом. Я задержала дыхание, когда в тишине услышала, как он молча забрался под одеяло. Он не прикасался ко мне, как мы и договаривались. Но он был слишком хитер, чтобы согласиться на запрет, не придумав, как его обойти. Не дотронувшись до меня, Андрас ухватил меня за футболку и притянул к себе. Вздохнул успокоенно, когда я оказалась вплотную к нему, будто ждал этого весь вечер.

– Эй, – проворчала я, пытаясь отвернуться и отстраниться от него. Но Андрас сжал в кулаке мою футболку и придвинул меня еще ближе, тяжело дыша мне в шею и упираясь членом в мои бедра. Его дыхание сбилось, когда я положила руки на его мощную грудь. – Не… перебарщивай.

Держаться в рамках у него никогда не получалось, но он попытался. Сдержал слово, словно его запястья были скованы кандалами, и довольствовался этим. Я не могла не слышать, как часто билось его сердце и как он, скрипя зубами, судорожно сглатывал слюну у меня над головой.

– Андрас… – Он был такой горячий. Я прижалась щекой к его груди, надеясь хоть немного его успокоить, но он приоткрыл губы, и его прерывистое дыхание обожгло мою кожу, отчего она покрылась мурашками. – У тебя тахикардия. Что с тобой? Тебе плохо?

– Да, – прошептал он с горечью, – да, именно так.

– Что тебя беспокоит?

– Ты.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах, словно кристаллах в оправе век, читалось страдание, а челюсти были сжаты так, будто он изо всех сил сдерживал невыносимую боль. От этого обезоруживающего выражения мое сердце дрогнуло и замерло.

– Ты самое мучительное, что со мной когда‐либо случалось, – прошептал он. – Я страдаю, когда ты дышишь, страдаю, когда ты рядом, страдаю, когда смотришь на меня глазами, полными мечтаний, которые жизнь растоптала. Я страдаю, когда кто‐то улыбается тебе и касается, а я не могу. Я страдаю, когда ты говоришь, что хочешь уйти, чтобы больше меня не видеть. Я страдаю, потому что никогда не понимал, почему ты снилась мне, а теперь, когда осознал, уже слишком поздно.

Андраса била дрожь. Он вцепился в мою футболку и закрыл глаза, прижав лоб к моему, будто хотел заглянуть прямо в мои мысли.

– Я страдаю, потому что жизнь несправедлива и я не могу отмотать время назад… Я страдаю, потому что хочу снова встретить тебя, Мирея. Начать все сначала. И любить тебя так, как мне никогда не было суждено.

Я застыла, уставившись в пустоту, не в силах переварить то, что он только что сказал. В холодной пустоте, разверзшейся в моем сердце в эти дни, вспыхнул теплый свет, и моя измученная душа откликнулась, ее сломанные крылья затрепетали на глубине бездны, куда ее низвергнули.

– Ты говоришь серьезно или просто пьян? – осмелилась я спросить спустя какое‐то время.

Но слишком поздно – он не ответил, даже не услышал меня. Его дыхание уже стало ровным. Андрас погрузился в мир, куда не долетали мои слова.

– Ты такая же красивая, как и в детстве.

Я пошевелилась. Сквозь пелену затуманенных чувств я уловила обрывки слов, пронесшихся сквозь сон, как легкий ветерок. Мне даже показалось, что кто‐то поцеловал меня в щеку, но когда через несколько часов я проснулась, рядом уже никого не было.

Я заморгала, приходя в себя. Кровать пуста, но простыни пахли им.

– Андрас? – пробормотала я сонно и стала искать его глазами в комнате, чувствуя, как остатки дремоты рассеиваются, уступая место тревожной потребности найти его.

Откинув одеяло, я встала и поплелась в гостиную. Надеялась, что он там. На всякий случай снова позвала его, но в доме стояла тишина, только солнечные лучи робко пробивались сквозь окна. Ни следа Андраса.

Он не мог уйти вот так. После того, что сказал мне прошлой ночью, он не мог вернуться к ней…

И все же, чем сильнее я цеплялась за эту призрачную надежду, тем сильнее сердце сжималось от понимания, что все снова повторилось. Жизнь будто нарочно разрушала все мои жалкие иллюзии, заветные мечты.

Вдруг я заметила записку на кухонном столе. Подошла, взяла ее и прочла:

«Не помню, как оказался у тебя. Я был не в себе. Забудь обо всем».

Я стояла, держа этот клочок бумаги в руках целую вечность, и перечитывала его снова и снова, будто надеялась, что слова изменятся, я отказывалась принять написанное.

Представила, как он, проснувшись, морщится от головной боли с похмелья, и до него доходит, что он оказался в постели не с той женщиной. Он смотрит на меня в ужасе и понимает: эта темная масса волос, эта женская спина не принадлежат Коралин.

Меня душили стыд и грусть, я опустилась на один из табуретов. Голова закружилась, а ноги, казалось, не могли выдержать тяжесть того, что я чувствовала. Я больше так не могла.

Когда‐то я поклялась себе, что любовь никогда не доведет меня до такого состояния, как у моей матери. Я отвергала любые связи, любую зависимость или привязанность, потому что страх однажды узнать ее в себе оплел мою душу колючей проволокой. Но в результате оказалась в той же ситуации. Потерялась в прекрасных миражах. Парила, как чайка, среди страданий.

Я жила фантазиями, глаза затуманены грезами, кровь кипела, а пустота разрывала меня изнутри, когда его не было рядом. Мое сердце снова и снова переполнялось прекрасным и мучительным чувством. Теперь я расплачивалась за это и не знала, как выбраться.

Сдерживая слезы, попыталась взять себя в руки. Приняла душ и заставила себя поесть, хотя ничего в горло не лезло. Даже сладкого не хотелось.

Весь день я корпела над подсчетами. Отложив все, что у меня было, решила еще сильнее затянуть пояс и довольствоваться минимумом. Уцепившись за мамины слова, как за спасательный круг, я повторяла про себя: мы будем жить вместе. Снова будем вместе…

– У меня получится, – прошептала я, словно она была рядом. – Я тебе обещаю. У меня все получится, и ты снова станешь здорова. Это будет нашим маленьким чудом…

Повторяла это до тех пор, пока голова не заболела. Вечером пришла на работу настолько погруженной в свои мысли, что не сразу поняла, о чем говорили девушки, переодевавшиеся рядом.

– Что происходит?

– Райкер отчитывает одного из своих. Похоже, тот провел девушку через черный ход в те дни, когда его не было. Денег с нее не взял.

– О боже, – пискнула одна.

– Сегодня он в перчатках? – спросила другая с явным намеком.

– Вера!

– Ну что?

– Тебе кажется уместным об этом спрашивать?

– Будто вы сами не мечтали бы увидеть его в них… Только в них.

Кто‐то подбросил футболку в воздух. Стены завибрировали от возбужденного смеха.

– Тайная фантазия Веры, чтобы Андрас Райкер наказал ее в кожаных перчатках.

– С таким я на все согласилась бы, – расхохоталась та, поправляя форму официантки, из которой ее грудь чуть ли не выпрыгивала. – Если бы я была одной из танцовщиц, давно затащила бы его в туалет.

– Тебе стоит бояться его. Он еще тот ублюдок и держит в узде десяток громил, даже не повышая голоса.

Они переглянулись и рассмеялись.

– Слышала, однажды во время какого‐то мероприятия пара девиц пробралась в раздевалку, пока он переодевался.

– Ты шутишь?

– Нет. Зора взбесилась, полчаса на них орала, а потом выгнала. Больше никто так не рисковал, а он выглядел жутко раздраженным.

Они все продолжали говорить о нем, рассыпаясь в восторженных похвалах его внешности, авторитету, холодной, надменной манере прохаживаться по коридорам Milagro’s, не удостаивая никого даже взглядом. Девушки обсуждали его с восторгом и страхом вперемешку с желанием. А потом гурьбой побежали посмотреть, что там происходит. Я дождалась, пока останусь одна, и только тогда отпустила худи, которое стискивала так, что костяшки побелели.

Я не могла вымолвить ни слова, чувствовала себя обессиленной и израненной, словно Андрас был моим ребром, которое кто‐то сломал, схватил и вырвал из меня.

Но был ли он когда‐нибудь моим? Хоть миг я была не просто развлечением, ложной потребностью или кем‐то, кто бессознательно заглушал чудовищное чувство вины, с которым ему приходилось жить день и ночь?

Расстроенная, я глубоко вздохнула. Переоделась и положила вещи на место, готовясь выйти на смену. Я уже собирала волосы в хвост, когда неожиданно в пустой комнате раздался звонок. Мелодия доносилась из моей сумки.

Порывшись, я достала телефон. Сердце замерло, будто его сжали тисками, когда я увидела номер на экране. Поколебавшись, ответила.

– Мам? – спросила я с тяжелым предчувствием.

Но на другом конце оказалась не она.

– Нет, мисс Викандер, это Джеки.

– Джеки, привет, – пробормотала я, пытаясь скрыть волнение. Именно она встретила меня в первый раз, когда я приезжала в центр, и обычно именно ей поручалось держать меня в курсе состояния мамы. От ее звонка в такой час я почувствовала горький привкус, желчь подступила к горлу. – Что случилось?

– Мирея, я… Извините, что звоню в неположенное время, но я обязана сообщить вам одну крайне важную вещь. Можете сейчас говорить?

В ушах пронзительно зазвенело. Я медленно села, нащупывая позади себя деревянную скамью.

– Ее не взяли, – прошептала я.

На мгновение я позволила себе поверить, что речь идет лишь об этом, что она просто хочет сообщить: собеседование прошло неудачно. Но ее заминка была красноречивее любых слов, она разливалась ядом по венам и сжимала мою грудь.

– Нет, Мирея, – ответила она таким тоном, словно сердце у нее разрывалось уже от одной мысли о том, что нужно мне сказать. – Дело не в этом.

Джеки едва заметно сглотнула слюну и заговорила так тихо, что я едва расслышала:

– Где вы сейчас? Вы сидите?

У меня задрожали руки. Единственным моим ответом стала оглушительная тишина, пока она мучительно подбирала слова, чтобы подготовить меня к плохим вестям.

– Мирея, ваша мать… не пошла на собеседование. Нам только что позвонили: ее нашли у станции, на скамейке. Она была без сознания.

Нет. Нет! В глазах помутнело, комната закружилась. На миг я перестала понимать, где нахожусь, меня бросило в ледяной пот. Я попыталась сделать вдох, но меня скрутило, будто от внезапного удара, внутри все сжалось.

Я подалась вперед и потеряла равновесие. Последнее, что я почувствовала, что кровь стремительно отлила от головы, затем сильный удар о пол: я рухнула, острая боль пронзила ладонь, которой я тщетно пыталась смягчить падение.

Телефон выскользнул из рук и шлепнулся на каменную плитку раздевалки.

– Мирея! – с тревогой в голосе позвала меня Джеки. – Мирея, вы в порядке?

На миг реальность исчезла, я погрузилась в темноту, оглушенная назойливым гулом. Когда я снова начала ощущать свое тело, до меня донесся голос Джеки, звучавший все отчетливее. Перед глазами плясали черные пятна.

– Мирея, вы меня слышите? Мирея!

Я не могла пошевелиться. С трудом поверила, что все еще жива. Смотрела в пустоту и не двигалась, пока голова не перестала кружиться, вызывая тошноту.

После нескольких секунд, показавшихся вечностью, я ощутила, как моя рука, дрожа, скользит по полу и нащупывает телефон, упавший под скамейку.

– Дышите, – услышала я мягкий голос Джеки, которая поняла, что я все еще здесь, по ту сторону разбитого экрана. – Дышите глубже. Ваша мать сейчас с нами, она в безопасности. Послушайте, Мирея, протокол требует от нас действовать незамедлительно. Когда происходит подобное, мы обычно следуем алгоритму для экстренных случаев. Мне нужно ваше согласие: если вы подтвердите, что готовы снова обсудить программу, мы найдем наиболее щадящее для вас решение…

Но я ее уже не слушала. Слезы жгли глаза, размывая все вокруг. У меня нет сил начинать все с нуля. Нет сил, это выдержать.

С трудом я оперлась на руки и кое‐как встала. Ноги дрожали, я медленно пошла к выходу, с каждым шагом двигаясь все быстрее. Побежала по коридору, слезы слетали с ресниц от встречного потока воздуха, а сердце билось так, что мир вокруг казался нереальным. У входа в главный зал собралась небольшая толпа, которая в мертвой тишине наблюдала за происходящим.

Я пробивалась сквозь людей, даже не замечая их. Услышала, как кто‐то недовольно буркнул, что я задела его, кто‐то другой позвал меня по имени. Я вырвалась из кольца тел и, увидев его в центре зала, и, даже не посмотрев, на кого именно он рычал, бросилась к нему и, когда Андрас обернулся, прямо на глазах у всего Milagro’s повисла у него на шее.

В зале воцарилась потрясенная тишина. Комната словно оказалась в безвоздушном пространстве. Все застыли, даже он – руки раскинуты, тело напряженное, дыхание замерло. Я ощущала, как весь зал уставился на него в оцепенении. Все – от официантов до охранников, – казалось, сбиты с толку моим безрассудным поступком и с ужасом ждали его реакции.

Но я не могла думать о них. Я вцепилась Андраса, надеялась, что он не оттолкнет меня, не отвернется, не прогнит.

И в следующее мгновение его руки пришли в движение. Андрас подхватил меня, я прижалась к его груди, уткнувшись лицом в шею. Его рука легла мне на затылок, прижимая крепче, он выдохнул так, будто мое нелепое проявление нежности вернуло ему возможность дышать. Я почувствовала, что он узнал меня, понял, кто так отчаянно вцепился в него.

Вокруг нас воцарилась тишина, никто не осмелился ничего сказать. Никто не пошевелился и не издал ни звука. Люди расступились, чтобы он смог пройти, унося меня с собой.

– Мам, а почему мы верим в чудеса?

Она продолжала развешивать украшения. Каштановые с золотым отливом волосы сияли, как солнце, мягкие пряди обрамляла лицо. Мама была прекрасна, как ангел.

– А почему мы не должны в них верить?

– Другие дети говорят, что их не бывает, – пробормотала я, потому что поругалась с одним противным мальчишкой.

– Мирея, ты опять подралась с кем‐то? – спросила она, уперев руки в бока.

Я сжала в руке новогодний шарик и надула щеки.

– Нет, – ответила я, не глядя на нее.

Это была ложь: мне не нравилось, когда другие дети задирали меня. Только потому, что они мальчики, им казалось, будто они всегда правы. Но это не так. Мама тоже говорила правильные вещи, а она женщина.

Мама не поверила мне.

– Я же столько раз говорила тебе, что врать нельзя, – отчитала она меня.

– Ммм, – промычала я сердито. Надеялась, что она не заставит меня пойти извиняться, потому что мне этого не хотелось. – Он сказал, что это глупости. Что это ерунда, как и магия, и Дед Мороз.

Мама посмотрела на меня с нежностью. Она знала, что я злюсь, когда пытаюсь ее защитить. Я всегда старалась оберегать тех, кого любила.

– Видишь ли, Мирея, магия – это для фей и принцесс из сказок. Но чудеса… они для нас. Они случаются тихо и незаметно, их видят только те, кто в них действительно верит. У кого нет веры, у того не хватит выдержки каждую ночь смотреть на небо, ожидая, когда пролетит падающая звезда. Нужно доверять, уметь ждать, быть терпеливой. Всегда найдутся те, кто скажет тебе, что ты глупая мечтательница. Ты проголодаешься, захочешь пить, у тебя заболит шея оттого, что все время смотришь вверх, и, может быть, в конце концов тебе захочется опустить руки. Но как бы ни сложилось, ты все равно увидишь то, чего они никогда не увидят. Ты увидишь созвездия и движения тысячелетних светил, увидишь полеты комет и улыбку луны, потому что у тебя хватило сил не сдаться. Магия случается сама по себе, Мирея. Но за чудеса нужно бороться.

Я опустила голову, нахмурившись. В руках блестел шарик в форме кактуса.

– Но, может, это просто совпадение. Может, удача, мам.

– Совпадения не случайны. Все происходит не просто так, даже если ты пока не можешь этого понять.

– Даже плохие вещи? – спросила я.

Она протянула руку, чтобы погладить меня, и улыбнулась с нежностью.

– О, милая. Именно плохие вещи часто рождают самые большие чудеса.

Я рассеянно смотрела на мерцающие огни города. Размытые полосы света тянулись за окном, в ночной тьме небоскребы походили на фигуры, сложенные из крошечных звезд.

Андрас сидел рядом. Спина прямая, он плавно и уверенно переключал передачи. Вел машину молча, не отрывая взгляда от дороги.

Я все еще не могла поверить в случившееся. Мы ушли, не глядя ни на кого, пробивая себе путь сквозь толпу, все с изумлением оборачивалась нам вслед, будто стали свидетелями чего‐то невероятного. Нас будут обсуждать еще долго.

Я знала, что мой поступок повлечет последствия. И все же, когда внутри меня погасла последняя надежда, когда земля ушла из‐под ног и боль стала такой невыносимой, что поглотила меня целиком, единственной опорой, что у меня осталась, оказался Андрас.

Мое тело словно рассыпалось на кусочки, сердце уже вело к нему, прежде чем я поняла, что делаю. Меня влекла почти животная потребность в защите и безопасности. Когда я наконец оказалась в его крепких руках, он, даже не дрогнув под моим весом, удержал меня.

Только в этот момент я начала осознавать, насколько необдуманно поступила. Поставила его в сложное положение перед всем заведением. Безрассудно втянула его, даже не дав возможности обдумать ситуацию. Теперь мне стыдно.

Мы добрались до дома, и Андрас заглушил мотор. Ноги не слушались меня, но, прежде чем я успела пошевелиться, он расстегнул мой ремень безопасности и снова поднял меня. Потрясенная, я вцепилась в него, пока он, держа меня на одной руке, другой захлопнул дверь машины.

От ощущения, что он обращается со мной с той же естественностью и заботой, что обычно проявлял только к Олли, моя душа переполнилась любовью. Он отнес меня в свою квартиру, но, когда осторожно опустил на кресло, словно я хрустальная, я осознала, насколько ничтожно выгляжу. У него есть девушка, черт возьми. У них своя жизнь, а я лезу к нему со своими трудностями, с мелочными драмами, игнорируя просьбу Коралин держаться подальше.

Продолжала приходить к нему, словно у него нет кучи других забот, словно я еще одна проблема, еще одна маленькая девочка, о которой нужно заботиться. Охваченная жалостью к себе, я захотела исчезнуть.

– Спасибо, что привез меня. Дальше я сама, – сказала я.

Я попыталась подняться, но колено, которым я ударилась об пол, пронзила резкая боль. Я пошатнулась, и Андрас успел обхватить меня рукой за талию, прежде чем я упала. Мне пришлось опереться на него, и я вздрогнула от прикосновения к его телу.

– Отпусти меня, – оттолкнула я его, – сказала же, что справлюсь.

Но он не отпустил. Прижал меня к себе так, что у меня заслезились глаза, и я едва не разрыдалась от любви и бессилия.

– Отпусти, – повторила я. – Ты слышишь? Я сказала, отпусти!

Толкнула его, потом еще раз. Начала колотить его сильнее, ожесточеннее, удары обрушились на него шквалом вместе со страданием и горечью, разрывавшими мою душу.

– Уйди! Оставь меня! Мне не нужен ты, понял? Не нужен!

Я била его кулаками, выплескивая на него отчаяние, растерянность, тоску. Мои удары несли с собой мечты, надежды и счастливые воспоминания. Каждый болезненный момент из моего прошлого летел ему в грудь, как нож, каждое неприятное слово – как осколок стекла, вырванный из моего измученного сердца.

Андрас воспринимал мой гнев невозмутимо. Не произнес ни слова, не отстранился ни разу, продолжая идти вперед, а я, пятясь, пыталась отойти, пока он наконец не заключил меня в крепкие объятия, и я уже не могла дергаться и сопротивляться. Тогда я разрыдалась. Слезы намочили его толстовку, я вцепилась в нее зубами и руками, била его по ребрам, пока запястья не начали ныть.

Это не была борьбой с ним. Он оказался единственным человеком, с которым я могла действительно быть слабой.

– Я думала, что она поправилась, – бормотала я между всхлипами, не в силах сдержать слезы. – Думала, что ей становится лучше…

Андрас не ослабил хватку. Я дрожала с головы до пят, под влиянием яда, отравляющего душу и лишающего дыхания. Я ощущала себя птицей, испачканной липкой грязью: кричала от боли, пыталась расправить крылья, но тьма прилипала ко мне и тянула туда, где мне не суждено летать.

Все напрасно, все тщетно. Я изо всех сил пыталась изменить судьбу, но мне не удалось, потому что чудес не существует, потому что неправда, что плохие вещи рождают хорошие, потому что в тех небесах не было ни одной падающей звезды.

В какой‐то момент он скользнул пальцами по моим плечам. Провел ими по волосам, до щек, и обхватил мое лицо большими мозолистыми ладонями.

Андрас, держа мое лицо в руках, прижал лоб к моему. Потрясенная, я замерла и затаила дыхание, не в силах поверить в происходящее, пока он тихо повторял тот жест, что когда‐то для него делала я. Мой язык любви!

Благодаря этому ласковому прикосновению я наконец перестала бороться, после того как столько раз была сильной для других…

Он снова взял меня на руки, и я позволила. Вдыхала его аромат, уткнувшись в теплую впадину между его плечом и шеей, а он наклонил голову к моей, словно не желая оставить ни одной части моего тела без защиты, чтобы я чувствовала, что он рядом. Одной рукой Андрас подтянул кресло к огромному окну с видом на город и сел, крепко прижимая меня к себе.

Я прищурилась, ослепленная светом, падавшим из окна, и слушала его размеренное глубокое дыхание, которое наполняло меня умиротворением.

Андрас обнял меня, словно я была Олли. Близость к нему успокаивала, сердце восстановило обычный ритм. Мои ресницы еще не высохли от слез, но я дышала все ровнее, приоткрывая распухшие губы.

– Это не твоя вина, Зверушка, – прошептал он, впервые заговорив со мной за этот вечер. От вибрации его хрипловатого голоса по коже побежали мурашки. Он дождался, пока я немного успокоюсь, потому что понял, что моя боль слишком сильна и одними словами ее не снимешь. – Я знаю, как ты старалась. Знаю, чем тебе пришлось пожертвовать. Знаешь, что значит «принести себя в жертву»? Поступиться всем ради другого. И ты… ты это сделала. Ты отдала всю себя.

От той трепетной нежности, с которой он это произнес, глаза вновь защипало от слез. Он придвинул мою голову, чтобы мне было удобнее.

– Мы не можем изменить людей. Иногда нам кажется, что любить – значит вести их по пути, который мы им желаем, что эта связь делает нас для них особенными, настолько особенными, что мы якобы можем повлиять на их выбор, на их жизнь. Мы спрашиваем себя: если мы любим их так сильно, почему они не могут ответить тем же? Но твоя мама, Зверушка, она тебя любит. – Слезы катились по моим щекам. – Я знаю, ты думаешь, что ей недостаточно просто тебя. Знаю, ты верила, что твоя любовь сможет ее спасти, но иногда даже это не приводит к счастливому финалу истории, о котором мы так мечтаем.

– Если бы я значила для нее хоть что‐то, она остановилась бы. Если бы я была для нее важна…

– Нет, Мирея, – мягко перебил он. – Это не имеет к тебе отношения. Понимаю, что это разбивает тебе сердце, но дело не в том, что в тебе чего‐то не хватает. Ты отдаешь все, что можешь: мужество, усилия, доброту, верность, упорство, день за днем. Ты снова и снова поднимаешься каждый раз, когда жизнь тебя разочаровывает.

– Но этого мало. Этого никогда не достаточно.

– Напротив, этого достаточно, – сказал он. А спустя пару секунд, тихо добавил: – Для меня достаточно.

Его слова показались мне спасительным кругом, брошенным моей душе. Мне нестерпимо захотелось обнять Андраса и сказать, что мне тоже достаточно его. Достаточно на всю жизнь и на все следующие, потому что я любила его – любила безумно и отчаянно, любила так сильно, что перехватывало дыхание, и, даже если он этого не знал, даже если судьба никогда не напишет для нас счастливого конца, я все равно продолжала бы любить его.

– Что мне делать? – прошептала я, с трудом сдерживая эмоции.

Я хотела остановить время и остаться в его объятиях навсегда.

– Это ты должна решить сама. Никто не может выбрать за тебя. Подумай столько, сколько тебе нужно, Мирея, – ответил Андрас.

И я не знала, было ли дело в моей слабости в тот момент, но ощущала, что каждая клеточка тела наполнена чувством любви.

Я хотела сказать ему, что ищу его в каждом сне. Что чем больше он открывается мне, тем труднее его отпустить, потому что всем сердцем я жажду его прикосновений – только его.

Хотела сказать, что до него я и не знала, что такое любовь, а он оставил ее на мне как метку, когда не позволил мне быть одной. В первый раз, когда посмотрел на меня, бросил вызов или помог, в первый раз, когда заговорил со мной с дерзкой улыбкой, я посмотрела в его глаза, самые невероятные из всех, что я когда‐либо видела, ведь в них как будто был маленький рай.

И я никогда не нашла бы его во взгляде никого другого. Никогда больше не прожила бы это чувство. Он навсегда остался бы моим единственным, обожаемым небом. Я смотрела бы на него с того луга, что был моим сердцем. Терпела бы голод и жажду, боль в шее, но не сдвинулась бы с места. Я продолжала бы любить его издалека, даже если рядом с ним другая, такая, какой мне никогда‐никогда не стать.

Стыд – вот что я почувствовала, когда утром проснулась в кровати Андраса, с опухшими от слез глазами, потрескавшимися губами, в той же одежде, что и день назад.

Я провалилась в сон, окутанная терпким, пьянящим ароматом его кожи, согретая теплом его тела и той неожиданной заботой, с которой он держал меня в объятиях. Не может быть, чтобы это произошло на самом деле.

Впрочем, новость о том, что случилось с мамой, потрясла меня настолько, что я потеряла сознание. Может, я ударилась головой, потому что при мысли о том, что я бросилась к нему и повисла у него на шее у всех на виду, я свернулась клубком и схватилась руками за голову.

Боже мой, скажите, что это был лишь сон…

Я вспомнила, как смотрели на нас в клубе, когда я неловко бежала к нему. Вспомнила, как он напрягся, возможно, хотел оттолкнуть меня, отстраниться, прежде чем обнять. Теперь мне казалось, что с его стороны это была вынужденная уступка. А злость, с которой я на него потом накинулась!

Я спрятала лицо между колен. Хотелось провалиться сквозь землю или сбежать. У меня не хватает смелости встретиться с Андрасом и узнать, может быть, он уже позвонил Коралин, чтобы сообщить, что я у него, сплю в его комнате. Она, скорее всего, закатила глаза. Голосом, полным жалости, ответила ему: «Хватит. Скажи ей наконец, чтобы она не лезла в нашу жизнь». Разумеется, ради моего же блага.

Терзаемая этими мыслями, я откинула одеяло и встала. Прокралась в ванную и умылась холодной водой, надеясь немного снять отек с покрасневших глаз и вернуть себе хотя бы видимость достоинства. Капли стекали по лицу, я оперлась мокрыми руками о раковину и посмотрела на себя. Мрачный, унылый взгляд, синяки под глазами – я походила больше на больную старуху, чем на девятнадцатилетнюю девушку. Щеки впали, шея казалась тоньше обычного, а запястья тонули в рукавах свитера, что был на мне.

Нужно позвонить в центр, поговорить о новой программе реабилитации, что они собирались предложить маме, но, глядя на собственное измученное отражение, я не могла найти в себе силы.

Как она? Проснулась ли или все еще под действием лекарств, которые ей вкололи после возвращения? Спрашивала ли обо мне?

Я опустила голову и устало выдохнула. Рано или поздно мне придется вернуться в реальность и решить: продолжать ли уничтожать себя ради нее или признать, что она всегда будет выбирать зависимость вместо жизни со мной.

Я решила собрать остатки смелости и сделать это сейчас. Набрала номер и поговорила со служащим. Я назвала имя матери, и он сообщил, что врачи держат ее под наблюдением и перезвонят мне при первой возможности. Сглотнув ком в горле, я поблагодарила его.

Пытаясь успокоиться, вышла из ванной, а затем и из спальни. Понадеялась, что в квартире никого нет и мне удастся незаметно ускользнуть, но, оказавшись в коридоре, с удивлением почувствовала резкий запах. В воздухе висела легкая дымка, из кухни раздавался пронзительный писк, похожий на сигнал тревоги, и я босиком бросилась туда.

Послышалось крепкое ругательство, за которым последовал металлический грохот. Когда я остановилась на пороге, увидела, что густая завеса едкого дыма поднималась над черными комками, похожими на угли, на противне.

Андрас захлопнул дверцу духовки и вздрогнул так, словно я застала его на месте преступления.

– Что ты делаешь?

– Ничего, – ответил он сразу. Я уловила в его голосе нервную нотку, он прятал за спиной обожженную руку.

– Ты ведь… – я оглядела хаос из муки, сахара и яичной скорлупы, – …пытался приготовить брауни?

– Нет, – раздраженно отрезал он. Он спалил полкухни, явно не умея готовить, это было похоже на неуклюжую попытку испечь сладости.

Безумная догадка мелькнула у меня в голове, а он яростно уставился на меня, словно приказывал не сметь произносить ее вслух.

– Ты сделал это для меня? – спросила я, уставившись на бардак, а потом перевела взгляд на него.

Андрас отвел глаза. Вытер руки о штаны, оставив на них белые полосы. Несмотря на то что он потерпел неудачу, от него исходило невероятное очарование. Из круглого выреза футболки выглядывал шнурок с подвеской, что он стал носить с недавних пор.

С трудом сглотнув, я и перевела взгляд на противень. Медленно протянула руку и взяла один из наименее сожженных кусочков. Соскоблила подгоревшую корочку, поднесла печенье к губам и откусила.

Он посмотрел на меня исподлобья, как ребенок. Словно сам себя ненавидел за это и в то же время ждал от меня хоть какого‐то знака – кивка, мычания или намека, которые позволили бы ему понять, нравится ли мне то, что я пробую.

Я облизала губы и проглотила.

– Можно еще один?

Его суровый взгляд дрогнул. Андрас пододвинул ко мне противень.

Я взяла еще один квадратик и, поднося его к губам, вдруг подумала: «Он заметил, что я похудела?»

Сбитая с толку, я надкусила брауни и быстро заморгала, чтобы сдержать чувства, переполнявшие мою израненную душу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он после долгой паузы.

– Все хорошо. Спасибо, – ответила я, лицо вспыхнуло. Не смея поднять на него глаза, добавила: – Мне… Извини за вчерашнее. Я доставила тебе кучу проблем. Не хотела втягивать тебя во все это, но ты… ты был единственным, к кому я могла пойти.

Андрас молчал. Я не решалась посмотреть на него и увидеть выражение его лица, поэтому, обойдя барную стойку, подошла ближе.

– Покажешь, что с рукой?

Он уставился на мою раскрытую ладонь, но не пошевелился. Тогда я взяла его руку, все еще испачканную мукой, и увидела красный след, между большим и указательным пальцами. Внимательно рассмотрела небольшой ожог.

Андрасу двадцать три, у него есть своя квартира, младшая сестренка, за которой он присматривал, клуб, где он занимал высокую ответственную должность, и все же временами казалось, что он совершенно не умеет позаботиться о себе.

