Целый вечер я мечтаю спуститься на первый этаж отцовской хрущевки, найти нехорошего человека, который в сто десятый раз крутит одну и ту же песню и настучать ему по его лицу. Меломан хренов! Как можно слушать одну и ту же песню стопятьсот раз? Не тошнит его там?

Курю на балконе, невольно мысленно повторяя слова. Я их уже выучил, блять!

Я жил по старинной привычке,

И свой ритуал не менял.

Но стал целый мир для меня безразличным,

Когда я тебя потерял...

Дебильная песня, которой лет сто уже, наверное, исполнилось.

Но, сука, каждое слово в точку! Просто вот идеально ложится в канву моей жизни!

Вот мне 37 лет. Бизнес, бабки, большая квартира в центре столицы нашей Родины, тачка. Дорогие шмотки, девки, клубы, друзья. Всё за-ши-бись!

Но неделю назад заболел отец. А я, надо сказать, был у них с матерью единственным и поздним ребенком. Отцу скоро восемьдесят. И реально жизнь швырнула меня с небес мордой об асфальт. Потому что батю надо бы забирать к себе — вредный старикан практически не ходит. И нанимать для него сиделку...

Это в мою шикарную студию?

Ну, или, может, его в интернат для престарелых определить? Но это как-то... Хотя ведь в Европе в порядке вещей сдавать немощных родителей в подобные заведения! Да и я платить буду. И приезжать.

Кошусь в сторону комнаты. Отец недовольно тянет носом в сторону балкона, улавливая, что я снова курю.

— Уедешь, Тимка, — тоном "я всё про тебя наперед знаю", высказывает он. — Бросишь батьку. Сдохну тут один. Воды некому подать. Эх, была бы жива мать! Она бы тебя заставила остепениться. А то... Живешь, как бирюк — ни жены, ни детей! А тебе уже сороковник скоро. Мало я тебя ремнем в детстве учил... Мало...

Телефон без конца пикает входящими сообщениями. Это мой компаньон Макс строчит мне предъявы за то, как много ему приходится трудится на благо наших трех общих магазинов по торговле бытовой техникой одному, пока я тут якобы прохлаждаюсь в родной деревне.

Задумчиво сбиваю пепел на асфальт, совершенно не вслушиваясь в бесконечное отцовское брюзжание.

И впервые в своей жизни вдруг неожиданно ловлю необычный вайб. Такое странное ощущение, как будто, сука, жизнь течет сквозь пальцы, как вода, и непонятно, какой смысл был в том, что уже прошло! И правда, какой? Что у меня есть по итогу?

Квартира? Бизнес? Бабки? Случайные шмары, имена которых не помню?

Ни жены, ни детей...

В мозгу голосом отца занудливо ноет внутренний голос:

"А ведь всё уже могло бы быть у тебя, если бы тогда, в тридцатник, когда жил здесь после смерти матери пару месяцев, увез с собой Алинку. Ведь видел её тогда и хотел подойти, но не подошёл"...

А встречались мы задолго до смерти моей матери, лет семь, наверное, назад...

От воспоминания об Алинке привычно что-то дергает в районе сердца. Столько лет прошло, а всё еще дергает! Хотя тогда мне казалось — ни хера это не чувства какие-то там! Сколько у меня таких, как она еще будет! Не ценил ее любви. Изменял. Гулял. Думал, куда она денется, молоденькая глупышка, — будет терпеть и молчать. А она, зараза, просто взяла и не поехала со мной! Сказала, что не хочет оставлять больную раком мать одну. Но ведь можно же было просто приезжать сюда к ней иногда?

Я звал, она не поехала. Это был ее выбор.

А потом, в Москве, меня так закружила жизнь, что как-то не до этого было. Я об Алинке-то и не думал. Почти. Иногда только вот так же, как сейчас сжималось что-то противное в районе сердца. Но спазм этот быстро проходил, гасимый спиртным, телками, клубами, работой.

Подливая масла в огонь, приятный мужской голос снизу, допев песню, затягивает ее снова:

Я жил не святой, не провидец,

Кутил и тебе изменял.

Всех женщин я до смерти возненавидел,

Когда я тебя потерял...

А ведь и правда. После Алинки у меня были только одноразовые бабы — так, неделю в лучшем случае покутить.

Интересно, как её жизнь сложилась?

С хрустом разминаю плечи. Да ну, на хрен, голову себе подобной глупостью забивать. Замужем она. Узнавал же. Девчонка у нее растет. Всё. Выкинуть из головы и забыть!

— Тимка! — зовет отец, подслеповато щурясь в сторону балкона. — Сгоняй в магазин. Хочу на ужин жареной рыбы. Только чтобы морской, не речной. В речной костей много. И коньячку купи. У мамки нашей сегодня день рождения. Эх, Тимка! Ты об этом и не помнишь даже... И меня забудешь на следующий день, как только сдохну... На кладбище даже сходить будет некому. Я у Лидочки с начала лета не был. Позарастало там все уже...

Хочется сказать ему что-то такое... Оборвать, заставить замолчать, но... Он ведь прав! Я и забыл, что сегодня мамин день рождения...

Молча собираюсь в магазин. Переодеваться лень. Так и прыгаю в машину в домашнем спортивном костюме.

По пути в супермаркет неожиданно для себя вдруг решаю купить цветов и съездить за город на кладбище — тут всего-то минут сорок пути. Гуглю в навигаторе ближайший цветочный магазин. Он оказывается практически по пути.

Раньше в этом месте кафешка была. В моей юности туда было модно девчонок водить. А теперь вот — вся стеклянная витрина уставлена разнообразными цветочными горшками, и чуть ли не до потолка тянутся джунгли.

Надо же магазинчик называется "У Алины" — в этом городе совпадение на совпадении! Мистика какая-то прямо...

Вхожу.

На входе радостно звенит колокольчик, сообщая о новом посетителе. У прилавка девушка спиной ко мне делает двум бабулькам букет из роз. Навстречу бросается девчонка лет семи. Рыжеволосая, зеленоглазая. Волосы в две задорные косички заплетены. На носу веснушками всё усеяно.

— Добрый день! — улыбается, как профессиональная продавщица. — Что вы хотели?

— Здравствуйте! — улыбаюсь в ответ. — Мне бы такие цветы... Ну, вот знаете, которые на кладбище можно отвести.

Боже, что я несу? Ребенку про кладбище, наверное, не надо было говорить? Что она-то в этом понимает?

— О, тогда вам хризантемы лучше взять. Красные. И обязательно четное число! — с видом профессионала отвечает она.

— Асенька, покажи, пожалуйста, покупателю свежие хризантемы из холодильника, — на нас оглядывается девушка-продавщица.

И я зависаю, теряя ощущение времени.

Алинка! Только не такая, какой я ее помню. Шикарная просто. Длинные волосы с рыжеватым отливом собраны во французскую косу, которая начинается прямо с затылка. Ей так идет, что просто слов нет! Глазищи зеленые огромные пораженно распахнуты. Черные аккуратные бровки вспорхнули на лоб.

Личико немного округлилось, нет уже тех острых скул и тоненькой шейки. Но выглядит так, словно вот только что сошла с обложки какого-нибудь журнала... для взрослых дядечек. Именно для дядечек, потому что там у нее такие губки...

Взгляд пытается сползти с ее лица, чтобы заценить и другие женские достоинства.

В глаза смотри, Громов!

— Тимур? — выдыхает она, роняя розу на пол.

Старушки, ахая, наперебой присаживаются, чтобы поднять цветок. А мы так и стоим, уставившись друг на друга.

— Алиночка, — говорит одна из старушек, выводя ее из оцепенения. — Ты пойди, обслужи молодого человека, а мы с Марусей подождем! Нам не к спеху... А там во-он, глянь-ка, на кладбище парень торопится...

И она идет ко мне.

А я бы и рад не пялиться, но как? Как не смотреть? Глаза прямо-таки по-маньячьи, независимо от приказов мозга, мгновенно облизывают ее фигурку. Ох-ре-неть!

Хочется тупо сглотнуть слюну, но получается не с первой попытки. Кожаный яркий оранжевый фартук, конечно, немало скрывает, но он же и подчеркивает талию, выделяет грудь, обхватывая ее снизу. А там, под ним, находится платье...

Я раньше как-то и не задумывался об этом, но сейчас просто вот до глубины души уверен, что когда женщина в платье, она — прекрасна! Ни одни брюки, никакие костюмы, ни юбки даже не могу подчеркнуть особенность женщины, ее красоту так, как платья! А тем более такое, как у Алинки!

На ней надето что-то романтичное, светлое, в мелкий цветочек, рукавчики-фонарики, глубокий вырез, подол доходит до колена. Она шагает, а в вырезе слегка мелькает бедро... Красивые икры, розовые ноготочки видны в босоножках...

И это беспредел просто, но...

Я чувствую, как у меня встает.

— Привет, Сладкая, — зачем-то называю ее так, как звал когда-то. Хоть и понимаю умом, что вообще никакого права на это не имею!

— Я больше не Сладкова, — поджимает губы, отводя глаза в сторону.

— Замуж вышла? — просыпается во мне Капитан Очевидность.

Кивает, открывая дверь в холодильник и пропуская меня внутрь.

А когда мы оказываемся вдвоем в замкнутом пространстве, на меня внезапно наваливается какая-то глухота, что ли. Я вообще не слышу, что она мне там рассказывает про цветы! Я сбоку рассматриваю ее лицо. Вздернутый маленький носик, алые губки, ушко с капелькой сережки. И в голове — гул! Нет, я не маньяк какой-то там! Но... Как бы хотелось мне сейчас губами вжаться в это ушко. От волны возбуждения передергивает так, что руки в кулаки сжимаются, чтобы терпеть и не сделать ничего этакого!

— Ну, так что будешь брать? — поворачивается ко мне, чуть улыбаясь. Успокоилась, взяла себя в руки — посмотри, Громов, как эта девчонка научилась владеть собой! По взгляду ее и не скажешь, насколько была обескуражена моим появлением здесь еще пару минут назад! — Какое количество? И что — розы, хризантемы, гвоздики? Цвет? На кладбище для кого? Для Лидии Гавриловны?

Надо же, помнит, как мою мать звали!

— Да, давай розы. Красные. Десять штук, — отмираю я, наконец. — Никакой упаковки.

Вытирает стебли, связывает их лентой под цвет бутонов.

А я зачем-то придумываю повод как-то продолжить общение! Но это же глупо, Громов! Ну, тебе же ясно дали понять, что девушка замужем, ребенок опять же... А кольцо? Кольца, кстати, нет на пальчике. Но какие у нее ручки... Снова зависаю, разглядывая ее, забыв напрочь и о ребенке, и о старухах.

Расплачиваюсь, забираю букет.

— Может, по старой памяти пообщаемся, в кафе посидим? — спрашиваю, косясь на бабок. Они ловят каждое слово — переглядываются, понимающе кивая друг другу.

— Извини. Я не могу, — вскидывает на меня глаза.

И я отчетливо читаю в них обиду и боль. Но только мгновение. На секунду только. А потом она мило мне улыбается и поворачивается к бабкам, давая понять, что разговор со мной окончен.

— И так, милые дамы, на чем мы с вами остановились?

На выходе из магазина меня догоняет девочка, протягивает, смущаясь, похожую на бутон розы, красную лампадку.

— Возьмите. Мы когда к бабушкам с мамой ходим, всегда такие лампадки берем. Когда горит огонек, им оттуда, — поднимает глаза к потолку. — Нас видно становится.

Тянусь за картой, чтобы заплатить, но девочка качает головой.

— Не надо! Мама сказала, так дать.

Поворачиваюсь, киваю Алине, задумчиво глядящей мне в след.

И уезжаю.

И вот ведь странное дело. Стоит только врубить радио, чтобы музыкой выбить дурацкие мысли из моей головы, как оттуда тут же начинают доноситься звуки преследующей меня сегодня песни!

Шло время в игре бесполезной.

И кончился дьявольский бал.

И понял тогда, что стою я над бездной,

Когда я тебя потерял...

Не знаю, что со мной. Просто вот наваждение какое-то!

Нет, может, это элементарно из-за того, что мне здесь, у отца, скучно просто дико, но я места себе не нахожу. От сигарет уже тошнит — я столько даже в армии не курил.

Вот как с кладбища приехал, так и тянет куда-то — но и понять не могу, куда мне надо ехать, что нужно делать, чтобы успокоиться.

— Чего ты там так долго, в магазине-то? Тут до ближайшего супермаркета пять минут ходьбы! — снова ворчит отец, пока я чищу рыбу. И вот нет, чтобы там, в зале сидеть, телек смотреть, ковыляет вслед за мной с ходунками. Три метра за полчаса прошел, весь в испарине! Ну, вот что за человек? — Да вы там, в Москве своей, совсем пешком не ходите, за хлебом и то на машине. Тимка, ну, кто так рыбу-то чистит? Глянь, чешуя на стенки летит! Ну, ты над ведром, что ли, чисти! Кто убирать будет?

— Я на кладбище ездил, — невпопад отвечаю ему. — Там убрано, кстати. И цветы в вазе стоят.

— Цветы? — переспрашивает отец, но по виду его я понимаю, что он в курсе, от кого этот неожиданный букет. — А-а, ну, цветы и цветы. День рождения все-таки.

Кошусь на него. Не, ну, мертвых ревновать смысла нет, конечно, но все-таки, батя, тебе не интересно, что у матери за тайные поклонники были? Но не спрашиваю. Потому что если спросишь, он же голову забьет своими рассуждениями.

— Отец, ты б лег! А то снова скорую ночью вызывать придется, — не выдерживаю, глядя, как трясутся его руки, упирающиеся в ходунки.

— Движение — жизнь. Знаешь, как мой батя, твой дед, говорил? Сядешь на ноги, попробуй еще подняться, а если сляжешь — всё, считай, помер. Так что я еще повоюю. Может, удасться на внучков посмотреть!

Этот туда же... Помню, как мать вечно внуками этими донимала! Как ни позвонит, так вечно тему в эту сторону сворачивает.

Жарю рыбу. Варю макароны. Накрываю нехитрый стол.

Отец уже давно в ожидании посматривает в сторону бутылки с коньяком. Нет, алкоголиком он не был никогда, но бывало, что с работы в хорошем подпитии приходил. Помню, как мать его ругала, но так, без злобы, с умилением каким-то. Как обязательно усаживала за стол на кухне и заставляла поесть. И он уплетал жареную картошку...

Да, Громов, о тебе некому так позаботиться, когда с корпоративов еле живой приползаешь...

— Наливай! — командует старик, заметно оживляясь. — Такой повод сегодня. Лидочке было бы... семьдесят пять было бы! Еще молодая совсем!

— Отец, ну, какой "наливай"? Позавчера у тебя давление шпарило за 200! Тебе вон — валерьянку пить надо, а ты все о коньяке думаешь!

— Да ты че? Да я, может, в последний раз в жизни! Да за Лидочкин день рождения не выпить? Наливай, я сказал!

Наливаю. Себе полную. Ему на донышко.

Смотрит с укоризной, но не возражает.

Не чокаясь, выпиваем. Закусываем. Молчим.

Меня немного отпускает. Даже как-то по-другому видится вся окружающая действительность.

Посматриваю на отца.

Нет, ну, в принципе, можно его и забрать.

Свою квартиру сдать. А самому снять двушку где-нибудь поближе к работе. Чтобы у каждого из нас была собственная комната. Нанять ему сиделку на день. А ночью сам присматривать буду.

От этой мысли прямо облегчение какое-то наступает. Потому что в интернат как-то неправильно... мать бы мне этого не простила!

Наливаю себе вторую.

— Тимка, — начинает отец, выразительно переводя взгляд с бутылки на свою рюмку. — Начисляй! У меня есть тост.

Со вздохом "начисляю". С батей спорить бесполезно.

— Выпить хочу за то, чтобы ты, наконец, понял, для чего жизнь человеку дадена.

— И для чего же? — смеюсь я.

— А чтобы не прожигать ее бессмысленно. А ты прожигаешь...

Ага, вот с тобой здесь и прожигаю! А там... Там, в Москве, сейчас такие дела без меня делаются! Вон Макс целый день написывает! И надо поскорее что-то решать... А я всё никак не могу!

И ещё теперь Алинка перед глазами всё время.

Красивая. Зараза такая.

Чего она ко мне прицепилась?

Нет, конечно, она не виновата. Это я почему-то прицепился к ней... Так и стоит перед глазами. В фартучке этом нелепом, в платьице, с косой, лежащей на плече. Интересно, если косу развязать, какой длины будут её волосы?

Встряхиваюсь, пытаясь избавиться от дурацких мыслей. Но они, как рой ос, снова слетаются на мёд. И я зачем-то фантазирую о том, как трогаю эти волосы, как сжимаю в кулаке эту тяжёлую косу, пока она стоит в догги, а я на коленях сзади...

Возбуждение обрушивается горячей волной, больно ударяя в пах. Становится жарко до головокружения.

Алинка — зараза такая... Или Алинка тут не при чем, а просто у меня давно не было секса?

От этой мысли я реально испытываю облегчение!

А ведь чего проще? Можно же просто позвонить Стасу — местному моему корешу, который заезжал пару раз недавно и всячески соблазнял на совместное времяпрепровождение... Самое время, между прочим!

— Отец, я сгоняю к Стасяну, пообщаюсь с ним. Он давно звал.

— Куда сгоняю? За руль в нетрезвом виде собрался? У нас менты по ночам всех подряд останавливают. Без прав останешься...

Собираюсь под его ворчание. Хрен знает, зачем.

Да и его надолго нельзя оставлять одного.

Но сегодня вроде ему лучше. А я просто не могу сидеть здесь!

И сажусь за руль. И еду... И ментов никаких по пути не встречается.

Да только чудесным образом вдруг оказываюсь вообще на другом конце города от того места, где живет Стас. И только подъехав и припарковавшись у подъезда, понимаю, что именно сюда провожал Алинку семь лет назад!

Я вообще просто понять не могу, как такое со мной случилось! Но я сижу в машине под её окном и чего-то жду! Такого бреда даже в страшном сне не придумать, но это есть! И это происходит со мной сейчас!

Сижу. Курю в открытое окно.

И такое совпадение, конечно, вообще, невероятно, но... Буквально через пару минут слышу стук каблучков по асфальту. И готов руку дать на отсечение, что это Алинка!

Одна. Входит во двор из тёмной подворотни. В том же самом платье, что я видел днем. Только вместо кроссовок на ногах что-то на каблучках — в темноте не разглядеть.

Как ревнивый муж, смотрю на часы. Полночь! А она шляется где-то! А ребёнок с кем? И как ей такое муж позволяет? Я бы не позволил.

Вдруг из подворотни следом за ней выруливает какой-то мужик.

— Алина! Стой! Ну, прости меня, идиота! Я не хотел! — орёт на весь двор.

Хрен знает, зачем я выхожу из машины ему навстречу! Но... Выхожу. И решительно шагаю к ней...

— Тимур? — моё имя в ее исполнении звучит примерно так же удивленно, как и днём, но только сейчас я буквально в каждом звуке Алинкиного голоса слышу облегчение. И даже, кажется, радость. И это вдруг... приятно! Это вдруг заставляет меня почувствовать себя героем, мужчиной, защитником, хоть меня никто и не просил ни геройствовать, ни защищать.

— Рада меня видеть снова? — бесцеремонно засовываю её к себе за спину, оказываясь лицом к лицу с мужиком.

— А ты кто такой? — бычится он. — Какого х. ра лезешь не в свое дело?

От него разит спиртным и сигаретным дымом. И он не слишком молод, а для Алинки так совсем даже стар.

— Ну, допустим, муж, — усмехаюсь я, слыша, как Алинка хмыкает за спиной.

— Да, нет, мужик, — ржёт он, разводя руками. — Муж — это я! А ты по-любому либо любовник, либо так, залётный трахарь. Наша Алиночка ещё та шлюшка. Ты в курсе?

И нет, я вовсе не уверен в том, что он не прав. Откуда мне знать, чем Алинка занималась здесь все эти годы? И да, я и сам считаю, что это — не мое дело, но...

Просто со мной происходит что-то на уровне инстинктов! Я не задумываюсь о том, что мужика надо наказать! Но меня словно кипятком обваривает яростью. Она затапливает мозг горячей лавой! И рука сама сжимается в кулак! А кулак сам взлетает вверх и врезается в его челюсть.

Костяшки обжигает болью. Но я испытываю настоящее облегчение от того, как он, пронзительно взвизгнув, хватается за лицо и сгибается пополам.

— Херовых мужиков ты себе выбираешь, — киваю на него Алинке.

Пожимает плечами и неожиданно смеётся, немного нервно, но заразительно. И мне тоже становится смешно. Правда, не надолго. Ровно до того момента, когда она начинает говорить:

— У меня всегда был отвратительный вкус в отношении мужчин.

Я вот просто всей шкурой чувствую намёк в свою сторону! И мне хочется, как пацану, сказать что-то типа: "Он испортился уже после меня" или обидеться на эти слова. Но отреагировать я не успеваю...

Мужик распрямляется, а Алинка, послав мне воздушный поцелуй, убегает к подъезду!

Стою ошарашенный произошедшим. Нет, я, собственно, ради кого сейчас, можно сказать, жизнью рисковал? Какого хрена я вступал в схватку?

— А что, награда за спасение не полагается? — кричу ей вслед.

Рядом на чьей-то машине почему-то срабатывает сигнализация. На втором этаже дома тут же открывается окно, словно кто-то там, внутри, ждал именно этого момента. И оттуда доносится противным женским голосом:

— Да есть у вас совесть, а? Или всю пропили? Мудаки! Вы в курсе, вообще, сколько времени? Я звоню в ментовку!

— Всё-всё, мы уже разбегаемся, — поджимает хвост мужик, разворачиваясь спиной ко мне и ускоряясь в сторону выхода со двора.

— И попробуй ещё возле неё появиться! — на правах победителя в драке кричу ему вслед.

Из открытого окна доносятся сдавленные ругательства и угрозы. Поэтому приходится ретироваться в машину.

Сижу.

Пытаюсь осмыслить весь размер пизлеца, который я сейчас устроил. Какого хрена, вообще? Что я здесь делаю? Зачем вмешался? Чего добился и чего добиться хотел? Идиот!

Тем временем глаза автоматически следят за домом. Я помню, где Алинкины окна. И в них темнота. И свет не загорался. Вряд ли она там, на пятом этаже, за явно закрытой дверью, так сильно напугана, что даже свет боится включить!

"Какой же ты идиот, Тимка! — ворчит кто-то противный в моей голове голосом отца. — Чего ты сюда приперся вообще?"

Но я сижу в машине и пытаюсь осмыслить все перепетии семейных отношений в жизни Алинки, совершенно не понимая, на хрена это мне надо.

Рука тянется к ключу. Но завести машину я не успеваю.

Дверь подъезда вдруг приоткрывается, и оттуда, оглянувшись по сторонам, выныривает тоненькая фигурка в светлом платьице!

Наблюдаю.

Воровато осмотревшись, она закрывает дверь и устремляется следом за мужиком! Следит за ним, что ли?

Дожидаюсь, когда подойдет к арке, ведущей со двора. Неспеша еду следом.

Я бы и рад думать о ней так, как сказал якобы ее "муж", но... просто любуюсь. Казалось бы, никакого недостатка в женском внимании я никогда не испытывал, и, если уж быть честным, мог получить любую бабу в свою постель, для этого даже напрягаться не приходилось. Да и сейчас — чего проще, заехать в какой-нибудь клуб или бар, снять девчонку посимпатичнее, и голову себе не морочить! Алинка же откровенно прикалывалась надо мной! Ей даже неинтересно, почему я вдруг оказался рядом! Она даже разговаривать со мной не стала!

Так, Громов, не пора ли проявить гордость какую-никакую и валить к отцу, тем более, что старикан там уже достаточно давно один.

Но я еду следом и пожираю ее глазами.

И что-то внутри накрывает волнами странных, давно уже неиспытываемых мною эмоций! Мне хочется сжать ладонями узкую талию, подчеркнутую тонким черным пояском. Мне хочется зарыться лицом в незаплетенные сейчас волосы! Густая волнистая копна спускается ниже лопаток...

На мгновение зажмуриваюсь, рискуя врезаться в одну из тачек, цепочкой припаркованных вдоль тротуара. И вижу эту женщину на своей кровати, волосы эти, разметавшиеся по моей подушке. Надо же, оказывается, я это помню...

И я снова каменею в штанах. И мне противно даже думать о том, чтобы сейчас переключиться на кого-то другого, на случайную, незнакомую женщину! Не-е-е-ет, я Алинку хочу!

В голове созревает рискованный, но вполне себе осуществимый план.

Подъехать поближе, остановиться и запихнуть в салон тачки. Прояснить ситуацию, так сказать. И, может быть, поговорить. Естественно, можно нарваться, но если всё сделать быстро и правильно рассчитать, она и пикнуть не успеет, как окажется внутри!

Короче, я сильно-то не успеваю продумать свои действия, просто глазами выбираю свободный участок вдоль тротуара чуть впереди нее. Но...

Какой-то чувак, непонятно откуда появившийся на встречке, опережает меня, плотненько втискиваясь на то самое место. Сигналит, мигая фарами. И я сначала думаю, что это он, типа, передо мной извиняется, но нет...

Алинка, взмахнув ладошкой, бросается к его машине и мгновенно исчезает на пассажирском.

Тачка сваливает, с места набрав скорость.

Что там мужик говорит про Алинку?

Да ну... нафиг! Это че, правда?

Господи, как же я устала!

Устала бесконечно бежать куда-то — колесо моей жизни не желает останавливаться. Да что там! Оно даже притормозить не хочет — наоборот, словно мяч с горы набирает и набирает скорость.

За день набегаешься так, что ног под собой не чуешь — школа с Асей, потом магазин, в котором бесконечные букеты-вазы-поставщики-заказы-звонки, потом уроки, домашние дела, обязательное посещение папы. Он сам почти не ходит после болезни.

И вот он итог — поздний вечер, Асенька спит, прижимая к себе медвежонка. А я варю суп на завтра, изо всех сил стараясь не думать о сегодняшнем дне.

Господи, сколько долгих дней, а особенно ночей я мечтала о том, как Тимур появляется на моем пороге! Сколько раз пыталась представить, что он скажет, когда увидит нашу дочь! И вот это свершилось... Так неожиданно. И так нелепо.

А он ведь даже не понял, что моя девочка — и его дочка тоже. Впрочем, как он мог понять — на ней же не написано. А Сергей Васильевич ни за что не сказал бы, это я точно знаю. Он обещал не выдавать мою тайну.

Сергей Васильевич и Лидия Гавриловна узнали о том, что Ася — дочка их сына из-за моей глупости.

Потому что я, оформляя свидетельство о рождении, записала её настоящее отчество. Я не могла иначе!

Как бы ни была обижена и разочарована, как бы ни хотела отомстить Тимуру, лишить ребёнка хотя бы такой малости, как имя настоящего отца, не повернулась рука.

А у Лидии Гавриловны, оказывается, в ЗАГСе работала племянница. Ну, а о том, что я встречалась с Тимуром, знал весь город! Его мама легко посчитала сроки и поняла, что Ася — их внучка.

Они очень мне помогали! Да что там! Мой магазин куплен большей частью именно на их сбережения. А сколько Лидия Гавриловна сидела с моей малышкой! А с похоронами мамы как они мне помогали. В общем, удивительно, что никто в городе до сих пор не донёс об этом Тимуру.

Поначалу они просили разрешить им сообщить Тимуру о дочке, но потом, когда я наотрез отказалась, пригрозив запретить им с нею общаться (это, конечно, было неправдой, я бы не смогла так обидеть моих стариков!), смирились. И держали слово, я уверена!

Я знала, что Тимур приехал в город. Знала, что он живёт с Сергеем Васильевичем уже несколько недель. Асин дедушка предупредил меня о его приезде заранее, чтобы ненароком не пришла. Он сказал, что у Тимура нелады с бизнесом, что временно надо "залечь на дно".

Это меня не удивляло. Тимур вечно попадал во всякие криминальные истории. Вот, видимо, это случилось в очередной раз.

Но вот тот момент, когда он неожиданно оказался на пороге моего магазинчика, поразил до глубины души! Я просто забыла, кто я и где нахожусь! И да, ясно, что вполне вероятно, что он просто заехал за цветами, собираясь на кладбище к матери.

А вот вечером... Даже не знаю... Глупо считать эту нашу встречу ещё одним совпадением! Впрочем, если бы Сергей Васильевич рассказал ему о нас с Асей, то он бы узнал, что в старой квартире мы давно уже не живём. Лет пять назад разменяли большую четырехкомнатную квартиру на две поменьше, потому что отец пытался устроить свою жизнь после смерти мамы, а я как-то сразу с его женщиной не сошлась. Образовавшаяся разница стала моим начальным капиталом для бизнеса.

Стою с ложкой в руке, зависнув ею над кастрюлей. Вся жизнь пронеслась перед глазами, как одно мгновение. Столько было всего и хорошего, и плохого. И большая часть этого всего безотрывно связана с Тимуром.

Хоть он этого и не знает.

Я для него была всего лишь кратковременным увлечением, так, девочка для постели. Ненадолго.

А он стал для меня целым миром. Навсегда.

Но!

Встряхиваюсь, пытаясь насильно избавить голову от глупых мыслей.

"Нет, я не из тех, кто будет пресмыкаться и всё прощать мужчине! Я так любила его! А он мне изменял! С таким мужчиной не может быть будущего. Так и будет ходить налево" — вот такую мантру я читаю мысленно уже семь лет, когда вдруг в голову приходят нелепые сожаления.

А ещё заставляю себя вспоминать нашу последнюю встречу в статусе влюблённых.

— Тимур, Тимур, скажи мне, что это неправда! — от подступающих слез щиплет глаза.

— Конечно, это неправда, — снисходительно улыбается он. — Поменьше слушай своих подружек.

— Аня видела вас своими глазами! — я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он отводит взгляд. И я чувствую, вижу, знаю, что он мне сейчас врёт! Хоть и очень хочу обмануться...

— Ну, и что она видела? Что? Как я посадил кого-то там в машину? Подумаешь!

— Нет! Она видела вас в клубе. В женском туалете. В кабинке. Мне все подробности изложить? — голос все-таки проседает, и слезы моментально начинают течь по щекам.

— Ну, да, было! Было! И что? Это была одноразовая телка. Такую только в туалете трахнуть! А тебя я, между прочим, с собой в Москву зову! Чувствуешь разницу?

Он закатывает глаза к потолку. И на лице его написано раздражение! Не страх меня потерять! Не раскаяние! А просто раздражение от того, что приходится со мной объясняться.

Именно в тот момент я окончательно и бесповоротно поняла, что никуда с ним не поеду. Потому что там, в Москве, он будет гулять и изменять мне, а я не смогу это терпеть... Да что там... Я этого могу в какой-то момент просто не пережить.

Так, всё! Окончен вечер воспоминаний!

Выключаю газ. И иду спать, старательно вычеркивая Тимура Громова из мыслей.

А утром оказывается, что Ася заболела.

Всё утро звонит Макс. При одном из магазинов ночью сгорел склад. Вероятнее всего, это поджог. Плюс, фуру с товаром задержали на границе с Белоруссией. И это всё по телефону не решается. Мне нужно там быть! Мне нужно возвращаться...

Кошусь на отца.

Он с утра сегодня отжигает круче, чем обычно.

Язвит. Придирается ко всему. Учит меня жизни.

— Отец, мне надо уехать на пару дней, — объявляю ему, собираясь в аптеку за лекарствами.

