Я сижу в кафе, и этот вечер пахнет корицей и мандаринами.

Вокруг нас — обычная предновогодняя суета: официанты снуют между столиков, где-то на заднем плане играет приглушённая музыка, которую никто не слушает, но все привыкли к её присутствию. В больших окнах отражается иллюминация соседнего торгового центра — гирлянды, звёзды, искусственный снег, который кто-то явно перестарался распылить по стеклу. Внутри же, за нашим столиком, кипит свой, не менее оживлённый, но гораздо более важный для меня сейчас процесс.

— Ну так что решать будем? — Маша нетерпеливо подёргивает ногой, отчего наша шаткая стойка для меню начинает издавать жалобный дребезжащий звук. Она вся — сплошное движение, энергия, которая не находит выхода. В свои двадцать пять она умудряется оставаться вечным двигателем, который невозможно остановить. Волосы у неё сегодня стянуты в высокий хвост, и он смешно подпрыгивает в такт её внутреннему ритму.

— Я бы с удовольствием дома осталась, — Кристина, как всегда, хмурит свои идеальные брови, хотя все мы знаем, что через пять минут она уже будет предлагать самый безумный вариант. Сейчас она демонстративно отпивает из чашки с капучино и ставит её на блюдце с таким видом, будто совершила невероятно важное дело. Звон фарфора получается слишком громким, и я на мгновение замираю, чувствуя, как этот звук врезается в моё сознание. Почему-то сейчас, в эту секунду, он кажется мне значительным. Как будто кто-то невидимый поставил точку в каком-то предложении, которое мы ещё не успели прочесть.

— Кто бы сомневался, — Лера смеётся, и её смех разливается по залу, заставляя пару человек за соседним столиком обернуться. У неё всегда был такой смех — открытый, громкий, заразительный. В институте, бывало, мы узнавали, что она зашла в коридор, ещё до того, как видели её. — Тебя вечно никуда не вытащишь, домоседка ты наша!

— Не правда! — Кристина надувает губы, и это выглядит настолько по-детски, что я невольно улыбаюсь. Сейчас, при свете этих уютных бра, она совсем не похожа на ту серьёзную девушку, которая управляется с финансовыми отчётами в своей конторе. Она превращается в обычную девчонку, которая просто хочет, чтобы её поняли.

— Девчат, хватит! — Маша стучит ладонью по столу, и наши чашки подпрыгивают. — До нового года осталось чуть меньше месяца. Если мы не хотим дома тухнуть, надо поторопиться. И так уже вряд ли билеты куда-то найдём, что не может не огорчать.

Она права. Я смотрю на календарь в телефоне — третье декабря. Обычно мы начинаем планировать Новый год за два месяца, а в этот раз всё как-то не клеилось. То у одной срочная командировка, то у другой проблемы с документами, то третья просто выпала из общего чата, погрузившись в работу с головой. И вот теперь мы сидим здесь, в этом уютном кафе с деревянными столами и запахом свежей выпечки, и пытаемся за две с половиной недели устроить себе праздник, который запомнится надолго.

— Это точно, — выдыхаю я, и сама не узнаю свой голос. Он звучит как-то глухо, с надрывом, и я даже не сразу понимаю, что это я. — И так уже неделю думаем.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. Неделя. Целых семь дней мы перекидываемся ссылками на туры, строим догадки, спорим, и всё никак не можем прийти к единому решению. В глубине души я начинаю бояться, что этот Новый год мы проведём каждая в своей квартире, обмениваясь дежурными «С новым годом!» в мессенджере и засыпая под телевизор до боя курантов.

— У кого какие предложения? — Маша снова берёт инициативу в свои руки, и я чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое. Спасибо ей. Если бы не её напор, мы бы, наверное, так и продолжали пересылаться смайликами и делать вид, что время ещё есть.

— Я на море хочу, к солнышку, — мечтательно произносит Женька и закатывает глаза к потолку, словно там уже видит пальмы и бирюзовую воду. Она всегда была нашей главной романтичной натурой — та, кто верит в судьбу, в знаки и в то, что Новый год обязательно нужно встречать в новом месте, чтобы начать новую жизнь. — Представляете: тёплый песок, волны, мы в лёгких платьях, а где-то там, далеко, остаётся этот снег и эти бесконечные куртки...

— Размечталась! — я не выдерживаю и улыбаюсь, хотя в голосе стараюсь держать привычную для нас ироничную нотку. Достаю телефон, открываю приложение с турами и начинаю листать. Пальцы сами скользят по экрану, открывая одну вкладку за другой. Я так часто делала это за последние дни, что уже знаю расположение кнопок наизусть. — Так... Спешу вас огорчить: максимум, куда нам светит, — это только на какую-нибудь базу отдыха, что совсем не радует.

— Не хочу я на базу отдыха! — Женька поправляет свои огненно-рыжие локоны, и в этом движении столько досады, что мне становится почти смешно. Она действительно расстроена. — Скучно там, и ни о каком веселье не может быть и речи! Там даже дискотеки нормальной нет, только караоке с песнями восьмидесятых.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. База отдыха — это не то. Это будет напоминать санаторий с новогодней ёлкой и обязательным утренником для детей постояльцев. Нам нужно что-то другое. Что-то, что заставит сердце биться чаще.

И вдруг я вижу.

Среди всех этих стандартных предложений, среди десятков унылых «Отелей у моря» и «Турбаз с питанием», мелькает что-то, от чего мои пальцы замирают. Горящий тур. Вылет двадцать пятого декабря, ночью. Семь ночей, полный пансион, пляж, экскурсии. И цена, которая кажется почти неприличной за такое.

— О! — я слышу свой голос со стороны — он звучит так, будто я только что нашла клад. — Есть горящий тур! Вылет двадцать пятого ночью, и это отличная возможность!

— И куда? — Кристина отодвигается в сторону, пропуская официанта, который наконец приносит наш заказ. Пахнет жареным мясом, травами и чем-то ещё, отчего у меня начинает урчать в животе, но я не могу оторваться от экрана. Пальцы сами открывают детали тура, и я с жадностью вчитываюсь в строчки.

— Так куда? — Кристина поворачивается ко мне, отодвинув свою тарелку, и смотрит с таким выражением, будто от моего ответа зависит всё будущее человечества. Наверное, в этот момент для неё оно и зависит. Мы все уже в ожидании, мы все уже почти согласны на что угодно, лишь бы не оставаться дома, лишь бы не смотреть в очередной раз «Иронию судьбы» по телевизору, хотя, конечно, посмотрим в любом случае.

— Потом сюрприз будет, — я подмигиваю, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мне нравится их интриговать, нравится чувствовать себя центром этого маленького заговора. На самом деле я просто хочу убедиться, что они согласятся, прежде чем озвучивать название. Боюсь сглазить, наверное.

— Нет-нет-нет! — Кристина почти подпрыгивает на стуле. — Как минимум я должна знать, что с собой брать, чтобы всё было готово! Я не могу собрать чемодан в никуда!

— Трусики, бусики и денег побольше, — Лера снова смеётся, и на этот раз к ней присоединяются Маша и Женька. Даже Кристина не может сдержать улыбку, хотя и пытается сохранить серьёзное лицо.

— Ну я серьёзно! — она обиженно поджимает губы, но я вижу, что в глазах уже пляшут искорки.

— Да ладно тебе, не обижайся, — я наконец сдаюсь и разворачиваю телефон так, чтобы они все видели. На экране — описание курортного городка, о котором, признаться, я сама слышу впервые. Но фотографии там такие, что у меня захватывает дух. Белые домики на склоне холма, бухта с бирюзовой водой, пальмы, уходящие в небо. — Вот сюда. Тут тепло, тут красиво, и, судя по отзывам, тут очень даже весело. Что скажете?

На секунду за столом наступает тишина. Я смотрю на их лица — Маша склонила голову набок и вчитывается в экран, Женька уже открыла свой телефон, чтобы найти больше фотографий, Лера просто улыбается, а Кристина... Кристина медленно кивает, и это кивок — как приговор.

— Ну что, все согласны? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Согласны или нет, возражения не принимаются! — Маша поднимает свою чашку с фруктовым чаем, и я замечаю, как дрожит её рука — от волнения или от предвкушения, не важно. — Празднуем Новый год под яркими лучами солнца! За новогоднее приключение!

— За лучший Новый год! — мы поднимаем чашки, и звон фарфора разносится по кафе, перекрывая даже приглушённую музыку.

Я пью свой кофе и чувствую, как внутри всё поёт. Мы сделали это. Мы решились. Через три недели я буду лежать на тёплом песке, слушать шум прибоя и смеяться над тем, как мы нервничали в этом кафе.

Мне и в голову не приходит, что это решение окажется не просто выбором места для праздника, а поворотной точкой, разделившей мою жизнь на две половины.

Дни после того вечера летят с пугающей быстротой.

Я помню, как впервые за долгое время проснулась с ощущением, что впереди есть что-то, ради чего стоит вставать с кровати. Обычно декабрь для меня — это бесконечная череда серых утренних сумерек, холодных остановок в ожидании маршрутки и однообразных рабочих будней. Но теперь всё иначе. Теперь каждый день приближает меня к морю, к солнцу, к тому самому ощущению свободы, которого мне так не хватало.

Я начала собирать чемодан за две недели до вылета. Это, наверное, смешно — девушка, которая раскладывает купальники и лёгкие платья, когда за окном метёт позёмка. Но мне нравилось это предвкушение. Я достала с антресолей летние вещи, перебрала их, примерила перед зеркалом и поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так, без причины.

На работе я тоже была другой. Даже привычные раздражающие мелочи не могли испортить мне настроение. Я отвечала на звонки с улыбкой, готовила отчёты быстрее обычного и несколько раз поймала на себе удивлённые взгляды коллег. Пусть думают, что хотят. Я просто знала, что через две недели меня здесь не будет.

С подругами мы обменивались сообщениями чуть ли не каждый час. Общий чат превратился в бесконечный поток фотографий, списков, шуток и обсуждений. Маша отправила нам скриншот погоды в том самом курортном городке — двадцать пять градусов тепла. Женька скинула ссылку на плейлист с песнями, которые обязательно нужно взять с собой. Кристина, которая до последнего делала вид, что ей всё равно, выложила фото трёх пар новых сандалий с вопросом: «Какие лучше?»

Я смеялась, глядя в экран, и чувствовала, как этот смех наполняет меня изнутри. Светом, наверное. Или чем-то таким, что я давно уже не ощущала.

Мы договорились встретиться в аэропорту двадцать четвёртого декабря, вечером. Вылет был в два часа ночи, но мы хотели успеть нормально зарегистрироваться, сдать багаж и выпить по бокалу шампанского в кафе перед выходом на посадку. Я даже придумала тост — «За горизонт, который мы каждый раз обещаем себе пересечь, но никогда не решаемся».

Мне казалось, что всё уже решено. Что осталось только дождаться этого вечера, сесть в самолёт и проснуться в другом мире.

Я не знала, что мир, в котором я проснусь, будет совсем другим.

Двадцать третьего декабря, в пять часов вечера, когда я уже собиралась домой, чтобы в последний раз проверить, всё ли положила, меня вызвал начальник.

Я мысленно называю его Змеем Горынычем. Не за внешность — внешность у него, если честно, вполне себе ничего. Высокий, подтянутый, с вечно небрежно зачёсанными назад тёмными волосами и серыми глазами, которые могут смотреть так, что хочется провалиться сквозь землю. Он из тех людей, которые никогда не повышают голос, но каждое их слово звучит как приговор. И он всегда, всегда добивается своего.

В моём списке его «достижений» за два года работы уже значились: отмена моего отпуска в мае из-за внезапной проверки; три переделанных за выходные отчёта, которые он потом даже не посмотрел; командировка в другой город за день до моего дня рождения; и бесконечные «Инга, это срочно», которые возникали всегда в самый неподходящий момент.

И вот теперь — это.

Я вошла в его кабинет, ещё надеясь, что речь идёт о чём-то обычном: подписать счета, согласовать график, обсудить план на январь. Он сидел за столом, листая какие-то бумаги, и даже не поднял головы, когда я появилась на пороге. Я ждала. Секунду, вторую, третью. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался у меня в висках.

— Садитесь, Инга, — наконец произнёс он, и этот тон — спокойный, ровный, без намёка на извинения — заставил меня напрячься. Я села на край стула, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

Он пододвинул ко мне папку, плотно набитую документами.

— Проект, который мы готовим к первому кварталу, нужно сдать до двадцать пятого декабря. Иначе мы теряем финансирование, а с ним и весь следующий год. — Он поднял на меня глаза, и я увидела в них то, что видела уже сотни раз: спокойную уверенность человека, который не привык встречать сопротивление. — Документы должны быть подписаны и отправлены до полуночи двадцать четвёртого. Это значит, что двадцать четвёртого вы работаете.

— Я улетаю двадцать четвёртого, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — У меня отпуск с двадцать пятого, но вылет в ночь на двадцать пятое. Я буду в аэропорту вечером двадцать четвёртого.

— Значит, вы не будете в аэропорту. — Он сказал это так, будто речь шла о переносе обеда на час позже. — Отпуск переносится. Проект важнее.

— Но билеты уже куплены, — я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Оплачены. Мы бронировали тур, и...

— Инга, — он перебил меня, и его голос стал чуть твёрже, — я не спрашиваю, удобно вам или нет. Я ставлю вас в известность. Без этих подписей проект не сдадут. Вы знаете эти документы лучше всех, вы вели их с самого начала. Если вы уедете, мы не успеем найти замену, и всё пойдёт под откос. Это понятно?

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Абсолютно, бесконечно прав. Эти документы действительно вела я. Каждая страница, каждая подпись, каждый пункт — всё это было моей работой за последние три месяца. Я знала их наизусть. И если я уеду, никто не сможет подготовить их к сроку. Никто.

— Но почему вы не сказали раньше? — спросила я, и в моём голосе проскользнуло что-то похожее на отчаяние. — Вы знали, что я беру отпуск. Вы подписывали заявление две недели назад. Вы могли предупредить меня тогда, и мы бы...

— Я предупреждаю вас сейчас, — он снова опустил глаза в бумаги, давая понять, что разговор окончен. — Двадцать четвёртого жду вас в офисе. Документы нужно будет разослать контрагентам до полуночи. Можете идти.

Я встала. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил. В голове был какой-то белый шум, а перед глазами всё плыло. Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене в коридоре.

Нет. Этого не может быть. Не со мной. Не сейчас.

Я достала телефон, открыла общий чат и посмотрела на последние сообщения. Маша писала, что купила новую сумку для пляжа. Женька скинула фотографию своего чемодана, уже наполовину собранного. Лера прислала эмодзи с пальмами.

Мои пальцы замерли над экраном. Что я им скажу? Что мой начальник-дракон решил испортить мне жизнь в последний момент? Что я не полечу? Что они будут там, без меня?

Я убрала телефон и пошла к выходу, чувствуя, как внутри разрастается тяжёлая, горькая пустота.

Вечер двадцать четвёртого декабря я встретила в аэропорту, но не у стойки регистрации, а в маленьком кафе на втором этаже, откуда открывался вид на главный зал.

Я сидела за столиком у окна, передо мной стояла чашка остывшего кофе, который я так и не допила. Вокруг суетились люди — кто-то торопился на посадку, кто-то обнимался на прощание, кто-то тащил огромные чемоданы, украшенные новогодними лентами. В динамиках объявляли рейсы, и голос диспетчера казался каким-то неестественно бодрым, словно он не знал, что внутри меня всё рухнуло.

Я смотрела на стеклянные двери, ведущие к регистрации, и ждала.

Они пришли почти одновременно — Маша, Женя, Лера, Даша. Я увидела их ещё издалека: Маша катила большой розовый чемодан, на котором болталась игрушечная еловая ветка; Женя, как всегда, тащила сумку через плечо и параллельно говорила по телефону; Лера смеялась чему-то, что сказала Даша, и этот смех долетел даже до меня, хотя звуки в зале смешивались в сплошной гул.

Я подняла руку, и Маша заметила меня первой. Она радостно замахала в ответ и что-то крикнула остальным, указывая в мою сторону. Через минуту они уже стояли передо мной, и их лица светились таким предвкушением, что у меня защемило сердце.

— Ты чего здесь сидишь? — Маша наклонилась, чтобы обнять меня, и от неё пахло мандаринами и новогодним настроением. — Пойдём регистрироваться, мы же хотели вместе.

— Я не лечу, — сказала я, и эти два слова прозвучали так глухо, так неправильно, что на секунду все замерли.

— Что значит «не лечишь»? — переспросила Лера, не расслышав.

— Не лечу, — повторила я громче. — Начальник заставил остаться. Проект, документы, подписи. Я должна быть в офисе сегодня вечером.

Тишина. Я смотрела на их лица и видела, как недоумение сменяется разочарованием, а потом — сочувствием. Это было даже хуже, чем если бы они рассердились. Сочувствие значило, что они действительно поняли, что я остаюсь. Что всё серьёзно.

— Но как же... — начала Женя, и её голос дрогнул.

— Никак, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Летите без меня. Хорошо отдохните. За меня тоже.

— Это нечестно, — Даша покачала головой. — Ты же так ждала.

— Я знаю. — Я перевела взгляд на табло, где горел наш рейс. До вылета оставалось три часа. — Идите, регистрируйтесь. А я пока тут посижу, побуду с вами ещё немного.

Они не хотели уходить. Маша даже предложила попробовать сдать билеты и остаться со мной, но я заставила их идти. Это было глупо — портить праздник ещё и им. Пусть летят. Пусть наслаждаются. Я справлюсь.

Я наблюдала, как они проходят регистрацию, как ставят чемоданы на ленту, как смеются, оглядываясь на меня. Маша помахала мне рукой, и я помахала в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Потом пришло сообщение от Вари. Она не полетела — осталась в городе по семейным обстоятельствам, и теперь мы с ней стали своеобразной «группой поддержки» для тех, кто улетал. Мы созвонились по видео, и я увидела её лицо на экране — взволнованное, но улыбающееся.

— Инга, всё-таки жаль, что твой босс такой гад оказался, — сказала она, и в её голосе было столько искреннего сочувствия, что я едва сдержалась, чтобы не разреветься.

— Я не понимаю, почему нельзя было дать тебе эти важные документы раньше? — возмутилась Маша, которая вдруг оказалась рядом с Варей на экране. — Ну ведь он точно знал, что они понадобятся. Это ведь очевидно!

— Да гад он просто! — я откинулась на спинку кресла и закатила глаза. Внутри всё кипело от обиды и бессилия. — Мне уже кажется, что он специально это сделал, чтобы праздник мне испортить, просто воплощая свои злые намерения.

— Вот-вот! — Варя подхватила, и её смех прозвучал для меня как бальзам. — Я бы на твоём месте ему тоже настроение подпортила!

Я улыбнулась, впервые за этот вечер. Они всегда умели меня поддержать.

— Ладно, что уж теперь... — я вздохнула, прогоняя тоску. — Вы там повеселитесь и за меня тоже. Кстати, а где остальные? Что-то их не видно. Посадка уже скоро, и пора готовиться к полёту!

Маша обернулась, и я увидела, как она оглядывает зал. На экране мелькнули Женя и Даша, а потом Маша помахала кому-то рукой.

— Вон девчонки бегут, — кивнула она куда-то в сторону. — Сейчас подойдут.

Я смотрела, как они собираются вместе, как смеются, как обсуждают что-то, и мне хотелось быть там, среди них. Но вместо этого я сидела здесь, в этом кафе, с остывшим кофе и чувством, что мир сузился до размеров экрана телефона.

— А Крис и Ольга где пропали? — вдруг спросила Маша, и я увидела, как она оглядывается по сторонам.

Варя нахмурилась. Я тоже почувствовала, как внутри шевельнулось что-то нехорошее.

— Надо бы им позвонить, — сказала она и набрала номер.

Гудки шли долго. Слишком долго. Я смотрела на экран, затаив дыхание, хотя сама не понимала, чего боюсь. Ну не отвечают подруги, бывает. Может, в пробке, может, не слышат.

Но Варя побледнела. Я видела это даже через экран.

— Что? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Не отвечают, — сказала она и набрала снова.

Потом подошла Женя, и я услышала её вопрос: «Ты чего такая? Будто пыльным мешком тебя огрели».

— Кристинка не отвечает, — бросила Варя, и в её голосе появились стальные нотки.

— Так они с Олей должны были вместе приехать. Сейчас я наберу ей, — сказала Женя и достала свой телефон.

Я смотрела на экран и не могла отвести глаз. Внутри нарастало странное напряжение, будто перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать.

Женя набрала номер. Ждала. Я видела, как её пальцы сжимают телефон, как она кусает губу.

— Ну наконец-то! — выдохнула она, и у меня отлегло от сердца. — Не дозвонишься вам. Вы где пропали? Скоро вылет!

Но потом её лицо изменилось. Краска схлынула, оставляя кожу бледной, почти прозрачной.

— Вы в порядке? — спросила она, и в её голосе появилось что-то, отчего у меня похолодело внутри.

Тишина. Женя слушала, и я видела, как её глаза расширяются.

— Что там? — Маша подошла ближе, и теперь они обе смотрели на Женю, ожидая ответа.

— Она сильно пострадала? — спросила Женя, и у меня оборвалось сердце. — …А ты? … Поняла…

Она сбросила вызов и повернулась к остальным.

— Девчонки в аварию попали, — сказала она, и её голос звучал ровно, но я видела, как дрожат её руки. — Все живы, но... Кристина с лёгким сотрясением в больнице, а Оля отделалась лёгкими ушибами. Сказали, чтобы мы не суетились и летели без них.

— Но как же? Надо к ним! — Маша схватила свой чемодан, и я увидела, как она готова броситься на выход.

— Они в порядке, ты всё равно ничем им не поможешь, — осадила её Женя.

В динамиках объявили начало посадки на наш рейс. Голос диспетчера звучал спокойно, буднично, словно ничего не случилось.

— Идёмте! — скомандовала Маша и первой направилась к выходу на посадку.

Я смотрела на экран и не могла пошевелиться. Авария. Больница. И эти три слова, которые Женя произнесла, пытаясь всех успокоить: «Все живы». Но в голове почему-то крутилось другое: «Все живы, но».

— Всё равно это не по-человечески, — бурчала Варя, которая шла за ними, и я видела, как она оглядывается, словно надеясь, что Кристина и Оля вот-вот появятся из-за угла.

— Ну хватит уже! — оборвала её Женя. — Что ты хочешь? Билеты сдать и остаться? И что толку? Олю даже в больницу не забирали, но она просто не успевает доехать, Крис осмотрят и домой отпустят. Они сами сказали, чтобы мы без них летели, и важно сохранять спокойствие. Они постараются поменять билеты и прилетят позже.

— Женька права, — поддержала её Маша, протягивая документы сотруднику аэропорта.

Я смотрела, как они проходят регистрацию, как ставят багаж на ленту, как Женя оглядывается на Дашу, которая задержалась у стойки. И вдруг я увидела, как Даша побледнела.

— Ой... — её рука нырнула в сумку, потом вынырнула. — Обокрали...

— Что?! — Маша рванулась к ней, но сотрудница аэропорта преградила ей путь.

— Девушка, проходите, не задерживайте!

— Но у нас там подруга! — закричала Маша, но её уже подталкивали вперёд.

— Не волнуйтесь. Разберёмся, — ответила сотрудница, но я видела, что это ничего не значит.

Даша осталась. Я видела, как она растерянно оглядывается, как сотрудники что-то говорят ей, как она пытается объяснить, что у неё украли документы.

А потом экран погас. Связь прервалась.

Я сидела в кафе, сжимая телефон в руках, и не могла пошевелиться. В голове крутились обрывки: авария, больница, кража. Крис и Оля не летят. Даша не летит. Варя не полетела. А я? Я тоже не полечу.

Но они-то должны были. Маша, Женя, Лера — они прошли регистрацию. Они ушли на посадку. Они в самолёте.

Я посмотрела на табло. Рейс значился как «посадка завершена».

Внутри поднялось что-то странное, тяжёлое, липкое. Не страх — нет, я бы назвала это предчувствием, но это слово кажется слишком лёгким для того, что я ощутила. Это было похоже на ледяную руку, которая сжала моё сердце и не отпускала. На какой-то миг мне показалось, что всё вокруг замерло — люди, свет, даже время. И в этой тишине я услышала свой внутренний голос, который сказал: «Что-то случится. Что-то уже случилось».

Я помотала головой, прогоняя наваждение. Глупости. Всё будет хорошо. Они улетят, отдохнут, вернутся и будут смеяться над тем, как мы переволновались. Кристину выпишут из больницы, Даша восстановит документы, и через пару дней они присоединятся к остальным. А я... я поеду в офис и подпишу эти чёртовы бумаги.

Я встала, надела пальто, поправила сумку. Официант подошёл к столику, чтобы убрать чашку, и я машинально сказала: «Сдачи не надо».

Выходя из кафе, я ещё раз взглянула на табло. Рейс — «вылет по расписанию».

На улице шёл снег. Крупные хлопья ложились на плечи, на волосы, на тротуар, превращая аэропортовскую площадь в белую пустыню. Я подняла руку, чтобы поймать такси, и в этот момент почувствовала, как телефон завибрировал.

Сообщение от Вари: «Девчонки вылетели. Я осталась в аэропорту, жду Дашу. Она в полиции. Кристину уже выписывают. Всё будет хорошо».

Я набрала в ответ: «Да. Всё будет хорошо».

Такси подъехало через минуту. Я назвала адрес офиса, устроилась на заднем сиденье и уставилась в окно. За стеклом проплывали новогодние огни, витрины, украшенные ёлки, люди с подарками. Город жил своей привычной жизнью, не зная, что в моём мире только что что-то сдвинулось.

Я ещё не знала, что этот вечер разделит мою жизнь на «до» и «после».

Офис встречает меня тишиной.

Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она с едва уловимым шипением закрывается за моей спиной, отсекая последние звуки уходящего года. В вестибюле уже погасили половину светильников — только дежурное освещение, тусклое, желтоватое, которое делает помещение похожим на аквариум на ночь. Ёлка в углу всё ещё мигает разноцветными огнями, но выглядит это почти насмешливо: зелёная, нарядная, с золотыми шарами и гирляндами, которые кто-то из коллег повесил ещё в начале декабря, она стоит здесь, словно издеваясь надо мной. Весёлый праздник для всех, но не для меня.

Я прохожу через турникет, прикладываю пропуск — электронный щелчок разрывает тишину, и на мгновение мне кажется, что звук слишком громкий, будто я нарушила что-то важное. В пустом здании любой шум кажется преступлением. На ресепшене никого нет — администраторы разошлись ещё в четыре, оставив на стойке коробку с конфетами и надписью фломастером: «С наступающим!» Я беру одну конфету машинально, даже не глядя на обёртку, и кладу в карман пальто. Не потому что хочу, а потому что так делают нормальные люди в предновогодний вечер.

Я не чувствую себя нормальной. Я чувствую себя обманутой.

Лифт поднимает меня на седьмой этаж, и я выхожу в коридор, который тянется бесконечной чередой закрытых дверей. Кабинеты пусты. Все стёкла — матовые, никто не горит светом. Даже вентиляция, кажется, работает вполсилы, едва слышно гудя где-то над потолком. Мои шаги по ковролину звучат глухо, но я всё равно стараюсь ступать осторожно — глупая привычка, словно я могу потревожить чей-то покой. Здесь никого нет. Во всей этой огромной стеклянно-бетонной коробке, где днём кипит жизнь, мелькают люди, трещат телефоны и пахнет кофе из кулера, сейчас осталась только я.

И он.

Я останавливаюсь перед дверью в наш отдел. Свет внутри горит — я вижу узкую полоску под дверью, тёплую, жёлтую. Значит, он уже здесь. Или ещё не уходил. Я не знаю, что хуже: думать, что Кирилл специально приехал в офис в канун Нового года, чтобы лично убедиться, что я делаю то, что он велел, или что он вообще не уезжал, ночевал здесь, зарывшись в свои бесконечные бумаги, и ему всё равно, что за окнами — снег, праздник, чужие счастливые лица.

Я толкаю дверь и захожу в открытое пространство.

В нашем отделе всегда было уютно — по крайней мере, по корпоративным меркам. Большие столы, разделённые невысокими перегородками, живые растения на подоконниках, доска для объявлений, на которой сейчас красуется нарисованная от руки снежинка и календарь на январь с чьей-то забавной пометкой: «Новый год — новые возможности!» Я смотрю на эту надпись и чувствую, как желчь подступает к горлу. Новые возможности. У меня была возможность улететь на море, но кто-то решил иначе.

Мой стол — в углу, у окна. Я люблю это место в обычные дни: видно полнеба, крыши домов, шпиль высотки на набережной. Сейчас за окном темно, и в стекле отражается пустой офис, пустые стулья, пустая я. Я вешаю пальто на спинку, сажусь в кресло и некоторое время просто сижу, глядя на стопку папок, которые аккуратно сложила перед уходом ещё вчера, когда верила, что больше сюда не вернусь до следующего года.

Сейчас я здесь. И это его вина.

Кирилл Сергеевич. Начальник отдела развития. Мой начальник. Мой личный бич последних двух лет.

Я закрываю глаза и позволяю себе то, чего обычно не позволяю на работе, — ненавидеть его открыто, без прикрытия, без дежурной улыбки и вежливого «хорошо, я сделаю». Потому что сейчас никто не видит. Потому что сейчас я могу себе это позволить.

Я ненавижу его за тот майский отпуск, который он отменил за два дня до вылета. Мы с подругами должны были лететь в Сочи, снять домик на берегу, гулять по набережной, есть чурчхелу и смеяться до утра. Я уже собрала чемодан, купила новые сандалии, даже выбрала книгу, которую хотела прочитать на пляже. А потом он вызвал меня в кабинет и своим ровным, спокойным, бесконечно бесящим голосом сказал, что пришла внеплановая проверка, что я — единственный сотрудник, который в курсе всех нюансов, и что отпуск придётся перенести. Я тогда попыталась возражать, сказать, что билеты не вернут, что это нечестно. Он посмотрел на меня своими серыми глазами и сказал: «Инга, работа не всегда справедлива. Вы это знаете». Я знала. И я осталась.

Я ненавижу его за командировки в последний момент. За то, что я могу планировать выходные, а он — позвонить в пятницу вечером и сказать: «В понедельник выезжаете в Нижний. Документы в почте». Не спрашивая, есть ли у меня планы. Не интересуясь, хочу ли я ехать. Просто ставя перед фактом, потому что он начальник, а я — исполнитель. Потому что у меня нет ипотеки и маленьких детей, и он считает, что это делает меня мобильным ресурсом, который можно использовать без оглядки на личную жизнь.

Я ненавижу его сарказм. Эта его манера говорить «я надеюсь, это не слишком сложная задача для вашей квалификации», когда даёт поручение, с которым я уже работала десятки раз. Или его фирменное «вы гениальны, Инга» — с таким выражением лица, будто он говорит прямо противоположное. Он никогда не кричит. Он никогда не повышает голос. Но каждое его слово пропитано таким холодным превосходством, что хочется то ли провалиться сквозь землю, то ли бросить в него чем-нибудь тяжёлым.

Я ненавижу его за то, как он смотрит. Сквозь. Будто я не человек, а функция. Часть рабочего процесса, которая должна функционировать без сбоев. Он никогда не спросит, как прошли выходные, не заметит новую стрижку, не скажет «хорошо выглядите» просто так, из вежливости. Я для него — машина по обработке документов. И сейчас эта машина работает в канун Нового года, потому что главный инженер решил, что проект важнее моего отпуска.

Я открываю глаза и смотрю на папки. Верхняя — с надписью «Срочно. К подписанию». Внутри — договоры, акты, дополнительные соглашения. Семьдесят три страницы мелкого текста, который я должна проверить, сверить с оригиналами, убедиться, что все исправления внесены, и подготовить финальную версию к отправке. Всё это нужно было сделать ещё неделю назад. Всё это затянули контрагенты, потом юристы, потом ещё кто-то. А теперь, когда до Нового года осталось несколько часов, эти бумаги лежат у меня на столе, и я должна с ними разбираться.