Я наклонилась, почти касаясь губами его грубой, перепачканной мукой кожи, и подула на рану. Ему должно было стать легче, но он напрягся. Я не придала этому значения и мягко поднесла его руку к раковине, пустив на ладонь тонкую струйку холодной воды.

Длинные сильные пальцы, широкая тыльная сторона ладони, на которой отчетливо проступали вены между напряженных сухожилий, медленно двигались под прозрачной струей воды. У него такие красивые руки!

Меня так и тянуло сжать их в своих, прижать к лицу, к шее, к губам. Я долго любовалась ими, пока не почувствовала, как его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Я подняла голову и не сразу поняла, что произошло, лишь увидела, как запульсировала жилка у него на шее и он наклонился ко мне. Слегка прижал меня к раковине. Его тень накрыла меня, ресницы коснулись моей щеки, дыхание перехватило, когда он приблизился к моим губам в порыве желания, будто единственным, о чем он мог думать, – близость моего тела, мои бедра, касающиеся его, мое лицо рядом…

– Что ты делаешь?

Я отпрянула в растерянности. Попятилась, и увидела, как Андрас смотрит на меня затуманенным взглядом, прерывисто дыша.

Это так на него непохоже: он буквально утопал в замешательстве, будто не мог поверить в то, что только что пытался сделать или что я его оттолкнула. Это не укладывалось в голове. Он и правда подумал, что может так себя вести?

– У тебя есть девушка! – с болью сказала я. – Девушка, которая вернулась ради тебя, ждала тебя столько месяцев! О чем ты вообще думаешь?

– Мирея…

– Бред, у меня нет слов! А сейчас скажешь, что это минутная слабость и я должна все забыть? Если тебе нужно удовлетворить мужские желания, делай это с ней!

– Желания? – переспросил он, скривившись, будто я отвесила ему еще одну пощечину. – Желания?

Я мгновенно пожалела о своих словах. Сердце забилось так бешено, что запульсировала каждая клеточка тела, когда я увидела, какая буря вспыхнула в его глазах, отчего они потемнели, переливаясь металлическим блеском. Прекрасный и грозный, как рассерженный бог, он шагнул ко мне и прижал к кухонному островку.

– Думаешь, дело в этом? Считаешь, у меня только одно на уме? Что я бросаюсь на первую попавшуюся женщину?

– Я этого не говорила.

– Нет, но именно это ты имела в виду!

– А что я должна думать? – защищалась я, вцепившись в край столешницы за спиной. – Ты заявляешься в клуб пьяным, просишь спать с тобой, бо́льшую часть времени убегаешь, когда я пытаюсь поговорить, а в остальное – норовишь облапать меня! Я тебя не понимаю, Андрас, ясно? Ты меня путаешь! Иногда ведешь себя совершенно нелепо, отталкиваешь, а потом смотришь так, будто… будто…

– Будто – что? – Казалось, мы сцепились в очередной битве: его дыхание шумело, мое срывалось тяжелыми вздохами, полными гнева. – Скажи это, давай!

– Будто пытаешься прогнать меня, оттолкнуть, а на самом деле хочешь… совсем другого.

Он пристально всматривался в мое лицо. В том, как он это делал – в последнее время все чаще, было нечто необъяснимое. Тревожная, почти болезненная настойчивость, от которой взгляд становился мрачным, а пальцы сжимались в кулаки от невыраженной злобы. Я не могла понять, что происходило у него в голове в такие минуты, какие дьявольские мысли овладевали им.

Андрас – самый сложный человек из всех, кого я знала, израненный жизнью, противоречивый, непредсказуемый, словно лабиринт за стеной суровости. Умен и проницателен, но слишком часто ведомый порывами, он становился безрассудным, и я не могла понять его, распутать этот колючий клубок.

– Я думаю, что‐то случилось, – прошептала я, пытаясь аккуратно проникнуть в его мир. – Даже если ты не хочешь говорить, я тебя достаточно хорошо знаю, чтобы прочесть это на твоем лице.

Я уже догадалась, что есть какая‐то проблема. И когда он напряг плечи и опустил голову, поняла, что попала в точку.

– Андрас!

– Ты была права.

Его руки медленно соскользнули с кухонного островка. Он выпрямился, я не сводила с него глаз, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– В каком смысле? – спросила я и мгновенно ощутила гнетущее предчувствие, выражение моего лица изменилось. – Подожди!

Он обернулся. Всего раз. Но мне хватило, чтобы увидеть страдание в его суженных до щелок глазах. Казалось, боль разрывала его душу на части.

– Господи…

Андрас отошел от меня. Я прикрыла рот рукой и не могла пошевелиться от потрясения, звук его шагов гулко разносился по гостиной. Когда я наконец собралась с силами и подошла к нему, он не обернулся, не мог посмотреть мне в глаза.

– Я знал, что должна была быть причина, по которой он захотел оплатить лечение, – пробормотал он таким тоном, что у меня сжалось сердце. – Это самый коварный и надежный способ удержать ее рядом, крепко привязать к себе. Коралин тогда была так уязвима и увидела в нем милосердного, доброго человека, изменила свое мнение о нем. У моего отца всегда была тяга к больным и зависимым от него женщинам, – признался он, имея в виду свою мать, да и мать Коралин. – Он не сомневался, что Коралин сыграет по его правилам. Он не заявил о пропаже Олли, потому что слишком хорошо знал Коралин и понимал: она вернется к нему. Что, несмотря на ее отчаянное сопротивление, она не пойдет до конца. Он всегда на шаг впереди.

Повисла гнетущая тишина, я застыла. Мой разум отчаянно пытался переварить все, что мне стало известно.

– Ты хочешь сказать, что…

– Отец сделал ей то же самое предложение, что и тебе. И она… не отказалась.

Когда я заметила, что Коралин проявила интерес к ноутбуку, мной двигал лишь инстинкт защитить Андраса, поделиться подозрением, что возникло, когда отец Андраса попытался втянуть меня в самую подлую и омерзительную игру, которую только можно вообразить. Эдельрик понял, что я близка с его сыном и, возможно, из желания отомстить я ему помогу.

Но после разговора с Андрасом я еще долго мучилась вопросом, не была ли это всего лишь очередная дурацкая попытка разлучить их. Неужели я действительно верила, что Коралин способна обмануть или причинить вред? Единственным утешением оставалась надежда, что она принесет в его жизнь хоть немного радости.

– Этого не может быть, – прошептала я, – она никогда так не поступила бы.

– Она все знала, – с трудом выдавил он. У меня округлились глаза от ужаса. – Знала, что он хочет избавиться от меня, лишить опеки и забрать мою сестру. Нашу сестру! Она уже однажды поддалась его давлению, и вина… это только его вина, – прошипел он с такой яростью, что я поняла: речь шла об одном‐единственном человеке, который вызывал у него безумную, безудержную ненависть. – Он задавил ее своей властью, превратил в пешку в привычной игре своего гнилого, продажного мира. Сделал из нее рабыню, как из любого другого, кто пытался изменить обычный для него порядок вещей. Я знаю, что Коралин не злодейка в этой истории, потому что мой отец использовал те же методы, с помощью которых годами строил свою империю, но я не могу принять, что она хотела сделать это с Олли. И самое худшее: он ведь сказал мне, сказал все, а я не захотел поверить.

– Любому трудно принять такое. Любому, Андрас! Из‐за этого ты не пришел на работу? Из‐за этого был в таком состоянии той ночью?

Он не ответил. Я не могла представить, что он чувствовал. Не могла вытянуть из него яд боли, что его разъедал. Может, кто‐то другой на моем месте обрадовался бы, позволил бы проснуться надежде, почувствовал бы облегчение. Возликовал, увидев, как рушится безупречный образ девушки‐разлучницы, и злорадно порадовался бы ее ошибкам.

Но я, я, которая любила его каждой частичкой сердца, умирала от мысли, что жизнь нанесла ему еще один удар. Я выдержала бы, если он выбрал не меня, если бы остался рядом с другой.

Выдержала бы, залечивая его раны, которые он получал из‐за нее, если бы открывала ему дверь каждый раз, когда ему нужен был кто‐то. Наверняка я страдала бы, проходя через эту боль снова и снова, но я все готова вынести. Даже если бы он шептал ее имя ночами, лежа рядом со мной, я укрощала бы его кошмары, облегчала его мучения, давилась собственными горькими слезами, плача в подушку, чтобы он не видел. Вынесла бы, если он возвращался бы к ней снова и снова, выходил за дверь и никогда не оставался со мной, выбирая кого‐то, а не меня.

Не исключено, что окружающим я казалась бы жалкой, глупой, находящейся в плену иллюзий, кто‐то сказал бы, отчаявшейся, но я отдала бы себя, лишь бы согреть его, когда ему холодно. Я готова на все, только бы он был счастлив.

Но я не могла вынести того, что он страдает. И, обойдя его, я встала перед ним и заглянула в потухшие глаза. То, что все это выпало именно на его долю, казалось чудовищно несправедливым.

– Ты этого не заслуживаешь, Андрас. Я знаю, что ты чувствовал… что чувствуешь к ней, – исправилась я с болью и протянула руку, чтобы коснуться его щеки, он сразу же перевел на меня взгляд прекрасных глаз. – Я знаю, ты пытался ее защитить. Ты сам мне рассказывал, помнишь? Между нами говоря, из вас двоих это ты всегда был тем, кто любит. У тебя очень чуткое сердце, и в этом нет ничего плохого. Нет ничего плохого и в том, чтобы открываться другим и привязываться к кому‐то. – Я старалась не расплакаться, говоря это в попытке сохранить любовь, что он испытывал к другой. – Чувство внутри тебя настоящее, независимо от того, отвечает ли на него другой или нет. Иногда мы любим издалека. Иногда мы любим, даже не осознавая этого, даже тех, кто этого не понимает, – прошептала я подавленно, и его глаза вновь посмотрели на меня с тоской, которую, возможно, я никогда не пойму. – И однажды появится человек, который полюбит тебя всей душой, будет слушать и понимать тебя. Посмотрит в твои глаза, пусть ты и опускаешь взгляд, когда говоришь о себе, потому что знает, что в этот момент ты чувствуешь себя уязвимым. Поправит тебя, если ты ошибешься, и поможет тебе, если ты когда‐нибудь решишься попросить. Этот человек полюбит твою сестру, станет злиться на тебя, радоваться вместе с тобой, вместе плакать и смеяться, сопереживать, когда ты страдаешь, потому что все, чего этот человек хочет, – быть рядом и видеть тебя счастливым. И ты впустишь его в свой мир и полюбишь всем сердцем, всей душой и откроешь сложную и безграничную вселенную, что живет внутри тебя.

Нет, неправда, что любовь похожа на зависимость, потому что зависимость только отнимает, а любовь… любовь отдает. Отдает все без остатка, делает лучше, исцеляет даже тогда, когда кажется, что причиняет боль.

Андрас смотрел мне в глаза, сжав зубы и прижимаясь к моей ладони.

– Можно мне прикоснуться к тебе?

Его слова отозвались эхом в груди чувств. Я отдернула руку, смутившись, но через мгновение молча кивнула.

Я думала, что он… не знаю… обнимет меня. Но Андрас обхватил мое лицо ладонями. Провел пальцами, слегка испачканными мукой, по скулам, по щекам, по подбородку и по губам. Я знала – он не из тех, кто спрашивает разрешения, скорее из тех, кто требует и берет, и от этого прикосновения сердце екнуло.

– П-п‐подожди… – сердце забилось быстрее, дыхание сбилось.

Я попятилась, но он последовал за мной, не выпуская моего лица из рук, ослепленный неясным, почти мучительным желанием. Все поплыло перед глазами, когда он прижал меня к стене. Андрас выглядел измученным, взволнованным, страдающим, плененным смотревшей на него во все глаза девушкой, чьи слова как будто приоткрыли дверь в его сердце.

– Андрас…

– Скажи, что пришла ко мне не потому, что я единственный, рядом с кем ты чувствуешь себя в безопасности. Скажи, что тебе не хотелось быть со мной и только со мной, – прошептал он, будто пытался найти вескую причину, чтобы отстраниться, но при этом отчаянно надеялся услышать обратное. – Скажи, что я ничего для тебя не значу.

Он тяжело вздохнул, когда я слабо попыталась оттолкнуть его. Смотрел на меня, я сжалась под его тенью, выгнула спину, моя грудь вздымалась от волнения, я уперлась руками в его торс в напрасном, глупом порыве спасти себя.

А в следующее мгновение он наклонился и медленно коснулся моих губ. Я закрыла глаза и заглушила голос разума, который пытался остановить меня, прошептать, что я снова совершаю ошибку. Всем своим существом я потянулось к нему, словно мир сузился до одного чувства. Я вспомнила, каково это – ощущать его поцелуи, сильные руки, наши переплетенные языки, жар, разливающийся по телу от его дыхания.

Поцелуй причинял боль – невыносимую, ошеломляющую. И все же крылья расправились, липкая грязь исчезла, а душа снова взлетела как птица, огромная, яркая, живая.

Я обхватила его за бедра, запачкав пальцы в муке, оставшейся на его черных брюках, потом обняла за шею и ответила на поцелуй всем сердцем.

Я точно дура – опять попала в ту же ловушку, позволяю ему делать со мной все, что он хочет. Но Андрас больше не жил в моей душе – он и был моей душой, ангелом, пробивающим кокон моей боли своими крыльями. И я желала его – вопреки здравому смыслу, вопреки логике и гордости. Желала, даже зная, что он никогда не будет моим.

Андрас провел рукой по моим волосам и прижал меня к себе. Я почувствовала, как мука остается на моих ресницах, на лбу, подбородке, пока он посасывал мою нижнюю губу и поглаживал по спине, словно ждал этого неделями.

Охваченная страстью, я сильнее притянула его за шею. Мое сердце бешено колотилось, пока он нависал надо мной. Я теряла контроль, а он наслаждался моими стонами, вздохами, каждым движением податливых губ.

Я едва удержалась от вскрика, когда он резко поднял меня за бедра и понес, воздух задрожал от звука его тяжелых шагов. Не прекращая поцелуя, он ногой распахнул дверь, с грохотом ударившуюся о стену.

Лишь когда послышался всплеск воды и он опустил меня на пол, я поняла, что под босыми ступнями – плитка ванной.

– Что ты…

Он снял футболку и зашикал на меня. От тепла его тела моя гордость растаяла, и я почувствовала себя беспомощной и беззащитной. Он стянул с меня толстовку и отшвырнул ее куда‐то за спину, не переставая целовать, сжимая ладонями мое лицо, чтобы проникнуть языком глубже. Мы оказались в душевой кабинке. Вода обдала нас. Но стоило ему попытаться снять с меня майку, как меня накрыла знакомая волна паники.

– Н-н‐нет! Подожди… – Я уперлась руками в его пресс и отвернулась, прижавшись к стене, меня бросило в жар. Эмоции были настолько сильны, что в глазах защипало, щеки покраснели, дыхание сбилось. Все происходило слишком быстро, и я… – Дело в том, – пробормотала я, собираясь с силами, – у меня… у меня есть шрам… на боку.

Андрас смотрел на меня, тяжело дыша, будто не понимал, что я говорю.

– Он… он уродливый, – продолжала я. – Неровный, выпуклый.

– И что?

– Это не самое приятное зрелище.

– Покажи!

– Нет! – Я отпрянула, хотя понимала, что он не хотел меня унизить. – Я… я не идеальна. У меня есть изъяны. Моя кожа испорчена.

– Люблю испорченные вещи, – вырвалось у него шепотом, горячим, будто это его заводило, нет, ему это точно нравилось. Даже очень.

– Я серьезно. Я никогда никому его не показывала.

Когда‐то я дразнила его, связав шарфом в пайетках и с удовольствием мучила его. Хотела доказать, что я вовсе не наивная девушка, которая целиком и полностью в его власти. Но с тех пор, как поняла, что это за чувство, от которого я становлюсь мягкой и нежной, все изменилось. Любовь сделала меня робкой и ранимой. Беззащитной, как ребенок.

– Я не хочу, чтобы ты смотрел на него.

– А я хочу. Хочу видеть тебя всю!

– Только не это место.

– Ты правда думаешь, что меня может шокировать какой‐то шрам? Меня? Думаешь, я увижу уродство в том, что другие сочли бы изъяном? Глупая, – отрезал он. – Да плевать я хотел на их совершенство. Мне нужны твои недостатки. Позволь мне посмотреть.

От его низкого глубокого голоса по коже болезненно побежали мурашки.

– Только мне. Позволь только мне.

Хотелось убежать. Спрятаться. Исчезнуть.

Но я осталась, думая, что он столько раз меня отталкивал, что я привязалась к парню, одержимому другой, о том, что никто никогда не видел меня без майки.

Но там, под душем, перед ним я вдруг осознала, что нет больше никого на свете, кому я так же необъяснимо доверяю.

Мое дыхание коснулось его губ, глаза я прикрыла, пока он снимал с меня одежду. Вздрогнула, когда он расстегнул бюстгальтер, и я осталась лишь в черных легинсах. И он посмотрел на меня.

Скользнул взглядом блестящих непроницаемых глаз по обнаженным плечам к линии декольте, затем по упругим бедрам, которых касались влажные пряди моих темных, слегка запачканных мукой волос.

Я замерла. Позволила ему смотреть, едва сдерживая себя. Сглотнула слюну и прижала руки к груди, пытаясь хоть как‐то прикрыться. Все мое тело будто кричало: «Этот продукт сделан вручную: любой изъян считается особенностью, а не дефектом».

– Я… – пробормотала я, но Андрас остановил меня взглядом.

Через секунду он опустился на колени: даже в этой позе ему пришлось наклониться, чтобы оказаться на уровне моих ребер. Я свела ноги вместе, увидев его вновь в такой позе передо мной, и впервые испугалась его намерений.

Большие ладони крепко обхватили мои бедра. Глядя мне прямо в глаза, он сделал именно то, чего я боялась: коснулся губами моего шрама. Я резко втянула воздух. Из груди вырвался тихий испуганный звук, будто он дотронулся до лопнувшего шва моей души, я оказалась не готова к этому прикосновению.

Втянув живот, я отпрянула, но уперлась в стену и задрожала как осиновый лист.

Его жест заставил меня почувствовать себя по‐настоящему обнаженной. В нем было больше близости, чем в любом поцелуе, крике или слезах – всего, что когда‐либо случалось между мной и кем‐то еще.

В глазах защипало. Я всхлипнула, когда его мягкий язык коснулся шрама, того напоминания о боли, что разъедала мне душу, а он удерживал меня, не позволяя вырваться.

Поцеловал медленно. Нежно. Провел губами по всему шраму. Снова скользнул языком вниз, затем вверх, осторожно, но уверенно. Он осыпал меня поцелуями, и с каждым движением его губ по этому чувствительному месту, я все сильнее дрожала. Он никогда не был таким ласковым – и мое мое сердце сдалось и заплакало. Оно пришло в движение – сжалось в комок и забилось чаще. Двинулось навстречу этому парню – более израненному, чем я, с взрывным характером и грубоватыми манерами. В том, что Андрас делал, мое сердце нашло единственное пристанище, где могло ощутить, что его принимают без остатка.

Я подумала, что никто и никогда так не относился ко мне. Никто и никогда не поймет, что это значило для меня. Всю жизнь мне казалось, что эта рана не заживет, продолжит гноиться, напоминая: иногда любовь оставляет на нас шрамы. И только когда он посмотрел на мой шрам и по‐настоящему прикоснулся, я поняла: эта рана наконец перестала кровоточить.

Я влюбилась. Влюбилась в ангела из этой истории. Он не ангел‐хранитель, не небесный воин. А может быть, понемногу и то и другое, потому что он умеет и сражаться и защищать.

Он показывает мне рай. Доказывает, что он существует на самом деле. Там нет высоких золотых ворот и белых облаков. Рай – это дыхание в унисон, дурацкие толстовки, взгляды, по которым понимаешь друг друга без слов, и сладости, сгоревшие в духовке.

Рай – это глаза, полные ненависти, и руки, что все равно тянутся друг к другу; рай – это раны, что заживают в крепких объятиях.

И я знаю, однажды ты велишь мне уйти. Скажешь, что это не мое место, что я забрела в запретный сад и вкусила плод, не для меня предназначенный. Но, пожалуйста, не выгоняй меня сразу. Хотя бы сейчас позволь остаться…

С неожиданной для себя покорностью я обхватила его лицо руками, притянула к себе и поцеловала.

Прижалась к нему с такой силой, что чуть не сбила с ног. Андрас пошатнулся, пораженный моим неуклюжим порывом, потом схватил меня за волосы и ответил на поцелуй так же страстно. Мы упорно подавляли страсть, но теперь она прорвалась наружу.

Он встал во весь рост, я вцепилась в его плечи, не желая отпускать. Его движения становились все более стремительными, нетерпеливыми. Я чувствовала его дыхание и легкие покусывания по всему телу, а потом он вернулся к моим губам в неудержимом порыве.

Мои страхи и сомнения исчезли, Андрас будто задушил их. Я едва не упала, когда он резко развернул меня, лишив возможности контролировать происходящее. В неистовом порыве прижал меня к стеклу душевой, грудью касаясь моей спины. В спешке он даже не снял с меня легинсы. Ткань на его штанах трещала по швам в области паха, а он засунул руку в трусики, найдя самое чувствительное место между моих ног.

– Андрас… – выдохнула я, прижав руки к груди.

Он воспринял это как приглашение. Его мускулы напряглись, стали твердыми, как сталь. Большим и средним пальцами он раздвинул мои половые губы в стороны и решительно ввел внутрь влагалища указательный палец.

Я прижалась лбом к стеклу, ладони скользнули по влажной поверхности. Прозрачная стена кабины запотевала от моего дыхания, я чувствовала, как его палец проникает в мою тугую плоть.

Андрас замер, ощутив, как сильно мое влагалище сжимает его фалангу, обхватывая ее до боли. Я задыхалась и едва могла держаться на ногах, охваченная страстным желанием. Крылья моей души трепетали внутри. По низу живота прокатились теплые волны дрожи.

Я вспотела, волосы прилипли к спине. Его тело почти полностью закрывало меня от лившейся из душа воды. Только несколько холодных капель попали на меня и стекали по позвоночнику к складке между ягодиц.

Он согнул руку в запястье, продвигаясь еще глубже. Я извивалась и стонала, а узость моего влагалища, казалось, пугала его.

Я никогда не чувствовала свое тело так ярко и так цельно, как сейчас. Это впечатление, сильное и всепоглощающее, лишало всякой опоры. Казалось, все чувства обнажились, все внутри засветились.

– Я ощущаю всю тебя, – прошептал он.

– Не… не останавливайся.

Я закрыла глаза, теряя рассудок от бешеного биения сердца, сухости в горле, от близости его тела к моему – от всего.

– Не останавливайся, пожалуйста!

Андрас задыхался позади меня. Он пошевелил пальцем, и перед глазами все расплылось. Другой рукой он еще сильнее прижал мои бедра к себе. В груди разлилось тепло, стало трудно дышать.

Я чувствовала его разгоряченное тело, в нем бурлило желание, пронизывающее даже воздух, который я хватала ртом, пока он проникал в меня все сильнее, все глубже, будто исследуя меня. Капля в море по сравнению с тем, что он мог бы со мной сделать, но мысль о том, что он разрывает меня на части, просто прижав к своему крепкому телу с рукой между моих ног, казалось, сбивала его с толку.

– Я думал, ты таким уже занималась.

– Не… не так.

– Не так – это как?

Я не знала, как объяснить ему, что Мэттью не был двухметровым красавцем из нервов и мускулов. От больших грубых рук Андраса по моей коже бежали мурашки, и у меня возникали темные фантазии. К тому же прошло слишком много времени с тех пор, как я в последний раз была с кем‐то так близка.

– Мэттью был… более застенчивым. Неуверенным.

– Неуверенным?

– Да, немного неловким.

– Неловким… – повторил он задумчиво, водя внутри меня пальцем по кругу. – А скажи, тебе понравилось?

– Я… – я запнулась и вздрогнула, потому что он снова начал решительно действовать. – Я не знаю.

– А, ты не знаешь! – Он продолжал исследовать меня изнутри, затем наклонился и укусил меня за шею, впился поцелуем с той же силой, с которой продолжал мучить меня, потом соединив средний палец с указательным, уже влажным, проталкивал их внутрь.

Я застонала и встала на цыпочки. Поскользнулась бы, если бы он не прижимался ко мне, двигая рукой в беспощадном ритме, а другой схватил меня за подбородок, повернув голову, чтобы я чувствовала его дыхание на щеке.

Андрас прижался пахом к моим ягодицам, опьяненный моими учащенным сердцебиением, робким удовольствием и стонами, вибрирующими в горле. Он двигал рукой вниз‐вверх, возбуждаясь все сильнее, погружаясь глубже между моих ног, сжимающихся вокруг его пальцев, не в силах противостоять ему.

Я хотела что‐то сказать, хотела, чтобы он услышал мой голос, но не могла произнести ни слова, слишком сосредоточенная на его руках, оглушенная бешеным стуком сердца, возбужденная трением его пресса о мою спину.

Внизу живота приятно покалывало. Икры дрожали от напряжения. Щеки горели. Кожу покрывали пот и вода, меня бросало то в жар, то в холод, по телу бежали мурашки. Оцепенение, затаившееся где‐то глубоко внутри, медленно высасывало из меня силы, завлекая в сладострастную воронку, и дыхание стало прерывистым.

Мои ноги напряглись, я подалась вперед, его пальцы ласкали плоть, сжавшуюся один, два, три раза, и я больше не знала, куда девать себя. Прижалась к стеклу, шея заныла, когда он заставил меня посмотреть на него, наши взгляды встретились, и меня сотрясла мощная, как удар током, дрожь.

Чувства захлестнули меня. Внутри разлилось обжигающее тепло, и я в изнеможении напряглась, каждая клеточка моего тела горела. Андрас не отпускал мой подбородок: он хотел смотреть мне в глаза, прикрытые в истоме.

Силы разом покинули меня. Я развернулась и прижалась лопатками к стене, медленно опускаясь вниз.

Он сделал шаг назад. Внезапно посмотрел на меня сверху вниз, как будто хотел отойти еще дальше, как будто эта душевая кабина стала слишком тесной для нас обоих и в ней нечем стало дышать.

– Может быть, теперь ты прекратишь говорить мне, что я не могу к тебе прикасаться.

Андрас

Есть проблема, точнее, много больших проблем.

Первая – метр семьдесят ростом, всего девятнадцати лет, с глазами, которые могут убить, нет, свести с ума взрослого мужчину.

Вторая – мне пришлось выскочить из ванной, иначе я не сдержался бы и прижал ее со всей силы к стене, а на ней лягушка‐мыльница моей сестры.

Будь это не она, я, наверное, с удовольствием придумал, как лучше заниматься этим с ней: перед зеркалом, чтобы она наклонилась над раковиной, или у окна, тогда кто‐нибудь снизу случайно мог увидеть ее великолепную грудь на уровне неба.

Но третья, главная, проблема заключалась в том, что это была именно она. Мирея!

Видеть ее такой нежной, уступчивой и чувствительной, когда обычно она показывала лишь боевой характер, огрызалась и шипела на всех подряд, это было так необычно, что заставило меня взглянуть в лицо Богу, в которого я не верил.

Я стал святым только благодаря силе воли, чтобы не поддаться искушению и не сломать ее маленькое измученное тело.

И четвертая проблема – да, я дошел до того, что начал их считать, – то, что дело не только в этом. Было еще кое‐что.

Она приказывала мне не прикасаться к ней, а потом по ее коже бежали мурашки, стоило мне дотронуться до нее. Она кричала мне, что ненавидит, а потом бросалась в мои объятия, словно только мне и могла доверять.

Она вызывала во мне странное чувство, из‐за которого я шел за ней пьяным домой, только потому, что хотел быть с ней вместе. Я уже ни о чем другом думать не мог.

Чего я хотел, так это…

– Чего? – процедил я сквозь зубы, между которых была зажата потухшая сигарета.

Я лежал в ванной, скрестив руки и упираясь ногой в ее край. Чувствовал себя последним идиотом. Хорошо, хоть клуб был закрыт.

– Ыли! – сестренка только что вернулась с утренней прогулки с Кармен.

Олли устроилась у меня на животе и дула мыльные пузыри через пластмассовое колечко. Смеялась, не догадываясь о бредовых мыслях придурка, что приходился ей братом, и правильно делала.

– Станешь, как она, отправлю тебя в монастырь, – пробормотал я. – Найди себе нормального парня, взрослей помедленнее. И улыбайся поменьше: идиотов и так хватает.

Очередной пузырь лопнул, опустившись на мой нос. Я молча терпел это жалкое наказание. В конце концов, жалким был я.

Отец хотел запереть меня в клетку, как зверя, и выбросить ключ. Единственная женщина, которую я впустил в свою жизнь, пыталась ему в этом помочь. А я ломал голову, почему не могу затащить в постель какую‐то девчонку.

Она не какая‐то девчонка – это Мирея.

– Понял, – прорычал я, и Олли захихикала, будто я говорил с ней. – И что с того?

– Сиво, – она указала на пузырь, и настроение у меня окончательно испортилось.

Да, согласен, Мирея очень красива. Но это не ответ, а скорее пятая проблема.

Мирея никогда не шла проторенными дорогами. С тех пор как мы познакомились, она ни разу не посмотрела на меня с той мечтательной влюбленностью или вожделением, как обычно делали женщины. Никогда не проявляла ни страха, ни благоговения, зато в избытке гордость и такое невероятно упрямство, что кружилась голова.

Я всегда думал, что меня сводит с ума ее внешность, но правда в другом: кипящая, непокорная сила внутри нее завоевала мое сердце с первой секунды.

Она казалась неиссякаемым источником энергии: интересовала, возбуждала, подпитывала мое эго и давала ему желанное и такое необходимое признание.

Она была чистым керосином, а я, с безумной ухмылкой и сигаретой, зажатой между зубов, чувствовал непреодолимое желание щелкнуть зажигалкой – просто чтобы увидеть, как ее пламя обратит меня в пепел. Такова моя старая привычка: разрушать себя, сгорать дотла и получать от этого удовольствие.

До встречи с ней у меня имелся только один способ чувствовать себя живым и значимым: через взгляды, полные ненависти, через чужую ярость и враждебность, через злобу в мой адрес – только это подтверждало мое существование. Так я знал, что меня видят. Но с ней сложилось по‐другому, все вышло из‐под контроля.

И теперь именно она, сводившая меня с ума, настраивала меня идти к другой, будто я ей совсем безразличен.

– Жизнь – дерьмо.

– Льмо.

– Эй, – проворчал я, положив руки на ножки Олли. – Что это за слова? Так нельзя говорить. Я взрослый, ты – нет.

Будто почувствовав чудовищную несправедливость моей логики, Олли надула губы, что больнее любого упрека.

– Ладно, – буркнул я.

Она запищала, когда я взял ее на руки и встал. Закончив сидеть в ванной, как солдат в окопе, я отнес ее в комнату и оставался там, пока она после долгих уговоров и капризов наконец не уснула, обняв плюшевую божью коровку.

Я вынул изо рта влажную от мыльной пены сигарету и сунул ее за ухо, тихо прикрыв дверь. Пошел по коридору, минуя комнаты, голова гудела от мыслей. Потом замедлил шаг и вернулся в спальню. От того, что я увидел, по спине пробежал холодок: Мирея лежала на кровати.

На животе, поверх покрывала, с собранными волосами, открывающими изгиб шеи. Чиркала что‐то на листке ручкой, взятой с моего стола. Ее тонкие лодыжки раскачивались вперед‐назад, босые ступни скользили друг по другу, а проклятые легинсы подчеркивали округлые бедра, словно чертенок с садистскими наклонностями подсказал ей надеть их, предварительно прикончив ангелочка на другом плече. Все остатки моего разума моментально испарились.