— Так поезжай. Надо ему! Мне вот никуда не было надо, когда ты маленький был! А ведь звали на работу на нефтяную вышку на Сахалине. Но ты ж болезненный был жутко, а там климат какой! Из-за тебя не поехал, потому что вахтами ездить, когда у тебя сын растёт — последнее дело! Всё для тебя старался. И вот итог. Отец при смерти, а у него всё дела, всё дела...

"Боже, дай мне терпения!" — мысленно умоляю я того, о ком не думал, кажется, никогда.

— Так, всё! Прекрати брюзжать! Я в аптеку, — с облегчением хлопаю дверью.

Аптека далеко, по прикидкам полкилометра пешком я точно отмотал. И чего машину не взял? Идиот.

В аптеке небольшая очередь — парень, девушка и две старушки. И хоть девушка увлечённо разглядывает витрину с таблетками, ни разу не обернувшись в мою сторону, я ее сразу узнаю! Нет, ну, надо же! Прям вот ни дня без совпадений!

У меня от неожиданности даже сердце в груди начинает биться, как сумасшедшее!

Алинка...

Парень впереди отходит, получив свою долю "здоровья". Алинка пропускает бабок к кассе первыми. Они рассыпаются в благодарностях и достают каждая по целому исписанному тетрадному листу! Ну, Алинка, будешь ты тут стоять ещё долго!

Подхожу ближе. Становлюсь за ней. Хочу сказать что-нибудь, чтобы не подумала, что я её преследую! Но... В последнюю минуту передумываю и стою, очень ярко чувствуя аромат её духов. Даже склоняюсь немного к её шейке, втягивая носом запах, пока глуховатые бабки, перекрикивая друг друга объясняют, какого именно цвета были коробочки лекарств, которые у них закончились.

— Что ты делаешь? — спрашивает меня Алинка шёпотом.

Рывком поднимаю глаза с её белой шейки на стеклянную витрину, интуитивно ощущая на себе взгляд. Так и есть, смотрит на меня через стекло.

— Пахнешь приятно. Нюхаю, — максимально честно говорю я.

Бабки начинают коситься в нашу сторону, уменьшая свою громкость.

— Зачем ты меня преследуешь?

Встречаемся с нею взглядами в отражении витрины. Она такая строгая там — хмурится, между черными бровками пролегла складочка, в глазах вызов, пухлые губки поджаты.

Бабки на это ее вопрос буквально дар речи теряют, и, кажется, даже фармацевт там, за стеклом, становится в стойку, чтобы услышать мой ответ.

А мне вдруг так кайфово становится, что просто пофиг на весь мир! Такое ощущение, что мое настроение, которое целый день болталось где-то на отметке "ноль" — "минус один", вдруг неожиданно рвануло вверх и теперь яростно стремится к десяточке! И мне хочется выкинуть что-то неожиданное, может быть, глупое, пацанское, чтобы заставить ее улыбнуться!

— Я не преследую, глупая! Эт нас судьба друг к другу толкает! Дамы, вы верите в судьбу?

— Конечно, — кокетничает одна из старушек, отрепетированным жестом поправляя очки. — Еще моя бабушка говорила: "Внучка, свою судьбу на хромой козе не объедешь!"

Прикусываю язык, запрещая себе задать ей провокационный вопрос, при каком царе были популярны такие вот прибаутки. Я усмехаюсь и ловлю Алинкин взгляд. Но она на меня не смотрит. Делает вид, что ей очень интересны таблетки на витрине.

— Так может, я тебя провожу, а? Помогу пакет с лекарствами донести? — на волне веселья делаю попытку я.

Бабки улыбаются друг другу, как будто вот сейчас их стараниями чуть ли не сложилась семья — ячейка общества. Фармацевт торопит их, устав ждать заказа. Алинка разворачивается и, не дождавшись своей очереди, направляется к выходу.

Ошарашенно стою, глядя ей вслед.

Чего она?

— Парень! — ближайшая ко мне старушка трогает за рукав.

— А?

— Чего стоишь? Сам сказал, что судьба! Догоняй!

Внутри меня поднимается протест! Потому что... А чего это я должен? Да и надо ли оно мне снова? Да и замужем же она! Вчера же этот странный мужик сказал! И не хочет она со мной общаться — это же очевидно. Настроение медленно, но неуклонно начинает опускаться...

Но словно кто-то в спину толкает — давай, догоняй ее!

И я срываюсь чуть ли не бегом за ней.

— Алинка, стой!

Догоняю, совершенно не представляя, зачем и что я ей сейчас скажу!

Ловлю за руку. Разворачиваю к себе. На мгновение вдруг мозг ослепляет вспышка — а что если поцеловать ее? Это будет и по-пацански, и глупо, и неожиданно — всё, как я и хотел! Но я и сам понимаю, что это, конечно, перебор.

Встречаемся взглядами. В ее красивых зеленых глазах такая ненависть, что я словно на стену натыкаюсь. Да в чем дело? Это потому, что я тебя тогда обидел? Ну, глупость же, честное слово! Это ж когда было-то? Двести лет назад? А сейчас, может, по-другому всё сложится...

— Что? Тебе? От? Меня? Надо? — буквально по слогам спрашивает она, выдергивая руку.

И правда, что?

— Поговорить? — футболю ей вопрос.

— Нет! — отвечает за меня.

Судорожно ищу другие варианты.

— Разговаривать нам не о чем.

Ах, не о чем! Ну, тогда, пожалуй, я всё-таки скажу то, что говорить сейчас категорически нельзя!

— Ладно, не хочешь, так и мне не больно-то хотелось! Тоже мне недотрога, блин! Строит из себя! А я, дурак, увидел её, обрадовался...

Разворачиваюсь и шагаю обратно к аптеке. Какого хрена вообще? Почему я за ней бегаю? Что меня заставляет это делать? Я что, идиот, совсем?

Но не выдерживаю, оборачиваюсь.

Она так и стоит, глядя мне вслед.

Как мне кажется задумчиво и грустно.

— А ты чего сюда пришёл? — повышает голос, взмахивает руками, как будто вдруг поняла, что встретились мы в аптеке, а значит, кто-то заболел, и кому-то край нужны лекарства. То есть не до шуток нам. — Сергей Васильевич заболел?

Мне хочется тоже махнуть рукой и скрыться за дверью, показав, что желание разговаривать с ней иссякло, не оставив следа. Но... разве ты не этого, собственно, добивался, Громов? Разве ты не хотел с нею пообщаться?

Говорю правду.

— Да. Старик неожиданно решил помирать. Еле ходит с ходунками. По ночам у него приступы. Скорую каждый день вызываем.

— Что? — ахает она так, словно подобное, в принципе, невозможно, словно моему старику не восемьдесят через неделю, а он в полном расцвете сил. И как будто она с моим стариком знакома...

— Ты знакома с моим отцом? — поражаюсь я.

— Да. А что тебя удивляет, собственно? У нас маленький городок. Все друг друга знают, — теперь уже она медленно, осторожными шажками приближается ко мне.

Мне смешно. Женщины так предсказуемы! Стоит только попробовать повоздействовать на её жалость, сочувствие и другие нежные чувства... И вот — она в твоих руках!

Мысль о том, что вот вдруг... по необъяснимой прихоти небес, Алинка неожиданно оказывается в моих руках обжигает, заставляет затаить дыхание, чтобы потом с бешеным биением сердца не начать дышать, как бегун на стометровке.

— Тебе плохо? — сочувственно хмурится, с беспокойством глядя на меня.

Да, блять! Плохо мне! Я чувствую себя монахом, которому вдруг какой-то изверг показал сайт с порнухой! И теперь попробуй, развидеть то, что запечатлели твои глаза! А вот мои глаза запечатлели красивую Алинку. И не хотят её "развидевать"!

Но, естественно, говорю я другое.

— Ну, что ты! С чего бы мне стало бы плохо? Я ещё совсем молод и полон сил. Разве что... унаследовал болячки от отца...

— Я могу его навестить? — она игнорирует мои жалостливые намёки на несуществующие наследственные заболевания.

Вы настолько близки, чтобы его навещать? Любопытно...

Но я не позволяю себе поразиться этой мысли. А наоборот, заставляю себя добродушно улыбнуться и сказать:

— Конечно, Алиночка! Он будет просто счастлив, если ты придёшь в гости!

А заодно... Буду просто счастлив я, потому что даже не надеялся заполучить тебя на своей территории!

— И приходи, как можно скорее, — я прямо сам чувствую, как источаю благодать своей миролюбивой улыбкой! — Можешь даже сегодня вечером.

Правда, она не улыбается в ответ.

Просто говорит "Хорошо", проворачивается и уходит прочь.

И я хочу что-то сказать ей вслед. Что-то важное... Но понимаю, что именно, только когда Алинка скрывается за поворотом.

Точно! А что она-то в аптеке делала? Кто у неё заболел?

Но угрызения совести от того, что она спросила и посочувствовала, а я ей нет, отпускают меня довольно быстро, потому что меня, походу, ждёт романтический вечер! И как этому не радоваться? Особенно в серости моего бытия....

Ведь что по сути получилось сейчас? Алинка-то просто на меня повелась! Вот и все объяснения такому необычному её желанию вдруг не с того ни с чего посетить моего отца, который если и знаком с нею, то так, поверхностно, ведь что у них с Алинкой общего может быть? Верно! Ни-че-го! Поэтому итог очевиден — Алинка решила сдаться... Даже сильно трудиться не пришлось.

За этими философскими мыслями и на волне какого-то непонятного воодушевления, я затариваюсь таблетками, потом отовариваюсь в магазине, продумывая, что бы такое приготовить на ужин, чтобы удивить нашу с отцом гостью. Естественно, покупаю бутылочку хорошего вина. Потом, подумав, ещё и бутылку коньяка — мало ли, за годы, что мы не виделись, вкусы Алинки вполне могли измениться.

И уже на выходе из супермаркета меня вдруг посещает неожиданная и поразительная по своей сути мысль. А что если она придёт со своей девочкой?

Я про детей как-то совсем ничего не знаю. Даже не задумывался, чем их порадовать, чем удивлять. Но вдруг решаю — надо купить какую-то ерунду. Просто чтобы занять ребёнка на время, пока мы с её матерью пообщаемся.

И покупаю первого встречного медвежонка в соседнем магазинчике. Медведь, хоть и новый, выглядит немного потрёпанным, словно его пару раз неплохо приложила жизнь. Но... Просто он напоминает мне игрушку, которая была у меня самого в детстве, и поэтому неожиданно мне хочется именно его купить!

— Что за расточительность? — ворчит отец, провожая взглядом каждый продукт, доставаемый мною из пакета и выкладываемый на стол. — Разве мы съедим это всё? Пропадёт! Тимка, зачем столько набрал?

— Гости к нам придут. Надо ужин приготовить, — я и сам задумчиво и с опаской смотрю на продукты. Потому что купить и придумать меню — это я запросто. А вот осуществить... Тут как-то не приходилось.

Но, как известно, безделье — друг прогресса.

К моменту прибытия Алинки я угваздываю всю кухню, но успеваю накрыть шикарный стол.

Она приезжает не одна.

С молодым смазливым мужиком, по самую шею забитым причудливыми тату.

Пока они там общаются в зале с отцом, я пришибленно обтекаю на кухне.

Ну, что, Громов, накрылся твой романтический ужин? А то, может, ты и её хахалю предложишь вместе откушать? Свечки зажжешь? В принципе, можешь сам даже в коридорчике подождать, пока они поедят.

Ты такой придурок, Громов! Ты ж знал, что она замужем. Ты был в курсе, что у неё всё в шоколаде. Так какого хрена понапридумывал себе вот это вот всё?

И, главное, даже тени сомнения не возникло, что делал что-то неправильно!

Сижу на табуретке, вяло и разочарованно жую рыбу в кляре, руками отрывая кусочки.

Да, Алинка, ты — сплошное разочарование какое-то.

Кошусь на открытую бутылку вина. Открыл заранее, чтобы при ней не мучиться позорно с тупым старинным отцовским штопором. Не корчиться, пытаясь пробку вытащить.

Наливаю. Большими глотками осушаю его до дна, надеясь, что вино поможет как-то унять моё разочарование...

И вдруг дверь открывается и на кухню входит Алинка!

Удивлённо обводит глазами стол. Потом смеряет взглядом бутылку, а потом меня.

— Твоему отцу нужна диетическая пища. Он говорит, что желудок побаливает и изжога мучает постоянно. А ты ему чего наготовил? — кивает на рыбу, запеченые рулетики из баклажанов с сыром и чесноком и котлеты.

Мысль сказать ей сейчас, что я вообще-то для неё это наготовил, я выбрасываю из головы сразу. Как, впрочем, и все возможные оправдания. И иду в наступление, подхватившись со своего места.

— А ты что, доктор, что ли? Да и с чего тебе вдруг так мой отец сдался? Или, может, он тоже из бывших клиентов?

Некоторое время она непонимающе смотрит в мои глаза, а потом пораженно ахает, коротко размахивается и отвешивает мне пощёчину!

А я и без того был на взводе!

И с меня в одно мгновение слетает все моё напускное добродушие и терпение. И я, наконец, становлюсь тем, кем был всегда — бескомпромиссным, немного, наверное, жёстким, и жутко вспыльчивым человеком.

Ведь, вообще-то, это твой "муж", Алиночка вчера мне сказал про тебя нечто нелицеприятное. И ты это сама слышала!

Хватаю её за руку. За ту самую, которой она мне врезала по лицу. Сжимаю, дёргаю на себя, заставляя впечататься в своё тело. И крепко прижимаю к своей груди.

Ахнув, замирает, уткнувшись ладонями в мою грудь.

Смотрю в испуганные глаза. Сердце её так бешено стучит в груди, что его биение в моем теле отдаётся! Впрочем, может, это моё так...

Заглядываю в испуганные глаза, рывком разворачиваю её спиной к стене.

Задирает личико вверх. Она такая маленькая, такая хрупкая рядом со мной, что мне становится страшно сделать больно.

— Я кричать буду, — шепчет еле слышно.

Таким голосом не кричат.

— Будешь кричать, — мой голос неожиданно хрипло звучит. — Я тебя поцелую. Так что давай!

— Там Гриша и Сергей Васильевич...

Склоняюсь к её ушку, нарочно чуть касаюсь губами, шепчу в него:

— А ты хотела бы, чтобы мы были вдвоём?

— Громов! — возмущённо и достаточно громко. — Отпусти немедленно!

— Сама напросилась, — констатирую я, вмиг пересохшими губами прижимаясь к её губам.

Меня накрывает странным чувством. Когда возбуждение настолько сильно, что ты не понимаешь, что там, за пределами ваших тел, ваших губ. Когда тебе всё равно — пожар или взрывы где-то за пределами вашего мира.

Просто шумит в ушах.

Просто есть только женщина.

Тёплая. Очень красивая. Пахнущая розами, а может, какими-то другими своими цветами. Но сладкий её аромат уже заполнил тебя всего до краев и ты не хочешь с ним расставаться.

Язык уверенно протискивается между её стиснутыми зубами. Ожогом ощущается прикосновение к её влажному мягкому язычку.

Я чувствую, как она отталкивает, упираясь ладошками в мою грудь. И это досадно. Кусаю её пухлые губки. Зализываю укусы языком. Мне одновременно хочется просто невыносимо причинить ей боль и... сделать приятно. И как это совместить именно в этот конкретный момент, я не знаю!

Она сдаётся и обмякает в моих руках, когда я спускаюсь с поцелуями по шее и прикусываю мочку маленького ушка с небольшой серёжкой-капелькой. Перекатываю серёжку на языке. Это неожиданно яркое ощущение — когда женщина, ахнув, оседает, сдаваясь... Позволяя мне всё.

Я слышу голос отца гулко, далеко от себя, не разбирая ни слова, и как медленно он приближается сюда, к кухне. Слышу, как щёлкают по полу металлические ножки его ходунков.

Но я отрываюсь от неё с таким трудом, что мне от этого буквально больно...

Смотрю в глаза, не понимая, где мы, как так получилось, что она вот — рядом, со мной, в моих руках! И мне от этого очень хорошо. И почему-почему всё это время это было невозможно?

Она приходит в себя быстрее. Толкает куда-то в живот своими ручонками. И я отступаю. Но не потому, что так хочет она! А потому что отец и её хахаль уже завернули в коридор, судя по звукам.

Она судорожно поправляет волосы.

На неё мне вообще лучше не смотреть сейчас. Потому что она такая... Трепетная, возмущённая и удивлённая одновременно. Она выглядит так, словно её тут, возле стеночки отлюбили по полной. И как тут ни приглаживай волосы, скрыть уже не получится!

И, честное слово, мне это заходит! Так заходит, как давно уже не было...

Выдыхаю. Показываю ей на стул. Наливаю в два бокала вина.

Послушно садится, не глядя на меня.

— Ну, что, давай выпьем за встречу? — салютую ей бокалом, давая возможность за ним скрыться от приближающихся к нам гостей...

Соображать я начинаю где-то к середине ужина. И даже получается начать улавливать суть разговора за столом.

С удивлением осознаю, что я что-то ем, не ощущая ни вкуса, ни запаха.

А до этого было чувство, словно меня оглушили чем-то тяжёлым, а потом ещё поместили в какой-нибудь колодец с гулкими стенами.

Взгляд нервно скользит по всему, что есть на кухне Сергея Васильевича, изо всех сил стараясь ни в коем случае не коснуться Громова.

Дааааа, у меня на его счёт есть одна неприятная, прямо скажем, теория. Заключается она в том, что Громов использует какие-то специальные афродизиаки, которые выключают мой разум и включают что-то животное во мне, когда он оказывается рядом. Это неприятно, досадно, но хотя бы в какой-то степени оправдывает моё безволие и слабость в отношении него.

Только что это? Какого-то чётко выраженного запаха, например, который я смогла бы идентифицировать, не ощущаю. Да и не тот он человек, чтобы пользоваться какими-то там уловками, чтобы привлечь женщину. У Громова все просто и примитивно — увидел, захотел, взял. И женщинам это почему-то нравится...

— Ты согласна, Алиночка? — обращается вдруг ко мне Сергей Васильевич.

Я помню, что он говорил что-то там про отвратительное качество нашей местной медицины. Но с чем именно я могу сейчас согласиться, хоть убейте меня, не понимаю!

— Простите, задумалась, — смущённо улыбаюсь Громову-старшему, просто всей своей кожей ощущая, как внимательно сканирует меня Громов-младший!

— Я говорю, что Тимур мог бы помочь вам с Гришей в сборке стеллажей в вашем магазине. Тимур же по образованию инженер, это потом променял хорошую профессию на какой-то там непонятный "бизнес"!

Ах, речь с медицины уже успела каким-то чудесным образом перейти на стеллажи!

Укоризненно смотрю на Сергея Васильевича. Нет, я, конечно, понимаю его. Они с Лидией Гавриловной даже не пытались скрывать, что хотели бы, чтобы мы с Тимуром были вместе. Но из двух вариантов — молчать на эту тему и общаться с внучкой, или говорить, что угодно вдалеке от неё, выбирали первое. Поэтому сейчас поведение Сергея Васильевича меня просто удивляет!

— Да, мы и сами справимся, — Гриша насмешливо смотрит на Тимура, пытаясь, видимо, защитить меня от него и видом своим дать ему понять, что в цветочном магазине не будут рады такому помощнику. Но...

Тут надо знать Тимура! Мне кажется, когда-то я его очень хорошо изучила! Бросать вызов Громову — всё равно, что махать красной тряпкой перед мордой рассерженного быка! Он примет вызов, что бы ни случилось!

А теперь, когда он ясно дал понять, что хочет меня снова заполучить в свою постель, на время пока приходится в нашем Богом забытом городке скучать с больным отцом, уж точно не упустит момента, пойти в наступление!

Но то ли я слишком плохо знаю Громова, то ли он сильно изменился с момента окончания наших недолговечных отношения, Тимур вдруг говорит другое:

— Боюсь, что завтра мне нужно будет отъехать в Москву на пару дней.

— А как же Сергей Васильевич? — ахаю я.

— Ну, а что делать, если надо? — пожимает плечами Громов-старший. И вроде бы он старается не показать своих чувств, но я вижу по взгляду, что старик расстроен и даже, кажется, немного боится остаться в одиночестве.

— Всего пара дней, — спокойно поясняет Тимур, как будто сейчас речь идёт вовсе не о жизни его отца, а о каких-то мелочах. — Если что, соседку попрошу присмотреть.

Ужас какой! Бесчувственный мужлан! Истукан просто! Отцу вон, совсем туго, дважды за ночь скорую вызывают, и при этом он его на двое суток одного бросить хочет! Нет, ладно бы хоть днём оставлял, но к вечеру возвращался — так я с матерью сидела, когда она совсем плоха была. А тут просто на произвол судьбы!

И я, конечно, понимаю, что моё предложение непременно вызовет подозрения у Тимура! Он и так уже придумал невесть что про меня и своего отца! Но при этом, кстати, разрешил навестить его и даже накрыл стол... Но, с другой стороны, с какой это стати я должна думать о том, что там подумает Громов? Пусть думает обо мне всё, что пожелает!

— Сергей Васильевич, давайте мы с Асей здесь с вами поночуем, пока вашего сына не будет?

Намеренно не называю Тимура по имени. Мне хочется хоть немного уязвить его за то, что он сделал только что! За поцелуй этот сумасшедший! А главное, за то, что для него этот поцелуй был развлечением, а для меня... Шоком! Чувственным открытием каким-то...

Встречаюсь взглядами с Гришей. Гриша живёт по соседству. Мы с его девушкой Стасей дружим. Гриша в курсе моих сердечных дел и даже знает про Громова. Гриша и Стася помогают мне в магазине — Стася дважды в неделю работает продавцом, а Гриша иногда — водителем.

Гриша смотрит на меня так, словно подозревает в сумасшествии! Ну, а я что?! Как я могу не помочь этому человеку? Они с женой столько для меня сделали!

— О, Алиночка, — говорит Громов-старший, бросая на меня виноватый взгляд. — Разве я могу так обременять тебя? Не стоит! Не нужно! Я и сам как-нибудь обойдусь...

Не успев толком договорить, хватается за сердце и бледнеет. О, Боже! Вот только этого не хватало!

Поим Сергея Васильевича сердечными каплями, отводим под руки в постель. Меряю давление, считаю пульс. Через полчаса, когда ему становится чуть лучше, уходим с Гришей. Я — в полной уверенности в том, что просто обязана быть здесь завтра ночью, потому что человек без помощи просто может умереть!

— Я так устал сегодня, — этой фразой встречает меня Сергей Васильевич, когда мы с Асей во второй вечер нашего дежурства появляемся в его квартире.

— Как так устал? — поражаюсь я, оглядываясь вокруг. В квартире идеальный порядок. Не то, чтобы при Тимуре здесь было прям грязно, но сегодня видно, что убирались по полной. Смотрю на старика с подозрением. Если Громова-младшего не было дома, получается вот это всё сделал Громов-старший, тот, который "при смерти"? — Вы что, это всё сами прибирали? Пылесосили и даже мыли полы?

— Сам, конечно! В нашем с Лодочкой доме никогда не было всех этих новомодных клинингов-шлимингов. А в грязи сидеть стыдно! Что я, без рук совсем? Думаю, девчонки вечером придут, а в моей берлоге такой вот бардак! — подмигивает Асе, забравшейся к нему на диван с ногами. — Я ещё и суп сварил. Думаю, Алиночка с работы, Асенька из школы...

— А какой у тебя суп, деда? — оживляется, действительно, голодная Аська.

— С галушками! — радуется старик, зная, что угодил внучке и это — её любимый. — Ещё горяченький.

С подозрением смотрю на него. Что-то тут не сходится! Он же позавчера с сердцем мучился вечером! Еле откачали. Да и не зря же Тимур с отцом "прозябает" в нашей глуши? Но на умирающего Сергей Васильевич не очень-то сегодня похож.

Впрочем, может, ему, и вправду, легче.

А может... Вот так напряжется днём, а потом у него ночью приступы? Потому что не жалеет себя.

— Как вам, Сергей Васильевич, не стыдно! — ругаю его, пока идём на кухню.

Он, кстати, достаточно бодро передвигает свои ходунки. Посматривает на меня смущённо и заискивающе.

— Зачем вы так над собой издеваетесь? Вы же столько лекарств принимаете! Вы же скорую на прошлой неделе пять раз вызывали! Вам же лежать надо!

— Вот! Заладила! Асенька, передай своей маме, — как обычно в минуты недовольства мною из-за моих нотаций Громов-старший переводит стрелки на Асю и как бы разговаривает со мною через неё. — Что движение это — жизнь! И если дед не будет двигаться, то быстро ласты склеит!

— Деда, а где у тебя ласты? — смеётся дочка, внимательно осматривая на его ноги в растоптанных домашних тапочках.

— Да вот под тапками и есть ласты! Хочешь покажу?

Мой отец и Сергей Васильевич очень разные люди. Нет, они оба любят свою внучку! Просто Громов умеет с детьми обходиться и видно, насколько ему же самому доставляет удовольствие общаться и играть с Асей, а мой отец — человек более закрытый, больше в себя погружённый, может, даже эгоистичный в чём-то. Он лучше денег внучке даст или купит какие-то игрушки, чем просто посидит и поболтает с ней.

Смешно даже! Мне иногда кажется, что Сергей Васильевич — мой отец, а вот мой настоящий — Тимура. Так было бы логичнее и правдоподобнее...

Едим суп. Потом мою посуду, прислушиваясь, как там, в гостиной, дед с внучкой учат заданное на дом в школе стихотворение. Ставлю остатки еды в холодильник, зачем-то отмечая про себя, что завтра приедет Тимур и ему будет, что поесть.

Глупо даже думать об этом человеке! Очень глупо!

Нет, я и сама понимала семь лет назад, с кем связываюсь! Я видела, какой он — нагловатый, уверенный в себе, очень популярный и красивый бабник. Но... Я была влюблена в него по уши задолго до того, как он обратил на меня внимание! Да я просто потеряла голову!

И верила, дурочка, его словам о любви, его обещаниям. И он стал моим первым мужчиной...

А потом я узнала, что он мне изменяет. Наверняка узнала. И он, кстати, долго отпираться не стал.

— Ну, да, было! Было! И что? Это была одноразовая телка. Такую только в туалете трахнуть! А тебя я, между прочим, с собой в Москву зову! Чувствуешь разницу?

Я его, кстати, в тот вечер простила. Потом, когда начал обнимать и шептать, что любит только меня, сдалась. Потому что была дурой! Потому что очень любила! Потому что верила... Потому что уже была беременна. Хорошо хоть ему об этом додумалась не рассказать!

Но прошло совсем немного времени и я нашла в бардачке его машины трусы. Кружевные женские трусики красного цвета. Я и в бардачок-то полезла случайно! Мы ехали куда-то. Солнце светило в глаза. Тимур попросил достать солнцезащитные очки, а я достала... трусы.

Он снова врал. Клялся, что это не его.

Ну, что не его было ясно и без клятв...

Потом признался. Снова обещал, что подобное больше не повторится.

А потом моей маме, которая уже давно болела, резко стало хуже. И, может быть, именно её болезнь заставила меня взять себя в руки, перестрадать, перемучиться, но не поехать с ним! Мама тогда мне тогда в последний раз помогла...

Посмотрев телевизор, укладываемся спать.

Утром приходится встать намного раньше, потому что до школы отсюда нам дальше, чем из своей квартиры. Когда звонит будильник, за окном ещё темно.

С полузакрытыми глазами выхожу из комнаты, направляясь на кухню, чтобы поставить чайник.

Открываю дверь и врезаюсь в Тимура!

Утыкаюсь лицом куда-то в его шею.

За короткое мгновение зачем-то успеваю отметить для себя и тот факт, что кожа у него горячая, и даже запах успеваю ощутить — сигаретного дыма и кофе. И вот ведь проклятая физиология — вихрем по мне несутся мурашки, а пальчики на ногах невольно поджимаются в тапочках Лидии Гавриловны!

Отскакиваю на безопасное расстояние, врезаясь плечом в дверной косяк. Морщусь от боли и собственной неловкости.

— Тимур? — его имя само слетает с моих губ, хотя я столько раз клялась самой себе не произносить его больше вообще никогда! И к этому человеку обращаться как-то иначе, ну, вот хотя бы по фамилии или не обращаться совсем!

— Да, — отвечает он хрипло и отрывисто, хотя ответа-то и не требовалось, ясно, что это он, и не узнать его невозможно!

Мне хочется пройти к чайнику, набрать его и поставить греть воду. Но Громов стоит посередине прохода и явно не собирается уступать дорогу!

Правда, и рук больше не распускает так, как вчера.

Бросаю быстрый взгляд на его лицо.

Мне кажется, он как-то очень уж хмуро и зло меня рассматривает! Вот просто буравит взглядом! И мысли у него там, внутри, явно не очень хорошие!

Мне становится неловко от того, что я перед ним красуюсь в старой заношенной пижамке с розовыми зайцами. И вовсе не потому, что хотела бы выглядеть более красиво и эротично, нет! Просто потому, что глядя на такую вот "бабушкину" вещь, он может решить, что я сама себя обеспечить не могу, что мне от его отца что-то там нужно в денежном смысле, раз уж я так ему помогаю!

Осторожно, прижимаясь спиной к стенке, обхожу его. Трогаю чайник — он горячий еще. Но все равно нажимаю на кнопку, включая.

Мне бы уже пора начать готовить дочке завтрак, но внезапно я не могу себя даже заставить открыть холодильник! Ну, вот как тут при Тимуре возьмешь оттуда колбасу и начнешь делать бутерброд, демонстрируя отличные знания, где и что лежит? Он и без того смотрит так, словно поймал вора на месте преступления!

— А ты, я смотрю, чувствуешь себя здесь, как дома, — с усмешкой констатирует он, возвращаясь за кухонный стол, где, видимо, и сидел, пока я не вошла.

Ну, вот, он только что подтвердил твои мысли, Алиночка! Что делать будешь?

А еще... Эта мысль внезапно появляется в голове, заставляя меня на мгновение ужаснуться. Еще ведь Тимур снова встретится с Асей! А я сама себе клялась, что больше этого не допущу! Ни к чему им общаться! Ни к чему им лишний раз встречаться! Потому что... ну, мало ли... вдруг Громов догадается!

Нет, я не боюсь, что он захочет отобрать у меня ребенка. Зачем ему это? Да и что он будет с Асей делать там, в своей Москве? Просто... Я не желаю иметь с ним ничего общего! Ничего! А уж тем более каким-то образом делить ребенка! И не хочу, чтобы он пытался принимать участие в ее жизни! Потому что Громов этого точно не заслуживает. Всё!

Беру себя в руки.

Потому что смысл сейчас впадать в истерику и что-то там придумывать? Ситуация уже сложилась так, как сложилась. Ну, приехал и приехал. Ну, увидит и увидит ребенка еще раз. На этом всё!

Сейчас быстро бужу Асю, мы завтракаем, прощаемся и уезжаем на такси отсюда!

Почему только от так на меня смотрит?

О чем он думает?

Почему просто не выйдет куда-нибудь из помещения, давая мне возможность собраться?

Но, как я ни убеждаю себя спокойно пережить этот час в его обществе, пока режу и мажу маслом бутерброд, руки трясутся, как на экзамене, а затылок буквально физически ощущает его буравящий взгляд.

Крышка с баночки йогурта никак не желает открываться! Дергаю сильнее, йогурт выплескивается на столешницу!

Ну, елки! Безрукая! На автомате достаю из шкафчика над столом бумажные полотенца, вытираю. А-а-а-а! Не могу! Почему он так на меня смотрит!