Потому что он не может. Или не хочет. Или считает, что это моя работа — разгребать то, что другие не успели.

Я открываю папку и начинаю листать. Пальцы мёрзнут, хотя в офисе тепло, просто нервы. Я заставляю себя сосредоточиться на тексте, на цифрах, на подписях, которые уже стоят в некоторых местах. Подпись Кирилла — резкая, неразборчивая, с завитушкой в конце — мелькает на каждом втором листе. Он подписывал эти бумаги в течение двух недель, по мере поступления. А финальную вычитку оставил мне. Потому что я делаю это лучше всех. Потому что я никогда не ошибаюсь. Потому что ему лень.

Я переворачиваю страницу, и взгляд падает на пункт, который вызывает сомнение. Формулировка расплывчатая, можно трактовать двояко. В обычный день я бы подошла к нему, уточнила. Но сейчас я зла, и мне не хочется с ним разговаривать. Я делаю пометку стикером, откладываю договор в сторону. Пусть смотрит сам. Это не моя работа — думать за него.

В соседнем кабинете что-то падает. Глухой стук, потом шорох, и тишина.

Я замираю. Сердце на секунду пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Я смотрю на дверь, ведущую в кабинет начальника. Он там. Я знала, что он там, но до этого момента мне удавалось не думать об этом, просто абстрагироваться. Теперь же стук напомнил: я здесь не одна.

Я жду, что дверь откроется, он выйдет, скажет что-нибудь едкое вроде «вы уже приступили?» или «я надеюсь, вы не собираетесь задерживаться?». Но проходит минута, другая — тишина. Видимо, он занят своим.

Я возвращаюсь к бумагам. Пальцы перебирают листы, глаза скользят по строкам, но мысли где-то далеко. Я вспоминаю вчерашний вечер, когда мы с подругами в последний раз созванивались по видео. Я тогда уже знала, что не лечу, но не говорила им. Не хотела портить настроение. Я улыбалась, махала рукой, желала счастливого пути, а потом, когда связь прервалась, сидела в пустой квартире и смотрела в стену.

Мне кажется, я никогда раньше так сильно не злилась. Не на обстоятельства, не на случайность — на конкретного человека. На него.

Потому что он мог сказать раньше. Мог предупредить за неделю, когда я подавала заявление на отпуск. Мог сказать: «Инга, у нас в декабре сложный проект, лучше не планируйте ничего на эти даты». Но он подписал заявление. Поставил свою закорючку. А потом, в последний момент, передёрнул всё, потому что ему так удобнее.

Я представляю его лицо — спокойное, невозмутимое, с лёгкой складкой между бровями, которую он хмурит, когда сосредоточен. В моём воображении это лицо всегда кажется высеченным из камня. Ни эмоций, ни сомнений, ни человеческой слабости. Просто работа, планы, дедлайны. И я — всего лишь инструмент для достижения этих планов.

Звук шагов заставляет меня вздрогнуть. Дверь в кабинет открывается, и на пороге появляется он.

Кирилл выглядит так, как всегда: тёмные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, на лице — привычное выражение лёгкой сосредоточенности. Только галстука нет, и это, наверное, единственная уступка праздничному дню. Волосы чуть взлохмачены, будто он провёл по ним рукой несколько раз. В руках — кружка с остывшим кофе, который он, судя по всему, забыл допить.

— Вы здесь, — говорит он, и это звучит не как вопрос, а как констатация факта.

— Как видите, — отвечаю я, и в голосе проскальзывает больше резкости, чем я хотела бы.

Он не обращает внимания. Проходит к кулеру, наливает воду, медленно, сосредоточенно. Я смотрю на его спину — широкие плечи, идеально отглаженная рубашка, и на мгновение мне кажется, что он тоже устал. Что эти две недели были тяжёлыми не только для меня. Но я тут же отгоняю эту мысль. Ему не на что жаловаться. Он — начальник. Он сам выбирает, когда работать, когда отдыхать, кому поручить срочную задачу, а кого отправить в отпуск. Это он выбрал меня.

— Как продвигается? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Почти закончила, — вру я. Я даже не начала по-настоящему.

— Хорошо. — Он поворачивается, делает глоток воды, и его взгляд на мгновение задерживается на мне. Я чувствую этот взгляд кожей — изучающий, оценивающий. — После того как отправите, можете быть свободны.

— После полуночи, — уточняю я. — Как вы и сказали.

Он молчит. Его лицо не меняется, но я замечаю, как он чуть прищуривается, будто пытается прочитать что-то в моих глазах. Я смотрю в ответ, не отводя взгляда. Пусть видит, что я зла. Пусть знает. Мне всё равно.

— Если вы считаете, что я специально вас задержал... — начинает он, но я перебиваю.

— А разве нет?

Тишина. В кабинете становится так тихо, что я слышу, как тикают часы на стене — большие, круглые, с римскими цифрами, которые висели здесь ещё до того, как он занял это кресло. Тик-так, тик-так. Каждый удар отдаётся в висках.

— Я понимаю, что вы расстроены, — наконец говорит Кирилл, и его голос звучит мягче, чем обычно. Но в этой мягкости мне чудится снисходительность, и это бесит ещё больше. — Но проект действительно требует...

— Проект требовал моей работы две недели назад, — говорю я, и слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать. — Если бы вы распределили задачи вовремя, мы бы всё сдали ещё в прошлую пятницу, и я сейчас была бы в аэропорту.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Я ожидаю, что он скажет что-то вроде «вы забываетесь, Инга» или «ваше дело — выполнять, а не оценивать». Но он молчит. Потом отворачивается и идёт обратно в кабинет.

— Закончите к двенадцати, — бросает через плечо. — И не забудьте проверить пункт 7.3 в третьем договоре. Там могут быть нестыковки.

Дверь закрывается, оставляя меня одну в пустом оупенспейсе.

Я смотрю на закрытую дверь и чувствую, как внутри всё клокочет. Он знал. Он знал про пункт 7.3, но не сказал раньше. Не исправил. Оставил мне, чтобы я нашла, отметила, вернула ему на переделку. А потом снова проверила. Потому что так быстрее, чем делать самому. Потому что я — его личный корректор, его вычитка, его «сделайте, пожалуйста, волшебство».

Я тяжело выдыхаю и возвращаюсь к бумагам. Нахожу третий договор, пункт 7.3. Действительно, нестыковка: ссылка на несуществующее приложение. Я ставлю пометку, откладываю. В голове крутится одна и та же мысль: почему он не мог сделать это сам? Просто взять и проверить. Это заняло бы пять минут. Пять минут, которые спасли бы мне вечер. Которых хватило бы, чтобы успеть на регистрацию. Которые...

Я зажмуриваюсь и заставляю себя остановиться. Думать об этом бесполезно. Всё уже случилось. Я здесь, они там, и ничего не изменить.

Я работаю. Страница за страницей, пункт за пунктом. Нахожу ещё одну ошибку в пятом договоре — опечатка в сумме. Исправляю, помечаю. В седьмом — не совпадают даты. В девятом — подпись стоит не на том месте. Мелочи, которые можно было исправить за минуту, но которые накапливаются, как снежный ком, и теперь я сижу здесь, в пустом офисе, и разгребаю чужую невнимательность.

Часы показывают десять.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. За стеклом — ночной город, усыпанный огнями. Где-то там люди накрывают столы, достают шампанское, загадывают желания. Где-то там мои подруги уже в воздухе, летят к солнцу, к теплу, к новому году, который для них начнётся на рассвете где-то над океаном.

Я достаю телефон. Открываю соцсеть. Лента пестрит чужими счастливыми лицами: кто-то уже за столом, кто-то украшает ёлку, кто-то позирует в новогоднем наряде. Я пролистываю без интереса, пока не натыкаюсь на пост Маши.

Она выложила фото из салона самолёта. Узкое кресло, иллюминатор, за которым — темнота и огни взлётной полосы. На переднем плане — её улыбающееся лицо, рядом — Женя, которая показывает в камеру два пальца. Подпись: «Взлетаем! С наступающим, мои хорошие! В следующем году будем все вместе! P.S. Инга, мы скучаем!»

Я смотрю на это фото и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Они там. Они летят. А я здесь.

Пальцы сами набирают комментарий: «Счастливого пути! Обнимаю». Отправляю и тут же жалею. Комментарий выглядит жалким — короткое сообщение в ленту, которое никто не заметит среди сотни других. Я хочу написать что-то ещё, что-то искреннее, но не могу подобрать слов. Всё, что я чувствую сейчас, — это злость, обида и какая-то глухая, тягучая тоска, которая не выливается в слова.

Я закрываю соцсеть и открываю чат с подругами. Там тоже сообщения: Маша прислала фото билетов, Женя — селфи в проходе самолёта, Даша (которая так и не смогла вылететь) отвечает смайликами. Я смотрю на переписку и чувствую себя чужой. Я должна была быть там. Должна была сидеть рядом с ними, смеяться, фотографироваться, пить шампанское в пластиковых стаканчиках и строить планы на отдых. А я здесь. В пустом офисе. С бумагами, которые кто-то не удосужился проверить вовремя.

Телефон вибрирует — входящее сообщение от Вари: «Ты как?»

Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. «Нормально» — будет ложью. «Плохо» — слишком откровенно. «Злюсь» — слишком по-детски. Я набираю: «Работаю. Документы. Ты как?»

Варя отвечает почти сразу: «Сижу с Дашей. Она уже в порядке, документы восстановят после праздников. Кристину выписали, она дома. Мы завтра собираемся у меня, приходи, если сможешь».

Я смотрю на сообщение и чувствую, как внутри что-то оттаивает. Они тоже не полетели. Не все. Я не одна.

«Постараюсь», — отвечаю я и убираю телефон.

Работа. Нужно работать. Я возвращаюсь к бумагам, переворачиваю страницы, проверяю цифры, ищу ошибки. Механическая работа, которая не требует мыслей. Я погружаюсь в неё, как в сон, позволяя цифрам и буквам заполнить голову, чтобы не думать о том, что происходит там, высоко в небе.

В одиннадцать я слышу, как дверь кабинета снова открывается.

Кирилл выходит, на этот раз с пальто в руках. Он переоделся? Или просто собрался уходить? Я не смотрю на него, делая вид, что сосредоточена на бумагах. Пусть идёт. Пусть уходит. Мне легче работать, когда я одна.

— Инга, — он произносит моё имя, и я невольно поднимаю голову.

Он стоит в проходе, пальто перекинуто через руку, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Не раздражение, не усталость. Что-то другое.

— Закончите без меня, — говорит он. — Ключи оставите на ресепшене.

— Хорошо, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно.

Он кивает, делает шаг к выходу, но останавливается. Смотрит на ёлку, на мигающие огни, потом снова на меня.

— С наступающим, — говорит он, и в его голосе впервые за этот вечер я слышу что-то похожее на неловкость. Или это мне кажется?

— С наступающим, — отвечаю я, и мы оба знаем, что это ничего не значит.

Он уходит. Я слышу, как закрывается дверь отдела, потом шаги в коридоре, потом звук лифта. И наконец — тишина.

Я одна.

Смотрю на часы — одиннадцать пятнадцать. До полуночи сорок пять минут. До Нового года сорок пять минут. До того момента, когда где-то над океаном мои подруги поднимут бокалы и скажут тост за будущее, которого я с ними не разделю.

Я откладываю бумаги, встаю и подхожу к окну. Город внизу горит огнями — тысячи окон, тысячи квартир, в которых люди готовятся встретить новый год. Где-то там, возможно, тоже есть те, кто остался один. Кто работает. Кто ждёт. Кто не успел.

Я смотрю на своё отражение в стекле — бледное лицо, растрёпанные волосы, круги под глазами. Я выгляжу так, как чувствую себя: уставшей, опустошённой, выжатой. И в голове одна мысль, которую я никак не могу прогнать: всё могло быть иначе.

Я могла быть сейчас там. В самолёте. Рядом с подругами. Смеяться, обсуждать планы, смотреть в иллюминатор на звёзды. А вместо этого я здесь, в пустом офисе, с бумагами, которые никому не нужны до следующего года. С бумагами, которые кто-то мог проверить две недели назад.

Я возвращаюсь к столу, сажусь, беру в руки следующую папку. Открываю. Начинаю проверять.

Потому что это моя работа. Потому что кто-то должен это сделать. Потому что если не я, то кто?

И потому что у меня нет другого выбора.

В двенадцать часов, когда за окном начинают взлетать первые фейерверки, я ставлю подпись на последней странице. Смотрю на стопку готовых документов, на аккуратные стикеры с пометками, на свою подпись, которая выглядит чужой, незнакомой.

С Новым годом, Инга, — говорю я себе. — С Новым годом.

Телефон снова вибрирует. Сообщение от Маши: «Мы уже в воздухе! Всё отлично! Скоро будем на месте! С НОВЫМ ГОДОМ!!!»

Я смотрю на экран и улыбаюсь. Впервые за этот вечер — искренне.

«С Новым годом, — пишу я в ответ. — Отдыхайте там за меня».

Я убираю телефон, собираю папки, встаю. Оглядываю пустой офис, ёлку, которая всё ещё мигает огнями, свой стол, на котором завтра снова появятся новые бумаги. Всё это будет завтра. А сегодня — только я и тишина.

Я беру пальто, выключаю свет и выхожу в коридор.

За окнами взлетают фейерверки, и на мгновение мне кажется, что я слышу чей-то смех. Подруг. Или свой собственный. Я не знаю.

Я знаю только одно: этот Новый год я запомню надолго. Не потому, что он был весёлым. А потому, что он научил меня тому, что я не хотела знать: планы рушатся, надежды не сбываются, а люди, от которых этого не ждёшь, могут изменить твою жизнь одним решением.

Я спускаюсь вниз, выхожу на улицу. Снег идёт хлопьями, ложится на плечи, на волосы, на тротуар. Я поднимаю голову и смотрю на небо — там, где-то высоко, летят мои подруги. Туда, где солнце, тепло и новый год наступает раньше.

Я желаю им счастливого пути.

А себе — просто дожить до завтра.

Я просыпаюсь от того, что за окном кто-то запускает петарду. Громкий, сухой хлопок разрывает утреннюю тишину, и я подскакиваю на кровати, не понимая, где нахожусь. Сердце колотится где-то в горле, в голове — туман, и первые несколько секунд я смотрю на потолок, пытаясь собрать мысли в кучу.

Потом всё возвращается.

Пустой офис. Бумаги. Фейерверки за окном, когда я ставила последнюю подпись. Такси, которое везло меня домой сквозь праздничный город, украшенный гирляндами и чужим счастьем. Я добралась в начале второго, рухнула в постель, даже не раздеваясь, и провалилась в сон без сновидений.

Сейчас на часах половина десятого. Я проспала почти восемь часов, но чувствую себя так, будто не спала вовсе. Тело тяжёлое, голова гудит, во рту — привкус вчерашнего кофе и горечи.

Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками и смотрю в окно. За стеклом — серое декабрьское утро, снегопад, который начался ещё вчера, не думает прекращаться. Крупные хлопья падают на подоконник, тают, оставляя мокрые разводы. Где-то внизу дворник скребёт лопатой по асфальту, и этот звук — мерный, скрежещущий — врезается в сознание, не давая расслабиться.

Мысли путаются. Первая, самая яркая, самая болезненная: они уже там.

Я тянусь к телефону на тумбочке. Экран загорается, и я щурюсь от яркого света. Сообщений нет. Вообще. Ни в личных чатах, ни в общем. Тишина.

Я смотрю на время — 9:47 утра по местному. А там, куда они летели, сейчас... я открываю калькулятор времени, быстро прикидываю. Разница — плюс семь часов. Значит, там уже почти пять вечера. Они давно приземлились, заселились в отель, наверняка уже успели сходить на пляж, искупаться, выпить по коктейлю в баре.

Почему же они не пишут?

Я отбрасываю одеяло, босиком иду на кухню, чтобы включить чайник. Пол холодный, ступни немеют, но я не чувствую. В голове крутится одна и та же мысль: написать им самой или подождать? Не хочу выглядеть навязчивой. Они отдыхают, у них праздник, а я — та, кто не полетел, та, кто осталась. Мои сообщения будут напоминанием о том, что не всё сложилось идеально. Может, они просто хотят побыть в этом моменте, не отвлекаясь на телефоны.

Чайник закипает, я завариваю кофе — растворимый, потому что лень возиться с туркой. Сажусь на подоконник, обхватив кружку ладонями, и смотрю на снег. Город за окном выглядит непривычно тихим. Первое января — день, когда все отсыпаются после праздника, когда улицы пусты, а магазины закрыты. Только дворники и редкие прохожие в тёплых куртках нарушают эту тишину.

Я делаю глоток — кофе горчит, обжигает язык. Ставлю кружку на подоконник, снова беру телефон. Открываю соцсеть — Маша не выкладывала ничего нового. Последний пост — то самое фото из самолёта. Женя тоже молчит. Лера — тем более.

Может, у них нет интернета? Или разрядились телефоны? Или они просто... забыли?

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. Глупое, детское раздражение, которое я не могу объяснить даже себе. Они улетели без меня, это я ещё могу пережить. Но они могли бы хотя бы написать, что долетели. Что всё в порядке. Что они на месте.

Я открываю общий чат. Последнее сообщение — от Маши, вчера, 23:47: «Взлетаем! В следующем году будем все вместе!» Я смотрю на эти слова и чувствую, как они врезаются в память. В следующем году. Мы так часто говорим «в следующем году», будто у нас бесконечный запас этих самых лет.

Пальцы замирают над клавиатурой. Я хочу написать: «Девочки, как вы? Долетели?», но что-то останавливает. Не хочу быть той, кто пишет первой. Не хочу казаться навязчивой. Не хочу, чтобы они подумали, что я сижу и жду от них вестей, хотя это именно то, чем я сейчас занимаюсь.

Я убираю телефон, допиваю кофе, иду в душ.

Горячая вода смывает остатки сна, но не смывает тревогу. Она сидит где-то глубоко, в солнечном сплетении, тупым, ноющим комом, который не проходит. Я стою под струями, закрыв глаза, и пытаюсь убедить себя, что всё в порядке. Они летели нормальным рейсом, с проверенной авиакомпанией. Они взрослые люди, которые умеют о себе позаботиться. У них просто нет времени на телефоны — они отдыхают, наслаждаются, живут полной жизнью.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце, смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами — тени, которые не скроет никакой консилер. Волосы мокрыми прядями падают на плечи. Я выгляжу так, будто не спала неделю, хотя спала почти восемь часов.

Одеваюсь медленно, без обычной утренней спешки. Джинсы, свитер, тёплые носки. Сегодня можно было бы не ехать в офис — официально у меня выходной до пятого. Но вчера, когда я сдавала документы на ресепшн, мне позвонил Кирилл и сказал, что завтра нужно будет приехать, чтобы разобрать пометки, которые я оставила. Его голос в трубке звучал ровно, буднично, будто первое января — обычный рабочий день. Я хотела возразить, сказать, что у меня выходной, что я имею право отдохнуть хотя бы один день, но не стала. Бесполезно.

Я беру сумку, ключи, телефон. На пороге задерживаюсь, смотрю на прихожую, где до сих пор стоит наполовину собранный чемодан. Я так и не разобрала его после того вечера. Купальники, лёгкие платья, сандалии — всё это лежит там, дожидаясь неведомого часа, когда мне снова понадобится. Надо бы разобрать. Но рука не поднимается.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

На улице холодно. Снег скрипит под ногами, ветер бьёт в лицо, заставляя щуриться. Я вызываю такси — ждать приходится минут десять, и за это время я успеваю замёрзнуть так, что зубы выбивают дробь. Сажусь в машину, называю адрес офиса, и мы едем через спящий город.

Водитель — мужчина лет пятидесяти, с уставшим лицом и добрыми глазами — пытается заговорить:

— С праздником вас!

— И вас, — отвечаю я, и мой голос звучит глухо.

— А вы на работу? В праздник-то?

— Да, — коротко говорю я и отворачиваюсь к окну.

Он понимает, что я не настроена на разговоры, и замолкает. В машине играет радио, какая-то новогодняя песня, которую крутят уже третью неделю. Я слушаю и не слышу. Мысли снова улетают туда, где сейчас, наверное, садится солнце, и мои подруги сидят на пляже, смотрят на закат и пьют что-то холодное и сладкое.

Почему они не пишут?

Мы подъезжаем к офису. Я расплачиваюсь, выхожу из машины и смотрю на стеклянное здание, в котором провела вчерашний вечер. Сейчас оно выглядит ещё более пустым, чем вчера — на парковке всего несколько машин, в окнах — темнота. Только на седьмом этаже, в нашем отделе, горит свет.

Значит, он уже здесь.

Я прохожу через турникет, здороваюсь с охранником, который смотрит на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидал увидеть кого-то в первый день года. Поднимаюсь на лифте, иду по пустому коридору, толкаю дверь в отдел.

Он сидит за своим столом, в кабинете, который отделён от общего пространства стеклянной перегородкой. Я вижу его через прозрачную стену: он склонился над бумагами, рубашка снова без галстука, воротник расстёгнут, волосы взлохмачены. На столе — чашка с кофе и та самая папка, которую я вчера оставила с пометками.

Я захожу в свой угол, вешаю пальто, сажусь за стол. Не здороваюсь. Не вижу смысла.

Проходит минута, другая. Он не выходит, не зовёт меня. Я открываю ноутбук, проверяю почту — ничего нового. Смотрю на часы — почти одиннадцать. Там, где мои подруги, уже почти шесть вечера. Солнце, наверное, садится, и они уже вернулись в отель, переодеваются к ужину. Или сидят в баре, смотрят на океан, смеются.

Я снова беру телефон, открываю общий чат. Пусто.

— Инга, зайдите.

Голос Кирилла раздаётся из динамика внутренней связи, и я вздрагиваю. Он звучит глухо, с хрипотцой, будто он не спал всю ночь или простудился. Я встаю, иду к его кабинету, толкаю дверь.

Он сидит за столом, и теперь, вблизи, я вижу то, что не заметила вчера: круги под глазами, неестественная бледность, руки, которые лежат на столе неподвижно, будто он экономит силы. Он выглядит уставшим. Сильно уставшим. Но я не позволяю себе сочувствовать. Не сегодня.

— Вы оставили пометки, — говорит он, пододвигая ко мне папку. — По пункту 7.3 и пятому договору. Я всё исправил. Посмотрите, пожалуйста.

Я беру папку, открываю. Пункт 7.3 действительно исправлен, теперь ссылка ведёт на правильное приложение. В пятом договоре исправлена сумма. Всё аккуратно, разборчиво, его подпись стоит внизу каждой страницы.

— Всё верно, — говорю я и закрываю папку.

— Тогда отправляйте, — он откидывается на спинку кресла, и я замечаю, как он потирает переносицу — жест, который я видела у него только в дни самых сложных отчётов, когда мы работали до ночи.

— Сейчас, — я разворачиваюсь, чтобы выйти, но его голос останавливает меня.

— Инга.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то, чего я не могу определить. Не привычное «я начальник, ты никто». Что-то другое. Усталость, может быть. Или сомнение.

— Вы вчера... — он делает паузу, будто подбирает слова. — Вы справились. Спасибо.

Я застываю на месте. Спасибо? Он сказал «спасибо»? За два года работы я слышала от него много чего: «сделайте», «исправьте», «переделайте», «это срочно». Но чтобы «спасибо» — впервые.

— Не за что, — отвечаю я и выхожу, потому что не знаю, что ещё сказать.

Возвращаюсь к своему столу, открываю ноутбук, вхожу в корпоративную почту. Прикрепляю файлы, пишу сопроводительное письмо, отправляю контрагентам. Дело пяти минут. После этого мне здесь, в принципе, делать нечего.

Но я не ухожу.

Я сижу за столом, смотрю в окно на снегопад, который всё не прекращается, и думаю о том, что сейчас происходит там, за тысячи километров отсюда. Почему они не пишут? Я уже не злюсь, я начинаю беспокоиться. Тихо, на заднем плане, но беспокойство растёт, как снежный ком, который катится с горы, захватывая всё новые слои.

Может, у них села батарея? Может, они потеряли телефоны? Может, они просто решили устроить цифровую детоксикацию и не пользоваться интернетом во время отдыха?

Я пытаюсь убедить себя в этом, но где-то в глубине сознания шевелится что-то тёмное, липкое, неоформленное. Я отгоняю это чувство, как назойливую муху, но оно возвращается.

— Вы ещё здесь?

Я поднимаю голову. Кирилл стоит в проходе, прислонившись к дверному косяку. В одной руке — кружка с чаем, в другой — телефон. Он смотрит на меня с тем же выражением, которое я уже видела сегодня: усталость, смешанная с чем-то ещё.

— Я отправила документы, — говорю я. — Можете проверить.

— Я уже проверил, — он делает глоток чая. — Всё в порядке. Вы можете идти.

Я киваю, но не встаю. Почему-то мне не хочется уходить. Не потому, что мне нравится здесь сидеть, а потому, что дома меня ждёт тишина и чемодан, который я так и не разобрала. И телефон, в который никто не пишет.

Кирилл, видимо, замечает мою нерешительность. Он делает шаг вперёд, садится на край стола коллеги напротив меня — непринуждённо, будто мы не начальник и подчинённая, а просто два человека, оказавшиеся в пустом офисе в первый день нового года.

— Что-то случилось? — спрашивает он, и в его голосе нет обычной сухости.

Я смотрю на него и думаю: сказать или нет? С одной стороны, он — последний человек, с которым я хочу делиться личным. С другой — я сижу здесь уже полчаса, и мне нужно кому-то сказать о том, что меня гложет, потому что если я не скажу, я просто сойду с ума.

— Мои подруги улетели вчера, — говорю я, и слова выходят глухими. — На отдых. А я осталась... из-за работы.

Он молчит. Я жду, что он скажет что-то вроде «это было необходимо» или «вы же понимаете, проект важнее», но он не говорит. Он просто смотрит, и в его глазах я вижу что-то, что заставляет меня продолжать.

— Они должны были прилететь сегодня утром, по местному времени. Но они не выходят на связь. — Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь. — Я думаю, может, у них сели телефоны. Или они просто отдыхают. Но...

— Вы волнуетесь, — заканчивает он за меня.

— Нет, — я быстро говорю, но тут же понимаю, что это ложь. — Да. Немного.

Он кивает, отставляет кружку, и я замечаю, как его пальцы дрожат — едва заметно, но я вижу. Может, он тоже не спал. Может, у него свои причины быть здесь в первый день нового года.

— Они летели нормальным рейсом? — спрашивает он, и этот вопрос кажется мне странным. Слишком конкретным.

— Да, — я пожимаю плечами. — Прямой рейс, без пересадок. Всё по билетам.

— Тогда всё будет в порядке, — он говорит это ровно, спокойно, и в его голосе нет той уверенности, которую он, вероятно, хочет мне передать. Но я благодарна ему за эти слова. Даже если это просто дежурная фраза.

— Наверное, — я встаю, собирая сумку. — Я пойду. Спасибо, что... выслушали.

Он встаёт тоже, и теперь мы стоим друг напротив друга, разделённые метром пустого оупенспейса. В кабинете тихо, только вентиляция гудит где-то под потолком и снег шуршит за окном.

— Инга, — говорит он, когда я уже берусь за ручку двери. — Если что, вы всегда можете... — он запинается, будто не знает, как правильно сформулировать. — Позвонить. Если понадобится помощь.

Я смотрю на него и вижу человека, которого не знала раньше. Не начальника, не Змея Горыныча, а просто мужчину, который, возможно, тоже одинок в этом городе. Который тоже не с кем встретить Новый год. Который тоже сидит в пустом офисе, потому что не знает, куда себя деть.

Но я не хочу думать о нём хорошо. Не сегодня. Не после того, что он сделал.

— Спасибо, — говорю я и выхожу.

Домой я еду на автобусе. Город всё так же пуст, только редкие прохожие бредут по тротуарам, утопая в снегу. Я смотрю в окно, и перед глазами мелькают витрины магазинов с табличками «Закрыто», ёлки, которые ещё не разобрали, гирлянды, которые продолжают мигать, хотя праздник уже прошёл.

В автобусе, кроме меня, только двое: пожилая женщина с тяжёлыми сумками и парень в наушниках, который смотрит в телефон и улыбается чему-то. Я смотрю на него и завидую — его миру, в котором всё просто, в котором есть место улыбкам и новогоднему настроению.

Мой мир сегодня — это тишина в телефоне и чувство, что что-то не так.

Я приезжаю домой, раздеваюсь, прохожу на кухню. Завариваю чай, сажусь за стол. Достаю телефон и снова открываю общий чат.

Пусто.

Я пишу: «Девочки, как вы? Долетели?»

Сообщение уходит, но ответа нет. Я жду минуту, другую, третью. Ничего.

Может, у них нет связи? Может, они ещё не прилетели? Но я же проверила — рейс должен был приземлиться в десять утра по местному времени. Сейчас там почти семь вечера. Они давно на месте.

Я открываю приложение авиакомпании, ввожу номер рейса. Информация о прилёте есть: самолёт приземлился по расписанию, в 10:05. Всё в порядке. Значит, они точно на месте.

Почему же они молчат?

Я откладываю телефон, иду в комнату. Смотрю на чемодан, который стоит в углу прихожей, и принимаю решение: надо его разобрать. Хватит жить прошлым. Хватит ждать сообщений, которые, возможно, не придут. Они позвонят, когда позвонят. А я должна жить своей жизнью.

Я открываю чемодан, начинаю вынимать вещи. Купальник — ярко-синий, с цветочным принтом, который я купила специально для этого отпуска. Я смотрю на него и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Я так хотела надеть его на пляж. Так хотела почувствовать солнце на коже, услышать шум прибоя, забыть о работе, о дедлайнах, о начальнике, который смотрит на меня своими серыми глазами и говорит: «Инга, это срочно».

Я складываю купальник в шкаф, достаю следующую вещь. Лёгкое платье — белое, с открытой спиной, которое я купила на распродаже и так ни разу не надела. Я прижимаю его к себе и чувствую запах нового — тот самый, который бывает у вещей, которые ещё не носили. Может быть, когда-нибудь я его надену. Может быть, в другой отпуск. В следующем году.

Следом идут сандалии, шляпа, солнцезащитные очки, книга, которую я планировала прочитать на пляже. Я раскладываю всё по местам, и с каждым разобранным предметом чувство потери становится острее. Я не просто не полетела в отпуск. Я потеряла что-то большее — ощущение, что жизнь идёт так, как я хочу. Что я сама ей управляю.

К вечеру я заканчиваю с чемоданом, убираю его на антресоли. На кухне завариваю пасту, ем, почти не чувствуя вкуса. Сажусь на диван с чашкой чая и снова беру телефон.

В общем чате по-прежнему пусто.

Я начинаю прокручивать ленту в соцсети в надежде увидеть хоть что-то — новое фото, сторис, любой намёк на то, что они живы и здоровы. Маша молчит. Женя молчит. Лера молчит.

Я пишу Варе: «Ты ничего не слышала от девчонок?»

Варя отвечает почти сразу: «Нет. Тоже жду. Думаю, у них нет интернета или просто отдыхают. Не переживай».

Я смотрю на её сообщение и чувствую, что тревога не уходит. «Не переживай» — это то, что говорят, когда сами переживают. Я знаю Варю, она бы уже давно написала в общий чат, если бы не волновалась. Но она молчит. И это молчание говорит громче любых слов.

Я пишу в общий чат снова: «Девочки, отзовитесь, пожалуйста. Я волнуюсь».

Сообщение отправлено. Я смотрю на экран, жду. Минута, две, пять. Никакого ответа.

Я звоню Маше. Гудки идут долго, потом включается автоответчик. Я звоню Жене — то же самое. Лере — то же самое.

Сердце начинает биться быстрее. Я сижу на диване, сжимая телефон в руках, и чувствую, как внутри разрастается паника. Я пытаюсь убедить себя, что всё в порядке. Что они просто забыли зарядить телефоны. Что они на пляже, и им не до меня. Что я параноик.

Но где-то глубоко, там, где живут самые тёмные страхи, рождается мысль: а что, если что-то случилось?