– Дурацкие счета, – пробормотала моя маленькая ворчливая Зверюшка.

Почти час назад я слышал через стену, как она говорила с клиникой, где лечилась ее мать. Не знал, плакала ли она. Думал, Мирея снова сбежит от меня, после того как я бросил ее одну в ду́ше, но она осталась, и, судя по тому, что она ругается, ее боевой характер в очередной раз взял верх над грустью. Отсюда – шестая проблема.

К обеду их могло набраться и десять, но присутствие в доме Миреи – микса сексуальности, нежности и бунтарства – не могло не нанести удара по моему здравому смыслу и не толкнуть меня на кучу идиотских поступков, о которых я потом точно пожалею.

Ее вид раззадорил во мне первобытное желание кинуться на нее и вцепиться ей в задницу, но я был уверен, что как минимум получу по морде, а может, и удар ниже пояса. Внизу поднялась чертова буря, которую она пробуждала во мне каждый раз, когда дышала рядом или смотрела на меня глазами упрямого жеребенка. Но кого это волнует?

Мирея вскрикнула, когда я впился зубами в ее мягкую ягодицу. Она извивалась как уж на сковородке, а я осыпал поцелуями все ее великолепное тело, сводящее меня с ума. Могла бы хоть как‐то вознаградить меня, эта неблагодарная, за то, что я не накинулся на нее среди резиновых утят и клубничного шампуня так, что она молила бы о пощаде. Но стоило укусить ее твердый сосок – мне прилетело по носу, и она оттолкнула меня.

– Идиот, меня чуть инфаркт не хватил! – рявкнула она, а я с дерзкой ухмылкой уткнулся лицом в восхитительную, благоухающую впадину ее шеи. Как и ожидалось, она стала отбиваться и врезала мне ногой.

– Это будет чересчур, если я попрошу сохранить мои гениталии в целости? – прошептал я обиженно.

– Да!

– Ты могла бы хоть иногда мне улыбаться.

– Улыбаться? С чего бы?

Потому что я, черт побери, с десяти лет не могу думать ни о чем другом.

– Это сделало бы тебя симпатичнее, – ответил я, вместо этого выбрав трусливый сарказм.

Она раздраженно сжала зубы:

– Знаешь, что должен сделать ты, чтобы стать симпатичнее? Пойти к черту!

Я нахмурился и слегка прикусил ее щеку. Мирея мило покраснела. Вздрогнула и полуприкрыла глаза, а потом взглянула на меня так, будто хотела прикончить.

– Можно узнать, что тебе надо? Мне было так хорошо, пока ты не начал меня доставать!

– Мне нравится тебя доставать.

А еще больше – доводить тебя до блаженства, видеть, как ты бежишь ко мне в объятия, обнаруживать тебя вот так на кровати в моей комнате… Но об этом тебе лучше не знать.

Я злился от этих мыслей, обиженно прижимаясь к ее шее губами, будучи рабом чувств, что она во мне пробуждала. Мирея вспыхнула еще сильнее и отвернулась.

Я пришел к ней потому, что не мог иначе. Спросил, можно ли ее коснуться, как девственник, впервые решившийся на близость, но от страха, что она может снова мне отказать, захотел притянуть ее к себе и оглохнуть.

Я знал, что она обиделась. Она показала мне свой шрам и, наверное, ожидала, что я останусь с ней.

Но если с такой, как она, нелегко, то со мной – просто катастрофа. Последовательность и я несовместимы. Сплошное противоречие.

И даже если я, в конце концов, вел себя как последний придурок, желая того или нет, именно я не мог оторваться от нее, постоянно ее искал, улыбался, когда она пыталась меня оттолкнуть, а потом брал за руку, и она краснела.

– Завтра все будут смотреть на нас, – сказала она, не оборачиваясь.

Я молчал, уловив легкую дрожь в ее голосе.

– Станут говорить о том, что произошло вчера, о тебе и обо мне. О том, как жалко я бросилась к тебе. Будут смеяться, что я плакала перед всеми…

– Никто не будет смеяться над тобой.

– Ты не можешь знать наверняка.

Я провел носом по ее шее, как шакал, стерегущий добычу.

– Еще как могу.

– Почему ты так уверен?

– Потому что, если кто‐то попробует, закопаю его живьем.

Убедившись, что она дышит тихо и ровно, я отстранился и сел. Она наблюдала, как я провожу ладонями по волосам, потом нахожу сигарету за ухом, вытаскиваю и сую в рот. Привычка держать ее между зубами давала возможность выпускать пар без вреда для окружающих.

– Все будет нормально. Я разберусь. И если кто‐то осмелится сказать тебе хоть слово, придешь ко мне, и я быстро выбью из него дурь.

Я прикурил чуть влажную сигарету. В комнате повисла тишина.

Мирея, казалось, состоит из того, что мир выбрасывает: из осколков и обломков снов, из детской радости и наивности, которые взрослые утрачивают, но которые остаются где‐то в глубинах памяти. В ней жила именно та красота, из‐за которой я начинал сомневаться, действительно ли мир так мерзок.

Мирея перевела взгляд на мой торс. На секунду будто замерла, словно боролась сама с собой, а потом медленно потянулась ко мне и прижалась, свернувшись у меня на груди, как будто нашла укрытие.

Я застыл, едва сдерживая порыв броситься на нее. Голос в голове подстрекал схватить ее за волосы, поднять лицо и с жадностью целовать до изнеможения. Тяжело находиться так близко к ней, ведь бо́льшую часть времени приходится думать только о том, в каких местах я не должен трогать ее. Я забыл, каково это, когда она ведет себя спонтанно, и легче не становилось.

Ее голова лежала на моей груди, и я заметил, что она вцепилась в мою футболку. Она снова начала мне доверять. Снова впускала меня в свою жизнь.

Внутри что‐то сжалось, я затянулся сигаретой и выпрямил руку, упершись ею в колено.

– Как твоя мама?

Она вздрогнула. Прижалась щекой и не ответила. Я наклонился ниже, навис над ней, волосы упали на лицо, и мягко позвал ее:

– Эй!

– Сказали, что это не тот наркотик, – глухо ответила она. Похоже, она связалась с какими‐то зависимыми у станции. Никто из центра не планировал сопровождать ее в тот день. Она мне соврала. Я должна сегодня пойти туда.

Я не трогал ее. Стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке и продолжил курить, глядя прямо перед собой.

– Я ей поверила, – прошептала она, – поверила. А должна была позвонить в центр, спросить, убедиться, но я захотела ей поверить. Если бы так не сделала, этого не случилось бы. Я смогла бы ей помешать…

Она снова принялась винить себя, а во мне шевельнулось странное чувство, я, прикрыв глаза, глубже затянулся. Свободной рукой я обнял Мирею за талию и притянул ближе. Медленно и решительно просунул руку под майку, обнажая нежную кожу на боку, и большим пальцем провел по изогнутому шраму. Ее тело напряглось как натянутая струна.

Она не двигалась, пока не понимая, что я делаю, но когда она уловила смысл моих движений и нежность прикосновений, я почувствовал, как она успокаивается. Прерывисто вздохнула, будто я утешал ее так, как никто прежде.

– Ты не несешь ответственности за поступки другого взрослого человека, – тихо сказал я, продолжая гладить ее. – Она могла сделать это и тогда, когда приходила к тебе. В любой другой день. Твоя мать сама совершает свой выбор, Зверушка, и тебе остается только принять его. Ты можешь быть рядом, продолжать поддерживать ее, переживать за нее, мотивировать идти дальше к свету, где ты будешь ее ждать. Но взять на себя ответственность за ее решения ты не можешь. И ты сама это понимаешь.

– Мне одиноко, – прошептала она.

– Ты не одна, – выдохнул я с трудом, – я с тобой.

Мирея прижалась ко мне, будто хотела слиться со мной. Потом подняла глаза – огромные, беззащитные – и, потянувшись, коснулась теплыми, чуть припухшими губами моих. У нее самые мягкие губы из всех, что я когда‐либо целовал, и они сводили меня с ума.

Во рту остался привкус отчаяния, а в голове – сплошные короткие замыкания – одно за другим, дыхание перехватывало.

Сердце бешено забилось, когда я ответил на поцелуй. Кровь закипела, я хрипло вздохнул, поднимая руку с сигаретой, чтобы притянуть ее за затылок. Мирея целовала нежно, но настойчиво, словно хотела забрать мою душу. А я уже был настолько переполнен чувствами к ней, что ощущал мучительную боль и навязчивое наслаждение, проникая языком в ее рот так медленно, как эта хрупкая и изысканная девочка требовала.

Каждый раз, целуя ее, я клялся себе, что это последний раз, что больше не поддамся, не стану желать ее снова, как пес, жаждущий ласки. Отпущу ее, даже выгоню силой, если только это поможет уберечь ее от меня и от угрозы, исходящей от моего отца.

Но все это чушь, ведь я хотел, чтобы она осталась, чтобы смотрела на меня и улыбалась. Мне так хотелось, чтобы она поняла, что значит раствориться в чьем‐то дыхании всем существом.

На миг я попытался представить, какой была бы моя жизнь, если бы я знал ее с детства. Наверное, сначала мы дрались бы. Зная себя и ее, предположил, что мы катались бы по земле, вцепившись друг другу в волосы, ругались. А потом, взрослея, я понял бы, насколько она красива. Какие у нее черные волосы, как нежно густые ресницы обрамляют дикие глаза, сверкающие, как гладь озера ночью.

Я точно ревновал бы ее – до безумия. Считал бы, что она принадлежит мне, и взгляды других мальчишек бесили бы меня.

Уверен на все сто, она в конце концов возненавидела бы меня, я же точно влюбился бы.

А что сейчас? Сейчас ты ведь не ревнуешь ее, не считаешь своей, не вырвешь глаза тому, кто посмеет на нее посмотреть, будто хочет увести ее?

– Нет.

Я отстранился от нее, все еще чувствуя вкус ее губ, а Мирея опустилась на кровать, волосы рассыпались по плечам. Она растерянно заморгала, и я отодвинулся к краю кровати, прежде чем она успела увидеть мою эрекцию и то, как от ярости, что жгла грудь изнутри, все тело напряглось.

Я потушил сигарету в пепельнице и провел тыльной стороной ладони по губам, чтобы скрыть сбившееся дыхание. Злость затуманила разум.

Что, черт возьми, со мной не так? Почему я не могу перестать это делать? Почему я продолжаю хвататься за то, что уже не раз разрывало мою душу на куски? Неужели я всерьез рискую снова привязаться к кому‐то?

– Что случилось?

– Ничего.

– Я не могу тебя поцеловать?

В паху закололо, и я стиснул зубы, сдерживаясь, чтобы не ответить грубостью.

– Скромнее…

– Скромнее? Ты мне говоришь о скромности?

– У меня сегодня болит голова.

Боже, какое клише. Мирея раздула ноздри, словно хотела меня ударить, и я не мог ее винить.

Я отталкивал ее потому, что хотел ее? Да как это вообще работает? Во сне я трахал ее во всех возможных позах, а в реальности я боялся, что все это плохо кончится.

Насколько глубоко ты хочешь ее впустить? Это как красивый кинжал – хорошо воткнется. Ты ее сломаешь, чтобы удержать рядом?

Она посмотрела на меня исподлобья, не догадываясь, насколько я не в себе в последнее время. Не то чтобы я вообще когда‐то был воплощением душевного равновесия, но с тех пор, как узнал, что именно она – та самая девочка, совсем слетел с катушек. Я не узнавал самого себя.

– Кто это?

Мирея насторожилась, услышав звонок в дверь, и у меня наконец появилась неплохая, хоть и неприятная причина отойти от нее. Собирая остатки самообладания, я пошел открывать.

Передо мной возник угловатый тип, будто сошедший с постера музыкальных групп двухтысячных: сережка в ухе, выбритые виски. Я смотрел на него сверху вниз, долго, пристально и безжалостно. Моя холодность, казалось, пробирала его настолько, что он сам засомневался, имеет ли право стоять здесь и дышать этим воздухом.

– Джеймс? – Мирея вышла из спальни, волосы водопадом струились по спине. – Что ты здесь делаешь?

– Я его позвал, – я отвел взгляд от парня и обернулся к ней: – Сегодня утром, пока ты еще спала. Подумал, тебе будет приятно увидеть знакомое лицо.

Она так удивилась, что, кажется, даже не сразу поверила. Вспыхнула, и на ее лице отразилась нежность. Ее друг настороженно и недоверчиво посмотрел на меня, потом шагнул вперед, чтобы обнять. Спросил, как у нее дела, сказал, что волновался.

Я стоял, скрестив руки на груди, опираясь плечом о косяк. Они разговаривали, на мгновение глаза Миреи метнулись ко мне – я прочел в них облегчение и благодарность. Я вышел, оставив их наедине.

– Джеймс говорит, теперь ты пугаешь его чуть меньше.

Я ухмыльнулся, продолжая смотреть на дорогу.

– Вот как.

– Говорит, что, кажется, начинает тебя понимать. Ну более или менее. Утверждает, что ты так на него посмотрел…

– Как?

– Словно предупреждал: «Не вздумай ее обидеть. Будь для нее лучшим другом на свете, иначе я тебя живьем освежую». Это правда?

Я с самым невинным видом глянул в зеркало заднего вида. Зубочистка скользнула по языку – я не ответил. Ожидал привычного толчка локтем, но вместо этого она протянула руку и погладила меня по щеке.

Когда Мирея была довольна, она становилась ласковой. Наверное, поэтому не отводила от меня взгляда ни на секунду с тех пор, как мы вышли из дома.

Я позвал ее друга потому, что после случившегося с ее матерью хотел увидеть, что Мирее лучше. Знал, что ей нужно, чтобы рядом был кто‐то близкий. Жизнь лишила ее уверенности в слишком многих вещах, и единственное, что ей теперь по‐настоящему необходимо, – тепло. Я сам был живым примером того, что трудности делают человека злым, замкнутым и одиноким. Я не желал такого для Миреи, доброй и чистой девушки.

– Эй! – рявкнул я, когда она выхватила у меня зубочистку и сунула в рот. – Можешь сидеть смирно?

– Нет, – ответила она, продолжая гладить меня, как большого, ворчливого домашнего питомца. Своего. – Мне нравится тебя трогать.

Я едва не сломал зуб. Стиснул челюсти так сильно, что даже зажмурился, и повернулся к ней, не находя слов, чтобы описать то безумное волнение, что поднималось внизу живота. В жизни я трахал, как одержимый, множество женщин, слышал их стоны, мольбы и непристойные просьбы, но стоило Мирее сказать такое, и мое тело отреагировало с мучительной силой. То, как она на меня действовала, ненормально.

– Андрас, послушай, не нужно идти со мной.

Ее тон изменился – она перестала шутить. Отвела руку от моего лица и опустила ее на бедро, сжав пальцы в кулак.

– Это касается только меня. Не стоит беспокоиться.

– Я сказал, что не оставлю тебя одну.

– Я знаю, но…

– Ты не хочешь, чтобы я был рядом?

– Нет, дело не в этом. Просто я всегда ходила туда одна.

– Я подожду снаружи, если хочешь.

Она покусала ногти и неуверенно кивнула. Потом снова протянула руку, положила ладонь мне на колено, но вела себя наконец‐то хорошо и всю оставшуюся дорогу смотрела в окно.

Когда мы доехали, я припарковался у больших ворот, под тенью кипариса.

Она не выходила, сидела, сжимая и разжимая тонкие руки, и испуганно смотрела на здание, залитое лучами солнца. Я уже видел ее такой: плотно сжатые губы и огромные глаза, полные безмолвной просьбы о помощи. Мирея никогда не была принцессой, которую нужно спасать, но иногда любой захотел бы оказаться под защитой.

– Подождешь здесь?

– Пока не вернешься.

Мои слова, кажется, придали ей немного смелости. На мгновение она замялась, будто надеялась, что я ее обниму или поцелую, но передумала и вышла из машины.

Я выбрался наружу и облокотился о кузов. Скрестил ноги, достал телефон и позвонил Зоре, не отрывая взгляда от здания. С предыдущего вечера я так и не объявился. Уверен, это изрядно ее взбесило, поэтому желание говорить с ней было на нуле.

Она ненавидела, когда я не проявлял должного уважения к ее авторитету, особенно перед теми, кто ей подчинялся. Мне не нужно слышать ее крики, чтобы понять: та сцена в зале обернется для меня жесткой выволочкой.

– Куда ты, черт возьми, подевался? – накинулась она на меня без всякого предисловия. Я скривил губы и отодвинул телефон от уха. – Ты, проклятый мерзавец, тебе кажется нормальным то, что вчера произошло? Меня уже достала ваша «Санта-Барбара»!14 – Я крутил в руках зажигалку, пока она кричала. – Я не потерплю такого неуважения! Вы просто приходите и уходите, а как же работа?

– У тебя появятся морщины, если будешь орать, – заметил я. – Успокойся.

«Успокойся» – это то, чего никогда не стоит говорить женщине, возможно, это даже опаснее ядерной бомбы, но мне такие запреты всегда были безразличны.

– Не говори мне «успокойся»! – заорала она еще громче. – Я ее выгоню, идет? Выкину твою девчонку на улицу!

– Кое‐что случилось, – прервал я ее монотонно, – заткнись и выслушай.

Я объяснил ситуацию, дал ей минут пятнадцать выпустить пар и взял на себя весь удар – возмущение и негодование, адресованные Мирее.

Зора не стерва, просто у нее нервы ни к черту. И только я умел обращаться с ней в подобных случаях, ведь попадал в подобные передряги слишком часто. К тому же я единственный знал, что произошло на самом деле.

– В последний раз, Андрас, в последний. В следующий – вылетит, – пригрозила она и бросила трубку.

Я закатил глаза. Какая драма! Мы оба несколько театральны: нам нравится преувеличивать, выступать. Она вызывала восхищение, я – раздражение. Мы кормили свое хищное эго, находясь на вершине одной и той же пищевой цепочки, но если мое поведение всегда диктовалось садистским, нездоровым равнодушием, с которым меня воспитывали, то Зора просто была тщеславна и никогда не переходила определенную черту.

Иногда я ей завидовал. Иногда мне хотелось быть сыном ее отца, а не своего.

«Поздоровайся с Андрасом! Давай!» – раздался голос Кармен в видео, которое только что всплыло на моем телефоне.

Олли засмеялась и помахала рукой. Она ела клубничное мороженое, ее любимое. В то утро она не пошла в ясли, захотела остаться со мной и с Кармен. Она всегда плакала, когда понимала, что нам предстоит расстаться. Кармен стала для нее второй матерью.

Когда я переехал в квартиру много лет назад, мне хотелось придушить соседку. Она совала нос не в свое дело, не замолкала ни на секунду и казалась чокнутой. Я всерьез задавался вопросом, почему ее еще не отправили в сумасшедший дом – к облегчению всего подъезда.

Но Кармен просто и очень эксцентрична, и очень одинока. Со временем даже я понял – ей нужна компания, чтобы проводить время вместе.

Я еще минут двадцать лазил в телефоне. Достал новую зубочистку и перекатывал ее между зубами, как обычно, когда вдруг услышал шаги – кто‐то приблизился и остановился в паре метров от меня.

Я поднял голову и застыл. Мирея всхлипнула. Губы у нее были красные, уголки опущены вниз, а глаза сверкали, как ночное небо, слезы стекали по белой коже, как падающие звезды.

– Что?!

– Возможно, ее не примут обратно в программу.

Она разрыдалась и бросилась ко мне. Врезалась головой мне в грудь, вцепились в меня руками в отчаянной попытке найти убежище. Это было так неожиданно, что я сначала не понял, что она пытается сказать.

– Они хотят ее выписать?

– Говорят, что она нарушила условия реабилитации, – горестно рассказывала она, – уже второй раз. И если пациент неоднократно отказывается сотрудничать, им ничего не остается, кроме как исключить его из программы. – Слезы ручьем хлынули из ее глаз. – После всего, что я сделала… после всего, что я пыталась…

Я никогда не видел ее такой, даже когда она потеряла самообладание и бросилась мне на шею перед всеми. Надежда – это сила, которая не дает тебе сдаться, помогает держаться на плаву, и до этого момента Мирея никогда не опускала руки.

– Есть же другие учреждения, разные клиники…

– Ты не понимаешь, – она вся задрожала, – я не могу перевести ее в другое место. Мама не выдержит. Она только‐только начала доверять врачам, заводить друзей… Если ее исключат, она не станет продолжать лечение. Она сама мне это сказала.

– Вы разговаривали?

Мирея сжалась, как мяч, из которого выпустили воздух.

– Ей показалось, будто она умирает. Когда снова оказалась на дне, поняла, насколько отвратительно жить вот так. Если ее выгонят, она в конце концов… в конце концов… – Мирея не смогла закончить фразу.

Одна мысль о том, что она может потерять единственного члена семьи, разрывала ее сердце на тысячи осколков. У каждого есть предел боли, и она достигла своего. Я почувствовал, как ее тело обмякло, слезы душили, она прижалась ко мне, будто искала спасения, избавления от страданий.

– Сказали, что ответ дадут до конца недели. Мне страшно, Андрас, очень страшно…

Я крепко прижал ее к себе. Положил ладонь ей на затылок и замер, молча глядя в землю. Она, подавленная, не сопротивлялась, ее надежда рассыпалась в прах у нее на глазах.

В машине, пока мы мчались мимо небоскребов, вытянувшихся в ряд, я гладил ее по голове, зная, что она этого не чувствует. Слезы на ее щеках высохли, и она спала, терзаемая кошмарами, свернувшись калачиком, как побитый котенок.

Не поступай так с ней.

Я никогда не молился Богу, ведь я в него не верил, но даже в аду, наверное, сжалились бы, увидев, какие испытания выпали девочке.

Не отнимай у нее мать.

Ей нет и двадцати – сколько еще боли может вынести человек? Я не мог поверить, что они и правда могут выписать женщину в таком плачевном состоянии. Но мать Миреи воспользовалась разрешением выйти из клиники, чтобы затянуть жгут на локте и ввести себе дозу. Хорошо еще, что не умерла от передозировки. Я не сомневался: врачи тоже чувствовали себя бессильными. В таких случаях профессиональная этика сталкивается с человеческим отчаянием.

Если бы Мирея согласилась на предложение Эдельрика…

Эта мысль пронзила меня, как удар молнии. Я крепче сжал руль. Сложилось бы все иначе, если бы она подумала о своем благе, а не о моем?

Упустила шанс изменить судьбу? Предотвратила бы беду? Или все равно оказалась бы на переднем сиденье моей машины с раной на сердце?

– Андрас, – прошептала она во сне.

Потянулась, будто искала мою руку, и я долго смотрел на нее, пока эти вопросы крутились у меня в голове. Мирея сжала воздух пальцами, потом прижала руку к груди и снова провалилась в забытье.

Когда мы добрались к вечеру домой, она, казалось, немного пришла в себя. Проспала всю дорогу.

Зевнула, как маленький зверек, когда я сказал, что мне нужно купить сигареты, и осталась ждать на тротуаре, кутаясь в тонкое пальтишко.

– Андрас!

Я посмотрел на нее через плечо, сунув руки в карманы. Мирея замялась.

– То, что ты сделал сегодня, редкость. Никто никогда так не заботился обо мне, никто так не настаивал на том, чтобы быть рядом. Для меня это многое значит.

Я молча смотрел на нее, она покраснела до кончиков ушей.

– Когда ты рядом, кажется, что все не так страшно. Спасибо, что не оставил меня одну.

Потом она отвернулась, будто устыдившись собственных слов, и пошла к подъезду. Мне хотелось сказать ей столько всего, но я промолчал.

Из моих уст обычно вырывалось куда больше лишнего, чем ей стоило слышать. Весь мой разум кричал, что без меня Мирее было бы только лучше. Что это должен быть не я. Не я должен был держать ее за руку и сжечь печенье в духовке.

Я должен быть тем, кого она посылает к черту, тем невыносимым ублюдком, с кем пересекаешься только на работе и о ком через годы даже не вспомнишь.

Я должен остаться тем мальчишкой, что смотрел на нее издалека, пока она улыбалась, не замечая его. Тем, кто ночами видел ее во сне, а днем лупил всяких уродов с видом человека, которому все позволено.

Я должен быть тем, кто защищает ее от жестокого продажного отца, тем, кто подталкивает ее в объятия лучшего друга в горькой надежде, что они будут вместе.

Вот роли, которых я должен придерживаться, правильные роли.

Я глубоко дышал, глядя на небо, затянутое грозовыми облаками. Но, стоило мне решиться войти в дом, как я услышал взволнованные высокие голоса. В вестибюле Мирея была не одна. В полумраке я разглядел вытянутую тень рядом с ней, приблизившись, понял, что пришла Коралин.

Вероятно, хочет поговорить со мной. Мне показалось, что она не в себе: зеленые глаза потемнели, в них мелькали вспышки ярости. С искаженным от злости лицом она стояла вплотную к Мирее.

– Ты его использовала! – услышал я голос Миреи. – Вернулась только ради себя и собственной выгоды! Тебе на него наплевать!

– Не говори о том, чего не понимаешь! Я была здесь еще до того, как ты появилась!

– Он не твоя собственность! Не вещь, которую можно взять, когда вздумается!

– А ты что о нем знаешь, а? Что ты вообще может знать?!

Коралин явно на грани. Казалось, она вот‐вот сорвется и выплеснет наружу все то слабое и испорченное, что пустило в ней корни из‐за жизни рядом с Эдельриком.

– Знаешь, что он мне сказал, когда я спросила, кто ты? – Мирея вздрогнула. Обернулась, потерянная, ее глаза метнулись ко мне. – Он сказал, что ты для него ничего не значишь. Что ему нет до тебя дела. Ты всего лишь глупая девчонка, живущая по соседству. Он даже твое имя не хотел называть – объяснить почему?

Коралин прикусила губу, заметив меня, и судорожно сжала ремешок сумочки, будто осознала, что я вижу ту сторону ее личности, которую она всегда прятала. А ведь Зора права: я знаю только определенную ее часть.

Как и все, Коралин бывала разной. Она – та девушка, что провела месяц в моем доме и стояла сейчас передо мной. Богатая наследница, которая когда‐то в отчаянном порыве увезла Олли, а потом вернулась к Эдельрику, потому что прежняя жизнь тянула ее сильнее, чем она могла себе признаться. Она играла роль в зависимости от обстоятельств. И я рядом с ней никогда не был до конца собой.

Ее волосы взметнулись, когда она развернулась на каблуках и ушла. Я даже не посмотрел ей вслед. Мирея оттолкнула меня и направилась к лифту.

Я медленно последовал за ней. Казалось, она делала все, чтобы избежать меня: добралась до квартиры первой, ждала, пока я открою дверь, и, как только я повернул ключ, метнулась внутрь, не сказав ни слова.

В квартире царил призрачный полумрак, за окном бушевала буря, дождь хлестал по стеклу. Мирея подошла к нему и остановилась.

Воздух уже наполнился ее запахом, еще до того, как она бросила на пол пальто, а шарф повис на подлокотнике дивана.

– Это правда? Ты действительно так сказал?

Я смотрел на нее, в этом хаосе она казалась наполовину ангелом, наполовину ураганом.

– Да.

В другой жизни, может быть, я не разочаровывал бы ее снова и снова. Там мы были бы другими «мы» – наши отношения состояли бы не из споров, а из улыбок. У нас сложилась бы обычная жизнь: она с книгами, прижатыми к груди, я рядом, в дорогой школьной форме, которую с детства ненавидел и расстегивал назло правилам, которые нарушал в любой вселенной.

– Почему?

– Потому что я был зол – на тебя и на себя. – Я отвел взгляд и вдруг почувствовал, что чего‐то не хватает. Воздуха? Грудь сдавило словно тисками, дыхание сбилось, легкие сжались от спазма. – Потому что никто не смотрит на меня так. Ни у кого такой неловкой щемящей нежности. Никто никогда меня не защищал, не становился на мою сторону. Никто не стал бы ругать меня в тот момент, когда я больше всего в этом нуждаюсь. Никто не понял бы, что такое одиночество, если бы не прошел через него так, как я, день за днем. Никто не способен так меня бесить, заставлять волноваться, терять рассудок и причинять боль, как ты. Никто никогда не смог бы сделать ничего подобного, потому что есть только один человек, благодаря которому я чувствую себя живым, даже несмотря на мою неспособность быть нормальным. И этот человек ты.

Я смотрел ей прямо в глаза сквозь боль, от которой сводило челюсть и ожесточился взгляд – взгляд, полный слов, которым она не поверила, когда обернулась.

Раньше я не говорил никому ничего подобного, поскольку сказать это – значит почувствовать себя добычей, обглоданной до костей, оставленной на растерзание пикирующим стервятникам. Я ненавидел это чувство. Ненавидел настолько, что готов был рвать на себе волосы.

– Что ты сказал?..

– Что я не смотрю на тебя, чтобы увидеть Коралин. Я смотрю на Коралин, чтобы увидеть тебя.

Вдали громыхнул гром. Грудь болела так, что я еле держался на ногах. Есть время, когда человек грешит, но исповедь – удел детей и святых. А я не был ни тем ни другим.

Первый раз я сказал что‐то по‐настоящему искреннее, хотя предпочел бы остаться чертовым эгоистом, лишь бы не жить с этой правдой.

– Увидеть меня? – произнесла Мирея медленно, будто не верила, боялась поверить. – Хочешь меня такой, какая я есть?

Я всегда видел тебя. И хотел только тебя. Еще до того как узнал твое имя и понял, что ты без ума от сладкого, что боишься щекотки, а когда поплачешь, засыпаешь, свернувшись калачиком, будто прячешься от зла, которое причиняет тебе мир.

Я хотел тебя еще до того, как узнал, что ты ненавидишь несправедливость, что твоя гордость может свести с ума. Я еще не знал, что у тебя слабость к спортивным машинам и о том, что, если ты встревожена или чем‐то взволнована, между бровей у тебя появляется морщинка.

Я хотел тебя еще до того, как понял, что в тебе мне понравится все – без исключения. Ты – выстрел, от которого я не сумел увернуться. Единственная из всех, ты оставила след в душе навсегда.

– Да, – прохрипел я, в голосе смешались страдание, боль и злость, старое чувство, как пуля, застрявшая внутри. – Я хочу тебя, такой, какая ты есть.

И тогда она сделала то, что добило меня, разорвало душу и уничтожило полностью: посмотрела на меня огромными, блестящими, полными слез глазами, а потом… улыбнулась.

И тут небо вспыхнуло, молнии за ее спиной сверкнули, став ее крыльями.

Я увидел в ее лице весь мир и понял, что умереть перед единственным чудом, свидетелем которого мне суждено стать, вовсе не страшно.

Она улыбалась так же, как в детстве, с морщинкой на носу, прищурившись, с хитрым и нежным выражением. Поднимала уголки губ, демонстрируя лучезарную, беззастенчивую и пронзительную улыбку, которая когда‐то навсегда отпечаталось в моей памяти.

Я почувствовал, как грудь раскалывается пополам и наполняется маленькой, хрупкой, израненной девушкой с самой лучезарной улыбкой на свете.

Я уже не видел ничего, кроме ее лица, воспринимая его как приговор, и понял с абсолютной ясностью, что обречен. Оказывается, улыбка может погубить мужчину. Я пропал.

– Наконец‐то, – прошептала Королева чудес.