Разворачиваюсь, нелепо размахивая рулоном бумажных полотенец.

— Ну, чего ты смотришь, а? Да! Я бывала несколько раз в гостях у Сергея Васильевича! Да, я запомнила, что и где лежит! Дай мне спокойно собраться и уйти!

Молчит.

Прищуривается, смеривая меня взглядом.

И я вот просто физически чувствую, что он сейчас скажет что-то... ужасное! Сердце разгоняется в груди до неимоверных скоростей! И от того, что он не сразу это выложил в лоб, а специально нагнетал атмосферу, становится еще страшнее! Боже, что еще? Что?

— Я всё знаю, Сладкая, — словно выплевывает Тимур, нарочно моим давним прозвищем ударяя по и без того натянутым нервам. — Все твои тайны.

— К-какие тайны? — рулон падает из моей руки, но я, как бандерлог перед Каа, не могу не то, что его поднять, а даже взгляда от глаз Тимура отвести!

— Про ребенка!

О, мамочки!. Хватаюсь рукой за столешницу позади себя, пытаясь удержаться на ногах и просто не свалиться на пол. Только не это!

— Ты решила отомстить мне, да? За то, что когда-то бросил тебя и уехал в Москву? — начинает он допрос.

Выдохнув, беру себя в руки.

Таааак, Алиночка, уже всё самое страшное случилось — он обо всём знает. Теперь надо успокоиться и выпутываться из создавшейся ситуации!

А защиты лучше нападения пока еще никто не придумал!

И я нападаю, как могу:

— Не ты бросил меня, а я не захотела с тобой ехать!

Это утверждение, конечно, сомнительно, учитывая тот факт, что он меня "бросил" намного раньше того момента, когда уехал! Он меня бросил тогда, когда изменял мне, глупой влюбленной до безумия девчонке, с кем ни попадя! Вот тогда состоялось его предательство!

— Пусть так, — внезапно соглашается он.

Долго задумчиво на меня смотрит снова, как будто мысленно там, в своей голове, просчитывает все варианты дальнейшего нашего разговора.

— Но ты была обижена на меня. За то, что я не валялся в ногах, не умолял тебя поехать вместе. За то, что потом не приехал с повинной головой. За то, что не остался здесь, в этом задрипанном городишке прозябать! За то, что уехал, а ты осталась!

Надо же! У меня даже получается выжать из себя восхищенную улыбку! Вот это извращенный разум у мужиков! Так вывернуть ситуацию, еще постараться надо!

— Да не за это я была обижена! Не за это! Мне, конечно, странно и удивительно объяснять взрослому человеку элементарные вещи, но... Мы расстались вовсе не потому, что ты решил уехать в Москву, а я решила остаться, а потому, что ты мне изменял направо и налево, с кем попало, в туалетах баров, в тачке своей, Бог знает, где еще! Вот поэтому мы расстались, если ты еще не понял!

Усмехается, кивает, на мгновение прикрывая глаза.

Так и сквозит в этой его мимике такой намек, типа, я такая молодая и глупая дурочка и думаю о таких мелочах, на которые взрослый человек даже внимания не обратит...

— А ты не думала, что у мужчин всегда так?

— Как так?

— Ну, нагуляться нужно в молодости. А потом из таких вот, нагулявшихся, получаются лучшие мужья! Это наукой доказано. Могла бы немного потерпеть, и всё бы у тебя было.

— Какой это наукой доказано? — от возмущения у меня даже руки трястись прекращают. — Блядствологией? Ну, исходя из этой логики, женщинам тоже надо бы нагуляться в первые годы брака. Ну, а что? Как говорится попробовать мужиков, научиться разным там сексуальным премудростям, чтобы потом, когда нагулявшийся муж надумает возвращаться домой, встретить его во всеоружии! Так?

— Не так! — его глаза яростно сверкают, и он даже припечатывает ладонью по столу.

— Совсем с ума сошел? Там ребенок спит! И отец твой!

— Извини, — неожиданно выдает он, самим этим словом вдруг выбивая меня из колеи разговора.

— И, вообще, нам пора уже! — ставлю на стол тарелку с бутербродами. Сверху на масло кладу кусочки колбасы из упаковки с нарезкой. Заливаю чайный пакетик кипятком.

Тааак, странно вообще-то! Почему он сразу не выдал главное? Почему не сказал "Ты скрывала, что у меня есть дочь"? Приходится даже самой направить разговор в нужное русло:

— Так и в чем суть претензии ко мне? О чем ты там таком "знаешь"?

— Мне знакомые сказали, что ты частенько захаживаешь к моему отцу. Я знаю, как отец мечтает о внуках. Получается, ты хочешь, чтобы он привязался к твоей девочке и подписал ей квартиру?

Забыв, что ребенок и старик еще спят, я не выдерживаю и начинаю хохотать! Вот это да!

Смотрю в его глаза и понимаю, что он и сам не очень-то верит в то, что сейчас озвучил, но слово-то не воробей. А то, что так обо мне думает пол города, я и без претензий Тимура в курсе. Надо же повелся на сплетни!

Отсмеявшись, членораздельно и неспеша, как для умалишенных или маленьких детей, говорю, глядя в его глаза и запрещая себе вестись на их красоту:

— Ты слишком плохо меня знаешь, если такое посмел придумать. Я не стану оправдываться. Пусть будет так. И чтобы вдруг я не украла из твоего наследства ничего важного, ты смотри за своим отцом получше сам и не бросай его на чужих людей. И когда мы с Асей уйдем, не забудь пересчитать деньги, вдруг я сперла чего-нибудь. Они, кстати, в шкафу платяном, в комнате Сергея Васильевича, на верхней полочке лежат.

Он не извиняется, пока я собираю Асю. Не извиняется, пока Ася, вопреки моему изначальному желанию побыстрее уехать, пьет чай на кухне. Не извиняется, молча сидя на кухне и наблюдая за нами.

А надо бы извиняться!

А я убеждаюсь наверняка, что правильно поступила, когда решила не ехать с Тимуром Громовым в Москву и не простила ему измену.

Ухожу из дома Сергея Васильевича в полной уверенности, что больше никогда даже не заговорю с его сыном, но уже вечером следующего дня мне приходится нарушить это обещание, данное самой себе.

Боже мой, какая нелепость! Тимур Громов перед моим цветочным магазином с цветами!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, когда запираю дверь.

Но нет! Не дождётся!

Сейчас еще скажет: "Извини, я был не прав вчера!"

— Алина, прости меня, пожалуйста, я вчера наговорил тебе глупостей! — помолчав, добавляет. — Был не прав.

Киваю на розы в его руке.

— Ничего так цветочки. Но у меня посвежее выглядят.

— Ну, купить у тебя, означало бы то же самое, что заказать у повара угощение для него же самого.

Логично, но...

— Извинения не принимаю. Цветы тем более.

— Почему это? — искренне удивляется он.

Ну, такой простой! Ну, вот если он появился на пороге со своим веником... А мои розы явно посвежее этих выглядят. То любая должна, что ли, тут же упасть перед ним на колени? Не дождется!

— Потому что не хочу! Так ясно? Или нужно как-то более доходчиво объяснить?

С одной стороны, я, можно сказать, вчера даже рада была, когда он вдруг заявил вот это вот безобразие — что я, якобы, общаюсь с Сергеем Васильевичем потому, что хочу отжать у него квартиру! И еще Асю использую с целью привязать Громова-старшего к себе, потому что у него нет внуков, а он их обожает! Вот ведь насколько извращенное мышление у этого мужчины! А рада была потому, что уже было подумала, что он каким-то образом узнал, что Ася — его дочка!

В данном случае произошло то, что называется "из двух зол". Из двух зол пусть уж он лучше думает обо мне такие гадости, чем узнает правду об Асе!

С другой... Ну, честно, было обидно! Потому что обвинять в подобной меркантильности человека, которого ты практически не знаешь, а уж Тимур-то меня точно почти не знает, по крайней мере некрасиво!

Но вот — одумался, приехал с цветами!

И у меня в связи с этим только одни вопрос.

Зачем?

Повесив сумочку на плечо и больше не взглянув на Громова, иду по тротуару в сторону дома.

Вижу краем глаз, как на его машине пару раз мигают фары — видимо, отключает сигнализацию. Выдыхаю.

Видимо, понял, что я не желаю дальше с ним общаться, и решил уехать восвояси.

Ловлю себя на том, что выпрямляю спину, расправляю плечи и гордо задираю вверх подбородок! Вот ведь дурочка! Ведь для него же стараешься, Алинка! Так и хочется нравиться ему, впечателение произвести, чтобы думал, какая ты красивая и жалел, что потерял?

Нет, ну ведь не идти же мне, скрючившись и скукожившись, в конце-то концов!

Слышу, как за спиной заводится какая-то машина. Не сумев удержаться, разворачиваюсь посмотреть, он это отъезжает или нет.

И в это мгновение оказываюсь схвачена, приподнята, закинута на плечо вниз головой, как тот мешок с картошкой!

— Мамочки! — ору от ужаса на всю улицу, роняя на тротуар сумочку.

Судя по мелькающим перед глазами разноцветным плиткам, мы очень быстро движемся в сторону машины!

Подол платья задирается куда-то чуть ли не к шее! Судорожно вспоминаю, в каких я сегодня трусах! Боже, кажется, в розовый горошек!

Пытаюсь брыкаться, чтобы освободиться, на что получаю позорный и очень обидный шлепок по заднице.

— Спокойно! — командует он мне.

Видимо, во время шлепка Тимур тоже осознает, что я обращена практически голой задницей к небу, и второй рукой начинает дергать подол.

— Что ты делаешь! Отпусти немедленно! — ко мне наконец-то возвращается голос!

— Отпускаю! — предупреждает, ставя меня на тротуар.

Дергаюсь, чтобы просто убежать, но, естественно, не успеваю. Аккуратно прикрыв ладонью мою голову, видимо, чтобы не расшибла ее об машину, меня быстро и ловко подсекают и засовывают на заднее сиденье.

Путаясь в несчастных розах, собственных ногах, подоле платья и туфлях, кое-как открываю дверь и начинаю выползать из машины.

Вижу, что он уже возвращается с моей подобранной сумочкой.

— Только попробуй выйти, пойдешь домой без сумки! — толкает дверь с моей стороны, она захлопывается. А мог бы и палец мне придавить! Мерзавец!

Засунув мою сумку в бардачок, заводит машину и включает музыку.

— Отдай сумку! — протягиваю руку.

Тут же щелкает блокировка дверей!

— Открой немедленно двери!

Краем глаза замечаю, что за нами наблюдают мои знакомые — работники соседних магазинчиков и сотрудники кафе напротив.

— Помоги-и-ите! — кричу, размахивая руками.

Музыка в салоне тут же становится на порядок громче.

— Позвоните в полицию! — ору, пока Громов отъезжает от тротуара и набирает скорость.

— Отпусти меня немедленно! Иначе ты пожалеешь! Я! Да я на тебя в полицию заявлю!

Абсолютно не обращая на меня внимание, он весело напевает в унисон с певцом:

— Я жил по старинной привычке

И свой ритуал не менял...

Останавливается возле ресторана.

Мои глаза непроизвольно округляются. Что, серьёзно? Мы сейчас пойдём ужинать? Как будто он меня не силком внутрь тачки запихнул? Как будто не тащил вниз головой! Наивный! Щас прям, бегу и пятки сверкают!

— Пойдёшь? — кивает на вход.

Хм, я в этом "Рандеву" ни разу не бывала. Говорят, там какое-то мясо чуть ли не в сусальном золоте подают. За цену, которую и выговорить невозможно. Может, пойти и заказать? Отомстить, так сказать, нахалу?

Оборачивается назад.

Я вдруг забываю, что жутко злилась на него за эту выходку. И любуюсь. Как дурочка, как наивная девчонка, любуюсь красивым лицом с высокими скулами, чёрными бровями, необычным разрезом глаз. Я зачем-то снова мысленно идеализирую его внешность. Ненавижу, презираю, но как-то прям унизительно соглашаюсь с тем, что да... Несмотря ни на что, считаю Громова самым красивым мужчиной из всех, кого я когда-либо видела в жизни.

— Нет, — бросаю, отворачиваясь от него.

— Может, все-таки сходим? Поедим, поговорим.

— О чем?

— О... Не знаю. О чем люди разговаривают? О жизни. Об интересах.

— А ничего, что меня дома, может... Муж ждёт? — нахожусь внезапно с этой фразой. Так, что самой вдруг становится странно, что такое не смогла придумать раньше.

— Да нету у тебя там никого! — качает головой, закатывая глаза.

— И откуда такая уверенность?

— Нормальный мужик не позволил бы своей бабе ночевать у какого-то другого мужика, пусть и престарелого. Что не ясного?

— Это ненормальный бы не позволил. А нормальный понимает, что такое просто помочь другому человеку.

— Ой, ладно! Пусть будет помочь! Я уже понял, что по этой теме явно накосячил... Ну, если бы ты реально хату у старика хотела отжать, то не стала бы это при мне делать...

— Ах, ты! — дёргаю за ручку, но дверь заперта. — Открой дверь немедленно! Я не понимаю, зачем ты меня вообще выкрал!

— Я не крал!

— А как это называется?

— Это называется по-мужски решил вопрос! — нагло усмехается, подмигивая мне.

Вот о чем он сейчас думает? На что намекает? Ведь намекает же!

Я не понимаю! Впрочем, кажется, понимаю!

— Как ты вообще посмел! Ты меня тащил, как... Как... - не могу придумать сравнения, которое было бы не очень обидно для меня самой.

— А мне понравилось, — облизывает уголок губ.

Что вообще все эти странные его ужимки означают? Я, не понимаю! Но что-то все-таки означают! Тут ошибки быть не может!

— Особенно понравилось трогать твою попку. Она такая... М-м-м, упругая, гладенькая, в меру округлая...

Я точно это слышу?

Или галлюцинации?

Не веря своим ушам, даже чуть в его сторону наклоняюсь, чтобы удостовериться. Лицо и особенно уши начинают гореть огнём от стыда.

— А когда я тебя по заднице шлепнул, у меня член встал, как кол. Честное слово! Так и стоит до сих пор...

Судорожно сглатываю, невольно роняя взгляд на его бёдра. К счастью, с моего места проверить подлинность его слов невозможно.

— Громов! Прекрати немедленно глупости говорить! Открой дверь и выпусти меня! Я не понимаю, чего тебе от меня нужно!

— Если бы я сам знал... - бормочет он, отворачиваясь от меня.

— А хочешь, я тебе помогу? — до меня вдруг доходит! Ну, тут же всё ясно, как Божий день!

— Ну, помоги, — и хоть он от меня отвернут, кажется, в полумраке салона глаза Тимура вдруг на мгновение дьявольски мигают красным светом.

— Да ты просто выпал из своей обычной среды. А здесь, в городе, никого не знаешь. Ну, и вот... Найти объект, для удовлетворения своих физиологических потребностей оказалось не так просто. Вот ты и маешься, как тот кот в марте, когда и хочется, и колется, и мамка не велит.

Ещё даже не дослушав, он начинает ржать.

— Ты... Реально думаешь... Что я себе... Не могу найти... На ночь... Бабу?

— Да.

— Ой, бляяять. Да их тут пруд пруди!

— А чего ж ты мне цветочки привез тогда? — ехидно тыкаю в его сторону начавшей увядать розой.

Смех его вдруг резко обрывается.

— Слушай. Окей. Я тебя отпущу. Даже до дома довезу. Но с одним условием.

— С каким?

— Угадай.

— Громов, ты серьёзно, вообще? Ты не обкурился, а? Ты не горячий, м?

И я совершаю, наверное, вторую по величине ошибку в своей жизни. Первая была, когда я с ним начала встречаться восемь лет назад.

Я кладу ладонь ему на лоб.

Это глупо.

Я не знаю, зачем.

Температуру проверить?

Только мы оба замираем, словно нас притянуло друг у другу ударом тока. И я даже руку отдернуть не могу! Не получается!

И, оказывается, тот факт, что он впереди, а я сзади в машине нахожусь, вовсе никак не спасает...

Каким-то чудесным образом наши губы вдруг находят друг друга...

Целуя её, я наконец-то понимаю, зачем веду себя, как форменный придурок!

Вот именно для этого!

Потому что в прошлый раз, поцеловав Алинку, я ещё не осознал толком, но подсознательно отложилось, осталось в памяти, что со мной такого давно не было!

Это не объяснить словами! Хотя тысячи сравнений лезут на ум. Это просто чистый кайф в моих руках! Огонь, сжигающий всё лишнее.

Просто я давно пресыщен бабами. Разнообразным сексом. Меня давно уже не возбуждала ни одна конкретная женщина. Возбуждали развратные позы, игрушки, извращения... Но как-то мерзко возбуждали, грязно.

А вот сейчас вдруг накрыло! Я чувствую, да я уверен просто, что с нею мне зайдёт по-любому, без извращений и излишеств. Потому что когда-то уже заходило. Я помню. Хоть я и старался вытравить память об этой женщине из себя.

И с нею мне не надо ни игрушек, ни поз, ни смазок, ни выпивки... От одного поцелуя стоит так, что кажется, джинсы сейчас по швам лопнут!

С животными удовольствием засовываю язык в её рот. И она отвечает! Отвечает! Шелковый язычок упруго сталкивается с моим. Это уже круче секса! Потому что отзывается дрожью где-то в животе и судорогой удовольствия вдоль позвоночника! Это какое-то неимоверное ощущение, когда её язык всего лишь касается моего, но от этого прикосновения затылок словно ошпаривает кипятком! И мой несдержанный стон звучит в её рот!

И её ноготки царапают шею!

Не отпуская её губ, протискиваюсь на заднее сиденье. Понимаю, что именно делаю только тогда, когда она начинает пищать:

— О, нет-нет-нет! Громов, прекрати! — и смещаться к двери, вырываясь. Тем самым, кстати, освобождая мне место рядом.

— Хочу тебя, — притягиваю за талию к себе, ловлю губами мочку ушка.

— Громов! — отталкивает, упираясь ладошками в плечи, но её так сладенько передергивает, что я понимаю — моё желание взаимно! И она хочет, что бы ни говорила! А от понимания этого попробуй себя уговори остановиться! — Мне розы впились в...

Сконфуженно замолкает.

— Попку? — с наслаждением подсказываю.

— Э-эй! — возмущённо.

— И что я такого сказал? — шепчу на ушко, с удовольствием втягивая носом потрясающий женский аромат. Боже, как же она пахнет! Можно кончить только от запаха! — Давай я посмотрю, что там и куда впилось, м? Поцелую, чтобы не было так больно...

— Отпусти меня немедленно, — ее голос проседает в конце, словно ей тоже не хватает воздуха.

Ну, как я тебя отпущу? Да и зачем?

А потом снова — карауль на улице, цветы дари, в машину запихивай? Нет уж! Я сейчас, сразу все диведенты получу, а потом уже отпущу, так и быть!

— Значит так! — вытаскивает несчастные розы из-за спины, впихивает мне на колени. — У меня ребенок дома один. Мне срочно нужно домой!

— А чего отец с нею не посидит? — нахожу замечательный вопрос в своем размазанном возбуждением разуме.

Бросает на меня презрительный взгляд. Нет, ну, а я-то тут при чем, если вы, бабы, нормальных отцов своим детям выбирать не умеете?

— Может, он дальнобойщик? — отвечает вопросом на вопрос.

— Ну, это тебе лучше знать, дальнобойщик он или космонавт, — усмехаюсь я. — По-моему, просто обычный мудак, раз не может позаботиться о девочке.

— Тут ты прав, — вздыхает она, бросая на меня задумчивый взгляд. — Ну, а вот тебе самому не кажется диким приставать к замужней женщине?

Пожимаю плечами. Нет, ну, если бы ее мужем был один из моих друзей, или, скажем, она не ответила бы на поцелуй, тогда бы, наверное, я бы не стал приставать... Впрочем, стопроцентной уверенности в этом у меня нет.

— Мне кажется, — завожу ей за ушко прядку волос, любуясь овалом лица, румянцем на щечках, маленьким ушком с капелькой сережки. — Мне кажется, что даже если он у тебя и есть, то явно не так хорош в постели, как я...

— Слушай. Я не понимаю! Что тебе от меня нужно, а? — вдруг повышается ее голос.

Поворачивается. На глазах слезы.

Хороший вопрос.

— Не знаю. Сказал бы, что переспать, но...- честно пытаюсь найти в себе ответ, задумчиво рассматривая ее сбоку. — Хотя, может, и успокоюсь, если мы переспим. Так что? Согласна? Одна ночь и ты забудешь обо мне, как о страшном сне.

И я, конечно, стебусь. Но... Не уверен, что признаюсь в стебе, если она вдруг сейчас согласится!

— Тимур, пожалуйста, отпусти меня, а?

И я бы легко, со смехом, встретил ее угрозы, психи, ругань, но вот этот проникновенный, просящий взгляд, эти красивые глазки, расстроенные, почему-то не могу спокойно пережить!

Тяжело вздохнув, перегибаюсь через водительское сиденье, нажимаю на кнопку снятия блокировки дверей. Вылезаю, командуя ей, было дернувшейся следом:

— Сиди, отвезу домой...

И везу. С удивлением сканируя собственное настроение... У меня такое странное ощущение, словно... Ну, не расстанемся мы сейчас! Я, конечно, тот еще предсказатель, но...

Дорогие мои читатели, если вам нравится книга, поставьте ей, пожалуйста, сердечко! Мне хочется понимать вашу реакцию, чтобы продолжать писать для вас!

ромов почему-то никак не комментирует этот факт, только периодически задумчиво посматривает на меня.

Ася ждёт на скамейке. Ежится в одной футболочке и домашних шортиках — к вечеру поднялся ветер и заметно похолодало. На коленях маленький рыжий котёнок. Свернулся калачиком, спит.

— Мамочка, — бросается ко мне, как только выхожу из машины. — А я вышла котеночка покормить, смотри, какой маленький, а ключ забыла. Дверь захлопнулась. Войти не могу!

— Нужно было к соседям пойти, к Грише и Стасе! Что ж ты тут сидишь, замёрзла!

Глажу её ледяные плечики, с ужасом раздумывая, что делать — второй ключ мы недавно потеряли. Всё собиралась заказать новый комплект, но так и не дошли руки.

— А их дома нет! И бабушки Зои тоже нет. Я стучалась, — смотрит мне за спину. — Здравствуйте!

Громов не уехал? О, мамочки!

— Привет, Ася!

Надо же, запомнил, как ребёнка зовут! Удивительно!

— А у нас квартира захлопнулась и ключей нету! — тут же доверительно сообщает ему.

— Интересно, — Громов бросает на меня взгляд, в котором отчётливо читается "так и знал, что ты такая растяпа!" — И что вы теперь делать будете?

— Не знаю! — Ася пожимает плечами.

Он неожиданно снимает с себя верх от спортивного костюма и накидывает ей на плечи.

И мне с одной стороны очень хочется сказать, что не нужно, а с другой — сама-то в платье, снять с себя для ребёнка нечего! И я проглатываю возражения, но и не благодарю.

— Спасибо, — зато благодарит Ася, укутывая в его кофту и котёнка тоже.

Вижу брезгливый взгляд Громова в сторону зверька, но к его чести, он не говорит ничего.

— Мы пойдём к моему отцу. Он тут не очень далеко живёт. Завтра отец принесёт инструменты и купим новый замок. Спасибо, что подвёз!

Беру удивленную Асю за руку и разворачиваю в сторону дедушкиного дома.

Да, решение нестандартное! Потому что идти далеко. Потому что дома у нас школьные учебники и одежда. Потому что, скорее всего, работает телевизор и компьютер и Бог знает, что ещё — Аська всё сразу включает, когда возвращается из школы.

Но решение надо было принять быстро. И я его приняла!

— Стоп!

Невольно с Асей останавливаемся и оборачиваемся на него.

— Где ваши окна?

Не успеваю возразить, как Ася уже пальцем показывает на наш балкон. А мы стоим ровно под ним, ну и ещё двумя теми, которые на втором и на первом.

На первом, вообще-то, не предусмотрен балкон, но в нашем случае хозяева квартиры на первом этаже пристроили его себе сами.

Слежу за взглядом Громова, который явно просчитывает что-то такое, что мне точно не понравится. И успеваю только сказать:

— Тимур, ничего не нужно...

Взявшись за подоконник приоткрытого балконного окна, Тимур подтягивается и через секунду уже подтягивается на подоконнике второго!

Боже, а если сорвётся!

— Тимур! — от страха мой голос срывается и звучит, как противный писк. — Не нужно, пожалуйста! Спускайся!

Соседка на втором выглядывает на балкон в тот момент, когда Громов подтягивается с их балкона на наш! Испуганно шарахается внутрь квартиры.

Ох, она такая женщина скандальная! Пропали мы теперь с Асей!

— Асенька, закрой глаза! — сама закрываю ладонью ей.

Успеваю заметить восхищённо распахнутый рот. Дааа, Громов, дёшево же ты авторитет зарабатываешь у ребёнка!

Смотрю — практически висит на руках, держась за наш балкон! Высота страшенная!

Боже мой, если он сорвётся, разобьётся же! Зачем? Ну, зачем он это делает? Ну, разве такое вещи так решаются?

Слежу за каждым движением в ужасе! Я честное слово не желала ему зла никогда! Господи, только не дай ему разбиться!

Мне жутко представлять, как он срывается и летит вниз на асфальт, но картинка так и крутится перед глазами!

Но Громов с натугой подтягивается уже на нашем балконе и ненадолго зависнув, протискивается в узкое окошко внутрь головой!

Поднимаемся в квартиру с дочкой.

Я ч таком шоке нахожусь, что даже не слышу Асиных вопросов про котёнка. Просто машинально киваю и всё.

Громов отпирает изнутри дверь.

— Мам, я котеночка молочка дам, — Аська тут же убегает на кухню.

— Идиот! — шиплю я Громову. — Ты же мог убиться!

— Но не убился же! — он запоздало разуваться. — А ты бы лучше спасибо сказала.

— Спасибо! — открываю настежь дверь и показываю ему пальцем на выход. — И до свидания!

Ладно-ладно, Сладкая, пусть будет так...

Сижу в машине, тарабаню пальцами по рулю.

Громов, поезжай домой, а! Отец там один уже давно.

Вообще, не понимаю, как я оказался в этой точке событий! Хотел же просто извиниться перед Алиной за свои подозрения, которые она приняла за оскорбление. И больше ничего не хотел! Ну, в смысле, больше ничего не собирался делать...

Но неожиданно натворил столько всего! В машину её засунул. На третий этаж по балконам залез.

Зато сумел понять о ней одну важную вещь. Она живёт одна. Пока они поднимались, я проверил шкафы. Мужских вещей там не было.

Развелась с тем, который мужем представлялся, что ли?

Что мне дает эта информация?

Всё зависит от того, для чего она мне была нужна.

Я пока не мог этого решить.

Просто давно не испытывал такого азарта в отношении женщины. Мне казалось, всё получится легко и просто, и раз уж Алина однажды в меня влюбилась, то заполучить её сердце и, что уж скрывать, тело, будет делом простым.

Но она сопротивлялась. Всячески демонстрировала обиду. Хотя ведь с чего бы ей обижаться? Я её даже с собой в Москву звал! То есть, не бросал. А то, что изменял... Так, молодой был, горячий. Да, я даже имён тех телок не помню — так, одноразовый секс.

А вот Алинку помню...

В голове привычным голосом отца звучит:

"Может потому ты глупости творишь, что Сладкова, единственная из женщин, отказала тебе? Взяла и не поехала с тобой?"

Собираюсь заводить и ехать домой, но тут к подъезду подходит смутно знакомый мужик. Я толком не успеваю разглядеть, тот это, который тогда, ночью, к Алинке приставал или нет. Он нажимает кнопки на цифровом коде домофона, и входит внутрь.

В голову приходят совсем уж глупые мысли. А что если она не заперлась? Я не слышал щелчка замка, когда она закрывала за мной дверь.

Это не моё дело.

И я — не герой и уж точно не защитник.

Но бляяяять!

Собираю растрепанный букет неоцененных Алинкой роз и топаю к подъезду.

А там замок с кодом.

А кода я, естественно, не знаю.

Топчусь, не зная, что делать.

Но звезды, видимо, желают моей крови сегодня.

Изнутри дверь отпирает молодой парень.

Едва не врезается в меня, сминает несчастные цветы, и, буркнув что-то отдалённо похожее на извинения, придерживает мне дверь!

В старом доме не предусмотрен лифт, хоть это и пятиэтажка. До третьего этажа взлетаю бегом за мгновение.

Настойчивый стук в её двери слышен ещё на первом.

Мужик стоит у её двери. Лупит в неё кулаком.

Он явно помощнее меня будет. Одет дорого и так, специфически, — кожаный пиджак, хорошие туфли. Стрижка короткая совсем, почти лысый. Мощная бычья шея. Увесистые кулаки.

— Алина, открой, пожалуйста, давай поговорим, — говорит ласково с явным ощущением собственной вины. — Я был не прав. Давай обсудим.

— Эй, мужик, что же ты извиняться без букета пришёл? — пытаюсь "зайти" с шутки.

— На кой ей букет, если она цветочным магазином владеет? — резонно замечает он. Но косится на меня недобро, особенно на мой букет.

Прагматичный какой. Цветы, значит, не надо?

— Ну, конфет бы купил. Магазина сладостей же у неё нет.

— А ты кто такой, вообще? — оборачивается, мгновенно разгоняясь от видимого спокойствия до ярости, от которой его лицо багровые, а глаза наливаются кровью. — Ты что здесь делаешь?

— К Алине пришёл, — чувство самосохранения должно было бы включиться, но оно не включается! Наоборот, отчего-то мне просто позарез нужна информация об этом мужике! И я, как истинный Камикадзе, пытаюсь не получить.

— Я — её муж! А ты кто такой? Что здесь делаешь? — он явно себя подогревает своими же словами. И, выходя из себя, сильнее сжимает кулаки.

Да, блять, я таких, как он, знаю! Такие только пугать могут, а в драку не кинутся.

— Прекратите! И уходите отсюда немедленно! — доносится из-за двери Алинкин голос. Подумав, она добавляет. — Иначе я полицию вызову!

— Если муж, почему тебя не впускают?

— Не твоё дело! Какого хера вообще ты возле моей бабы отираешься? Мудак! Сейчас я тебя...

Вопреки моей уверенности, мужик вдруг резким движением бросается на меня.

Из-за букета среагировать и врезать ему, я не успеваю. Зато инстинктивно успеваю хлестнуть его розами по морде. Шипы впиваются в мои ладони, но, видимо, и в его рожу тоже.

Пока мужик вопит, потеряв ориентацию, швыряю розы и, размахнувшись, кулаком заряжаю ему в живот.

За моей спиной Алинка распахивает дверь, что-то испуганно крича.

Пока мужик соображает, запихиваю ее внутрь, залетаю туда сам и запираюсь.

— Ну, что, Алиночка, давай-ка, девочка моя, объясни мне, кто это такой и чего он от тебя хочет! И заодно, будь добра, помоги шипы достать!

Протягиваю ей свои кровоточащие ладони, в которых, как иголки у ежа, торчат шипы ей предназначенных роз...

Ребенок с котом в обнимку выглядывает из комнаты, увидев меня, улыбается, и тут же скрывается в своей комнате.

Мужик лупит кулаками в двери. Соседи возмущенно что-то кричат из своих квартир.

— Армагеддон. И что ж ты, Сладкая, за человек-то такой, а? Не умеешь спокойно жить, да? Вечно у тебя проблемы какие-то!