Я отгоняю её, как только она появляется. Не смей. Не думай об этом. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо.

Я иду в ванную, умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Глаза красные, лицо бледное. Я выгляжу так, будто не спала неделю, хотя проспала почти восемь часов. Надо лечь. Надо поспать. Завтра всё будет по-другому. Завтра они обязательно позвонят.

Я ложусь в постель, выключаю свет, закрываю глаза. Но сон не идёт. В голове крутятся обрывки мыслей, фотографии из соцсети, сообщения, которые так и не пришли. Я представляю их в самолёте — смеющихся, счастливых, пьющих шампанское. Я представляю их на пляже — в тех самых купальниках, которые мы выбирали вместе. Я представляю их в баре — с коктейлями в руках, под звуки волн.

Я представляю всё, что угодно, только не то, чего боюсь.

В два часа ночи я снова беру телефон. В общем чате по-прежнему пусто. Ни одного сообщения. Ни одной сторис. Ни одного намёка на то, что они вообще существуют.

Я пишу: «Девочки, пожалуйста, ответьте. Я очень волнуюсь».

И жду.

Тишина.

Я сижу в темноте, сжимая телефон, и слушаю, как за окном воет ветер. Снег всё идёт, заметая следы, стирая границы между домами и дорогами, между прошлым и будущим.

Я ещё не знаю, что это молчание продлится не один день. Что оно станет фоном для всего, что случится дальше. Что я буду возвращаться к этому вечеру снова и снова, прокручивая в голове те минуты, когда ещё можно было что-то изменить, когда ещё можно было...

Но я ничего не знаю. Я просто сижу в темноте и жду.

А телефон молчит.

Я просыпаюсь от собственного крика.

Сон, который я видела, не был страшным в обычном понимании этого слова. Мне снилось кафе, то самое, где мы сидели с подругами, выбирая тур. Те же столики, тот же запах корицы, та же музыка, играющая на заднем плане. Только за столиком сидела я одна. Передо мной стояли четыре чашки, и кофе в них остывал, покрываясь тонкой плёнкой. Я смотрела на эти чашки и понимала, что подруги не придут. Никогда.

Я села в постели, обхватив голову руками. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. В горле пересохло, на лбу выступила испарина. Я сидела так несколько минут, пытаясь отдышаться, убеждая себя, что это был просто сон. Просто глупый, бессмысленный сон, который ничего не значит.

За окном светало. Серый, мутный рассвет пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет свинца. Снегопад, кажется, прекратился, но небо оставалось тяжёлым, низким, будто нависало над городом, готовясь обрушить новый заряд.

Я потянулась к телефону. Первое, что я сделала — открыла общий чат.

Ничего. Пустота.

Вчерашние сообщения так и остались без ответа. Моё последнее, отправленное в два часа ночи, висело в чате одиноким напоминанием о моём беспокойстве. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает глухая, тягучая тревога. Не паника — пока нет. Но что-то, что очень быстро могло в неё превратиться.

Я набрала номер Маши. Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Потом автоответчик.

Женя — то же самое.

Лера — то же самое.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок. В голове крутились десятки объяснений: у них разрядились телефоны, они забыли зарядки, они в зоне, где нет связи, они просто не хотят ни с кем разговаривать, потому что отдыхают. Все эти объяснения казались разумными. Все они могли быть правдой.

Но почему-то я им не верила.

Я встала с кровати, прошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали, когда я доставала чашку, когда засыпала кофе, когда наливала кипяток. Я смотрела на чёрную жидкость, поднимающуюся в кружке, и не могла отвести взгляд. Мысли путались, перескакивали с одного на другое, не давая сосредоточиться.

Чайник закипел, я залила кофе, села за стол. Телефон лежал рядом, и я смотрела на него, как на змею, которая может укусить в любую секунду. Позвонить ещё раз? Подождать? Написать в чат? Что я вообще делаю? Прошёл всего один день. Один день без вестей — это не повод для паники. Люди пропадают из сети на несколько дней, когда уходят в отпуск. Это нормально. Это абсолютно нормально.

Я сделала глоток кофе и поморщилась — он был слишком горьким. Я забыла положить сахар. Или не забыла, просто не подумала об этом. Мои мысли были заняты другим.

Я встала, подошла к окну. На улице было тихо. Снег, выпавший за ночь, лежал нетронутыми сугробами, только редкие следы машин пересекали двор. Деревья стояли белые, опущённые инеем, и в этом было что-то неестественное, театральное, будто город готовился к съёмкам фильма, а не к обычной жизни.

Я вернулась к столу, взяла телефон, открыла приложение новостей. Не потому, что я ждала каких-то новостей. Просто чтобы отвлечься, занять голову чем-то, что не связано с молчанием в чате.

Первая же новость заставила моё сердце остановиться.

«Пассажирский самолёт, следовавший рейсом 4720 по маршруту Москва — Пунта-Кана, пропал с радаров над Атлантическим океаном».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. Рейс 4720. Москва — Пунта-Кана. Тот самый рейс. Наш рейс. Их рейс.

— Этого не может быть, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, далёким, будто его произносил кто-то другой. — Этого не может быть.

Я перечитывала заголовок снова и снова, надеясь, что в следующий раз он окажется другим. Но текст не менялся. Слова оставались теми же, выстроенными в ту же роковую последовательность.

Мои пальцы дрожали, когда я открыла статью. Официальное сообщение: самолёт вылетел из аэропорта Внуково 24 декабря в 23:50 по московскому времени. Последний сеанс связи был зафиксирован в 5:14 утра по московскому времени, когда самолёт находился над Атлантическим океаном. После этого борт исчез с радаров. Поисковые работы начаты, но на данный момент информации о судьбе самолёта и пассажиров нет.

Я уронила телефон. Он упал на стол с глухим стуком, и я вздрогнула, будто от выстрела. В голове был белый шум, перед глазами всё плыло. Я сидела, вцепившись в край стола, и не могла дышать. Воздух, казалось, исчез из комнаты, и каждый вдох давался с трудом.

Они были там. Они были на этом самолёте. Маша, Женя, Лера — все они.

Я схватила телефон, набрала номер Маши. Гудки. Долгие, бесконечные гудки, которые тянулись вечностью. Потом автоответчик. Я сбросила, набрала снова. Автоответчик. Снова. Автоответчик.

Я набрала Жене. Тишина. Лере. Тишина.

— Нет, нет, нет, — шептала я, и слёзы текли по щекам, хотя я не чувствовала их. — Пожалуйста, только не это. Пожалуйста.

Я открыла общий чат. Мои сообщения, отправленные вчера и сегодня утром, висели в нём, как крики в пустоте. Я написала снова: «Девочки, ответьте, пожалуйста. Пожалуйста, ответьте. Я умоляю».

Сообщение ушло. Я смотрела на экран, на две галочки, которые означали, что сообщение доставлено. Доставлено, но не прочитано. Оно так и осталось недоставленным.

Я набрала номер Вари. Она ответила после второго гудка.

— Ты видела новости? — спросила я, и мой голос сорвался.

— Видела, — голос Вари звучал глухо, будто она плакала. — Я уже час звоню. Никто не отвечает. Ни Маша, ни Женя, никто.

— Этого не может быть, — повторила я, потому что не могла сказать ничего другого. — Может, они не полетели? Может, они остались? Может, они...

— Инга, — голос Вари был твёрдым, но в нём чувствовалась дрожь. — Они полетели. Мы видели, как они проходили регистрацию. Мы видели, как они заходили на посадку. Они были на борту.

Я закрыла глаза. Передо мной стояла картинка: Маша машет мне рукой, улыбается, кричит что-то, но я не слышу слов. Женя поправляет волосы, говорит по телефону. Лера смеётся, запрокинув голову. Они были там. Я видела их. Я видела, как они уходят на посадку.

— Что нам делать? — спросила я, и мой голос прозвучал детским, беспомощным.

— Я уже связалась с родственниками Маши, — сказала Варя. — Они едут в аэропорт. Там собирают всех, кто ждёт информацию. Я тоже поеду. Ты как?

— Я... — я посмотрела на часы. — У меня работа. Мне нужно в офис.

— Какая работа?! — Варя почти закричала. — Инга, самолёт пропал! Твои подруги там! Ты что, собираешься сидеть в офисе и перебирать бумажки?

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, что мне делать. Я не знаю.

— Приезжай в аэропорт, — сказала Варя. — Мы должны быть вместе. Мы должны что-то делать. Не оставайся одна.

Я смотрела в окно, на серое небо, на белые крыши, на мир, который продолжал существовать, будто ничего не случилось. Где-то там, за тысячи километров отсюда, над океаном, возможно, всё ещё летел самолёт. Или уже не летел. Я не знала. Никто не знал.

— Я приеду, — сказала я. — Как только смогу.

Я сбросила вызов и некоторое время сидела неподвижно, глядя в одну точку. Мысли не шли. В голове был только белый шум и обрывки фраз: «пропал с радаров», «поисковые работы начаты», «информации о судьбе самолёта нет».

Я встала, прошла в ванную, открыла кран. Холодная вода полилась на руки, и я смотрела на неё, не чувствуя холода. Умылась, вытерла лицо полотенцем, посмотрела в зеркало. На меня смотрело чужое лицо — бледное, с красными глазами, с дрожащими губами. Я не узнавала себя.

Я оделась механически, как робот: джинсы, свитер, куртка. Собрала сумку, сунула туда телефон, зарядку, документы. Не знала, зачем мне документы, но взяла. На всякий случай.

Перед выходом я задержалась на пороге, снова достала телефон, набрала номер Маши. Гудки. Автоответчик. Я не стала ничего говорить — просто сбросила.

В офисе я оказалась через час. Не помнила, как ехала, как заходила в здание, как поднималась на лифте. Всё было как в тумане — размытые очертания, приглушённые звуки, ощущение нереальности происходящего. Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом, будто я передвигалась в воде.

В отделе было тихо. Наши коллеги ещё не вышли на работу — только я и, наверное, он. Свет горел только в его кабинете, но я не смотрела в ту сторону. Прошла к своему столу, села, уставилась в монитор. Ноутбук включился, запросил пароль, и я смотрела на мигающий курсор, не в силах вспомнить комбинацию цифр.

Пальцы сами набрали пароль, хотя я не думала об этом. Рабочий стол загрузился, открылась почта, но я не видела писем. Я смотрела сквозь них, туда, где за окном проплывали облака, такие же белые, как те, над которыми летели мои подруги.

Или не летели уже.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать эту мысль. Нельзя так думать. Нельзя. Они живы. Они обязательно живы. Самолёт просто потерял связь. Он мог сесть на воду, мог приземлиться где-то, где нет связи. С ними всё в порядке.

Я открыла новостную ленту. Обновлений не было. Всё то же сообщение, те же слова, та же неизвестность.

Я взяла телефон, набрала номер Маши. Автоответчик.

Набрала Жене. Тишина.

Набрала Лере. Ничего.

Я сидела, сжимая телефон в руке, и не знала, что делать. Работать я не могла — цифры и буквы расплывались перед глазами. Домой идти не хотелось — там было пусто и тихо. Аэропорт... я обещала Варе приехать, но почему-то не могла заставить себя встать. Будто если я останусь здесь, за этим столом, в этом привычном, знакомом пространстве, то ничего страшного не случится. Будто всё будет по-прежнему.

— Инга?

Я подняла голову. Кирилл стоял в проходе, смотрел на меня, и выражение его лица было... другим. Не тем, к которому я привыкла. Не начальническим, не отстранённым. Он смотрел с беспокойством, и это было так неожиданно, что я не нашлась, что ответить.

— Вы здесь? — спросил он, делая шаг в мою сторону. — Я не ожидал вас сегодня увидеть. У вас же выходной до пятого.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Губы дрожали, в горле стоял ком, который не давал дышать. Я хотела сказать что-то вроде «всё в порядке» или «я просто зашла проверить почту», но не смогла. Слова застревали где-то внутри, не находя выхода.

Кирилл подошёл ближе. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу — бледному, заплаканному, с красными глазами. Он остановился напротив, и впервые за два года я не почувствовала той привычной стены, которая всегда стояла между нами.

— С вами всё в порядке? — спросил он, и в его голосе не было обычной сухости. Только вопрос. Простой, человеческий вопрос, на который я не знала, как ответить.

И тут меня прорвало.

— В порядке? — я вскочила, и стул отлетел назад, ударившись о перегородку с глухим стуком. — В порядке?! Вы спрашиваете, в порядке ли я?!

Я смотрела на него, и всё, что копилось внутри за эти дни — злость, обида, отчаяние, страх — вырвалось наружу, как лава из жерла вулкана.

— Нет, я не в порядке! — мой голос сорвался на крик, и я не могла остановиться. — Мои подруги летели этим рейсом! Тем самым, который пропал! Тем самым, который я должна была лететь с ними! А я осталась здесь! Из-за вас!

Я ткнула в него пальцем, и он сделал шаг назад. В его глазах я увидела растерянность — настоящую, неподдельную растерянность. Он не знал. Он не мог знать. Но мне было всё равно.

— Я должна была быть с ними! — кричала я, и слёзы текли по щекам, заливая лицо, капая на свитер. — Я должна была быть на том самолёте! Я должна была лететь! А вы... вы заставили меня остаться! Вы и ваши чёртовы бумажки! Ваш проект! Ваши дедлайны!

Я схватила со стола первую попавшуюся папку и швырнула её в стену. Бумаги разлетелись по всему кабинету, как огромные снежные хлопья, белые, бессмысленные, ненужные.

— Инга, — голос Кирилла звучал тихо, осторожно, будто он говорил с раненным зверем. — Я не знал. Я не...

— Вы не знали?! — я расхохоталась, и в этом смехе было столько боли, что я сама испугалась. — Конечно, вы не знали! Откуда вам знать?! Вы же не спрашиваете! Вы никогда ничего не спрашиваете! Для вас я — просто винтик в вашей машине! Функция! Рабочая единица!

Я замолчала, тяжело дыша. В голове гудело, перед глазами всё плыло. Я видела, как бумаги медленно опускаются на пол, как они ложатся на ковролин белым покрывалом. Видела растерянное лицо Кирилла, который смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Они пропали, — сказала я, и голос мой сорвался на шёпот. — Мои подруги. Мои лучшие подруги. Они летели отдыхать, а я... я осталась здесь, потому что вы сказали, что проект важнее. Что работа важнее.

Я опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи тряслись, но слёзы уже кончились. Осталась только пустота — огромная, холодная пустота внутри.

Тишина в кабинете была такой плотной, что её можно было резать. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит вентиляция, как за окном проезжает редкая машина. И я слышала его дыхание — ровное, спокойное, но какое-то другое, не такое, как всегда.

— Инга, — он произнёс моё имя, и я почувствовала, что он сел на стул напротив. Я не видела его, но чувствовала. — Расскажите, что случилось.

Я подняла голову. Он сидел напротив, положив руки на колени, и смотрел на меня. В его серых глазах не было того холодного блеска, к которому я привыкла. Они были тёплыми, серьёзными, и в них я увидела что-то, чего никогда не замечала раньше.

— Самолёт пропал, — сказала я, и каждое слово давалось с трудом. — Тот самый, которым они летели. Он исчез с радаров над океаном. Его не могут найти.

— Я видел новости, — кивнул Кирилл. — Но я не знал, что там были ваши подруги.

— Они должны были лететь все, — продолжала я, и слова лились сами собой, как вода из прорванной плотины. — Мы купили тур, шесть человек. Но Кристина с Олей попали в аварию, Дашу обокрали в аэропорту, Варя не смогла вылететь из-за семейных обстоятельств. А я... я осталась из-за работы. Из-за вас. А они полетели. Маша, Женя, Лера. Они полетели, и теперь...

Я замолчала, не в силах закончить фразу.

Кирилл молчал. Я смотрела на него и ждала — чего? Оправданий? Извинений? Объяснений, почему его проект был важнее моей жизни? Но он не говорил ничего. Он просто сидел напротив, и его лицо было бледным, почти таким же бледным, как моё.

— Я пыталась им дозвониться, — сказала я. — С утра. Никто не отвечает. Телефоны выключены или... или их нет.

— Может быть, у них просто сели батареи, — тихо сказал Кирилл. — Или они в зоне, где нет связи.

— Самолёт пропал, — повторила я, и мой голос снова начал срываться. — Его нет на радарах. Его не могут найти. Что ещё может быть?

— Есть много вариантов, — его голос был спокойным, но я чувствовала, что он старается говорить уверенно, хотя сам не уверен ни в чём. — Техническая неисправность, проблемы со связью, вынужденная посадка. Поиски только начались.

— Вы сами в это верите? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он не ответил. Отвёл взгляд, и я поняла, что не верит. Никто не верит. Мы все просто делаем вид, что есть надежда, потому что без надежды невозможно дышать.

— Я должен был отпустить вас, — вдруг сказал Кирилл, и я посмотрела на него с удивлением. — Проект можно было сдать и после праздников. Документы не были настолько срочными. Я просто... я не хотел, чтобы вы улетали.

Я замерла. Эти слова повисли в воздухе, и я не понимала их смысла.

— Что? — переспросила я.

Он провёл рукой по лицу, и я заметила, как дрожат его пальцы. Впервые за два года я видела его таким — неуверенным, растерянным, почти испуганным.

— Я не хотел, чтобы вы улетали, — повторил он тихо. — Я знал, что вы берёте отпуск, знал, что вы собираетесь лететь. И я... я придумал причину, чтобы вы остались. Проект можно было закончить раньше. Я намеренно затянул, чтобы у вас не было выбора.

Я смотрела на него, и мир вокруг рушился. Не только самолёт над океаном. Не только надежды на отпуск. А что-то ещё, во что я верила, что считала незыблемым.

— Вы... вы специально? — прошептала я. — Вы специально заставили меня остаться?

— Да, — он не отводил взгляда. — Я думал... я не знаю, что я думал. Может быть, что мы закончим проект, вы перенесёте отпуск, и всё будет как обычно. Я не знал, что они полетят без вас. Я не знал, что самолёт пропадёт. Я не знал...

— Вы не знали, — я встала, и он тоже поднялся. — Вы не знали. Вы просто хотели, чтобы я осталась. Чтобы я работала. Чтобы я делала ваши отчёты, проверяла ваши договоры, исправляла ваши ошибки. Потому что для вас я — удобный инструмент.

— Нет, — он покачал головой, и в его голосе появилось что-то, чего я никогда не слышала. Отчаяние? — Это не так. Инга, это не так.

— А как? — я смотрела на него, и слёзы снова текли по щекам. — Как это называется, если не это? Вы украли у меня отпуск. Вы украли у меня возможность быть с ними. Вы...

Я не договорила. Не могла произнести это вслух.

Кирилл сделал шаг ко мне, но я отступила.

— Не подходите, — сказала я, и голос мой был холодным, как лёд. — Не приближайтесь ко мне.

Он замер. Мы стояли друг напротив друга, разделённые бумагами, которые разлетелись по полу, разделённые словами, которые нельзя было взять обратно.

— Я не хотел вам зла, — тихо сказал он. — Я хотел... я хотел, чтобы вы были рядом. Чтобы вы...

— Чтобы я работала, — закончила за него я. — Всегда. Все праздники. Все выходные. Потому что вы — начальник, а я — никто.

— Это не правда, — его голос дрогнул. — Вы знаете, что это не правда.

— Я ничего не знаю, — я покачала головой. — Я не знаю, живы ли мои подруги. Я не знаю, увижу ли я их когда-нибудь. Я не знаю, почему я здесь, а не там, с ними. Я ничего не знаю.

Я развернулась и пошла к выходу, но он окликнул меня:

— Инга, постойте.

Я остановилась, но не обернулась.

— Я найму лучших адвокатов, — сказал он. — Детективов. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы их нашли. Я...

— Вы ничего не можете сделать, — тихо сказала я. — Никто не может. Только ждать.

Я вышла из кабинета, прошла через пустой оупенспейс, нажала кнопку лифта. Ждала, глядя на закрытые двери, на своё отражение в матовом стекле. Бледное, чужое лицо. Глаза, которые смотрели на меня с осуждением.

Лифт приехал, я зашла, нажала на первый этаж. Двери закрылись, и я осталась одна в маленькой кабинке, под мерный гул механизма.

Я достала телефон, набрала номер Маши.

Гудки. Автоответчик.

Я набрала Жене. Тишина.

Лере. Ничего.

Я сползла по стене лифта, села на пол, обхватив колени руками. Лифт ехал вниз, отсчитывая этажи, а я сидела и слушала гудки, которые никто не снимал. И знала, что буду звонить снова. И снова. И снова. Потому что если я перестану звонить, это будет значить, что я сдалась. А я не имела права сдаваться.

Лифт остановился, двери открылись. Я поднялась, вытерла слёзы, поправила волосы. Выходя в вестибюль, я почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Оглянулась — Кирилл стоял у окна на седьмом этаже, смотрел вниз, на меня. Я не видела его лица, только силуэт на фоне света.

Я отвернулась и вышла на улицу.

Снег пошёл снова. Крупные хлопья падали на лицо, таяли, смешиваясь со слезами. Я подняла голову и посмотрела на небо — белое, низкое, пустое. Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё летел самолёт. Или уже не летел.

Я достала телефон, набрала номер Вари.

— Я еду в аэропорт, — сказала я. — Жди меня.

И пошла через снег, не чувствуя холода, не видя дороги, не зная, что ждёт меня впереди. Зная только одно: я должна быть там. Я должна ждать вместе с ними. Потому что если есть хоть один шанс, хоть одна надежда, я обязана быть там, когда они вернутся.

Они обязательно вернутся.

Они просто не могут не вернуться.

Я ещё не знала, что этот вечер разделит мою жизнь на «до» и «после».

Таксист, наверное, решил, что я пьяна.

Я сидела на заднем сиденье, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела в окно на серый снежный город, а слёзы текли по щекам непрерывно, как вода из плохо закрытого крана. Я не плакала — я просто не могла остановить эту влагу, которая застилала глаза, делала мир размытым, нереальным. Водитель то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, но молчал. Может, он видел такое не в первый раз. Первое января — странный день, когда люди плачут в такси по самым разным причинам.

Я не знала, зачем еду в аэропорт. Варя сказала «приезжай», и я поехала, потому что не могла оставаться в офисе, где на меня смотрели серые глаза Кирилла, а в ушах всё ещё звучали его слова: «Я не хотел, чтобы вы улетали». Я не могла вернуться в пустую квартиру, где в углу больше не стоял чемодан, но всё ещё витал запах новых купальников и солнцезащитного крема, который я купила специально для этого отпуска.

Я не могла быть одна.

До аэропорта было около сорока минут езды. Я провела их, глядя на проплывающие за окном дома, украшенные гирляндами, на ёлки, которые ещё не выбросили, на редких прохожих, которые куда-то шли, что-то праздновали, чему-то радовались. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. Будто где-то над океаном не исчез самолёт с тремястами пассажирами на борту.

Телефон в руке завибрировал. Я посмотрела на экран — незнакомый номер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я нажала «ответить», и голос в трубке показался мне чужим, далёким.

— Инга? Это мама Маши. Вам Варя дала мой номер.

— Да, — выдохнула я. — Как вы? Что известно?

В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала дыхание женщины, и в этом дыхании было столько боли, что мне захотелось закричать.

— Ничего не известно, — наконец сказала она, и голос её дрожал. — Официально самолёт не найден. Поисковая операция идёт, но... они ничего не говорят. Только просят ждать.

— Я еду в аэропорт, — сказала я, хотя она не спрашивала. — Варя уже там.

— Да, она звонила. Мы с мужем тоже скоро будем. Инга... вы видели её перед вылетом? Машу?

Я закрыла глаза. Перед глазами встало лицо подруги — счастливое, улыбающееся, с растрёпанным хвостиком, который подпрыгивал, когда она смеялась.

— Видела, — прошептала я. — Мы созванивались по видео. Она была... она была такая счастливая.

— Она всегда была счастливая, — голос матери Маши сорвался, и я услышала, как она заплакала. — Моя девочка. Моя хорошая девочка.

Я не знала, что сказать. Какие слова могут утешить мать, чья дочь сейчас где-то над океаном, в самолёте, который исчез с радаров? Какие слова вообще существуют для такого?

— Мы найдём её, — сказала я, и эти слова прозвучали так фальшиво, так пусто, что я сама себе не поверила. — Их найдут. Обязательно найдут.

Женщина всхлипнула, потом, взяв себя в руки, сказала:

— Приезжайте. Мы будем в зале ожидания. Вместе легче.

Она сбросила вызов, и я осталась сидеть с телефоном в руке, глядя на уходящий в бесконечность снежный пейзаж за окном.

Таксист, наверное, всё-таки решил, что я пьяна. Или просто сошла с ума. Мне было всё равно.

В аэропорту царила та особенная тишина, которая бывает только в местах большого горя.

Я вошла в здание, и первое, что ощутила, — это тишину. Не ту, которая бывает ночью, когда залы пусты, а другую — тягучую, тяжёлую, которая давит на плечи, на грудь, на сердце. Люди стояли группами, сидели на скамейках, прижимались друг к другу, и все они молчали. Никто не плакал, никто не кричал, никто не разговаривал. Только тишина и редкие шаги сотрудников аэропорта, которые передвигались осторожно, будто боялись нарушить что-то хрупкое, невыносимое.

Я остановилась посреди зала, оглядываясь. Вокруг были люди с чемоданами, которые так и остались нераспакованными, с цветами, которые никто не успел подарить, с фотографиями в руках. Я заметила женщину с портретом девушки примерно моих лет — держала его перед собой, как икону, и смотрела невидящими глазами в одну точку. Рядом с ней стоял мужчина, обнимая её за плечи, и лицо у него было серое, будто высеченное из камня.

Меня затошнило. Я отвела взгляд и пошла вперёд, туда, где, как сказала Варя в сообщении, был организован штаб для родственников. Прошла мимо стоек регистрации, которые сегодня не работали, мимо закрытых кафе, мимо ёлки, которая всё ещё мигала огнями, но выглядела теперь неуместно, почти кощунственно.

Варю я увидела издалека. Она сидела на скамейке у огромного окна, выходящего на взлётное поле, и смотрела на пустые полосы, покрытые снегом. Рядом с ней никого не было — она сидела одна, поджав под себя ноги, и куталась в огромный пуховик, который делал её похожей на маленького, замерзшего зверька.

Я подошла, и она подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, но сухие. Она уже выплакала всё, что могла, или ещё не начала — я не знала.

— Ты приехала, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто издалека.

— Приехала, — я села рядом, и мы некоторое время молчали, глядя на взлётную полосу, где, возможно, несколько часов назад приземлились другие самолёты, привезли других людей, которые сейчас разъехались по домам, к своим праздникам, к своим семьям.

— Я не знаю, что делать, — тихо сказала Варя. — Я сижу здесь и не знаю, что делать. Я уже всем позвонила. Родителям Маши, Жени, Леры. Все едут сюда. Все ждут. Но я не знаю, чего ждать.

Я взяла её за руку. Ладонь у Вари была ледяной, хотя в здании было тепло.

— Мы будем ждать вместе, — сказала я. — Что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Ты знаешь про Кристину и Олю? — спросила она.

Я покачала головой.

— Их выписали, — сказала Варя. — Они уже дома. Кристина с лёгким сотрясением, но врачи сказали, что всё будет в порядке. Оля вообще отделалась ушибами. Они... они в шоке. Как и все мы.

Я закрыла глаза. Кристина и Оля живы. Они не полетели. Они остались. Эта мысль была одновременно утешением и новой болью — они остались, а другие нет.

— Я говорила с Кристиной, — продолжала Варя. — Она... она не может поверить. Всё время повторяет, что они должны были лететь. Что они виноваты, что не смогли. Я сказала ей, что это не так. Что никто не виноват. Но она не слушает.

— Как и мы, — тихо сказала я.

— Что? — Варя посмотрела на меня.

— Мы тоже не полетели. Я из-за работы, ты... ты осталась в аэропорту, потому что ждала их. Мы тоже чувствуем себя виноватыми.

Варя сжала мою руку.

— Я думала об этом, — сказала она. — Всю ночь думала. Почему я осталась? Почему я не пошла на посадку? Я ведь могла... я могла купить билет в последний момент, но не купила. Я подумала, что успею на следующий рейс, что догоню их через пару дней. А теперь...

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— А теперь неизвестно, увидим ли мы их когда-нибудь, — закончила я за неё.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу. Снегопад прекратился, и небо стало светлеть, будто пыталось пробиться сквозь тучи. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, сейчас кто-то смотрел на то же небо, но с другой стороны, и тоже ждал.

Через полчаса приехали родители Маши. Я узнала их сразу — по растерянным лицам, по тому, как они держались друг за друга, будто боялись, что если разомкнутся, то упадут. Мать Маши — невысокая женщина с пепельными волосами, такими же, как у дочери — оглядела зал и, увидев нас, направилась к скамейке. Отец шёл следом, держа в руке пухлую папку с документами.

— Инга, — женщина присела рядом, взяла меня за руку. — Вы здесь... это хорошо. Мы будем вместе.

Я кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком, и я боялась, что если открою рот, то разревусь, и тогда уже не смогу остановиться.

— Что говорят? — спросила Варя у отца Маши.

Он покачал головой, разводя руками.

— Ничего. Только то, что мы уже знаем. Самолёт пропал с радаров в пять утра. Последняя точка — над океаном. Поисковая операция идёт, но... погода плохая, видимость нулевая. Говорят, что нужно ждать.

— Ждать, — повторила мать Маши, и в её голосе было столько горечи, что у меня защемило сердце. — Сколько можно ждать? Моя девочка там, а я сижу здесь и жду.

Она заплакала, и отец обнял её, прижал к себе, и я увидела, как его плечи дрожат, хотя лицо оставалось неподвижным. Он держался ради неё, ради всех нас, но я видела, как ему тяжело.

Я встала, отошла в сторону, чтобы дать им возможность побыть вдвоём. Варя последовала за мной.

— Ты как? — спросила она, когда мы отошли к стойке с автоматами по продаже воды.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я звоню им каждые полчаса. Каждый раз надеюсь, что кто-нибудь возьмёт трубку.

— Я тоже, — Варя достала телефон, посмотрела на экран. — Ничего. Даже сообщения не прочитаны.

— А если... — я замолчала, не решаясь произнести это вслух.

— Если что? — Варя посмотрела на меня.

— Если они никогда не прочитают эти сообщения?

Варя побледнела. Я видела, как её лицо становится серым, как снег за окном.

— Не думай об этом, — сказала она резко. — Не смей даже думать. Они живы. Они обязательно живы.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, и в голосе моём прозвучала тоска.

— Потому что иначе... — она не договорила, но я поняла. Иначе жить дальше будет невозможно.

Мы вернулись к скамейке. К родителям Маши присоединились другие люди — родители Жени, брат Леры, какая-то женщина, которую я не знала, но которая, видимо, тоже ждала кого-то с этого рейса. Все они сидели, переговаривались тихими голосами, обменивались номерами телефонов, обещали звонить, если появятся новости.

Я смотрела на них и думала о том, что все мы здесь оказались по разным причинам. Кто-то не успел на рейс, кто-то отложил билеты, кто-то, как я, остался из-за работы. И теперь мы сидим в этом зале, полном ёлок и гирлянд, и ждём чуда. Потому что только чудо может вернуть самолёт, который исчез над океаном.

Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — Кристина.

— Алло, — я отошла в сторону, чтобы говорить.

— Инга, — голос Кристины был хриплым, будто она плакала или не спала несколько дней. — Ты в аэропорту?

— Да. А ты? Ты как? Варя сказала, тебя выписали.

— Меня выписали, — она говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Я дома. Оля тоже. Мы... мы не знаем, что делать. Мы должны были лететь с ними. Понимаешь? Мы должны были быть там.

— Ты не виновата, — сказала я, но Кристина не слушала.

— Если бы не эта авария, мы бы тоже были на том самолёте. Мы бы тоже... — она замолчала, и я услышала, как она всхлипнула. — Я всё время думаю: почему? Почему мы остались, а они нет? Почему нас не пустили на этот рейс?

— Крис, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не виновата. Никто не виноват. Никто не знал. Никто не мог знать.