Я тоже хочу тебя. Только тебя. Хочу тебя так сильно, что не могу дышать…

Внезапно Андрас закрыл мне рот ладонью. Я растерялась, моргнула, подавив стон, и вопросительно глянула на него. Он смотрел на меня, стиснув зубы, с безумным блеском в глазах прижимая к моим губам мозолистую ладонь.

– Да что ты, – промямлила я, пытаясь убрать его руку с моего лица, – что ты творишь?

– Черт, – пробормотал он себе под нос, – черт!

– Совсем спятил? Отпусти меня!

Он резко отдернул руку. Я чуть не потеряла равновесие, когда он отпрянул, будто я целилась в него из автомата. Он выглядел потрясенным. Минуту назад признался наконец, что чувствует ко мне нечто особенное, и вот уже…

– Андрас! – окликнула я его раздраженно, когда он направился к двери.

Я бросилась следом и успела проскользнуть под его локтем, перегородив ему путь руками вместо шлагбаума.

– Ты нормальный вообще? Говоришь мне такое, а потом убегаешь?

– Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь! Как ты можешь этого не осознавать? Посмотри на меня, Андрас, я…

Он впился в меня ледяным взглядом, и, запаниковав, я споткнулась на полуслове – невысказанное, не успев вырваться, утонуло в сердце.

– Устала! Я устала, – ровным голосом сказала я. – Если выйдешь за эту дверь, больше не побегу за тобой. Ты сказал, что хочешь меня, что видишь меня, и теперь не можешь делать вид, что этого не было. Не в этот раз!

Я шагнула вперед. Пол скрипнул, когда он сделал шаг назад, потом еще один. Какая нелепая сцена: я такая маленькая на его фоне, а он, огромный, отступает под нажимом тонкого пальца, уткнувшегося ему в грудь. Его дыхание сбилось, он вздрогнул, когда уперся в барную стойку.

– Все или ничего. Все или ничего, Андрас. Однажды ты просил меня остаться – я осталась. Теперь очередь за тобой! – Я прикрыла глаза, с трудом сдерживая боль. – Я тоже тебя хочу. Хочу тебя, слышишь? Нравится тебе это или нет, сможешь ты это принять или нет – мне все равно. Мне все равно, что ты считаешь правильным или неправильным для меня. Все, чего я хочу, исключительно те…

Андрас заглушил мои слова поцелуем. Он вцепился мне в волосы и притянул к себе с такой силой, что затылок обожгло болью. Я ответила на яростный напор его губ, подавив отчаянный стон, и прижалась к нему в поисках защиты и объятий.

Он никогда не сможет убедить меня не желать его всей душой. Он навсегда занял место в моем сердце. Застрял там, где кончались сны и начинались страхи, – осколок рая, вонзенный между ребер, как острое лезвие. Вся моя душа сосредоточилась в этом прикосновении – в пальцах, что боялись отпустить, в нашем едином дыхании, в бесполезной попытке сопротивляться, проваливающейся каждый раз, стоило нашим взглядам встретиться.

Мы пытались всеми силами держаться друг от друга подальше, и оба знали, что мир каждый раз сужался до нас двоих, стоило нам посмотреть друг на друга.

По коже побежали мурашки, когда он снял с меня толстовку. Его руки властно скользнули по моему животу, он задрал майку. Я вздрогнула, когда его пальцы сомкнулись на обнаженной груди, и он бережно, но жадно сжал ее. Оторвался от моих распухших губ и, наклонившись, провел горячим языком по холодному твердому соску. Я запрокинула голову, потолок завертелся, гром прорезал тишину, молнии озарили комнату серебристыми вспышками.

– Там… Там, на улице, словно начался конец света, – прошептала я, и Андрас взял меня за подбородок, возвращая мое внимание к себе.

– Бывают ураганы и посильнее. Те, что разрушают тебя одним лишь взглядом.

Я освободила его тело от ненужной одежды, что попадалась под руку, и он задыхался, склонившись над моими губами, будучи воплощением желания. – Ты прекрасна так, что мир не выдерживает, – признался он, обреченно усмехнувшись, – я умирал каждый раз рядом с тобой.

Я впилась ему в губы поцелуем и вонзила ногти в спину. Андрас вздрогнул, будто его ударило током. Мышцы напряглись, он задыхался от возбуждения. Я захотела отстраниться, но он схватил меня за бедра, как бы прося не останавливаться, не бояться, раствориться в нем, ведь именно этого он жаждал с тех пор, как мы познакомились.

Его тело, казалось, закрутил ураган: на руках пульсировали вены, рельефный пресс напрягся, ключицы изящно переходили в мощные плечи. Я вдыхала его запах, а он прижимался ко мне выпуклостью внизу, царапая пуговицей штанов нежную кожу моего живота.

– Если ты опять оставишь меня одну, как в прошлый раз, я тебе этого не прощу по‐настоящему, – пригрозила я, но в то же время отчаянно искала его взгляд, чтобы он понял, что за угрозой прячется мольба.

Он улыбнулся:

– Возможно, так было бы лучшее.

– Возненавижу тебя, и это не шутка.

– Разве не в этом ты всегда клялась?

– Я больше не захочу тебя видеть, – повторила я, чтобы ему даже в голову не пришло сбежать – ни сейчас, ни завтра, ни когда‐либо. – Я вычеркну тебя из своей жизни и забуду о тебе.

Я нарочно преувеличивала, а Андрас смотрел на меня, наклонив голову, с привычной полуулыбкой на губах. Освещенные вспышками молний, его глаза сияли почти неземным светом, как прозрачные кристаллы кварца, и невозможно было отвести взгляд от этого блеска.

– Ты меня возненавидишь, а я сохраню твой образ в сердце, – прошептал он, касаясь моей щеки костяшками пальцев. – Увижу тебя в каждой грозе, именно такой хочу тебя помнить: полуголой, растрепанной, ругающей меня своим сердитым голоском – самым нежным из всего, что в тебе есть… – Он мягко, но крепко сжал мой лобок, и я почувствовала, как мои бедра задрожали. – Нет ничего слаще и чувственнее того, как ты меня отчитываешь. Это всегда будет вызывать во мне желание поцеловать тебя. Может, когда пойдет дождь, я посмотрю на небо и, улыбнувшись, высуну язык, – ухмыльнулся он, зная, насколько глупа эта идея. – Это хоть как‐то напомнит твой вкус.

Прежде чем я успела ответить, он наклонился и укусил мои надутые губы. Я хотела сказать ему, что не стоит говорить такие вещи, ведь он рисовал именно то будущее, которого я боялась больше всего. Он даже не должен думать, будто мы всего лишь мимолетный разряд, вспышка молнии, рассекающей небо, прежде чем погаснуть навсегда. Но Андрас своим напором заглушил и слова, что не успели сорваться с языка, и сбивчивый стук моего ошеломленного сердца. Он взял мое лицо в ладони, провел по линии губ, снова поцеловал, вторгаясь языком глубже, до самого неба, лишая меня остатков разума. Земля ушла из‐под ног, и пришлось вцепиться в его запястья, чтобы не упасть. Он покусывал мой подбородок, горло, плечи, грудь, все тело, кроме одного места: на шраме он оставил поцелуй – долгий, глубокий и невыносимо нежный.

Я наступала на его ботинки, когда мы, спотыкаясь друг о друга, пошли в спальню. Дверь поддалась под натиском моего тела и распахнулась с глухим ударом в унисон с очередным раскатом грома за окном. Я пятилась, пока не ударилась о его письменный стол, на котором он лихорадочно что‐то искал. Не прерывая поцелуя, открыл ящик, пошарил в нем вслепую, потом с яростью закрыл и перешел к следующему. Когда наконец нашел то, что искал, я уже почти ничего не соображала.

До кровати мы так и не добрались, неловко врезались в стену, захлебываясь от возбуждения и еле дыша. Я почувствовала, как от нетерпения он рвет легинсы руками, и ощутила, как горячее неистовое безумие накрывает нас.

– Я… я никогда не хотела никого так, – сорвалось у меня, когда он отодвинул ткань трусиков и ввел пальцы мне во влагалище. Я выгнулась, тяжело дыша и жадно хватая ртом воздух, когда он начал ласкать меня. – И больше никогда не захочу никого так.

Мне хотелось рассказать ему, как я люблю его, но я не смогла, только сдавленно простонала и растворилась в нем, когда Андрас схватил мое бедро и крепко прижал к своему тазу.

Никого, кроме тебя.

Он продолжал входить в меня пальцами, а я держалась за него изо всех сил, щеки горели. Прижимаясь ртом к его плечу, сбивчиво дышала. Он увеличил темп и ввел пальцы глубже, наслаждаясь, а я нежно, но сильно обхватывала их.

– Когда я впервые тебя увидел, подумал, что ты слишком маленькая для этого мира, – прошептал он мне на ухо, продолжая эту мучительно‐сладкую пытку. – А теперь… теперь мне кажется, что мир стал слишком тесным для тебя.

– В нем, – едва слышно выдавила я, – есть место для нас обоих. Мы можем… быть вместе.

– Вдвоем? – усмехнулся он, его дыхание щекотало мою шею. – С нашим‐то эго?

– Да!

Клянусь, мы поместимся. Я немного уступлю, ты подвинешься, мы перестанем воевать и начнем любить друг друга. Поцелую твои губы, а ты избавишь меня от страхов, потому что я больше не могу притворяться, будто ненавижу тебя так же сильно, как хочу, чтобы ты был рядом.

Я поцеловала его шею, потом губы, прижимаясь к нему с такой силой, что самой стало страшно. В горле стоял ком, руки дрожали, я видела только его, чувствовала, что принадлежу ему, хотела принадлежать ему.

Хотела стать с ним единым целым, даже когда он смотрел на меня с тем жадным, страдающим, растерянным и уязвленным выражением лица, будто я была тем, к чему он не готов.

Зубами Андрас открыл небольшую коробку, которую взял со стола. Мое сознание помутнело, когда я расстегивала его брюки: ногти скользнули по холодному металлу пуговицы, и я потянула молнию вниз – неуклюже, как никогда прежде.

Андрас освободился от боксеров и вскрыл упаковку, а я дышала все быстрее, глядя на него то с тревогой, то со страхом, то с замирающим сердцем. Он приподнял мое бедро еще выше и вставил член между моих пульсирующих половых губ.

Я лихорадочно дышала, судорожно царапая его плечи ногтями; тело напряглось, и я с трудом балансировала на измученных пальцах ног. Меня пронзила острая боль, за которой последовало странное нарастающее ощущение вторжения.

Крепкие руки Андраса раздвинули мои бедра еще шире, когда он, сдерживая гортанный стон, вошел в меня глубже.

Меня трясло. Боже, я дрожала, тело пылало, голова кружилась, мне не хватало воздуха, и все ощущения стали невыносимо яркими, сердце билось так быстро, будто хотело вырваться из груди.

Усилия, которые он приложил, чтобы проникнуть внутрь, были колоссальными. Андрас напрягся, ритмичными толчками входя в меня, и я чувствовала его каждой клеточкой тела.

– Ты не представляешь, сколько раз мне снилось это, – прошептал он.

Когда он полностью оказался во мне, я отчаянно обняла его за шею с тихим стоном. Он прижал меня к себе так крепко, будто я была его недостающей частичкой.

– Каждый раз, когда ты смотрела на меня… По ночам я проживал с тобой такое…

Он глубоко вздохнул, его дыхание коснулось моей щеки. Я могла бы умереть прямо сейчас, рассыпаться в прах и просто исчезнуть. Я никогда не почувствовала такое, если бы не он.

Когда мы познакомились, я, упрямая, колючая, держала в руке как оружие осколки разбитых мечтаний. Рычала на каждого, кто хотел приблизиться, а теперь сама готова на все, чтобы приковать себя к нему.

Я погрузилась во что‐то, что могла чувствовать только в его руках: во что‐то, похожее на маленькое счастье, далекое и зыбкое, еще непонятное. Этим ощущением меня наполняли каждый его толчок, поцелуй и дрожь, сотрясавшая нас, когда он прижимался своим лбом к моему – обычное движение для других, но для нас двоих оно значило так много.

Время остановилось. Все эмоции притупились, кроме острой потребности быть с ним, никогда не отпускать его, дать ему понять, насколько он для меня важен. Я вздрогнула и царапнула его спину, чтобы Андрас почувствовал, как я умираю, прижавшись к его телу, как таю в его объятиях.

Свободной рукой он притянул меня, сильнее прижимаясь своим лбом к моему.

– Не закрывай глаза.

Он хотел, чтобы я смотрела на него, не отводя взгляда, но мне было трудно сосредоточиться. Удовольствие застилало глаза, и я не столько видела его, сколько чувствовала, везде и всюду: кожей, руками, сердцем, пылающим от каждого прикосновения.

Я видела его душой, и мне этого достаточно.

Андрас подавил рычание. Его широкая спина напряглась под моими ногтями, толчки стали неистовыми. Я чувствовала, как кровь закипает, тело как будто сжимается, а затем в нем нарастает огненная волна, охватывающая все внутри.

– Я сейчас… сейчас…

Больше нет сил сдерживаться, я задыхалась, низ живота пульсировал, заставляя Андраса набирать обороты. Я зажмурилась, ослепленная, словно фейерверком, невероятным оргазмом, сотрясавшим каждую клеточку тела.

Дыхание перехватило, и крик застрял у меня в горле. Мышцы напряглись, я пошатнулась и в изнеможении откинула голову назад. Он переплел пальцы с моими, прижимая мою руку к стене, не останавливаясь. Внезапно он вышел из меня и снял порванные легинсы. Сделал то же самое с моими трусиками, а затем положил меня на кровать, отчего у меня вырвался стон. Уставшая спина прижалась к прохладным мягким простыням, ступни скользнули по покрывалу, когда он схватил меня за ягодицы, поднял ее и снова вошел в меня. Я застонала, полуприкрыв глаза. Он взял мою лодыжку и сделал так, что моя нога обнимала его, и наши тела снова сплелись, а он усилил толчки, не отводя от меня взгляда. Дышать становилось все труднее, в глазах стояли слезы, рот приоткрыт, волосы разметались. Андрас всматривался в каждую черту моего лица, в каждый изгиб обнаженного тела, он будто пожирал каждую деталь моего тела и делал это до тех пор, пока напряжение в бедрах не достигло предела. Его тело покрылось потом, дыхание стало прерывистым, и он больше не смог сдерживаться, отдался полностью мощному последнему движению; его пресс напрягся в ритмичной завораживающей последовательности.

Его руки дрожали, и он, устав, навалился на меня всем весом, мягкие волосы коснулись моей груди. Прижался ко мне щекой, и я не могла представить ничего прекраснее нашей пары, мы, не стесняясь наших шрамов, молча слушаем, как бьются наши сердца.

– Все еще предпочитаешь дождь? – поддела я его, когда он, к моему огорчению, лег рядом на постель.

– Дождь не такой обидчивый, – ответил он.

– Я не обидчивая!

– Вот именно это и сказал бы обидчивый человек, – усмехнулся он.

Наши взгляды встретились, и мы оба засмеялись. Лежали на спине, почти касаясь друг друга лбами – маленький ритуал, принадлежавший только нам. Я повернулась на бок, прижала колени к груди, и он смотрел на мою улыбку, от которой у меня появляются ямочки на щеках. Андрас лежал уставший, с распухшими от моих поцелуев губами и спокойно смотрел на меня глубоким взглядом, в котором было что‐то непонятное.

– Я, пожалуй, могла бы привыкнуть.

– К чему?

– К тому, как ты на меня смотришь.

Я спрятала лицо в простыни, смутившись, и все же бросила на него лукавый взгляд. Я счастлива. Сердце, казалось, вот‐вот разорвется на части, ведь оно слишком маленькое для того, чтобы вместить все, что я чувствовала.

Я уже привыкла к тебе. Так привыкла, что когда тебя нет…

Андрас приподнялся, и я побледнела, увидев его спину.

– Господи, твоя спина… – Я осеклась. Красноватые царапины пересекали лопатки и поясницу, ложась поверх старых шрамов. Он бросил на меня взгляд через плечо и улыбнулся. – Андрас, прости!

Он покачал головой, будто это пустяк, более того, в его глазах мелькнуло что‐то вроде удовлетворения. Он встал, снял и выбросил презерватив, плечи напряглись, и на мощной спине проступили рельефные мышцы.

Я и не подозревала, что вцепилась в него с такой силой, и от этого стало неловко. Мне хотелось поцеловать эти следы, облегчить боль, но он не вернулся ко мне, подошел к столу и поднял что‐то, что, должно быть, ранее уронил в спешке.

– Расскажи легенду про твое имя, – сказал он, постукивая по пачке и вытягивая сигарету зубами. Как же он ловко действует ртом. – Ну же, расскажи.

– Какую легенду? Про чудеса?

– Да.

– Глупости все это. Не слушай Кармен, она просто слишком любопытна.

– Все равно расскажи мне.

Он открыл окно, и ветер, пропитанный запахом дождя, всколыхнул мои волосы. По разгоряченному телу пробежала приятная дрожь, Андрас закурил.

– Это предание передается из поколения в поколение в нашей семье. Оно о купце, у которого были две прекрасные дочери – Элиана и Мирея. Они жили в деревне, стоявшей на скалистом обрыве у моря. Сестры были очень разными: Элиана мечтала о любви, Мирея не хотела выходить замуж. Элиана грезила о принце и о короне, Мирея, имевшая доброе, но непокорное сердце, жаждала свободы. Элиана страшно завидовала сестре: ее смелости, отношениям с отцом и тому, что ту любили в деревне. – Я обхватила колени руками и продолжила: – Однажды Элиана наняла разбойника, чтобы тот напугал сестру и заставил бежать прочь, подальше от дома. Но тот напал на их отца и нанес ему смертельную рану. Элиана обезумела от горя, а Мирея в отчаянии вознесла такую искреннюю молитву, что даже звезды заплакали. Кто‐то там, наверху, услышал ее и, сжалившись, позволил Мирее выдернуть одну сияющую нить из собственной души. Этой нитью она зашила отцовскую рану – и тот выздоровел. Так произошло первое чудо.

Андрас в полутьме молча смотрел на меня.

– Элиана, не успокоившись, обратилась к ведьме с просьбой сотворить заклятие, чтобы народ больше не смотрел на Мирею с восхищением. И вскоре страшная эпидемия обрушилась на деревню: люди начали терять зрение. Тогда Мирея снова воззвала к небесам. Ей позволили вынуть золотые чешуйки из своей души и наложить их на закрытые веки больных, словно монеты на глаза умерших. Деревня исцелилась. Так произошло второе чудо. Но возлюбленный Элианы, принц из соседнего королевства, тоже пораженный болезнью, влюбился в Мирею, ухаживавшую за ним. Тогда Элиана, ослепленная ревностью, придумала способ погрузить сестру в сон, от которого та уже не проснется. Однако, как всегда бывает, зло возвращается к тому, кто его замышляет: Элиана совершила ошибку, и чары поразили ее саму. И в тот момент Мирея совершила величайшее самопожертвование…

– Подожди минуту. Хочешь сказать, что Королева чудес… Мирея… в конце умирает?

– Нет, она будет жить вечно, – прошептала я тихо. – Она растворила то, что осталось от ее души, и дала выпить Элиане, чтобы спасти ее. И, пока Элиана плакала и молила о прощении, пораженная добротой и жертвой сестры, Мирея закрыла глаза и услышала голос, который сказал ей: «Поскольку сила твоей любви превосходит пределы человеческих сил, твой дух будет жить вечно». Ангел пришел за ней и вознес ее в небесное царство. Так именно Мирея стала королевой – Королевой чудес. А Элиана с того дня посвятила всю свою жизнь тому, чтобы мир не забыл имя Миреи и память о ней всегда жила в сердцах людей.

Мои слова повисли в тишине. Я ждала, что он что‐нибудь скажет, но Андрас даже перестал курить.

– Какая история… – пробормотал он.

– Грустная?

– Душераздирающая.

Я наморщила нос, едва сдерживая улыбку:

– А ты хотел красивую сказку?

– Что‐то вроде этого.

– Когда я была маленькой, мама рассказывала, что Мирея превратилась в Млечный Путь. Она называла его Улыбкой рая, представляешь? Потому что он похож на светящуюся в небе улыбку.

Андрас ничего не ответил. Он выглядел недовольным концовкой этой легенды – лицо скривилось в сердитой гримасе.

– В чем дело?

– Почему тебя так назвали?

– Андрас, это всего лишь сказка, – мягко рассмеялась я, успокаивая его. – История, которая учит, что можно зациклиться на том, чего у нас нет или кем мы не являемся, и мучиться от неуверенности. А можно рискнуть и найти в себе то, что делает нас особенными. За чудеса приходится бороться. Конечно, необязательно приносить такую жертву, как Мирея. Возможно, Элиана того и не заслуживала… Суть в том, что в каждом из нас есть некая сила, способная победить зло, превзойти все. Она вот здесь, – прошептала я, положив ладонь себе на грудь.

Он посмотрел на мой жест с непроницаемым лицом, слегка склонив голову и нахмурив брови, будто ему что‐то пришлось не по вкусу.

– Ну же, иди сюда. Покажи мне царапины.

Убедить его оказалось непросто. Он сердится на меня, и я не понимала почему. Чтобы разобраться, требовалась душевная близость, которой между нами еще не было. Но, увидев в моих протянутых руках и обнаженном теле приглашение вернуться, он затушил окурок и выбросил его в окно. Лег на постель, повернувшись ко мне спиной, я обняла его за талию и мягко коснулась губами следов, которые сама оставила на его коже. Уткнулась носом в изгиб шеи, прижалась щекой к позвоночнику. Почувствовала, как он понемногу расслабляется, и позволила себе утонуть в нашем единстве.

Пока он засыпал, я слушала его дыхание, ровное, спокойное, совершенно потеряв счет времени, я не знала, сколько прошло – минута, десять или час.

– Я влюбилась в тебя, – прошептала я едва слышно. – В конце концов, я правда влюбилась. Это так страшно?

Все самые важные слова я всегда говорила тишине, может быть, потому, что только в ней обретала отвагу.

Когда я признавалась в чувствах к нему, и он не мог меня слышать, мое сердце пугало меня чуть меньше.

Я никогда не смогла бы стать королевой из легенды. Никогда не смогла бы заставить звезды улыбнуться. Но если правда, что однажды за мной должен прийти ангел, то своего я оставила бы рядом.

Я думала, что больше не буду просыпаться одна в постели, которая даже не моя. Честно говоря, не очень понимаю, как все должно работать, но в тех романтических фильмах, что так любила Руби, героиня, счастливица, просыпалась в объятиях возлюбленного, который всю ночь прижимал ее к себе.

Мой же любимый мужчина скорее бы выбросился из окна, чем сделал что‐нибудь романтичное, утром он предпочел поприветствовать меня очередным отсутствием.

Я никогда не отличалась сентиментальностью. Но, черт возьми, начала надеяться, что он станет чуть более романтичным, чем я. Абсурд, конечно.

Пока я ворочалась в кровати, чуть‐чуть ненавидя его, в теле пульсировала сладкая дрожь воспоминаний о вчерашнем. Я провела рукой по животу, между грудей, потом по губам. Заметила, что уголки рта все еще приподняты. Со вчерашнего вечера я не могла перестать улыбаться, и это совсем на меня не походило.

«– Доктор, это серьезно?

– Боюсь, мисс, случай безнадежный».

Мое тело отозвалось на эту «диагностику чувств» ощущением обреченности. Его душа будто сплелась с моей, с каждым вдохом я чувствовала его дразнящий запах, с каждым ударом сердца в голове всплывало воспоминание о вчерашней ночи: жадные укусы, напряженные мышцы, прижатые к моему телу, глаза, даже сквозь ресницы и во мраке горящие желанием. То, как он входил в меня, как не позволял вырваться, лишая слов и дыхания, и не мог насытиться мною.

И его пальцы, переплетенные с моими, сжимающие их с той же настойчивостью, даже когда моя рука бессильно упиралась в стену… Я была вымотана пережитыми эмоциями.

– Ммм, – простонала я, переполненная восторгом, и покраснела, уткнувшись лицом в подушку.

У меня болели мышцы, о существовании которых я раньше и не подозревала, мне было так хорошо в этой странной искрящейся радости, даже мой шрам теперь будто светился изнутри. Теперь он не просто часть кожи, а часть меня, и уже не кажется ни уродливым, ни чужим. Я наконец приняла его.

Соскочив с кровати, подобрала трусики, заброшенные куда‐то далеко, достала из ящика чистую футболку и надела ее без разрешения.

В квартире приятно пахло кофе, а золотые солнечные лучи наполнили гостиную светом, мягко очерчивая знакомый силуэт, прислонившийся к столу у окна. Я задержала на нем взгляд. Он пил из чашки, обхватив ее, а не держа за ручку, как полагалось, но каждое его движение оставалось плавным и точным, он безупречно владел телом и пространством вокруг.

Сочетание высокого роста и этой уверенности придавало Андрасу особую притягательность – глаз не оторвать.

– Доброе утро, – сказала я, подкрадываясь к нему, и, запрыгнув на стол, сделала то, что вряд ли ему понравится – выхватила кофе у него из рук.

Андрас нахмурился, увидев, как я отпиваю из его чашки, а потом с отвращением выплевываю все обратно.

– Фу, гадость! Что это вообще? Ужасно горько!

– Это называется кофе, – ответил он раздраженно. – Слишком крепкий при твоей любви к сахару?

– Он горелый. Ты вообще умеешь готовить что‐нибудь, не спалив дотла?

– Возможно, я это сделал специально, чтобы увидеть твое лицо в этот момент.

По утрам мы всегда были немного странными. Мне, наверное, следовало злиться на него за то, что после всего, что между нами произошло, он снова оставил меня одну. Но я ответила на его ворчание игривой улыбкой, и в его взгляде что‐то вспыхнуло.

– Хочешь сказать, тебе не нравится, когда я улыбаюсь?

– Я за себя не отвечаю, когда вижу, что ты улыбаешься.

Я не поняла, шутит он или нет, а он с усмешкой положил руки мне на колени, намекая, чтобы я раздвинула ноги.

– Почему тебя никогда нет рядом, когда я просыпаюсь?

– Моя сестра утром идет в ясли. Я собираю ее, прежде чем Кармен приходит за ней.

– Но потом ты не возвращаешься.

Наверное, я и правда немного обидчива, но он заставлял меня хотеть простых вещей – тех, о которых я раньше даже не думала. Особенно когда он смотрел на мои губы и облизывал свои – это движение меньше всего походило на невинное утро.

– Есть причина, – сказал он.

– Какая?

– Молчи, я тебе объясню.

Футболка сброшена, и я снова обнажена. Андрас наклонился для поцелуя, и мои губы тут же приоткрылись, его язык медленно скользнул внутрь.

И на миг мне показалось, что я все еще сплю или вчерашний волшебный вечер продолжается, и Андрас снова в исступлении шепчет, что умирает на мне, а я умирала в ответ.

Кто‐то когда‐то сказал мне, что «неправильный человек» – это именно тот, кто остается в сердце навсегда. И всякий раз, когда ты возвращаешься в свои воспоминания, он, сияя, встает перед глазами где‐то между детством и тяжестью прожитых лет, воплощая собой то, кем вы так и не смогли стать.

А я не хотела, чтобы он был там. Я хотела видеть его здесь, рядом со мной, чтобы он ворчал, что я невыносима, и шептал, что я красива настолько, что мир не выдерживает, пока я пачкаю ему щеку шоколадом, потому что смеяться над нашими недостатками – наш способ быть вместе.

Разве я прошу слишком многого?

– Оставь губы в покое, – приказал он, когда мы ехали в машине.

Я вздрогнула. Опустила пальцы, которыми теребила нижнюю губу, украдкой взглянула на сиденье рядом, увидела его чуть расставленные ноги.

– Не уверена, что смогу.

– Над тобой никто не будет смеяться.

Дело, конечно, не только в этом. Я просто не привыкла показываться без своей непробиваемой брони. Не любила лишнего внимания и испытывала чувство стыда за то, что показала себя такой слабой, разрыдавшись на виду у коллег, как ребенок. А уж то, что я бросилась в объятия именно Андраса – человека, которого меньше всего можно заподозрить в сочувствии, – казалось верхом нелепости.

Его это не волновало?

Я рассмотрела его: он убрал волосы с лица, взгляд непроницаемый, выражение лица холодное, как у человека, привыкшего видеть худшее в людях и в мире и ничему не удивляться. Его объяснение этим утром было исчерпывающим – настолько, что тело помнило каждую секунду, и я не могла усидеть на месте. Ощущая ломоту, растерянность и легкие разряды внизу живота каждый раз, когда слышала его голос, я с трудом справлялась с бурей эмоцией.

– Зора устроит мне взбучку.

– Ее ты боишься?

– Она может и уволить меня на этот раз. Почти уверена, что так и будет. Я и так много хлопот ей доставила.

Андрас сунул ключи от машины в карман, ничего не ответив, и вышел из машины. Похоже, перспектива моего увольнения его не особо тревожила. Я с легким разочарованием подумала, что, может быть, для него подобное и правда не имело большого значения.

– Выходи!

Я молча выбралась из машины и пошла ко входу в заведение, стараясь не смотреть на него. Но, когда мы подошли к ступенькам у двери, во мне поднялось волнение, и я пробормотала с надеждой:

– Может, нас даже никто не заметит.

Ну да, конечно. Как же!

Как только мы вошли, все, буквально все, кто уже был на месте, перестали заниматься своими делами и повернулись в нашу сторону. Кристин застыла за стойкой, Камилла толкнула кого‐то локтем, запустив волну, которая прошла по всему залу и докатилась до туалета, даже те, кто поправлял макияж, выглянули посмотреть на нас; охранники, болтавшие у стены с Себастьяном, замолкли и уставились на нас. Даже Джеймс и Руби, которые все еще соревновались, кто лучше притворится, будто другого не существует, решили временно заключить перемирие, чтобы обменяться многозначительными взглядами и внести свой вклад в это чрезвычайно неловкое мгновение.

Казалось, тут больше ни о чем не говорили, как только о нас, и все явились на работу пораньше, чтобы не пропустить шоу. В этом месте сплетни ценились не меньше, чем чаевые, если уж говорить честно, но я, наивная, все же надеялась, что никто не обратит на меня внимания. На лице Себастьяна и нескольких его дружков я заметила ехидную ухмылку и инстинктивно отвела взгляд.

– Ну увидимся. Спасибо, что подвез, – пробормотала я, делая вид, будто мы с Андрасом случайно столкнулись.

Я уже собиралась идти, как вдруг он притянул меня к себе. Волосы взметнулись в воздухе, и, прежде чем я успела понять, что происходит, его большой палец оказался под моим ухом, и Андрас решительно прижал свои губы к моим.

Дрожь прошла по всему телу, сияние разлилось внутри, и время остановилось, когда наши губы встретились. Он властно прижал меня к себе с той уверенной легкостью, что всегда исходила от него, такой же естественной, как запах кожи от его перчаток или куртки. От нежности его поцелуя дыхание сбилось, обжигая грудь.

– Ммм, от тебя до сих пор пахнет моим гелем для душа.

У Джеймса отвисла челюсть. Руби восторженно пискнула, а я замерла, глядя на Андраса. Уверена, он прочел в моих глазах жгучее желание прикончить его.

Он же, наглый и неотразимый, как и всегда, наклонил голову и ослепительно улыбнулся. Себастьян стал серьезен. Никто больше не осмеливался смеяться. И когда Андрас обвел зал пронзительным взглядом, все вернулись к своим делам.

Он ушел, не сказав больше ни слова, проведя ладонью по моему лицу – этакая мимолетная ласка. Затем кивком велел подчиненным следовать за ним, они пошли в противоположную от меня сторону, уже обсуждая дела в клубе.