Уверенно прохожу на кухню — расположение комнат я теперь знаю.

— Да что вам всем от меня надо? — заходит следом, сползает по стене на табуретку.

Если бы я знал... Если бы я знал...

Сидит у меня на кухне.

Посматривает по сторонам, как у себя дома.

Ладошки свои выставил так, чтобы я, не дай Бог, не проглядела его страдания!

Ещё и объяснений каких-то требует от меня. Как будто имеет на них хоть какое-то право!

— Да-да, — поощрительно кивает мне, дергая бровью. — Расскажи, чего ему от тебя надо!

— А тебе?

— А мне надо, чтобы ты меня полечила. Как я такими руками за руль возьмусь?

Хорошо хоть Маренцев ушёл. Иначе бы заставил все-таки выйти и ещё час, а то и больше, ел мне мозг чайной ложечкой. О том, как он меня любит и как хочет вернуть.

Маренцев был моей единственной попыткой забыть Громова. Неудачной, надо сказать. Хотела наладить жизнь и вычеркнуть свою первую любовь из памяти, но сделала только хуже.

Он так меня добивался, что я однажды решила — ну, живут же люди как-то без любви! И мы поженились.

Но жить вместе не смогли. Во-первых потому, что Маренцев дико ревновал. К прохожим, с которыми меня угораздило поздороваться. К клиентам, которые мне улыбались, когда покупали цветы.

Во-вторых, он пил. Но это я, как водится, узнала уже после свадьбы.

А в-третьих... Хотя это, скорее во-первых и во-вторых... Я его не любила. Не хотела. И ничего не изменилось со временем. Стало только хуже. Моё безразличие сменилось неприязнью, а потом и отвращением.

— Да не расстраивайся ты так, — Громов, видимо, приняв мою задумчивость за что-то другое, потянулся через стол и схватил своей окровавленной рукой мою.

Ну вот как тут не расстраиваться?!

Смотрела на него и понимала, что я такая дура! Такая дура, Боже мой!

Любить Громова было не за что. Он был не способен на верность, на семейные отношения. Он был прожигателем жизни, человеком-праздником — сегодня здесь, и всё вращается вокруг него, а завтра... Завтра прыгнет в свою тачку и ищи ветра в поле!

И мне ни в коем случае нельзя было поддаваться ему! Просто ни за что.

Это он сейчас напорист и шикарен — тут тебе и обожание в глазах, и цветы, и на балкон залезть, рискуя сломать себе шею. А вот получит желаемое. И всё. Нужен новый объект для завоевания.

Да только сейчас я уже не имела права снова оказаться с разбитым сердцем и отсутствием желания жить. Потому что у меня была дочка. И ради нее нельзя было позволять втаптывать себя в грязь...

Решительно встаю, оттолкнув его ладонь. От царапин с его руки на моей ладони остаются следы крови. Достаю из кухонного ящичка с лекарствами перекись, приношу из спальни ватные диски.

Сажусь рядом с ним, подвинув табуретку.

Всё это время, хоть и не смотрю, чувствую его взгляд на себе. Внимательно следит за каждым движением. Так кот отслеживает перемещения мышки в ходах под полом, чтобы в какой-то момент, когда она забудет о слежке, когда расслабится, обманувшись в своей неуязвимости, сцапать и сожрать на месте.

Громов сожрет, стоит мне только расслабиться хоть немного!

Но это если я ему позволю! А я не позволю!

— Клади руку!

Вытягивает на стол перед собой. Вниз ладонью. Хотя отлично же понимает, что нужно перевернуть ладонью вверх!

— Переворачивай! — командую, всем своим видом давая ему понять, что я недовольна его странным поведением.

— Потрогай меня, — его шепот в тишине кухни производит на меня впечатление взрыва!

Я вздрагиваю, отшатываясь в сторону.

Сумасшедший!

— Сейчас сам себя обрабатывать будешь! — психую, бросая на стол смоченный в перекиси ватный диск.

— Всё-всё! Молчу-молчу, — переворачивает ладони, но, естественно, не замолкает. — Что ж ты недобрая такая, а? Это он тебя разозлил?

Во дает! Он реально думает, что я из-за Маренцева? Смешно!

— Нет, он давно уже меня не может разозлить.

С тех пор, как мы разошлись с ним. Ну, разве что из-за нежелания дать мне развод... Но и то... Мне как-то без надобности был чистый паспорт. А он, кроме своих редких приходов с мольбами о прощении, больше ничем не докучал. Наоборот, так как работал в полиции, да еще и был при должности, способствовал тому, что у меня никогда не было проблем с моим магазинчиком — ни бандиты, ни менты, ни налоговая меня не трогали.

Поэтому мне было выгодно, да.

— Не разозлил, потому что я вмешался. Но мог да? — радостно спрашивает Громов.

Ему до тебя, как младенцу до дедушки...

Молча вытаскиваю из его ладони обломавшийся и глубоко засевший шип.

— Ай-яй! Больно! — дергается Громов.

Едва сдерживаю себя, чтобы не подуть ему, как маленькому, на руку! Стоп, Алина! Он же специально тебя на сочувствие провоцирует!

На кухню заглядывает Ася.

— А что это вы тут делаете? А Маренцев уже ушел? — сыплет вопросами.

— А чего это ты папу по фамилии называешь? — с напускной строгостью спрашивает Громов.

— А он мне не папа. А мой папа красивый и молодой. Да только он уехал покорять Москву и забыл про маму...

Сижу, затаив дыхание. Вот это подстава!

Но вдруг прокатит? Господи, пусть Громов ничего не поймет! Ну, пожалуйста!

— Говоришь, уехал Москву покорять... - задумчиво произносит он.

И я по голосу, по тону одному, ледяному, понимаю, что не прокатит. Уже не прокатило.

— Ася, ты тут погуляй с котеночком, ладно, — улыбается дочери, при этом глядя на меня убийственным взглядом. — А мы в вашей ванной трубу пойдем чинить. Мама говорила, протекает труба у вас. Да, Алина?

Судорожно придумывая, как бы соврать сейчас поубедительнее, иду вслед за ним в собственную ванную.

Повозившись, запирает дверь изнутри на хлипкий шпингалет.

Обмирая от страха, стою, опустив глаза в пол.

Пытаюсь найти в себе силы и смелость, главное, смелость, чтобы сейчас самой пойти в наступление! А лучше... лучше как-то извернуться и наврать ему с три короба! Так, чтобы даже тени сомнения не возникло, что Ася может быть его дочерью!

— Отчество ее? — командует отрывисто.

Блин! Сердце, сделав неимоверный кульбит в груди, падает в пятки. Дура, Алинка! Какая же ты дура! А ведь была мысль еще тогда, семь лет назад, записать в Асино свидетельство о рождении отчество своего отца! Но ведь... "Анастасия Тимуровна — как красиво звучит!", а еще "Хоть что-то от настоящего отца останется!"

Ну, и вот! Теперь попала, так попала!

Но мужественно вру. Потому, что терять, собственно, мне нечего.

— Александровна!

Косится на дверь.

— Сейчас же пойдешь за документами!

— Ну, и пойду! Подумаешь! Там всё, как надо, в документах. Но это еще вопрос, имеешь ли ты право в них заглядывать. С чего бы мне документы ребенка всяким посторонним людям показывать?

Делает шаг в мою сторону, играя желваками.

Ванная, и без его присутствия небольшая, резко сужается так, что кажется, будто давит со всех сторон! Отступаю к стене, упираясь в стиральную машинку ягодицами.

— Громов, скажи мне, зачем ты преследуешь меня, а? — все-таки решаюсь и иду в наступление я. — Зачем приехал с цветами? Чего тебе от меня надо? Если, как обычно, ищешь кого-то на ночь, то ты обратился не по адресу. Ты мне больше не интересен!

Усмехается, глядя в глаза.

Взгляд у него задумчивый и холодный.

Видно, что размышляет, принимает решение. Что сейчас в его голове идут серьезные мыслительные процессы.

— Ты считаешь, что у меня мог быть только ты один "красивый и молодой"? И только ты один мог "уехать покорять Москву и забыть о маме"? Да вы все одинаковы! Все мужики, как на подбор! Вот и Асин отец решил, что там у него будет возможностей больше, чем в этом Богом забытом городишке. И уехал.

— А чего ж тебя с дочкой не забрал? — недоверчиво щурится он.

— Ну, ты тоже меня не забрал...

— Я звал тебя с собой, — говорит так, словно совершил тогда величайший подвиг, когда меня позвал.

— Ты изменял мне!

Какие могут быть тут объяснения и отговорки, если он был мне неверен? Ведь будь между нами всё хорошо тогда, я — влюблённая по уши, беременная, молодая и глупая, разве смогла бы с ним не поехать? Бегом бы побежала, если уж быть честной до конца.

— Признаю. Я ошибался тогда. Вел себя... неправильно. Были виноват перед тобой.

— И что мне дают твои признания? Что мне теперь, спустя годы, с ними делать? Распечатать и в рамочку на стене повесить? Мол, посмотрите, пожалуйста, сам Громов сказал мне, что был неправ!

— Но ты же до сих пор обижаешься...

А вот тут правда.

Если так подумать, то пора бы уже отпустить эту ситуацию, забыть, выбросить из головы и... простить его? Простить его за то, что не ценил, не любил... И за то, что тем своим унизительным для меня предложением поехать вместе с ним, он как бы оправдал себя самого. Но при этом ведь догадывался, наверное, что ответить на это предложение согласием я не могла.

Так почему же я до сих пор не простила?

А еще... почему не призналась ему о ребенке?

Ведь если бы простила, наверняка, было бы логично сказать ему об Асе.

А я не простила.

Потому что не разлюбила его.

Вот такого — неверного бабника, прожигателя жизни, несерьезного, невыносимого... всё также люблю.

Но! Но вот раскисать и сдаваться нельзя!

Потому что Громов — это же локомотив! Раздавит, как лягушку и помчится дальше в свою Москву, в неизведанные дали! А тебя потом и по кусочкам не соберешь!

— Давай так, — решаюсь на авантюру я. Но авантюра эта сейчас необходима — нужно отвлечь его, замылить глаза, заставить подумать о чем-то другом, что не касается Аси. — Я тебя прощаю, а ты оставляешь меня в покое? А?

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем мне оставлять тебя в покое, если ты меня прощаешь?

О-о-о-ох!

Ну-у-у-у... Что сказать?

Смотрю на себя в зеркало возле умывальника. Раскраснелась. Волосы дыбом. Ужас! Глазки возбужденно блестят.

А он... Он такой красивый. Выразительные черты лица, яркие глаза, обрамленные черными ресницами, у него прямой ровный нос, губы... какие же у него губы...

Под моим взглядом он вдруг облизывается, как кот, увидевший миску со сметаной, шагает и мы оказываемся совсем-совсем рядом.

— Если ты меня прощаешь, давай попробуем снова...

Замолкает, неожиданно отводя взгляд от моих глаз в отражении зеркала.

У меня перехватывает дыхание.

Заново? О таком я даже думать себе запрещала! Что "заново"? Какое это "заново" в его глазах?

— Я помню, как нам было хорошо с тобой... в постели, — продолжает он.

И моя, неуспевшая еще родиться, надежда, погибает в муках.

Знаешь, что, Громов!

— Знаешь, что, Громов! — выдумываю на ходу. — У меня уже есть любовник! И муж, как ты успел убедиться, тоже есть! Всё! Все вакансии заняты! Так что, finita la commedia! Я тебя прощаю. Спасибо за цветы. И до свидания!

Его взгляд темнеет. И на мгновение становится страшно. Я даже немного вжимаю голову в плечи, в ожидании... не знаю чего — криков, действий, колкости какой-то.

Но Громов вдруг срывается и, одним движением открыв шпингалет на двери, вылетает прочь из ванной, а потом и из квартиры.

— Мам, — выглядывает дочка из комнаты. — А дядя Тимур с нами ужинать не будет?

Ох, только не говори, что тебе бы хотелось, чтобы "дядя Тимур" с нами поужинал! Только не говори!

Наблюдаю за стариком.

Решает кроссворды, нога под столом лежит на ноге. Ритмично качает ею, играя тапком. Хм... Еще недавно пошевелиться не мог — каждое движение давалось с болью. Ну, во всяком случае, именно так говорил мне.

А еще говорил, что в голове мутно, что "ничего не соображает", что постоянные боли. А ты погляди сейчас — телек одним глазом смотрит, кроссворд вторым разгадывает, при этом еще не забывает следить за сообщениями, приходящими в ватсап. И с кем это он постоянно переписывается, а?

— Отец, давай, я доктора вызову? Пусть посмотрит тебя. Вдруг тебе полегчало уже?

Замирает. Ноги под столом становятся ровненько рядом друг с другом.

Такое чувство, что сейчас и спина его, и ноги, и аура вся выражают мне один большой упрек!

— Не чаешь, как от отца сбежать? — говорит убитым голосом.

И вот ведь странное дело! Мне второй раз за два последних дня становится невыносимо стыдно!

Первый раз вчера. С Алинкой. За то, что когда-то был мудаком, и теперь уверить девушку в том, что изменился, не получится!

А второй вот сейчас. Потому что усомнился в болезни отца. Потому что он хотел бы, чтобы я был рядом, а я всё тороплюсь сбежать, уехать, вернуться в привычную, живую жизнь.

— Вызывай, вызывай, сынок! Мне, и вправду, лучше стало. Вон, глянь, вторые сутки уже в скорую не звонишь! Пора сваливать! А штош поделать, если родной отец на старости лет никому не нужон стал...

Фух.

Ну, и что делать?

Нахожу в интернете платную клинику, записываю его на завтра на прием к терапевту, кардиологу, онкологу, гастроэнтерологу и еще к куче всяких там врачей — благо, можно онлайн выстроить время приема так, что буквально переходи из кабинета в кабинет и всё.

— Я прокачусь тут недалеко? — спрашиваю у него разрешения, как в юности.

— Прокатись. И заодно кефирчику купи. Желудок что-то побаливает.

Он отвлекается на очередное сообщение, пришедшее на телефон.

А я, сделав себе мысленную зарубку обязательно посмотреть, с кем она там так увлеченно общается, выхожу за дверь.

Полночи не спал. Думал.

Пришел к выводу, что, вероятнее всего, Алинкина девочка — не моя дочь, как я уже успел подумать.

Ну, если бы была моей, наверняка же Алинка потребовала бы алименты? Так? Ну, даже если она не планировала жить со мной, то растить ребенка на что-то надо же было? Значит, кто-то другой ей эти алименты платит.

Но зерно сомнений было посеяно.

И я решаю всё проверить, тем более, что сделать это проще простого! Я помню, что Маринка, моя двоюродная сестра, дочка материного брата, работает в ЗАГСЕ. К ней и отправляюсь, жалея, что не додумался попросить ее телефон у отца. У меня-то, естественно, ничьих телефонов из местных родственников не было.

Казалось бы, зачем мне это...

Я толком не знаю ещё и сам.

С одной стороны, ещё месяц назад в бесконечной суете своей московской жизни, в постоянной круговерти дней, я не задумывался даже о детях. И неплохо жил, надо сказать!

Но с другой... Ведь приходило же на ум вот то самое, о чем постоянно твердит отец. Что годы идут, а после меня на земле ничего не останется.

Но... Что если да? Что я делать буду?

Вот на эти вопросы ответа у меня нет.

И, честное слово, я очень надеюсь, что все-таки нет...

Маринка узнаёт меня моментально и тут же выскакивает из кабинета, который делит ещё с двумя женщинами.

— Тимурчик, сколько лет сколько зим! А чего ты здесь, у меня? С Сергеем Васильичем что-то?

— Нет, Марин, у меня к тебе дело другого рода...

До этого момента мне казалось проще простого решить этот вопрос. А теперь вот стою перед человеком, с которым лет пятнадцать не общался и... не могу понять, как ЭТО у неё спросить.

Но она вдруг как-то странно опускает глаза...

И я ещё не понимая, почему, уже ловлю странный вайб — волнение и предчувствие... Что-то такое... Когда кажется, что зудят зубы и хочется судорожно сжать пальцы на руках.

— У меня к тебе вопрос об Алине Сладковой. Помнишь такую?

Она бросает молниеносный взгляд на меня и тут же снова его опускает.

Это настораживает! Но, с другой стороны, Марина мне — практически чужой человек, я почти ничего не знаю о том, как в принципе, она обычно себя ведёт.

— Помню. А что с Алиной?

— Да ничего с ней! Ну, чего ты такая пугливая стала? Что не скажу, сразу думаешь стряслось что-то.

— Ну, мало ли! Не позвонил, приехал. На работу. Ладно, бы домой явился, а то прям сюда.

— Потому что здесь, может, у тебя есть возможность посмотреть Алинкины документы. Есть же у вас копии того, что людям выдаёте. Я хочу знать о её ребёнке. Фамилию, отчество и когда родилась.

— Зачем? Ты ж понимаешь, что такую информацию посторонним людям мы не даём?

Ну, что, Громов? Надо бы расколоться. Иначе просто ничего не узнаешь...

— У меня есть подозрения, что её дочка от меня.

Маринка долго молчит. Переваривает, видимо, информацию. Ну, всё! Теперь будет о чем посплетничать с роднёй и общими знакомыми! Но, собственно, когда это волновало меня?

— Может, ты потихонечку посмотришь там, у себя, и мне скажешь? Мне никакие документы, бумажки там всякие, не нужны, — уговариваю я.

И она внезапно решается.

Вскидывает на меня глаза. Внимательно и серьёзно вглядывается в моё лицо.

— Знаешь, я обещала Лидии Гавриловне не говорить, но думаю, она бы меня простила. Все-таки ребёнок без отца растёт. У Алининой девочки отчество Тимуровна. Дату рождения я не помню, но по срокам там ровно девять месяцев с момента твоего отъезда было. Поэтому Лидия Гавриловна и заподозрила...

Я не слышу продолжения.

У меня в ушах стоит гул. Такое ощущение неприятное бывает иногда, когда голова после пьянки болит. И вот ты наклоняешься шнурки завязать, а потом резко голову поднимаешь... И накрывают боль, гул и ощущение, что темнеет в глазах.

Ася — моя дочка?

Алинка сказала, что она — Александровна специально.

Почему она мне не сообщила?

Почему не сказала мать, если знала?

А отец? Тоже знает?

Пиздец.

Цветочный магазин заперт. Но внутри горит свет и на двери висит табличка, где написано, что при необходимости нужно звонить по алинкиному телефону.

Я не звоню.

Я жду.

Если позвоню, чего доброго догадается обо всем по моему тону, который я сейчас вообще контролировать не смогу, и сбежит.

Ищи потом, стучись, скандаль.

А мне всего-то надо спросить прямо и увидеть реакцию.

Думая о своём, разглядываю улицу.

Взгляд скользит по стеклянной стене кафе напротив.

И я вдруг вижу!

Алинка сидит за столиком у окна. С мужиком. Ну, естественно! По-другому и быть не могло!

Сканирую пространство. Недалеко от входа припаркована та самая тачка, в которую она тогда, ночью, прыгнула. Сто процентов это она!

Стекло немного отсвечивает, мне толком не видно его лицо, но зато видны их сцепленные руки! Они за руки держатся, как влюблённые!

Треш какой-то!

То есть она родила от меня ребенка. Скрыла это. И теперь, когда я вернулся, решила продинамить, ничего о девочке не сказав? Охеренно.

Меня подмывает пойти в кафешку и устроить там Армагеддон.

Я держусь только на одной мысли. Что мне надо чуть-чуть остыть. Самую малость. Чтобы все-таки задать ей риторический вопрос. "Ася — моя дочка?"

Выходят.

Она с букетом цветов.

Значит, как от меня взять цветы — так это нет! И плохие они, и она любит только цветы из своего магазина!

А тут вон, поглядите-ка, прижимает к себе какие-то уродливые, жёлтые, похожие на подсолнухи, только маленькие будылки.

Конечно, от любимого мужчины она бы и веник с радостью приняла. Но любимый мужчина — это не я...

Вот честно! Меня уязвляет понимание этого.

Потому что она явно предпочла мне другого! А ещё потому, что... Я всё равно не готов бросить попытки её добиться!

В смысле, Громов?

Чего это ты там "не готов"?

Эта засранка, вообще-то, скрыла от тебя ребёнка!

Отомстила? Отомстила за якобы измены мои.

Но это — вещи из разных весовых категорий! И одно дело изменять, а другое ребёнка оставить без отца! Я-то, получается, только одной Алинке больно сделал. А она? Она нанесла вред сразу троим людям! Мне — потому что обманула, ребёнку — потому что оставила без отца, и себе — потому что... Хрен знает, почему! Но нанесла, я уверен!

Она садится в его машину. Он везёт ее.

Еду следом, как привязанный.

Ненавижу себя за эту слабость, но еду!

Возле её дома они прощаются.

Нет, Сладкая, не спишь ты с ним. Пока. Иначе бы точно засосал тебя прямо там, в салоне. Но хренов джентльмен выходит, дверь открывает, руку подаёт.

Сука. Бесит. Как же не накостылять ему?

Держись, Громов, не при ней только!

Но когда, проводив её до подъезда, мужик возвращается обратно, я выхожу ему навстречу.

Оцениваю, заступив дорогу.

Молодой. Смазливый. Даже чересчур. Среднего роста. Худощавый. Тачка классная. Прикид модный. Такой — мамочкин мальчик, весь из себя правильный.

— Добрый вечер, вы чего-то хотели? — доброжелательно обращается ко мне, не понимая моих намерений.

— Хотели. Мы хотели сказать тебе, что к Алинке больше приезжать не нужно.

— А то что? — тем же доброжелательным тоном борзо спрашивает он.

— А то голову оторву и собакам скормлю.

— Ух, какой ты грозный! — восхищённо.

Издевается, что ли? И даже не страшно?

Сжимаю руки в кулаки, шагаю ближе.

— Ладно-ладно! — поднимает ладони вверх, типа сдаётся. — Не надо руки распускать. Вы, я так понимаю, тот самый Тимур Громов, который когда-то очень обидел Алину? Можете не отвечать, я сам вижу.

Он сбивает меня с толку. Я просто пытаюсь понять, к чему весь этот разговор! Поэтому пропускаю мимо ушей издевку, явно слышимую мною в его словах.

— Ну, допустим, это я. И?

И вдруг выражение лица парня кардинально меняется. Он нагло вскидывает вверх брови и разводит руки:

— Ты, Тимур... Э-э-э, Тимур Сергеевич, просто в своё время тупо проебал потрясающую женщину. А теперь вдруг осознал, что за бриллиант был в твоих руках, а всё, поздно. Такие, как Алина, предательства не прощают.

— Да, что ты, сука, знаешь об Алине? Да как ты... - ну, разве я виноват, что он сам нарвался? Разве я виноват, что он посмел мне сейчас такое говорить?

Ярость застилает глаза.

Но тело... Тело столько раз бывало в передрягах, столько раз вынуждено было драться, спасая жизнь, что реагирует на оскорбление... Впрочем, хер знает, в чем оно, это оскорбление? Я не задумываюсь особо.

Просто сжимаю пальцы в кулак, размахиваюсь. Парень пропускает удар и, как и положено, сгибается пополам. Но потом как-то находит в себе силы сгруппироваться и отклониться от второго удара. И теперь уже огребаю коротким в глаз я.

Отскакивает, вставая в стойку.

— Слушай, — выдыхает с болью. — Подумай, как больно ей было тогда. Подумай! Ты же снова разобьешь ей сердце и кинешь! Свалишь в свою Москву. А она здесь останется, потому что здесь у неё всё, вся жизнь. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что нельзя так с ней.

Дверь из подъезда открывается, выпуская к нам Алинку.

— Что вы делаете? — кричит испуганно.

Парень показательно опускает сжатые в кулаки руки вниз.

— Всё, Алин, я уезжаю. А ты... В общем, если что, я всегда на связи и всегда готов... помочь. Ну, ты знаешь, да?

Он прыгает в машину и моментально сваливает.

И нет, я, конечно, вполне успел бы его догнать, но...

С появлением Алинки у меня возникает более важная причина для гнева.

Шагаю к ней.

И останавливаюсь.

Потому что...

Ну вот этот... Мудак её жалел, получается, а я? Я снова с претензиями? А еще я снова подрался...

И он ее защищал. А я? Кого сейчас защищал я? Себя?

Сбившись с мысли, и быстро теряя свой запал, а с ним и злость на неё, вдруг думаю о том, что Алинка, действительно, очень красивая. Настоящий бриллиант. И она не избавилась в свое время от ребенка. От моего ребенка. А родила. Воспитывала. Любила.

Это как-то... меняет, в общем, суть...

— Громов, ну, сколько можно, а? Ну, почему ты такой? — хныкает она. — Второй день подряд приезжаешь, дерешься здесь, шумишь! Оставь меня в покое, умоляю тебя!

— Не могу, Алин, — тяжело вздыхает в ответ.

— Ну, почему? Почему не можешь?

— Ты и сама знаешь, почему. Я вот только сейчас узнал. Потому что Ася — моя дочка.

От неожиданности этого заявления я теряю дар речи и просто не могу, не могу, не могу придумать ответ!

И уже не важно, как он узнал.

Врать и изворачиваться тоже бессмысленно.

Медленно выдыхаю, пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Поговорим? — кивает в сторону своей машины.

Послушно иду к ней.

Как галантный джентльмен, коим Громов никогда не был, открывает мне дверь с пассажирской стороны.

Сажусь.

В голове пусто. Ни единой идеи о том, что говорить ему, нет.

Что делать?

Что скажет?

Что потребует?

Нет, постойте! С чего бы ему требовать? Во всём виноват только он один! И на этом надо стоять! Потому что это и только это и есть истина!

Мне бы снова пойти в наступление, насочинять с три короба, обмануть, сбить с толку! Ведь хороший же способ! Ведь получалось же уже!

А я не могу. Не могу! Нет, не потому, что боюсь Громова или мне жаль его. Потому, что как-то враз наступило какое-то опустошение, стало безразлично и не важно, знает он или нет.

— Она родилась недоношенной, маленькой. Сил не хватало, чтобы грудь сосать. Не наедалась, кричала день и ночь. Мне некому было помочь, объяснить, что делать, — зачем-то вдруг начинаю говорить я. Вряд ли Громову нужна эта моя правда. Вряд ли он захочет жалеть меня. Да и мне жалость не нужна! Я просто хочу рассказать, что мы и без него выжили, как бы нам ни было плохо. — Мама моя тогда уже совсем плоха была. Отец пил с горя. Как же мне тяжко тогда было, кто бы знал!

— Почему ты не позвонила мне? — хрипло спрашивает Тимур.

Я слышу в его голосе что-то такое, едва сдерживаемое, глухое, сильное. Я не понимаю, что именно! Я не понимаю, это из спектра хороших или все-таки плохих чувств!

— Потому что... ты не тот человек, на которого можно положиться. Ты не тот, кто не предаст и поддержит. Ты не тот, кто не бросит в трудную минуту! Ты не тот, кто будет любить замученной, исхудавшей, с немытыми волосами, ненакрашенную, нестриженную! Ты мне изменял, когда я была молодой и красивой! Ты бы мне изменял и когда я сидела дома с младенцем! А я всё время жила бы в аду!

Я не понимаю, что кричу! Осознаю это, только когда идущий мимо машину мужчина останавливается и стучит в окно.

Громов опускает стекло с моей стороны.

— Что у вас происходит? — говорит пожилой мужчина с собакой на поводке.

— Извините, жена немного... вспылила. Всё нормально у нас, — улыбается ему Громов.

Опускает стекло.

— Ты не стал бы жить с нами и растить Асю. Так зачем тогда мне было тебе сообщать?

Он долго молчит. Задумчиво смотрит вдаль, постукивая пальцами по рулю.

Не дождавшись ответа, я продолжаю. И мне, если честно, от того, что я рассказываю, уже становится легче.

— Когда в очередной раз мы загремели в детское отделение, в больницу неожиданно пришла Лидия Гавриловна. Сказала, что всё знает. Я не стала отпираться. Но предупредила ее, что если скажет тебе, то я никого к ребенку не подпущу. Она согласилась не говорить. Приходила каждый день. Смеси покупала, вещички детские, мне продукты, — у меня начинают дрожать губы, потому что всё, чего не было в самом Громове, с лихвой было в его родителях. Эти люди стали мне родными. Они нянчились с внучкой, они обо мне заботились, маму мою хоронили...

Все-таки срываюсь, не выдерживаю и начинаю плакать. Жалко себя ту, несчастную, одинокую девочку, которой тоже хотелось иметь сильную мужскую спину, за которую можно было бы спрятаться, но которая уже тогда понимала отчетливо, что выбрала не того мужчину.

Притягивает меня к себе.

Я сопротивляюсь. Я не хочу, я не могу! Это ведь всё из-за него! Вся моя боль, мои страдания, моё одиночество — всё из-за вот этого человека! Всё могло сложиться иначе, если бы он был другим! Единственное... любила бы я его, если бы он был другим? Не знаю.

Ну, давай, Громов! Давай! Проси прощения, извиняйся за то, что был таким гадом!

Но... он молчит... Просто руки гладят меня по спине. Просто губы касаются моих волос.

И я даже на мгновение успеваю подумать, что может быть была неправа...

— Значит так, — говорит Тимур, когда я, успокоившись, отстраняюсь.

Меня настораживает начало этой фразы. Внутренне я напрягаюсь, сердце сжимается.

— Я думаю, нам с Асей нужно познакомиться поближе. Пообщаться. И сказать, что я — её отец.

Ага, а потом ты снова уедешь, а ребенок привыкнет, будет скучать, ждать.

— А мне кажется, не нужно ничего менять. Лучше оставить, как есть, — пытаюсь спокойно реагировать я.

— Чего? — у него каменеет лицо. — Как это так?

Открываю рот, чтобы объяснить, но он продолжает, не давая:

— Я имею право, между прочим!

— Какое? Какое право ты имеешь? Тебя не было столько лет! Ты уедешь через пару дней, а я что буду ребёнку говорить, когда она начнёт спрашивать о тебе? Что папа её кинул?

— Я её с собой заберу.

И нет, конечно, я вовсе не желаю даже думать о том, чтобы возобновлять хоть какие-то отношения с Тимуром, но в голове проносится мысль: "Её заберешь. А как же я? Я, по-твоему, здесь останусь?"

Но потом меня, как волной цунами, накрывает другая, более жуткая.

Он забрать ребёнка собрался! Негодяй!

Как это — забрать?

Лишить меня дочери!

— Никуда ты её не увезешь! Я не позволю, слышишь?

— Ты можешь поехать с нами.

— Спасибо за одолжение! Но мы никуда не поедем. И если ты ей скажешь... Если ты ей скажешь...

Я не могу придумать адекватного наказания! Ничего не приходит в голову! Ну, что я сделаю тогда? Скажу, что Громов врёт? Запрещу им видеться? Напишу заявление в полицию? Что я смогу сделать?

А ведь он — беспринципный, наглый и не очень честный тип! Если бы он был другим, наверное, иначе бы вёл себя с женщинами, не изменял бы, не бросал...

Он может что угодно придумать и сделать!

И, как бы подтверждая мои слова, Тимур говорит:

— В общем, смотри. Завтра я иду в ближайшую адвокатскую контору и выясняю, что мне положено в отношении ребёнка, как мне через суд доказать родство и так далее. В том числе, узнаю и как сделать так, чтобы ребёнок мог жить со мной. Какие есть варианты.