— А ты? — её голос стал тише. — Ты тоже думаешь, что виновата? Что осталась из-за работы?

Я закрыла глаза. В ушах снова зазвучали слова Кирилла: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, что я думаю.

— Мы должны встретиться, — сказала Кристина. — Мы с Олей приедем в аэропорт. Не можем сидеть дома. Не можем.

— Приезжайте, — я посмотрела на зал, где собралось уже больше сотни человек. — Здесь много народу. Родители Маши, Жени, Леры. Все ждут.

— Мы скоро будем, — Кристина сбросила вызов.

Я вернулась к Варе, которая разговаривала с братом Леры — высоким парнем лет двадцати, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками.

— Они ничего не говорят, — услышала я его голос. — Сидят в своих кабинетах и молчат. А мы здесь сидим и ждём.

— Что мы можем сделать? — спросила Варя, и в её голосе была безнадёжность.

— Не знаю, — парень сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно что-то делать. Требовать. Кричать.

— Кричать не поможет, — тихо сказала я. — Они и так делают всё, что могут.

— Откуда ты знаешь? — он посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Не знаю, — я не стала спорить. — Но я знаю, что сейчас они ищут. Ищут везде. И мы должны верить, что найдут.

Парень отвернулся, и я увидела, как дрожит его подбородок. Ему было, наверное, лет двадцать, не больше. И он не знал, как справляться с этим горем, потому что никто из нас не знал.

Кристина и Оля приехали через час.

Я увидела их ещё издалека — две фигурки в тёмных куртках, которые шли через зал, оглядываясь по сторонам. Кристина была бледнее обычного, под глазом — синяк, который не скрывал тональный крем, и двигалась она осторожно, будто каждое движение отдавалось болью. Оля шла рядом, поддерживая её под локоть, и лицо у неё было такое же белое, как снег за окном.

— Инга! — Кристина увидела меня и, забыв о своей осторожности, почти побежала навстречу. Мы обнялись, и я почувствовала, как она дрожит — мелкой, нервной дрожью, которую нельзя унять.

— Ты как? — спросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Жива, — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало больно. — В отличие от...

— Не говори так, — перебила я. — Они живы. Мы не знаем, что там случилось, но они живы.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидела в её глазах то же, что видела в своих, когда смотрелась в зеркало сегодня утром, — страх. Большой, липкий страх, который не отпускает, не даёт дышать, не даёт думать ни о чём другом.

— Ты правда в это веришь? — спросила она.

— Должна, — ответила я.

Мы подошли к Варе, которая сидела на скамейке, обняв колени. Увидев Кристину и Олю, она вскочила, и они обнялись втроём — три девушки, которые должны были лететь, но остались. Три счастливицы, как кто-то мог бы подумать. Но в глазах их не было счастья — только боль, вина и страх.

— Мы звонили им, — сказала Оля, когда мы наконец сели. — С того самого момента, как узнали новости. Каждые пять минут. Никто не отвечает.

— Мы тоже, — Варя кивнула. — Всё утро.

— Я не могу сидеть дома, — Кристина обхватила себя руками, будто ей было холодно. — Всё время кажется, что сейчас они позвонят, скажут, что это ошибка, что они уже приземлились в другом месте. Я смотрю на телефон, и мне кажется, что он вот-вот зазвонит. Но он молчит.

— Он будет молчать, — голос подошёл мужчина, которого я не заметила раньше. Он сидел на соседней скамейке, один, без вещей, без фотографий, просто сидел и смотрел в одну точку. — Я здесь с утра. Мой сын летел к невесте. Должен был сделать предложение на Новый год. Телефон молчит. Все телефоны молчат.

Он замолчал, и никто не нашёлся, что ответить. Что можно сказать человеку, который ждёт звонка от сына, который летел делать предложение девушке, которая теперь, наверное, тоже сидит где-то здесь или ждёт новостей дома?

— Найдут, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Обязательно найдут.

Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Дай Бог, — сказал он и отвернулся.

Мы сидели вчетвером на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, и ждали. Время тянулось медленно, будто кто-то замедлил его специально, чтобы мы могли прочувствовать каждую секунду этой бесконечной пытки.

Я смотрела на людей вокруг. Они были разными — молодыми и старыми, одетыми по-праздничному и в обычную одежду, с чемоданами и без. Но у всех были одинаковые глаза — красные, опухшие, с застывшим в них вопросом: «Почему?»

Почему они улетели? Почему мы остались? Почему самолёт пропал? Почему нет новостей? Почему, почему, почему?

Вопросов было больше, чем ответов. И единственный ответ, который мы могли дать себе сами, был: ждать.

В пятом часу вечера к нам подошёл представитель авиакомпании — молодой человек в строгом костюме, с бледным лицом и дрожащими руками. Он сообщил, что поисковая операция продолжается, что привлечены все силы, что надежда есть, но... Он не договорил, потому что кто-то из родственников закричал: «Какая надежда?! Где наши дети?!»

Началась суматоха. Люди вскакивали, кричали, плакали, требовали ответов, которых у молодого человека не было. Он стоял, бледный, и повторял одно и то же: «Мы делаем всё возможное. Мы вас просим сохранять спокойствие».

Я смотрела на него и видела, что он тоже боится. Что он тоже не знает, что говорить. Что он, возможно, так же, как мы, ждёт новостей, потому что на том самолёте летели его коллеги, его друзья, его знакомые.

Мы с Варей переглянулись. В её глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: усталость. Не физическую — ту, глубокую, когда силы кончаются не у тела, а у души.

— Пойдём, — сказала я, взяв её за руку. — Пройдёмся.

Мы отошли к окну, где было немного тише. Варя оперлась о подоконник и закрыла глаза.

— Я не знаю, сколько ещё смогу здесь сидеть, — сказала она. — Мне кажется, что я схожу с ума.

— Мы все сходим с ума, — ответила я. — Но мы должны держаться. Ради них.

— А если... — Варя открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Если их не найдут? Если мы никогда не узнаем, что случилось?

Я молчала. Потому что у меня не было ответа на этот вопрос. Потому что я боялась даже думать о таком.

— Не знаю, — наконец сказала я. — Но я не хочу об этом думать. Пока есть надежда, я буду верить. Я не могу иначе.

Варя посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Ты права, — сказала она. — Пока есть надежда, мы будем верить.

Мы вернулись к остальным. Кристина и Оля разговаривали с матерью Маши, которая держала в руках телефон и всё время смотрела на экран, будто ждала, что он вот-вот загорится. Отец Маши отошёл к стойке информации, где собралась группа мужчин, которые что-то обсуждали с сотрудниками аэропорта.

Я села на скамейку, достала телефон. Открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные, неотвеченные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, что пытается захватить меня целиком.

Я набрала новый текст: «Девочки, мы здесь, в аэропорту. Мы ждём вас. Пожалуйста, дайте знать, что вы живы. Пожалуйста».

Нажала «отправить».

Сообщение ушло. Две серые галочки застыли на экране, означая, что оно доставлено, но не прочитано. Я смотрела на них, и мне казалось, что я смотрю на надгробный камень.

— Не надо, — тихо сказала Варя, заглядывая в мой телефон. — Не смотри на это. Это сводит с ума.

— Я не могу не смотреть, — ответила я. — Я должна знать, прочитают они или нет.

— Они прочитают, — сказала Варя, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что я почти поверила. — Когда приземлятся. Когда найдут. Они прочитают и позвонят.

— Ты правда в это веришь? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Должна, — повторила она мои же слова.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу, где зажигались огни. Вечер опускался на город, на аэропорт, на нас, и с ним приходила темнота. Не только за окном, но и внутри.

Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, сейчас кто-то смотрел на эти же звёзды, которые только что зажглись на небе. Может быть, они смотрели и думали о нас.

Я закрыла глаза и загадала желание. То же самое, что загадывала в новогоднюю ночь, когда стояла у окна пустого офиса и смотрела на фейерверки. Пусть они будут живы. Пусть они вернутся. Пусть.

Я не знала, услышит ли меня кто-нибудь. Но я не могла не просить.

Я сидела в аэропорту, среди сотен таких же, как я, и ждала. Ждала новостей, ждала звонка, ждала чуда. Потому что только чудо могло вернуть их. И я верила, что чудеса случаются.

Они просто обязаны случаться.

Я вернулась в офис на следующий день.

Не потому, что хотела работать. Не потому, что чувствовала себя обязанной. Просто я не знала, куда ещё идти. Домой — страшно. Там тишина, стены, чемодан, который я разобрала, но который всё ещё стоял в углу прихожей, потому что я не могла заставить себя убрать его на антресоли. В аэропорту — люди, которые ждут, которые смотрят на телефоны невидящими глазами, которые плачут, когда никто не видит. Я пробыла там до вечера, потом Варя сказала: «Поезжай домой, отдохни. Завтра вернёмся». И я поехала. Спала три часа, потому что каждые полчаса просыпалась и проверяла телефон. Сообщений не было.

Кристина прислала смс в четыре утра: «Не сплю. Думаю о них. Ты как?» Я ответила: «Тоже не сплю». Мы переписывались ещё полчаса, короткими фразами, ни о чём. Просто чтобы знать, что мы не одни. Потом она написала: «Попробую поспать. Завтра увидимся». Я написала: «Да». Но не уснула. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала, как за окном воет ветер.

В офис я приехала к девяти. На ресепшене уже сидела дежурная, которая удивлённо посмотрела на меня и сказала: «С праздником, Инга Сергеевна! А вы чего так рано? У нас же до пятого выходные». Я улыбнулась — наверное, криво, потому что она отвела взгляд — и сказала: «Работы много». Она не стала спорить.

В отделе было пусто и тихо. Ёлка всё ещё горела разноцветными огнями, и я подошла к ней, потрогала пушистые ветки. Под ёлкой стояла коробка с конфетами, которую мы поставили ещё до праздников, и я взяла одну, развернула, положила в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, приторный, и я едва не подавилась им, потому что вдруг вспомнила, как мы с девчонками покупали эти конфеты — смеялись, спорили, какие лучше. Маша говорила: «Берите с лесным орехом, они самые вкусные». Женя спорила: «С миндалём лучше». Лера стояла в стороне и смеялась. Я взяла и те, и другие.

Я села за свой стол, включила ноутбук. Экран загорелся, открылась почта. Три новых письма — ничего важного, рассылки, которые можно было не читать. Я закрыла их и уставилась на рабочий стол. Фоном была фотография, которую мы сделали прошлым летом на даче у Машиных родителей: все шесть, в шортах и футболках, с бокалами в руках, смеющиеся, счастливые. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Я открыла общий чат. Мои сообщения так и висели непрочитанными. Вчера, после аэропорта, я написала ещё одно: «Я люблю вас. Пожалуйста, вернитесь». Никто не ответил.

Я сидела, смотрела на экран, и работа стояла перед глазами мёртвым грузом. Отчёты, которые нужно было сдать к понедельнику, письма, на которые следовало ответить, планёрка, назначенная на седьмое число. Всё это казалось таким далёким, ненастоящим, будто происходило не со мной, а с кем-то другим, в другой жизни.

Я открыла папку с документами, которые вчера разбросала по кабинету. Кто-то собрал их — наверное, уборщица или он сам. Листы были сложены аккуратной стопкой, и на верхнем я увидела пометку, сделанную красной ручкой: «Исправлено. К.С.». Я провела пальцем по этим буквам, чувствуя подушечкой неровности чернил. Кирилл Сергеевич. Человек, который заставил меня остаться. Человек, из-за которого я здесь, а не там. Человек, который сказал вчера: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

Я не знала, что делать с этими словами. Они сверлили мозг с самого вчерашнего дня, не давая покоя. Что он имел в виду? Что я — удобный работник, которого трудно заменить? Что ему нужен был кто-то, кто разберётся с документами? Или что-то другое?

Я не хотела думать об этом. Не сейчас. Не когда мои подруги пропали над океаном, и я не знаю, живы они или нет.

Звякнул интерком. Я вздрогнула, не ожидая звука в пустом офисе.

— Инга, зайдите, пожалуйста.

Голос Кирилла звучал ровно, спокойно, но в нём не было привычной стальной нотки. Я встала, прошла к его кабинету. Дверь была открыта, и я увидела его за столом — в той же рубашке, что и вчера, с тёмными кругами под глазами и чашкой чёрного кофе перед собой. На столе, кроме обычных бумаг, стояла маленькая ёлка — игрушечная, с пластиковыми ветками, украшенная крошечными шарами. Я никогда не замечала её раньше. Может, она стояла здесь всегда, просто я не смотрела.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене и где-то далеко гудела вентиляция.

— Я знаю, что вы вчера были в аэропорту, — сказал он, и я удивилась — откуда? Но не спросила. — Я звонил вам вечером. Вы не ответили.

Я посмотрела на телефон, который лежала на столе. Пять пропущенных — два от Вари, один от Кристины, один от мамы Маши и один от неизвестного номера. Я не заметила. Или заметила, но не придала значения.

— Я была занята, — сказала я, и это прозвучало глупо. Занята. Чем? Сидением в аэропорту и молчанием в пустоту?

Он кивнул, будто понял, что я не хочу говорить об этом.

— Я хотел сказать вам, — он сделал паузу, подбирая слова. — Вы можете взять выходные. Сколько нужно. Проект подождёт. Документы никуда не денутся.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Кирилл Сергеевич, который в прошлом году не отпустил меня на больничный, когда у меня была температура под сорок, потому что «срочно нужно сдать отчёт». Кирилл Сергеевич, который звонил в субботу утром и требовал прислать данные, хотя они могли подождать до понедельника. Этот Кирилл Сергеевич предлагает мне взять выходные. Сколько нужно.

— Спасибо, — сказала я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление, потому что он усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Не ожидали?

— Честно? Нет, — я не стала скрывать.

Он откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Жест, который я уже видела вчера. Усталость. Он выглядел таким же измотанным, как я, хотя причины у нас были разные.

— Но я не возьму выходные, — добавила я.

Он поднял бровь.

— Почему?

Я посмотрела на свои руки, на телефон, на ёлку у него на столе, на фотографию, которую вдруг заметила в рамке — она стояла лицом вниз, будто он специально перевернул её, чтобы не видеть. Я не успела рассмотреть, кто там был, только край — чья-то светлая одежда, детская рука.

— Потому что если я останусь дома, — сказала я медленно, подбирая слова, — если я перестану работать, я начну думать. А если я начну думать, я сойду с ума.

Он молчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется — не резко, не вдруг, а постепенно, будто я видела его впервые. Не начальника, не Змея Горыныча, а просто человека, который сидит напротив и слушает.

— Я понимаю, — наконец сказал он, и в голосе его не было обычной сухости. — После того как моя жена ушла, я тоже работал без остановки. Дни, ночи, выходные. Если бы не работа, я бы...

Он не договорил. Я смотрела на него, и где-то в голове щёлкнуло — жена? У него есть жена? Вернее, была? Я никогда не думала о нём как о человеке, у которого есть личная жизнь. Для меня он существовал только в этих стенах, только в этих ролях: начальник, требующий, указывающий, заставляющий.

— Я не знала, — сказала я, и это прозвучало глупо.

— Откуда вам знать, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Я не тот человек, который рассказывает о себе.

Это было правдой. За два года работы я не знала о нём ничего. Не знала, есть ли у него семья, чем он занимается в выходные, что любит, чего боится. Для меня он всегда был функцией — как и для него я.

— Вы поэтому... — я запнулась, не зная, как сформулировать. — Поэтому вы вчера сказали, что не хотели, чтобы я улетала? Потому что боялись остаться без сотрудника?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то, чего я не могла прочитать.

— Нет, — сказал он просто. — Не поэтому.

Я ждала продолжения, но он замолчал, отвёл взгляд, взял чашку с кофе, сделал глоток. Я смотрела, как его пальцы сжимают фарфор, как он ставит чашку на стол, и вдруг заметила, что рука у него дрожит. Едва заметно, но я видела.

— Вы не ели сегодня? — спросила я, и сама удивилась этому вопросу. Какое мне дело, ел он или нет? Но слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Нет, — сказал он. — А вы?

— Тоже нет, — я вспомнила, что последний раз ела вчера утром, перед тем как увидела новости. Кофе. Конфета под ёлкой. Всё.

Он помолчал, потом сказал:

— Пойдёмте поедим. Здесь рядом есть кафе. Нормальное, не наша столовая.

Я смотрела на него и понимала, что он предлагает мне не просто поесть. Он предлагает мне не быть одной. Так же, как Варя, как Кристина, как все, кто собрался в аэропорту. Только здесь, в этом кабинете, с этим человеком, который ещё вчера был для меня воплощением всего, что я ненавидела.

— Хорошо, — сказала я. — Пойдёмте.

Кафе называлось «Уголок» и находилось в соседнем здании, через дорогу от офиса. Я никогда здесь не была — обычно мы обедали в столовой на первом этаже, быстро, не глядя по сторонам, или заказывали доставку. Здесь было уютно: маленькие столики, приглушённый свет, живые цветы в горшках на подоконниках. И почти никого — только пара посетителей в углу и официантка, которая смотрела на нас с лёгким удивлением — видимо, не ожидала гостей в первый рабочий день после праздников.

Мы сели у окна. Я смотрела на улицу, где падал снег, на витрину магазина напротив, на редких прохожих. Кирилл сидел напротив, листая меню, но я видела, что он тоже не смотрит. Просто держит в руках, чтобы чем-то занять пальцы.

— Что будете? — спросила официантка, и мы заказали почти одно и то же: суп, салат, кофе. Только он взял чёрный, а я с молоком.

Когда она ушла, мы некоторое время молчали. Я смотрела в окно, он — на стол. Тишина была не тяжёлой, как в офисе, а какой-то другой — спокойной, почти домашней. Будто мы делали это уже много раз, хотя делали впервые.

— Вы говорили, что ваша жена ушла, — я нарушила тишину первой, потому что не могла больше сидеть и молчать. — Давно?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то — не боль, скорее, спокойную печаль.

— Два года назад. В декабре. — Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Она сказала, что больше не может так жить. Что я всё время на работе, что я не вижу ничего, кроме отчётов и договоров. Что она устала быть одна.

Я слушала и думала о том, сколько раз я сама хотела сказать это кому-то. Не ему — другому человеку, которого не было в моей жизни. Но я не говорила. Просто работала.

— Она была права, — продолжил он. — Я действительно всё время работал. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, делаю всё правильно. А потом пришёл домой, а её вещей уже нет. Только записка на столе: «Прости. Я больше не могу».

Он замолчал, и я не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, а молчание — тяжёлым.

— А сын? — спросила я, вспомнив детскую руку на фотографии, которую он перевернул.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Я видела фото у вас на столе. Оно стояло вверх ногами. Я не разглядела, только край.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность, наверное. За то, что я не стала врать, что заметила.

— Сын остался со мной, — сказал он. — Ему шесть. Он сейчас у моих родителей, в другом городе. Я привёз его туда перед праздниками, чтобы... чтобы не сидеть одному в пустой квартире.

— Вы не поехали с ними? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Работа. Проект. Документы. Всё то же самое, что и всегда.

Я смотрела на него, и вдруг мне стало его жаль. Этого человека, который сидит напротив, пьёт чёрный кофе и рассказывает о том, как жена ушла от него, потому что он всё время работал. Этого человека, который остался один в огромном городе, потому что работа стала его жизнью. Этого человека, который заставил меня остаться, потому что...

— Вы поэтому хотели, чтобы я не улетала? — спросила я снова, но теперь вопрос звучал иначе. Не обвинительно, а скорее с недоумением.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется. В нём не было сейчас ни надменности, ни холодности. Только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать.

— Я не хотел оставаться один, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — В офисе. В новогоднюю ночь. Я знал, что вы будете работать, и я... я думал, что если вы будете рядом, я не сойду с ума от этой пустоты.

Я молчала. В ушах стучала кровь, и я не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Или что-то другое, более тёплое, что я не хотела в себе признавать?

— Я не знал, что вы собираетесь в отпуск с подругами, — продолжал он. — Вернее, знал, но не думал об этом. Для меня вы всегда были... — он запнулся, — сотрудницей. Хорошим сотрудником. Надёжным. Тем, на кого можно положиться. Я не думал о вас как о человеке, у которого есть своя жизнь, свои планы, свои...

— Свои подруги, которые пропали над океаном, — закончила я за него, и в голосе моём прозвучала горечь.

Он поморщился, будто я ударила его.

— Простите, — сказал он. — Я не знал. Я не мог знать. Но если бы знал... если бы я только мог представить...

— Вы не могли, — я покачала головой. — Никто не мог.

Принесли еду. Суп, салат, кофе. Я смотрела на тарелку и не чувствовала голода, но заставила себя взять ложку. Горячий бульон обжёг губы, и я поморщилась.

— Ешьте медленно, — сказал Кирилл. — Вы давно не ели, желудок отвык.

Я посмотрела на него с удивлением. Он говорил так, будто заботился, будто ему было не всё равно.

— Вы тоже, — ответила я, и он кивнул, взял ложку.

Мы ели молча. Я смотрела, как он подносит ложку ко рту, как пьёт кофе, как смотрит в окно на падающий снег. И думала о том, что впервые за два года вижу его не начальником, а просто человеком. Человеком, который тоже боится одиночества. Который тоже потерял кого-то. Который, возможно, так же, как я, не знает, что делать дальше.

— Я не знаю, что будет, — сказала я, откладывая ложку. — С ними. С самолётом. Я не знаю, найдут их или нет. Я не знаю, что я буду делать, если...

Я не договорила, но он понял.

— Вы будете жить, — сказал он, и в голосе его была уверенность, которой я не чувствовала. — Что бы ни случилось, вы будете жить. Потому что они бы этого хотели.

— Откуда вы знаете, чего бы они хотели? — спросила я, и в голосе моём прозвучала злость. — Вы их не знаете. Вы вообще никого не знаете, кроме своих бумажек.

Он не обиделся. Только кивнул.

— Вы правы. Я их не знаю. Но я знаю, что если человек любит кого-то, он хочет, чтобы этот кто-то жил. Даже если его самого нет рядом.

Я смотрела на него, и где-то внутри, глубоко, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание.

— Вы говорите о своей жене? — спросила я.

Он помолчал, потом сказал:

— И о ней тоже.

Мы допили кофе. За окном темнело, на улице зажглись фонари, и снег в их свете казался золотистым, праздничным. Как в новогодней открытке. Как в мире, где нет пропавших самолётов, потерянных подруг и людей, которые сидят в кафе и пытаются найти слова, чтобы поддержать друг друга.

— Мне пора, — сказала я, посмотрев на часы. — Я обещала Варе приехать в аэропорт. Мы сегодня ждём новостей.

Он кивнул, подозвал официантку, рассчитался. Я хотела заплатить за себя, но он покачал головой.

— Не надо. Это я пригласил.

Мы вышли на улицу. Снег всё падал, крупный, пушистый, и я подставила лицо, чтобы почувствовать холод. Он помогал. Заставлял ощущать, что ты ещё жив, что мир существует, что время идёт.

— Инга, — он остановил меня, когда я уже собралась идти к стоянке такси.

Я обернулась.

— Если вам нужно будет поговорить, — сказал он, и в его голосе я услышала что-то, чего не слышала никогда. Не приказ, не просьбу. Что-то другое, более хрупкое. — Я здесь. В офисе. Или... просто здесь.

Я смотрела на него, на его лицо, освещённое фонарями, на снежинки, которые таяли в его волосах, и думала о том, что мир перевернулся. Что тот человек, которого я ненавидела, оказался не монстром. Что он такой же, как я. Одинокий, потерянный, пытающийся держаться.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.

Я села в такси, назвала адрес аэропорта, и мы поехали через заснеженный город. Я смотрела в окно, на ёлки, которые всё ещё горели в окнах, на гирлянды, которые не снимали, на людей, которые шли по улицам, держась за руки, смеясь, живя. И думала о том, что жизнь продолжается. Что даже когда мир рушится, он всё равно продолжается.

Телефон завибрировал. Сообщение от Вари: «Ты скоро? Новостей пока нет. Ждём».

Я ответила: «Еду. Скоро буду».

И убрала телефон в карман.

За окном падал снег, и я смотрела на него и думала о том, что где-то там, над океаном, может быть, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Никто не знал.

Но я знала одно: я не одна. У меня есть Варя, Кристина, Оля, Даша. Есть родители, которые ждут. Есть люди, которые готовы помочь, поддержать, просто быть рядом. И есть человек, который сидит сейчас в пустом офисе, пьёт чёрный кофе и, возможно, думает о том же, о чём и я — о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на работу, на бумажки, на то, что не имеет значения.

Я закрыла глаза и представила Машу, Женю, Леру. Представила, как они смеются, как пьют шампанское, как смотрят на океан. Представила, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту такси. — Пожалуйста, вернитесь.

Снег падал на стекло, таял, оставляя мокрые дорожки. Таксист включил радио, и оттуда зазвучала тихая, грустная мелодия. Я слушала её и смотрела на огни города, которые проплывали за окном.

Где-то там, впереди, был аэропорт. Где-то там ждали люди, которые верили в чудо. Я была одной из них. Я должна была верить.

Потому что без веры не было ничего.

Офис ожил после праздников, и это было хуже всего.

Я привыкла к пустым коридорам, к тишине, к тому, что могу сидеть за своим столом, смотреть в одну точку и не слышать ничьих голосов. Теперь всё вернулось на круги своя: утренняя суета, гул разговоров, смех из курилки, стук каблуков по коридору. Люди, которые пили кофе, обсуждали новогодние каникулы, хвастались подарками, жаловались, что пора выходить на работу. Обычная жизнь, которая шла своим чередом. Которая не знала о том, что где-то над океаном до сих пор ищут самолёт, а я сижу здесь и не могу заставить себя улыбнуться, когда коллега желает мне «счастливого нового года».

Я приходила в офис к девяти, уходила после восьми. Не потому, что было много работы — её почти не было, первые недели января всегда были затишьем. Просто я не знала, куда ещё идти. Дома было пусто. В аэропорту — люди, которые ждали, но я не могла быть там постоянно, потому что нужно было работать, нужно было делать вид, что я живу нормальной жизнью. Варя оставалась там почти круглосуточно, она звонила мне каждые несколько часов, сообщала новости. Новостей не было.

Поисковая операция продолжалась, но самолёт не находили. Обломков не было, сигналов — тоже. Сначала говорили о технической неисправности, потом о теракте, потом снова о технической неисправности. Версии менялись, но результат был один: триста человек, включая моих подруг, исчезли, и никто не знал, где они.

Я старалась не думать об этом на работе. Открывала документы, проверяла цифры, отвечала на письма. Механическая работа, которая не требовала мыслей. Если я думала, я вспоминала. Если я вспоминала, я начинала плакать. А плакать в офисе, среди людей, которые смотрели на меня с любопытством и жалостью, я не могла.

Жалость была хуже всего. Я видела её в глазах коллег, когда они смотрели на меня. Кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, подходил и говорил что-то вроде «держитесь» или «всё будет хорошо». Я кивала, улыбалась, говорила «спасибо», но внутри всё сжималось. Они не знали, что будет хорошо. Они не знали, будет ли вообще что-то.

А потом начались разговоры.

Я заметила это не сразу. Сначала просто показалось, что на меня смотрят дольше обычного. Потом — что в курилке замолкают, когда я прохожу мимо. Потом — что Света из бухгалтерии, которая всегда была ко мне дружелюбна, вдруг стала отвечать односложно и отворачиваться.

Я не придавала значения. У меня было слишком много других забот, чтобы думать о том, что говорят коллеги.

Но однажды, возвращаясь из кабинета Кирилла — мы обсуждали график сдачи отчётов, ничего личного, просто работа — я услышала голоса из открытой двери переговорной.

—...и вчера до восьми здесь торчала, — это была Света, я узнала её голос. — А он, конечно, тоже. Никуда не ушёл, пока она не вышла.

— Ну и что? — голос Лены, нашей секретарши. — Работают вместе, ничего странного.

— Да ладно! — Света понизила голос, но я всё равно слышала. — Ты посмотри на неё. Ходит вся в себе, ни с кем не разговаривает. А он её каждый день к себе вызывает. То документы, то отчёты. А что там за документами — одному богу известно.

— Свет, прекрати, — это уже был голос Антона, нашего программиста. — У неё подруги пропали. Самолёт тот самый, помнишь? Она должна была с ними лететь.

— Да знаю я, — голос Светы стал ещё тише. — Но ты посмотри, как она к нему липнет. Как только праздники закончились, так сразу к нему. Небось поняла, что одной тяжко, вот и...

Я не стала слушать дальше. Прошла мимо переговорной, не замедляя шага, но чувствуя, как кровь приливает к лицу. В голове гудело, пальцы сжимали папку с документами так сильно, что побелели костяшки.

Я вернулась к своему столу, села, уставилась в монитор. Слова Светы крутились в голове, как заевшая пластинка. «Липнет». «К нему». «Что там за документами».

Я знала, что это неправда. Я не липла. Я работала. Мы работали. Вместе, потому что у нас был общий проект, потому что я не могла оставаться дома, потому что он...

Что? Почему он каждый день звал меня к себе? Действительно, документы можно было отправить по почте, отчёты — обсудить по телефону. Но он звал. А я шла. Потому что в его кабинете было тихо, потому что он не смотрел на меня с жалостью, потому что рядом с ним я чувствовала себя не такой одинокой.

Я не хотела об этом думать. Не сейчас.

— Инга, привет!

Я подняла голову. Передо мной стояла Оксана из отдела маркетинга — высокая блондинка с вечно улыбающимся лицом и огромными серьгами, которые звенели при каждом движении. Мы никогда не были близки, но она всегда относилась ко мне дружелюбно.

— Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Как ты? — она присела на край моего стола, и я увидела в её глазах ту самую жалость, которую так ненавидела. — Я слышала про твоих подруг. Это ужасно. Держись.

— Спасибо, — я кивнула, надеясь, что она уйдёт.

Но она не уходила. Посмотрела на дверь кабинета Кирилла, потом снова на меня, и улыбнулась — понимающе, как мне показалось.

— А говорят, вы с Кириллом Сергеевичем теперь часто вместе работаете, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, что мне не понравилось. — Это хорошо, что есть кому поддержать. Начальство, конечно, но всё же...

Я посмотрела на неё, и где-то внутри что-то щёлкнуло.

— Мы работаем, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Проект, вы знаете. Много документов.

— Да-да, конечно, — она закивала, но в глазах у неё было недоверие. — Я ничего такого не имею в виду. Просто говорят...

— Кто говорит? — я поднялась, и она невольно отодвинулась. — Кто именно говорит?

— Инга, я... — она растерялась, поправила волосы. — Я не хотела...

— Вы ничего обо мне не знаете, — я смотрела на неё, и слова лились сами, без контроля. — Вы не знаете, что мои подруги пропали. Вы не знаете, что я должна была лететь с ними. Вы не знаете, что я сижу здесь, потому что если я пойду домой, я начну кричать. И вы не знаете, что мне плевать, что там говорят, потому что это не имеет никакого значения. Никакого.

Оксана смотрела на меня с открытым ртом. Я видела, как она испугалась — по-настоящему, по-детски испугалась. Мне стало стыдно, но я не могла остановиться.

— Я работаю, — сказала я, уже тише. — Я прихожу, делаю свою работу и ухожу. Всё, что происходит за пределами этого, вас не касается. Понятно?

— Понятно, — прошептала она, слезла со стола и быстро пошла к выходу.

Я села обратно на стул, чувствуя, как дрожат руки. В голове гудело, перед глазами всё плыло. Я не должна была так кричать. Я не должна была срываться на людях, которые ничего плохого не сделали. Но я не могла больше слушать эти намёки, эти перешёптывания, эти взгляды.

Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — Кристина.

— Алло, — я взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Инга, ты как? — голос Кристины был хриплым, будто она только что плакала.

— Нормально, — соврала я. — А ты?

— Тоже нормально, — она помолчала. — Варя звонила. Новостей нет. Поиски продолжаются, но... — она не договорила.

— Я знаю, — я закрыла глаза, прислонилась к спинке стула. — Я каждый час проверяю.