– Кажется, я чуть не описалась. От счастья, если что.

Руби подошла ко мне, прикусив согнутый палец, сияя от восторга после только что увиденной сцены.

– Господи, – простонала я с раздражением, – неужели в этом заведении больше нечем заняться, кроме как совать нос в чужие дела?

– А что ты хотела после того, как ушла посреди вечера с Андрасом Райкером, повиснув на нем, как коала на эвкалипте! Ты видела бы себя, дорогуша. Тут даже пари заключали! Разумеется, я поставила на тебя.

– Что? Ты шутишь?

– Ни капельки, – пропела она, в глазах сверкало самодовольство. – Камилла теперь должна мне кучу денег. А Джанин, я уверена, уже устроила погром в гримерке, требуя выплатить выигрыш, она ведь первая сделала ставку, как только вы ушли. Эй, Джеймс!

Тот вздрогнул, когда она позвала его, будто они не вели холодную войну уже несколько недель. Руби захлопала ресницами в его сторону и потерла указательный палец большим, требуя деньги.

– Подожди, Джеймс поставил против меня?

– Он думал, что Райкер, как обычно, поведет себя как козел. Но, в конце концов, что Джеймс вообще понимает? Те, кто по‐настоящему влюблен, вообще всегда ведут себя как дураки, – громко добавила она, чтобы Джеймс услышал.

Тот насупился, скрестив руки на груди, как обиженный ребенок.

Я не знала, что меня задело больше, – то, что мой друг сделал ставку не на меня, или то, что все остальные с энтузиазмом участвовали в этом фарсе. Провела рукой по лицу и тяжело вздохнула.

– Расслабься, Викандер, на тебя поставили всего пара человек, – с издевкой заметила Кристин, жуя жвачку.

Я метнула в нее убийственный взгляд и всерьез задумалась, не показать ли ей средний палец в ответ.

– Да ладно тебе. Это не ты ли говорила, что он унизит ее прямо при всех? Учись проигрывать и раскошеливайся. – Руби выдавила улыбку и мягко потянула меня прочь.

Я вдруг поняла, что раньше она не осмелилась так ответить Кристин. Руби, как и я, работала в Milagro’s не так уж давно, но теперь наконец начала чувствовать себя увереннее.

– Да она бы собственную мать продала, лишь бы оказаться на твоем месте, – пробормотала Руби.

– Нет, она меня терпеть не может с самого первого дня. Напоминаю: она вообще‐то выгнала меня отсюда.

– Ну считай, только что проиграла двадцатку. Из‐за тебя.

– Ага, как всегда, Мирея виновата, – буркнула я.

Руби пошла выбивать выигрыш у одного из звукооператоров, стоявшего у сцены, мужчины в парике, годившегося мне в дедушки. Я настороженно посмотрела по сторонам в ожидании, когда же на меня обрушится гнев Зоры. Я знала, что она с меня три шкуры спустит за мое поведение, и оттого, что ее нигде не было видно, тревога только усилилась.

– Ну и показуха, прости за прямоту.

Джеймс появился рядом с обиженным, уязвленным видом, что у него бывает каждый раз, когда кто‐то внезапно становится центром внимания вместо него.

– Может, он должен был поцеловать тебя? Тогда ты остался бы доволен?

– Не смотри на меня как на Иуду, Мирея. Да, он позвал меня, когда ты в этом нуждалась, но это не меняет того, что я о нем думаю.

– Ага. И сколько ты там проиграл? Двадцать баксов?

– Пятьдесят, – проворчал он.

– Пятьдесят? Ты с ума сошел?

– Эй, все за твоей спиной говорили, что у вас это долго не продлится, – доверительно сказал Джеймс. Я огляделась, чувствуя себя вдруг среди стаи лживых лисиц. – Ну и потом, я уже сделал ставку – отступать поздно. Откуда мне знать, что он, оказывается, готовит тебе сладости, как Красная Шапочка пирожки своей бабушке?

Я промолчала, иначе точно сорвалась бы.

– Впрочем, выглядишь ты неплохо, – смягчился он. – Более… спокойная. Лучше тебе, да?

Я кивнула. Он не знает, что произошло, по крайней мере, не все. Джеймс знал, что проблема связана с Лорен, но вдаваться в детали и признаваться, с чем именно боролась моя мать, слишком тяжело.

Мне нужно время, а его‐то у меня как раз не было.

Я все еще верила, что мое желание исполнится, как будто достаточно просто дунуть на свечу на праздничном торте – и произойдет чудо, которое спасет мою маму.

Во мне еще теплилась надежда, даже если, гонясь за ней, как за падающей звездой, я уже не раз валилась на землю, разбивая колени и пачкая одежду в грязи.

Утром следующего дня зазвонил телефон. Я прокралась на кухню, чтобы выпить стакан воды, и вздрогнула, когда вибрация нарушила тишину в гостиной. Подошла к столу, где оставила телефон, и ответила.

– Алло!

– Мирея?

Голос Джеки развеял остатки дремы. Мое тело мгновенно проснулось, напряглось, готовое к любым словам.

– Здравствуйте, – попыталась я ответить спокойно, хотя уже научилась улавливать малейшие оттенки в ее интонации и даже в дыхании. Я вслушивалась в каждую нотку ее голоса, заранее чувствуя, как от этих слов ноет сердце.

– Я хотела сообщить вам новости по поводу вашей мамы, – осторожно начала Джеки. – Вчера днем междисциплинарная комиссия обсудила с руководством центра вопрос о повторном зачислении Лорен в программу реабилитации. Вот… Совет принял решение: продолжать не будут.

Я больше ничего не слышала. Мир исчез, меня поглотила темнота и пронзила острая боль.

– Доктор Парсон против того, чтобы Лорен выписывали, он ее лечащий врач. Но, поскольку руководство приняло противоположное решение, боюсь, мы действительно ничего не можем сделать.

Пол уплывал из‐под ног. Я чувствовала только ошеломляющую безысходность, как кошмар, от которого не можешь проснуться.

– Мне жаль, Мирея.

– Вы не можете…

Я ничего не смогла сказать – из горла вырвался какой‐то чужой, приглушенный хрип, как у умирающего животного.

– Это не наше решение, Мирея. Медперсонал пытается убедить Совет пересмотреть решение, чтобы Лорен смогла остаться под нашим наблюдением. Но если руководство считает, что центр больше не может обеспечить ей эффективное лечение из‐за ее поведения, мы обязаны направить ее в другую клинику, более подходящую для ее состояния. Таковы правила.

Именно нотка сожаления, прозвучавшая в ее голосе, разбила мне сердце.

– Мы сделаем все, что в наших силах, обещаю. Но, к сожалению, при таких обстоятельствах наши руки связаны.

– Вы же знаете… – В груди зарождалась паника, из глаз хлынули слезы. – Знаете, что она мне сказала.

– Да, Мирея. Именно поэтому мы делаем все возможное, чтобы…

Я вцепилась рукой в волосы, впиваясь ногтями в кожу головы. Стало сложно дышать. Я лихорадочно искала, за что зацепиться взглядом. Пальцы сами нашли шрам, и я начала его царапать как сумасшедшая. Грудь сжимало так сильно, что казалось, кроме этой боли, больше ничего не существует.

– Прошу вас, дайте ей последний шанс. Последний шанс!

– Мирея…

– Умоляю!

Я почувствовала, как сползаю на пол, будто тяжесть всего мира опустилась на плечи, лишив меня дыхания. Все вокруг стало далеким, нереальным.

– Мы сделаем все, что в наших силах. Обещаю вам.

– Она умрет! – От осознания этого глаза наполнились слезами, и я больше не могла слушать никакие доводы. – Она не справится, снова вернется к наркотикам!

Я не могла представить, как отдать ее в чужие руки, заставить заново выстраивать доверие, на которое ушли недели.

Победить зависимость – это борьба не только с собой, но и с мыслью, что никто не в силах по‐настоящему помочь тебе, вытащить тебя из той тьмы, заставить поверить, что есть что‐то лучше.

Перевести ее в другую клинику означало снова оставить ее наедине с идеей, что спасения нет, что все слова поддержки пусты и фальшивы, как заученные реплики тех, кто не знает, каково это сражаться с собственными демонами каждый день.

– Прошу вас, не выписывайте ее. Прошу… – я уже бредила, умоляла, не слыша Джеки. Жизнь наносила мне удары так часто, что я заранее знала, чем все кончится, и все равно не была к этому готова. – Она не выдержит, это же моя мама… Прошу вас!

Я не сразу поняла, что кто‐то стоит позади меня, пока чья‐то ладонь не легла мне на спину. Хотя я почувствовала теплое, знакомое прикосновение сквозь боль, но не могла вынырнуть из свои переживаний.

Я почувствовала, как Андрас прижал меня к своему мощному телу, его мягкие волосы коснулись моего виска, когда он наклонился ниже, заключая меня целиком в свои объятия. Его ровное сердцебиение усмиряло боль, как шторм в море.

– Ее не примут обратно, – рыдала я у него на груди. – Я потеряю ее. Потеряю, Андрас! Не хочу остаться без нее. Не хочу!

Я никогда не стану Мереей из легенды. Даже если отдам свою душу, чтобы спасти тех, кого люблю.

Андрас

Я уложил ее, измученную, на кровать. Она все еще держалась за меня, будто не хотела отпускать; я осторожно убрал ее руки с моей шеи и подождал, пока она свернется в клубок, как всегда.

У нее не осталось сил. Она умоляла, рыдала, задыхалась от отчаяния у меня на груди, а я просто сидел, не двигаясь, и молча слушал, опустив взгляд и крепко прижимая ее к себе.

Сквозь сон я увидел, как Мирея ищет меня, надеется нащупать мою руку, но я лишь смотрел на нее из‐под ресниц и не подошел к ней.

«Почему тебя никогда нет, когда я просыпаюсь?»

Я взял телефон и быстро напечатал сообщение: «Мне нужен номер кое‐кого».

Потом, стоя в дверях, посмотрел на Мирею в последний раз и вышел.

Мое детство – любопытный случай.

Отец любил повторять: «Боль делает тебя мужчиной, а слезы – человеком». Вот только если, страдая, можно построить империю, то плач, по его мнению, удел неудачников.

Мышление охотника зародилось во мне еще в детстве, когда я учился в одной школе с теми, кому суждено было стать элитой страны, щеголями и будущими министрами, кому жесткая форма казалась второй кожей, а меня от одного ее вида передергивало.

Это мать настояла, чтобы я получил хорошее образование, но тот лощеный мир давил на меня куда больше тесного костюма, гораздо сильнее, чем она могла бы представить.

Я изрезал все свои галстуки, оторвал пуговицы с манжет. Мял воротник каждый раз, когда тот колол мне шею, словно булавкой, и получил столько выговоров, что стал невыносим для директора, который постоянно заставал меня, демонстративно закинувшим ноги на стол у него в кабинете.

О том, что я никчемный идиот, говорила уже сама моя фамилия, но именно она в итоге избавляла меня от последствий моего дурного поведения. По крайней мере, пока я не достиг совершеннолетия и не смог сменить ее, освободившись от тени отца.

Но в тот день, когда я стоял перед огромным зданием в имперском стиле, мне вдруг показалось, будто тот галстучный ошейник снова сжимает мне горло.

Мэрия поражала величием: мозаика под ногами, коридоры из мрамора тянулись, словно кишки какой‐то древней твари. Я прошел проверку и направился к стойке регистрации.

– Чем могу помочь? – спросила одна из сотрудниц.

– Мне нужно подняться к советнику Йорданову.

– У вас назначена встреча?

– Нет.

Она строго посмотрела на меня. Перестала вертеть ручку в руках и задержала взгляд на моих перчатках, потом снова моргнула.

– Советник сейчас очень занят. Хотите оставить контакты, чтобы с вами связались позже? – ответила она дежурной фразой.

Я молча уставился на нее сверху вниз. Молодая, в строгом черном костюме, контрастирующем с красной оправой очков и пепельным пучком на затылке. Я облокотился на стойку и посмотрел ей прямо в глаза – через стекло, что нас разделяло.

– Скажите ему, что к нему пришел родственник.

– Что?

– Скажите, – повторил я.

– Не думаю, что это…

– Предпочитаете, чтобы он узнал, что вы выгнали меня?

Она осеклась, увидев мой жесткий взгляд, я не сводил с нее глаз, когда она подняла трубку и набрала нужный номер.

– Советник, извините за беспокойство, но тут один молодой человек настаивает на встрече. Ему не назначено, но он утверждает, что он… родственник. Как прикажете поступить?

На ее лице мелькнуло удивление, когда она услышала ответ.

– Хорошо, он сейчас поднимется. Третий этаж, северное крыло. Лифт – в конце коридора слева.

Она протянула мне пропуск через стойку, я сунул его в карман и направился по указанному маршруту, чтобы добраться до кабинетов, где заседала городская администрация.

На матовом стекле двери красовалась табличка с его фамилией. Я вошел, не постучав.

– Ты, должно быть, совсем из ума выжил! – Эдельрик сидел за столом. Костюм трещал по швам на напрягшемся от ярости теле, на шее пульсировала вена, а взгляд был холодный и острый, как нож. Он смотрел на меня так, будто не мог поверить, что я рискнул сунуться в его владения. – Ты посмел заявиться туда, где я работаю, чтобы снова донимать меня своими угрозами?..

– И все же, – ответил я спокойно, – смутно припоминаю твои итальянские лакированные туфли на полу Milagro’s. Тебе это ни о чем не говорит?

Для него сам факт, что я его сын, был приговором на всю жизнь. Я единственная проблема, которую он не мог решить взяткой. И как бы отец ни раздувал щеки, он прекрасно знал, что именно я его слабое место.

– Не вздумай сравнивать мою жизнь с той жалкой пародией на существование, которое ведешь ты. Ты не оказался под мостом только благодаря наследству Райкеров.

– Можешь попробовать отобрать и его, если тебе от этого станет легче. Но я пришел не за этим.

Я скорее отрезал бы себе обе ноги, чем появился здесь, перед ним, но ради того, что заставило меня прийти, я спустился бы и в преисподню.

Отвращение к нему бурлило и разъедало меня изнутри, как кислота. Его лицо вызывало у меня почти физическую тошноту. Но я расстегнул куртку и бросил на стол папку, которую принес.

– Что это? Ты следил за мной?

– Это не фотографии. Рекомендательное письмо. Хочу, чтобы ты его подписал.

– Рекомендация? Для кого? Для тебя? – Его улыбка блеснула, как лезвие кинжала. Но когда я не ответил, его ухмылка медленно померкла, и лицо потемнело, исказившись в гримасе. – Черт возьми! Ты окончательно спятил. Явился ко мне на работу в… – он глянул на часы. – В четыре часа дня из‐за девчонки, с которой спишь?

– На то, чтобы приставать к ней в подворотне, время у тебя почему‐то находится. Считай, ты ей должен.

Эдельрик с трудом сдерживал скрежет зубов – семейная черта. Он откинулся на спинку массивного кожаного кресла. Всегда умел наблюдать и выжидать, чтобы извлечь из ситуации наибольшую выгоду для себя. Он оперся на подлокотники и соединил кончики пальцев обеих рук, начиная пересматривать свое отношение к моему визиту.

– Дай угадаю, – протянул он, – это ради ее матери. Хочешь спасти очередную бедную душу, сбившуюся с пути?

– Не твое дело.

– Только ты мог додуматься помогать таким жалким людям. Эта женщина – наркоманка.

– Она должна продолжать программу реабилитации. Но директор клиники, сукин сын, хочет выгнать ее, чтобы не испортить идеальный образ центра перед спонсорами. Он давит, чтобы ее выписали, прикрываясь тем, что у нее случился рецидив, хотя медицинский персонал с этим решением не согласен.

Услышав об этом, я испытал такие эмоции, что готов был закричать. Старый знакомый Зоры в Аллентауне помог, как и прежде, когда она копалась в счетах старика Октавиуса, но то, что открылось теперь, стало для меня ударом ниже пояса.

Реальность всегда внушала мне отвращение, но каждый раз находился кто‐то, кто умудрялся опуститься еще ниже и удивить меня, причиняя боль тем, кто меньше всех этого заслуживал.

– Да ну? И, полагаю, твоя девчонка не в курсе всей истории, – прищурился он, его взгляд из‐под сцепленных пальцев рук пробирал до костей. – Объясни: в этом центре играют с жизнью ее матери, и ты хочешь, чтобы она оставалась в таком месте?

– Дело не в центре. Там самые квалифицированные и эффективные медицинские работники в Пенсильвании. Именно администрация мешает лечению. Но, наверное, для тебя это звучит вполне нормально: миром правят деньги, да?

Эдельрик тихо рассмеялся, злорадствуя:

– Она отказалась от моей финансовой помощи. И теперь ты приходишь за этим ко мне. Когда я думал, что ты уже достиг дна…

– Мне не нужно ни одного чертова цента от тебя, – прошипел я. Подтолкнул папку к нему, оскалившись. – Это письмо – всего лишь просьба пересмотреть решение о лечении. Мирея оплатит все сама, собственными силами. Сможет она или нет – зависит только от нее. Она точно не хочет, чтобы какой‐то меценат сделал это за нее и она стала его должницей.

Я наклонился вперед, нависая над ним:

– Тут речь о псах в пиджаках и галстуках, которые сидят за столом из красного дерева и вершат судьбы людей так, чтобы не прервался поток денег, кормящий их маленькую стаю.

– Твоя доброта меня растрогала.

В его глазах не было насмешки. В них никогда ничего не было. Но в его голосе звучало то же отвращение, что оживало в нем каждый раз, когда он смотрел на меня; то же, из‐за которого в детстве во мне возникла и ненависть к нему, и болезненная потребность быть любимым им.

– Ты всегда пытался бороться с системой. С другой стороны, даже муха, что бьется о стекло, каждый раз обманывает себя, будто вот‐вот вырвется на свободу. – Он улыбнулся, как будто ему стало скучно. – Допустим, я решу вмешаться в это благородное дело. Что я получаю взамен?

– Те видео, которые ты так хотел.

– Мне этого мало.

Я не дрогнул под его тяжелым взглядом, слишком уж похожим на мой собственный.

– Ты не получишь опеку над моей сестрой.

– Я хочу, чтобы ты исчез.

Мне показалось, что время замедлилось и остановилось. Я замер, но воздух будто наполнился чем‐то, что давило мне на затылок, словно курок, приставленный к виску.

– Мои враги только и ждут повода подорвать мою репутацию. Изучают каждое мое слово, каждый шаг под микроскопом и обращают против меня. А ты сегодня явился сюда так, будто идешь на рынок. В прошлый раз ты пришел ко мне домой и накинулся на меня, как зверь, на глазах у моих сотрудников.

Накопившийся в нем гнев вырвался наружу – в глазах читались презрение, злоба и другие отвратительные и низкие чувства.

– Годами я вкладывал деньги в развитие стратегий, в аналитиков, в планы по коммуникации и имиджу; нанимал экспертов, просчитывающих малейшие риски; я даже снова женился, чтобы укрепить свой образ перед публикой, а ты все продолжаешь испытывать мое терпение ради какой‐то очередной проститутки?

Он всегда видел во мне источник всех своих бед, препятствие удовлетворения амбиций.

Я был той гнилью, что портила его жизнь, и он был убежден, что я сумею помешать и его предвыборной кампании, если кто‐то вытащит на свет мою биографию, чтобы добраться до него. Я камень преткновения, помеха у него на пути, пятно на идеальном фасаде, где он выставлял напоказ чепуху и ложь для народа. Я живое доказательство того, что у советника Йорданова, почтенного будущего лидера города, в шкафу хранятся скелеты: сын, отказавшийся от его фамилии, о котором он никогда не упоминал в публичных заявлениях. А если бы ибиратели узнали, как именно он меня воспитывал…

– Вот чего ты больше всего боишься – что все увидят, кто ты на самом деле.

– Политика – грязная игра, Андрас. И люди не голосуют за правду. Они голосуют за то, во что ты сумеешь заставить их поверить. А ты… – он посмотрел на меня с отвращением. – Ты – все то, с чем я не должен ассоциироваться.

Он положил руку на папку и подтянул ее к себе.

– Предлагаю сделку. Хочешь, чтобы я помог твоей девчонке? Хочешь дать надежду ее матери? Тогда исчезни из поля зрения.

Он играл по‐крупному. Но я должен оставаться равнодушным к его ненависти, к тому, что он всю жизнь пытался от меня избавиться.

Для меня это все равно как заноза, впившаяся глубоко под кожу, там, где меня все еще терзали переживания, и дотянутся туда мог только он. И это спустя столько времени!

Я стиснул зубы, сжал кулаки и прикинул, сколько силы мне понадобится, чтобы однажды наконец сжать ему горло, но в итоге сдался.

– Мне нужна гарантия, что ты никогда и близко не подойдешь к ним, – прошипел я ему в лицо.

– С какой стати мне должно быть до них…

– Дай мне ее! – взорвался я, яростно ударив ладонями по столу.

Перед ним я всегда вел себя как дикий зверь, по‐другому просто не получалось. Раз со мной так обращались, я и правда стал таким.

– Мне нет дела ни до нее, ни до ее матери. До сих пор не понял?

«Избавиться нужно только от тебя», – вот что он на самом деле имел в виду.

С детства я наказывал себя за то, что сделал с матерью, но ему этого всегда было мало. Эдельрик долго смотрел на меня – в его взгляде мелькнула странная смесь неуверенности и жестокости.

– Ты бы на все пошел ради нее? – усмехнулся он презрительно. – Что ты пытаешься доказать? Хочешь, чтобы тебя любили, Андрас?

Я просто хочу, чтобы она не стала сиротой.

– Ты ведь понимаешь, что все это может оказаться бессмысленным, правда? Что эта женщина может снова сорваться, как только выйдет из клиники?

Я выпрямился и опустил взгляд. Да, я знал, но ураган Мирея прошелся по моему сердцу, оставив от него руины. Он ломал кости, рушил стены, ставил на колени легионы чудовищ. Это бойня, и выживших не осталось.

– Однажды кто‐то сказал мне, что принести себя в жертву значит поступиться всем ради другого, – произнес я.

– И кто же это был?

– Ты.

– Невероятно, что я все‐таки чему‐то тебя научил…

– А за чудеса приходится бороться.

Эдельрик рассмеялся. Все человеческое для него – признак слабости, которую он считал уделом лузеров. Но я не собирался извиняться за то, что сделал, даже перед самим собой.

– Она тебя возненавидит, ты ведь понимаешь это, да? Когда узнает, что ты пришел ко мне. Когда узнает, что ты сделал.

«Почему тебя никогда нет, когда я просыпаюсь?»

Я посмотрел в окно: снова собирался дождь, и скоро воздух запахнет ею.

– Ненависть – это то, что у меня всегда получалось вызывать лучше всего.

– Где ты был сегодня днем?

Большие темные глубокие глаза. Маленький нос, круглые щеки, родинка. Выражение лица – немного обиженное, но в то же время нежное. То самое, когда не знаешь, что сделать – укусить или погладить.

– Почему ты так смотришь на меня? У меня что‐то на лице?

– Нет.

Черные, как вороново крыло, волосы рассыпались по плечам, когда она наклонила голову, разглядывая меня. Смотреть на нее всегда невыносимо больно.

Я не знал, как описать эти страдания: смесь желания и отчаяния, мучения и неожиданной надежды – все то, из чего состояла она сама, израненная и невинная.

– Клуб закрывают на несколько дней на ремонт. Я хотела сегодня вечером поехать в Малверн, – сказала она, глядя на реку, облокотившись на перила ограждения набережной. – Если маму выпишут, придется дома кое‐что привести в порядок. Руби предложила помочь. Она ничего не знает, но настаивает на том, что составит мне компанию.

Потом она обернулась и с мягкой грустью обняла меня, положила голову мне на грудь, и я был уверен, что внутри меня что‐то сломалось. Я сжал перила, внутри меня раздался голос, который я больше не мог слушать: говорило мое сердце. Я жаждал ее всем телом и душой. Всем существом хотел только ее.

– Пообещай, что будешь в порядке, – прошептал я, не отвечая на ее объятие. Мне нужно услышать это, даже если она не догадывалась зачем.

– Со мной все будет хорошо. Я скоро вернусь, – она спрятала лицо у меня на груди. – Ты будешь скучать по мне?

В других обстоятельствах я посмотрел бы на нее с раздражением, а она подшутила бы надо мной. Но здесь, в нашей реальности, я взял ее за подбородок и притянул к себе.

Поцеловал, запечатлевая в душе запах ее кожи, мягкость губ, то, как ее дыхание превращалось в тихие вздохи и как ее руки казались всегда слишком маленькими на моем лице.

Я запоминал, как неуверенно она вставала на цыпочки, с какой силой обвивала мою шею руками, наш танец – когда в один миг я жадно целовал ее, а в следующий почти отстранялся, потому что еще надеялся уберечь ее от бед, которые я приношу другим.

Как сохранить в памяти мягкость ее волос, щекотку ресниц о щеку, ту покорность, с которой она наклоняла голову, позволяя целовать ее чуть сильнее и дольше?

Надо запомнить как следует эту маленькую Королеву чудес.

Каждый раз она вызывала во мне головокружение, подобное тому, что охватывает, когда стоишь на краю утеса над морем.

Мирея отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх сияющими глазами.

– Увидимся через три дня.

Она быстро зашагала по набережной к метро, чтобы ехать к подруге, и первая капля дождя ударила меня по скуле. Гладь реки покрылась мелкими кругами, бетонные стены быстро потемнели. Я посмотрел на небо – ливень хлынул мне на волосы, на одежду, на руки, которые все еще пахли ею. И… я улыбнулся, высунул язык и закрыл глаза.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

Я всхлипнул и посмотрел на отца Зоры. Я продолжал сидеть перед огромной картиной, когда он закончил объяснять смысл того, что на ней изображено.

– Потому что Аркадия – это рай, а я не могу туда попасть.

– Но ведь ты носишь имя ангела, – сказал Октавиус, – Аркадия уже часть тебя.

– Мой ангел пал. В это место мне вход воспрещен, – ответил я и посмотрел на кости, символизирующие смерть, – единственное, с чем я мог себя отождествить. – Значит, лучше ее ненавидеть. Только так я не буду по ней скучать.

– Ты будешь скучать по ней всегда, Андрас. Иногда то, чего мы больше всего желаем, вызывает в нас самые противоречивые чувства – тоску, обиду, злость, а порой и боль. Но это не повод ненавидеть. Это просто делает нас людьми, – сказал он и снова погладил меня по голове. – Но есть кое‐что, чего я тебе еще не сказал. Нечто очень важное.

Я шмыгнул носом:

– Что?

Он наклонился ко мне, будто собирался доверить секре:.

– Понимаешь, Андрас, Аркадия – это не то, что изображают на картинах. Аркадия не место, не какая‐то далекая мирная обитель, куда можно сбежать и спрятаться от зла. Аркадия – здесь. И, как ад, она не где, а когда. Это может быть момент, когда ты впервые встречаешь кого‐то. Или незначительное мгновение, когда даришь поцелуй. Это может быть тот день твоей жизни, который ты никогда не забудешь. Мгновение между слезой и смехом. Предвкушение встречи с тем, кого любишь, те минуты, что тянутся в ожидании, и те секунды, что так быстро пролетают. Это может быть тот миг, когда ты вновь начинаешь дышать после огромной чудовищной боли. Или когда вдруг понимаешь, что счастлив, как не был уже слишком давно. Вот что такое Аркадия: каждый момент, который навсегда остается в твоем сердце. Запомни это, Андрас. Здесь ни при чем мифические оазисы и утопические пейзажи. Иногда рай – это всего лишь одна‐единственная незабываемая улыбка.

И я смотрел, как эта улыбка уходит.

И вновь ощутил все ее «когда». Когда я находил свою Аркадию, сердце теряло покой. Когда она дала мне пощечину, были злость и удивление. Когда вошла в мой дом – ненависть и раздражение. Когда потеряла сознание у меня на руках – тревога и растерянность. Когда подарила мне маленькую «розу ветров» – тепло и доверие.

А потом, когда я целовал ее, касался, прижимал к себе, когда дразнил и брал на руки. Когда мы впервые спали вместе, когда она испачкала мне щеку, и я бросился за ней, когда прижала лоб к моему, будто делилась частью себя. Когда она доверилась мне, обвив руками мою шею, когда я признался, что хотел бы встретить ее заново, потому что на самом деле помнил все и именно это меня и пугало.

Каждое мгновение, что мы прожили вместе, это секунды, часы и дни того рая, который начался тринадцать лет назад. А сейчас я смотрел на него в последний раз.

Четыре с половиной месяца спустя

– Слышала? Одна из танцовщиц отшила Омара.

– Опоздала, это уже не новость.

– С тех пор как охраной руководит Сергей, здесь больше ничего не происходит. Клуб стал приличным местом.

Смех.

– А знаете, что говорят? Они, возможно, поссорились.

– Да ладно тебе. Такой человек не бросает все из‐за ссоры, – кто‐то насмешливо фыркнул. – Он от нее сбежал!

– Я же говорила, что в конце концов он ее бросит…

Кристин прижала ладонь ко рту, когда я появилась в конце коридора. Увидев меня, две девушки, стоявшие рядом, покраснели. Обменялись быстрыми тревожными взглядами, как заговорщики, уверенные, что я их слышала, и сделали вид, будто с интересом разглядывают носки своих туфель или что‐то на экране телефона.

Я даже бровью не повела. Прошла мимо, как делала каждый день. Я уже привыкла не смотреть другим в глаза, и мой взгляд скользнул мимо них, будто их и не было.

Все оставалось по‐прежнему. Люди вокруг продолжали жить: смеялись, плакали, любили. Небо было голубым, солнце по‐прежнему золотило колосья, желания произносились над пышными тортами, а обещания нарушались с обычной легкостью.

Наступило лето: распустились цветы, в небе летали воздушные змеи, легкий ветерок холодил лицо. Все шло своим чередом, следуя естественному ходу вещей. Все и все, кроме меня.

В моем сердце сломалась стрелка – маленькая, почти незаметная. Она замерла на поцелуе, пропитанном запахом реки, на ладонях, обхватывающих мои щеки, на крике чаек, на волосах, развевающихся от ветра. Стрелка застряла на покрытой пылью отметке времени, принадлежавшим только мне.

Все внутри меня остановилось. Кровь перестала течь. Душа омертвела. Глаза потускнели, а от чувств остались руины – обломки разрушенного рая. Я ощущала лишь гнетущую боль, охватывающую мое сердце, как хрустальная паутина, что ловит каждую искру жизни и прячет ее в кокон бесконечных мучений. Казалось, я существую только ради этих страданий. Я разучилась радоваться теплу солнца на коже и прохладе дождя на лице; под музыку больше не хотелось танцевать, а смех друзей оставлял меня равнодушной.

Жизнь других казалась фильмом, а я – зрительницей в дальнем ряду. Я снова стала тем, кем была раньше: призраком.

– Эй, красавица! – Джеймс обнял меня за плечи, а Руби подошла с другой стороны. – Сегодня ты отлично справилась. Сколько чаевых, а?

– Она уже и тебя обошла, – подхватила подруга, смеясь, и взяла меня под руку. – Становится настоящим профи!

– Верно.

– Зора, может, даже предпочтет ее своему любимому бармену, – заметила Руби.

– Не преувеличивай. Я все‐таки остаюсь мудрым и сексуальным ветераном нашего дуэта, – фыркнул Джеймс.

– Мудрым, значит, – пробурчала Руби.

– Сексуальным, говоришь, – с трудом выдавила я.

– Ладно уж, какие вы злые!