— Негодяй! Какой же ты негодяй! — не выдерживаю и срываюсь на крик, сжимая в кулаки пальцы. — Да как ты смеешь! Мы столько лет спокойно жили, нет, вот он — явился, не запылился! Как только ты где-то появляешься, Громов, там вечно горе и слезы! Ты — ужасный человек! Ужасный! Я сделаю всё, чтобы не подпустить тебя к Асе!

Выскакиваю из машины и чуть ли не бегом несусь к подъезду.

Мне хочется побыстрее забежать в квартиру и... поплакать там без лишних глаз!

От бессилия, обиды, страха! От всего, что навалилось вдруг!

— Стой! — кричит, выйдя из машины — я слышу, как за спиной хлопает дверца. — У меня есть предложение.

Уже открыв дверь в подъезд и занеся туда ногу, останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.

Ну, давай, что ты там предложить мне можешь?

— Я общаюсь с ребёнком, и не пристаю больше к тебе. Совсем.

О-о-о, запрещённый приём!

Я не успеваю подумать, как он продолжает:

— И не говорю ей, так уж и быть, что я — её отец. Просто общаюсь. Иногда. Завтра, например, приду к вам домой. На ужин. И не иду к адвокатам.

На ужин! Какой же... Хитрец! Я ему ещё и ужин приготовить должна!

Но... Судя по всему, надо соглашаться.

Иначе ведь реально к адвокатам может пойти!

А так... Может, удастся как-то выкрутиться.

— Ладно. К семи приходи. Иначе ужин не успею, — бурчу в ответ. — И учти! Запомни! Ты обещал не распускать больше руки. Ко мне не прикасаться. И Асе не говорить! Повтори!

— "Повтори!" — кривляется Громов. — Повторил.

— Нет! По пунктам!

Дверь подъезда толкают изнутри. Я шарахаюсь в сторону.

Оступаюсь, врезаясь ногой в бордюр расположенной рядом клумбы.

Едва удерживаюсь на ногах. Пораженно смотрю на отступившего от меня в этот момент в сторону Громова. Он поднимает вверх руки, типа сдаётся!

— Извини. Помочь не мог! К тебе прикасаться мне запрещено.

Обескураженно молчу. Даааа... Нет слов...

Вышедшая из подъезда длинноволосая спортсменка с седьмого этажа, по вечерам выбирающаяся на пробежку, одаривает Громова заинтересованным взглядом. А потом, отбежав на пару метров, ещё дважды на него оглядывается. У, бабник хренов!

Он, конечно, тоже смотрит ей вслед.

— Всё. Я пошла! А ты поспеши. Можешь возле парка её перехватить. Она там бегать будет.

Насмешливо смотрит на меня.

— Все мои ласки могли быть твоими. Не говори, что я не предлагал. Отказалась. Теперь не проси. Не дам.

— Ой! Не больно и надо!

На этой высокой ноте, растрепанная, взволнованная, расстроенная, в общем, со всем букетом неприятных ощущений, которые мне как обычно дарит Громов, я скрываюсь в подъезде.

— Захреначь ему ножнями маникюр по самые яйца, — слышу из комнаты Аси, как только отпираю дверь в квартиру своим ключом. — А то скоро обои и мебель драть начнёт.

Громов! Уже тут! А ведь ещё и пяти нет! Я специально пораньше пришла, чтобы ужин этому... нехорошему человеку приготовить! А он уже здесь!

Мысленно сделав себе зарубку в памяти, отругать Асю, чтобы не впускала никого без меня, заглядываю в спальню.

Громов разлегся на Асиной кровати, как у себя дома, и наблюдает, как ребёнок играет с котом. Комментирует и жуёт остатки шарлотки, которую я вчера пекла по дочкиному заказу.

Кивает мне, отвлекаясь на секунду. И тут же делает вид, что меня не существует — снова смотрит на кошачье представление.

— Громов, можно тебя на минуту! — зову его на кухню.

Выходя и закрывая дверь, слышу, как он говорит Асе:

— Как думаешь, судя по тону, твоя мама будет мне жрать мозг?

— Что жрать? — удивляется ребёнок.

— Мозг. Чайной ложкой. Это очень неприятно, между прочим.

— И больно? — ахает наивная девочка.

— Ещё как больно, — вздыхает этот актёр погорелого театра.

— Мама так не делает!

— Дай Бог, дай Бог, — тяжело вздыхает Громов.

Слышу из кухни, как скрипит старенькая дверь в дочкиной комнате.

Едва дожидаюсь, когда он, наконец, появится в кухне.

— Что за выражения, Громов! "Яйца", "захреначь"! Ты с кем разговариваешь, вообще? Это ребёнок семилетний, а не один из твоих долбанутых друзей!

— Нормальные у меня друзья! — возражает он. — А ты чего так долго? Я думал, пораньше явишься.

Ловко переводит разговор — так, что я забываю о своих претензиях к его жаргону.

Обалдеть! Вот новости! Он теперь ещё будет командовать мне, когда приходить!

— Я и так раньше пришла! Да и тебе-то что?

— Ну, как? А если ужин не успеешь приготовить?

А-а-а-а-а! Как же хочется треснуть его чем-нибудь!

Мою руки. Достаю из холодильника размороженную с вечера курицу.

Очень неуютно под его взглядом — хоть и не смотрю на него, а всё равно чувствую!

На кухню заглядывает Ася.

— Дядя Тимур, пойдёмте! Я вам ещё не всё показала! — и тут же уносится обратно.

— Ну, пойдём, — встаёт со своего места.

Так и стою у стола с курицей в руках. Не оборачиваюсь. Не смотрю на него. От того, что он уйдёт из комнаты, испытываю облегчение — под его наблюдением возникает чувство, что я не помню, где и что лежит!

Но пара едва слышных его шагов, по моим ощущениям, подводят Громова не к выходу, а ко мне!

И я не смотрю, да! Но чувствую! Буквально всей кожей, всем телом, как он подходит совсем близко. Как становится практически впритык.

У меня такое ощущение, словно от него жар идёт! Хотя, конечно, никакого жара и быть не может, что он, печка, что ли!

Застываю, занеся нож над бедной курицей.

Волоски на руках становятся дыбом.

Дыхание перехватывает!

Сердце бешено колотится в груди.

И голове молнией проносится предательская мысль о том, как же хочется, чтобы он меня обнял...

У, слабачка! Тряпка! Возьми себя в руки!

— Громов! — рявкаю, вонзаясь ножом в куриное бедро. — Ты обещал меня не касаться!

— И, кстати, твердо держу это своё обещание, — говорит практически в моё ухо, так что я чувствую, как выбившиеся из косы волосы от его дыхания щекотят мне шею.

Наглец!

И стоит! Не отходит!

И, действительно, не касается меня! Но я чувствую его — крупное сильное тело за своей спиной. Горячее дыхание на своей коже. Глаза сами закрываются, ноги слабеют, пальцы... пальцы тоже.

Пока с грохотом на стол не падет нож!

Это, к счастью, отрезвляет.

— Громов! — рявкаю, практически переходя на крик.

— Всё-всё, уже ухожу. Нервные все такие...

Чтобы прийти в себя, на пару минут сажусь на табуретку.

Господи, ну, вот за что мне это?

Ну, я хотела просто спокойно жить, никого не трогая, растить ребенка, работать.

Как нарочно, в этот момент звонит брошенный на холодильнике телефон.

— Алина! У нас проблема! Поступил крупный заказ на букеты! Тут на заводе одном у директорши завтра юбилей. И сотрудники решили сделать коллективный заказ на букеты. От каждого отдела по большому дорогому букету, прикинь! — тараторит в трубку моя помощница и соседка Стася.

— И что? — уточняю, уже чувствуя, что придется ехать. — Сколько у них этих отделов?

— Двадцать пять...

Ёлки...

Смотрю в окно на Алинкиной кухне, как она садится в машину к этому ее... к тому придурку, который меня жизни учил.

Закурить хочется так, что аж руки трясутся!

Это что сейчас было, м?

Получается, она воспользовалась тем, что я здесь и кинула ребенка на меня, укатив развлекаться с этим своим дружком?

Охеренно.

И ведь не скажешь ничего!

А хочется сказать. Очень хочется!

Хочется скандал ей закатить. Но я умом понимаю, что на это у меня нет никаких прав. Ну, именно это она мне и ответит.

И это в тот момент, когда я, лежа на кровати своей дочки, между прочим, вдруг задумался о том, что можно было бы нам создать семью. Стать, так сказать, ячейкой общества.

Дебильная идея. Хотя бы потому, что у Алинки есть уже мужик. А ты, Громов, с чего-то решил, что мог бы жить с ней...

Сам себя тут же поправляю, что это всё из-за дочки! Потому что у меня детей, вообще-то, не было никогда, а тут вот появилась, и вот я туплю, пытаясь решить, как жить с этим знанием дальше.

Вот ведь именно потому, что у нее мужик есть, она так не хотела, чтобы я ее касался! Просто-таки изо всех сил сопротивлялась. А я-то думал из-за старой обиды на меня...

Неожиданно мозг пронзает страшная по своей очевидности мысль!

Вчера я сделал вывод, что у нее и этого смазливого молодчика точно ничего нет. Но ведь ничего же не мешает им сегодня это изменить! Может, она вообще соврала, что пришлось ехать на работу? Может, они в отель или к нему направляются?

Поэтому она меня и динамит! И мне, возможно, просто показалось, что она отзывается на мои прикосновения!

А-а-а-а!

Дико хочется что-нибудь разбить! Так, что руки сами в кулаки сжимаются!

На плите на кастрюльке с картошкой, за которой мне было поручено смотреть, вдруг начинает подпрыгивать крышка. Бульон с шипением плещется через край, заливая горелку и туша ее.

Резко разворачиваюсь, рукой сбивая стоящий на краю подоконника цветочный горшок с растущим в нем луком. Он падает на пол, разбиваясь вдребезги.

Смотрю вниз — светлый ламинат, мои белоснежный носки, и всё вокруг покрыто черными комками земли вперемешку с зелеными перьями лука.

Из духовки тоже вдруг раздается шипение, как будто там набирает скорость реактивный самолет!

Стою, не зная, за что первым делом хвататься!

— Дядя Тимур, что случилось? — на кухню забегает Ася.

— Вот что, — развожу руками.

— О-о-ого! — ее глазки округляются.

— Да-а-а!

— Так! — начинает деловым тоном, в точности, как Алинка, упирая в бока кулачки. — Надо сначала подмести!

Хватается за веник, притаившийся за холодильником, где я бы его, наверное, никогда бы не нашел! Шагает ко мне.

Отключаю газ. Убираем кухню. Готовим. В довесок к картошке и курице, крошим салат из огурцов и помидоров, найденных в холодильнике, делаем мои любимые бутерброды со шпротами. Оттираем кухню после наших экспериментов, моем пол, накрываем на стол.

Ждем.

Ждем!

Ее все нет и нет!

Звоню. Не берет!

Ну, конечно, что ей до меня, до ребенка, когда она там, в отеле, с любовничком своим кувыркается?!

Кормлю ребенка. Кормлю кота.

Сам есть не могу — кусок в горло не лезет.

Укладываю ребенка.

Кот настырно лезет к Асе и мостится на ее подушке. Пытаюсь согнать, но он возвращается вновь, трется об мои руки и мурлычет, как трактор.

Смотрю на эту картинку. Как девочка засыпает. Вот только еще разговаривали с ней, а вот уже ее веки медленно опускаются. Потом резко поднимаются. Глазки осоловело смотрят на меня.

— Ты не уйдешь?

— Нет, — тяжело вздыхаю я. — Я тебя одну не брошу.

А еще мамашку твою дождусь. Непутевую.

Придумываю сотни слов, которые хочу ей сказать! Я сейчас всё выскажу! Получит она у меня.

На часах почти одиннадцать! И что она мне будет сейчас рассказывать — будто там, в цветочном магазине кто-то в такое время цветы покупает! Я что, идиот, что ли, в такое верить?

Меньше всего на свете я люблю ждать. По натуре, я очень деятельный, активный человек, мне невыносимо просто сидеть! Мне Алинку хочется наказать еще и за это — за то, что испытывает мое терпение, за то, что буквально насилует меня несвойственными мне действиями!

Но когда в двери, наконец, поворачивается ключ, испытываю неожиданное облегчение, что она вернулась.

И, конечно, выхожу навстречу...

Стоит, прислонившись плечом к дверному косяку. Руки на груди сложены. Взъерошенный, словно только что встал с постели.

И вот ведь моя натура дурацкая! Я ж знаю, что это — всё тот же Громов! Что он ничего хорошего не способен дать мне, ни как человек, ни как мужчина, но... Сердце тянется к нему.

И я люблю.

И кто его знает, что с этим делать...

Хмурится. Смотрит недовольно.

Но молчит.

Это на него совсем не похоже.

— Спасибо, что посидел с Асей, — прерываю неловкое молчание я сама.

— Хм, — усмехается он. — Это как бы и моя дочь тоже.

Ну, ладно. Хорошо, что ты это понимаешь. А ещё лучше, что пока не требуешь ничего сверхъестественного, руководствуясь этим знанием.

Киваю на дверь:

— Ты пойдёшь? — я спрашиваю, но тут, в принципе, особо-то и спрашивать нечего, и так ясно, что ему пора, да и поздно уже — мне тоже нужно спать — впереди длинный и трудный день.

— Нет, — вдруг уверенно заявляет он, лишая меня дара речи. — Я здесь останусь.

— В смысле?

— Отец спит. Я звонил. Всё нормально.

И что? Это значит, что ты должен вот так запросто остаться на ночь в моём доме? Я должна разрешить в благодарность за то, что побыл с Асей? Или что?

Вешаю кофту, которую брала с собой, в шкаф в прихожей. Медленно расправляю складки и ещё медленнее закрываю дверцу, раздумывая, как не ругаясь с ним, отправить домой.

Что сказать? Как быть?

Я как-то вдруг, в один неловкий момент, понимаю, что мы с ним в квартире вдвоем, что уже очень поздно, что Ася давно спит, что... Что ничего же не изменилось по сути — я всё также неравнодушна к нему, а он всё тот же Громов, который не способен любить! Но...

Когда он обнимает сзади, одной рукой за плечи, а другой за талию...

Я думать не могу! Я могу только чувствовать!

И я разрешаю себе это.

Закрываю глаза и чувствую. Его губы на шее. Его тело, прижимающееся к моей спине. Его запах... Ах, как же он пахнет — сандалово-сладко, грешным безумием, заставляющем меня забыть напрочь, кто я и что я здесь делаю.

— Не надо, — прошу, но получается как-то неуверенно и жалобно, как будто я сама не знаю, чего мне на самом деле надо.

Но он, конечно, не слушает.

Это был бы не Громов, если бы моей невнятной просьбы ему было бы достаточно. Конечно, руки его не разжимаются. Так и держит, легонько проводя пальцами по моим рёбрам.

— Ты, правда, ездила на работу или... была с другим мужчиной?

Очень хочется расценить этот вопрос с отрицательной позиции. Взорваться, сказать, что это его не касается! И ещё хочется ответить, что да! Да! Была!

Пусть это будет враньё, но ведь враньё по его заслугам!

Но...

Я зачем-то говорю правду:

— Он просто меня подвёз.

И мне тошно и обидно от этой правды!

Я себя размазней, слабачкой чувствую, но слово, как известно, не воробей.

И моё сердце зачем-то радостно заходится в груди от понимания того, как он там, за моей спиной, резко расслабляется, радуясь такому ответу.

— Алинка, — выдыхает мне в шею, обжигая горячим дыханием. — Ты такая потрясающая...

И меня вдруг выбрасывает этими словами в неприглядную действительность. И мне больше не кажутся ласковыми и нежными эти руки на моём теле.

— Ты это всем своим любовницам говоришь?

Снимаю его ладони с себя и разворачиваюсь.

— Не всем, — усмехается он. — А вообще до сих пор не знаю, как реагировать на тот факт, что ты, оказывается, сохранила моего ребёнка. Не сделала аборт...

— Если что, это потому, что я ребёнка хотела! Неважно, чей он был! — хотя, конечно... Конечно, для меня было важно, что Ася — его дочь! Частичка того, кого я любила, со мной всегда.... — А вовсе не из-за каких-то там безумных чувств к тебе!

Разводит руками.

— Эт ничего не меняет.

Ох, Громов — философ! Удивительный момент!

Он непривычно серьёзен. Смотрит пытливо в мои глаза, словно ищет ответы на какие-то свои вопросы в них, не доверяя тому, что я говорю.

И я начинаю первой:

— Громов, иди домой. Поздно уже...

— Алин, давай поженимся.

— Обсудим? — спрашиваю деловито, как будто я на переговорах и решаю вопросы.

Но есть одно существенное "но".

На переговорах я уже давно не испытываю волнения. А тут прям мандраж какой-то. Хотя что тут удивительного — моя судьба сегодня решается.

Пожимает плечами.

Идёт на кухню.

— Не так я представлял себе первое предложение руки и сердца в своей жизни, — пытаюсь шутить я.

Она косится на меня. Прочитать, что думает, невозможно. Но явно же не в восторге.

Получается не смешно.

Потому что во-первых, она сейчас просто скажет, что у неё есть мужчина. И дальше нет смысла продолжать разговор.

А во-вторых, надо ж было заморочиться с кольцом или хотя бы цветами. И я сам виноват, что не сделал этого.

— Впрочем, — говорю следующую глупость я. Но это от того, блять, что молчать не могу! — Я вообще жениться не собирался. До сегодняшнего дня.

Алина включает чайник. Достаёт из холодильника лимон. Помыв его под краном, начинает резать на тоненькие кружочки.

— Ну! — тороплю я. — Что думаешь?

— Зачем мне думать об этом? Зачем мне замуж? Деньги у меня есть. Жильё есть. Работа любимая есть. Даже ребёнок у меня уже есть, — задумчиво, словно реально так и размышляет, произносит она. — Муж мне зачем?

— Ну, зачем всем, затем и тебе, — поясняю я.

И вдруг думаю — ну, а вот реально, зачем!

Чтобы жить вместе.

А я смогу жить с ними в одном помещении? Где? Здесь, в этом Мухосранске? Или в Москву заберу? А она поедет? У меня даже любовницы дольше, чем на неделю, в квартире не оставались. А здесь и женщина, и ребёнок, и кот...

Словно реагируя на мысли о нём, рыжий блохастик сбоку вцепляется в мою штанину и, как электрик на столбе, начинает взбираться вверх.

— Еб. ь! — ахаю от боли я. — Брысь, зараза!

— Тимур!

Оу! Я больше не "Громов"?

Ловлю своё отражение в стеклянной дверце кухонного шкафчика. Дебильная, улыбка на губах. Дааа, Громов, вот ты растекся — от одного звука своего имени! Что дальше? В ноги сядешь этой женщине?

Пока думаю над этим безобразием, Алина наклоняется и аккуратно отрывает животное от моей штанины.

Распущенные волосы скользят по моим коленям.

Горло сжимается коротким спазмом от той картинки, что моментально рисует мозг.

Она на коленях передо мной.

Голенькая. На коврике в спальне.

Берёт мой член в рот.

Длинные волосы обрамляют красивое личико. Припухшие губки растягиваются от усилий...

Ещё немного и от недотраха я сойду с ума.

Может бабу себе найти?

Стоп! Какая баба? Я ж Алинке замуж предлагаю...

Почему-то представлять на этом выдуманном коврике с моим членом во рту другую женщину не интересно. Даже как-то... противно, что ли. Да, и тогда точно её согласия не дождёшься...

Гладит рыжего, прижав к груди. Он мордой трётся об её подбородок.

Она улыбается.

Ямочки на щеках...

Красавица...

Зависаю, рассматривая.

И меня вдруг осеняет — хочу её. Не прям вот на сейчас. Вообще. Хочу.

— Так зачем мы тебе, Тимур? — вздыхает она.

— Хочу, — на этой эмоции отвечаю я.

— Хочу! Всё у тебя так — сегодня "хочу", а завтра "не хочу"! А что такое семья, Громов? — как учительница на экзамене строго спрашивает она.

— Алин, что ты сейчас хочешь услышать? — начинает подбешивать меня. — Я что, долбанный философ тебе? Семья — это когда люди живут вместе, заботятся друг о друге.

— А ты так умеешь?

— Научусь, — пожимаю плечами. — Не боги горшки обжигают.

— Семья — это забота, да, но ещё и верность! Выйти замуж и делить своего мужа с другой женщиной я не ХОЧУ и не буду! Слышишь?

Вдыхаю, собираясь столько всего сказать, но... Медленно выдыхаю. Нет, ну, это ведь разные вещи — семья и просто секс без обязательств. Нет? Но сердцем чувствую, что подобные мысли ей лучше не излагать сейчас. Да и вообще... Лучше не излагать.

А мне надо всё обдумать.

Главное, если скажу, что обещаю быть верным, она же не поверит. Да и смогу ли? Учитывая наши загулы на работе...

Но есть один момент.

Важный момент.

— Да, ты права, — поразмыслив, говорю ей. Ощущение такое, словно я по минному полю иду — шаг влево, шаг вправо караются смертью. — Я — раздолбай ещё тот. Но это потому, что... Ну, молодой был, дурной. Может, мне надо это — чтобы ты, чтобы дочка. Я обещаю, что буду стараться.

По её глазам вижу, что не то говорю. Что она разочарована моим ответом. Но... Я не знаю, чего ей надо! Не понимаю!

Забиваю на это. Потому что... Ну, разные мы люди, да! Но надо же попытаться.

За загривок вытаскиваю из её рук рыжего. Ставлю его на пол.

— Иди сюда.

Тяну её за руку в свои объятья.

И от того, что она вдруг не сопротивляется, не вырывается, а молча идёт ко мне и доверчиво кладёт голову на плечо, меня размазывает, как сопливого пацана от первого в жизни поцелуя...

В моей голове кто-то вопит дурным голосом о том, что Громова нужно немедленно, просто немедленно гнать прочь из дома! Наверное, это разум.

Но голос его всё тише и тише.

И вот я слышу всего лишь шёпот — что-то типа "Дура ты, Алинка, он же снова тебя обманет и кинет".

Но этот искуситель знает, как заглушить звуки разума.

Его руки каким-то непостижимым образом оказываются одновременно повсюду — они держат мою голову за затылок так, чтобы не отвлекалась от поцелуя.

Они гладят спину.

И время от времени пока ещё робко, видимо прощупывая мою реакцию, простите за тавтологию, прощупывают задницу.

Я пытаюсь не чувствовать.

Я пытаюсь шутить. И даже внутренне смеяться на собственными шутками.

Но вот он отрывается от губ и так проникновенно смотрит в глаза, что я вдруг на мгновение просто забываю, кто я, кто он, и почему нам "ни в коем случае нельзя".

— Ты такая красивая, — говорит прерывисто, тяжело сглатывает и в глазах восхищение.

И мне очень хочется верить!

Я пытаюсь себе напомнить, что это — всё тот же Громов, и что это всё уже было-было-было... Но его пальцы скользят по талии. И от их прикосновений мне жарко и душно...

Легонько обрисовывают грудь. Подушечка трет уже затвердевший сосок...

В моих ушах больше не слышен голос разума. Всё заглушает грохот сердца.

Я, как бабочка, притягиваемая к огню, тянусь к нему, сама вжимаясь губами в его рот.

Я не хочу! Я хочу прогнать его!

Я хочу...

— Я так тебя хочу... - как будто подслушивает мои мысли он. — Моя самая сладкая девочка.

Почти покинувший голову разум откуда-то из-за виртуальной двери пытается напомнить мне, что "самая сладкая" может означать не в принципе, что я лучше всех, а что я лучше всех тех, кого он пробовал! И это вещи разные!

Но его руки такие горячие. Они такие крепкие. Они так удивительно точно трогают меня там у основания шеи сзади... Потом по позвоночнику вдоль лопаток... Потом снова проезжаются по ягодицам.

Меня от этого почему-то развозит, словно я пью.

А я не пью!

Ну, разве что пьянею от его дыхания. От того, как он реагирует! О, это особенное удовольствие — секс с Громовым. Я помню.

Он такой чувственный. Он такой страстный. Он так стонет жарко. Он весь в эмоциях. И сейчас...

Его ресницы подрагивают, когда мы целуемся. Прерывисто вдыхает кислород, на мгновение отрываясь от меня и снова, снова, снова впиваясь языком, губами, зубами!

Он со всеми такой?

"Ну, конечно, со всеми, Алинка! Если бы только с тобой, то не трахал бы всё, что движется!" — это, видимо, разум, найдя входную дверь, пытается вернуться. Но Громов "дверь" эту обнаруживает и захлопывает, подхватив меня под ягодицы и усадив на кухонный стол.

Чашки рассерженно звякают о тарелки.

Я пытаюсь вспоминать, что нужно сейчас сказать, чтобы это прекратить.

Но юбка платья каким-то непонятным образом оказывается вдруг где-то на талии, а трусики как будто только этого и ждали, чуть ли не сами отъезжают в сторону.

Подушечки его пальцев скользят по мне там, внизу. Погружаются внутрь. Мокрые, ласковые вжимаются куда-то в лобок и потом лёгкими круговыми движениями... запирают входную дверь, избавив меня от ненужного разума насовсем.

Ловлю его руки. Не помню зачем.

Но не затем, чтобы остановить.

Чтобы остановить, я уже не могу.

Просто у меня темнеет перед глазами. Просто там, где он касается, словно дрожит всё и накатывает, накатывает, чуть-чуть не доходя до предела...

Он кусает мне шею. Как будто метит. А потом, как будто избавляя от боли, зализывает места укуса языком.

Почему-то эти укусы и скользкие касания его пальцев как-то синхронизируются во мне! И от них у меня закатываются глаза. И тело зачем-то выгибается, упираясь грудью в его грудь.

Соски трутся о кажущийся сейчас жутко грубым гипюр.

— Не могу больше... - стонет он в моё ухо.

По голосу слышу — правда не может, такое страдание в нём, словно ему больно.

Моя рука вдруг оказывается схвачена и перенесена на его твёрдый член, едва сдерживаемый штанами.

— Снимай! — хрипло командует он.

И я бы возразила, правда! Но... Его пальцы ускоряются, рисуя круги вокруг самого чувствительного местечка... Потом два из них входят в меня до упора, а большой ложится ровно на клитор.

И он трахает меня пальцами. И я такая мокрая, что там такие пошлые влажные звуки издаются. И это по какой-то невероятно дикой, жуткой просто причине тоже возбуждает меня!

Невольно от остроты ощущений сжимаю его член через штаны.

— О-о-о, — задыхаясь стонет Громов.

И это так горячо, что мне хочется ещё слышать...

И я, ничего уже не соображая, стягиваю вниз его штаны, освобождая огромный чуть изогнутый в бок, налитый кровью член.

С бешено стучащим сердцем и пересохшим едва способным дышать распахнутым ртом я смотрю, как он подстраивает меня под себя, подтягивая к краю стола.

Смотрю, как проводит по члену, оголяя красную налитую кровью головку, как размазывает капельку смазки по ней.

И я хочу его внутрь. Так сильно хочу, что у меня от этой потребности, кажется, внутри всё трясется! Это дикость, и бред какой-то! И я бы никогда и ни за что...

Но я буквально пульсирую вся, когда Громов касается членом меня между ног, когда проводит шелковистой твёрдой головкой снизу-вверх, а потом опять вниз... И, на мгновение зависнув в этом невыносимом ощущении, медленно и плавно входит внутрь.

"Боже, что я наделала" — успеваю я подумать.

Но потом забываю испугаться этих своих слов.

Потому что, ловя мой взгляд, он начинает медленно двигаться внутри меня. Медленно и очень глубоко. Так глубоко, что мне даже больно. Но это такая странная боль. Боль, от которой хочется стонать в голос. И кусать его за шею так, как он кусал меня недавно...

И я кусаю. Несильно. Просто сжимаю зубами его кожу на ключице, языком чувствуя, какая она солёная и влажная на вкус.

Он сдавленно стонет.

Толчки ускоряются.

Внизу живота словно сжимается тугая пружина.

И я хочу, чтобы она лопнула. И одновременно боюсь этого! Но уже не могу ни о чем другом думать. И даже не понимаю, что двигаюсь навстречу этим толчкам.

Он подхватывает меня под колено, задирая его к груди. И трахает с громкими влажными шлепками, языком тараня судорожно распахнутый рот.

Пружина неожиданно резко разжимается, меня словно молнией прошивает. Бёдра дрожат. В глазах темнеет. И я сама чувствую, как сильно и ритмично сжимаю его член внутри. Какой он огромный. И что, кажется, становится ещё огромнее...

А потом он резко покидает меня и кончает на живот...

"Ну, что, идиотка, доигралась?" — приветствует меня вернувшийся разум...

— И мне нельзя остаться на ночь? — повторяю вопрос во второй раз, не веря своим ушам.

То есть... Что сейчас получилось, а, Громов?

Девушка использовала тебя в качестве няньки, потом получила удовольствие тоже не без твоей помощи, а теперь в полночь выставляет тебя за дверь? И тебе надо ехать через весь город ночью...

При том, что ты уже размечтался забраться в её постель.

Обалдеть.

Мне это... непривычно.

Обычно от моих подружек хрен отобьешься — так и норовят после секса пробраться в мою холостяцкую берлогу. И желательно задержаться в ней на подольше. Или у себя оставить...

— Тебе не понравилось? — искренне не понимаю я.

Мне казалось, что понравилось. Да я уверен! Она кончала. Она стонала. Ей было хорошо.

А ещё... не знаю, как бы это объяснить, но вот секс... Идёт, допустим, процесс... И ты смотришь на бабу. И что думаешь? Ну про сам процесс. Про то, красивая ли у неё грудь. Про задницу там... Ощущения свои анализируешь.

Сегодня у меня было иначе.

Я ловил малейшие доказательства того, что ей со мной хорошо. Я поверить не мог, что она сдалась мне. Я был в какой-то невероятной эйфории от того, что держу в своих руках именно эту женщину! Почему-то было важно, что это — она. Почему я пока не понимал.

И ещё я кайфовал от того, что она сама меня целует и трогает.

И в самом конце, когда она кончала на моём члене. Когда я видел её расфокусированные, смотрящие мимо меня глаза, меня чуть не разорвало на части от оргазма! И даже не столько от самого процесса, хотя, надо сказать, процесс был что надо... Сколько от чего-то другого, более тонкого, более важного, что ли.

Я и сам ещё не понял, что это было.

Но очень хотел бы понять.

А для того, чтобы понять, нужно что?

Нужно повторить! И желательно пару раз ещё.

Да и мало мне! Я целую неделю добивался! Это как дорвался до обалденно вкусного блюда. Тебе позволили откусить ма-а-аленький кусочек и выдернули из-под носа тарелку. Я даже толком не успел распробовать!

Короче, в мои планы абсолютно не входило пилить ночью через весь город в квартиру к отцу. В мои планы входило столько разврата, сколько Алинка никогда в своей жизни не видела.

— Нет. Мне завтра рано вставать, — отрубает она и решительно шагает в сторону прихожей.

Видимо, подразумевается, что я должен бежать следом? Ага, разбежался!

Продолжаю сидеть за столом и есть вытащенную из холодильника нарезку.

Выглядывает из прихожей в кухню.

— Долго мне ещё ждать? — раздражённо.

— Не жди. Иди, ложись. Я сам захлопну, когда уйду.

— Громов! — потешно сводит бровки. — Я знаю тебя! Уйдёт он! Обманщик!

— Алинка! Чего тебе от меня надо? Я тебе свою руку и сердце пообещал. Считай, что самое дорогое отдаю. А тебе жалко, что я посплю рядом? Подушку зажала?