— Я тоже, — Кристина вздохнула. — Оля приезжала ко мне вчера. Мы сидели, смотрели их фотографии. Вспоминали, как в кафе выбирали тур. Помнишь?

— Помню, — я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Ты тогда не хотела никуда лететь.

— А теперь я бы отдала всё, чтобы быть там, с ними, — она всхлипнула. — Инга, я не могу. Я не могу сидеть дома и ничего не делать. Я схожу с ума.

— Я знаю, — я сжала телефон, чувствуя, как он нагревается в руке. — Я тоже. Поэтому я на работе.

— Как там? — спросила Кристина. — Не достают?

— Достают, — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Только что одна из маркетинга пришла узнавать, не сплю ли я с начальником.

— Что?! — Кристина возмутилась. — Какое они имеют право?

— Никакого, — я провела рукой по лицу, чувствуя усталость. — Но они всё равно говорят. Им же больше нечего обсуждать.

— А ты... — Кристина запнулась. — Ты и правда много с ним работаешь?

— Крис, — я вздохнула. — Он мой начальник. Я работаю, потому что если я останусь дома, я сойду с ума. Он это понимает. Он даёт мне работу. Всё.

— Ладно, ладно, — она не стала спорить. — Я просто... Ты осторожнее там. Не давай им повода.

— Какого повода? — я почувствовала, что снова начинаю злиться. — Я ничего не делаю. Я работаю. В чём я должна быть осторожна?

— Инга, я не то имела в виду, — Кристина говорила мягко, успокаивающе, и это бесило ещё больше. — Просто сейчас, когда ты такая... уязвимая... ты можешь принять что-то за другое. Ты понимаешь?

— Я всё понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. — Не переживай за меня. Я справлюсь.

— Я знаю, — она помолчала. — Ладно, я позвоню позже. Варя обещала прислать новости, если что-то будет.

— Хорошо, — я сбросила вызов и уставилась в окно.

Снег всё падал. Третий день подряд, бесконечный, серый, унылый. Я смотрела на него и думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, сейчас светит солнце. Или идёт дождь. Или шторм. Я не знала. Никто не знал.

Сообщение от Вари пришло через час.

Я открыла его, ожидая обычных слов: «новостей нет», «поиски продолжаются», «держитесь». Но текст был другим.

«Статья в новостях. Пишут, что обломков самолёта не нашли. Версия угона не подтверждается. Поиски продолжаются, но уже говорят, что шансов мало. Я не знаю, что делать».

Я прочитала сообщение три раза, потом открыла присланную ссылку.

Статья была короткой, официальной, выдержанной в том сухом языке, которым пишут такие сообщения. «Поисковая операция продолжается, однако на данный момент обломков воздушного судна не обнаружено. Рассматриваются различные версии произошедшего, включая техническую неисправность и человеческий фактор. Версия угона самолёта не подтверждается. Родственники пассажиров проинформированы».

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Как это — не нашли обломков? Как это — версия угона не подтверждается? Значит, самолёт просто... исчез? Растворился? Испарился?

Я набрала номер Вари. Она ответила сразу.

— Ты прочитала? — спросила она, и в голосе её была такая боль, что мне захотелось закричать.

— Да. Что это значит?

— Это значит, что они ничего не знают, — Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Самолёт пропал, и они не могут его найти. Ни обломков, ни сигналов, ничего. Как будто его никогда не было.

— Этого не может быть, — я покачала головой, хотя она не видела. — Самолёт не может просто исчезнуть. Должны быть обломки, должны быть...

— Ничего нет, — перебила меня Варя. — Я уже звонила в авиакомпанию. Они говорят, что поиски продолжаются, что надежда есть. Но я не знаю, во что верить.

— Мы должны верить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Я пытаюсь, — Варя всхлипнула. — Но с каждым днём всё сложнее. Родители Маши каждый день в аэропорту. Они уже не плачут, просто сидят и смотрят в одну точку. Я боюсь за них.

— А ты? — спросила я. — Ты как?

— Не знаю, — она помолчала. — Я в порядке. Наверное. Держусь.

Мы поговорили ещё несколько минут, но ничего нового не сказали. Просто были рядом, как могли. Когда я сбросила вызов, то почувствовала, что силы кончились. Я сидела за столом, смотрела на экран ноутбука, на котором горели непрочитанные письма, на статью о пропавшем самолёте, на фотографию подруг, которая стояла на рабочем столе, и не могла пошевелиться.

— Инга?

Я подняла голову. Кирилл стоял в проходе, в руках — папка с документами. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела жалости. Только вопрос.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — я кивнула, хотя это было неправдой.

Он подошёл ближе, положил папку на стол.

— Вот, посмотрите, пожалуйста. Отчёт за декабрь. Нужно сверить цифры.

— Хорошо, — я взяла папку, открыла, но цифры расплывались перед глазами.

Он не уходил. Стоял рядом, и я чувствовала его присутствие — тёплое, спокойное, ненавязчивое.

— Инга, — он сказал это так тихо, что я едва расслышала.

Я подняла голову. Он смотрел на меня, и вдруг я поняла, что он всё знает. Не потому, что кто-то сказал. Просто он видел моё лицо, мои руки, которые дрожали над папкой, мои глаза, которые не могли сфокусироваться на тексте.

— Варя прислала статью, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Обломков не нашли. Версию угона не подтвердили.

Он молчал. Не говорил «держитесь» или «всё будет хорошо». Просто стоял рядом, и этого было достаточно.

— Я не знаю, что думать, — продолжала я, и слова лились сами, без контроля. — Если нет обломков, значит, самолёт не упал. Но если он не упал, где он? Как он может просто исчезнуть?

— Не знаю, — он сказал это просто, без фальшивой уверенности. — Я не знаю, как это возможно.

— Все говорят, что надо надеяться, — я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Но я не знаю, на что надеяться. На то, что их найдут? На то, что они живы? На то, что это всё просто страшный сон?

— На то, что вы сможете жить дальше, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением.

— Что?

— Надежда не всегда о том, что всё будет, как раньше, — он говорил медленно, будто подбирал слова. — Иногда надежда — это просто уверенность, что вы справитесь. Что бы ни случилось.

Я смотрела на него, и где-то внутри, в самом глубоком месте, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание. Он не пытался меня утешить. Он не говорил того, во что не верил. Он просто был рядом. И этого, странным образом, было достаточно.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему кабинету. Я смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на то, как он идёт — ровно, спокойно, без суеты. И думала о том, что за эти дни он стал для меня чем-то большим, чем начальник. Не другом — я не могла назвать его другом. Но он был тем, кто не задавал вопросов, кто не лез в душу, кто просто принимал меня такой, какая я есть. Злую, испуганную, потерянную.

Я поймала себя на мысли, что жду, когда он снова выйдет из кабинета. Что мне спокойнее, когда он рядом. Что я хочу слышать его голос, даже если он говорит о работе, о цифрах, о бумагах.

Я не знала, что это значит. И не хотела знать. Не сейчас.

Я взяла папку, открыла, заставила себя сосредоточиться на цифрах. Цифры не врали. Цифры были честными. В отчёте за декабрь всё сходилось, только в одном месте была ошибка — сумма не соответствовала итогу. Я исправила, пометила стикером, отложила.

Телефон снова завибрировал. Варя прислала ещё одну статью, на этот раз из западных новостей. Я открыла, пробежала глазами. То же самое: поиски продолжаются, обломков нет, версии меняются. В конце была фраза, которая заставила моё сердце сжаться: «Шансы найти выживших с каждым днём уменьшаются».

Я закрыла статью, убрала телефон в ящик стола. Не хотела больше на это смотреть. Не хотела думать о шансах, о процентах, о вероятностях. Я хотела верить. Верить, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.

Но вера давалась всё труднее.

В шесть часов вечера офис опустел. Коллеги разошлись по домам, оставив после себя запах кофе и приглушённый гул компьютеров. Я осталась одна. Или почти одна — в кабинете Кирилла горел свет.

Я сидела за столом, смотрела в окно на темнеющее небо, и думала о том, что сегодня не было новостей. Ни хороших, ни плохих. Просто тишина. Та же тишина, что и вчера, и позавчера, и все эти дни, которые тянулись бесконечно.

Я не знала, что хуже — плохие новости или их отсутствие. Когда нет новостей, остаётся надежда. Но надежда изматывает. Она заставляет просыпаться по ночам и проверять телефон, она заставляет вздрагивать от каждого звонка, она заставляет верить в чудо, которое, возможно, никогда не случится.

Я встала, прошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Снег всё падал. Белый, пушистый, равнодушный. Он не знал, что где-то над океаном ищут самолёт. Он не знал, что я здесь, в этом пустом офисе, пытаюсь не сойти с ума.

— Вы ещё здесь? — голос Кирилла раздался за спиной, и я вздрогнула.

Я обернулась. Он стоял в проходе, в пальто, с сумкой через плечо. Собирался уходить.

— Да, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Смотрю на снег.

Он подошёл ближе, встал рядом. Мы молча смотрели в окно, на бесконечный снегопад, на огни города, которые зажигались один за другим.

— Я хотела спросить, — я нарушила тишину, потому что молчание становилось слишком тяжёлым. — Почему вы не ушли домой? Уже поздно.

Он помолчал, потом сказал:

— Дома пусто. Сын у родителей. Квартира большая, тихая. Я не люблю тишину.

— Я тоже, — сказала я, и в этом признании не было ничего особенного, но почему-то оно показалось мне важным.

Мы снова замолчали. Снег падал на стекло, таял, оставляя мокрые дорожки. Где-то внизу проехала машина, и свет фар на секунду осветил наш этаж, высветив наши лица, наши тени на стене.

— Инга, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо — уставшее, но спокойное. — Если вам нужно будет поговорить, вы знаете, где меня найти.

— Спасибо, — я кивнула. — Вы тоже. Если вам нужно будет поговорить.

Он улыбнулся — первый раз за всё время, первый раз в моей памяти. Не широко, не радостно, а как-то по-доброму, по-человечески.

— Я не умею разговаривать, — сказал он. — Но я умею слушать.

Он ушёл, а я осталась стоять у окна. Смотрела, как он выходит из здания, как садится в машину, как уезжает. И думала о том, что этот человек, которого я считала монстром, оказался просто одиноким. Таким же одиноким, как я.

Я не знала, что делать с этим знанием. Не знала, что оно значит для меня. Не знала, что будет дальше.

Но я знала одно: когда он рядом, мне спокойнее. И этого, пока, достаточно.

Я вернулась к столу, собрала вещи, выключила компьютер. На прощание посмотрела на ёлку, которая всё ещё горела огнями, и пожелала ей — себе, подругам, всем нам — чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился.

Потому что он не мог длиться вечно.

Просто не мог.

Объявление о корпоративе появилось во внутренней рассылке в понедельник утром.

Я открыла письмо машинально, даже не глядя на отправителя, и пробежала глазами стандартный текст: «Уважаемые сотрудники! Приглашаем вас на традиционный корпоративный вечер, посвящённый наступающему празднику. Мероприятие состоится 25 января в ресторане "Астория". Начало в 19:00. Дресс-код: вечерний».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Корпоратив. Праздник. Вечерний дресс-код. Люди, которые будут улыбаться, пить шампанское, танцевать и делать вид, что жизнь прекрасна. Люди, которые будут говорить о планах на будущее, о новых проектах, о повышениях и премиях. Люди, которые не будут знать, что я делаю вид, будто живу, хотя на самом деле просто существую, день за днём, час за часом, минута за минутой.

Я закрыла письмо и попыталась забыть о нём. Но забыть не получилось.

В обеденный перерыв в отделе только и говорили, что о корпоративе. Света из бухгалтерии уже заказала платье в интернет-магазине и теперь показывала фотографии всем, кто готов был смотреть. Лена из секретариата обсуждала с Оксаной, какой ресторан лучше — в прошлом году было в «Плазе», и всем не понравилось, а в этом выбрали «Асторию», и это, говорят, очень престижно. Даже Антон, который обычно не участвовал в таких разговорах, спросил, можно ли прийти без галстука, и получил дружный ответ, что нельзя.

Я сидела за своим столом, делала вид, что работаю, и слушала этот гул голосов, который казался мне чужим, далёким, ненастоящим. Как будто я смотрела фильм о чужой жизни, в котором не было места мне.

— Инга, а ты пойдёшь? — голос Оксаны выдернул меня из размышлений.

Я подняла голову. Она стояла передо мной, в руках — телефон с фотографией какого-то платья, и смотрела на меня с тем выражением, которое я уже научилась распознавать: смесь любопытства и жалости.

— Не знаю, — ответила я. — Ещё не решила.

— Как это не решила? — она удивилась. — Все пойдут. Это же корпоратив, обязательное мероприятие. Тем более ты — старший сотрудник, твоё присутствие...

— Я знаю, — перебила я, потому что не хотела слушать о том, какая у меня должность и какие у меня обязанности. — Я подумаю.

Оксана открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но, видимо, передумала. Кивнула и отошла к остальным.

Я вернулась к работе, но мысли о корпоративе не отпускали. Я не хотела идти. Не хотела надевать платье, краситься, улыбаться, делать вид, что я в порядке. Не хотела смотреть на счастливые лица людей, которые не потеряли ничего, у которых всё было хорошо. Не хотела отвечать на вопросы о том, как прошёл Новый год, что я делала, где отдыхала.

Что я могла сказать? «Я работала, пока мои подруги летели на самолёте, который пропал над океаном»? «Я сидела в аэропорту с другими родственниками и ждала новостей, которые не приходили»? «Я каждый день звоню на телефоны, которые молчат, и пишу сообщения, которые никто не прочитает»?

Нет. Я не могла этого сказать. И не хотела слышать дежурные «держитесь» и «всё будет хорошо».

После обеда меня вызвал Кирилл.

Я зашла в его кабинет, села на привычное место. Он сидел за столом, листал какие-то бумаги, но, когда я вошла, отложил их в сторону.

— Вы видели рассылку? — спросил он без предисловий.

— О корпоративе? — я кивнула. — Да.

— Я хотел сказать, что ваше присутствие обязательно, — он говорил ровно, деловито, но я заметила, как он избегает смотреть мне в глаза. — Как старшего сотрудника.

Я смотрела на него и чувствовала, что это не главная причина. За эти дни я научилась понимать его интонации, замечать то, что скрывалось за словами. Он не хотел, чтобы я оставалась одна. Не в этот вечер, когда весь офис будет праздновать, а я буду сидеть дома или, что ещё хуже, в аэропорту, где тишина и ожидание становятся невыносимыми.

— Я не хочу идти, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала.

Он наконец поднял глаза. В его серых глазах я увидела то, что уже видела раньше: не жалость, а понимание.

— Я знаю, — сказал он. — Но иногда нужно делать то, что не хочется. Чтобы не застрять в одном месте.

— Вы думаете, что корпоратив меня вытащит? — спросила я, и в голосе моём прозвучала горечь. — Что я надену красивое платье, выпью шампанского и забуду?

— Нет, — он покачал головой. — Я думаю, что иногда нужно менять картинку перед глазами. Не для того, чтобы забыть, а для того, чтобы не сойти с ума.

Я молчала. Потому что он был прав. Я сидела в этом офисе, в своей квартире, в аэропорту, и везде меня преследовало одно и то же — тишина, ожидание, отсутствие новостей. Может быть, один вечер в другом месте, среди других людей, действительно поможет. Не забыть — это было невозможно. Но просто сделать паузу. Просто перестать на несколько часов быть той, кто ждёт.

— Я подумаю, — сказала я, и это было честнее, чем «да» или «нет».

Он кивнул, и я вышла из кабинета.

Домой я ехала в метро, глядя на своё отражение в тёмном окне вагона. Бледное лицо, круги под глазами, волосы, которые давно не красила. Я выглядела так, будто не спала месяц, хотя спала, насколько могла. Но сон не приносил отдыха. Он приносил сны — тяжёлые, липкие, от которых я просыпалась в холодном поту и долго не могла понять, где я и что со мной.

Варя прислала сообщение, когда я уже подходила к дому: «Новостей нет. Поиски продолжаются. Родители Маши опять в аэропорту. Я с ними. Держись».

Я ответила: «Держись и ты».

И убрала телефон в карман.

На следующий день я всё же решила купить платье.

Не потому, что я точно собиралась идти на корпоратив. Просто мне нужно было чем-то занять вечер, что-то, что отвлечёт меня от бесконечного кружения мыслей. Я зашла в торговый центр по дороге с работы, и он встретил меня грохотом музыки, мельканием витрин, суетой покупателей. Всё это было слишком ярким, слишком громким, слишком живым для меня.

Я прошла мимо магазинов, не глядя по сторонам, пока не остановилась у витрины с вечерними платьями. На манекене было тёмно-синее, цвета глубокого неба, с открытыми плечами и длинной юбкой, которая струилась, как вода. Я смотрела на него и думала о том, что Маша сказала бы, если бы увидела. Она любила тёмно-синий, говорила, что это цвет глубины и тайны. «Надень что-нибудь яркое, — сказала бы она. — Ты всегда носишь чёрное, а новый год — это время цвета».

Я зашла в магазин, и продавщица — молодая девушка с идеальным макияжем и вежливой улыбкой — сразу подошла ко мне.

— Вам помочь?

— Мне нужно платье, — сказала я. — На корпоратив.

— Проходите, у нас большой выбор, — она повела меня в глубь зала, где на вешалках висели десятки платьев — чёрные, красные, зелёные, синие, с блёстками и без, короткие и длинные, строгие и воздушные.

Я смотрела на них и не могла выбрать. Всё казалось чужим, ненастоящим, будто я выбирала костюм для спектакля, в котором не хотела играть.

— Какое у вас настроение? — спросила продавщица, видя мою растерянность.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Может быть, это? — она сняла с вешалки платье изумрудного цвета, с закрытой спиной и глубоким вырезом. — Очень элегантное. Подчеркнёт ваши глаза.

Я посмотрела на платье, и вдруг вспомнила, как мы с Женей выбирали купальники перед отпуском. Она говорила: «Зелёный тебе идёт, он делает твои глаза ярче». Я тогда засмеялась, сказала, что она преувеличивает. А она обиделась, сказала, что я никогда не слушаю её советов.

— Нет, — я покачала головой. — Не зелёное.

Продавщица не стала спорить, повесила платье обратно и достала следующее — чёрное, с асимметричным подолом и тонкими бретелями.

— Классика. Всегда актуально.

Я смотрела на чёрное платье и думала о том, что это цвет траура. Цвет ожидания. Цвет ночи, которая не кончается. Я не хотела приходить в чёрном. Не хотела, чтобы кто-то подумал, что я ношу траур по тем, кто, возможно, ещё жив.

— Есть что-то синее? — спросила я. — Тёмно-синее, как небо ночью?

Продавщица кивнула и через минуту принесла платье с витрины. Я взяла его в руки, и ткань оказалась мягкой, тяжёлой, приятной на ощупь. Я подошла к зеркалу, приложила платье к себе.

— Идёмте примерять, — продавщица открыла дверь примерочной.

Я сняла свитер, джинсы, надела платье. Оно село идеально, будто шилось на меня. Ткань струилась по телу, открывая плечи и ключицы, скрывая всё, что нужно скрыть. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Эта девушка в тёмно-синем платье, с бледным лицом и запавшими глазами, была не мной. Она была кем-то другим, кто надел чужую одежду и теперь смотрела на мир чужими глазами.

— Шикарно, — сказала продавщица, заглядывая в примерочную. — Вам очень идёт.

Я кивнула, хотя не чувствовала ничего, кроме пустоты. Платье было красивым. Я была в нём красивой. Но какое это имело значение, когда мои подруги пропали над океаном?

— Беру, — сказала я.

Дома я повесила платье на дверцу шкафа, чтобы видеть его каждый день. Может быть, это поможет мне решиться. Может быть, я всё же пойду на этот корпоратив, надену красивое платье, сделаю причёску, накрашусь и буду пить шампанское, как все нормальные люди.

Но каждое утро я смотрела на тёмно-синюю ткань и думала о том, что Маша, Женя и Лера никогда не увидят меня в этом платье. Не скажут: «Какая ты красивая!», не поправят выбившуюся прядь, не скажут, что я должна больше улыбаться.

И я не могла заставить себя улыбнуться даже перед зеркалом.

В ночь перед корпоративом я долго не могла уснуть.

Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как за окном воет ветер. Снегопад прекратился, но город оставался белым, холодным, чужим. Я думала о завтрашнем вечере — о том, что нужно будет улыбаться, разговаривать, делать вид, что я в порядке. О том, что Света из бухгалтерии будет коситься на меня, а Оксана — задавать неловкие вопросы. О том, что Кирилл будет рядом, и это, наверное, единственная причина, по которой я вообще согласилась пойти.

Я думала о нём чаще, чем хотела бы. О том, как он смотрит на меня — не с жалостью, а с пониманием. О том, как его голос звучит спокойно, ровно, когда вокруг всё рушится. О том, что он сказал в кафе: «Я не хотел оставаться один». Я понимала это чувство. Я тоже не хотела быть одна.

За окном стих ветер. Тишина стала такой плотной, что я слышала биение собственного сердца. Я закрыла глаза и, сама не заметив, провалилась в сон.

Мне снилось кафе.

То самое, где мы сидели с подругами в начале декабря. Те же столики, тот же запах корицы, та же музыка, играющая на заднем плане. Только теперь зал был полон — везде сидели люди, смеялись, разговаривали, пили кофе. И я сидела за нашим столиком, и рядом были они.

Маша — с хвостиком, который подпрыгивал, когда она смеялась. Женя — с огненно-рыжими волосами, которые она всё время поправляла. Лера — с её заливистым смехом, который разносился по всему залу.

Они были здесь. Все трое.

— Инга, ты чего такая грустная? — Маша наклонилась ко мне, заглядывая в глаза. — Мы же отдыхаем!

— Да, расслабься! — Женя пододвинула ко мне чашку с кофе. — Пей, вкусно же.

— Девочки, — я смотрела на них, и сердце колотилось где-то в горле. — Вы же... вы же пропали. Самолёт...

— Какой самолёт? — Лера рассмеялась, и её смех разлетелся по залу, заставляя других оборачиваться. — Мы здесь, с тобой. Мы всегда здесь.

— Но вы не полетели? — я не понимала. — Или полетели? Я не помню.

— Не важно, — Маша взяла меня за руку, и её ладонь была тёплой, живой. — Важно, что мы вместе. Сейчас. Здесь.

Я смотрела на их лица — счастливые, беззаботные, такие же, как в тот вечер, когда мы выбирали тур. И мне стало легко. Впервые за эти дни — легко. Будто груз, который давил на плечи, исчез, будто я могла дышать полной грудью, будто ничего страшного не случилось.

— Вы будете на корпоративе? — спросила я, и сама не знала, зачем спрашиваю. — Завтра.

— Конечно! — Женя подмигнула. — Мы придём. Ты же наденешь то синее платье? Мы хотим посмотреть.

— Оно красивое, — Лера кивнула. — Тебе пойдёт.

— А вы? — я переводила взгляд с одной на другую. — Вы тоже наденете что-то красивое?

— Мы всегда красивые, — Маша рассмеялась, и все засмеялись вместе с ней.

Я смотрела на них и не могла насмотреться. Я хотела запомнить каждую чёрточку, каждую улыбку, каждый взгляд. Потому что где-то глубоко, на границе сознания, я знала, что это сон. Что они не здесь. Что они там, над океаном, и никто не знает, где они.

— Не уходите, — попросила я, и голос мой дрогнул. — Пожалуйста, не уходите.

— Мы никуда не уходим, — сказала Женя. — Мы с тобой. Всегда.

— Но вы пропали, — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Самолёт пропал, и вас не могут найти.

— Инга, — Маша взяла моё лицо в ладони, и я почувствовала тепло её рук. — Мы здесь. Мы всегда здесь. Ты просто закрой глаза и почувствуй.

Я закрыла глаза. Я чувствовала их — их дыхание, их тепло, их присутствие. Я чувствовала запах Машиных духов — цветочных, лёгких. Я чувствовала, как Женя касается моего плеча, как Лера смеётся где-то рядом.

А потом раздался треск.

Я открыла глаза. Зал кафе начал расплываться, краски смешивались, фигуры людей становились размытыми. Подруги сидели напротив, но их лица... их лица менялись. Становились бледными, прозрачными, будто их стирали с холста.

— Нет! — я протянула руку, чтобы схватить Машу, но моя рука прошла сквозь её плечо, как сквозь воздух. — Не уходите!

— Мы не уходим, — голос Маши звучал издалека, будто из глубокого колодца. — Мы просто...

Треск стал громче. Я оглянулась и увидела, что стёкла в окнах кафе покрываются трещинами, как лёд под ногами. Трещины росли, ветвились, превращаясь в паутину.

— Что происходит? — я вскочила, но подруги остались сидеть, глядя на меня спокойными, прозрачными глазами.

— Всё будет хорошо, — сказала Женя, и её голос звучал, как далёкий звон.

— Ты справишься, — добавила Лера.

— Мы тебя любим, — это была Маша.

А потом стёкла разбились. Огромный, оглушительный треск, и тысячи осколков летят на меня, и я закрываю лицо руками, и мир рушится на куски.

Я проснулась от собственного крика.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Я сидела в постели, вцепившись в одеяло, и не могла отдышаться. Комната была тёмной, тихой, пустой. Только за окном светил фонарь, отбрасывая на стену жёлтое пятно.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь проходит по телу. Щёки были мокрыми — я плакала во сне. Или сейчас. Я не знала.

Я потянулась к телефону. Экран загорелся, показывая время — 3:42. Сообщений не было. Тишина.

Я открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные, неотвеченные. Последнее было отправлено вчера: «Девочки, я купила платье. Синее. Вы бы его одобрили. Мне вас так не хватает».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как слёзы текут снова. Не плач — просто влага, которую нельзя остановить.

Я набрала новое сообщение: «Мне приснилось кафе. Вы были там. Мы смеялись. А потом стекло разбилось. Я не хочу просыпаться. Я хочу быть там, с вами».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я сидела в темноте, обняв колени, и смотрела на экран. Ждала. Надеялась. Знала, что чуда не будет.

В шесть утра я встала, пошла в душ, встала под горячую воду, чтобы согреться. Но холод был внутри, и вода не могла его прогнать.

Я смотрела на платье, которое висело на дверце шкафа, и думала о том, что сегодня вечером я надену его. Не потому, что хочу идти на корпоратив. Не потому, что хочу веселиться. А потому, что во сне подруги сказали, что придут. Потому что они хотели увидеть меня в этом платье. Потому что если я не пойду, я предам их — их надежду, их любовь, их веру в то, что я справлюсь.

Я достала фен, высушила волосы, накрасилась. Смотрела в зеркало на девушку в тёмно-синем платье, с идеальным макияжем и уложенными волосами, и не узнавала себя. Она была красивой. Она была сильной. Она была той, кем я должна была быть сегодня.

— Я справлюсь, — сказала я своему отражению. — Вы сказали, что я справлюсь. Значит, справлюсь.

В семь вечера я вышла из дома. Снег всё ещё лежал на улицах, но небо было чистым, звёздным. Я подняла голову и посмотрела на звёзды — те же самые, что видели мои подруги в ту ночь, когда вылетели. Или не видели. Я не знала.

Я села в такси и назвала адрес ресторана.

По дороге я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения всё так же висели непрочитанными. Я написала ещё одно: «Я иду на корпоратив. В синем платье. Как вы и хотели. Я знаю, вы придёте. Вы обещали».

Сообщение ушло в пустоту.

Я убрала телефон, посмотрела в окно. Огни города проплывали мимо, разноцветные, яркие, живые. Где-то там, в ресторане, меня ждали люди. Где-то там, над океаном, возможно, всё ещё шли поиски. А я сидела в такси, в красивом платье, с идеальным макияжем, и ехала туда, где должна была делать вид, что живу.

Потому что если я не буду делать вид, я перестану жить совсем.

Я закрыла глаза и представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они рядом, что они идут со мной, что они смеются и говорят: «Всё будет хорошо. Ты справишься».

— Я справлюсь, — прошептала я.

Такси остановилось у ресторана. Я вышла, поправила платье, сделала глубокий вдох и пошла к входу.

Впереди был вечер, который я не хотела проводить. Но я знала, что должна.

Ради них. Ради себя. Ради жизни, которая, возможно, всё ещё имела смысл.

Ресторан встретил меня приглушённым светом, запахом цветов и шампанского, и тихой музыкой, которая лилась из невидимых динамиков. Я остановилась на пороге, и на мгновение мне показалось, что я попала в чужой сон — слишком красиво, слишком празднично, слишком ненастояще.

Всё было украшено в серебристо-голубых тонах. На столах — высокие вазы с белыми розами и гипсофилой, на стенах — гирлянды из искусственного снега и хрустальные подвески, которые переливались в свете софитов. Сцена была оформлена как зимний сад: белые ветки, серебряные шары, светодиодные свечи, которые мерцали, создавая иллюзию живого огня. В углу стояла ёлка — огромная, до потолка, вся в серебре и синем, с огромной звездой на макушке.

Я смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри всё сжимается. Всё здесь было продумано до мелочей, всё кричало о празднике, о радости, о новой жизни, которая начинается с новым годом. Но для меня это был просто декор. Бутафория. Фальшивка, за которой пряталась пустота.

— Инга! — Оксана подлетела ко мне, сверкая улыбкой и стразами на платье. — Какая ты красивая! Синий тебе очень идёт.

— Спасибо, — я выдавила улыбку, чувствуя, как мышцы лица напрягаются от усилия.

— Проходи, проходи! Шампанское на столиках у входа. Мы с девочками заняли столик у окна, присоединяйся!

Я кивнула, взяла с подноса бокал с шампанским и сделала глоток. Пузырьки обожгли горло, и я поморщилась. Я не любила шампанское — оно всегда казалось мне слишком приторным, слишком легкомысленным. Но сегодня оно было нужно. Чтобы расслабиться. Чтобы не думать. Чтобы просто быть здесь, среди этих людей, и делать вид, что я такая же, как они.

Я прошла в зал, лавируя между столиками. Везде были знакомые лица — коллеги из моего и соседних отделов, начальники департаментов, какие-то люди, которых я видела впервые, но которые, судя по всему, имели отношение к компании. Все они улыбались, смеялись, обнимались, говорили что-то друг другу, и их голоса сливались в общий гул, который давил на уши, на голову, на сердце.

Я села за столик, который указала Оксана. Рядом были Света из бухгалтерии, Лена из секретариата, Антон и ещё несколько человек, которых я знала только по лицам. Они о чём-то говорили, смеялись, но я не вслушивалась. Я смотрела на белую скатерть, на бокалы, которые стояли передо мной, на свои руки, которые лежали на коленях, и думала о том, что сейчас делают мои подруги.

Варя, наверное, в аэропорту. Кристина и Оля — дома, смотрят новости. Даша — пытается восстановить документы. А Маша, Женя и Лера...

Я не могла закончить эту мысль. Я просто не могла.

— Инга, ты чего такая скучная? — Света наклонилась ко мне, и я почувствовала запах её духов — сладких, приторных, слишком громких. — Праздник же! Расслабься!

— Я расслабляюсь, — сказала я, хотя это было неправдой.

— Выпей ещё шампанского, — она пододвинула ко мне бокал, который я уже опустошила. — Быстро веселее станет.

Я взяла бокал, сделала глоток. Пузырьки снова обожгли горло, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Не то тепло, которое согревает, а то, которое затуманивает сознание, делает мир мягче, размытее.

— Инга, а правда, что ты с нашим начальником... — начала Света, но я перебила её.

— Мы работаем, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Вместе работаем. Проект.

— Да я ничего, я просто спросила, — Света отодвинулась, обиженно поджав губы. — Ты такая нервная в последнее время.

Я хотела сказать ей, что у меня есть причины быть нервной. Хотела сказать, что если бы её подруги пропали над океаном, она была бы не нервной, а мёртвой. Но я промолчала. Не имело смысла. Они не поймут. Никто из них не поймёт.