Пока мы шли к выходу, Джеймс напомнил нам, какие мы счастливицы, что в нашей жизни есть он. Мы трое стали ближе, чем когда‐либо раньше.

Даже спустя четыре месяца ситуация между Руби и Джеймсом все еще не сдвинулась с мертвой точки: война прекратилась, но теперь они неловко флиртовали и ревновали друг друга до безумия. Недосказанность между ними превратилась в самое длинное ухаживание в истории, и никто не знал, решатся ли они когда‐нибудь на следующий шаг или спрячутся за страхом признаться в своих чувствах. В их детской манере искать друг друга глазами, дразнить и игнорировать друг друга при всех, а потом смотреть украдкой, было что‐то настолько живое, что иногда мне становилось трудно дышать от прилива грусти.

– Вы меня просто не достойны! – воскликнул Джеймс. – Вот она, правда жизни. Я самый обаятельный и желанный холостяк Филадельфии. Да ко мне очередь стоит!

– Да уж очередь, – усмехнулась Руби. – Наверное, из жалобщиков.

Джеймс притянул ее к себе, обняв за талию. Подруга вздрогнула от удивления, чуть приоткрыла губы, положила ладони ему на грудь, и мы обе подумали, что сейчас он ее поцелует. Он смотрел на нее с лукавой самоуверенной ухмылкой, от которой она, кажется, с ума сходила.

– Жалобщики, значит? – протянул он.

С потухшим взглядом я наблюдала, как они слегка подтолкнули друг друга и засмеялись. Я уже собиралась вновь отстраниться от происходящего, как вдруг кто‐то обнял меня сзади. Две руки крепко прижали меня к себе, и знакомый запах вдруг согрел ледяную пустоту внутри.

– Привет, малышка.

Я обернулась. Позади меня стояла мама в льняных брюках с высокой талией и белой блузке, она нежно улыбалась.

Руки в карманах, живые глаза внимательно смотрели на меня. В этом взгляде отражалось нечто новое, глубокое и светлое. Спокойствие, выстраданное и завоеванное колоссальными усилиями, расправило морщинки у ее губ, придавая лицу загадку, которой раньше не было: в нем чувствовались и сила, и усталость, и давняя, прожитая боль.

– Привет, Лорен, – поздоровался Джеймс. Руби улыбнулась, ее все еще удивляло, какая у меня молодая мама. – Как дела?

– Мам, – вздохнула я, – я же говорила, тебе не нужно приезжать за мной каждую ночь.

– Чтобы ты возвращалась одна? Даже не шути так. Ты все еще моя малышка, – сказала она и посмотрела на меня с той мягкой решительностью, в которой было столько тепла и ласки, что это немного утешило меня.

После завершения реабилитации – трехмесячного курса и программы социальной адаптации – мама изменилась.

Она записалась в несколько групп взаимопомощи, продолжала каждый день бороться, но уже не одна, а рядом с теми, кто понимал ее, потому что прошли через то же. Она снова начала открываться другим, перестала замыкаться в себе и винить себя за минуты слабости, которые у нее все еще случались, но теперь она умела их замечать и вовремя останавливалась.

Она говорила, что поняла: у каждого человека с зависимостью бывает момент, когда доходишь до точки невозврата, когда жизнь уже никогда не станет прежней. Для нее это произошло под железнодорожным. К счастью, она смогла преодолеть это и идти дальше.

Передозировка вызвала у нее эмоциональный шок, то самое состояние, которое врачи называют моментом прозрения. Отвращение к себе, ощущение провала, стыд и отчаяние обрушились такой лавиной, что впервые в жизни она по‐настоящему осознала, насколько близка к смерти. Она наконец призналась, что чувствовала себя преданной собственными телом и разумом, пленницей порочного круга, из которого не могла вырваться. Хотела завязать, но не верила, что это возможно: после трех срывов выздоровление казалось чем‐то недосягаемым.

Но в тот переломный момент она словно вышла из комы: измученная, изнуренная, но живая. Ее спасла не любовь. Ее спасла боль. Боль и вместе с ней – мужество, сила воли, решимость и безумный страх потерять меня, потерять себя, оставить меня одну в мире без нее.

Иногда мне казалось, что все это неправда. Иногда думала, что было бы, если бы врачи не боролись за нее, а просто выписали. Иногда это казалось почти реальным.

– Я принесла тебе свитер, чтобы ты не замерзла, – сказала мама, доставая его из сумки и набрасывая мне на плечи. – Тут есть местечко, где делают самые вкусные во всем Олд-Сити сэндвичи с говядиной и плавленым сыром. Можем взять их с собой и поужинать дома, сидя на диване, как ты любишь, – она погладила меня по щеке. – Ну как, идет?

Она боялась моего отказа, но я просто кивнула. Мое сердце билось только рядом с ней.

Руби и Джеймс попрощались с нами, и мы пошли к машине. Заехали за сэндвичами, а потом отправились домой, и я поймала себя на мысли, что, когда она ведет машину, я все чаще узнаю в ней женщину из моих детских воспоминаний.

– Когда эти двое наконец сойдутся? Они так друг на друга смотрят… Им бы просто поговорить, правда? Милая?

Я не ответила, погруженная в свои мысли. Мама припарковалась. В ее взгляде мелькнула тень грусти, когда, дойдя до квартиры, она увидела, как я в который раз подошла к соседней двери и, словно на автопилоте, нажала на ручку.

– Он всегда оставлял дверь открытой, когда был дома, – прошептала я.

Но квартира была заперта. Уже сто тридцать семь дней.

– Пойдем, – позвала мама, протягивая мне руку. Я взяла ее, и мама отвела меня домой. – Ты, наверное, ужасно устала. Прими душ, а я пока накрою на стол.

Я повиновалась, почти не понимая, что делаю. Сердце снова сжалось от боли. Когда я зашла в душ, у меня больше не осталось сил сдерживать эмоции. В глазах защипало, губы задрожали, я старалась не расплакаться. Но сердце сводило от тоски, и я разрыдалась.

«Ты ведь плачешь под душем, чтобы потом притвориться, будто это не слезы», – однажды сказал он.

Я все еще слышала его голос, тонущий в пустоте, что осталась после него. Чувствовала его руки на моем шраме. И воздух вокруг дрожал от звука его теплого глубокого смеха.

Я ощущала, как прижимаюсь к нему, когда засыпала, его ровное обволакивающее дыхание, от которого во сне наворачивались слезы. Воспоминания о нем наполняли каждую клеточку моего тела, каждую частицу израненной души. Но его больше нет рядом.

Он исчез, как туман в первых лучах солнца. Не сказав ничего, ушел из моей жизни, будто его и не существовало вовсе.

Я поняла это не сразу. Ждала его возвращения: стучала в дверь, звонила на мобильный, пыталась связаться любым способом, но все напрасно. С каждым днем потрясение становилось все глубже – сначала я испытывала растерянность, а потом меня сковал ужас от мысли, что с ним могло что‐то случиться.

Я думала о худшем, сходила с ума от страха, пока Кармен не призналась, что видела, как он грузил вещи в машину. Тогда в сердце что‐то дало трещину.

Невозможно в это поверить! Я изо всех сил пыталась задушить гнетущее предчувствие, что сжимало грудь. Всей душой верила, что он не бросил бы меня, воспользовавшись моим отъездом, не мог исчезнуть, не сказав ни слова. Он никогда так не поступил бы со мной.

Но чем крепче я держалась за это заблуждение, тем ощутимее становилось его отсутствие; чем чаще повторяла себе, что он скоро вернется, тем сильнее тонула в бездне разочарования и растерянности. Надежда умирает последней, и я из последних сил пыталась сохранить свою, питая ее доверием, баюкая сомнениями, укрывая от истины, что могла разрушить нас обеих.

В конце концов, со слезами на глазах я пошла к Зоре. Хотела услышать хоть какую‐то причину, предлог, объяснение, за которое можно ухватиться. Но даже тогда я ничего не узнала.

Зора призналась, что Андрас звонил ей перед отъездом. Да, он предупредил ее. Состоялся странный разговор. Андрас пошутил, что наконец‐то избавил ее от своего присутствия. Зора спросила, не сошел ли он с ума, и тогда он, перед тем как повесить трубку, сказал фразу, которую она не поняла. Зоре показалось, что он улыбался, когда с легкой грустью в голосе тихо спросил: «Слушай, а ты помнишь ту девочку?» Мы обе не знали, кого он имел в виду.

Я всегда думала, что сердце не может разбиться по‐настоящему. Считала, что это всего лишь метафора невыносимой боли. А теперь тоска разрывала меня изнутри, сгибая пополам.

Я услышала глухой звук, будто что‐то треснуло. Осколки моей души обрушились вниз, в пустоте звенело эхо, и в тот миг что‐то во мне погасло.

Я закрыла лицо руками. Грудь судорожно вздымалась и опускалась, дыхание сбилось, слезы жгли глаза и текли по пылающим щекам, и только теплая вода приносила облегчение. Спина дрожала, прижимаясь к холодной плитке, будто ища опору, якорь, который не даст утонуть в океане отчаяния.

Но ничто не могло остановить бурю внутри. Ничто не могло заставить меня забыть.

Когда я наконец вышла из душа, опустошенная от боли, мама поняла по моему лицу все, что я не могла сказать вслух.

Мы быстро поели и легли спать, обнявшись, как каждую ночь. Стук ее сердца у меня за спиной был единственной колыбельной, под которую я могла уснуть.

– Я знаю, как сильно ты по нему скучаешь, – прошептала она, ее слова нежно коснулись моей израненной души. – Знаю, что для тебя теперь все по‐другому. Когда я встретила его впервые, я… попросила его позаботиться о тебе. Я ведь тогда даже не знала его, помнишь? Но он защищал тебя, не раздумывая ни секунды. И для меня, матери, которая не смогла защитить собственную дочь, этот поступок значил очень много. Я никогда не ненавидела этого парня. Я просто хотела, чтобы рядом с тобой был тот, кто действительно тебя любит. Кто, как и я, способен увидеть, какая ты сильная, верная, прекрасная и смелая девушка.

– И все же он ушел. – Я сглотнула ком в горле, сдерживая слезы, которые эти слова вызвали во мне. – Это больше не имеет значения.

– Имеет, – тихо ответила мама.

– Нет. Когда‐нибудь я смогу это принять.

– Но ты ведь не перестала его любить…

Я сжала губы. Мама обняла меня, напряжение стало понемногу уходить из моего тела. В который раз подумала, какое счастье, что она рядом. Я благодарна доктору Парсону, Джеки, медперсоналу, всем, кто боролся за то, чтобы она осталась в клинике и прошла лечение. Была благодарна всему, что позволило нам остаться рядом и зализывать раны, которые мы прятали от мира.

– Прости, милая, меня не было тогда рядом с тобой. Я не…

– Мам…

– Я никогда не прощу себя за то, что сделала. За то, сколько времени я оставляла тебя одну, скольких радостей тебя лишила. Твой шрам…

Я взяла ее за руку. Ком подступил к горлу, и я осознала, что мы чувствуем одну и ту же боль. Даже если это когда‐нибудь пройдет, то очень нескоро. Наверное, на это уйдут годы.

– Андрас однажды сказал мне, что ад – это не место. Это мгновение, – прошептала я. – Ад – это тот момент, когда узнаешь о болезни, миг, когда твоя жизнь рушится, секунда до аварии, которая изменит все навсегда. Это самый темный период жизни – месяцы, когда пытаешься пережить утрату, или минуты, бесконечно тянущиеся во время панической атаки. Я поняла, что каждый из нас проживает такие моменты. Одни мимолетны, другие мучают долго, а из некоторых не удается выбраться. Я чувствовала себя в аду вместе с тобой, мама… – Ее слезы упали на меня. – Временами я хотела тебя ненавидеть. Хотела кричать, трясти тебя, вырвать из этой апатии. Я злилась на тебя, хотела сбежать, чувствовала такую обиду. Я долго не могла простить тебя. Но я никогда не стану укорять тебя за то, через что ты прошла. Никогда не буду осуждать твой ад. Если бы я потеряла тебя, я…

Я повернулась и обняла ее. Мы понимали друг друга, наши слезы смешались, а сердца словно начали срастаться, как в легенде о Королеве чудес: ниточки наших душ переплелись, соединяясь в единое целое.

Не знаю, спасли ли мы тогда друг другу жизнь. Не знаю, стало ли наше обретение друг друга после страданий той молитвой, что сумела растрогать небеса. Не знаю, была ли это настоящая магия.

Но истинное чудо вовсе не в том, что страдания постепенно исчезали. Оно в том, что, несмотря на пережитое, наши сердца так и не разучились любить.

В последующие недели весь город напоминал мне о моих печалях.

В Филадельфии уже давно шла предвыборная кампания, и я постоянно натыкалась на включенные по телевизору новости, забытые в гримерках газеты, радиоприемники, транслировавшие очередные дебаты. Журналисты говорили только о выборах в мэры, на меня отовсюду смотрело жесткое лицо кандидата от республиканской партии.

Эдельрик Йорданов был настоящим дьяволом в костюме и галстуке, он уверенно подавлял оппонентов и безраздельно властвовал на политической арене. Когда я видела его, у меня сжималось сердце, я не могла перестать на него смотреть. Я нарочно мучила себя, вглядываясь в голубые глаза, полные холода и презрения, – те самые, что унаследовал его сын. Только остался от Андраса этот взгляд – последнее доказательство, что он действительно существовал.

Каждый день я подходила к его двери, стояла перед ней в надежде, что дверь наконец откроется. Каждый день плакала под душем и повторяла себе, что это в последний раз.

– Зависла? – прошептал однажды Себастьян, проходя мимо.

Я поняла, что все это время смотрела в его сторону, зачарованная изображением на маленьком телевизоре у входа. На экране шло интервью с советником, но Себастьян воспринял мое внимание на свой счет.

– Перестань смотреть на меня так, а то я могу влюбиться.

– Я не на тебя смотрела.

– Ну конечно, – ухмыльнулся он и наклонился ко мне. – Знаешь, Мирея, я ведь так и не поблагодарил тебя. Что бы ты там ни сделала, чтобы он сбежал, спасибо. Всем нам теперь куда спокойнее без этого ублюдка.

Коллеги обернулись, когда я толкнула его. Себастьян отшатнулся и улыбнулся остальным:

– Что я говорил? Совсем поехала.

– Пошел к черту, – прошипела я, не заботясь, что на нас все смотрят.

– Раз он тебя бросил, значит, в постели ты, похоже, его не впечатлила, да?

– Замолчи!

– Интересно, что ты ему такого сделала…

Я снова толкнула его еще раз. И еще. Он рассмеялся мне в лицо, и тогда я набросилась на него со всей накопившейся злостью, пока кто‐то не схватил меня сзади и не оттащил. Я вырывалась, скрипела зубами, глаза жгло, но я не заплакала. Ни за что не доставлю ему такого удовольствия.

– Мирея, хватит. – Джеймс крепко держал меня, пытаясь успокоить. – Оставь его, – добавил он.

– Он прав, Мирея, оставь меня, – ухмыльнулся Себастьян, – не хотелось бы, чтобы ты снова разрыдалась на людях.

Я вырвалась из рук Джеймса и снова набросилась на Себастьяна – еще яростнее, чем прежде. Мой разум не выдержал воспоминания о той ночи, когда я узнала о передозировке матери, и я почувствовала, как эмоции прорываются наружу. После стольких месяцев страданий я больше не могла сдерживаться. Видимо, дошла до предела.

– Что здесь, черт возьми, происходит?! – в зал влетела взбешенная Зора вместе с Сергеем. – Викандер! Теперь, когда Райкер больше не устраивает драк, ты решила занять его место?

Друзья снова схватили меня и оттащили от Себастьяна.

За этим последовал строгий выговор, коллеги смотрели на меня с осуждением и жалостью, я слышала их смех за спиной. Но мне наплевать на всех и на все.

Вернувшись домой, я остановилась у соседней двери, долго смотрела на дверную ручку, но на этот раз не потянулась к ней, не попыталась открыть. Просто повернулась и вошла в свою квартиру.

Лорен: «Ты уверена, что все в порядке?»

Я: «Да, не волнуйся».

Лорен: «Обещай, что позвонишь мне, если что‐то случится. Или просто если захочешь поговорить. Ладно? Скажи, и я сразу приеду».

Мама должна принять участие во встречах группы взаимопомощи бывших зависимых недалеко от Малверна. Она очень переживала, что вынуждена остаться там с ночевкой, и я буду дома одна.

Я отправила ей еще одно сообщение, затем откинула голову на спинку дивана, глядя в окно. Небо заволокли черные тучи. Летний дождь стучал по стеклам, и вспышка молнии озарила комнату.

Как тогда.

«Когда пойдет дождь, я посмотрю на небо и, улыбнувшись, высуну язык…»

Внезапно я застыла. Все чувства обострились, я уставилась на стену. Замерла на несколько секунд, потому что мне показалось, будто я услышала шум в соседней квартире.

Это просто дождь. Разве не видишь? На улице просто конец света.

Сердце бешено заколотилось, я встала, на нетвердых ногах подошла к двери и вышла в коридор. Что, черт возьми, я делаю? Неужели у меня уже начинаются галлюцинации?

Слезы застилали глаза, когда я подошла ближе и провела пальцами по ручке, отполированной до блеска моими бесконечными попытками открыть ее. Я знала, что она все еще заперта, и моя душа снова разобьется на миллионы крошечных осколков. Но, может быть, именно это мне и нужно было, чтобы наконец сдаться и положить конец этой пытке.

Я решила в последний раз сжать холодную латунь и надавила на ручку. От тихого щелчка мое сердце остановилось. На мгновение весь мир словно исчез. Как будто я во сне наблюдаю со стороны, как ручка поддалась с тихим щелчком.

Дверь приоткрылась, а потом с протяжным скрипом распахнулась и ударилась о стену. В полумраке я разглядела очертания мебели, покрытой пылью, в комнате стояла мертвая тишина, воздух после стольких месяцев был спертый.

И тут механизм в моем сердце дрогнул, и стрелка сдвинулась с места. Затаив дыхание, я уставилась на промокшую до нитки футболку, лежавшую на полу, затем перевела взгляд на стоявшую у окна высокую фигуру: широкая спина, мокрые от дождя волосы, чуть короче, чем прежде, прилипли к шее.

Я с трудом сглотнула. Он посмотрел на меня через плечо, и его глаза вспыхнули, как молнии в небе.

– Привет, Зверушка.

Я словно очутилась в плену заклятия, прекрасного и невероятного. Тело больше не слушалось меня, легкие забыли, как дышать. В голове все смешалось: обрывки мыслей и воспоминаний, вызывающих странное чувство сладостной боли.

– Что… Что… – дыхание сбилось, пульс участился.

Андрас медленно повернулся, и в тусклом свете на его обнаженной груди в ложбинке между ключицами блеснул серебряный кулон на той самой цепочке, которую я заметила под его одеждой в новогоднюю ночь, но только теперь смогла рассмотреть. Это моя «роза ветров»!

Я уставилась на нее, не веря своим глазам, и поняла, что все это время, все эти месяцы он носил ее на шее. Снимал только тогда, когда кто‐то мог увидеть, прятал от всех, даже от меня, опасаясь, что я узнаю, что с ней стало. Он носил ее, даже когда я кричала на него, когда мы воевали друг с другом, когда вернулась Коралин, когда я поцеловала брата Джанин.

Мы ругались в коридоре, и он специально повернулся так, чтобы я не заметила кулон, ведь, несмотря на всю ненависть, которую мы выплескивали друг на друга, он так и не снял его.

– Как ты смеешь… – Я должна была заплакать от радости, броситься к нему, обнять, прижаться всем телом, но мои дрожащие руки сжались в кулаки. Растерянность сменилась яростью и болью. Я подошла к нему и с неожиданной яростью схватила кулон, заставив его наклониться ко мне. – Как ты смеешь носить это после того, как исчез, не сказав ни слова? Как ты можешь?

Андрас молчал. Он впился в меня глазами, будто все эти месяцы ждал возможности снова увидеть мое лицо. Он смотрел на меня с такой нежностью, которую не могла заглушить даже моя злость.

– Я вернулась домой, а тебя нет! Узнала, что ты уехал, от Кармен. И теперь ты появляешься здесь, будто ничего не случилось. Все эти месяцы мы и понятия не имели, где ты пропадал! – я повысила голос. – Скажи хоть что‐нибудь!

– Ты стала еще красивее, чем в тот день, когда я видел тебя в последний раз.

Я отдернула руку, будто обожглась. От звука его низкого голоса сердце екнуло, и я сразу же отошла от него. Сжала зубы и закрыла глаза от боли, чувствуя, как бешено вращалась стрелка внутри механизма моей души.

– Только не вздумай вешать мне лапшу на уши. Даже не начинай!

Андрас смотрел на меня, и его взгляд оказался самой мучительной и самой желанной пыткой на свете.

– Ты разбил мне сердце! – прокричала я, словно не мечтала все эти месяцы увидеть его, прикоснуться, поцеловать снова, словно не сходила с ума от того, что его нет рядом. – Я все время плакала, гадала, что произошло, и думала о тебе каждую секунду! Все спрашивали, куда ты подевался, но единственный человек, которому ты хоть что‐то сказал, была Зора, а не я! – Я с трудом сдерживала слезы, накопившиеся эмоции рвались наружу. – Ты не дал мне возможности понять, ни одной причины простить. Просто исчез, заставив возненавидеть тебя.

В другой жизни, все произошло иначе: я улыбнулась бы и бросилась ему на шею. А он клялся, что пытался связаться со мной, отправлял сообщения, но они не доходили, что он сделал все, чтобы объяснить, почему ушел, и попросил бы прощения за то, что меня бросил.

Но это не наша история.

– Ты говорила, что забудешь меня, – он медленно приблизился, воздух словно вибрировал от его шагов. – Ну и как, получилось?

К горлу подступил ком, я с трудом смогла сглотнуть. Моя душа затрепетала, когда он подошел настолько близко, что я вновь почувствовала насыщенный, манящий запах его кожи, увидела четкие черты лица и такие знакомые полные губы, которых мне не хватало больше всего на свете. Он наклонился ближе, и ресницы отбросили тень на скулы, делая его взгляд еще глубже.

– Ты снилась мне каждую ночь. В этих грезах ты была со мной.

– Лжец, – хрипло прошептала я и отшатнулась, словно от удара. – Какой же ты лжец!

– Мирея!

– Я больше ничего к тебе не чувствую. Смогла идти дальше. Все, что я к тебе испытывала, ты уничтожил.

Андрас, замерев, смотрел на меня.

– Я тебе доверяла, – прошептала я, – думала, что‐то для тебя значу. А ты воспользовался удобным случаем, чтобы исчезнуть без объяснений. Я боялась, что с тобой что‐то случилось. Искала тебя повсюду, ждала, молилась, чтобы ты позвонил или хоть что‐то написал, хоть что‐нибудь! Но правда в том, что ты просто решил избавиться от меня, как трус, не найдя в себе смелости сказать мне это в лицо. – Слезы катились по моим щекам. – И ты все разрушил.

Его взгляд стал отрешенным и непроницаемым. Во мне боролись разные чувства, на миг мне захотелось, чтобы он схватил меня за руки, крепко прижал к себе и поцеловал. Чтобы заставил забыть о гордости, о боли, которую мне причинил, о голосе в голове, твердившем, что я никогда ничего для него не значила, иначе он не бросил бы меня. Чтобы вернул к жизни мое сердце, застывшее в ожидании, почувствовал любовь, в которой я даже не успела ему признаться, осушил слезы, что я лила в надежде, что он все‐таки вернется ко мне.

Андрас выпрямился, словно признавая границу, которую я провела между нами. Взлохматил мокрые волосы и скривил губы в улыбке. Он засмеялся глухо, с горечью, словно сам себе нанес удар ножом. Облизнул влажные губы и провел рукой по волосам.

Он все так же великолепен. Мягкие растрепанные кудри, ставшие чуть короче, открывали взгляду мощную шею и падали на лоб, подчеркивая густые брови и чарующие свирепые глаза. Он вроде как загорел, но его красота по‐прежнему поражала до глубины души, стоило только посмотреть на него дольше одного удара сердца.

Я задыхалась от осознания, как сильно мне его не хватало. Слишком долго я ждала этого мгновения, слишком часто представляла нашу встречу. Мне хотелось оказаться в его объятиях, прижаться всем телом, осыпать поцелуями и дать обрушиться шквалу эмоций, как лавине, сходящей с гор.

Как я могла подумать, что такой парень, такой мужчина из всех женщин на свете мог выбрать именно меня?

– Почему ты вернулся?

– Поехали со мной в одно место.

Андрас посмотрел на меня. На его мрачном лице застыла улыбка, казалось, он даже не услышал мой вопрос.

– Поехали со мной, – повторил он.

Я посмотрела на кулон у него на шее.

– Зачем?

– Поймешь, когда приедем, – ответил он и неуверенно сделал пару шагов в мою сторону. – Это моя последняя просьба. Потом я оставлю тебя в покое, – прошептал он. – Исчезну навсегда, ты больше никогда меня не увидишь.

Грудь сжалась от острой боли, будто что‐то впилось между ребер изнутри. Я не понимала, почему мы с ним снова и снова раним друг друга, не находим нужных слов, хотя требовалось просто сказать: «Прости», почему решили, что бежать легче, чем остаться.

«Нет, – закричало мое сердце в отчаянии, – не делай этого. Не исчезай снова. Если уйдешь, стрелка опять остановится».

Но прежде чем я успела что‐то сказать, он поднял с пола футболку и пошел переодеваться.

Через несколько минут я сидела с ним в машине, вспоминая это почти забытое ощущение. В салоне пахло кожей и резиной, и от этого нахлынула такая ностальгия, что я буквально всем телом чувствовала присутствие Андраса рядом.

Я не знала, куда он везет меня. Мы мчались по трассе, и он не сказал ни слова, но было ясно: куда бы мы ни направлялись, это место находилось далеко за городом.

Я старалась сидеть спокойно, но находиться так близко к нему оказалось непросто. Руки дрожали, мысли путались, Мне так сильно хотелось дотронуться до него.

– Где Олли?

– В безопасности. Она с Катей.

– С Катей? С той девушкой, которую я видела в кабинете у Зоры?

– Катя – дочь Сергея. Мы с ней, можно сказать, выросли вместе.

Андрас переключил передачу и свернул на съезд, мокрый от дождя. Я прокручивала его слова в голове и вдруг поняла, как мало знаю о его прошлом. Замолчала и больше ничего не спрашивала.

Мы выехали на извилистую дорогу, на которой движение было спокойным. Проехали еще минут тридцать, пока пейзаж вокруг не начал меняться: зелени стало больше. Редкие дома и больница казались одинокими на фоне природы.

Машина сбавила скорость. Андрас вел ее спокойно, уверенно повернув пару раз, и у меня сложилось впечатление, что он отлично знает эту дорогу.

Я решила, что мы едем туда, где он уже бывал не раз. Но когда автомобиль остановился перед оградой, я потеряла дар речи. Перед нами возвышались бронзовые ворота, украшенные изящными завитками, образующими цветочные узоры, переплетавшимися с элегантными буквами из металла. Между листьями и бутонами я различила надпись Magnolia Manor15, будто бы выгравированную искусным ювелиром. А на самой вершине этой величественной ограды сияла большая буква R16.

– Где мы? – спросила я растерянно.

Андрас опустил стекло, нажал на кнопку, и тяжелые створки распахнулись, словно крылья гигантской бабочки. Машина плавно двинулась вперед по гравию, и хруст камней под колесами слился со стуком последних капель дождя по ветвям деревьев. У меня возникло ощущение, будто я попала в сон.

Мы оказались перед огромным поместьем в стиле модерн, утопающим в гуще цветущих деревьев, освещенных лучами солнца, робко пробивавшихся из‐за облаков. Магнолии были повсюду, наполняя воздух сладким пьянящим ароматом, смешанным с запахом влажной земли. Этот пейзаж словно сошел со страниц сказки. Сотни крупных бутонов, усыпанных каплями дождя, раскрывались один за другим, а темные глянцевые листья подчеркивали их хрупкую красоту. Все вокруг казалось нереальным.

Машина остановилась. Я вышла и залюбовалась высокими арочными окнами и террасой с изящной балюстрадой, тянувшейся вдоль периметра дома.

– Это…

– …Резиденция Райкеров, – перебил Андрас, закрывая дверцу. – Досталась мне в наследство от матери. – Он перевел взгляд за густую живую изгородь, обозначавшую границы участка. – А там, рядом, вилла Йордановых.

Я заметила еще одну машину, припаркованную возле нашей, мне она показалась знакомой – в ней обычно ездила Зора.

Я не стала задавать вопросов и последовала за ним. Внутри полы из полированного дерева сменялись мозаикой в пастельных тонах, а стены покрывали светлые фрески с изображениями природы. Это место было полно красоты и спокойствия.

– Андрей!

Я вздрогнула. Нам навстречу шла полная женщина с седыми волосами и румяным лицом. На ней была белая блузка, жилет и юбка в цвет, подол которой она придерживала, чтобы не запнуться.

– Опять приехал, не предупредив!

– Привет, Динка, – ответил Андрас.

Я уставилась на него, не скрывая удивления. Он правда понял, что она только что сказала?

– Не предупреждаешь, – повторила она на языке, который я наконец‐то поняла. – Я стираю. Я убираю. Все держу в чистоте. А ты ни слова!

Акцент у нее был такой же, как у Сергея, хоть английский она знала хуже. Они даже внешне были похожи, и я вдруг поняла, что семьи Андраса и Зоры связывало гораздо больше, чем просто дружба.

– Какая же ты сварливая, – усмехнулся он. – Неужели не рада меня видеть?

Она слегка потрепала его по щеке:

– Думаешь, я все тебе прощу только потому, что ты красивый? Какая я несчастная! Сергея вижу чаще, чем тебя! Ты… – она осеклась, заметив меня, и застыла с таким выражением лица, что я даже испугалась. – Ты привел девушку?

Я густо покраснела. Инстинктивно спряталась за широкую спину Андраса, но он тут же вытолкнул меня вперед, чтобы женщина, которая, видимо, управляла поместьем, могла лучше меня рассмотреть.

– Не пугай ее. Это Мирея, так звали Королеву чудес.

Щеки вспыхнули еще сильнее. Зачем он это сказал?!

– Ох, она хорошенькая, как куколка! – воскликнула женщина, наклоняясь ко мне с гордой материнской улыбкой. – Андрей, ты привез ее познакомиться, потому что женишься?

Андрас рассмеялся, в голубых глазах вспыхнули искорки, а серебристый смех прозвенел в воздухе, словно взмах крыльев бабочки.

– Если я когда‐нибудь соберусь жениться, ты узнаешь об этом первой, – сказал он с улыбкой и посмотрел по сторонам. – Мы просто приехали прогуляться.

– Я приготовлю полдник, как делала тебе в детстве! Мирея, тебе нравятся ванилице?17 Печенье с вареньем?

Я кивнула, смущенная ее заботой. Она деловито хлопнула себя по бокам и направилась туда, где, видимо, находилась кухня.

– Радинка меня буквально вырастила, – пояснил Андрас. – Она работала у Йордановых еще до моего рождения. Заботится о доме матери с тех пор, как отец нанял целый штат прислуги для своего поместья.

– Она тоже родственница Сергея?

– Сестра. Много лет назад, когда устроилась к нам домработницей, она спросила у моего отца, не найдется ли у него места и для ее брата. Октавиус Линч, отец Зоры, как раз искал шофера, который заодно мог бы быть телохранителем для его дочери, учитывая, насколько они были богаты. Так Сергей и оказался у них на службе.

– Это его машина снаружи?