— А мне не нужна твоя рука.

— А сердце?

— И сердце тем более. Оно у тебя... неправильное. Мне такое не надо.

— Чего это? Нормальное у меня сердце.

— Оно любить не умеет, — поджимает обиженно губы.

Замираю, не донеся очередной ломтик колбасы до рта.

Не умеет?

Смотрю на неё. Она устало трет глаза. Тушь размазывается немного под левым.

Коса растрепалась. Прядки так живописно торчат в разные стороны, что сразу видно — девочку качественно и горячо только что отлюбили. И мне даже немного гордо за себя в этом плане...

Но в голову прокрадываются какие-то другие, непонятные мысли...

Я рассматриваю ее.

Плечики опущены.

Работала же целый день. Бегала там по своему магазинчику. Целый день на ногах. Устала.

Встаю. Прохожу мимо неё в прихожую, едва сдержавшись, чтобы не схватить и не утащить в спальню — всё равно ведь кричать не станет, испугается разбудить ребёнка. Но... Жалко. Пусть отдохнёт. Да и возней своей реально Асю разбудить можем...

— Ладно. Пойду я.

— Слава Богу! — радостно.

Обидно.

Чего так-то? Разве я что-то плохое сегодня сделал или сказал?

— Совсем ты меня не любишь, — пытаюсь шутить. — У тебя у самой сердце неправильное. Завтра до обеда в больнице с отцом буду. После обеда могу с Асей посидеть. Или в магазине помочь.

У неё округляются глаза.

Она такая смешная становится. Красивая. С тушью под глазом. Глазки круглые. Ротик удивлённо распахнулся тоже.

За затылок притягиваю к себе. Чмокаю в носик.

— Короче, Асю предупреди, что я ее завтра в цветочный твой после уроков заберу. А то сегодня еле уговорил ее мне двери открыть. Будем учиться букеты делать.

Разворачиваюсь и ухожу.

Чтобы не передумать.

И да, на улице прохладно, моросит мелкий противный дождь. И поздно уже — ни в одном окне поблизости свет не горит. И проблемно все как-то — в Москве с работой полная ж. па, отец чудит, с Алинкой неопределенность, да и замуж-то я позвал, а как-то это всё дальше обстоять будет, не в курсе.

Но...

Прежде чем сесть в салон, закуриваю. Смотрю на ее окна. Кажется, после того, как свет погас, шторка на кухне дернулась.

Решила напоследок на меня полюбоваться?

Сегодня со мной что-то произошло. Странное. Такое на первый взгляд тонкое, незначительное вроде бы даже. Но в то же время ОНО оставило после себя послевкусие, как хорошее спиртное. И очень сильно, просто до безумия, хочется сделать еще один глоток...

— Не поеду я в эту твою клинику! — заявляет отец, как только я говорю ему собираться.

— Чего это? Я ж тебя предупреждал. Я договорился уже. Они перезванивали, уточняли, придём или нет. Я сказал, что придём. Всё. Назад дороги нет.

— Я сказал, не поеду! — отворачивается к окну, смотрит в него взглядом до смерти обиженного человека.

— Да почему?!

— Это вы, буржуи, в платные больнички ходите. Мы, простые советские люди, доверяем только государственным.

Чувствую, как начинаю закипать.

Блять, в районной поликлинике нет и половины тех врачей, которые есть в частном медцентре.

— Батя! Я договорился уже. Через час нас ждут!

— Отговорись, — пожимает плечами, как о деле решенном.

Глубоко вдыхаю.

Ну, и че делать?

Эти старики, как дети, капризы такие дурацкие! Ну, что за фигня!

И я решаю его обмануть. Отвлечь от темы разговора.

Ну, и посмотреть на реакцию.

Я и сам до этого додумался прошлой ночью только. Лежал без сна часов до трёх и думал. И придумал странную вещь, но неожиданно именно эта мысль принесла мне какое-то... облегчение, что ли.

Я решил, что предложу Максу открыть филиал нашей сети магазинов в моём городке. Пусть он уже сам бизнесом рулит, а я кусочек отщипну — имею право, моя доля там есть, да и буду потихоньку в этом городишке Швейцарию строить.

Ну, и поближе к дочке. И к Алинке. И к отцу.

Ведь не поедут же они в Москву со мной! А так — вот, все в обозримом пространстве.

И мне так от этой мысли здорово стало, что я мгновенно заснул.

И высшие силы вознаградили мои сегодняшние старания эротическим сном, в главной роли которого была, естественно, Алинка.

И... Я искренне планировал сегодня после больницы и возни в её магазинчике этот сон воплотить в реальность.

— Батя, — сажусь на диван поближе к нему, смотрю также, как и он, строго в окно. — Как ты думаешь, если я сюда перееду, это будет правильное решение?

Чувствую, как его глаза тут же впиваются в моё лицо. Но терплю — не смотрю на него.

— Тебе решать, сынок, — осторожно говорит он.

Ну, да, Тимур, а ты чего ждал? Что он отбросит костыли и начнёт от радости скакать по комнате?

Вздыхаю. Интересно, Алинка обрадуется, если я ей эту мысль свою озвучу или тоже притворится безразличной?

— Бать, поехали в клинику, а? Прекращай капризничать, как дите малое. Мне спешить надо. Асю из школы заберу сегодня.

И вот тут я просто физически ощущаю, как его пробивает.

— Асю?

— Да. Внучку твою. Ты знал, батя. С самого её рождения знал. А я вот только на днях всё выяснил. И мать знала. А мне ни слова! Ни намёка! Ни разу! — честное слово, я этого не хочу, но слышу сам, как в моем голосе прорываются нотки обиды.

Он долго молчит.

Потом также молча встаёт и начинает собираться в больницу, показательно едва ковыляя на своих ходунках.

Ну, ладно. Пусть переварит новость. Эффект есть, пусть и не тот, на который я рассчитывал.

Замечаю, как он уже перед выходом что-то снова строчит в своём телефоне. Вспоминаю, что хотел проверить его переписки, но приходится снова отложить это дело до более удобного момента.

В медцентре всё проходит достаточно быстро. И очень скоро я получаю заключение нескольких врачей, согласно которому подозрения на инсульт, о котором мне твердил врач из поликлиники, нет. Да и в целом, старик крепок и для своего возраста имеет очень хорошее состояние здоровья.

А мне вот всегда говорили, что в платных центрах будут деньги тянуть и сотню несуществующих болячек найдут, лишь бы только не расставаться со своими больными. А оно вон как...

Отцу заключение не озвучиваю.

Тут явно есть, над чем поразмышлять.

Такое ощущение, что батя немного подсимулировал... Но попробуй ему такое скажи!

Помогаю ему зайти в квартиру. И, не разуваясь, разворачиваюсь на выход.

— Я поехал. Еда в холодильнике, — бурчу, оставляя в прихожей — судя по уверению врачей, он ещё бегать может, не то, что из одной комнаты в другую дойти!

— Тимка, — зовёт убитым голосом.

Останавливаюсь.

— Обидишь Алинку, я тебя своими руками... Вот этими! — потрясает ими в воздухе, как будто уже сжимает мою шею.

Дааа! Вот змеища эта Алинка! Даже родаки мои о ней беспокоятся! А не о сыне родном! И мною, как пацаном, вертит. Ох, и Алинка!

Но еду я к ней в странном, давно забытом ощущении волнения, предчувствия чего-то классного, желания побыстрее добраться...

Змеища... Ядом своим уже и меня отравила... А я и рад этому...

Алинка шлет очередное сообщение, пока я возле школы жду в машине Асю.

— Ты без меня прям жить уже не можешь, да, Алиночка? — открываю мессенджер.

Читаю.

15.40 "Завези ее домой переодеться. И пусть поест. В школе только обед дают".

15.42 "И кошку пусть покормит".

15.45 "И не забудьте погреть еду, холодное есть вредно".

15.49 "Забрал?"

15.50... Так... Чтобы написать такого?

"Ты соскучилась по мне? Я по тебе соскучился. Напиши мне что-нибудь приятное. Любовное".

"Громов, ребенка забрал? Я волнуюсь".

"Не волнуйся, мимо меня не пройдет. Волнуйся лучше в ожидании нашей встречи".

"Не вздумай ей сказать, что ты ее отец!"

Я вот, кстати, думал об этом.

Почему, собственно, нет? Раз уж мы собрались жениться? Или что?

"Когда мы поженимся, она всё равно узнает".

"Поженимся? Я согласия не давала".

"Давала. Когда вчера давала))))".

"Скотина ты, Громов! Пошлая и наглая скотина".

"Да и пусть! Зато скотина довольная!"

Видимо, она впечатлилась моей отповедью, потому что на последнее сообщение ответ не приходит.

Скучая, долго думаю, что бы ей такого написать.

Представляется, как она в своем магазинчике сидит за стойкой. Люди выбирают цветы. Она читает то, что я ей пишу и краснеет.

Не знаю, почему меня вдохновляет именно эта фантазия! Но мне прямо очень хочется, чтобы она краснела, переписываясь со мной, чтобы смущалась, чтобы волновалась, чтобы заглядывала в телефон в ожидании сообщения. Мне хочется, чтобы она написала, что тоже скучает по мне.

Пиздец, как это смешно! Что мне с того, что она скучает! Ну, ладно бы написала: "Хочу, не могу". А скучает — это о чем вообще?

Но она не написала ни того, ни другого.

Только указаний надавала кучу. Как будто я — дурак, и сам бы не разобрался.

Когда в мое стекло стучат, я от неожиданности вздрагиваю. Елки!

Рядом на тротуаре стоит улыбающаяся Ася с рюкзаком за плечами и в расстегнутой кофточке.

Блин! Просмотрел...

— Ты только маме не говори, что сама к машине подошла, а не я тебя встретил, ладно? — как вообще с этим у детей? Они сдают взрослых или нет?

Пожимает плечиками. Тоненькие косички дергаются, как у Пеппи из моей детской книжки. Подмигиваю ей в зеркало заднего вида, отъезжая от школы.

— Я сама первая твою машину увидела. Подумаешь.

Вот и ладно.

Проезжаем кондитерскую.

— А тут самое вкусное мороженое продают.

— Намек понял, — притормаживаю возле яркой витрины.

Едим мороженое.

— А мама любит малиновое с ягодками.

— Хммм. Маму в сюда в другой раз привезем, ладно? Если ей купить, растает же, пока доедем.

Маме, наверное, лучше бы вообще не знать, что ребенок вместо приготовленной ею еды наелся сладкого. Но спохватываюсь я слишком поздно — Ася уже доедает креманку мороженого.

Едем домой.

Кормим кота картошкой и котлетой, предназначенной Асе. Предварительно, конечно, греем... Холодное же вредно. Даже котам.

Я чувствую, что где-то не дорабатываю, но ведь Алинка об этом не узнает, правда?

Ася переодевается.

Мы прыгаем в машину и, болтая о всякой чепухе, довольные друг другом скоро оказываемся в цветочном магазинчике.

Как понять, что ты небезразличен женщине?

Элементарно.

Если в ожидании свидания, пусть даже если оно происходит на работе, женщина наряжается, надевает, возможно неудобное, но красивое платье, каблуки, украшения. То ты небезразличен.

Алинка бросается к дочке из-за стойки в джинсах и простой белой футболке. Волосы собраны в хвост. На ногах кроссовки.

И, с одной стороны, ей и так хорошо. Она и так красивая.

Но с другой! С другой, получается, она не старалась для меня! Не стремилась мне понравиться. А я с утра брился, как дурак. И даже рубашку гладил. Хотя последний месяц ничего, кроме спортивного костюма не носил...

Настроение моё стремительно ухудшается.

На ноль оно падает в тот момент, когда, обнявшись, Алина спрашивает у Аси:

— Как дела?

А Ася отвечает:

— А мы вооот такое мороженое съели, — разводит руками в стороны, изображая чуть ли не десятикилограммовую пачку. — А картошку и котлету отдали Пушинке.

Ёлки. Так откровенно и наивно тебя ещё никогда не сдавали, Громов!

Через голову Аси Алинка посылает мне взгляд, от которого у слабонервного могло бы остановиться сердце.

Но получить наказание я не успеваю. В магазин входит покупатель.

— Добрый день! Вам нужен букет? — мило улыбается ему Алинка.

А я вдруг думаю.

Вот если бы на месте этого паренька оказался бы взрослый крутой чел... Она бы вот также ему улыбнулась. Он бы проникся. Алинка красивая, поэтому это будет несложно.

И вот уже в моих мыслях этот виртуальный чел садит её в свою тачку и увозит...

Настроение ухудшается ещё сильнее.

Здесь место такое, что ее одну оставлять опасно — решительно настроенных мужиков куча!

— Да. Для девушки.

— На какую сумму вы рассчитываете? — Алинка, видимо, сама не понимает, что подобным вопросом унижает мужика. Ведь если девушка нравится, нормальный парень никаких денег не пожалеет, чтобы ее в постель уложить. Так ведь?

Парень ожидаемо краснеет, косясь на меня.

Я в свою очередь кошусь на Асю. Но ребенок нас не слышит. Она поливает из пипетки коллекцию маленьких колючих кактусов в дальнем уголке магазинчика.

Так, Алинка, уступи место профессионалу! Сейчас ты увидишь, что значит, продавать товар.

И я шагаю в сторону парня...

— Громов, умоляю тебя, не надо! — успеваю шепнуть, пока он, оттеснив меня, пробирается вместе с клиентом к холодильнику с цветами.

— Не трусь. Я сам боюсь, — расплывается в улыбке он.

Потом обращается к парню:

— Так вот. Главный вопрос к тебе, — парень идёт за ним следом, как на убой — опустив плечи и потупив взгляд. — У вас это первое свидание или... скажем так, уже переходите к горизонтальной стадии.

Что? Я это, действительно, слышу? О, мамочка!

Позорище!

Отворачиваюсь и отхожу обратно к прилавку, чтобы они хотя бы не увидели мои горящие щеки. Потому что я просто не хочу при вот этом присутствовать! Не могу!

Ну, Громов! Ну, нехороший же ты человек!

Больше ни за что, ни при каких условиях я не позволю тебе прийти сюда! Помогать он надумал! Да ты мне сейчас просто всех клиентов распугаешь!

— Не первое, — сдавленно шепчет ему парень.

Но мне слышно. И еще Громов так выразительно и радостно хмыкает, что у меня от стыда еще и уши до кучи загораются!

— Тогда купи лучше бутылочку хорошего вина. Еду не покупай. Пусть ее посильнее развезет. Будет более отзывчивой.

Мне хочется порыдать. Желательно, в голос и с причитаниями! "Боже мой! За что? За что ты послал мне этого человека? Я ж старалась не грешить!"

Делаю вид, что прибираюсь на рабочем столе. Но я даже не вижу его поверхности! Я вся там, в открытом холодильнике с цветами, где Громов позорит меня перед клиентом!

— Так, может, цветы тогда и не надо? — заикается парень.

Ох, лучше уж тогда не надо! Иди, мальчик, иди! А не то плохой дядя тебя сейчас научить жутким вещам, которые всегда практиковал сам. Потому и дожил чуть ли не до сорока, так и не заведя семью. Делаю себе мысленно заметку обязательно ему эту фразу сказать, когда клиент уйдет.

— Ни в коем случае, — спохватывается Громов. — Цветы нужны вначале, чтобы она растаяла, чтобы появился романтический настрой. "Ой, милый, мне такие цветочки еще никто не дарил" и тому подобное. Бери вот эти красные розы. Никаких упаковок, никаких ленточек-бантиков. Просто цветы, как будто ты их сам для нее с грядки нарвал. Пусть заценит естественную красоту.

Мне хочется вмешаться. Но, сцепив зубы, молчу. Потому что если вмешаюсь, Громову несдобровать! Просто не сдержусь!

— Ладно, — парень, видимо, соглашается для того только, чтобы Громов от него отстал! — Сколько надо?

Громов к нему склоняется, и они некоторое время перешептываются. Мне не слышно. А тут еще подходит Ася с зигокактусом. который мы из семечки полгода проращивали.

— Мама, Федя заболел.

Рассматриваю Федю. Никаких признаков болезни не вижу.

— У него вот. Болячка выросла, — показывает на небольшой бугорок на стволе сбоку.

Оу! Да это же что? Это же он цвести, что ли, собрался? Надо же!

— Ася! Это, наверное, цветочек будет! Представляешь?

— Правда? — от радости ребенок подпрыгивает вместе с Федей. Федя выскальзывает из ее пальцев и падает вниз головой на пол.

Стою. Смотрю на несчастного Федю, корчащегося в предсмертных муках на полу.

Аська, коротко всхлипнув, с места начинает реветь.

Краем глаза замечаю, как Громов достает из вазы розы. Огромное количество. Слышу, как что-то обсуждают по цене. Но мне уже не до этого.

Надо Федю реанимировать.

— Ася! Так, спокойно. Ничего страшного, — приговариваю, осторожно отряхивая его от земли. — Неси совочек и веник.

Берем новый горшок, складываем на дно дренаж, засыпаем землей для суккулентов и бережно впихиваем в середину Федю.

— Вот! Будет лучше прежнего!

— Он теперь цвести передумает! — все еще страдает Ася.

Это возможно, да. Но всякое бывает.

— Может и не передумает! Иди и поставь его на прежнее место и пока больше не трогай. Дай ему прийти в себя.

Слышу, как пикает кассовый аппарат, принимая плату с карты.

Пока прибираюсь и протираю от земли пол, не обращаю внимания на то, как Громов прощается с клиентом. Только замечаю, что провожает до двери.

— Ну, что, Алинка, пляши! — возвращается, радостно потирая руки.

Кошусь на вазу, в которой стояли бордовые розы. В ней пусто.

— Там же штук пятнадцать было! — ахаю, пытаясь представить шок парня, который, вероятно, на такую трату и не рассчитывал.

— Да-а-а, — самодовольно тянет он.

— И бедный мальчик все купил?

— Не-е-ет, половину салон в лице меня преподнес ему в подарок в связи с важным событием — первым в его жизни сексом. Предстоящим.

Осторожно присаживаюсь на стул.

Нет, это невозможно.

— Господи! — поднимаю к потолку глаза и развожу руками. — Зачем ты послал мне этого человека? Он меня разорит и опозорит!

— Дурочка, — проходя мимо, треплет меня по голове, как младенца. — Мальчик-то непростой оказался. Он — блогер-десятитысячник! Прикинь! Он уже постик выкинул, где мы с ним цветочке его барышне выбираем. Так что ему сегодня секс обеспечен, а мы получили недорогую рекламу.

Подходит к Асе.

— Ну, ребенок, ты чего тут ревела?

— Федя чуть не умер! — показывает на кактус.

— Федя? — хрюкает от смеха Громов, тыкает пальцем в шеренгу кактусов. — А это кто? Огласите, пжалуста, весь список.

И она начинает:

— Глафира. Гермоген. Анисья. Гермафродита.

— Ахахаха, — ухватившись ладонью за стену, заливается Громов. — Кто? Гермафродита?

Забыв о блогере-клиенте, о несчастном Феде и даже о том, что Тимур накормил Асю мороженым вместо нормальной еды, сижу и смеюсь вместе с ними...

Улыбается. Ямочки на щечках.

И меня разрывает на части от... не знаю, восторга, что ли!

Оказывается, это приятно, когда женщина тобой восхищается, смеется из-за тебя, когда не отталкивает, когда ей с тобой хорошо.

Оборачиваюсь на Асю — как маленькая наседка, воркует там над своими колючками, ей явно не до нас — вон Федя чуть не откинулся.

Зажимаю Алинку в укромном уголке в холодильнике, подкравшись сзади.

Мозг воспринимает ее тело в моих объятьях, как мощнейший афродизиак, впрыскивая в кровь эндорфины, тестостерон и Бог знает, что там еще. И меня накрывает, как приходом от алкоголя. Блять, это просто разрыв сердца! Когда от женщины вот такое испытываешь!

— Тебе со мной хорошо, Алинка? — я сначала говорю, а потом и сам пугаюсь — если сейчас кажет, что нет, мне будет... больно?

Пиздец, ты влип, Громов!

Это что-то странное с тобой происходит! Чем-то на зависимость смахивает. Оно тебе надо?

— Терпимо, — бурчит Алинка, пытаясь снять мои руки со своей талии.

— Значит, хорошо, — резюмирую я. — Просто ты стесняешься признаться.

— Это значит, Громов, что существует такая давняя поговорка в русском языке. В одну реку дважды не войдешь. Слыхал?

— Стрела в одну лягушку дважды не втыкается? — смеюсь, прижимаясь носом к ее волосам.

Ее пальчики вдруг начинают ласково поглаживать мои руки.

И я словно в детстве на тарзанке в речку с высоты лечу — сердце замирает, дыхание перехватывает, кровь так резко отливает вниз, что даже, кажется, в глазах слегка темнеет! Ух! Вот это аттракцион, а не Алинка!

— Просто в следующий раз, Громов, когда ты начнешь спать со всеми бабами в городе, больно будет не только мне, но и... - кивает в сторону ребенка.

— Алинка, ты мне, конечно, не поверишь, — я и сам себе сейчас как-то не сильно-то доверяю, но сказать это хочется, прямо-таки рвется из меня. — Но если я поклянусь, что изменять не буду...

— Не поверю, — дергается, хмурясь. Отходит в дальний конец холодильника, ежась.

Я только сейчас и сам замечаю, что здесь реально холодно.

А че я такого плохого-то сказал?

На входе призывно звенит колокольчик — кто-то вошел в магазин.

Оборачиваемся одновременно.

Там — молодая длинноволосая девушка в длинном романтичном платье в мелкий цветочек.

— О, Громов, давай, покажи класс, — шепчет Алинка.

— В смысле? — не понимаю намека я.

— В смысле пойди и продай ей букет роз! — припечатывает она. — Только продай, а не подари. Ты же профи. Вперед!

Вот чувствую подвох, но понять, в чем он, не могу.

А тем временем, покупательницу встречает наш малолетний помощник.

— Здравствуйте! Чем я вам могу помочь? — как большая, очень серьезно спрашивает она.

А я снова ловлю в себе странные ощущения. Мне гордо за эту девочку! За то, что она хочет помогать. За то, что она такая — красивая, хоть и малышка, милая, общительная. За то, что она моя!

Мне кажется, я только сейчас, глядя на то, как она общается с девушкой, вдруг в полной мере осознаю это факт! Это — моя дочка!

Даже в груди покалывает от этой мысли.

Прижав к сердцу ладонь, бормочу, не видя, что Алинка слышит:

— Не, ну, нельзя столько потрясений. Так и инфаркт можно схлопотать.

— Глянь-ка, как тебя от покупательницы повело, — презрительно хмыкает Алинка.

Дурочка.

Но...

— Меня вдохновляет твоя ревность, Сладкая. Прям тащусь от нее! Ладно, так и быть. Следи за профи, и учись.

— Угу-угу...

— Добрый день! — натягиваю на лицо свою самую очаровательную улыбку и выхожу из холодильника в магазин. — Малыш, что хочет наша прекрасная покупательница?

— Она хочет еловый веночек на могилку своему пёсику.

Что?

От неожиданности не выдерживаю и начинаю смеяться, но вовремя ловлю предупреждающий взгляд Алинки, выходящей следом за мной. Глушу в себе смех, закашлявшись. Слезы текут из глаз. Пиздец. Точно инфаркт схвачу.

Еловый веночек! Собаке!

Не выдерживаю. Срываюсь на улицу, едва протиснувшись мимо девушки.

— Вы простите нашего продавца, — говорит за моей спиной Алинка. — Он сам недавно домашнего любимца потерял...

Отсмеявшись в машине и покурив там заодно, дожидаюсь, пока девушка с букетом красных гвоздик не выйдет из магазина. Ох, чудны дела твои, Господи!

Возвращаюсь.

— Че, реально цветы на могилку псине? — киваю на дверь.

— Пёсику, — назидательно поправляет Ася.

— Громов! Ты, как маленький! Надо уметь в любой ситуации держать себя в руках!

Факт. Но блин! Жизнь меня к этому не готовила, вообще-то!

— Весело тут у вас. Мне нравится, — усаживаюсь на единственное креслице, имеющееся в магазинчике. — А домой скоро уже поедем? Я есть хочу.

— И я! — откликается Ася. — Котлету хочу с картошкой.

Ну, вот! Наш человек! Только Алинка почему-то смотрит недовольным взглядом. Че опять-то не так? Или у тебя дома котлеты закончились?

Пока я чищу и варю картошку, пока режу овощи на салат и накрываю стол, Ася и Громов вырубаются на диване перед телевизором.

Стою в дверях, не решаясь будить.

Хорошо хоть завтра суббота и не нужно уроки делать...

Сердце сжимается от того, что я вижу.

У него на груди — ее голова, на коленях примостился кот. И она так доверчиво обнимает его за талию...

А он, съехав по спинке дивана вниз, полулежит, прижимая к себе и ребенка, и кота так, словно и был здесь всегда, словно для Громова — это норма, вот так лежать на моем диване, в моей квартире, с моим ребенком...

Возвращаюсь на кухню. Наливаю себе воды из-под крана. Пью, пытаясь заглушить в себе поднявшуюся из ниоткуда бурю чувств.

Может, и правда, нужно всё начать заново? Не ради себя, ради Аси! Все-таки это — ее отец. Все-таки ей он нужен.

Но... Но если Громов снова начнет гулять направо и налево? Но если он свалит в свою Москву? А ведь он свалит. Он точно свалит. И гулять начнет. Потому что натура такая.

Асе будет больно, потому что привыкнет. Как к нему, такому, не привыкнуть? Всё у него легко, всё просто, всё на шуточках, на приколах... С ним рядом беспроблемно все как-то, спокойно... Главное, не забывать, что Громов сам — одна большая ходячая проблема. И больше, чем от него, ни от кого другого бед быть не может!

А я? Мне как поступить?

Снова оказаться с разбитым сердцем... Или... Да поздно ведь уже, Алиночка, правда?

Поздно.

Но разве не этого ты, Алина, хотела? Разве не об этом мечтала все эти годы без него? Ведь и дня не проходило без того, чтобы ты его не вспоминала и не мечтала о том, что однажды Тимур вспомнит о тебе и вернется...

Сделав огонь под картошкой тише, наскоро принимаю душ. Тихонько возвращаюсь на кухню.

Снова стою, не зная, как поступить — будить или оставить так на ночь.

... — Пахнет как! — я даже не слышу, как подкрадывается сзади.

Прижимается также, как там, в магазине, в холодильнике.

Только ситуация другая. Ася спит, иначе ее уже было бы слышно. И мы одни.

— А я ребенка уложил. Я — молодец?

Киваю. Покормить ее не успела даже. Но что уж теперь!

— А награда мне будет? — с намеком.

— Котлета сойдет за награду? — самой слышно, как подрагивает мой голос из-за того, что он губами ласкает ушко.

— Я что, собака, что ли? За котлету работать? — угрожающе, но тихонько рычит мне на ухо, а потом вгрызается в шею.

— А-а-ай, — ахаю я, сжимаясь.

У меня такое ощущение, словно тело горячей водой окатили — мурашки бегут от места укуса вниз, и словно тянет все, хочется выгнуться и закрыть глаза. И не думать ни о чем. И чтобы... Да-а-а, чтобы его руки вот также ползли вверх по талии. И очень хочется, чтобы он...

Две ладони накрывают грудь, сжимают, делая именно то, чего нужно моему телу.

Я слышу, чувствую, как у него сбивается дыхание.

Или это моё?

— Алинка, выключай плиту, — хрипло мне на ухо. — Сгорит всё на хрен...

И я послушно выключаю.

Разворачивает, как куклу.

Улыбается.

Трогаю кончиками пальцев его лицо, его улыбку, его губы. В уголках глаз — морщинки. Мне кажется, я их только сейчас замечаю. Столько лет прошло... Мы стали старше.

Ловит мою руку, целует костяшки пальцев, глядя в глаза.

— Пошли, — тянет за руку прочь из кухни.

Сердце разгоняется в груди.

Я знала, что так будет, а все равно стало неожиданностью.

Проходим мимо зала. На журнальном столике горит настольная лампа. Вижу, что Ася уложена на диван и заботливо укрыта пледом. Котенок рядом, голова на подушке возле Асиной.

...В комнате запираю дверь изнутри. Рука по привычке тянется к кнопке, чтобы свет включить. Но... Я ж не смогу при свете!

Господи, что делать-то дальше? Растерянно и смущенно замираю, повернувшись к нему лицом.

В темноте он кажется еще мощнее и выше.

— Иди сюда, — шепотом.

Послушно шагаю навстречу.

Его губы ласково прикасаются к моим. Словно уговаривают не бояться и принять всё, как должное. А руки тем временем развязывают пояс халата, и вот он уже падает на пол к моим ногам.

Кладет мое ладонь на пояс брюк.

Ох. Может, ты сам как-нибудь, а.

— Раздень меня...

У него такой голос, как будто он тоже в таком же раздрае, как и я.

И я не могу не подчиниться.

Дергаю ремень непослушными пальцами. Костяшки касаются натянувшейся ниже ткани. И его члена, рвущегося наружу из одежды.

— Ммм, — горячо стонет мне в волосы.

От его стона волоски на моих руках, кажется, становятся дыбом, а между ног все сладко сжимается так, словно он уже во мне.

И чтобы получить еще этих ярких, острых, таких желанных ощущений, я уже намеренно накрываю его плоть ладонью, легонько сжимая...

Эх, сколько в моей долгой жизни было женщин — соблазнительниц, просто любительниц секса или денег, профессионалок! Опытных, умеющих удовлетворить любые, даже самые необычные вкусы мужчины. Красивых и не особенно, ухоженных и не так, чтобы сильно, молоденьких и не очень. И Алинка была и остается одной из многих! Ведь так, Громов?

Так. Да. Отвечаю я себе мысленно.

Но эти убеждения работают только до того момента, пока ее маленькая ручка не ложится на мой член.

А потом всё! Не работают!

И не потому, что я теряю голову и набрасываюсь на нее.

Точнее, не только поэтому.

Ведь я все-таки и голову теряю, и набрасываюсь, да...

Но еще и потому, что я не могу расслабиться, и не думать, хоть стреляй! У меня комплекс теперь из-за этой заразы! Серьезный! Я целую ее и думаю, а заходит ли ей! Я, блять, бросаю ее на кровать, и ужасаюсь — не ударилась ли она! В порыве страсти ставлю ей засос над грудью, и ругаю себя последними словами... потому что... вдруг ей больно?

Это что вообще такое?

И при этом...

Странные вещи происходят.

Она стонет, когда я ласкаю языком сосок. Она стонет! А у меня в груди совершает кульбит сердце, и поджимаются яйца, как будто это не я ласкаю, а меня! Это как так?

Я никогда не парился о том, что чувствует женщина в постели со мной. Не нравится — не держу. И, по сути, мне было не так уж и важно, кончает она или нет. Ведь бабы — они те еще актрисы, сыграют так, что и не догадаешься, и поверишь. А вот это вот всё: "Тебе было хорошо со мной?" и тому подобные глупости, ну, не вписывались они никогда в мою кратину мира.

А здесь я намеки ловлю... слушаю ее дыхание... кайфую от стонов.

Поэтому, наверное, и оргазм с ней в прошлый раз был такой — как будто двойной, как будто не только в паху взрыв, но и в голове. И, кстати, в голове даже сильнее! Главное, чтобы это были не признаки инсульта какого-нибудь. А то сдохнуть во время секса в моем-то возрасте как-то не комильфо.

С восторгом рассматриваю ее, голенькую, лежащую на кровати передо мной.