Я допила шампанское и поставила бокал на стол. В голове слегка шумело, но мысли оставались ясными — слишком ясными. Я хотела забыться, хотя бы на несколько часов, но память была сильнее алкоголя. Она возвращала меня к тому вечеру в кафе, к смеху подруг, к их лицам, к их голосам, которые я никогда больше не услышу.

Я встала из-за стола и пошла к выходу. Мне нужно было выйти, вдохнуть свежего воздуха, успокоиться. Но на полпути я остановилась.

Он вошёл.

Я увидела Кирилла в тот момент, когда он появился в дверях, и на секунду перестала дышать. Я привыкла видеть его в офисе — в строгих костюмах, с галстуком, с выражением сосредоточенности на лице. Но сегодня он был другим.

На нём был тёмно-серый костюм, без галстука, с расстёгнутым воротом белой рубашки. Волосы, обычно зачёсанные назад, были слегка взлохмачены, будто он провёл по ним рукой перед выходом. Он выглядел... обычным. Не начальником, не Змеем Горынычем, а просто мужчиной, который пришёл на праздник.

Он оглядел зал, и наши взгляды встретились. Я не отвела глаз, и он не отвёл. Несколько секунд мы смотрели друг на друга сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь этот фальшивый праздничный свет. А потом он улыбнулся — едва заметно, уголками губ — и пошёл в мою сторону.

Я не знала, почему не двинулась с места. Почему не вернулась к столику, не сделала вид, что ничего не произошло. Я стояла и ждала.

— Добрый вечер, — сказал он, подходя. Голос его звучал ровно, но в глазах я увидела что-то, чего не видела раньше. Не спокойствие, не усталость. Что-то тёплое.

— Добрый, — ответила я.

— Вы пришли, — он сказал это так, будто не ожидал. Или будто боялся, что не приду.

— Вы сказали, что моё присутствие обязательно, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Я рад, что вы здесь, — он не стал оправдываться. Просто сказал то, что думал.

Мы стояли друг напротив друга, и я не знала, что говорить. Обычно в офисе у нас были темы — работа, документы, проекты. Но здесь, в этом зале, под эту музыку, при этом свете, всё было иначе. Я видела его не начальником, а просто человеком. И это сбивало с толку.

— Хотите шампанского? — спросил он, кивнув на поднос, который проносила мимо официантка.

— Я уже пила, — я покачала головой. — Голова кружится.

— Тогда, может быть, воды? Или сок?

— Воды, — я удивилась, что он предлагает, что заботится.

Он подозвал официантку, взял для меня бутылку минеральной воды, для себя — бокал красного вина. Мы отошли к окну, где было немного тише, и я сделала глоток воды, чувствуя, как холод успокаивает.

— Вы сегодня красивая, — сказал он, и я поперхнулась.

— Что? — я посмотрела на него, не веря своим ушам.

— Ваше платье, — он не отводил взгляда. — Оно вам идёт. Синий — ваш цвет.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Кирилл Сергеевич, мой начальник, человек, который за два года не сказал ни одного комплимента, вдруг говорит, что синий — мой цвет. Это было так неожиданно, так странно, что я растерялась.

— Спасибо, — выдавила я наконец. — Я... я купила его на корпоратив.

— Хороший выбор, — он сделал глоток вина, и я заметила, как его кадык движется. Обычное, человеческое движение, которое я никогда не замечала раньше.

Мы замолчали. Я смотрела в окно на заснеженную улицу, на фонари, которые горели жёлтым светом, на редких прохожих, которые куда-то шли, что-то праздновали, чему-то радовались. Кирилл стоял рядом, и я чувствовала его присутствие — спокойное, тёплое, ненавязчивое.

— Как вы? — спросил он тихо. — Сегодня.

Я знала, что он спрашивает не о том, как я себя чувствую на корпоративе. Он спрашивал о главном. О том, что не отпускало меня ни на минуту.

— Нормально, — ответила я, но он не поверил.

— Вы пьёте воду, хотя должны пить шампанское. Вы стоите у окна, хотя должны танцевать. Вы улыбаетесь, но ваши глаза не улыбаются.

Я посмотрела на него, и вдруг поняла, что он видит. Видит меня настоящую — не ту, которая надела красивое платье и сделала макияж, а ту, которая внутри, которая всё ещё сидит в аэропорту и ждёт новостей, которые не приходят.

— Я не могу забыть, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Даже здесь. Даже сейчас. Я смотрю на этих людей, и мне кажется, что я смотрю на них из-за стекла. Они живые, а я... я просто существую.

Он молчал, и я была благодарна ему за это молчание. Он не говорил «всё будет хорошо», не пытался утешить дежурными фразами. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

— Помните, вы говорили, что работа не даёт вам сойти с ума? — спросил он наконец.

— Помню.

— Может быть, сегодня вам нужно не работать, а просто... быть здесь. Не думать о том, что вы должны чувствовать. Просто чувствовать то, что чувствуете.

— А что я чувствую? — я посмотрела на него, и в глазах моих стояли слёзы.

— Не знаю, — он покачал головой. — Но вы имеете право чувствовать что угодно. Даже если это не то, что от вас ждут.

Я смотрела на него, и где-то внутри, в самом глубоком месте, что-то шевельнулось. Не облегчение — скорее, разрешение. Разрешение быть собой. Не играть роль счастливой девушки на корпоративе, а просто быть той, кто я есть. Злой, испуганной, потерянной.

— Спасибо, — сказала я, и впервые за этот вечер улыбнулась искренне.

Он улыбнулся в ответ, и я увидела, как его лицо меняется. В этой улыбке не было ничего от начальника. Только тепло. Только человечность. Только что-то, что я боялась назвать.

— Пойдёмте, — сказал он, протягивая руку. — Потанцуем.

Я посмотрела на его руку — широкую ладонь, длинные пальцы, которые я видела сотни раз, когда он подписывал документы или листал бумаги. Но сейчас эта рука была другой. Она приглашала. Она предлагала.

— Я не умею танцевать, — сказала я, но это была неправда. Просто я боялась.

— Я тоже, — он усмехнулся. — Но здесь все не умеют. Смотрите.

Я оглянулась на танцпол. Пары кружились под медленную музыку, и никто не смотрел на других. Все были заняты собой, своими движениями, своими мыслями.

— Хорошо, — я положила свою ладонь в его.

Он повёл меня на танцпол, и я шла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что со мной? Это просто танец. Просто начальник пригласил подчинённую на корпоративе. Здесь нет ничего особенного.

Но когда он повернулся ко мне и положил руку на талию, я поняла, что это особенное. Его рука была тёплой, и я чувствовала её даже через ткань платья. Она лежала не начальнически — не сухо, не официально, а живо, бережно, будто я была чем-то хрупким, что нужно сохранить.

Я положила руку ему на плечо, и мы начали двигаться. Музыка была медленной, тягучей, и мы двигались в такт, не глядя друг на друга, но чувствуя каждое движение.

— Вы не кусаетесь, — сказала я, и он удивился.

— Что?

— В смысле, вы не такой, каким я вас представляла, — я попыталась объяснить, но слова путались. — В офисе вы всегда... другой. А здесь...

— Здесь я просто человек, — закончил он за меня. — Который тоже иногда хочет танцевать.

Мы замолчали. Я чувствовала его дыхание, тёплое, спокойное. Чувствовала, как его рука слегка сжимает мою талию, когда мы поворачиваемся. Чувствовала, как его пальцы сжимают мою ладонь, и это было не больно, а приятно — ощущать, что меня держат, что меня не отпустят.

— Инга, — он произнёс моё имя тихо, почти шёпотом, и я подняла голову.

Наши глаза встретились. Я увидела его лицо так близко, как никогда раньше — серые глаза, в которых отражались огни зала, лёгкие морщинки у уголков, которые я раньше не замечала, губы, которые были так близко, что я чувствовала их тепло.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Я знаю, как вам тяжело. Но вы здесь. Вы держитесь. Это многого стоит.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, потому что я вдруг поняла, что не хочу, чтобы этот танец заканчивался. Что мне хорошо здесь, в его руках, под эту музыку, при этом свете. Что впервые за эти дни я чувствую себя не просто существующей, а живой.

Музыка стихла, и мы остановились. Он убрал руку с моей талии, но не сразу — на мгновение задержался, будто не хотел отпускать. Я опустила руку с его плеча, и мы стояли друг напротив друга, не зная, что делать дальше.

— Спасибо, — сказала я, и в этом «спасибо» было больше, чем благодарность за танец.

— Пожалуйста, — он улыбнулся, и я увидела, как его глаза теплеют.

Мы вернулись к столику, и я села, чувствуя, как колотится сердце. Света посмотрела на меня с любопытством, но ничего не сказала. Я взяла бокал с водой, сделала глоток, но вода не остудила жар, который разливался по телу.

Кирилл сел напротив, и я смотрела на него, на его руки, которые лежали на столе, на его пальцы, которые только что держали меня. Я думала о том, что этот человек, которого я ненавидела, которого боялась, которого считала монстром, оказался просто одиноким. Таким же одиноким, как я.

— Вы хотели сказать что-то про проект? — спросила я, чтобы нарушить молчание. — В начале, когда вы подошли.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или разочарование.

— Это подождёт, — сказал он. — Сегодня не рабочий вечер.

— А что тогда? — спросила я, и сама не знала, зачем спрашиваю.

Он помолчал, потом сказал:

— Я хотел убедиться, что вы в порядке. И, кажется, я ошибся.

— В каком смысле?

— Вы не в порядке, — он говорил тихо, чтобы никто не слышал. — Но вы здесь. Вы танцуете. Вы улыбаетесь. Это уже победа.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то меняется. Барьеры, которые я выстроила за два года, рушились один за другим. Я больше не видела в нём врага. Я видела союзника. Человека, который понимает, который не требует, который просто принимает.

— Спасибо, — сказала я снова, и это слово начинало терять смысл, но я не знала, как ещё выразить то, что чувствую.

— Не за что, — он поднял бокал с вином. — За вас, Инга. За то, что вы держитесь.

Я подняла свой бокал с водой, и мы чокнулись. Стекло звонко ударилось о стекло, и на мгновение мне показалось, что этот звук разбил что-то — не только тишину между нами, но и ту стену, которая была между нами все эти два года.

Я сделала глоток воды, и она показалась мне сладкой, как вино. Или это было не вода. Это было что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.

Вечер продолжался. Мы говорили о работе, о музыке, о погоде. Обо всём, что не имело значения, и ни о чём, что было по-настоящему важно. Но в этих разговорах я чувствовала, как напряжение уходит, как я начинаю дышать глубже, как мир перестаёт быть серым и безликим.

Кирилл сидел напротив, и я смотрела на него и думала о том, что жизнь продолжается. Что даже когда всё рушится, находятся люди, которые подставляют плечо. Которые не задают вопросов. Которые просто рядом.

Я не знала, что будет завтра. Не знала, придут ли новости, найдут ли самолёт, увидят ли мои подруги ещё когда-нибудь этот мир. Но сегодня, здесь, в этом зале, под эту музыку, при этом свете, я чувствовала себя живой. Впервые за долгое время.

И этого было достаточно.

Вечер тянулся медленно, как патока, но вместе с тем каждая минута пролетала быстрее, чем я успевала её осознать. Мы с Кириллом сидели за столиком, говорили о том, о сём, и я впервые за долгое время чувствовала, как напряжение отпускает. Не полностью — оно всегда было со мной, этот тугой узел в солнечном сплетении, который напоминал о том, что где-то там, над океаном, продолжается поисковая операция, что мои подруги до сих пор не найдены, что жизнь замерла в ожидании. Но здесь, в этом зале, под приглушённый свет софитов и тихую музыку, узел чуть ослабевал.

Кирилл рассказывал о какой-то рабочей истории — что-то про прошлогодний корпоратив, где кто-то из руководства перепутал кабинеты и забрёл в женский туалет. Я слушала и улыбалась, и улыбка получалась почти настоящей. Он был другим сегодня. Не начальником, который отдаёт приказы и требует отчётов, а просто мужчиной, который сидит напротив, держит в руке бокал с вином и рассказывает смешные истории, чтобы разрядить обстановку.

Я смотрела на его руки — сильные, ухоженные, с длинными пальцами, которые я видела сотни раз, когда он подписывал документы или листал бумаги. Но сейчас эти руки лежали на столе спокойно, расслабленно, и я вдруг подумала о том, как они держали меня во время танца. Твёрдо, но бережно. Уверенно, но нежно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и отвела взгляд.

— Хотите выйти? — спросил он, заметив, что я смотрю в окно.

— На улицу? — я посмотрела на его лицо, освещённое мягким светом.

— На балкон. Там, говорят, открытая терраса. Можно подышать свежим воздухом.

Я кивнула. В зале становилось душно — слишком много людей, слишком много духов, слишком много фальшивых улыбок и громкого смеха. Мне нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, почувствовать, что я ещё жива.

Мы встали, и он пропустил меня вперёд. Я чувствовала его руку на пояснице — лёгкое прикосновение, которое могло быть случайным, но почему-то мне казалось, что нет. Мы прошли через весь зал, мимо столиков, где сидели наши коллеги, и я видела, как они провожают нас взглядами. Света что-то прошептала Оксане, и та улыбнулась. Мне было всё равно.

Балкон оказался большой открытой террасой с коваными перилами и несколькими столиками. Здесь было пусто — все предпочитали тепло и музыку, а не холод и тишину. Над головой висели гирлянды, которые мерцали мягким золотистым светом, и я увидела звёзды — яркие, холодные, такие далёкие.

Я подошла к перилам, оперлась на них руками. Ночной город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Снег искрился под фонарями, и воздух был таким чистым, что казалось, можно разглядеть каждую снежинку.

— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Да, — он встал рядом, тоже оперся на перила, и я чувствовала его плечо рядом, почти касаясь. — Я люблю этот город ночью. Когда он засыпает, становится видно, какой он на самом деле.

— Какой?

— Одинокий, — он помолчал. — Но красивый. Как человек, который привык быть один.

Я посмотрела на него. Его лицо было повёрнуто к городу, и я видела профиль — чёткий, мужественный, с лёгкой небритостью, которую я раньше не замечала. Он смотрел на огни, и в его глазах отражались звёзды.

— Вы часто бываете один? — спросила я.

— Последние два года — да, — он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. — После того как жена ушла.

Я молчала, давая ему возможность говорить или замолчать. Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет рассказать. Не потому, что я спрашивала. А потому, что ему нужно было выговориться. Так же, как мне.

— Мы прожили вместе семь лет, — начал он, и голос его стал тише, будто он рассказывал не мне, а самому себе. — Познакомились на пятом курсе, поженились сразу после университета. Думали, что всё будет хорошо. Работа, семья, ребёнок. Всё, как у всех.

Он замолчал, и я смотрела на его руки, которые сжимали перила.

— Я много работал, — продолжал он. — Сначала в маленькой фирме, потом перешёл в нашу компанию, получил повышение. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, даю сыну будущее. А она... она ждала. Ждала, что я буду дома к ужину. Что я буду в выходные с ними. Что я запомню годовщину свадьбы.

— Запомнили? — спросила я тихо.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я работал. В тот день был срочный проект, и я остался в офисе. Пришёл домой в двенадцатом часу, а на столе лежала записка. «Прости. Я больше не могу».

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Я вспомнила свои дни рождения, которые я встречала в офисе, потому что «было срочно». Вспомнила, как злилась на него, на этого человека, который стоял сейчас рядом и рассказывал о том, как его жизнь рассыпалась из-за той же самой работы.

— Я не искал её, — сказал он. — Не звонил, не уговаривал вернуться. Может, зря. Но я думал, что если она ушла, значит, так надо. Что я не дал ей того, что она хотела. Не умел давать.

— А сын? — спросила я.

— Он остался со мной. Ему было четыре. Сначала было тяжело — я не знал, как менять подгузники, как готовить, как укладывать спать. Но потом привык. Мы привыкли друг к другу. Он у меня умный мальчик, очень похож на мать.

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы сжимают перила сильнее.

— Работа стала моим спасением, — сказал он. — Когда всё рушилось, когда я не знал, как жить дальше, я приходил в офис и работал. Днём, ночью, в выходные. Если я работал, я не думал. Не вспоминал. Не чувствовал.

Я смотрела на него, и вдруг поняла, что мы похожи. Мы оба прятались за работой от боли, от одиночества, от жизни, которая не складывалась так, как мы хотели. Он — после того, как ушла жена. Я — после того, как пропали подруги.

— Я тоже, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я тоже прихожу в офис, чтобы не думать. Чтобы не сходить с ума.

Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я увидела в его взгляде понимание — не жалость, не сочувствие, а именно понимание. Он знал, что я чувствую. Потому что чувствовал то же самое.

— Расскажите о них, — попросил он тихо. — О ваших подругах.

Я закрыла глаза. Передо мной встали их лица — такие живые, такие близкие, такие недосягаемые.

— Маша — самая громкая из нас, — начала я, и голос мой стал тише. — Она всегда смеётся первой, всегда организует всех, всегда знает, что делать. Мы познакомились в институте, сидели за одной партой. Она помогала мне с курсовыми, а я — с парнями. У неё всегда были проблемы с ними, она слишком много требовала.

Я улыбнулась, вспомнив, как Маша рассказывала о своих неудачных свиданиях, как мы пили вино и придумывали идеального мужчину, который никогда не существовал.

— Женя — самая романтичная, — продолжала я. — Она верит в судьбу, в знаки, в то, что всё случается не случайно. Она пишет стихи, хотя никому не показывает. Я случайно нашла её тетрадь, когда мы жили в общаге. Она тогда чуть меня не убила.

Я рассмеялась, и смех мой прозвучал горько, потому что я вспомнила, как Женя выхватывала у меня тетрадь, как краснела, как говорила, что это не её, что она просто переписывала для подруги.

— А Лера — самая весёлая, — мой голос снова дрогнул. — Она всегда может рассмешить, даже когда всё плохо. Она говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Что нужно смеяться, танцевать, любить. Она... она должна была лететь на этот отдых, чтобы наконец отдохнуть. У неё был тяжёлый год.

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не хотела плакать. Не здесь, не сейчас. Но они были слишком близко, эти слёзы, и я не могла их сдержать.

— А вы, — тихо сказал Кирилл. — Вы — какая?

Я посмотрела на него, удивлённая вопросом.

— Я? — я задумалась. — Я — та, кто остался. Кто не полетел. Кто сидит здесь, на корпоративе, в красивом платье, и рассказывает о подругах, которых, возможно, больше нет.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я почувствовала, как они повисли в воздухе, тяжёлые, горькие, невыносимые.

— Не говорите так, — он коснулся моей руки, и я вздрогнула от этого прикосновения. — Вы не знаете.

— Никто не знает, — я покачала головой. — Но с каждым днём надежды всё меньше. Поиски продолжаются, но обломков нет. Самолёт просто исчез. Как будто его никогда не было.

— И вы чувствуете вину, — он сказал это не как вопрос, а как утверждение.

— Конечно, — я посмотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я должна была быть с ними. Я должна была лететь. Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось. Может быть, они бы задержались, опоздали, не сели на этот рейс. Может быть...

— Не мучайте себя, — он шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. — Вы не могли знать. Никто не мог.

— Но я осталась из-за вас! — я почти выкрикнула эти слова, и они повисли между нами, острые, как лезвие. — Вы сказали, что специально заставили меня остаться. Вы не хотели, чтобы я улетала. И я осталась. А они полетели. И теперь...

Я не могла закончить. Рыдания душили меня, и я закрыла лицо руками, чтобы он не видел, как я плачу. Но он видел. Он всё видел.

— Инга, — он произнёс моё имя, и в его голосе было столько боли, что я подняла голову.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его лицо было бледным, глаза — тёмными, и я увидела в них то, что не видела раньше. Не усталость, не спокойствие. Страх. Настоящий, живой страх.

— Если бы вы полетели, — сказал он, и голос его дрожал, — если бы вы были на том самолёте, я бы сейчас... я бы не сидел здесь. Я бы искал вас. Я бы обзванивал больницы, аэропорты, морги. Я бы не спал, не ел, не работал. Я бы сошёл с ума.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Я не знаю, что бы я делал, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не знаю, смог бы я работать, дышать, жить. Потому что вы... вы стали для меня кем-то, без кого я не представляю этот офис, этот город, эту жизнь.

Он замолчал. Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я боялась пошевелиться, боялась, что если сделаю хоть одно движение, этот момент рассыплется, как стекло, которое разбилось в моём сне.

— Я не знаю, когда это началось, — сказал он тихо. — Может быть, когда вы в первый раз накричали на меня за несправедливое повышение. Или когда вы остались в новогоднюю ночь, чтобы доделать отчёты. Или когда я увидел вас в аэропорту, такую потерянную. Я не знаю. Но я знаю, что вы — единственная причина, по которой я прихожу в этот офис каждое утро.

Я не могла дышать. Воздух, такой холодный, такой чистый, вдруг стал тяжёлым, и я чувствовала только его — его близость, его тепло, его слова, которые переворачивали всё, что я знала о нас.

— Я не хотел, чтобы вы улетали, — он сделал шаг, и теперь нас разделяли сантиметры. — Не потому, что мне нужен был сотрудник. Не потому, что проект был важен. А потому, что я боялся, что вы не вернётесь. Что вы встретите там кого-то, что вы поймёте, что здесь вас ничего не держит. И я останусь один.

— Кирилл... — я произнесла его имя впервые. Не Кирилл Сергеевич, не начальник, а просто Кирилл. Имя оказалось тёплым, родным, будто я произносила его всю жизнь.

— Я знаю, что сейчас не время, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я знаю, что вы переживаете, что вы не можете думать ни о чём, кроме подруг. Я знаю, что я — последний человек, которого вы хотите сейчас видеть. Но я не могу молчать. Я не могу делать вид, что вы для меня просто сотрудница. Потому что это неправда.

Он замолчал. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез. Не было звёзд, не было города, не было корпоратива, не было пропавшего самолёта. Был только он. Стоящий передо мной, с дрожащими руками и глазами, в которых я видела своё отражение.

Я не знала, что чувствую. Слишком много всего навалилось в эти дни — страх, боль, надежда, отчаяние. И теперь ещё это. Его слова, которые переворачивали всё с ног на голову.

Но я знала одно: когда я с ним, мне легче. Когда он рядом, я чувствую себя не такой потерянной. Когда он смотрит на меня, я чувствую, что живу.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, слегка шершавой от небритости, и я почувствовала, как он вздрогнул от моего прикосновения.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сейчас... сейчас я не хочу быть одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, страх.

— Инга, — он произнёс моё имя, и это было похоже на молитву.

Я сделала шаг вперёд. Или он сделал шаг. Я не знаю. Но вдруг мы оказались так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не отталкивай меня.

Я не оттолкнула. Я поднялась на цыпочки, и он наклонился, и наши губы встретились.

Поцелуй был мягким, осторожным, будто он боялся меня сломать. Я чувствовала вкус его губ — вина и мороза, чувствовала его руки, которые обхватили мою талию, притягивая ближе. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт моему.

В этом поцелуе не было страсти. Было что-то другое — тихое, глубокое, настоящее. Обещание. Или надежда. Я не знала. Но я знала, что впервые за долгое время я чувствую себя не просто существующей, а живой.

Он отстранился первым, но не убрал рук. Я смотрела в его глаза, и они были близко-близко, серые, как зимнее небо, но тёплые, как огонь.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен был...

— Не извиняйся, — я коснулась его губ пальцами, останавливая. — Не надо.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрыл глаза.

— Я боялся, что ты меня оттолкнёшь, — сказал он. — Что я всё испортил.

— Ты ничего не испортил, — я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Лёд, который сковал моё сердце в тот день, когда я узнала о пропавшем самолёте, начал таять. Не полностью — я не могла позволить себе быть счастливой, когда мои подруги пропали. Но трещина пошла. И через неё пробивался свет.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звёзды. Я чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца, и мне казалось, что впервые за эти дни я могу дышать полной грудью.

— Что теперь будет? — спросила я тихо.

— Не знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Но что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Не в то, что всё будет хорошо. Не в то, что подруги найдутся. А в то, что я не одна. Что есть человек, который будет рядом, что бы ни случилось.

И в этот момент, стоя на балконе под звёздами, в объятиях человека, которого я ещё вчера считала монстром, я почувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не надежда — я не смела надеяться. Но что-то другое, более хрупкое и более сильное одновременно.

Желание жить.

Мы вернулись в зал, когда музыка стихла. Я чувствовала его руку на своей спине, и это прикосновение согревало. Коллеги смотрели на нас, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Мне было всё равно.

Мы сели за столик, и он налил мне воды. Я сделала глоток, и вода показалась сладкой, как вино.

— Инга, — он взял меня за руку под столом, сжал пальцы. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Если нужно будет искать адвокатов, детективов, связи — я найду. Если нужно будет ехать туда, где ищут самолёт — я поеду. Ты не одна.

Я смотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были не слёзы боли. Другие. Те, которые плачут, когда понимают, что не одиноки.

— Спасибо, — сказала я, и это слово, которое я произносила сегодня много раз, вдруг обрело новый смысл.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет. Впервые за эти дни я увидела его улыбку — настоящую, без тени усталости и боли.

Вечер продолжался. Мы говорили о пустяках, смеялись над шутками, которые не были смешными, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни. Не к той, что была до — она осталась где-то там, в кафе, где мы выбирали тур. А к новой, другой, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли из ресторана. Снег перестал, и небо было чистым, усыпанным звёздами. Кирилл взял меня за руку, и мы пошли по заснеженной улице, не говоря ни слова.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он, когда мы дошли до его машины.

— Хорошо, — я села на пассажирское сиденье, и он закрыл дверь.

В машине было тепло, пахло кожей и его парфюмом — деревом и цитрусами. Я смотрела, как он ведёт — сосредоточенно, спокойно, и думала о том, что совсем не знаю этого человека. Но хочу узнать.

Мы остановились у моего дома, и я не спешила выходить. Мы сидели в тишине, и она не была тяжёлой.

— Спасибо за вечер, — сказала я.

— Спасибо тебе, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо в свете фонаря. — За то, что поверила. За то, что не оттолкнула.

Я улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щёку.

— До завтра, — сказала я.

— До завтра, — ответил он.

Я вышла из машины, прошла к подъезду. Обернулась — он смотрел мне вслед, и я увидела, как его губы шевелятся, будто он что-то говорит. Я не услышала, но поняла.

«Я здесь. Я рядом».

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Квартира встретила меня тишиной, но теперь эта тишина не была пустой. Я прошла на кухню, заварила чай, села на подоконник.

За окном светились звёзды. Где-то там, над океаном, возможно, тоже были звёзды. И мои подруги, может быть, смотрели на них.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я танцевала. И целовалась. С тем самым начальником, которого ненавидела. Вы бы смеялись. Я знаю. Мне вас так не хватает».

Я нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я смотрела на экран и улыбалась. Потому что впервые за долгое время я позволила себе жить. Не просто существовать, а жить. И я знала, что они бы этого хотели.

Где бы они ни были.

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Не в квартиру — в голову. Глухой, тяжёлый стук, который отдавался в висках и не давал дышать. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где я и что со мной.

Потом всё вернулось.

Балкон. Звёзды. Его руки на моей талии. Поцелуй.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как кровь приливает к щекам. Что я наделала? Я поцеловала начальника. На корпоративе. При всех. Нет, не при всех — на балконе, никто не видел. Но это не меняло сути. Я поцеловала Кирилла Сергеевича. Человека, которого ненавидела два года. Человека, который заставил меня остаться. Человека, из-за которого...

Я не могла закончить эту мысль. Слишком много всего навалилось сразу — стыд, растерянность, страх. И где-то глубоко, под всем этим, что-то ещё. Тёплое, пугающее, то, что я не хотела в себе признавать.

Я посмотрела на телефон. Несколько сообщений от Вари, одно от Кристины, пропущенный звонок от мамы Маши. Я открыла чат с Варей, и сердце упало.

«Инга, новости плохие. Поиски приостановили. Говорят, если через месяц ничего не найдут, пассажиров объявят пропавшими без вести. Я в аэропорту. Родители Маши не уходят. Все в шоке. Позвони, когда сможешь».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я набрала номер Вари. Она ответила после первого гудка.

— Ты прочитала? — голос её был глухим, будто она плакала или не спала несколько дней.

— Да, — я сжала телефон, чувствуя, как дрожат руки. — Что это значит?

— Это значит, что они прекращают поиски, — Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Официально — до лучших погодных условий. Но все понимают, что это конец. Если за месяц ничего не найдут, самолёт признают пропавшим без вести, а пассажиров...

Она не договорила, но я поняла. Пассажиров признают погибшими. Моих подруг признают погибшими.

— Не может быть, — прошептала я. — Они не могут просто так взять и прекратить. Люди там, на дне, ждут. Они...

— Инга, — голос Вари стал тише, — прошло уже почти три недели. Обломков не нашли. Сигналов нет. Ничего. Даже чёрный ящик не могут найти. Я не знаю, что ещё можно сделать.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Я смотрела на стену напротив, на которой висела фотография — мы все шесть, на даче у Машиных родителей, смеёмся, обнявшись, и жизнь кажется бесконечной.

— Я приеду в аэропорт, — сказала я, хотя не знала, смогу ли встать с кровати.

— Не надо, — Варя вздохнула. — Здесь сейчас... тяжело. Родители Маши кричат на представителей авиакомпании, кто-то плачет, кто-то просто сидит и молчит. Я не знаю, чем я могу помочь.

— Ты можешь быть там, — сказала я. — Это уже помощь.

— Наверное, — она помолчала. — А ты как? Вчера был корпоратив? Я звонила, но ты не ответила.

— Да, — я провела рукой по лицу, стирая слёзы. — Я была... занята.

— Всё в порядке? — в голосе Вари появилось беспокойство.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я не знаю, что со мной происходит.

— Инга, ты меня пугаешь, — Варя говорила тихо, но в её голосе я слышала напряжение. — Что случилось?

Я закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо. Серые глаза, тёплая улыбка, руки, которые держали меня так бережно.

— Я поцеловала начальника, — сказала я, и эти слова прозвучали так нелепо, так неуместно на фоне того, что происходило вокруг.

— Что?! — Варя, кажется, забыла о своём горе на секунду. — Того самого? Змея Горыныча?

— Его, — я чувствовала, как щёки заливает румянец. — Вчера на корпоративе. Мы вышли на балкон, разговорились, и...

— И ты его поцеловала, — закончила за меня Варя.

— Да, — я вздохнула. — Я не знаю, зачем. Нет, знаю. Мне было хорошо с ним. Спокойно. Он понимает. Он... он сказал, что если бы я полетела на том самолёте, он бы искал меня и не смог бы работать. Что я стала для него кем-то важным.

В трубке повисла тишина. Я слышала, как Варя дышит, и боялась, что она скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир, который начал строиться внутри меня.

— Инга, — наконец сказала она, и голос её был мягким, — я рада, что у тебя есть кто-то, кто поддерживает. Правда. Но будь осторожна. Сейчас ты очень уязвима. Ты можешь принять за чувства то, что на самом деле просто страх остаться одной.

— Я знаю, — я провела рукой по лицу. — Я тоже об этом думала. Но когда он рядом, мне легче. Я не знаю, что это — любовь или просто... спасение. Но мне легче.

— Тогда не торопись, — посоветовала Варя. — Дай себе время. Всему своё время.

— А у нас есть время? — спросила я, и в голосе моём прозвучала горечь. — Поиски прекращают. Через месяц их объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

— Потом будем жить, — голос Вари стал твёрже. — Как бы тяжело ни было, мы будем жить. Они бы этого хотели.

— Я знаю, — я снова заплакала, но теперь это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти дни, а те, что приносят облегчение. — Прости, я не могу сейчас приехать. Я не готова.

— Оставайся дома, — сказала Варя. — Я позвоню, если что-то изменится.

— Хорошо, — я сбросила вызов и откинулась на подушку.

За окном светало. Серый, мутный рассвет пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет свинца. Я смотрела на потолок и думала о том, что жизнь разделилась на две части. До и после. До — были подруги, смех, планы на будущее. После — тишина, ожидание, и этот странный, пугающий, но такой нужный мне человек.