– Он часто заезжает навестить Динку. Наверное, сейчас где‐то дремлет.

Я последовала за ним, когда он снова двинулся вперед.

– А ты говоришь по‐сербски? – спросила я.

Нам повстречались работники, вежливо кивнувшие нам при встрече.

– Ммм… не совсем. Но понимаю прекрасно.

Когда он рассказывал о происхождении своего отца, я как‐то не подумала, что он, возможно, привык слышать дома разные языки. Как‐то глупо удивляться этому.

– Ты все это время провел здесь?

– Нет. Здесь я бываю очень редко. Но этот дом – мой.

Андрас остановился перед распахнутыми стеклянными дверями. Из сада, похожего на волшебное королевство, веял прохладный ветерок. Я подошла ближе и заметила, что Андрас, не мигая, уставился на что‐то вдали. Я проследила за его взглядом – среди розовых и белых бутонов что‐то блеснуло.

Сердце болезненно сжалось. Я неуверенно посмотрела на Андраса и пошла вперед. Мокрая трава мягко пружинила под ногами, пока я осторожно поднималась на небольшую возвышенность в углу парка. Под самой пышной магнолией, чьи ветви, казалось, соединяли небо и землю, белела небольшая плита.

Я молча подошла к ней. Могила была так хорошо ухожена, что я невольно подумала: о ней заботятся каждый день, не позволяя мху и времени оставить свои следы.

Мать Андраса безмятежно спала вечным сном в окружении мягких лепестков, опавших с магнолии. Я наклонилась, заметив, что рядом лежал целый нераспустившийся бутон. Ткань на коленях промокла, но я не обратила внимания: осторожно взяла цветок в руки и положила прямо под ее именем, очищая мрамор от налипших после недавнего ливня листьев.

– Говорят, магнолия символизирует стойкость. – Мой голос растворился в шелесте ветра в ветвях. – Она цветет, несмотря на непогоду. Растет даже там, где весной еще холодно, как зимой. Эти деревья живут столетиями. Посадить магнолию – значит победить время.

Андрас стоял позади меня и смотрел, как я опустилась на колени у могилы его матери. Я подняла глаза, и наши взгляды встретились.

– Знаешь, что такое любовь? – прошептала я. – Любовь – это все, что невозможно заменить. И, когда мы это теряем, остается пустота, которую ничем не заполнить. Ненависть можно излечить, расстояние преодолеть, злость отпустить, но ничто не заменит взгляд того, кого ты любил, поэтому наши любимые живут вечно.

– Как девушка из твоей легенды?

Я моргнула, чтобы он понял: да, именно так.

Он протянул мне руку.

– Идем, – вполголоса сказал он.

Я никогда прежде не слышала, чтобы он говорил так тихо, даже неуверенно. В его голосе звучало чувство, которое я не смогла распознать. Я посмотрела на его протянутую руку и впервые увидела на его лице просьбу.

Он едва заметно напрягся, когда я вложила ладонь в его. Я поднялась на ноги, брюки промокли насквозь, но Андрас будто не заметил этого. Он смотрел только на мое лицо.

– Зачем ты привез меня сюда? – спросила я спустя мгновение, выпуская его руку. Мне показалось, что он на миг удержал мои пальцы, прежде чем отойти и отвернуться.

– Хочу показать тебе кое‐что.

Он пошел вперед, и я снова последовала за ним. Мы оказались перед широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж; вдоль стены висели портреты, фотографии и охотничьи трофеи. Поднявшись, Андрас остановился перед массивной дверью и толкнул ее. Передо мной открылась комната с высоким потолком с резным орнаментом и стенами, оклеенными обоями; огромные окна были задрапированы тяжелыми бархатными шторами, приглушавшими дневной свет. Помещение украшал роскошный мебельный гарнитур, а в центре возвышалась внушительная кровать с балдахином – между резных колонн виднелись белые простыни. В воздухе витал запах старины, смешанный с легким ароматом увядших цветов, наполнявшим грудь непостижимой тоской.

В комнате царила полутьма, словно солнце не решалось войти и нарушить ее.

– В детстве я все время искал способ пробраться сюда. – В его голосе прозвучала нота, от которой что‐то сжалось внутри, хотя я не понимала, отчего именно.

В этом месте было нечто трогательное и грустное, и мне внезапно захотелось защитить его от комнаты, увести подальше, попросить выйти.

– Я думала, ты вырос в доме своего отца. На его вилле.

– Не совсем, – тихо ответил он. – Когда мама начала угасать, врачи сказали, что знакомая обстановка поможет ей. Первые годы жизни я провел здесь.

Он остановился перед стеной напротив кровати, я не сводила с него взгляда. Непонятная тревога сдавила грудь, вызывая у меня страх. Я чувствовала между нами странную связь, будто это была точка невозврата. Наша.

Меня не покидало мучительное ощущение, что он прощается со мной, что это его способ отпустить меня навсегда, что последняя страница нашей истории перевернется прямо здесь, в этом доме.

Будто он разжимает мои ладони, шепчет мне на ухо последние, едва различимые слова, а потом оттолкнет, чтобы я смогла улететь.

– Однажды ты спросила меня, что такое Аркадия. Помнишь?

В горле встал ком. Андрас кивком указал на огромное полотно над нами. Удивительная картина – свет, нетронутые просторы и зеленые долины соединялись в одно целое. Я прочла «Et in Arcadia ego», и в груди что‐то болезненно сжалось.

– Даже в раю есть смерть, – произнес он. – Моя татуировка – напоминание о том, что неважно, насколько идеальным и совершенным что‐то кажется нам, – смерть неизбежна.

Он продолжал смотреть на картину, делясь со мной самым сокровенным.

– Когда я был ребенком, мама часто говорила, что я чудо, подарок небес. Но когда небеса забрали ее у меня, я не смог это принять. Я украл ее фотографию, постоянно смотрел на нее, говорил с ней, будто она была рядом. Спрашивал, почему она не возвращается, почему мы не можем быть вместе, почему отец даже не смотрит на меня, не говоря уже о том, чтобы любить. Правда в том, – он вздохнул, меня пронзила его откровенность, – что я отчаянно хотел, чтобы кто‐нибудь меня любил.

Я потеряла дар речи от его слов.

– Но с каждым днем я все яснее понимал, что никто никогда не посмотрит на меня так, как она. Никто не заговорит со мной, не прикоснется, не улыбнется, как моя мать. Я потерял единственного человека, который когда‐либо считал меня чудом. И больше она не вернется. – Он замолчал ненадолго, а потом продолжил:

– Через несколько лет я увидел на улице девочку. Самую обычную, ничем не примечательную. Мы не разговаривали, она даже не заметила меня. Но у нее была самая прекрасная улыбка, которую я когда‐либо видел, – он понизил голос до шепота. – И когда я смотрел, как она смеялась, на секунду я почувствовал то же самое, что ощущал, когда мама была рядом. Это невозможно, но девочка улыбалась точно так же. Среди множества людей только эти двое излучали одно и то же. Я не мог ошибиться. Это была улыбка любви – моя первая Аркадия. – Он произнес это вполголоса, будто впервые говорил об этом самому себе. – Повзрослев, я забыл об этом. Со временем воспоминание о той улыбке померкло, но бессознательно я продолжал ее искать. Пять месяцев назад я понял, что ошибался все это время.

Он повернулся ко мне, и на его лице мелькнула тень улыбки – растерянной, печальной и такой красивой, что осколки моего сердца снова соединились.

– Рай действительно существует, Мирея. В каждом мгновении, что мы храним в себе до конца. И я понял это поздно, потому что та улыбка, та девочка никогда не покидали моих мыслей.

Я смотрела на него в замешательстве, ошеломленная его признанием. Эмоции захлестнули меня – я растерялась, не в силах до конца понять, о чем он говорит. Уже хотела потребовать объяснений, но вдруг резкий звериный рык разорвал тишину.

Мы вздрогнули, и та хрупкая связь между нами оборвалась от вопля, раздавшегося будто из ада. Андрас перестал дышать и двигаться, словно окаменев, глаза сузились, лицо утратило человеческие черты.

Я видела все как в замедленной съемке: мир будто растворился, когда Андрас резко повернулся и стремглав выбежал из комнаты, бросившись к лестнице.

– Да мне плевать! – орал кто‐то на первом этаже. – Я знаю, что он здесь! Позови его! Позови его сейчас же!

Я бросилась за Андрасом вниз по ступеням, стараясь не отставать. Только тогда увидела мощную фигуру человека, кричавшего в лицо горничной в центре большого зала. Она стояла с поникшей головой и мямлила извинения. Пара других служащих вышли из сада, но не решались вмешаться.

– Отойди от нее. – Голос Андраса дрожал от едва сдерживаемой злости. – Убирайся из этого дома немедленно!

Эдельрик обернулся. Впился в Андраса холодным и безжалостным взглядом, будто только этого и ждал.

– Вот он, блудный сын, – произнес он.

– Вон! – прорычал Андрас.

У меня все внутри сжалось, когда Эдельрик сделал шаг навстречу. В нем было что‐то дьявольское.

– Думаешь, ты можешь выгнать меня? Ты? Мальчишка, вообразивший себя хозяином в чужом доме?

– Это не твой дом. Никогда им не был! Ты не достоин даже находиться здесь! – вырвалось у него с презрением, и в этом крике ощущалась вся глубина его ненависти.

Радинка подавила стон, я содрогнулась от ужаса. Голос Андраса, полный ярости, распространялся, как пожар, каждое слово обжигало, и я чувствовала, как он сдерживает боль. Этот человек всю жизнь заставлял его чувствовать себя убийцей, отнявшим жизнь любимой жены Эдельрика, смысла его существования, и мне хотелось закрыть Андрасу уши, чтобы он больше этого не слышал.

– Ты должен был исчезнуть. Оставаться в Вашингтоне, в норе, куда ты забился, а вместо этого я узнаю, что ты вернулся в город прямо накануне выборов! Думаешь, сможешь меня обдурить?

– Ты мне солгал! – Андрас не отводил взгляда, в его глазах горело пламя. Он понял: в отце жила не ненависть, а безумная, болезненная одержимость. И каждый поступок Эдельрика лишь подтверждал это. – Я послушался тебя. Уехал. Сделал, как ты хотел. А несколько дней назад узнал, что то письмо так и не дошло до совета директоров. Кто‐то перехватил его раньше. Это ты сделал так, чтобы оно не дошло! Чтобы я уехал, а ты так и не выполнил свою часть соглашения. Ты пытался обмануть меня!

Я повернулась к Андрасу с замирающим сердцем. Эти слова дошли до меня не сразу – растерялась, не понимая, о чем он говорит.

Что это за история?

– Ты же не мог всерьез думать, что я поставлю свою подпись… Что воспользуюсь своим влиянием, чтобы помочь тебе спасти мать этой малявки? – Во взгляде Эдельрика смешались боль и гнев, он подошел ближе, будто нарочно провоцируя Андраса. – Что я стану вмешиваться в эту глупую затею ради твоего чувства справедливости? Какой же ты жалкий. Скажи, она хоть знает? – он произнес это с насмешкой, и у меня пробежал мороз по коже. – Знает, что ты сделал? Ты ей рассказал?

Разговор становился невыносимым. Эдельрик посмотрел на меня с хищным выражением лица, от которого у меня душа ушла в пятки. Я отпрянула, меня бросило в дрожь, и, прежде чем Андрас успел вмешаться, его отец сказал:

– Он пришел ко мне, потому что твою мать хотели вышвырнуть на улицу. Буквально умолял меня помочь. Посмотри, до чего ты его довела. Влюбился в тебя по уши.

– Закрой рот!

– Скажем так, в итоге она и без тебя выкрутилась. Я слышал, что на совет оказали такое давление врачи, что им пришлось пересмотреть свое решение, несмотря на собственные интересы. Она спаслась сама, не так ли?

Андрас резко толкнул его, чтобы тот отвел взгляд от меня. Эдельрик споткнулся и отшатнулся назад, врезавшись в письменный стол у книжного шкафа. В комнате раздался звон – Эдельрик провел рукой по резной поверхности, сметая все, что лежало сверху. Я застыла, не в силах дышать, грудь сжало, будто тисками, глаза расширились, и я медленно начала понимать, что произошло.

Краем глаза я увидела, как в зал вошел Сергей, а Радинка схватила его за руку, не давая вмешаться.

– У тебя всегда лучше всего получалось заставлять меня жалеть, что я родился! – Андрас схватил его за лацканы темно‐зеленого пиджака. – Ты никогда не мог смотреть мне в глаза, потому что видел в них свое отражение. В каждой черте, в нашем сходстве ты видел себя.

– Я? Это ты ее убил! – взорвался Эдельрик. – Она умерла из‐за тебя! Не смогла вынести, что родила тебя! Ты разрушил ее жизнь!

– Лжец! – крикнул Андрас. – Ты не позволил мне обратиться за помощью к психологу, наказывал меня за то, что сделал ты сам! Она никогда не взяла бы в руки пистолет, если ты не держал бы ее взаперти все эти годы. Это ты ее убил! И именно этого не можешь вынести! Ты обвинил меня, потому что не в силах принять, что виноват сам.

От этих слов в глазах Эдельрика вспыхнула такая ярость, что лицо его исказилось до неузнаваемости.

Я не могла поверить, что этот человек и правда отец Андраса, ведь родитель должен любить, защищать ребенка, жертвовать собой ради него… Отец – тот, кто держит тебя за руку, идет рядом по жизни, защищает твои мечты, как если бы они были его собственными. Но Эдельрик воплощал полную противоположность этому.

– Знаешь, какой сегодня день? День, когда все наконец закончится, потому что сегодня, дорогой отец, Коралин пошла в полицию и подала на тебя заявление.

Андрас нанес финальный удар. В глазах Эдельрика мелькнула такая ярость, будто он хотел растерзать сына голыми руками.

– Она узнала, что были и другие девушки, которых ты заставил подписать такой же договор, чтобы скрыть свои грязные поступки. И угадай, что было дальше? Она позвонила мне и сказала, что хочет покончить с этим. Ты правда думал, что я удалю те видео? Что я за все эти годы так и не стал умнее?

Андрас оттолкнул его:

– Тебя арестуют. Можете попрощаться с вашей предвыборной кампанией, советник Йорданов. И с жизнью – тоже.

Я застыла, не смея даже дышать, будто реальность стала настолько хрупкой, что могла рассыпаться от малейшего движения воздуха.

Наконец Андрас повернулся и пошел прочь. И в ту же секунду я увидела, как в глазах его отца вспыхнуло безумие, губы дрогнули, он нахмурил брови и зарычал. Злость ослепила его, в нем пылало дикое, неуправляемое желание уничтожить объект своей ненависти.

Эдельрик схватил острый нож для бумаги с письменного стола, и я увидела, как в воздухе блеснула сталь.

– Нет!

Первый удар пришелся в спину. Раздались крики, поднялась паника, и я бросилась вперед, даже не осознавая, что делаю. Андрас замер на секунду, затем потерял равновесие и врезался в книжный шкаф, опрокинув целую груду книг, прежде чем следующий удар распорол ему рубашку. Его глаза широко раскрылись от боли и недоумения, а тело обмякло.

Я увидела, как Сергей бросился на Эдельрика, как моя рука потянулась вперед, и в тот миг мир будто застыл: Эдельрик занес нож для бумаги вновь, на этот раз для смертельного удара.

Во мне все перевернулось, в глазах помутнело. Время замедлилось, превращая каждую секунду в пытку. Аромат магнолий смешался с запахом крови. Лезвие вошло в плоть с глухим звуком. Крики слуг превратились в далекое эхо, солнце, умирая, опустилось за горизонт, а пол закачался под ногами.

Я не могла дышать, по телу пробежала дрожь. Меня трясло от устремленного на меня взгляда, полного ужаса, – взгляда Эдельрика.

А потом я опустила глаза. По пальцам Андраса растекалась теплая, вязкая кровь, впитываясь в ткань прямо там, где из моего живота торчала серебряная рукоять ножа.

Андрас

«Подожди минуту».

Кровь стучала в висках. Разум кричал, захлебываясь от боли, каждый вдох давался с трудом.

«Хочешь сказать…»

В глазах потемнело. Хрупкая спина, прижавшаяся к моей груди, вздрогнула. Все плыло, мерцало, я с трудом осознал, что ее тело безвольно навалилось на меня.

«Королева чудес в конце умирает?»

Ее рука соскользнула, тщетно пытаясь ухватиться за книжный шкаф. Я услышал тихий всхлип в тот миг, когда подхватил ее, а она обмякла и рухнула мне на грудь. Мы вместе осели на пол, я попытался смягчить ее падение рукой. Нож со звоном ударился об пол, от него по плитам потянулась тонкая алая нить.

Эдельрика скрутили и зажали со всех сторон. Раздались крики, звук шагов, кто‐то звонил в «Скорую». Я не сразу понял, что произошло, потому что голова гудела, раны саднили, будто их раздирали когтями, все тело сводило от боли. Сознание затуманилось. Я не мог сфокусировать взгляд – видел только черные глаза перед собой.

– Мирея, – прошептал я в окружавшем нас хаосе.

Сердце гулко стучало в груди, с каждым ударом – все громче, все страшнее.

Она лежала рядом. Губы сжаты, глаза распахнуты, как у напуганного зверька. Грудь судорожно вздымалась, окровавленная рука прижата к животу, тело, из которого медленно уходила жизнь, мелко вздрагивало.

«Нет! Нет, нет, нет…»

– Я… я здесь. Смотри на меня. – Голос, в котором звучала отчаянная мольба, срывался, я с трудом говорил сквозь боль. – Слушай мой голос. Вот так, хорошо!

Подбородок у нее дрожал, она была не в силах сказать ни слова. Красное пятно быстро расползалось по ткани. Она дрожала, испуганная, растерянная. Ее тело каменело, но она не отводила от меня взгляда ни на миг. Она продолжала верить мне.

Я почувствовал, как это доверие разрывает мою душу на куски, отчего мне нечем дышать. Сердце бешено заколотилось, в глазах защипало, и я из последних сил пытался не смотреть на кровь, хлещущую из ее тела, чтобы она не увидела, что меня охватывает страх.

– Все будет хорошо. Я обещаю! – Сглотнув слюну, попытался задушить отчаяние, расползающееся внутри. – Ты справишься. Ты смелая. Самая смелая. Смотри на меня, все будет хорошо…

Ее грудная клетка судорожно поднималась – последняя попытка сопротивляться неизбежному. Лицо утратило всякий цвет.

Голоса вокруг нас сливались в гул, а секунды тянулись бесконечно долго, пока я умолял ее не засыпать.

К нам подбежали двое, прижали руки к ее ране, пытаясь остановить кровь, а из телефонной трубки доносились обрывки указаний медиков из ближайшей больницы. Кто‐то попытался помочь мне, но я раздраженно оттолкнул его, чтобы не мешал смотреть в ее глаза, полные мольбы.

Она хотела только одного, чтобы я успокоил ее, сказал, что все будет хорошо, потому что она верила только мне, только мне она доверяла. И я сделал то же, что и всегда, – солгал.

Боль разрывала меня изнутри, горло как будто сжала чья‐то железная рука, когда я сказал ей:

– Ты вернешься к маме. Станешь старше. Откроешь свое заведение, да? Повзрослеешь. Я уже вижу тебя – еще упрямее, еще смелее, чем сейчас. Ты идешь с высоко поднятой головой и сводишь с ума каждого, кто встретится тебе на пути, потому что так и не поняла, кто ты на самом деле. Твои мечты исполнятся, ты станешь счастливой, у тебя будет жизнь, которую ты заслуживаешь, потому что о таких, как ты, и слагают легенды, чтобы изменить финал.

Воздух обжигал легкие, превращая каждый вдох в мучение.

– Помнишь, однажды ты осталась со мной? Я сказал: «Останься!» – и ты осталась. Ты всегда делала все по‐своему, но тогда ты правда осталась.

Мысли путались. Я не мог вынести тяжести того, что видел. Это настолько ужасно, что я не мог поверить, что это происходит наяву.

«Нас здесь не было. Нет! Мы были дома. Она сидела на столе. У меня в руках – чашка горького кофе».

Меня била дрожь, руки до боли сжались в кулаки, пока я отчаянно пытался придумать хоть что‐нибудь, что могло бы прекратить эту невыносимую пытку, потому что она… она была моим чудом, воплощением моего рая, тем кусочком вечности, в которую я никогда не верил.

Она была той улыбающейся девочкой, что однажды украла мое сердце, теми слезами, которые я так и не пролил, моими искренними улыбками, которые не смел показать.

Она была моим маленьким драгоценным ураганом. И ни один компас не смог бы спасти меня от бури, которую она вызвала в моей душе́.

Мирея издала сдавленный стон. Ее пульс слабел, дыхание превратилось в тонкий свист. Я, сломленный, смотрел на нее, а она из последних сил старалась не отводить от меня глаз.

Хотелось вырвать из себя легкие, отдать ей дыхание, выпустить кровь до последней капли, подарить ей каждую клеточку своего тела и душу, как в легенде.

«Продолжай смотреть на меня, прошу! Не смотри по сторонам – смотри на меня, только на меня».

Боль размывала мир вокруг, сознание меркло, но я нащупал ее влажную ладонь и сжал изо всех сил, что у меня остались.

«Мы все еще в квартире – вместе, унас все в порядке. Вся жизнь впереди. Будем жить столько лет, сколько захотим. Ты злишься на меня понарошку, а я тайно в тебя влюблен. По утрам я просыпаюсь с тобой, Мирея. Просыпаюсь с тобой…»

В глазах жгло. Время неумолимо уносило из нее остаток жизни. И я понял, сколько лет провел впустую, ведь в них не было ее.

– Ты красива, как тогда, в детстве, – прошептал я дрожащим голосом. Ее глаза наполнились слезами, и я понял, что больше никогда ее не увижу. – Это была ты, Зверушка, – тихо сказал я, – та девочка. Когда я впервые тебя увидел, ты стала моей маленькой Аркадией. И это произошло не в Milagro’s. Это случилось, когда я был всего лишь сердитым, несчастным мальчишкой. Ты стала моим раем. Ты все это время жила во мне, даже не зная об этом.

Я сжал ее холодные пальцы, я любил ее так, как никогда не любил никого.

– Ты была моим самым светлым воспоминанием. Ты – каждое мое «когда» в прошлом, настоящем и будущем. Никто и ничто никогда не заменят тебя для меня.

«Любовь – это…»

Вот она, эта девочка, бежит, такая маленькая, к своей маме. Вот она смотрит на меня в первый раз – глаза глубокие, волосы непокорные.

Вот она, упрямая и гордая, краснеет, скрестив руки на груди.

Вот она и моя сестра на диване смотрят глупый мультфильм по телевизору.

Вот она улыбается в моей постели, как луч солнца, пробившийся сквозь стекло.

Вот она в каждом мгновении, когда она была моей, пусть даже сама об этом не знала.

Будучи всем тем, чем она воплощала для меня, невероятным чудом, моим прекрасным раем, Мирея слегка приподняла уголки губ, ладонь покоилась на животе, а волосы раскинулись вокруг головы, как звездная ночь. Слезы стекали по лицу, падая на пол между нами. В глазах, слишком больших для этого мира, еще жила решимость бороться до конца. Она улыбнулась в бесконечной боли, в радости, сотканной из всей ее нежной магии, и я впервые с тех пор, как стал взрослым, задыхался от подступивших слез.

«Хочешь сказать, что Королева чудес в конце умирает?» – «Нет. Она будет жить вечно».

Ее глаза не закрылись. Они остались спокойными, затуманенными, чуть приоткрытыми. Замершими на застывшем лице. В тот миг мир сузился до нас двоих.

– Зверушка, – голос срывался.

Глаза застилали слезы. Я слышал, как кто‐то бежит, как распахиваются двери, как голоса наполняют комнату. Но я не отводил от нее взгляда. Сжал ее теперь уже безвольную руку.

– Мирея…

«Ангел пришел за ней и вознес ее в небесное царство. Так именно Мирея стала королевой – Королевой…»

– Мирея! – прошептал я в отчаянии, пытаясь вернуть ее. Заставить остаться со мной.

Но она больше не дышала. Не двигалась. Не смотрела на меня. Ее сердце остановилось. Ее тело больше не страдало.

И она вернулась в ту квартиру. В те воспоминания, когда мы были вместе. Навсегда.

Я никогда не услышу звук ее голоса и робкий смех. Никогда не вдохну ее сладкий дерзкий аромат, не почувствую бархатное тепло ее кожи.

Я никогда не увижу, как она кривит губы, когда злится, как застенчиво просит взглядом, чтобы я погладил или поцеловал ее.

Я никогда не прикоснусь к ее лицу, не возьму ее на руки, не засну под звук ее дыхания рядом.

Она улыбнулась мне в последний раз. Ее душа ушла к звездам. Кто‐то посмотрит на небо ночью, увидит ее ослепительное сияние и найдет ее такой же прекрасной, как тот мальчик тринадцать лет назад.

И, глядя на этот светящийся след в небесах, владычицу над всем земным, назовет ее улыбкой рая.

Андрас

– Говорят, он не в себе.

– Знаю. Какая трагедия…

– Похоже, его переведут. Он никого не слушает, не спит. Встает посреди ночи, все опрокидывает, снимает капельницу. Совершенно неуправляемый.

– Кто‐нибудь пытался…

– С ним бесполезно говорить.

– Ему давали успокоительное?

– Не раз. Но, похоже, этого хватает только на несколько часов. Каждый раз, когда просыпается, устраивает скандал. Как будто зациклился на самоуничтожении. Раны все время открываются, потому что он не может лежать спокойно. Если так пойдет и дальше, его переведут.

– А то, что говорят, правда? Что он сын Йорданова? Того самого Йорданова?

– Черт возьми, Бренда! Очнись! Ты что, не видела, что творится внизу? Эти чертовы репортеры чуть не устроили штурм у входа утром! Охрана теперь на каждом углу – и мышь не проскочит. Все как с ума посходили. Я видела, как одна из медсестер поправляла прическу в туалете.

– Господи!

– По телевизору сказали, ему предъявили обвинения по семи статьям. Грязная история. Он чуть собственного сына не убил.

– А как сейчас парень? К нему прислали психолога?

– Он не хочет с ним говорить. Он вообще ни с кем не разговаривает.

– Ну он ведь до сих пор в шоке: ранение, кровь на полу, отец в наручниках… Неудивительно, что тебя попросили присмотреть за ним.

– Он только и делает, что спрашивает о ней.

– О ней? О ком?

– Ты что, не понимаешь? О той девушке. Той, что была рядом с ним.

– Ах вот оно что!

– Мы уже много раз пытались объяснить ему, но…

Мне надоело их слушать. Они болтали еще долго. Я не обращал на них никакого внимания, пока до меня не донесся звук удаляющихся шагов – одна из них ушла.

Ручка двери опустилась. В проеме появилась женщина средних лет с двойным подбородком. На ней была форма медсестры, волосы мышиного цвета стянуты в хвост. Она уже собиралась войти, но застыла, встретившись со мной взглядом.

Я стоял у распахнутого окна, скрестив руки на груди. В моих глазах читался очередной вызов, а в больничной рубашке я выглядел так, как будто сбежал из психушки.

– Вы знаете, что отсюда все слышно? – мой голос рассек тишину, как щелчок хлыста.

Фрэнсис, моя медсестра, страшная сплетница, обожавшая совать нос в чужие дела, открыла рот да так и замерла, не зная, что сказать, а потом, чтобы выйти из положения, снова сорвалась на крик:

– Я вам уже тысячу раз говорила, что нужно лежать спокойно! Не заставляйте меня снова звать охрану!

– Так ведь ты моя охрана, разве нет?

– Это больница! Вы меня поняли? Здесь нельзя делать все, что вам вздумается!

Боже, она ведь права. В прошлый раз застукала меня с сигаретой и устроила настоящий скандал, но я лишь уставился на нее глазами безумца.

Я не шел на контакт. Из меня вышел никудышный пациент. Если меня до сих пор не вышвырнули отсюда пинком под зад, то лишь из‐за вспышек камер у стен больницы, да и врачебная этика требовала заботиться о пациентах, даже о придурковатых.

– Мистер Йорданов! – рев журналистов снова ворвался в мою комнату на первом этаже через открытое окно. Они уже несколько дней осаждали парковку, и я обернулся, глядя на них через плечо.

– Сюда! Мистер Йорданов, пару слов!

Я уже наговорил им достаточно, и слова те были далеко не цензурные. На этот раз я ограничился средним пальцем.

– Ведите себя как взрослый человек! – снова завопила Фрэнсис, она, казалось, увядала прямо на глазах, измученная попытками держать меня под контролем. – И закройте наконец это чертово окно!

Я сделал, как она сказала, захлопнул окно и обернулся к ней. И тогда заметил, что ее руки крепко сжимали спинку инвалидного кресла.

Я посмотрел на него так, будто хотел испепелить взглядом.

– Ты же не думаешь, что я туда сяду.

– Вас ждут на перевязку. Напоминаю: вы лежите здесь из‐за травм. Помните, что вам наложили двадцать пять швов или нет? – выпалила она.

Я уставился на эту металлическую ловушку, чуть склонив голову, потом поднял глаза – на лице Фрэнсис отразилась смесь злости и отчаяния.

Фрэнсис, Фрэнсис, Фрэнсис…

Милая Фрэнсис.

Она напряглась, когда я одарил ее наглой улыбкой. Отошел от окна, залитого июньским солнцем, и медленно двинулся к ней. Шаги спокойные, уверенные, движения выверенные. Я приближался, как прирученный хищник, с которого она не сводила глаз ни на секунду. Остановился прямо перед ее морщинистым лицом, возвышаясь над ней на целую голову. Она мне в матери годилась, но это не помешало мне тихо и соблазнительно произнести:

– Я весь твой, Фрэнсис.

Она покраснела как рак и ткнула в меня пальцем, пытаясь говорить связно:

– Даже не думайте меня обмануть! И перестаньте ухмыляться!

Разумеется, я этого не сделал. Продолжал улыбаться и послушно уселся в кресло как примерный пациент, спокойный, покладистый, даже насвистывать начал.

Эта тряпка, что они на меня натянули, давила в плечах, и у меня от нее чесалось все тело, но я вел себя смирно, пока она откатывала кресло назад. Через мгновение уже везла меня по коридору, как ручную обезьянку. Надо отдать должное – силы у нее хватало: я весил как минимум вдвое больше ее, но она не сбавила темпа ни на секунду.

Когда мы добрались до лифтов, Фрэнсис достала служебную карточку и нажала на кнопку. Закатила меня внутрь и выбрала этаж, на котором расположено отделение рентгенографии.

Я уставился на экран на стене лифта, следя за крошечными стрелками, индикаторами движения дверей. Руками вцепился в подлокотники и, как только прозвучал сигнал закрытия, рванул вперед. Оттолкнулся от ручек кресла и выскочил наружу за мгновение до того, как створки перекрыли бы путь к побегу.

Раны отозвались острой болью, в висках застучало от резкого движения; я пошатнулся, а из кабины лифта донеслась яростная ругань медсестры, поднимавшейся вверх на обследование.

Прощай, Фрэнсис!

Эта святая женщина обыскала весь госпиталь. Гналась за мной, будто одержимая.

На самом деле ей понадобилось совсем немного времени, чтобы сложить два и два и понять, куда я подевался, ведь было лишь одно место во всем здании, куда я мог направиться.

Клянусь, я даже почувствовал, что она приближается вихрем злости, будто стадо обезумевших антилоп гну мчится за мной, чтобы вернуть обратно.