Она миниатюрная, стройная. Тонкая талия, но при этом округлые достаточно пышные бедра.

Устроившись между ее ног на коленях, оглаживаю ее тело. На ее коже испарина. Сердце бьется под моей ладонью, как птица в клетке. И как же вдохновляет, что это от меня так!

Целую шелковистую кожу живота, веду языком к лобку.

Нет, я не поклонник орального секса в плане "мужчина — женщине".

Но вдруг ловлю себя на мысли, что, может быть, впервые в жизни мне этого даже хочется!

Поверить сложно, но... Мне реально хочется... даже не то, чтобы узнать, какая она на вкус, сколько... ну, да, сколько, чтобы ей было зашибись со мной, как ни с кем другим! Вот такой вот я эгоист.

Всасываю в рот шелковую губку.

— Не... не надо, — сбивчиво шепчет она, пытаясь отодвинуть мое лицо рукой.

Вот еще! Не надо ей!

Мне надо! Я хочу!

— Надо. Хочу, — с удивлением обнаруживаю вдруг, что мой голос звучит примерно также, как и ее — сбито, глухо, глупо.

Прижав ее ладошку к простыне своей рукой, чтобы не мешала, впиваюсь губами в мокренькие складочки. Нахожу языком чувствительную точку, от прикосновения к которой ее бедра вздрагивают. Нет, я не задумываюсь, что нужно делать. Оно само как-то получается, как будто бы кто-то подсказывает мне, что ей нужно, от чего она улетит.

Чувствую, как дрожат ее бедра, как она чуть приподнимается, отталкиваясь пятками от кровати. И сам взорваться готов, даже не входя в нее.

Несколько ударов языком по клитору и она взвивается вверх с громким протяжным стоном, слепо шаря руками по кровати. Вау!

И я хочу чувствовать, как это происходит! Ставлю ее ступни себе на плечи и вхожу внутрь. Получается очень глубоко. Она ахает, сжимая меня стеночками ритмично и так сильно, что приходится остановиться и отдышаться, чтобы не кончить так позорно быстро.

Несколько быстрых и сильных ударов внутрь. Потом медленно, тягучими толчками, борясь с подступающим оргазмом.

Но в какой-то момент тело берет свое, насильно отключая разум. И, забыв обо всем, я трахаю ее, как отбойный молоток, крепко удерживая за талию. Оргазм приходит так неожиданно и с такой силой взрывает мой мир, что темнеет в глазах.

Но за секунду до этого мгновения, я успеваю почувствовать, понять, что она, кажется, кончила снова.

Сгребаю ее в объятья, впечатывая в свой бок и незаметно для себя мгновенно вырубаюсь.

Утро в Алинкиной квартире приносит одновременно разочарование и восторг. Да, это, вроде как, взаимоисключающие понятия, но... Каким-то чудным образом они дополняют друг друга.

Разочарование в том, что ещё в полусне, мучаясь от утреннего стояка, я пытался нащупать рядом с собой эту поистине неуловимую женщину! А её рядом не оказалось.

А я уже успел столько всего нафантазировать себе! Утренний секс — самый офигительный. Женщина расслабленная, сонная, мягкая. Она готова подчиняться любым твоим желаниям.

Но вот восторг скрашивал разочарование. И сильно скрашивал.

Правда, почему негромкие голоса, доносящиеся из кухни, вызывали у меня этот самый восторг, сказать было сложно.

— Мам, а он любит блинчики с вареньем или со сгущёнкой? — спрашивает Ася.

— Я думаю, если он узнает, что ты их приготовила сама, будет рад любым, — смеётся Алинка.

И я невольно растягиваю в улыбке губы, не открывая глаз.

— Мам, а давай разбудим? — нетерпеливая Ася.

— Не надо. Пусть поспит ещё, — заботливая Алинка.

— Ну можно хоть кота к нему запустить?

— Ася! Зачем? Стой!

Прыжок в район моих ступней. Скольжение. И огромные когти маленького на вид котёнка впиваются в мою кожу!

— Аааа! — поспешно проглатываю готовые сорваться с губ ругательства — вдруг Ася услышит. — Засранец мелкий!

Кот, шипя, убегает под кровать. Хотя я ведь ему ничего не сделал!

Резко сажусь, укутываясь в одеяло.

В дверной проем просовывается голова с косичками.

— А мама говорит, что ты спишь! — хитро улыбаясь. — А ты не спишь уже.

"Вот хитрюга!" — думаю я с восхищением.

— Ага. Сколько спать можно? У нас такие планы!

— Снова поедем в мамин магазин? — с любопытством спрашивает она, проходя в комнату и усаживаясь рядом, тем самым отрезая мне все возможности ретироваться в ванную, потому что белья на себе я не ощущаю.

— А мама собирается в магазин? — про себя я задаюсь вопросом — отдыхает ли она вообще когда-нибудь?

— Собирается. Ненадолго, — заглядывает к нам Алинка. — Там у меня Рита сегодня. Но товар привезут в обед. Принять нужно и помочь с ним разобраться.

Встречаемся с Алинкой взглядами. Она тут же отводит глаза, покрываясь красными пятнышками. Это так... мило? Прикольно? Даже не знаю, почему этот факт заставляет меня улыбаться. Ох, Алинка, мне так скоро понравится тебя смущать!

— Тогда предлагаю пока мама будет на работе сгонять к моему деду. Проведать его. А к вечеру отправиться в кафе — поесть там мороженого, а потом в кино. Как вам план, девочки?

Пока Ася кричит "ура!", радостно подпрыгивая на кровати, я глазами показываю Алинке на дверь. Мол, выведи ребенка, будь человеком. Не в одеяле же мне топать в ванную — в идеале хотя бы штаны отыскать.

Она с насмешкой поднимает бровь. Потом так же, как и я, глазами показывает на стул, стоящий у окна. На стуле аккуратно сложены все мои вещи. Ох, ну, слава Богу! А то я уж было испугался...

— Мам, ну, пожалуйста. Я хочу в кафе и в кино! — кричит ребенок.

Крепко держа одеяло, шагаю к стулу за штанами, кот из-под кровати набрасывается на мою голую ногу, вцепляясь в нее когтями и проезжаясь следом за мной, пока я по инерции делаю еще пару шагов.

— Ахаха, — смеется Ася.

— Мр-рррау-у-у-у! — орет дурным голосом кот.

— Ася! Немедленно в свою комнату! — кричит Алинка.

— Оо-о-о-о! — мычу от боли я.

Отцепляем кота вдвоем.

Чтобы хоть как-то скрасить мою боль, прижимаю Алинку к себе, забираясь под пижамную кофточку руками.

— М-м-м-м, у нас тут нет белья, — мурлычу, забыв обо всем на свете и придумывая, как бы так отвоевать ее минут на пятнадцать у дочки.

— Тимур! — возмущается она. — Даже не думай!

— Я клянусь, что буду трахать тебя, не думая, — шепчу ей на ушко, с радостью чувствуя, как она неожиданно расслабляется в моих руках.

Одеяло сползает на пол, едва успеваю подхватить — вдруг Ася заглянет, а я тут голый!

— Дурак, — смеется она, резко подхватываясь и, воспользовавшись моим замешательством, сбегает.

Откидываюсь на кровать, раскинув в стороны руки. Царапины на ноге неприятно пощипывают. И ехать куда-то не хочется совсем. Но на душе странно легко и спокойно, как будто я все делаю правильно...

Блин, тут, конечно, дурдом еще тот, но весело.

— А тебе нравится моя мама?

Вопрос очень к месту, тут не поспоришь.

Учитывая тот факт, что мы с Асей находимся сейчас вдвоём в самой высокой точке колеса обозрения. А я, оказывается, дико боюсь высоты, но, естественно, не могу облажаться перед ребёнком.

Алинка, хитрая, не поехала с нами, сказала, что будет сладкую вату держать. А снизу эта штуковина выглядела совсем безобидно.

Смотрю сверху-вниз на Алинку, которая прохаживается по парковой дорожке, уплетая вату и посматривая по сторонам. Красавица. Я почему раньше мне казалось, что красиво — это когда на женщине юбка-мини и видно грудь? Нет, красиво, это когда вот такие волосы, когда тонкая талия, затянутая ремешочком, когда...

Вижу, как к Алинке внизу подкатывает какой-то молодец с наглой мордой и лысой макушкой. Что-то ей втирает — в парке музыка, с высоты, естественно, ничего не слышно. Она смеётся, отрицательно машет головой. Он уговаривает, пытаясь взять под локоток.

Забыв о высоте, высовываю голову в окошко кабинки, чтобы получше рассмотреть это безобразие. Внутри распирает от ярости! Так бы и покричал что-нибудь нецензурное. Но ведь ребёнок же рядом. Испугается.

Эх, Громов, вот правильная же идея была — в киношку их вести, какого хрена ты эту мысль замечательную на парк поменял? В киношке сам бы Алинку лапал. А здесь — вон, хмырь какой-то. Да, он пока только глазами лапает, но уже слюной забрызгал, наверное, с ног до головы!

А колесо спускается меееедленно.

— Так нравится? Или нет? — настаивает малолетний дознаватель. И что-то мне подсказывает, что этот вопрос не последний.

— Да. Конечно, нравится. А я тебе нравлюсь?

— Ну, ничего так, нормальный, — хитро щурит глазки.

Вся в мать. Ни тебе нормального комплимента, ни доброго слова.

Но спасибо и на том.

— А как ты смотришь на то, чтобы вы с мамой со мной жили?

— У дедушки? Или в Москве? — очень серьёзно спрашивает она.

Блин, а вот ведь вопрос-то важный ребёнок задал. И правда, как это правильно сделать? Где мне с ними жить? С собой позвать? Так ведь не поедут... Ну, а какие варианты? Неужто и правда закругляться с бизнесом в Москве? Неужели я реально на это решусь? Блять, вся жизнь коту под хвост...

Но... Отчего-то ещё сложнее представить, что вот этого всего больше не будет в моей жизни — женщины, от которой голова кругом, девочки, которая, оказывается, моя дочка, ворчливого зануды-отца, противного кота...

И надо на что-то решаться.

Мне всегда это легко давалось, в отличие от Макса. Я запросто принимал решения и никогда о них не жалел.

А тут вот не могу.

— Не знаю пока, — честно говорю ребёнку. Эх, Громов, наверное, из тебя хреновый отец получается. Разве нормальный признался бы в том, что чего-то не знает? Вооот. А ты что говоришь? — Но я решу этот вопрос.

И мы уже почти "приземлились", и меня так и подмывает выпрыгнуть поскорее и показать этому лысому, на чью территорию сейчас пытается ступить его лапа. Но... Ребёнок решает добить меня последним вопросом:

— Хочешь быть моим папой?

Нет, я не сентиментальный человек. И не склонен к страдашкам. Но... Глотаю и не могу проглотить не пойми откуда взявшийся комок в горле.

Пацан — администратор открывает нам дверцу и подаёт руку Асе, избавляя меня от необходимости отвечать ей.

Но она в последнее мгновение такой пронзительный взгляд на меня бросает, что... я просто не могу иначе!

Спускаюсь впереди неё с высоких ступенек. Оборачиваюсь. Подхватываю её подмышки.

— Я уже и так твой папа! — говорю ей и ставлю на землю рядом с собой.

— Правда? — она несколько раз радостно подпрыгивает, потом кидается ко мне, обнимает за талию, утыкается носом в живот.

Стою, как дурак, не зная, куда деть руки посередине парка. Потом они как бы сами пристраиваются ей на спинку. Глажу.

Встречаемся взглядами с Алинкой.

Она кусает губы почему-то. И лицо такое, как будто пол лимона съела.

Это её то чмо лысое обидело?

Ох, ну, всё! Ему крышка!

— Ася! Нам нужно срочно маму из рук одного ган... нехорошего человека спасать! Пошли!

Идем.

Он, словно чувствует приближающуюся опасность, косится в мою сторону.

— А вот и мой муж, — с извиняющейся улыбкой на распев произносит Алинка.

Молодец. Правильный ответ.

Но его это не спасет.

Чтобы не пугать ребенка, который ведет меня к матери за руку, подойдя, чуть приближаю свою голову к его уху и говорю:

— Уноси ноги быстро, иначе тебе п..., - кошусь на Асю, мат просто застревает в горле. — Будет плохо, в общем!

Не знаю, может, мой свирепый взгляд доносит до него то, чего я впервые в своей жизни не смог донести словами, но мужик моментально сваливает, пробормотав в сторону Алинки что-то вроде "Хорошего отдыха!"

Прищурившись, смотрю в ее глаза. Если ты думаешь, что за такое не будешь наказана, то сильно ошибаешься! Я просто чуть потерплю...

— Сергей Васильевич, миленький, — воркует Алинка, обхаживая батю. — Да у вас же в холодильнике мышь повесилась! Ваш сын совсем вас не кормит!

Одаривает меня хмурым взглядом. В её глазах я читаю: "Аяяй, как не стыдно!"

А я что? Вчера там была еда! Не мог же он за ночь и сегодняшний день всё съесть?

Или мог?

Отец, конечно же, не может удержаться, чтобы не подлить масла в огонь.

— Эх, Алиночка, завидую я твоему отцу. Такая дочка у него — и приготовит, и приберется, и каждый день звонит. Говорил я Лидочке, что нужно второго ребёночка родить, а она, глупая, твердила, что мы уже старые для второго-то, что и этот оболтус слишком поздно у нас появился.

О, гляньте-ка, расщебетался! Со мной так вечно недовольным ворчливым тоном, а тут вона как понесло!

— Батя, может, я детдомовский, а? Поэтому ты меня так не любишь? — тяжело вздыхаю и, подхватив стоящий у стола мусорный пакет, иду в сторону выхода. Докладываю им. — Пойду за продуктами.

За мной следом бежит Ася.

Зову её с собой. Вдвоём не так скучно.

Уже в магазине на телефон приходит сообщение от Алинки. В нём список необходимого пунктов этак на сто.

Шокировано читаю.

— Че там? — подпрыгивает Ася, пытаясь заглянуть.

— Списочек нам прислали. Хотят, чтобы мы к вечеру обратно вернулись.

— Почему к вечеру? — не догоняет ребёнок.

— Потому что раньше с ним не справиться.

— А мы по-быстренькому!

Но по-быстренькому не получается. Уже на входе в супермаркет Ася зависает возле первой же витрины с похожими на лизунов из моего детства, непонятными субстанциями в виде кошачьих лапок.

— Что это за... штуки такие? — останавливаюсь с нею рядом.

— Табалапки, — тяжело вздыхает она.

— Какие лапки? Таба? Чо это значит?

— Не знаю! Но они такие милые! — смотрит на меня. Во взгляде такая тоска, как будто смысл всей жизни заключается в этих лапках! Дрогнув, моё сердце тает.

— А хочешь, купим? — задаю я риторический вопрос.

Уже по тому, как услышав его, она начинает пищать и подпрыгивать, понимаю, что, конечно, хочет.

— Выбирай!

— Одну? — с надеждой спрашивает она.

— Двести рублей всего, — тут же вступает в торги хитрый продавец — молодой парень восточного типа.

И я, конечно, не могу себя заставить сказать "одну"! Ну, я же не жмот какой-то!

— Три хватит?

Прыжки повторяются, только интенсивнее и выше.

Минут десять она выбирает. И так как выбор оказывается очень трудным, а парень-продавец всё достает и достает из-за прилавка лапки всех цветов радуги, размеров и форм, мы каким-то чудом отовариваемся лапками на две тысячи рублей!

Я немного шокирован. Хрен бы меня так развели, если бы не ребёнок рядом. Но при этом...

Нет, мне не жалко этих денег! Наоборот.

Вот идет она рядом с пакетом, в котором трясутся эти самые лапки, улыбается всему миру, гордо посматривает в мою сторону. А мне так и чудится, что она думает: "Вот какой у меня папа! Всё, что захочу, мне достанет!"

И это такой кайф! Такой непередаваемый кайф, что когда я нечаянно ловлю своё отражение в одной из витрин, не сразу понимаю, что этот блаженно улыбающийся идиот и есть я сам! Я готов весь мир перевернуть, чтобы достать для нее то, что она попросит! Чтобы это ощущение не покидало меня никогда...

История повторяется в отделе с конфетами.

А потом, уже менее разорительно, в том самом уголке, где продаются чипсы, сухарики и всякая подобная вредная дребедень.

Скупив едва ли не пол магазина, с кучей неподъёмных пакетов, мы идём домой, предчувствуя радость и похвалу Алинки.

— Эт-то что ещё такое? — Алинка неожиданно недовольна и подозрительно смотрит на объёмный пакет с "вкусняшками", который держит в руках Ася.

— Это он предложил купить, — невинно хлопает глазками маленькая хитрюга, кивая на меня.

Открываю рот, чтобы возразить. В смысле, я?

Но... Закрываю его снова.

Пусть будет так. Видимо, есть смысл в том, что ребенок сказал именно так.

— Сюда! — с видом инквизитора, совершающего суд над ведьмами, Алинка протягивает руку и забирает у дочери пакет. — Выдам по одной пачке после супа! Поняла?

— Да! — расстроенно и недовольно, со слезами на глазах.

— Иди в комнату! — командует ей, указывая пальцев, в какую именно, и ребенок убегает, не оглянувшись. — Так. Теперь ты.

Поворачивается ко мне. Вгляд ледяной. Брови нахмурены. Ох, боюсь-боюсь!

— Меня как-то не вдохновляет начало этого разговора. Предлагаю отложить его до лучших времён, — пытаюсь смыться вслед за Асей.

— Стоп!

— Окей, — вспоминаю, что так и держу в руках пакеты с продуктами и роняю их на пол. А потом решаю в буквальном смысле взять всё в свои руки.

И беру.

Прижимаю Алинку к себе.

Закрываю рот поцелуем — а нечего тут ругаться на нас. И она только для виду сначала немного сопротивляется, а потом начинает отвечать мне, обнимая за плечи. Вооот! Кажется, я теперь знаю, как правильно гасить женское недовольство....

— Мы когда с Максом в Москву приехали, денег с собой было немного — накопили, в его гараже машины красили. Ну, ты, наверное, помнишь.

Кивает. Волосы щекотят мой подбородок.

Устраиваю ее поудобнее у себя на груди.

— Один знакомый предложил за бесплатно почти небольшое помещение на первом этаже жилого дома. Там такой сарай был, что пришлось ремонт делать. Неделю с Максом пахали. Там же и жили — на полу какие-то матрасы кинули. Сначала занимались всякой ерундой. У него комп хороший был и все приблуды к нему — принтер там, сканер, а у меня фотоаппарат со штативом. Фоткали на документы, распечатывали бумажки. Потом один дружбан предложил в углу нашего "офиса" поставить на продажу всякую дребедень — ручки-тетрадки, зажигалки-шоколадки всякие. Оно продаваться стало. Ну, и пошло. Когда второй магазин открывали, миллионерами себя чувствовали — а денег-то кот наплакал, всё чисто в дело вкладывалось, даже пожрать порой нечего было. Но весело...

Я старею?

Нет, ну, а как назвать вот это всё, что со мной сейчас происходит?

Вообще никогда до сегодняшней ночи мне даже в голову не приходило с женщиной после умопомрачительного секса за жизнь разговаривать! Да и, если положа руку на сердце, я не помню ни единого такого случая, чтобы в принципе, свою жизнь с женщиной обсуждал!

Ну, разве что с матерью в далекой юности, да и то, это раздражало больше. А тут вон — как по писанному несет!

Замолкаю, вглядываясь в темноту за окошком.

Подтягиваю сбитое одеяло, укрывая ее обнаженную спину — замерзла, мурашки по коже...

— Ну, дальше! — поощрительно чмокает в грудь.

Пальчики легонько пробегают по моим ребрам, по животу. Дыхание перехватывает, член напрягается. Ловлю ее ладошку, смещая со своего живота вниз. Кладу на свой стояк, заставляя обхватить пальчиками и сжать.

— Ох, — пораженно.

— Разве же это "ох"? — одним движением перемещаю нас — ее на подушку, себя на нее сверху. — Это Громов — настоящий мужик!

Отталкивается ладошками от моей груди, возмущенно мыча.

— Нет-нет-нет, я завтра и так ходить не смогу! — шепчет испуганно.

— Ничего не "нет"! Не люблю это слово! — прикусываю за чувствительное местечко на ее шее. Возмущенно пищит, ловя мою руку, которая сама по себе, отточенным движением ползет вниз по ее телу.

— Громов, пожалуйста! Я не могу больше.

Если бы она знала, как сильно меня заводят эти слова, наверное, молчала бы...

— Не можешь больше кончать? — шепчу ей на ушко, проводя языком по маленькой ушной раковине и играя с серьгой.

Вздрагивает и сжимается. Острый сосок упирается в мою грудь.

Не может она! Всё она может.

И у нее это так получается — бурно и страстно, со стонами, с дрожью во время оргазма. Я от одного только вида ее удовольствия, готов трахаться вечно.

Но... В этот раз мне не хочется грубо и быстро, хочется смаковать и растягивать удовольствие.

И я смакую.

Медленно и долго ласкаю языком грудь. Облизываю упругие полушария. Обхватив ладонями, прижимаю друг к другу, представляя свой член между ними.

Вдруг осеняет, что меня же вообще ничто не тормозит, и я могу попробовать сделать так, как хочется.

И с ней меня не обламывает ничего в сексе. Может, потому что когда-то именно я был у нее первым? Не знаю. Просто это вот — моё. И мне всё с нею заходит. И всего с нею хочется.

Падаю на подушку с нею рядом.

Тяну на себя.

Поддается, уже не сопротивляясь.

Но когда собирается перекинуть бедро и сесть на меня верхом, не позволяю. Тяну выше, разворачивая спиной к себе.

— Ты поласкаешь меня, а я тебя, — от того, как это звучит, я сам глохну на мгновение, голос хрипит, в горле пересыхает.

— Оо-о-о, нет, — но звучит как-то не очень уверенно.

И легко ломая ее неуверенность и стыд, я перемещаю Алинку так, как мне хочется. Укладываю на себя, всовываю член в руку.

Чуть сдвинув под своей головой подушку вниз, раздвигаю ее складочки пальцами и приникаю к скользкой сочащейся соком плоти губами. Стонет, ладонь на члене судорожно сжимается.

— Чшшш, полегче там. Оторвешь, — командую ей. — В ротик. Давай.

Послушно утыкается губами в головку. Волосы рассыпаются по моим бедрам. Жаркий ожог влажного языка. Погружение в горячую сочность. Шелковый язык, касающийся уздечки. А-а-а-а!

Стараюсь отвлечься от собственных ощущений. Ласкаю ее, входя в лоно двумя пальцами.

Ее бедра подрагивают. Замирает с членом во рту.

— Э-е-ей, не отвлекайся, — хрипло смеюсь я.

Но мне уже и самому почти не до смеха.

Ускоряюсь, впиваясь в самые чувствительные местечки, чередуя поцелуи с ударами языком. И одновременно подаваясь вверх, в ее рот бедрами.

Я уже ниче не контролирую и почти ничего не понимаю.

Единственное, что держит на самом краю, не давая кончить, желание, чтобы ей было хорошо. Сначала ей, потом мне...

Она такая мокрая, что я весь в ее соках. И хочется пожестче и чтобы до искр из глаз!

Снимаю с себя, ставлю в догги. И резким долгим толчком заполняю на всю глубину.

И она буквально сразу начинает сокращаться, мыча в подушку. И меня самого хватает ровно на несколько секунд.

Правда, я успеваю понять, что уже вот-вот... Но неожиданно ошпаривает мыслью, что можно же вот именно сейчас сделать так, чтобы уже назад пути не было. Чтобы она была моей навсегда. Чтобы появилась еще одна такая девочка, как Ася, только совсем-совсем маленькая...

И я, зажмурившись от очередного невероятного оргазма, кончаю в нее.

— Громов, — ахаю возмущённо, лупя его кулаком в плечо.

— Блин! Алинка! Ты с ума сошла, — отвечает сонно. — Я только-только заснул!

— Заснул он! Ты что сотворил сейчас?

— Ты об оргазме своём? Или я во сне нечаянно захрапел?

— Дурак! Я о том, что ты отказался от презервативов, сказав, что всегда себя контролируешь! И! Ничего! Ты! Не! Контролировал! В последний раз!

Стараюсь не кричать, чтобы не разбудить Асю, но я в таком шоке нахожусь, что готова схватить его же ремень со стула и попытаться наказать этого гада!

— Это было полчаса назад, не меньше, — со смешком, поворачиваясь ко мне спиной.

— Да какая разница! Ты ЭТО сделал!

— Называй все вещи своими именами, — делая вид, что засыпает и едва договаривая до конца фразу.

— Ладно, — внутри клокочет от обиды, но с ним же бесполезно разговаривать! — Я тебя поняла.

Тоже отворачиваюсь. Расстроенно вздыхаю. Утром придётся за Постинором бежать перед работой.

Проходит совсем немного времени. Поворачивается, притягивает к себе. И вот нет, чтобы просто лечь и обнять! Нет! Он подгребает себе под бок вместе с простыней! И пофиг, что, может, мне так неудобно!

— Чо ты там поняла, а? — на ухо.

— Что из-за тебя мне завтра придётся выпить вредное лекарство. Просто потому что ты... гад ты, Громов!

— Ты не хочешь больше детей? — в притворном ужасе.

Актёр, блин! Погорелого театра!

Хочу ли я детей?

Вообще, не место и не время об этом сейчас... Но я, конечно, хочу. Ася уже большая, если ещё немного времени пройдёт, разница будет огромной. Да и просто... хочу. Мне нравятся малыши, возиться с ними. И я бы хотела сыночка...

Но с Громовым всё так зыбко, непрочно! Какие уж тут дети?

— Молчишь. Значит, не хочешь, — ледяным тоном.

Потянув театральную паузу, добавляет:

— От меня не хочешь или в принципе?

Сказать правду, по ходу, будет убийственным для наших странных, но... дорогих моему сердцу отношений. И я тоже тяну...

— От меня, значит, не хочешь, — трактует так, как желает, он.

И вот вам удивительный факт! Только что я обижалась на него, а после пары его фраз уже едва себя удерживаю от того, чтобы не начать его успокаивать!

— Тимур, давай спать...

— А знаешь, Алинка, я бы сам на твоём месте от себя детей не хотел.

— Да ладно!

— Но, с другой стороны, вон какая Ася у нас классная получилась. Грех будет, если вторую такую не заделаем.

Вот же... Засранец! Но у меня от этого его заявления улыбка до ушей, и куда только все обиды подевались!

— И ещё... Я вот думаю... - задумчиво и неторопливо. — Я ж даже не видел, как дочь растет. Не слышал первых слов. Не наблюдал за первыми шагами. Ну, там, памперсы не менял. Зуб ниткой не дёргал. Короче, ты мне должна, Алинка. Я хочу в полной мере хлебнуть всех радостей отцовства.

Нет, конечно, гормонального сбоя у меня быть не должно — всё ж таки, если беременность и случилась вдруг, то уж точно так быстро менять организм она не начала бы.

Но моё настроение, мгновенно совершив кульбит, от смеха ныряет в слезы!

А ведь и правда, он не видел Асиного детства. А, оказывается, для него это важно.

Нет, стоп! Это же не значит, что я обязательно должна рожать второго именно сейчас! Когда он сиюминутно того пожелал!

— Громов, можно было со мной обсудить сначала?

— Кончать или не кончать?

— Ты совсем уже?

— Кстати, что там у нас с заявлением? Мы в ЗАГС пойдём подавать? Может, когда у тебя на руках будет бумажка, ты, наконец, поверишь в серьезность моих намерений?

— Я ж говорила тебе...

— Что именно? — настороженно.

— Что я замужем.

— Что? — подхватывается так, словно слышит впервые. — Ты серьёзно? Я думал, ты специально говоришь это, чтобы мне насолить.

— Да ты ж ему сам морду бил! Цветами!

— Я думал, он специально так говорит, чтобы... Блять! Алинка! Че, правда, замужем?

— Громов, ты совсем уже? — понимаю, что повторяюсь, но ничего не могу с собой поделать. — Я бы давно развелась, но он развод не даёт! Хочет всё вернуть. Как напьется, так караулит.

— Это ты от него в тот вечер, когда мы встретились, в своём старом подъезде пряталась?

— Да от него спрячешься, как же! Он же в полиции работает, запросто всё узнает!

— А от кого тогда?

— От тебя.

— Пиздец, как у тебя всё запутано. Ну, ты сложная. И проблем от тебя куча! И это мы ещё даже не поженились! Ох, чувствую, пожалею! Горькими слезами заплачу...

— Не переигрывай!

А-а-а-а-а! Сколько можно!

— Громов, мне рано вставать завтра, — хнычу, накрываясь одеялом с головой.

— Ладно, — залезает ко мне, обнимает... аккуратно стягивает с головы одеяло, подтыкает его под мой бок, чтобы, видимо, не замёрзла. — Спи, малыш. Мы всё завтра решим, да? Только верь мне, угу? А я буду верить тебе.

Засыпаю с улыбкой. Вот что за человек-то такой! Минуту назад треснуть его хотелось, а сейчас... снова люблю...

— Отец, я женюсь.

— Надеюсь, на Алине? Другой выбор мы с Лидочкой не одобрим.

И попробуй скажи ему, что мамы уже давно нет...

Взгляд отца, до сих пор всегда недовольный в мою сторону, чуть теплеет, но на Алинку и Асю он смотрит, как на родных детей, а на меня, реально, как на приёмного.

— А чего ты её так взлюбил, а? Помню, когда в молодости я приводил к вам с мамой знакомиться своих подружек, ты всех забраковывал. То страшная, то зубы редкие, то ноги кривые. А тут прям любовь до гроба!

— Потому что она родила от тебя, непутевого, дочку. Нас с Лидочкой уважала, внучку нам нянчить позволяла. А потом, когда Лидочки не стало, в гости ко мне, старику, ездила, помогала, чем могла. В отличие от тебя...

Ловлю себя на неожиданной, невиданной даже можно сказать, мысли — мне гордо за Алинку. Какая она все-таки умница! Старого маразматика, и того не забывала.

Где-то в сердце зудит догадка, что-то важное, очень важное, ответ на вопрос — почему Алинка так к моему отцу и матери относилась. Неужели просто потому, что они по крови родственниками Асе являются? Или все-таки она любит меня и любила всегда...

— Ну, и красавица она, и умница, и ножки у неё стройные, и зубы...

— Эй-эй, ты, отец, говори, да не заговаривайся! Ножки он её разглядел!

— Да я так, в общем, — неожиданно улыбается мне отец.

О! Ну, кажется, лёд тронулся, господа!

— Проблема только в её бывшем. Ну, точнее, в нынешнем муже.

— Да в чем проблема-то? Нет там никакой проблемы. Решим на раз-два! Он же в полиции служит.

— Ну?

— Баранки гну! А твой крестный у нас кто?

— А-а-а! Ну, тоже в ментовке работал, кажется. Да, но не через него же проблему личную решать?

— Ой, сынок, я тебя умоляю! Он уже лет пять, как начальство. В область забрали, высокий чин, хоть уже и старый пердун. Меня не забывает, звонит. Так что уверен, просьбу выполнит. Но ты, если хочешь, можешь поехать и набить Алинкиному бывшему морду лично. Если тебе такой способ решать проблемы нравится больше.

— Уговорил.

Не долго пришлось стараться и уговаривать. Нет, ну, а че? Зачем лишние телодвижения, если можно решить всё культурно?

— Звони, — командую отцу.

Сам выхожу на кухню. Отвечаю Максу, с утра названивающему мне.