Я встала, прошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали, когда я засыпала кофе, когда наливала кипяток, когда садилась за стол. Я смотрела на телефон, который лежал рядом, и боялась его касаться. Варя сказала, что поиски приостановлены. Через месяц их объявят пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё обрывается. Я написала новое:

«Девочки, я не знаю, прочитаете ли вы это когда-нибудь. Я не знаю, где вы. Но я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Я буду ждать. Всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон и пошла в душ. Горячая вода смывала слёзы, но не смывала чувство вины, которое разъедало меня изнутри. Как я могла целоваться с Кириллом, когда мои подруги пропали над океаном? Как я могла чувствовать что-то, кроме боли? Как я могла жить, когда они, возможно, уже не жили?

Я вышла из душа, закуталась в халат, села на кровать. Надо было ехать на работу. Надо было делать вид, что всё в порядке. Надо было встретиться с ним и не знать, куда девать глаза.

Я оделась медленно, механически, как робот. Джинсы, свитер, куртка. Всё то же, что и всегда. Но я чувствовала себя по-другому. Будто кто-то снял с меня старую кожу и надел новую, которая ещё не обмялась, не стала своей.

Выйдя из дома, я поймала такси и назвала адрес офиса. По дороге смотрела в окно на заснеженные улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что все они живут своей жизнью, не зная, что где-то над океаном до сих пор ищут самолёт. Или уже не ищут.

В офисе я появилась без пятнадцати девять. Прошла через турникет, поздоровалась с охранником, поднялась на лифте. Сердце колотилось, когда я шла по коридору к нашему отделу. Я боялась встретить его. Боялась, что увижу его лицо и не смогу сдержать слёз. Или, что ещё хуже, смогу — и он подумает, что мне всё равно.

Но в отделе было пусто. Только ёлка горела огнями, напоминая о празднике, который прошёл, о жизни, которая осталась где-то там, до.

Я села за свой стол, включила ноутбук, открыла почту. Писем было много — рабочих, срочных, не очень. Я начала отвечать на них, но слова не складывались, цифры путались, мысли уходили в сторону.

Я смотрела на дверь его кабинета. Стеклянная перегородка была прозрачной, и я видела, что внутри темно. Его не было. Или он не включал свет. Я не знала.

В десять пришли коллеги. Света, Оксана, Антон. Они шумели, смеялись, обсуждали вчерашний корпоратив. Я слышала, как Света говорит: «А вы видели, как Инга с начальником танцевала?» — и чувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Инга, ты сегодня какая-то бледная, — Оксана подошла ко мне, заглядывая в лицо. — Всё в порядке?

— Всё хорошо, — я выдавила улыбку. — Просто не выспалась.

— Корпоратив удался? — она улыбнулась, и в улыбке было что-то, что мне не понравилось. — Говорят, ты с Кириллом Сергеевичем весь вечер провела.

— Мы обсуждали работу, — я сказала это слишком быстро, слишком резко, и Оксана подняла бровь.

— Работу, — протянула она. — Ну-ну.

Она отошла, а я уставилась в монитор, чувствуя, как горят щёки. Что они обо мне думают? Что я сплю с начальником, чтобы получить повышение? Что я использую его, потому что мне тяжело одной? Или что я просто...

Я не хотела об этом думать. Я хотела работать. Но работа не шла.

В одиннадцать я услышала, как открывается дверь в кабинет. Я подняла голову и увидела его. Кирилл прошёл через отдел, не глядя по сторонам, и скрылся за дверью своего кабинета. Сердце заколотилось где-то в горле. Он был здесь. В нескольких метрах от меня. И я не знала, что делать.

Я сидела, смотрела на дверь и ждала. Ждала, что он выйдет, позовёт меня, скажет что-то. Но дверь не открывалась. Может быть, он ждал, что я приду сама? Может быть, он передумал? Может быть, вчерашнее было ошибкой?

В обед я не пошла в столовую. Сказала, что не голодна, и осталась за столом. Сидела, смотрела в окно на серое небо и думала о том, что Варя сейчас, наверное, в аэропорту, что родители Маши кричат на представителей авиакомпании, что кто-то плачет, кто-то молится, кто-то просто сидит и молчит.

Я достала телефон, открыла общий чат. Ничего нового. Мои сообщения так и висели непрочитанными.

Я набрала сообщение для Вари: «Как там?»

Она ответила почти сразу: «Тяжело. Приезжай, если сможешь. Нужна поддержка».

Я посмотрела на дверь кабинета, потом на часы. До конца рабочего дня оставалось четыре часа. Я могла уйти, сказав, что плохо себя чувствую. Но я боялась. Боялась, что если уйду, то не смогу вернуться. Не смогу смотреть ему в глаза.

Я написала Варе: «Не могу сейчас. Вечером приеду».

Она ответила: «Жду».

Я убрала телефон и снова уставилась в монитор. Цифры и буквы расплывались перед глазами, и я не видела их. Я видела только его лицо. Серые глаза, тёплую улыбку, руки, которые держали меня так бережно.

В три часа я услышала, как открывается дверь его кабинета. Я не подняла головы, делала вид, что сосредоточена на работе. Но я чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня, я знала.

— Инга, зайдите, пожалуйста, — голос его звучал ровно, спокойно, как всегда.

Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Прошла к его кабинету, открыла дверь. Он сидел за столом, руки лежали перед ним, и я заметила, что пальцы сжаты в замок — жест, который я видела у него только в моменты напряжения.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях, смотрела на стол, на бумаги, на ручку, которая лежала рядом. Всё, что угодно, только не на него.

— Инга, посмотрите на меня, — сказал он тихо.

Я подняла голову. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти.

— Я хотел извиниться, — сказал он, и я удивилась. — Если я перешёл границу вчера. Если вам было некомфортно. Если я...

— Нет, — я перебила его, потому что не могла слушать, как он извиняется за то, что было самым настоящим за последние дни. — Не надо извиняться.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела облегчение.

— Я не знаю, что ты чувствуешь, — он перешёл на «ты», и это было так неожиданно, что я вздрогнула. — Я не знаю, правильно ли это. Но я не хочу делать вид, что ничего не было.

Я молчала. Потому что он сказал то, что я боялась сказать себе.

— Я тоже, — наконец выдавила я. — Не хочу делать вид.

— Но ты избегаешь меня, — он сказал это не как обвинение, а как констатацию факта.

— Я не знаю, как себя вести, — призналась я. — Я не знаю, что теперь между нами. Ты — мой начальник. Это... это неправильно.

— Почему? — он наклонился вперёд, и я увидела, как его глаза потемнели. — Потому что мы работаем вместе? Потому что я старше? Потому что...

— Потому что мои подруги пропали, — я сказала это, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, горькие. — Потому что я не имею права чувствовать что-то, когда они там, над океаном, и никто не знает, живы они или нет.

Он замолчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется. Он понимал. Он всегда понимал.

— Я не прошу тебя забыть о них, — сказал он тихо. — Я не прошу тебя перестать чувствовать. Я прошу только об одном: не отталкивай меня. Позволь быть рядом.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего?

— Всего. Боюсь, что это — ошибка. Что я принимаю за чувства то, что на самом деле просто страх остаться одной. Что я обманываю себя. Что я обманываю тебя.

Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом. Я чувствовала его близость, его тепло, и это сбивало с толку.

— Давай не будем торопиться, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением. — Не будем спешить с выводами. Не будем называть это как-то. Просто... будем рядом. Когда тяжело. Когда страшно. Когда просто нужно, чтобы кто-то был.

— А если это ничего не значит? — спросила я. — Если я пойму, что это была просто слабость?

— Значит, поймёшь, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было боли. — Я не буду требовать от тебя ответов. Не сейчас. Когда придёт время.

Я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Он не давил. Не требовал. Он просто предлагал быть рядом. И это было то, что мне нужно.

— Хорошо, — сказала я. — Давай не торопиться.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как они сжимают мои.

— Как твои подруги? — спросил он тихо. — Есть новости?

Я покачала головой.

— Поиски приостановили. Если через месяц ничего не найдут, объявят пропавшими без вести.

— Мне жаль, — он сжал мою руку сильнее. — Это тяжело.

— Я не знаю, что делать, — призналась я. — Варя в аэропорту, родители Маши... они не уходят. А я сижу здесь и не могу заставить себя поехать.

— Ты не обязана быть там, — сказал он. — Каждый переживает по-своему. Если тебе нужно работать — работай. Если нужно плакать — плачь. Если нужно быть одной — будь одна. Но знай: я рядом.

Я посмотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — Иди работай. Если захочешь поговорить — я здесь.

Я встала, пошла к двери, но на пороге остановилась.

— Кирилл, — я произнесла его имя, и оно показалось мне правильным, нужным.

— Да? — он поднял голову.

— Спасибо, что не торопишь. Это важно для меня.

— Я понимаю, — он кивнул. — Иди.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь. Села за свой стол, и впервые за этот день смогла вздохнуть полной грудью.

Вечером я поехала в аэропорт. Варя встретила меня у входа, и мы обнялись, долго, крепко, не говоря ни слова.

— Ты как? — спросила она, когда мы отстранились.

— Держусь, — я посмотрела на её лицо — уставшее, бледное, с красными глазами. — А ты?

— Тоже, — она взяла меня за руку. — Пойдём. Родители Маши там, в зале. Они хотят с тобой поговорить.

Мы прошли в зал ожидания, где всё так же сидели люди, ждали новостей, которые не приходили. Родители Маши сидели на скамейке у окна, держались за руки и смотрели в одну точку.

— Здравствуйте, — я подошла, села рядом. Мать Маши повернулась ко мне, и я увидела её глаза — сухие, красные, с застывшей в них болью.

— Инга, — она взяла меня за руку. — Спасибо, что приехали.

— Как вы? — спросила я, хотя знала, что ответ будет.

— Мы держимся, — она говорила тихо, будто боялась, что её услышат. — Мы не теряем надежды. Они найдутся. Обязательно найдутся.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Сказать, что поиски приостановили? Что через месяц их объявят пропавшими без вести? Что надежды, возможно, больше нет?

Я не могла. Не сейчас.

— Они найдутся, — сказала я, и эти слова прозвучали фальшиво, но я не могла сказать иначе.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу, где зажигались огни. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, кто-то смотрел на те же звёзды, что и мы.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Я в аэропорту. С родителями Маши. Мы ждём. Не теряем надежды. Пожалуйста, вернитесь».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они живы. Что они вернутся. Что мы снова будем вместе.

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, вернитесь.

Варя взяла меня за руку, и мы сидели так, держась друг за друга, пока за окном не погасли последние огни.

Домой я вернулась поздно. Разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Как ты?»

Я набрала в ответ: «В аэропорту была. Тяжело. Но держусь».

Он ответил почти сразу: «Ты сильная. Я рядом».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри становится теплее. Не легче — тепло и лёгкость были разными вещами. Но тепло было. И этого было достаточно.

Я написала: «Спасибо. Спокойной ночи».

Он ответил: «Спокойной ночи. Увидимся завтра».

Я убрала телефон, допила чай, пошла в спальню. Легла в кровать, закрыла глаза. В голове крутились мысли — о подругах, о поисках, о Варе, о нём. Но они не пугали. Они были частью меня, частью этой новой жизни, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Я заметила это случайно. Утром, за завтраком, когда листала новостную ленту, надеясь найти хоть что-то о поисках. Раньше сообщения о пропавшем самолёте были в топе — первые строчки, крупные заголовки, горячие обсуждения. Теперь они ушли куда-то вниз, спрятались между сообщениями о политике, экономике, светских скандалах. Я пролистывала страницу за страницей, и чем дальше, тем сильнее сжималось сердце.

Вот сообщение о том, что в Госдуме приняли новый закон. Вот новость о том, что известный актёр разводится с женой. Вот статья о том, какие фильмы выходят в прокат в феврале. А о самолёте — ничего. Только если специально искать в поиске. Только если знать, что искать.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Мир живёт дальше. Люди просыпаются, пьют кофе, идут на работу, строят планы. Для них эта история уже не новость. Для них это просто строчка в ленте, которую можно пролистать. Для меня — вся жизнь.

Я отложила телефон, допила остывший кофе. За окном было серое февральское утро, снег таял, превращаясь в грязную кашу, и город казался уставшим, больным, как я. Три недели прошло с того вечера. Три недели ожидания, надежды, отчаяния. Три недели, за которые мир успел забыть о том, что триста человек исчезли над океаном.

Я оделась, вышла из дома. Решила не ехать в офис — взяла отгул, впервые за всё это время. Кирилл не возражал, только спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что да, просто нужно побыть с подругами. Он не стал спрашивать, с какими.

Кристина ждала меня в своей маленькой квартирке на окраине города. Она открыла дверь, и я увидела, как она изменилась за эти недели. Лицо осунулось, под глазами — тени, волосы тусклые, неухоженные. На ней был старый свитер, который она носила ещё в институте, и домашние тапки. Она выглядела так, будто не спала месяц.

— Проходи, — она отступила в сторону, пропуская меня. — Я чайник поставила.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь всё было по-прежнему — те же занавески, та же посуда, тот же запах корицы, который я помнила с институтских времён. Только на столе стояла фотография в рамке — они все вместе, на даче у Машиных родителей. Та самая, что стояла у меня на рабочем столе.

— Садись, — Кристина поставила передо мной чашку с чаем, села напротив. — Как ты?

— Нормально, — я сделала глоток, обожглась. — А ты?

— Тоже, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Вру. Не нормально. Совсем не нормально.

Мы сидели молча, пили чай, смотрели в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. Я думала о том, как мы сидели в этом кафе, выбирали тур, спорили, смеялись. Казалось, это было в другой жизни.

— Ты заметила? — спросила я. — Новости перестали писать. Совсем.

Кристина кивнула.

— Ещё неделю назад. Я каждый день смотрю, каждый день ищу. Сначала было много, потом всё меньше, а теперь... теперь только если специально искать.

— Мир живёт дальше, — сказала я, и голос мой прозвучал горько.

— А мы нет, — Кристина поставила чашку на стол, и я увидела, как дрожат её руки. — Мы застряли. В том дне. В том вечере. В аэропорту. Я до сих пор просыпаюсь и думаю, что они скоро позвонят. Что это была ошибка. Что самолёт сел в другом месте, и они просто не могут связаться.

— Я тоже, — я сжала чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. — Каждое утро. Проверяю телефон, смотрю на сообщения. Думаю, может, сегодня ответят.

— Не ответят, — Кристина покачала головой, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. — Я уже не надеюсь. Я не хочу, но я перестала надеяться.

— Не говори так, — я положила руку на её ладонь. — Нельзя терять надежду.

— А зачем она? — Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. — Зачем надеяться, если с каждым днём шансов всё меньше? Зачем верить, если они не верят? Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

— Потом будем жить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Как? — она вытерла слёзы, но они текли снова. — Как жить, когда они там, а мы здесь? Как жить, зная, что они, возможно... что их...

Она не договорила. Я обняла её, и мы сидели так, обнявшись, и плакали. Плакали о Маше, о Жене, о Лере, о всех, кто был на том самолёте. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет.

Когда слёзы кончились, мы отстранились. Кристина улыбнулась — слабо, но искренне.

— Прости, — сказала она. — Я обещала себе, что не буду плакать. Что буду держаться.

— Не надо держаться, — я покачала головой. — Не надо быть сильной. Не сейчас.

— А когда? — она вздохнула. — Когда уже можно будет? Через месяц? Через год? Никогда?

Я не знала ответа. Я сидела, смотрела на фотографию, где мы все вместе, смеёмся, обнявшись, и думала о том, что никогда — это слишком долго.

— Ты помнишь, как мы выбирали тур? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Помню, — Кристина улыбнулась, и в улыбке её появилось что-то тёплое. — Ты тогда сказала: «Потом сюрприз будет». А мы не хотели ждать.

— А ты не хотела лететь, — я тоже улыбнулась. — Говорила, что лучше дома остаться.

— И осталась, — она покачала головой. — В итоге осталась. Из-за какой-то дурацкой аварии.

— Это не дурацкая авария, — я сжала её руку. — Ты не виновата. Ты не могла знать.

— А ты? — она посмотрела на меня. — Ты виновата?

Я молчала. Виновата ли я? Если бы не работа, если бы не Кирилл, если бы я полетела с ними... Может быть, они бы опоздали. Может быть, не сели бы на этот рейс. Может быть, всё было бы иначе.

— Инга, — Кристина наклонилась ко мне, заглядывая в глаза. — Ты не должна себя винить. Слышишь? Ты осталась не по своей воле. Ты хотела лететь. Ты собиралась лететь. Это не твоя вина.

— Но если бы я...

— Никаких «если бы», — перебила она. — Мы не знаем, что было бы. Может быть, если бы ты полетела, они бы всё равно сели на этот рейс. Может быть, вы бы все были там. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем. И никогда не узнаем.

Я смотрела на неё, и внутри, в самом глубоком месте, что-то отпускало. Не полностью — чувство вины не уходит так просто. Но становилось легче. Потому что она была права. Я не могла знать. Никто не мог.

— Ты знаешь, — сказала я, и слова лились сами, без контроля, — я встречаюсь с начальником.

Кристина уставилась на меня, забыв о слезах.

— С тем самым? Который заставил тебя остаться? Змеем Горынычем?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Его зовут Кирилл.

— Ты шутишь? — она смотрела на меня с недоверием. — Ты ненавидела его два года! Ты говорила, что он монстр! Что он высасывает из тебя все соки! Что он...

— Я знаю, — я перебила её, потому что не хотела слушать о том, что говорила раньше. — Я знаю. Но он не такой. Он... он другой.

— Другой? — Кристина подняла бровь. — И когда ты это поняла?

— После Нового года, — я взяла чашку, сделала глоток. Чай остыл, но я не заметила. — Он пришёл в офис в первый день, сказал, что я могу взять выходные. Что проект подождёт. Я отказалась, сказала, что работа — единственное, что не даёт мне сойти с ума. И он понял. Он... он сказал, что после того как жена ушла, он тоже работал без остановки. Чтобы не думать.

— Жена? — Кристина удивилась. — У него есть жена?

— Была. Она ушла два года назад. Оставила сына.

— Боже, — Кристина покачала головой. — Я не знала.

— Никто не знал, — я поставила чашку на стол. — Он не рассказывает о себе. Он вообще не говорит о личном. Но в тот день... он был другим. Он предложил пойти поесть, мы пошли в кафе, и он рассказал. А потом, на корпоративе...

— Что на корпоративе? — Кристина подалась вперёд.

— Мы танцевали, — я чувствовала, как сердце начинает биться чаще. — Потом вышли на балкон. Он сказал, что если бы я полетела на том самолёте, он бы искал меня и не смог бы работать. Что я стала для него кем-то важным. И мы... поцеловались.

Кристина молчала. Я смотрела на неё, боясь, что она скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир, который начал строиться внутри меня.

— Инга, — наконец сказала она, и голос её был серьёзным, — ты уверена, что это не просто... не просто способ забыться? Не просто попытка заглушить боль?

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я думала об этом. Каждый день. Может быть, это просто страх остаться одной. Может быть, я принимаю за чувства то, что на самом деле — благодарность. Но когда он рядом, мне легче. Я чувствую себя живой.

— Это опасно, — Кристина взяла меня за руку. — Ты сейчас очень уязвима. Ты потеряла подруг, ты в стрессе, ты не знаешь, что будет дальше. А он — рядом. Он поддерживает. Он понимает. Но это не значит, что это любовь.

— Я знаю, — я сжала её ладонь. — Поэтому мы договорились не торопиться. Не называть это как-то. Просто быть рядом.

— Мудрое решение, — она кивнула. — Но ты всё равно будь осторожна. Не растворяйся в нём, чтобы не было больно, если что.

— Если что? — я посмотрела на неё.

— Если это не любовь. Если он просто жалеет тебя. Если он сам не знает, чего хочет. Если...

— Хватит, — я улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. — Ты меня пугаешь.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая теплота, что у меня защипало в глазах. — Ты заслуживаешь счастья. Все мы заслуживаем. Но не любой ценой.

— Я буду осторожна, — пообещала я.

— Обещаешь? — она протянула мизинец.

— Обещаю, — я скрепила мизинец с её, как мы делали в детстве, когда давали клятвы, которые казались нерушимыми.

Мы снова пили чай, говорили о пустяках, вспоминали институт, смеялись над старыми историями. И мне казалось, что я снова живу. Не существую, а именно живу. Дышу полной грудью. Чувствую. Надеюсь.

— А помнишь, как мы чуть не опоздали на первую пару? — Кристина улыбалась, и в улыбке её не было боли. — Ты тогда сказала, что это судьба, а Женя ответила, что судьба — это когда успеваешь, а когда не успеваешь — это просто лень.

— Помню, — я засмеялась. — А Маша сказала, что если бы мы не опоздали, то не встретили бы того парня из параллельной группы. И что это тоже судьба.

— И что с ним стало? — Кристина нахмурилась. — Я забыла.

— Ничего. Он ушёл к другой через две недели, — я покачала головой. — Маша тогда сказала, что это не судьба, а просто ошибка.

— А что судьба? — спросила Кристина.

Я задумалась. Судьба — это то, что случилось с нами? То, что мы остались, а они полетели? То, что самолёт пропал? Или то, что я встретила Кирилла? Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю.

— Не знаю, — сказала я. — Может быть, мы узнаем когда-нибудь. Может быть, нет.

Мы замолчали. За окном начало темнеть, и в комнате стало тихо. Я смотрела на фотографию, где мы все вместе, и думала о том, что они бы хотели, чтобы мы жили. Не мучились, не винили себя, не застревали в прошлом. А жили. Дышали. Любили.

— Кристина, — я повернулась к подруге. — А ты? Ты не думала о том, чтобы... ну, начать новую жизнь? После всего?

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела усталость.

— Не знаю, — она покачала головой. — Пока не могу. Для меня всё ещё продолжается. Я жду. Даже если надежды нет, я жду. Не могу иначе.

— Я понимаю, — я взяла её за руку. — Я тоже.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на фотографию. На их лица — счастливые, беззаботные, живые. И мне казалось, что они здесь, с нами. Что они смотрят и улыбаются. Что они хотят, чтобы мы жили.

— Инга, — Кристина нарушила тишину. — Ты должна знать. Что бы ни случилось, я рядом. Всегда.

— Я знаю, — я обняла её. — И я рядом.

Мы простились у двери, обнявшись крепко-крепко. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Снег таял, и воздух был сырым, холодным. Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Мы сегодня с Кристиной пили чай. Вспоминали вас. Женя, ты говорила, что судьба — это когда успеваешь. А я не успела. Но я не виню себя. Я просто жду. И буду ждать. Всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, пошла к метро. Дорога домой заняла полчаса, и я всё это время думала о том, что сказала Кристина. «Не растворяйся в нём». Она была права. Я была уязвима, я была потеряна, я была готова ухватиться за любую соломинку, чтобы не утонуть. И он был этой соломинкой. Но соломинка может сломаться. А может оказаться крепче, чем кажется.

Я не знала. И боялась узнать.

Дома я разделась, прошла на кухню, включила чайник. Села на подоконник, смотрела на звёзды, которые едва пробивались сквозь облака. Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Как прошёл день?»

Я набрала в ответ: «Была у подруги. Говорили о них. О нас. Она сказала, чтобы я не растворялась в тебе».

Он ответил не сразу. Я смотрела на экран, ждала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«Она права, — наконец пришло сообщение. — Не растворяйся. Ты — это ты. Я не хочу быть твоим спасением. Я хочу быть тем, кто рядом. И не больше».

Я смотрела на эти слова, и внутри становилось теплее. Он понимал. Он всегда понимал.

Я написала: «Спасибо. За то, что не требуешь большего. За то, что ждёшь».

«Я умею ждать, — ответил он. — Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — я убрала телефон, допила чай, пошла в спальню.

Легла в кровать, закрыла глаза. В голове крутились мысли — о подругах, о Кристине, о Кирилле. О том, что мир живёт дальше, а мы застряли. О том, что нужно жить, дышать, чувствовать. О том, что это не предательство. Что они бы этого хотели.

Я открыла глаза, посмотрела в потолок. Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, кто-то смотрел на те же звёзды, что и я. Может быть, они смотрели и думали о нас.

— Я не растворюсь, — прошептала я в темноту. — Я буду жить. Ради вас. Ради себя. Ради всех, кто меня любит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Просто тишина. И где-то на границе сознания — их голоса. Смех. Музыка. Жизнь.

Они были там. Всегда. И я была здесь. Живая. Дышащая. Надеющаяся.

Отношения с Кириллом перешли в новую фазу незаметно для меня самой. Мы не обсуждали это, не называли никак, не строили планов. Просто однажды я поймала себя на мысли, что жду вечера, когда офис опустеет, чтобы остаться с ним наедине. Не для того, чтобы говорить о важном — чаще всего мы говорили о пустяках. О погоде, о новостях, о том, что сын Кирилла начал ходить на хоккей и теперь требует новую форму. Обычные разговоры, которые ведут люди, когда им просто хорошо вместе.

Мы виделись после работы, но на людях держали дистанцию. В офисе всё было по-прежнему: «Кирилл Сергеевич» и «Инга», отчёты, документы, рабочие вопросы. Никто не должен был знать. Не потому, что мы боялись — просто не хотели лишних разговоров. Но разговоры всё равно были.

Я замечала, как Света из бухгалтерии провожает нас взглядами, когда мы вместе выходим из кабинета. Как Оксана делает многозначительные паузы, когда я рядом. Как Антон, обычно молчаливый, вдруг начинает интересоваться, как прошёл вечер. Я старалась не обращать внимания. Но это было сложно.

Однажды, когда мы с Кириллом задержались после работы, я услышала голоса из коридора. Света и Лена не заметили, что свет в кабинете горит, или думали, что мы уже ушли.

— Ты видела, как она на него смотрит? — голос Светы был приглушённым, но я узнала его. — Как кошка на сметану.

— Да ладно, — Лена усмехнулась. — Он же начальник. Она просто хочет выслужиться.

— Выслужиться? — Света хмыкнула. — Там не выслужиться, там совсем другое. Я вчера видела, как они вместе выходили из кафе напротив. Он ей дверь открывал, как настоящий джентльмен.

— Ну и что? Может, обсуждали работу.

— Работу, — Света засмеялась. — Конечно. Только она так на него смотрела, будто он не начальник, а... Ну ты поняла.

— Думаешь, спит с ним ради повышения? — голос Лены стал заговорщицким.

— А зачем ещё? — Света говорила уверенно, будто знала правду. — Она же нищая, вечно в чёрном ходит. А тут начальник, видный мужчина, наверняка деньги есть. Чего не воспользоваться?

Я сидела за своим столом, сжимая ручку так сильно, что побелели костяшки. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Я хотела встать, выйти в коридор и сказать им всё, что думаю о них, об их сплетнях, об их грязных языках. Но не могла пошевелиться.

— Инга, — голос Кирилла раздался из динамика внутренней связи, и я вздрогнула. — Вы ещё здесь?

Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком, и я боялась, что если открою рот, то закричу.

— Инга? — он, видимо, заметил, что что-то не так, потому что через секунду дверь его кабинета открылась, и он вышел в коридор.

Он увидел меня — бледную, с дрожащими руками, с глазами, полными слёз. Потом услышал голоса из коридора. Света и Лена, не заметив его, продолжали:

— А говорят, он её на повышение прочит. На место заместителя. Не иначе, как постель помогла.

— Интересно, сколько она ему...

— Хватит!

Голос Кирилла прозвучал как выстрел. Я видела, как Света и Лена вздрогнули, обернулись, побледнели. Он стоял в проходе, и лицо его было спокойным, но глаза метали молнии.

— Вы забыли, что в офисе есть камеры? — сказал он ровно. — И что я могу потребовать запись за любой день?

— Кирилл Сергеевич, мы... — начала Света, но он перебил её.

— Завтра же напишите объяснительные. И подумайте о том, что сплетни на рабочем месте — это не только неэтично, но и может повлечь дисциплинарное взыскание. Свободны.

Они ушли, опустив головы. Я сидела, не двигаясь, и смотрела на Кирилла. Он подошёл ко мне, сел на край стола.

— Прости, — сказал он тихо. — Я должен был раньше это прекратить.

— Ты их напугал, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Они теперь будут думать, что я нажаловалась.

— Мне всё равно, что они будут думать, — он взял меня за руку. — Главное, чтобы ты знала: это неправда.

— Я знаю, — я кивнула. — Но больно. Слышать такое. Они не знают ничего. Ни о том, что у меня пропали подруги. Ни о том, что я... что я не сплю с тобой ради повышения.

— Мне жаль, что ты это слышала, — он сжал мою руку. — Может, нам стоит...

— Не надо, — я покачала головой. — Не надо ничего менять. Пусть думают, что хотят. Мне всё равно.

Но это было неправдой. Мне не было всё равно. Каждое слово, каждая сплетня впивалась в меня, как иголки. Я чувствовала себя грязной, хотя не сделала ничего плохого.

Через несколько дней Света подошла ко мне в столовой. Лицо у неё было красным, она явно хотела что-то сказать, но не решалась.

— Инга, — наконец выдавила она. — Ты прости меня. Я погорячилась. Не подумала. Просто... ну, ты же понимаешь.

Я посмотрела на неё. Хотела сказать что-то язвительное, но не стала. Слишком устала для этого.

— Забудь, — сказала я. — И больше не сплетничай за спиной. Это некрасиво.

Она кивнула и быстро ушла. Я смотрела ей вслед и думала о том, что она не поняла. Ничего не поняла. Она извинилась не потому, что осознала свою ошибку, а потому, что испугалась начальника. И это было хуже, чем если бы она продолжала ненавидеть меня.

Я всё чаще оставалась в офисе после работы. Не только потому, что Кирилл был там, но и потому, что дома было пусто. Варя звонила каждый день, сообщала новости. Новостей не было. Семьи пропавших создали группу, начали требовать продолжения поисков. Они собирались в аэропорту, писали письма в авиакомпанию, в правительство, в международные организации. Я присоединилась к ним, но не могла быть там постоянно. Слишком тяжело было видеть лица родителей, которые с каждым днём становились всё старше, всё бледнее, всё больше похожи на призраков.

— Мы не дадим им забыть, — сказала Варя, когда я приехала на очередную встречу. — Пока мы помним, они живы.

Я смотрела на плакаты, которые держали в руках люди: «Найдите наших детей», «Мы не перестанем искать», «Триста жизней — не цифра». И думала о том, что мир уже забыл. Что для большинства людей это просто строчка в новостях, которую пролистали две недели назад. Но для нас это было всё.

— Мы напишем письмо в ООН, — продолжала Варя. — Требуем продолжить поиски. Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока они объявят их пропавшими без вести.

— Я помогу, — сказала я. — Чем смогу.

Варя обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит. Она держалась, старалась быть сильной для всех, но я видела, как ей тяжело.

— Как ты? — спросила я, когда мы отошли в сторону.

— Держусь, — она улыбнулась, но улыбка была слабой. — А ты? Как у вас с начальником?

— Нормально, — я пожала плечами. — Видимся после работы. Он... он заботливый. Иногда пропадает из-за сына.

— Сын? — Варя удивилась. — У него есть сын?

— Да, мальчик лет шести. Живёт с ним. Мама ушла два года назад.

— Бедный ребёнок, — Варя покачала головой. — А ты его видела?

— Нет, — я почувствовала, как сердце сжалось. — Он... он не предлагал. Наверное, рано.

— Наверное, — Варя посмотрела на меня внимательно. — А ты хочешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Боюсь. С одной стороны, хочу узнать его ближе. С другой — боюсь, что если увижу сына, то... привяжусь. А привязываться сейчас опасно.

— Почему? — Варя взяла меня за руку. — Потому что боишься потерять?

Я молчала. Потому что она попала в точку. Я уже потеряла слишком много. Подруг, которые были для меня семьёй. Надежду на то, что они вернутся. Веру в то, что жизнь будет такой, как раньше. И если я потеряю ещё и его... я не выдержу.

— Инга, — Варя обняла меня. — Ты не должна бояться жить. Даже если больно. Даже если страшно. Они бы не хотели, чтобы ты пряталась от чувств.