И когда она ворвалась в комнату с перекошенным от гнева лицом, растрепанным хвостом и взглядом человека, который с радостью меня придушил бы, я не шелохнулся. Сидел там, где был. Мои ноги были скрещены на чужой кровати. Спина упиралась в пластиковое изголовье. Рука обнимала хрупкие плечи, и, надо сказать, их обладательница была куда послушнее меня.

Попробуй теперь отними ее у меня… ну же.

– Вон! Немедленно вон! – каркнула Фрэнсис.

Мирея подняла нежное лицо. Ее волосы защекотали мой подбородок, кончик носа коснулся шеи. Она посмотрела на меня бездонным взглядом, от которого перехватывало дыхание: ее черные глаза были полны жизни и сияли светом, украденным у звезд.

– Ты опять сбежал?

– Нет.

– Конечно сбежал! И я не собираюсь снова гоняться за ним по больнице и накладывать швы в третий раз! Это уже слишком! – взорвалась Фрэнсис. – Я иду к директору!

Фрэнсис ушла за подмогой, и я понял, что у меня остались считаные минуты. Меня уже перевели в другое крыло больницы, в отдельную палату, решив, что я слишком травмирован произошедшим и нуждаюсь в постоянном наблюдении. Впрочем, я не мог их винить: когда твой отец, вместо того чтобы играть с тобой в футбол, пытается располосовать тебя серебряным ножом для бумаг прямо перед девушкой, которую ты привел домой… ну, тут у любого произойдет сдвиг. Так что я их понимал, если честно, но даже в ошейнике и в клетке чувствовал бы себя свободнее.

– Ты не можешь вести себя как нормальный человек?

– В глубине души она меня обожает.

– Она бы скорее отдала тебя на съедение каннибалам.

Я глухо рассмеялся. Иногда смех все еще отзывался болью: кожа вокруг ран неприятно натягивалась, от каждого глубокого вдоха швы как будто расходились. Повязки были затянуты так туго, что я едва мог пошевелиться, и я был уверен: Фрэнсис так наказывала меня.

Милая Фрэнсис.

– Если будешь продолжать в том же духе, тебя выгонят.

– Все равно выгонят. Мои раны почти поверхностные. – Я взглянул на кактус, который кто‐то поставил на ее тумбочку. С тех пор как она призналась, что это тот самый Тимми, к которому она когда‐то собиралась «вернуться», мне казалось, что эта самодовольная колючка смотрит на меня с вызовом. – Где твоя мать?

– Поехала домой. Врачи ей посоветовали немного отдохнуть. Прошло уже несколько дней, но она до сих пор не отошла от того ужаса, через который прошла из‐за меня. – Мирея нежно провела пальцами по моему запястью. – Говорит, хочет с тобой поговорить. Узнала… ну, я рассказала ей, что ты пытался сделать ради нее.

– Господи, нет! Ты ей рассказала? – простонал я, оглядываясь вокруг будто в поисках спасения, на лице застыли упрек и бессилие.

Она посмотрела на меня так, словно иногда вообще не понимала меня.

– Конечно, рассказала. Обо всем. И Руби с Джеймсом тоже… Кстати, Руби принесла мне Twinkies18. Будешь?

Я цокнул языком с явным недовольством. Уже собирался сказать что‐то неприличное, но сдержался.

– Почему ты все время пытаешься накормить меня какой‐нибудь гадостью?

– Ну попробуй кусочек!

Я поддался, когда она буквально засунула эту сладкую дрянь мне в рот. Все слиплось – язык, зубы, даже мысли. Я только и думал, куда, черт возьми, подевались те больничные правила, когда разрешали приносить пациентам только бульон и картофельное пюре. Губы у Миреи сладкие, как сахар, но пристрастия у нее отвратительные.

– Ну как? Нравится?

– А можно запить это «Доместосом»?

– Идиот.

Я проглотил эту несъедобную массу и понадеялся, что добавки не последует. Мирея осторожно устроилась удобнее рядом со мной. Кровать была приподнята, чтобы ей было легче дышать, и боль не так мучила. Я всегда садился с противоположной стороны от капельницы с лекарствами. Обнимал ее осторожно и бережно, стараясь нигде не надавить. Мирея останется здесь еще довольно долго.

– Они все время называют тебя Йордановым. Это… странно.

– Я уже много лет не откликаюсь на эту фамилию, – пробормотал я, – и начинать не собираюсь.

– Мне тоже больше нравится Райкер, если тебе интересно.

Она опустила голову мне на плечо. А я просто вдыхал ее запах, слушал голос и убеждался, что сердце под больничной рубашкой бьется.

Она перебирала мои пальцы и рассказывала, что те два болвана, ее друзья, наконец‐то поцеловались. А для меня было достаточно просто слышать, как она дышит, чтобы забыть о кошмарах, которые снились по ночам, чтобы понять: вот единственное обезболивающее, на которое я согласен.

Каждый раз, закрывая глаза, я снова видел тот день. Опять чувствовал, как она падает мне на грудь. Снова переживал те чудовищные минуты, когда она угасала. И не понимал, где нахожусь.

Я вскакивал, опрокидывал все вокруг, вырывал иглу капельницы в бреду. Сознание все еще туманилось от ужаса, и я так отчаянно хотел увидеть ее.

Ее спасли буквально чудом. Вытащили, что называется, за волосы, ведь ее ноги уже ступали по небу целых полторы минуты. Она гуляла среди звезд, плыла сквозь их сияние.

Вычерчивала узоры в ночи, пока медики не кинулись к ней: остановили кровотечение и прижали к ее груди холодные пластины дефибриллятора. Мне понадобилось время, чтобы перестать вздрагивать от воспоминаний об этих разрядах, чтобы они не вырывали меня из сна.

Чтобы убедить себя по‐настоящему, что здесь, в этом мире, она по‐прежнему рядом, придает смысл каждому дню, заставляет ревновать к ее кактусу и пичкает меня всякой дрянью, говоря: «Только попробуй».

Я заметил, что в палате до странности тихо. Когда я только встретил ее, она почти всегда молчала, а теперь не замолкала ни на секунду. Приподняв бровь, я с подозрением посмотрел на нее.

Она чуть наморщила нос, из‐за приоткрытых губ виднелся краешек зубов. Она улыбалась.

– Значит, я твой маленький рай?

Я стиснул зубы. Что за…

Постарался не отводить взгляда, хотя плечи напряглись, и я почувствовал непривычное обжигающее покалывание на щеках. Молча обвел комнату глазами, но Мирея переплела свои пальцы с моими, решительно требуя внимания, и спросила:

– Ну?

Я упрямо уставился в одну точку и нахмурился, тогда она прижалась головой к моей груди, будто хотела сделать нашу близость еще ощутимее.

– Да, – с усилием ответил я.

– Не расслышала, – поддразнила она.

Теперь отвратительные сладости, которые она в меня запихивала, показались мне мелочью. Я злобно покосился на кактус, из которого торчал нелепый цветочек, и был готов поклясться, что он надо мной смеется. Подлый ублюдок!

– Да. Ты мой рай.

Комнату озарил яркий свет. Мирея улыбнулась, и ее глаза засияли радостью, как два прожектора. Эта улыбка – призыв быть счастливым, поверить в сказки со счастливым концом – убедила меня, что Стивен Кинг был прав: «Любовь – древний убийца».

– А ты – мой, – прошептала она. Если бы ее улыбка была рисунком, ребенок раскрасил бы ее, выходя за контур, искренне, порывисто, с восторгом, что вот‐вот прорвется наружу. – Везде и всегда.

Мое лицо оставалось непроницаемым. Но сердце, этот проклятый предатель, как с цепи сорвалось и бешено забилось. Я сглотнул, стараясь не выдать волнения. Я никогда не мог совладать с чувствами, когда дело касалось ее. Впрочем, Мирея всегда делала все, чтобы стать той самой бурей, перевернувшей мою жизнь.

– Я люблю тебя, Андрас. Люблю за пределами человеческих сил.

Она посмотрела на меня так, что смысл этого взгляда, наверное, могли понять только звезды, потом подняла голову и потянулась ко мне. Я наклонился и прижался к ее губам. Это был медленный, глубокий поцелуй, словно я пытался прикоснуться к ее душе́. Я провел языком по ее губам, запомнил их форму и вновь поцеловал, чтобы на вкус ощутить то самое чувство, которое она пробудила во мне много лет назад на улице своим взглядом и лицом, на которое мягко падал снег.

Мы были далеки от выздоровления. Мы еще не обрели ни покой, ни внутреннее равновесие, наши шрамы не зарубцевались.

У меня все еще была куча проблем, а она только начинала понимать, как, черт возьми, жить в этом мире. Нам еще предстояло справиться с некоторыми переживаниями – не дать им поглотить нас, лишить аппетита, голоса и сна. Нам предстояло научиться не сдаваться при мысли, что даже самое прекрасное обязательно когда‐нибудь заканчивается.

Но, может быть, под тем дождем можно было и танцевать. Вместе. И смерть мы победили. Да, черт побери, именно так.

Мы попробовали небо на вкус. Перекидывались остротами через дуги созвездий. Купались нагишом в Млечном Пути, сушились под дуновением солнечного ветра, видели, как туманности принимают форму наших снов.

Мы узнали, что рай существует, и он вовсе не совершенен, нет, к черту это. Он именно такой, как надо.

Рай маленький, и часто он прямо перед тобой. Иногда бесит тебя, бывает ворчлив, строит из себя недотрогу, его сияние ослепляет, иногда его приходится держать крепко. Иногда – заслужить. Но именно поэтому он единственный для нас. И именно поэтому он будет всегда всем тем, что невозможно заменить.

Полтора года спустя

– Думаете, ему понравится?

– Конечно понравится.

– О боже… Может, это все же перебор?

Мы повернулись к Джеймсу. Я слегка оскорбленная, Руби – с возмущенным возгласом. Он втянул голову в плечи, как всегда, когда оказывался в меньшинстве, что, впрочем, случалось нередко.

– Ну или он убежит сломя голову, или женится на тебе. Третьего не дано. Я бы, пожалуй, сбежал.

– Ты, как всегда, ничего не понимаешь. Тебе вообще неизвестно, что такое романтика, – фыркнула Руби и недовольно задрала нос.

Джеймс посмотрел на нее с видом обиженной старой девы и сунул руки в карманы.

– Я умею быть очень романтичным.

– Ага. Напомню, ты предложил встречаться, протянув мне мармеладное кольцо из пачки чипсов с паприкой.

– Но я же тогда поцеловал тебя так, что у всех дыхание перехватило! – возмутился он, с гордостью вспоминая тот судьбоносный момент, когда он больше года назад распахнул дверь женской раздевалки и, несмотря на вопли и посыпавшийся на него град обуви сотрудниц клуба, подошел прямо к Руби, в удивлении замершей у своего шкафчика. Он поцеловал ее под хор возмущенных криков, тут же сменившийся восторженным визгом, и они слились в горячем поцелуе на глазах у всех. Остальные свистели и крутили над головами футболки.

– Все потом говорили, что это было как в кино.

– Да‐да, ладно, – согласилась она, делая вид, что ей все равно, хотя очевидно, что она все еще таяла при виде Джеймса. Он мог бы показать ей домик из спичечных коробков, и она все равно сочла бы это шедевром современного искусства.

– Просто ты не можешь смириться с тем, что кто‐то романтичнее тебя. Так лучше?

– Джейми. – Тоненький голосок привлек наше внимание. Две перепачканные краской ладошки держали лист, испещренный каракулями: оранжевый человечек с улыбкой, похожий на перевернутый треугольник. У него были уши и усы, как у кота. – Смотри, это ты.

Он издал протяжное, очень убедительное «Вау!», а потом, довольно подмигнув нам, добавил:

– Я ей нравлюсь.

– Ей все нравятся, даже Мирея.

– Эй! – возмутилась я.

Я погладила Олли по голове, но она тут же вывернулась, стоя в полосатых гольфиках, которые я надела на нее утром.

Теперь, когда ей было уже три с половиной, она не сидела на месте ни секунды: крутилась как юла, бегала по дому, воровала мою косметику, чтобы рисовать на стенах, и бесконечно щебетала свои «почему?».

«Почему солнце желтое? Почему птички летают? Почему нельзя есть мороженое на завтрак? Почему Энди так долго торчит в ванной, когда ты принимаешь душ?»

Этот проказник Энди прикрыл лицо рукой и тихо рассмеялся, когда она задала последний вопрос, а я покраснела до корней волос.

У Олли появился воображаемый друг по имени Арнольд, с которым они постоянно пускались в приключения. А ее любимый мультфильм – «Принцесса‐лебедь».

Она сходила с ума по этому идиоту, принцу Дереку, но мы над этим работали. В конце концов, отчасти в этом была и моя вина.

– Не влюбляйся в меня, крошка, – сказал Джеймс и подмигнул Олли, как настоящий сердцеед, – я для тебя слишком взрослый.

– Вам уже пора, – я посмотрела на экран телефона и поняла, что времени осталось в обрез. – Он вот‐вот будет здесь.

– Да, но ты хотя бы переоденься. Эта толстовка ужасна.

Я гордо посмотрела на него поверх надписи «Доброе утро, и пошли все на хер» и с трудом сдержала «Еще чего?» в ответ.

Наконец Руби вытолкала Джеймса за дверь, на прощание помахала мне и заставила пообещать, что я обязательно позвоню и расскажу, как прошел вечер. Олли в это время снова засеменила в сторону кухни, и в водопаде ее рыжеватых волос отразились последние отблески ноябрьского заката.

С каждым днем она все больше напоминала Коралин. Они были похожи в каждой мелочи – в мимике, в движениях. Мое присутствие часто сбивало ее с толку. По мере взросления Олли начала понимать, что я ни ее мать, ни сестра, хотя когда‐то я перестала быть для нее Ола и стала Эя.

Но возвращение Коралин в ее жизнь поколебало ту особую привязанность, что когда‐то Олли испытывала ко мне.

Прогулки в парке, выходные, проведенные вместе с Коралин, восстановили ту близость, которую Олли так отчаянно раньше искала во мне. Со временем это расставило все на свои места в ее памяти, и ей стало сложно понять, кто я для нее.

Теперь она улыбалась мне не так, как раньше, не бежала ко мне обниматься, не смотрела с тем обожанием, от которого у меня сжималось сердце. Я понимала, что она взрослеет, и это естественно, что ее чувства и отношение к людям меняются, и все же для меня она все равно оставалась той самой маленькой девочкой.

Когда‐то мне было бы все равно. Но теперь…

Я вздрогнула, заслышав скрежет ключей во входной двери. Сердце бросилось вскачь, как взбесившийся жеребенок, – Андрас пришел. И наверняка столкнулся с той парочкой в коридоре.

Я лихорадочно огляделась по сторонам, раздумывая, не спрятаться ли, кинулась на кухню, потом в коридор, запуталась в собственных ногах и в конце концов застыла посреди комнаты как полная идиотка, чувствуя себя пойманной с поличным, когда послышался скрип двери. Она открылась, и в квартире воцарилась гробовая тишина.

Как и в другой раз, он застал меня посреди своей гостиной: красная как рак я замерла, сцепив руки перед собой. На лице застыло виноватое выражение. А на стенах – безумный калейдоскоп.

Андрас моргнул и остановился на пороге. Я снова украсила его квартиру всем, чем вздумалось, и теперь он разглядывал этот хаос с той самой наглой ухмылкой, от которой я, к своему несчастью, всегда теряла голову.

Куда ни глянь – наши совместные фотографии, дурацкие гирлянды, распечатанная переписка со смешными сообщениями из моего «Избранного». Помятые записки, что он оставлял по утрам, пока я еще спала; названия наших любимых песен, приколотые цветными кнопками; фразы, ставшие «нашими», – они напоминали мне каждый день, какой абсурдной и прекрасной была мелодия, что только он умел пробуждать в глубине моей души.

От одной стены к другой тянулась рождественская гирлянда с карточками «наших» дат – я взяла ее из коробки с украшениями.

– П-п‐привет, – пробормотала я, как вор, которого застукали на месте преступления. Я понадеялась, что он не сбежит в ужасе, и выдавила нервную улыбку. – Сегодня двадцатое ноября. С днем рождения!

Андрас не шелохнулся, рука продолжала сжимать дверную ручку, он стоял неподвижно, словно статуя, и смотрел на меня голубыми глазами. От его взгляда у меня по коже побежали мурашки, сбивая меня с толку.

Вдруг я поймала себя на мысли, что Джеймс был прав: пожалуй, я слегка переборщила. Но было уже поздно – нормальной меня он все равно не сочтет.

– Я знаю, ты не любишь всякие безделушки и прочую ерунду, – начала я, пытаясь хоть как‐то снять напряжение. Он молчал, и я не имела ни малейшего понятия, что творилось у него в голове. – Я не знала, что тебе подарить, потому что мне казалось, что все недостаточно хорошо для тебя. Я думала об этом днями и ночами, ломала голову… Мне хотелось, чтобы ты почувствовал себя особенным, чтобы увидел себя таким, каким тебя вижу я, чтобы почувствовал, как сильно я тебя люблю. Вот я и решила показать тебе, как счастлива, что ты существуешь.

Господи, какой позор! Мне до одури хотелось все бросить и сбежать, спрятаться под плюшевыми медведями Олли. Но я заставила себя остаться, пусть и выглядела полной идиоткой, и попытаться объяснить, как он пробрался в этот пустой враждебный уголок, который назывался моим сердцем.

– Это мы. Каждый момент, который мы прожили вместе. Только, пожалуйста, не смейся… Видишь, если идти по огонькам гирлянды, все в хронологическом порядке. Ты впервые купил мне завтрак – я указала на записку с надписью «Зверушка». Я тайком сохранила ее и теперь умирала от стыда. – А вот – осталась у тебя ночевать и съела твою «Нутеллу»… – еще один смятый клочок бумаги, исписанный моим корявым почерком.

– Здесь – билет с нашего первого похода в кино. Очередной «Форсаж», на который ты потащил меня, потому что там «тачки офигенные». А вот это – прошлое Рождество, в доме твоей мамы, когда я подарила тебе ужасный шарф, который ты заносил до дыр. Здесь – момент, когда Олли начала ходить. Она шла к тебе. Ты тогда так мило улыбнулся, что я просто не могла не сфотографировать. А это я оставила отпечатки обеих рук у тебя на спине пеной для бритья, чтобы изобразить белые крылья. Это все – когда мне было так хорошо рядом с тобой. А вот это – когда мы ссорились, а потом мирились. Как видишь, немало, но все же… – Я прокашлялась, запутавшись во всей этой ерунде, и попыталась не потерять нить. – Это каждый миг, связанный с тобой, каждое теплое воспоминание, каждая мелочь – я берегу их. Ты огромный, сложный, иногда немного странный, но настолько яркий, что озаряешь все вокруг. Ты состоишь из множества надломленных мгновений, и некоторые из них я потихоньку выудила из тебя… И, может быть, я могла бы просто купить тебе какой‐нибудь глупый брелок, вместо того чтобы вести себя как сумасшедшая, разукрашивая твою квартиру, пока тебя нет дома, но… Ну ты понял, – подвела я итог. – С днем р‐рождения!

Меня вдруг очень захотелось, чтобы он и вправду сбежал. Я даже подумывала выгнать его или притвориться, что это всего лишь шутка, рассмеяться и сказать, чтобы не обращал внимания на этот бардак, что это, мол, школьный проект Олли… Хотя ей до школы еще как до Луны. Только теперь я поняла, насколько жалкой и детской выглядела моя затея. Но я никогда не умела толком показывать свои чувства.

Андрас не двинулся с места. Он смотрел на меня через комнату ледяным пронизывающим взглядом. Я почти физически почувствовала, как воздух вокруг нас сгущается, и, если бы он продолжил молчать, то я, наверное, просто задохнулась от того, как быстро билось сердце.

Нужно признать, кто‐то там, наверху, явно решил повеселиться. Чтобы послать в этот мир такого, как он, нужно было обладать настоящим чувством юмора. Иногда среди ночи я касалась его носа пальцем, просто чтобы убедиться, что он настоящий, с нереально красивым лицом и непослушным сердцем – он морщился и отворачивался.

Наконец Андрас отлип от дверного косяка и подошел ко мне. Он двигался с той же ленивой грацией, что и всегда, и, когда остановился рядом со мной, я посмотрела на него.

– А тот случай, когда ты пожелала мне мучиться поносом, вошел в твой список? – спросил он.

Я сглотнула ком в горле:

– Этого здесь нет.

– А когда запустила в меня резиновой уточкой?

– Тоже нет.

Он провел рукой по моим волосам, и я ощутила его дыхание на щеке.

– А те разы, когда ты посылала меня к черту?

– Здесь не так уж много места…

На его лице заиграла улыбка, он склонил голову набок:

– Значит, многое пропущено…

– Я старалась, как могла.

– Ммм…

Я посмотрела на его губы, и у меня слегка задрожали колени. Сердце грозило выскочить из груди, переполняя меня жгучим желанием поцеловать его, раствориться в нем, нырнуть в его северное сияние и больше не возвращаться. Он обхватил мое лицо руками, теплые пальцы скользнули по щекам, и я вздохнула, будто все это происходило впервые.

Хотя прошло уже больше года, мы все еще приходили в себя. Но все было не так уж плохо.

Мама больше не пела. Да, она отказалась от своей мечты, но выглядела умиротворенной, часто приезжала ко мне и снова начала жить нормальной жизнью.

В Milagro’s ничего не изменилось: Кристин меня ненавидела, Зора, как обычно, кричала, но чаевые были щедрыми.

Джеймс и Руби то сходились, то расходились – запутанная история, но, в общем, ничего необычного.

Андрас недавно начал ходить к «одному типу» – так он его называл.

Хотя, по правде, дела у них шли не особенно гладко. В первый раз Андрас ушел, хлопнув дверью и послав к черту всех, кто попался ему на пути.

Мне буквально пришлось притащить его обратно за ухо, чтобы он извинился за свое поведение, но больше я не вмешивалась: знала, что нельзя заставить человека открыться, если он сам этого не хочет.

Андрас порывист, раздражителен, неуправляем. Годы равнодушия и жестокости, когда ему отказывали в любви и тепле, сделали его недоверчивым, жестким, острым, как лезвие гильотины. В нем почти не было места для мягкости или уступчивости, и каждый, кто пытался приблизиться к нему, рисковал порезаться.

Он вернулся в тот кабинет с видом человека, приговоренного к электрическому стулу, и целых три раза сидел молча, с яростью уставившись на психотерапевта напротив, будто он силой заставил Андраса прийти. Однажды Андрас вскочил, собираясь снова уйти, но потом вспомнил, что все равно придется платить за сеанс, и сел на место еще более злой, чем прежде.

Я не питала особых надежд, что он станет ходить туда и дальше. В глубине души я никогда не верила, что существует универсальный путь к исцелению. Моя мать была кометой, пронесшейся по небу между чужих искалеченных судеб, одной из тех, кому повезло больше, чем другим. Она стала редким исключением, ведь не всегда даже самые добрые намерения способны исправить прошлое.

Но я все равно ценила, что он старается – ради себя, ради Олли.

Я не знаю, сможет ли он когда‐нибудь простить себя.

По ночам ему иногда снились кошмары: в некоторых я просила его принести что‐то из комнаты, и, когда он открывал ящик, видел там то, что когда‐то отнес своей матери.

Мы собирали осколки наших душ, и нам предстоял долгий путь. Но, в сущности, у нас все впереди. Наша история только начинается.

А случится ли счастливый конец, зависит от того, где остановить повествование.

Андрас опустил ворот моей толстовки и нежно поцеловал меня в плечо. Я закрыла глаза, наслаждаясь мягким и обжигающим прикосновением его губ.

– Я тебя… – произнес он с лукавой улыбкой, но, встретившись со мной глазами, осекся, смутившись, как будто его поймали за чем‐то неприличным. Он отвел взгляд, смотрел по сторонам – куда угодно, только не на меня. – Тоже люблю. Немного.

Я нахмурилась, поджала губы и посмотрела на него исподлобья.

– Как это немного? – возмутилась я, вспомнив, чего мне стоило первой признаться в любви.

То, как мы говорили друг другу нежности, всегда походило на перепалку. Я знала, что он не любит показывать слабину, и, надо признать, иногда он все же старался быть милым. Но мне все равно ужасно хотелось его придушить.

– Ну немного. Не так уж сильно. Очарование – точно не твоя сильная сторона, – ответил он, глядя на меня с обычной нахальной ухмылкой.

Я прищурилась:

– Благодари судьбу, что сегодня твой день рождения, а то я швырнула бы в тебя еще одну уточку.

Он рассмеялся. Я часто заставляю его смеяться. Это то, что я больше всего любилю в наших отношениях.

Совершенно очевидно, что Андрас на самом деле находит меня очаровательной. Просто выражает это… по‐своему.

– Твоя сестра на кухне, – предупредила я.

Но он оставил еще один поцелуй на моей шее, затем на подбородке. А я, пятясь, повела его через гостиную, держа за цепочку с кулоном «роза ветров». Несмотря на его внушительные габариты, он послушно шел за мной, пока мы не уперлись в стену, он наклонился и поцеловал меня в губы.

И внутри снова вспыхнуло то самое чувство счастья, от которого на сердце становилось так легко, а душа летала, как на крыльях. Та невидимая сила, что связала нас двойной нитью сначала в детстве, потом уже взрослыми, соединила наши жизни. Я ощущала серебристые нити между пальцами, между ресниц, на коже; они сплетались в кружева вдоль позвоночника, обвивали мои шрамы, вышивая узоры на губах и заполняя каждую частичку сердца.

И это… это, пожалуй, идеальный момент, чтобы закончить историю, потому что в глубине души я всегда знала – нас связало не провидение, не судьба. Никто не писал сказку, где для меня все предначертано.

Нет, это нечто иное, более мощное. То, чему невозможно противиться. То, что могло случиться только между такими, как мы.

Наши раненые души встретились и столкнулись как цунами, обрушившееся на коралловые рифы.

Землетрясение, расколовшее свод небес, уничтожило галактики и разорвало полотно мироздания, только чтобы обнажить сияющее чудо, спрятанное в нас.

Наша история тоже в своем роде маленькое чудо.

Может быть, именно это и происходит, когда падший ангел встречает ураган. Наверное, так и рождаются те самые необъяснимые Аркадии.

Неважно, как это стало возможным. Имело значение только одно: что бы ни принесло будущее, мы все равно найдем свой способ заставить звезды заплакать.

Когда живешь с какой‐то историей так долго, а потом держишь ее в руках, это вызывает странное чувство.

В твоем воображении история имела свой цвет – точный, но неуловимый, размытый, но ясный, привязанный к мгновению, но вне времени. А когда она обретает форму, в ней всегда остается что‐то твое и уже не твое, и, пожалуй, именно это сбивает с толку – осознание того, что она стала самостоятельной, просто выйдя за пределы твоей головы.

Хочу поблагодарить издательство за то, что на протяжении стольких лет делит со мной этот путь, участвуя во всех проектах с той преданностью и профессионализмом, о которых мечтает любой автор.

Благодарю своих коллег‐писательниц, хотя я все еще называю их так, они уже давно стали для меня чем‐то бо́льшим. Спасибо вам за постоянную поддержку и участие.

Благодарю свою семью, которая всегда рядом – во всем, при любом моем решении или трудностях, несмотря на усталость, которую это им порой приносит, и на мои творческие безумства, которые им приходится терпеть.

Благодарю также моих лучших подруг – тех, кто делает меня самой собой даже в самые темные моменты. Спасибо вам за терпение, доверие, за ту безмерную нежность, с которой вы всегда давали понять: пусть дороги порой расходятся, но есть связи, которым неведомо расстояние.

И, наконец, хочу поблагодарить всех вас – моих читателей и тех, кто просто взял эту книгу в руки и сейчас читает эти слова в конце долгого пути. Я надеюсь, что эта история сумела что‐то вам подарить, и Мирея с Андрасом, как бы ни были они далеки от совершенства, смогли поделиться с вами своими Аркадиями.

Был момент – и моя редактор это подтвердит, – когда Мирея действительно собиралась «уйти к звездам» и остаться там навсегда. В этой самой главе, как вы, наверное, догадались, она должна была повторить судьбу королевы из легенды.

Но если верно, что принести себя в жертву значит поступиться всем ради другого, то верно и то, что «Стигма» и «Аркадия» рассказывают совсем о другом: не о судьбе, не о роли, предначертанной нам с рождения, не о заранее написанном сценарии, который ведет к неизбежному финалу. В детстве жизни Андраса и Миреи действительно пересекаются всего на одно крошечное мгновение, такое абсурдное и мимолетное совпадение не имеет ничего общего с роком и связано с чем‐то куда более невероятным.

Скажу то, что уже говорила в благодарностях к «Стигме»: невозможно всегда быть красной девицей в лесу или принцессой с лилиями в волосах и короной из яшмы. Иногда мы просто те, кто мы есть.

И если Коралин – принцесса, воплощающая все, чем, по‐нашему мнению, мы должны быть, все идеальное, что кажется возможным, но на самом деле не существует, то Мирея – это все, чем мы являемся на самом деле: в нашей неуклюжести, в злости, в неуверенности, в упрямстве. Смысл не в том, чтобы быть героями с удивительной судьбой, а в том, чтобы оставаться верными себе и понимать: некоторые вещи приходят к нам иначе, не так, как мы ожидали, но от этого они не становятся менее важными.

Есть мгновения, когда думаешь, что весь мир рушится, и целые периоды жизни, в которых, кажется, нет ни луча света. Я всегда считала, что ад – это не место, а момент, и мне хотелось выразить это именно по‐своему. Не знаю, узнал ли кто‐то себя в этой истории, но я желаю, чтобы в каждом трудном «когда» в вашей жизни всегда находилось другое – то, что заставляет вас чувствовать себя в раю.

Иногда нелегко распознать те волшебные мгновения, я знаю, но попробуйте крепче держаться за свои Аркадии: они рядом – в улыбке, которую вы никогда не забудете, в том миге, когда вы чувствовали себя любимыми, понятыми и счастливыми, в каждой минуте, в каждом часе или дне, что останется в сердце навсегда.

Некоторые из них могут показаться вам пустяковыми – неважно. Важно лишь то, что вы чувствовали в тот момент.

Всегда берегите их!

Мирея и Андрас продолжат создавать свои. И если когда‐нибудь вы вспомните их историю, то представьте, как они сначала берутся за руки, а потом начинают подшучивать друг над другом.

Потому что именно такими они хотят остаться в вашей памяти. В конце концов, вы о них уже все знаете.

До скорого…

Увидимся там, где начинаются сны и заканчиваются страхи. Навсегда.

Орсон Уэллс (1915–1985) – американский режиссеер и писатель XX века.

И в Аркадии я (лат.).

Марка газированного напитка.

Латинское написание фамилии Yordanov, отсюда буква Y на семейной монограмме.

Георг Лихтенберг (1742–1799) – немецкий ученый и философ XVIII века.

Наиболее мощная заводская версия спортивного автомобиля Chevrolet Camaro.

Картина французского художника Александра Кабанеля, 1847.

Игра слов с названием Star Wars («Звездные войны»); вместо «Wars» использовано «Whores» («проститутки»).

Ego – «Я» (лат.).

Одна из самых престижных моделей люксовой марки Bentley.

Берцы – высокие армейские ботинки на шнурках.

Легкое светлое пиво марки Budweiser.

Цитата из романа «Удушье» Чака Паланика.

«Санта-Барбара» – американский телесериал, символ бесконечных мелодрам и запутанных отношений (1984–1993).

Поместье «Магнолия» (англ.).

Латинское написание фамилии Андраса – Riker, отсюда буква R на семейной монограмме.

Ванилице – традиционное балканское печенье.

Twinkies – пирожные со сливочным кремом.