— Тим, у тебя совесть есть вообще? — вместо приветствия начинает он. — У нас проблемы! Причём по всем фронтам! В магазине на Клыкова ночью был пожар. Здание дотла выгорело.

— А склад? — моё дыхание перехватывает, рука сама тянется к карману за сигаретами, потому что если затронут склад, можно сказать, нашему бизнесу с Максом конец.

— Нууу, склад успели потушить. Но когда тушили, сам понимаешь, позаливали там всё. Плюс товар провонялся дымом. Короче, полный пиздец.

А склад и аренда здания магазина были оформлены на меня. А это значит, надо ехать. И срочно.

— Мне надо озвучивать, когда ты должен быть здесь? — убитым и уставшим голосом спрашивает Макс.

— Нет. Выезжаю прямо сейчас.

— Жду.

Сталкиваемся с отцом в коридоре.

— Не дозвонился, — разводит руками. — Ну, он увидит, что я звонил, наберёт позже. Занят, наверное. Серьёзный человек...

— Батя, мне срочно в Москву надо. Проблема с магазином.

— Когда поедешь?

— Сейчас.

— А обратно?

— Хрен знает. Наберу.

Еду в Москву со странным ощущением.

Раньше ведь как было? Такое чувствовал облегчение, когда отсюда сваливал, что впору петь было! А сейчас еду, а на душе неспокойно.

Телефон всё время звонит — то снова Макс, то менты, то поставщики, то работники, то всякие разные знакомые поинтересоваться, правда ли у нас сгорел магазин или чья-то жестокая шутка.

Бесконечно, почти до самой Москвы, говорю по телефону.

Потом жизнь закручивает так, что я только поздно ночью вспоминаю, что Алинку не предупредил.

Звоню ей. У неё телефон отключён.

Озадаченно гипнотизирую экран.

Звонила два раза.

В шесть, когда я должен был к ним приехать. И в половину одиннадцатого.

Когда спать ложилась... Наверное.

С довольной улыбкой падаю на кровать в своей квартире. В этом сплошном кошмаре мне вдруг неожиданно становится хорошо от того, что она, оказывается, перед сном думала обо мне и звонила.

Почему сейчас не берёт? Подумаешь, половина первого всего.

Зачем отключила телефон?

Нет, ну, ладно, допустим, отключила, когда спать легла. Странная, конечно. Но ладно...

Но нифига не "ладно"! Нифига!

Мне вдруг вот именно сейчас становится необходимо услышать её голос. Пусть два слова, пусть пару фраз всего, но чтобы она мне сказала. А она недоступна. Зараза.

Это вообще дикость для меня, но... Я пишу ей сообщение!

До-о-олго сочиняю. В голове от усталости пусто.

Но я, блять, походу не засну, если как-то с ней связаться не смогу!

Писать сообщения я не мастер.

"Алинка, срочно уехал в Москву. Готовься к свадьбе. Скоро вернусь".

Подумав, вдогонку отправляю ещё одно. Когда его пишу, вообще себя размазней ощущаю. Но чувствую, просто вот всей кожей ощущаю, что это надо написать! То ли для нее надо, чтобы помнила обо мне, то ли для меня самого:

"Люблю тебя".

Подумав ещё и покрутившись без сна на кровати, пишу ещё:

"И Асю"...

Потом, ощутив что-то такое, неприятное, от собственных действий — нет, я ей, получается, уже в любви признавался, я ей тут распинаюсь, а она-то мне так и не ответила тем же! Да и написать могла ведь тоже хоть что-нибудь!

Блять, я просто слабак какой-то!

Раздраженно хватаю свой телефон и удаляю два последних сообщения. Потом удаляю и первое. Ибо не фиг тут! Завтра с утра позвоню и всё объясню!

— Что с тобой, Алин? — спрашивает Максим, заехавший на утренний кофе в мой магазинчик.

Пожимаю плечами.

Мы с Максом познакомились в тот момент, когда я как раз магазин открывала. У него напротив свое кафе. Вот он и явился однажды вот также с утра со стаканчиками кофе и пирожными — знакомиться. Я тогда как раз разошлась с Маренцевым. Вся такая разочарованная в мужчинах была.

А Макс к моей радости никаких намеков на ухаживания не проявлял. А вот друзей мне катастрофически не хватало. А у него было трудное расставание с любимой девушкой. На том и сошлись — обсуждали бывших, делились планами, просто как-то вдруг оказались по-дружески близки.

Вот и сейчас он видит, что в моей жизни что-то происходит. И я даже знаю, что именно скажет, если я расскажу. Про давнюю историю с Громовым он тоже в курсе.

А что мне рассказывать?

— Так что все-таки случилось? — настаивает Макс.

Да, Алин, что случилось?

Ну, уехал Громов в Москву. Ну, неожиданно, да.

Но Сергей Васильевич же предупредил тебя. Объяснил, что там, у Тимура в магазине что-то случилось. Ну, бывает...

Но...

Разве можно было от Громова ожидать чего-то другого? Ведь так и думала! Ведь уверена была, что в какой-то момент ему наскучит играть в семью и любовь, и он свалит!

И мне кажется, он не вернётся.

Вот просто не вернётся и всё.

Хотя нет, он, конечно, приедет. Потому что у него болен отец. А может, через месяц и о нас с Асей вспомнит. Но мне надо сейчас. Мне надо всегда. Чтобы был рядом...

Нет, я не преувеличиваю. Нет, не забиваю голову ерундой.

Просто без него стало пусто. В квартире, где он и пробыл-то с нами всего-ничего, кажется, всё словно пропиталось им.

Пусто стало в городе. Кажутся серыми и тусклыми улицы, свет фонарей, даже звезды. Пол ночи простояла, глядя в окно...

Мне страшно думать, что завтра все в моей жизни будет таким, как прежде, как до приезда Тимура. Будет всё — тот же привычный стакан кофе с Максимом, те же клиенты, те же букеты, уроки с Асей, и моё одиночество... И только он уже не приедет вечером.

Звонит.

Сердце пропускает удар.

Отвечаю.

— Да.

— Алинка, — улыбается, слышно по голосу. — Привет!

— Привет.

— Ты не обиделась, что я не предупредил? У меня тут происшествие. Магазин сгорел. Я вопросы порешаю и вернусь.

— Мне Сергей Васильевич звонил. Предупредил.

Молчим.

Я не знаю, что говорить!

Мне хочется спросить: "Ты точно вернёшься?"

Нет, больше мне хочется знать, а хочет ли он вернуться? И не было ли всё, что случилось с нами, его очередной игрой. Добился, поиграл и вышвырнул, как уже когда-то было.

— Алинка, — вдруг очень серьёзным тоном.

— Что?

— Скажи мне, что ты меня любишь. Если любишь.

Как же мне хочется сейчас соврать, сказать, что-то типа "с чего ты взял, что я могу тебя любить" или пошутить как-то.

Но в груди слева ноет и жжет. И я не могу соврать.

И как бы ни было трудно произнести это под внимательным взглядом Макса, я все-таки говорю:

— Люблю, — голос проседает и, откашлявшись, я повторяю. — Тимур... Я тебя люблю.

— Всё. Пока, — говорит он и отключается.

Гад! Вот так всегда! А-а-а-а!

— Ну ты, Алинка, даешь...

— Макс! Ну, хоть ты не давай досаду!

— Знаешь, в чем твоя ошибка?

Тоже мне специалист в отношениях полов!

— В чем?

— Ты слишком быстро сдалась. И не возражай мне! И дело ведь не в том, что ты его подпустила к себе, и даже не в том, что призналась ему в любви.

— А в чем же?

— А в том, что тебе нужно в первую очередь для себя жить, а не для него! Понимаешь?

— Не очень...

— Ну, вот уметь радоваться жизни, независимо от его отсутствия или наличия в твоей жизни. Вот, например, сегодня вечером, что ты планируешь делать? Страдать?

Молчу. По сути, получается так.

— Чтобы этого не случилось, предлагаю сходить в мое кафе. Кстати, я тебе говорил, что у меня с сегодняшнего вечера живая музыка будет по вечерам?

— Нет.

— Вот. Заеду, заберу. Заценишь. Асю тоже бери, если захочет.

К вечеру я уже никуда не хочу. Настроение и без того ужасное, а еще дочка подливает масла в огонь:

— Мам, а папа скоро приедет?

И сам вопрос меня вымораживает, а ещё больше вот это вот "папа"! Громов, гад, зачем ты ей разрешил тебя папой называть!

— Я не знаю.

— А правда, что вы поженитесь и у меня будет братик или сестричка?

Оооо! Ну, вот кто это мог ей сказать? Ну, не Сергей же Васильевич, в самом деле?

— Это дедушка Серёжа тебе сказал?

— Нет. Папа.

У нас теперь слово "папа" по делу и без дела звучит!

— Что ещё он тебе сказал? — ворчу я.

— Что придёт ко мне на праздник в школу. Когда у нас будет для первоклашек день! И я там песню буду петь.

Ох, Асенька, девочка моя, Громов уже, наверное, и забыл о своих обещаниях.

Никак не комментирую это ее заявление.

— Дядя Макс нас сегодня в свое кафе на ужин позвал. Пойдем?

— Не-е-е-т, там скучно!

И так как уговорить поехать ее не получается, заставляю закрыться изнутри, и без особого желания, но с мыслью, что посижу буквально часок и вернусь, спускаюсь в назначенное время к машине Макса.

Толком не разобравшись ни с чем в Москве, я внезапно уже к вечеру срываюсь домой.

Так и думаю "домой", как будто дом — это не моя квартира в Москве, а он там, в городишке моего детства, хрен знает где — то ли в квартире отца, то ли просто рядом с Алинкой и Асей.

Меня так коротит от счастья, что я еду, что мне там будут рады! Ведь будут же?

Ну, естественно! Она же сказала, что любит!

Я представляю, как сонная и радостная, она встретит меня в дверях. Непременно именно сонная и радостная. Чтобы косметика смыта. Чтобы волосы распущенные.

Ведь раз любит, значит, ждёт. Значит, будет счастлива видеть!

На пару минут заезжаю в магазин на выезда из города.

Вот же мне Бог женщину подсунул — чего бы проще, обычные цветы купил, и всё в ажуре! А этой цветы нельзя. Она на работе на них до отвалу насмотрелась.

И опять же нужно что-то такое, чтобы обеих моих женщин порадовать. И поскорее.

Покупаю торт. Красивый. С принцессой и карамельными шариками.

Жрать хочется так, что готов вгрызаться в принцессину голову прямо за рулём!

Но блять, некогда мне было о подарках думать — пусть принимают меня с одним этим тортом!

Борюсь со сном за рулём — пою песни, подпевая радио, декламирую стихи, матерюсь и бью себя по щекам.

Ни хера не помогает.

Так-то и не далеко уже, но вырубаюсь, потому решаю набрать Алинку, чтобы взбодриться.

— Аллее, — в трубку внезапно отвечает Ася. — Папка, это ты?

— Эй, малыш, привет! — радуюсь я, услыхав это необычное, но какое-то... трогательное "папка". — Как дела?

— Нормально. Пятёрка по математике. А по чтению я больше всех слов прочитала в классе!

— Умница какая! А чем занимаешься?

— Котёнка купаю.

В трубку доносится завывание блохастого "вау-вау-вауууу".

— Одна купаешь?

— Одна. Мама же в ресторане. У меня телефон сломался. Она дала свой. Сказала, если че, звонить дяде Максу, — за секунду успевает протараторить она.

— Где? Где она? В ресторане? — от неожиданности этого заявления я чуть ли не перепутываю педали, нажав резко на тормоз. Но вовремя очнувшись, выравниваю машину.

— Да, в ресторане с дядей Максом, — добивает меня Ася. — А ты скоро приедешь?

А я и не знаю, что ответить! Ну, если Алинка сразу же рванула к другому, стоило мне только на пару дней уехать, то, может, я и не нужен...

Что-то невнятное наговорив Асе, отключаюсь.

Я в шоке.

Просто реально в шоке.

Как она могла? Как?

Да, блять, на три дня её оставить нельзя! Тут же вон, в ресторан сваливает!

Зато сон, как рукой, снимает. И остаток пути я как огурец — бодрый и свежий.

Обидно.

На эмоциях я сначала даже заворачиваю в сторону отцовского дома, решив сегодня не встречаться с Алинкой вообще.

Но, блять! Как? Как не встречаться? Я какого хрена перся сюда за три девять земель, как идиот?

Нет уж.

Решительно разворачиваюсь через двойную сплошную в обратную сторону.

Так. Сколько тут в этом городишке кафе и ресторанов?

Смотрю по навигатору.

Пять! Целых пять.

И один, что символично, напротив её же цветочного...

Нет, это, конечно, будет просто невероятно, если именно там она, но... еду именно туда.

— Вы заказывали столик? — на входе встречает девушка-администратор.

— Нет, но меня тут ждут. Алина Маренцева и...

— Максим Михайлович?

— Именно. Максим... Михайлович, — про себя добавляю пару непечатных выражений, относящихся к этому Максиму, блять, Михайловичу.

— Сейчас провожу, — идёт впереди меня.

Чуть не натыкаюсь на неё, когда замечаю их.

На самом козырном месте сидят! В уютной нише, на мягких диванах.

Играет живая музыка. Девка в коротких серебристых шортах поёт что-то про любовь. Я б, честно, заценил бы романтику, будь я месте этого Максима Михайловича.

Но я, блять, на своём месте! И стою, как придурок, и смотрю, как мою женщину выгуливает в этом ресторанчике другой мужик.

Помню его. Уже схлестывались возле её дома.

Мало тебе тогда досталось, придурок?

— А вот и Максим Михалыч с Алиной...

— Вижу, — срываюсь, отодвинув девушку со своего пути.

Она испуганно вскрикивает от неожиданности.

На крик оборачивается сначала придурок. Потом изменщица.

Она тут же вскакивает.

И когда я приближаюсь, внезапно встаёт прямо передо мной. Чтобы, видимо, я его не начал убивать здесь.

— И что мне с тобой делать? А, Алин? Что мне с ним делать, я не спрашиваю. Морду всё равно набью. Но с тобой?

— Ой, Громов, давай от греха подальше уйдём, прошу тебя! — виснет на моём локте, в глаза заглядывает. — Только без скандала! Тут пол города людей.

Отодвигаю её от себя. Рассматриваю.

Плечи открытые. Платье в пол. Ремешок на тонкой талии. Каблуки высокие.

Красивая, жесть просто.

— Тимур Сергеевич, — приподнимается со своего места мудак. — Может, поужинаете с нами? Мила, принесите приборы для господина Громова.

— Да пошёл ты...

И в другой ситуации я бы, конечно, не посмотрел на гостей, на "пол города", а просто хотя бы пару раз врезал ему, чтобы неповадно было впредь тянуть свои лапы к моей бабе. Но... Она так просит жалостливо, испуганно, умоляюще.

— Тимур, пожаааалуйста! Прошу тебя! Давай уйдём!

И у неё такой взгляд встревоженный. И я не хочу быть причиной такого взгляда. Наоборот, я хочу, чтобы... Хрен знает, как это объяснить. Короче, чтобы со мной рядом она ничего не боялась. И уж тем более, чтобы не боялась меня.

— Мы ещё встретимся, — с сожалением бросаю мудаку.

— Всенепременно, — спокойно отвечает он.

Беру Алинку за руку и увожу, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов.

Молчу до самой машины.

Но когда она садится, когда я сажусь, точка кипения доходит до кондиции и меня разрывает...

— ЧТО. ЭТО. СЕЙЧАС. БЫЛО? — едва сдерживаюсь, чтобы говорить более-менее спокойно и не орать.

— Тимур, я сейчас всё объясню.

Ох, не к добру эта странная фраза. Не к добру.

Но... Мой мозг внезапно простреливает мысль.

Она ж мне ничего не обещала! И замуж выйти не соглашалась толком! Хоть я и предлагал.

Так-то она мне ничем и не обязана. Ну, в самом деле — переспали пару раз и на этом всё!

И если она сейчас скажет, что решила остаться с ним, то... Чем крыть будешь, Громов?

А нечем мне. Крыть.

И ярость во мне утихает. А из глубины души поднимается что-то горькое, неприятное... Разочарование?

— Алин, скажи мне, что я — идиот, и у вас с этим мудаком ничего не было.

Выходит так, будто я ее прошу. Прямо-таки умоляю сказать именно так!

А я, что, реально прошу?

Блять, ты просто размазня, Громов!

— Ты — идиот, — с наслаждением произносит она и, надув губки, отворачивается лицом к проклятому ресторану.

Правда?

Моя, да? Не успела или он — просто друг?

Хотя какие, на хрен, еще друзья-мужики? Не-е-е-ет, милочка, я такого не приемлю!

— Ну, слава Богу! Что ты не посмела пасть так низко...

Завожу машину.

— Маренцев документы на развод подал, — сообщает она, как само собой разумеющееся.

Ну, вот и хорошие новости пожаловали.

Везу домой.

Выдыхаю.

Как бывает после чего-то очень неприятного, вдруг заполняет всего какой-то эйфорией. Посматриваю в ее сторону.

Нежный овал лица, обиженно поджатые губки, на меня даже не смотрит. Но красивая. Вся такая... Просто сожрать хочется! Прямо здесь, прямо сейчас! Как угодно, хоть в машине, хоть в подворотне какой-нибудь! Все рациональные размышления напрочь сносит волной возбуждения!

Эйфория настойчиво ударяет в пах, проявляясь физически мгновенной эрекцией.

Моя! Без разговоров за мной пошла! Бросила его там, с недоеденными салатами! На глазах у всех для меня незнакомых и неважных, но для нее, скорее всего, что-то значащих людей! Пошла потому, что моя. И она это только что признала.

Значит, я не зря ехал.

А я, наверное, как раз зря так вспылил. И надо было помягче, поадекватнее.

И теперь как-то нужно ее успокоить. А я совсем не умею.

Тяжело вздохнув, киваю на заднее сиденье:

— Я торт купил вам с Асей. Вон, посмотри.

Сначала прикрывает глаза, словно я задолбал ее вусмерть, потом все-таки оглядывается на заднее сиденье.

— Вот эту размазню на заднем?

— Какую ещё размазню? Ты чо?

Оборачиваюсь. Ёлки! Торт как-то странно наклонился и потёк. Из-под коробки прямо на сиденье.

— Одни беды от тебя, Алинка. Сидела бы дома, торт бы не успел испортиться.

— То есть, даже в этом я виновата? — усмехается в ответ.

Я успеваю уловить от нее всепрощающий вайб. Что, дорогая, ты простила мою грубость? Значит, пора расставить все точки над "И".

— Но ты учти, когда поженимся, не дай тебе Господь пойти с этим мурзиком куда-нибудь! Это я сегодня только такой добрый, что даже по роже ему не съездил. А в следующий раз за себя не отвечаю!

— А чего ты добрый-то такой?

Внезапно тянется рукой к моему лицу.

Пальчики пробегают, лаская, по челюсти, по скуле, взъерошивают волосы. Прижимаю на мгновение её ручку к своему плечу. Это... Это, как сметаной помазать по обгоревшей на солнце коже. Кайф.

Кайф, от которого почему-то щемит сердце и словно переворачивается внутри что-то.

Почему добрый?

— Соскучился, — честно отвечаю ей. И первое слово дается с трудом, а дальше как-то само идет, просто вот меня несет, и я мгновенно выбалтываю ей то, что сам осознал вот буквально только что. — Всё бросил, не доделал ничего, и снова ехать туда на днях придётся. И там пиздец полный. Но, блять, Алинка, я так рад тебя видеть! Я просто подыхал там все эти дни без тебя... без вас с Асей.

Отстегивает ремень.

Э-эй, ты что это задумала?

Провокационно закушенная губка. Глаза, как у кошечки, хитренькие...

Становится на колени на своём сиденье.

В низком декольте платья мне становится видна манящая ложбинка между грудей. Вау!

С трудом отрываю взгляд, чтобы посмотреть на дорогу.

Кровь обрушивается в пах, напрочь покидая голову. Едва опавший член снова болезненно дёргается, напоминая мне, как классно было нам в последний раз и как давно этот последний раз был.

Наклоняется в мою сторону, упирая рукой в плечо. Губы впечатываются в щеку. По-пионерски. А вот рука... Очень даже по-взрослому ложится туда, куда мне больше всего хочется. Сжимает через ткань.

Перед моими глазами кровавые искры.

Я, блять, ничего не вижу! Что уж там про какие-то правила дорожного движения говорить!

От греха резко сворачиваю в первую попавшуюся подворотню. Торможу абы как.

— Я в фильме видела, — мурлыкает она мне на ухо. — Как мужчина ехал, а женщина ему...

Замолкает, словно у нее перехватило дыхание.

— Делала минет? Какой замечательный фильм. Нам срочно нужно закрепить полученные тобой знания!

Рывком расстегиваю ремень и чуть ли не срывая — дёргаю вниз ширинку. Член, выскочивший на волю, дёргается в Алинкину сторону.

Давай же! Сама завела!

— Там не про это было, а про то, что она ему телефон доставала из кармана, а он думал....- смеётся она.

Оооо!

— Нет, дорогая моя, минет так минет!

Давай! Я уже нафантазировал себе такого, что просто помру от перевозбуждения, если ты сейчас съедешь с темы...

О-е-е-ей! Провоцируя его, я даже не думала, что вот так далеко все может зайти!

Казалось, потрогаю, поцелую и хватит. И уж точно никаких минетов в машине!

Но он так умоляюще смотрит.

И... Рука сама тянется к стоящему вертикально члену.

И я забываю о том, что минуту назад клялась себе самой, что пообижаюсь еще на него, что так просто не сдамся.

Но сдаюсь.

Сдаюсь! Потому что он впервые такой — открытый и честный, и я верю его каким-то болезненным взглядам, его словам, верю, что скучал... И даже верю, что любит!

Обхватываю горячий перевитый венами красивый член. Подушечки пальцев ощущают шелковистую кожу, а рука — немаленький размер и мощь. Провожу снизу-вверх, крепко сжимая.

И в ответ слышу его несдержанный горячий стон.

Ох, как же у него это всё получается... От его реакции у меня внутри всё сжимается-сжимается, и в трусиках мокро.

Секс с Громовым — это не только в ласках дело. А даже больше в том, как эмоционально, как жарко этот мужчина реагирует. Так, словно умрет, если ты не продолжишь...

— Давай же... - мучительно стонет, целуя меня в ухо и подтверждая мои мысли. — Ротик твой хочу.

Чувствую, как краснеют от смущения мои щеки. Но в машине же почти темно! Он же почти ничего не видит!

Подталкиваемая его ладонью, поглаживающей мой затылок, наклоняюсь. Открыв рот, впускаю его в себя. Оглушенная, анализирую ощущения.

А ощущения, надо сказать, шокирующие.

Потому что центр города, и нас, наверное, видно снаружи! Потому что запах терпкий, тяжелый... Потому что я не собиралась... Потому что... Он резко толкается вверх, доставая до самого горла и вышибая из меня кислород. Дергаюсь, задыхаясь. Слезы из глаз.

— Прости-прости, — сбитым шепотом. — Я не хотел!

Не хотел он!

Но... Мое сердце оглушительно колотится в груди. Соски напрягаются так, что от прикосновения к ткани бюстгальтера больно. В промежности требовательно ноет, требуя его член.

И я с удивлением понимаю, что мне самой хочется это продолжать!

Одной рукой упираюсь в его бедро, чтобы больше мне тут не самовольничал.

Второй медленно направляю его обратно, погружая так глубоко, как могу. Потом медленно выпускаю, сжимая его губами и лаская языком головку.

— М-м-м-! — отзывается стонами. — А-а-а!

Руки, стягивающие мне на затылке волосы, замирают.

Ускоряюсь, чувствуя, как напрягаются его бедра, как ритмично дергается во рту крупная напряженная плоть.

— Стоп! Эй-эй-эй, всё! — буквально выдергивает его у меня изо рта. — А то тебе ничего не достанется.

— Нет-нет-нет! Ты что? Мы же в машине! Нас же видно!

— До по хер! Иди сюда!

Целует в губы. Ласково, чувственно. А руки нетерпеливо тянут меня к нему на сиденье.

И мне вдруг становится безразлично — увидят нас или нет. Под его напором как-то быстро и ловко получается оказаться сверху.

Горячая головка упирается ровно в мокрые трусики, именно туда, куда мне, оказывается, очень нужно.

Оглаживает бедра, пальцы настойчиво проникают под ткань. Врезаются в лоно, скользят по складочкам. Я теряю голову от того, как ему удается трогать во мне всё и одновременно. И вот уже нахальные пальцы касаются ягодиц, раздвигают их, проходятся между, чуть вжимаясь в запрещённые места.

Нетерпеливо подталкивает меня вперёд и вверх. Чувствую, как сдвигает в сторону перешеек трусиков. И, приставив напряжённую головку, сажает меня на неё.

Замираем лицом к лицу.

Такое ощущение, что его немаленький член проткнул меня насквозь. Пытаюсь инстинктивно сжаться, но он большой и у меня не получается.

— Малыш, расслабься, — горячо шепчет мне в губы. — Я так быстро кончу...

От его шёпота мурашки по шее и тело само начинает двигаться.

— Дааа, — поощрительно стонет он, подталкивая под ягодицы.

Ловит губами мои соски.

Толкается снизу.

Чувствую, как от сильных его толчков бьюсь затылком в крышу.

Но мне уже всё равно.

Удовольствие подступает волнами. То откатит немного, то снова заставляет задыхаться.

— Люблю... тебя..., Алинка, — вдруг сорвано шепчет он.

В темноте салона вижу его глаза. Они такие... проникновенные, такие честные. В них столько чувств, столько эмоций, что я ему верю... верю..

И сжимаюсь на его члене, теряя понимание, где я и что происходит. Чувствую только как меня передёргивает на нём. А потом расслабляюсь, ощущая, как со сдавленными стонами он сам бьётся снизу-вверх в меня.

Я понимаю, что мы снова без резинки.

Но... Ловлю его остекленевший взгляд, вижу его напряжённо сжатые челюсти... Боже, как же я его люблю. Пусть будет ребёночек. Я и его любить буду.

— Алиночка моя, — гладит по волосам, уложив себе на плечо.

По моим бёдрам течёт. Между нами мокро.

Он всё ещё внутри. По ощущениям, как будто и не уменьшился совсем.

— Громов, — не узнаю своего голоса, такой он хриплый. — Поехали к нам?

— Я уж думал никогда не позовешь, — смеётся он. — Ну, вставай тогда.... Аааа.... Тишшшше... Хотя нет-нет, постой-ка. Ещё разочек хочу. Что значит "нет". Мы быстренько...

— И чего ты ходишь, как заведённый туда-сюда! — ворчит отец, сидящий на лавке возле Алинкиного дома и комкает в руке свой носовой платок. — Мужик ты или нет? Наберись терпения.

— Бать, отстань, а! Сам, когда женился, спокойный был?

— Конечно! А чего мне волноваться? Мы с Лидочкой тогда заранее всё продумали. Ресторан сняли. Гостей позвали. Фотограф даже свой был! Во как! А тут — безобразие какое-то. Ни ресторана, ни фотографа, ни на машинах покататься.

— Покатаешься, пока до ЗАГСа доедем.

— Так, а ленточку на берёзе повязать? Традиция такая!

— Да что даёт твоя ленточка? Бред!

— Что-что? Вот тебе синюю повязать надо. Дочка у вас уже есть, а синюю повяжешь, будет сын.

— Ох, батя, взрослый ты мужик уже. Если не сказать, старый. А в такие сказки веришь. Какая ленточка? Алинка уже беременна.

— Правда? — ахает он, расплываясь в довольной улыбке. — Вот ты хитрец, Тимка! Молодец! Уважаю! Батя твой внучка успеет понянчить! Уважил отца. Лидочка тоже бы порадовалась за тебя.

Хмыкаю в сторону.

Дааа. Вот ты, Громов, наконец, и добился похвалы от собственного отца. Правда, не потому, что открыл свой магазин в городе. И даже не потому, что купил участок и начинаешь строить собственный дом. А потому, что заделал ребёнка своей невесте. Мир сошёл с ума....

Дверь подъезда открывается и выглядывает отец Алинки.

— Сват, — зовёт он батю. — Пошли, по глотку коньячка — пропьем невесту.

— Я с вами, — нервничаю, чувствую, что глоток коньяка мне не помешает.

— Нееет, ты за рулём, — в один голос отмахиваются они.

Батя вскакивает со скамейки, как будто не он ещё месяц назад ползал на ходунках и еле передвигался. А рядом с тем местом, где он сидел, остаётся лежать его телефон.

И нет, поначалу у меня не возникает никаких нехороших мыслей. Но потом я вдруг вспоминаю, как когда-то хотел посмотреть, с кем он там переписывается постоянно.

Беру телефон, кручу в руках, посматривая в алинкины окна.

Ну, скоро ты там, невеста? Мы так скоро в ЗАГС опоздаем!

На одном из окон в сторону отодвигается штора и выглядывает любопытная Асина мордашка. Машет мне.

Отвечаю ей. Показываю пальцем на часы. Скоро вы там?

Растопыривает пальцы на одной руке. Потом, оглянувшись, добавляет вторую руку. Десять минут? Ладно.

И чего мне-то подняться нельзя? Что за глупые традиции какие-то? Всё равно платье сейчас увижу!

Не понимаю.

Что мне тут ещё 10 минут делать?

Вспоминаю про телефон у себя в руках.

Сажусь на лавку, включая когда-то подаренный мною же отцу уже устаревший андроид.

Тааак. В ватсапе переписывался?

Открываю.

Хмммм. У него открытых чатов всего штук пять. Из них три — спам. Ещё один — Асин. И чаще всего он переписывается с Алинкой.

И почему я не удивился, скажите мне?

Оглянувшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, открываю и читаю.

В конце ничего не значащие вопросы про здоровье и самочувствие, от него ей советы по цветам какие-то, а от неё ему по таблеткам и диете. Листаю вверх. Ничего интересного.

И вдруг... Ёлки!

Провернув ленту сообщений далеко вверх, вижу кое-что интересное.

Пошла жара! Там обо мне.

"Позвоню ему и скажу, что умираю. Он приедет. Никуда не денется. Поживёт немного, освоится. А потом мы устроим так, что вы с Асей с ним случайно встретитесь"

"Сергей Васильевич, хорошо. Давайте попробуем".

Увлекшись, читаю, как ловко меня прибирали к Алинкиным рукам. Всё продуманно было. И что мне тут скучно станет. И что я к Асе привяжусь.

Ох, хитрецы!

Все мои проколы обсуждали. Ругали меня. Вдвоём.

Ну, что, друзья мои, устроить вам Армагеддон?

Сейчас я...

Дверь подъезда открывается и оттуда высыпаются два деда в одинаковых костюмах. Ася в красивом принцессином платье. Несколько соседей с какой-то едой на подносах. Проклятый Макс, весь в наколках, чернеющих под белыми рукавами сорочки. Я до последнего был против того, чтобы его приглашать, но Алинка очень убедительно просила.

Алинка.

Застываю столбом, роняя телефон на скамейку и не замечая этого.

Словами не передать, какая она красивая! И причёска, и лицо, и платье... Зачарованно смотрю, умирая от восторга, потому что МОЯ! Моя!

И вот буквально через час это будет оформлено по всем правилам. И никуда она уже от меня не денется...

Иду к ней, не сводя глаз, напрочь забыв о телефоне и переписке. Хотя нет. Где-то в глубине сознания бьётся мысль, что если бы они не придумали это вот всё... У меня и не было бы сейчас этого бесконечного счастья.