— Я знаю, — я уткнулась ей в плечо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Но я не умею по-другому. Я всегда боюсь. Сначала боялась, что не успею на рейс. Потом — что они не вернутся. Теперь — что я не справлюсь.

— Ты справишься, — она погладила меня по голове. — Ты сильная. Самая сильная из нас.

— Это неправда, — я покачала головой. — Я просто умею прятать страх.

Мы поговорили ещё немного, и я поехала домой. По дороге думала о том, что сказала Варя. Она была права — я боялась. Боялась привязаться, боялась поверить, боялась, что это снова закончится болью.

Встреча с сыном Кирилла случилась случайно, и я была к ней не готова.

Это было в субботу, солнечным, но холодным днём. Кирилл сказал, что занят — у сына тренировка по хоккею, и он обещал быть рядом. Я не обижалась, даже обрадовалась — смогу побыть одна, разобрать мысли. Я решила прогуляться в парке, который был рядом с домом.

Парк был почти пуст — только редкие прохожие, мамы с колясками, пенсионеры на скамейках. Я шла по аллее, смотрела на голые деревья, на снег, который уже начал таять, и думала о том, что весна скоро. Первая весна без них.

Я села на скамейку, достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я написала новое: «Сегодня солнечно. Я в парке. Здесь тихо. Мне вас не хватает». Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

— Тётя, а вы не знаете, где тут фонтан?

Я подняла голову. Передо мной стоял мальчик лет шести, в синей куртке и вязаной шапке с помпоном. Щёки красные, глаза серые — такие знакомые, что у меня перехватило дыхание.

— Фонтан? — я оглянулась. — Там, за поворотом. Но он сейчас не работает, зимой фонтаны отключают.

— Знаю, — мальчик вздохнул. — Я просто хотел посмотреть. Папа сказал, что мы сюда придём, когда он растает. А я хочу сейчас.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Серые глаза, тёмные волосы, форма губ — всё это было так похоже на Кирилла, что я не сомневалась. Это его сын.

— Миша! — голос Кирилла раздался откуда-то сбоку, и я вздрогнула. — Я же сказал не убегать!

Он подошёл, увидел меня, и замер. Мы смотрели друг на друга, и я видела, как его лицо меняется — от удивления к растерянности, потом к чему-то, что я не могла прочитать.

— Папа, вы знакомы? — мальчик переводил взгляд с меня на отца.

— Да, — Кирилл присел на корточки, взял сына за руку. — Это Инга. Моя... коллега.

— А почему она грустная? — спросил Миша, и я почувствовала, как сердце сжимается. — У неё глаза красные.

— Потому что у неё случилось горе, — тихо сказал Кирилл. — Её подруги улетели и не вернулись.

Миша посмотрел на меня, и в его детских глазах было столько серьёзности, что я невольно улыбнулась.

— Моя мама тоже ушла и не вернулась, — сказал он. — Папа говорит, что она уехала далеко и теперь у неё новая семья. А я всё равно жду. Может, и ваши подруги вернутся?

Я смотрела на этого маленького мальчика, который говорил о своей маме, которая ушла и не вернулась, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Он был таким смелым, таким сильным, таким похожим на своего отца.

— Может быть, — сказала я. — Я тоже жду.

— А вы придёте к нам в гости? — спросил Миша, и я растерялась. — Папа говорит, что вы хорошая. И что вы ему помогаете на работе. Я хочу с вами поиграть.

Я посмотрела на Кирилла. Он смотрел на меня, и в его глазах была надежда — и страх, что я откажусь.

— Если папа разрешит, — сказала я.

— Разрешит, — Миша повернулся к отцу. — Папа, разрешишь?

— Разрешу, — Кирилл улыбнулся, и я увидела, как он расслабился. — Но сначала дай Инге номер телефона. Чтобы она могла позвонить, когда захочет.

Миша серьёзно кивнул, достал из кармана игрушечный телефон и продиктовал мне номер. Я записала, чувствуя, как внутри разливается тепло. Этот маленький мальчик, который потерял маму, но не потерял способность верить и ждать, тронул меня до глубины души.

— Мне пора, — Миша взял отца за руку. — Папа обещал показать мне, где будет фонтан. До свидания, Инга!

— До свидания, Миша, — я помахала ему рукой.

Они ушли, и я смотрела им вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кирилл обернулся, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

Вечером он позвонил. Я сидела на подоконнике, смотрела на звёзды и ждала его звонка.

— Прости, что так вышло, — сказал он, и в голосе его было сожаление. — Я не хотел, чтобы вы встретились случайно.

— Всё хорошо, — я провела рукой по стеклу, рисуя узоры. — Он замечательный. Очень похож на тебя.

— Он многое понимает, — голос Кирилла стал тише. — Слишком многое для своих лет. Мама ушла, когда ему было четыре. Он до сих пор ждёт, что она вернётся.

— Я знаю, — я почувствовала, как сердце сжимается. — Он сказал.

— Ты не против? — спросил Кирилл. — Что он пригласил тебя в гости?

— Нет, — я улыбнулась. — Я хочу прийти. Если ты не против.

— Я хочу, чтобы ты пришла, — он помолчал. — Боюсь только, что это слишком быстро. Для тебя.

— Может быть, — я вздохнула. — Но я хочу попробовать. Хочу узнать вас. Обоих.

— Спасибо, — он сказал это тихо, но я услышала в его голосе то, что заставило моё сердце биться чаще.

Мы поговорили ещё немного, и я легла спать. Но сон не шёл. Я смотрела в потолок и думала о Мише, о его серых глазах, о его словах: «Моя мама тоже ушла и не вернулась». Он ждал. Ждал, хотя знал, что она не вернётся. Ждал, потому что верил. Потому что надеялся.

Я взяла телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я написала новое: «Сегодня я встретила его сына. Он сказал: "Моя мама тоже ушла и не вернулась". И он ждёт. Как и я. Как и вы, наверное. Я буду ждать. Всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они живы. Что они вернутся. Что мы снова будем вместе.

— Я буду ждать, — прошептала я в темноту. — Сколько понадобится.

В ту ночь мне снился Миша. Он стоял у замерзшего фонтана и смотрел на меня. «Вы придёте?» — спросил он. «Приду», — ответила я. И он улыбнулся. Так же, как улыбался его отец.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Надежда? Или просто желание жить дальше, несмотря ни на что.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, кто-то смотрел на него и думал о нас.

Я достала телефон, набрала сообщение для Вари: «Я встретила его сына. Он ждёт маму, которая не вернётся. Как мы ждём наших. Я хочу прийти на следующее собрание группы. Скажи, когда».

Варя ответила почти сразу: «В среду, в аэропорту. В 18:00. Я рада, что ты с нами».

Я убрала телефон и начала собираться на работу. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что у меня была цель. И люди, ради которых стоило жить.

Официальное заявление появилось в новостях в понедельник утром.

Я сидела за столом, пила кофе, листала ленту, как делала каждое утро уже больше месяца. И вдруг увидела заголовок, от которого кровь застыла в жилах: «Самолёт, пропавший над Атлантикой, признан пропавшим без вести. Поиски прекращены».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. «Признан пропавшим без вести». «Поиски прекращены». «Пассажиры объявлены без вести пропавшими».

Я перечитала заголовок раз, другой, третий. Надеясь, что это ошибка. Что я неправильно поняла. Что это о другом самолёте, не о том.

Но нет. Это был он. Наш рейс. Их рейс.

Телефон выпал из рук и упал на пол. Я смотрела на него, не в силах поднять. В голове был белый шум, перед глазами всё плыло. Я сидела, вцепившись в край стола, и не могла дышать. Воздух, казалось, исчез из комнаты, и каждый вдох давался с трудом.

Они признали их пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я не помню, как добралась до аэропорта. Не помню, как ехала в такси, как заходила в здание, как искала Варю. Всё было как в тумане — размытые очертания, приглушённые звуки, ощущение нереальности происходящего.

Варя стояла у стойки информации, окружённая другими родственниками. Я увидела её издалека — маленькую, потерянную, с красными глазами и дрожащими губами. Рядом с ней были родители Маши, родители Жени, брат Леры. Все они смотрели на экран, где транслировали новости, и молчали.

Я подошла, и Варя обняла меня. Мы стояли так, обнявшись, и не говорили ни слова. Что можно было сказать? Что всё будет хорошо? Что они найдутся? Что это не конец?

— Они выпустили официальное заявление, — прошептала Варя, и голос её был глухим, будто издалека. — Поиски прекращены. Их объявили пропавшими без вести.

— Я знаю, — я сжала её плечи, чувствуя, как она дрожит. — Я видела.

— Что нам теперь делать? — она отстранилась, и я увидела её лицо — бледное, опухшее, с глазами, в которых не осталось надежды. — Как жить дальше?

Я не знала ответа. Я смотрела на родителей Маши, которые стояли, держась за руки, и смотрели в одну точку. На мать Жени, которая плакала, уткнувшись в плечо мужа. На брата Леры, который сжимал кулаки и смотрел на экран с ненавистью. И думала о том, что мир разделился на две части. До и после. До — была надежда. После — только пустота.

— Мы проведём акцию памяти, — сказала Варя, вытирая слёзы. — Завтра. В аэропорту. Соберёмся все, принесём цветы, свечи. Чтобы они знали, что мы помним. Чтобы мир не забыл.

— Я приду, — я кивнула. — Обязательно.

Мы разошлись по домам, когда стемнело. Я ехала в такси, смотрела в окно на заснеженные улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что для них этот день ничем не отличался от других. Они не знали, что где-то в аэропорту люди прощались с надеждой.

Дома я села на подоконник, обхватила колени руками и долго смотрела на звёзды. Телефон молчал. Я открыла общий чат, посмотрела на свои сообщения, которые висели там, непрочитанные, неотвеченные. Сотни сообщений за месяц. Ни одного ответа.

Я набрала новое: «Сегодня их объявили пропавшими без вести. Я не знаю, что это значит. Не знаю, надеяться ли дальше. Но я помню. Я буду помнить всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон и заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут дети, когда теряют что-то важное. Я плакала о Маше, о Жене, о Лере. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет. О надежде, которая умерла.

Акция памяти была назначена на шесть вечера. Я приехала в аэропорт за час, но народу уже было много. Сотни людей собрались у здания, держа в руках цветы, фотографии, свечи. Я увидела Варю, которая раздавала ленточки с надписью «Мы помним». Родители Маши стояли в первом ряду, держа в руках её портрет. Мать Жени плакала, прижимая к груди её любимую игрушку — плюшевого зайца, с которым Женя не расставалась с детства. Брат Леры держал плакат: «Триста жизней — не цифра».

Я взяла у Вари ленточку, приколола к куртке. В руках у меня были белые хризантемы — Маша любила белые цветы. Я смотрела на них и думала о том, что она никогда их не увидит.

— Друзья! — голос ведущего разнёсся над толпой. — Мы собрались здесь, чтобы почтить память тех, кто был на борту рейса 4720. Тех, кто не вернулся домой. Мы не забыли. Мы не забудем никогда.

Люди зажгли свечи, и в темноте замерцали сотни огоньков. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — она умерла сегодня утром, когда я прочитала новости. А что-то другое, что держало меня на плаву весь этот месяц. Что-то, что позволяло верить, что они живы, что они вернутся, что это просто страшный сон.

Теперь сна не было. Была реальность. Жестокая, холодная, невыносимая.

— Мы требуем продолжения поисков! — крикнул кто-то из толпы, и люди поддержали его криками. — Мы не дадим им забыть! Мы не позволим им замолчать!

Я смотрела на эти лица — искажённые горем, но полные решимости. Они не сдавались. Они боролись. Даже когда надежды не было, они боролись.

Я подошла к импровизированному мемориалу, положила цветы, зажгла свечу. Смотрела на фотографии, которые висели на стенде — сотни лиц, сотни жизней, которые оборвались в один миг. Среди них были они. Маша, Женя, Лера. Я смотрела на их улыбающиеся лица и не могла поверить, что больше никогда их не увижу.

— Инга.

Я обернулась. Кирилл стоял за моей спиной, в тёмном пальто, с непокрытой головой. Снег падал на его волосы, таял, оставляя мокрые дорожки. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что видела уже много раз: понимание.

— Как ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Я видел новости. Позвонил Варе, она сказала, что ты здесь.

— Я должна была прийти, — я повернулась к мемориалу, не в силах смотреть на него. — Они бы пришли, если бы я пропала.

— Я знаю, — он встал рядом, и я чувствовала его тепло. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я не буду говорить, что нужно держаться. Я просто отвезу тебя домой.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Он взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Я не оглядывалась. Не могла.

В машине было тепло. Он включил печку, и я чувствовала, как горячий воздух обдувает мои замёрзшие руки. Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они казались чужими, далёкими, будто я смотрела на них из другого мира.

Дома он помог мне раздеться, провёл на кухню, усадил за стол. Поставил чайник, достал чашки, заварил чай. Я смотрела на его руки — уверенные, спокойные — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не боль — она оставалась. Но страх, который сковывал меня все эти дни, начинал отпускать.

— Пей, — он поставил передо мной чашку, сел напротив.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горячим, сладким, и я почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Я не знаю, что теперь будет, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Они объявили их пропавшими без вести. Это значит, что они сдались. Что надежды нет.

— Надежда есть всегда, — он взял меня за руку. — Но иногда нужно принять то, что мы не можем изменить.

— Как это — принять? — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Как принять, что они, возможно, никогда не вернутся? Как жить дальше, зная, что они там, где-то, и я не могу им помочь?

— Не знаю, — он покачал головой. — Я не знаю, как это делается. Я знаю только, что они бы не хотели, чтобы ты перестала жить.

— Откуда ты знаешь? — я выдернула руку, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Ты их не знал. Ты не знаешь, чего они хотели.

— Я знаю тебя, — он не обиделся. — И я знаю, что если бы ты была на их месте, ты бы хотела, чтобы они жили. Не мучились. Не винили себя. А просто жили.

Я молчала. Потому что он был прав. Если бы я была на их месте, если бы я пропала, а они остались, я бы хотела, чтобы они жили. Смеялись. Любили. Дышали полной грудью. Я бы не хотела, чтобы они застряли в прошлом, как я.

— Ты имеешь право жить дальше, — сказал он тихо. — Они бы этого хотели.

Я заплакала. Не тихо, как раньше, а в голос, навзрыд, как плачут, когда отпускают что-то, что держало слишком долго. Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала его тепло, его дыхание, биение его сердца. И мне казалось, что впервые за этот месяц я могу дышать.

— Я не знаю, как, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, как жить дальше.

— Начни с малого, — он гладил меня по голове, и его голос был спокойным, тёплым. — Завтра. Сделай один шаг. Потом ещё один. И ещё. Не надо сразу всего. Просто один шаг.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — он поцеловал меня в макушку. — Ты сильная. Самая сильная, кого я знаю.

Мы сидели так долго, пока слёзы не кончились, пока я не устала плакать. Потом он уложил меня в постель, укрыл одеялом, сел рядом.

— Останься, — попросила я, чувствуя, как сон накрывает меня.

— Я здесь, — он взял меня за руку. — Я никуда не уйду.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за долгое время — без сновидений, без страхов. Только его рука, сжимающая мою. Только его дыхание рядом.

На следующий день он пригласил меня к себе домой.

Я долго собиралась, перебирала вещи, не зная, что надеть. Хотелось выглядеть хорошо, но не слишком нарядно. Хотелось понравиться, но не показаться навязчивой. В итоге надела простой свитер и джинсы, собрала волосы в хвост.

Кирилл встретил меня у двери. Он был в домашнем — тёмных брюках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Выглядел спокойным, но я заметила, как напряжены его плечи.

— Проходи, — он пропустил меня в коридор. — Миша сейчас в своей комнате, собирает конструктор. Он ждал тебя весь день.

Я разулась, повесила куртку. Квартира была большой, светлой, с высокими потолками и старинной мебелью. В коридоре висели фотографии — Кирилл с Мишей на море, Миша в хоккейной форме, их совместные снимки. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Инга! — Миша выбежал из комнаты, и я увидела его — в синих штанах и футболке с супергероем, с взъерошенными волосами и сияющими глазами. — Ты пришла!

— Пришла, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Как ты?

— Хорошо! — он взял меня за руку. — Пойдём, я покажу тебе свой конструктор. Я построил космический корабль. Почти.

Я пошла за ним, чувствуя, как Кирилл смотрит нам вслед. В его взгляде было что-то тёплое, что заставило моё сердце биться чаще.

Комната Миши была похожа на космический корабль — на стенах висели постеры с планетами и звёздами, на полках стояли модели ракет, на столе громоздилась конструкция из ярких деталей.

— Это корабль «Восток», — серьёзно сказал Миша, показывая на своё творение. — Он летит на Марс. Там есть жизнь, я знаю. Просто учёные ещё не нашли.

— Уверен? — я села на пол рядом с ним.

— Уверен, — он кивнул. — Мой папа говорит, что если очень верить, то всё сбудется. Я верю, что на Марсе есть жизнь. И что моя мама когда-нибудь вернётся.

Я смотрела на этого маленького мальчика, который верил в жизнь на Марсе и в возвращение мамы, и чувствовала, как сердце сжимается. Он был таким же, как я. Он ждал. Верил. Надеялся.

— А ты веришь? — спросил Миша, глядя на меня своими серыми глазами — такими похожими на отцовские.

— Во что?

— Что твои подруги вернутся?

Я задумалась. Сказать правду — что я уже не верю? Или поддержать его веру, которая была такой хрупкой, такой важной?

— Я верю, — сказала я, и в этот момент поняла, что это правда. Я не знала, вернутся ли они. Но я верила. В то, что они живы. В то, что они где-то там, над океаном, и, может быть, тоже смотрят на звёзды. В то, что надежда есть всегда.

— Я знал, — Миша улыбнулся. — Папа говорит, что ты хорошая. И что я могу тебе верить.

Я посмотрела на дверь, где стоял Кирилл, прислонившись к косяку. Он улыбался, и в его улыбке было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ужин готов, — сказал он. — Идите мыть руки.

За ужином Миша рассказывал о хоккее, о школе, о своём лучшем друге Сашке, который на прошлой неделе подарил ему наклейку с роботом. Я слушала, улыбалась, и чувствовала, как напряжение уходит. Здесь, за этим столом, в этой квартире, где пахло домашней едой и уютом, я чувствовала себя почти счастливой.

— Инга, а ты останешься с нами? — спросил Миша, когда мы пили чай с пирогом, который Кирилл испёк сам.

— Миша, — начал было Кирилл, но я перебила его.

— Если вы меня пригласите, — сказала я.

— Приглашаем! — Миша посмотрел на отца. — Папа, ты же хочешь, чтобы она осталась?

Кирилл посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, что-то ещё, что я боялась назвать.

— Хочу, — сказал он, и это простое слово прозвучало как признание.

После ужина Миша ушёл спать, и мы остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды за окном.

— Он хороший, — сказала я. — Твой сын.

— Знаю, — Кирилл улыбнулся. — Он в меня. Упрямый, верит в невозможное, не сдаётся.

— Как ты, — я посмотрела на него.

— Как ты, — он взял меня за руку. — Инга, я хочу тебе кое-что сказать.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он скажет то, к чему я не готова.

— Ты важна для меня, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не как сотрудница, не как подруга. Как человек, без которого я не представляю свою жизнь.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Я хотела сказать то же самое. Хотела сказать, что он стал для меня опорой, что без него я бы не справилась, что он — единственный свет в этом тёмном времени. Но не могла.

Потому что внутри всё ещё жило чувство вины. Чувство, что я предаю подруг, строя своё счастье. Что я не имею права быть счастливой, когда они там, над океаном. Что я должна ждать, должна помнить, должна страдать.

— Я... — начала я, но он покачал головой.

— Не надо, — он сжал мою руку. — Я не жду ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Я смотрела на него, и на глазах выступили слёзы. Не слёзы боли — другие. Слёзы облегчения. Он не требовал. Не давил. Он просто ждал.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — Пойдём, я отвезу тебя домой.

Мы ехали молча, и я смотрела на огни города, которые проплывали за окном. Они больше не казались чужими. В них было что-то тёплое, родное.

Дома я разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды. Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Спасибо за вечер. Миша сказал, что ты ему понравилась. Я тоже».

Я улыбнулась, набрала в ответ: «Мне тоже понравилось. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — ответил он.

Я убрала телефон, допила чай. Легла в постель, закрыла глаза. В голове крутились мысли — о Мише, о Кирилле, о подругах. О том, что я имею право жить дальше. О том, что они бы этого хотели.

Я открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое: «Сегодня я была у него дома. Познакомилась с сыном. Он сказал, что я ему понравилась. И я поняла, что влюбилась. В него. В них обоих. Я не знаю, правильно ли это. Но я не могу остановиться».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они улыбаются. Что они рады за меня. Что они хотят, чтобы я была счастлива.

— Я буду жить, — прошептала я в темноту. — Ради вас. Ради себя. Ради него.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой.

— Живи, — сказала Маша. — Живи за нас.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Разрешение. На жизнь. На счастье. На любовь.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я хочу попробовать. Не обещаю, что получится. Но я попробую. Жить. Дальше».

Он ответил почти сразу: «Я рядом. Всегда».

Я убрала телефон, улыбнулась. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что у меня была цель. И люди, ради которых стоило жить.

Первая встреча нашей группы состоялась в маленьком кафе недалеко от аэропорта. Варя нашла это место — тихое, уютное, с большими окнами и деревянными столами. Здесь почти никогда не было посетителей, и мы могли говорить свободно, не боясь чужих ушей.

Я пришла первой. Села за столик у окна, заказала чай и смотрела на взлётную полосу, где зажигались огни. Самолёты взлетали и садились, привозили и увозили людей, которые жили своей обычной жизнью, не зная, что здесь, в этом кафе, собираются те, кто потерял надежду.

Варя появилась через пять минут. Она выглядела уставшей, но спокойной — насколько можно быть спокойной, когда твои подруги пропали над океаном.

— Ты рано, — она села напротив, положила на стол сумку.

— Не могла сидеть дома, — я подвинула к ней чашку. — Будешь чай?

— Да, — она взяла чашку, сделала глоток. — Кристина и Оля скоро будут. И ещё несколько девушек. Варя — психолог, она ведёт группу поддержки для родственников пропавших. Сказала, что нам нужно встречаться, говорить о чувствах.

— О чувствах, — я усмехнулась. — А если я не хочу о них говорить?

— Тогда будешь молчать, — Варя пожала плечами. — Никто не заставляет. Просто... иногда легче, когда знаешь, что ты не одна.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Я не хотела говорить о чувствах. Я хотела забыть о них. Спрятать глубоко, чтобы не чувствовать, не думать, не вспоминать. Но они всё равно вырывались наружу — в снах, в слезах, в бесконечных сообщениях, которые никто не читал.

Кристина и Оля пришли вместе. Они тоже изменились за эти недели — похудели, побледнели, смотрели куда-то в пустоту, будто искали что-то, чего уже не могли найти.

— Привет, — Кристина села рядом со мной, обняла. — Как ты?

— Нормально, — я улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — А ты?

— Тоже, — она вздохнула. — Оля ночами не спит. Говорит, что слышит их голоса.

— Неправда, — Оля покраснела. — Я просто... иногда кажется, что они звонят. Или пишут. Я смотрю на телефон, а там ничего.

— Я тоже, — я взяла её за руку. — Каждую ночь.

Мы сидели молча, пили чай, смотрели в окно. Самолёты взлетали и садились, и каждый раз, когда я слышала гул двигателей, сердце замирало. Может быть, это они? Может быть, они вернулись?

Но они не возвращались.

Через полчаса пришла Варя-психолог. Она была старше нас, лет сорока, с короткой стрижкой и спокойными глазами. На ней был простой свитер и джинсы, и она выглядела так, будто пришла не на работу, а к друзьям.

— Здравствуйте, — она села за наш столик, оглядела всех. — Меня зовут Варя. Я не буду говорить, что понимаю вашу боль. Я не понимаю. Я не теряла близких в авиакатастрофе. Но я работаю с людьми, которые пережили потерю, и я знаю одно: говорить о боли — это первый шаг к тому, чтобы научиться с ней жить.

Я смотрела на неё, и внутри поднималось раздражение. Кто она такая, чтобы учить нас, как жить? Что она знает о том, что мы чувствуем? О том, как просыпаешься ночью и проверяешь телефон, надеясь, что они наконец ответили? О том, как смотришь на их фотографии и не можешь поверить, что больше никогда их не увидишь?

— Я не хочу говорить, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела.

— Не надо, — Варя-психолог улыбнулась. — Никто не заставляет. Просто знайте, что вы можете сказать всё, что чувствуете. Злость, вину, отчаяние — всё это нормально. Всё это — часть горя.

— Нормально? — я усмехнулась. — Чувствовать себя виноватой, потому что ты осталась, а они нет — это нормально?

— Да, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то, что заставило меня замолчать. Не жалость. Понимание. — Чувство вины — одна из самых сильных эмоций при потере. Мы всегда думаем: что, если бы я сделала по-другому? Что, если бы я сказала другое? Что, если бы я была там? Но это не наша вина. Мы не можем контролировать то, что происходит с другими.

— Но я могла быть там, — я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Я должна была лететь с ними. Если бы не работа, если бы не начальник...

— Если бы не работа, — повторила Варя-психолог. — Но ты не знаешь, что было бы, если бы ты полетела. Может быть, вы бы все опоздали на рейс. Может быть, вы бы сели на другой. Может быть, ничего бы не изменилось. Мы никогда не узнаем.

— Но я чувствую, — я сжала чашку так сильно, что побелели костяшки. — Я чувствую, что виновата. Что предала их. Что живу, когда они...

— Когда они, возможно, уже не живут, — закончила за меня Варя-психолог. — Это тоже нормально. Чувствовать, что ты не имеешь права на счастье, когда другие страдают. Но это неправда. Ты имеешь право. Ты имеешь право жить, любить, смеяться. Они бы этого хотели.

— Откуда вы знаете? — спросила Оля, и в голосе её была боль.

— Я не знаю, — честно ответила Варя-психолог. — Но я знаю, что любовь — это желание счастья для другого. Если вы любили их, вы хотите, чтобы они были счастливы. И они, если они любили вас, хотят того же.

Мы молчали. Я смотрела на свои руки, которые дрожали, и думала о том, что она права. Маша всегда говорила: «Если со мной что-то случится, не смей плакать. Живи. Смейся. Будь счастлива». Женя вторила: «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на слёзы». Лера просто обнимала и говорила: «Я тебя люблю. Всегда».

— Я встречаюсь с начальником, — сказала я, и слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. — Тем самым, который заставил меня остаться.

Все посмотрели на меня. Кристина улыбнулась, Оля удивилась, Варя нахмурилась.

— И как ты себя чувствуешь? — спросила Варя-психолог.

— Виноватой, — я вытерла слёзы. — Каждый раз, когда мне хорошо, я вспоминаю о них. Каждый раз, когда я смеюсь, я думаю: как я могу смеяться, когда они там? Когда я целую его, я слышу их голоса: «Как ты можешь?»

— А что бы они сказали, если бы были здесь? — спросила Варя-психолог.

Я закрыла глаза. Представила их лица. Маша, Женя, Лера. Они смотрели на меня, и я слышала их голоса.

— «Ну наконец-то!» — сказала бы Маша. — «Сколько можно было ждать?»

— «Он хотя бы красивый?» — спросила бы Женя.

— «Мы же говорили, что работа не волк», — засмеялась бы Лера.

Я открыла глаза, и на губах появилась улыбка. Первая настоящая улыбка за долгое время.

— Они бы обрадовались, — сказала я. — Они всегда хотели, чтобы я была счастлива.

— Вот видишь, — Варя-психолог кивнула. — Ты знаешь ответ. Тебе нужно только разрешить себе его принять.

После встречи мы вышли на улицу. Снег таял, и воздух был сырым, холодным. Варя обняла меня на прощание.

— Ты молодец, — сказала она. — Что пришла. Что сказала.

— Легче не стало, — я покачала головой.

— Станет, — она улыбнулась. — Не сразу. Но станет.

Я села в такси и поехала домой. По дороге думала о том, что сказала Варя-психолог. Чувство вины — часть горя. Я имею право жить. Они бы этого хотели.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое: «Сегодня я была на встрече группы поддержки. Там была психолог. Она сказала, что чувство вины — это нормально. Что я имею право жить. Что вы бы этого хотели. Я хочу верить. Я попробую».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, посмотрела в окно. Огни города проплывали мимо, и я думала о том, что жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит.

На следующий день я пришла на работу и первым делом зашла в кабинет Кирилла.

Он сидел за столом, листал какие-то бумаги. Увидев меня, поднял голову, и в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Что-то случилось? — спросил он, откладывая документы.

— Нет, — я села напротив, сложила руки на коленях. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Он ждал. Я смотрела на него, на его серые глаза, на лёгкие морщинки у уголков, на руки, которые лежали на столе спокойно, но я знала, что он напряжён.

— Я больше не хочу прятаться, — сказала я. — Наши отношения. Я не хочу делать вид, что мы просто коллеги. Я не хочу бояться, что кто-то увидит, что кто-то подумает.

Он молчал. Я видела, как его лицо меняется — от удивления к чему-то тёплому, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я не знаю, что будет, — продолжала я. — Я не знаю, правильно ли это. Но я устала прятаться. Я устала чувствовать себя виноватой. Я хочу... я хочу быть с тобой. Открыто.

Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом. Взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Да, — я кивнула. — Я не хочу больше прятать свои чувства. Я не хочу делать вид, что ты для меня просто начальник.

— Ты знаешь, что скажут люди? — он посмотрел мне в глаза. — Сплетни, пересуды. Что ты спишь со мной ради повышения. Что ты...

— Мне всё равно, — я перебила его. — Пусть говорят что хотят. Я знаю правду. И ты знаешь.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет.

— Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты сильная.

— Я учусь, — я улыбнулась в ответ. — Учусь быть сильной.

В обеденный перерыв мы вышли из кабинета вместе. Я взяла его за руку, и он не отпустил. Мы прошли через весь отдел, мимо столов, где сидели наши коллеги, и я чувствовала их взгляды. Света открыла рот, Оксана замерла с чашкой в руке, Антон улыбнулся.

Я смотрела на них и не отводила взгляда. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Я больше не боялась.

Вечером я пришла к Кириллу домой. Миша встретил меня у двери, радостно крича: «Инга пришла!» — и повёл показывать новую модель ракеты, которую они собрали с папой.

Мы ужинали втроём, и я чувствовала, как тепло разливается по телу. Здесь, за этим столом, в этой квартире, я чувствовала себя дома. Не в той квартире, где я жила одна, с пустыми стенами и немым телефоном. А здесь, где пахло домашней едой, где смеялся ребёнок, где был он.

— Инга, а ты останешься сегодня? — спросил Миша, когда мы пили чай.

— Миша, — начал было Кирилл, но я перебила его.

— Если вы меня пригласите, — сказала я, как в прошлый раз.

— Приглашаем! — Миша посмотрел на отца. — Папа, ты же хочешь?

Кирилл посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Хочу, — сказал он.

Позже, когда Миша уснул, мы сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды. Я рассказывала о встрече группы поддержки, о Варе-психологе, о том, как она сказала, что чувство вины — это нормально.

— И ты поверила? — спросил он.

— Пытаюсь, — я пожала плечами. — Не сразу, наверное. Но пытаюсь.

— Это главное, — он взял меня за руку. — Пытаться.

— Кирилл, — я посмотрела на него. — Спасибо. За то, что ждёшь. За то, что не требуешь. За то, что ты есть.

— Не за что, — он улыбнулся. — Я люблю тебя. Я знаю, что ты не готова ответить. Я знаю, что тебе нужно время. Я подожду.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Я хотела сказать, что тоже люблю. Что он стал для меня всем. Что без него я бы не справилась. Но не могла. Чувство вины всё ещё сидело внутри, не давая произнести эти слова.

— Я... — начала я, но он покачал головой.

— Не надо, — он прижал меня к себе. — Всему своё время.

Мы сидели так, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. И мне казалось, что впервые за долгое время я могу дышать полной грудью.

Позже, когда я лежала в его кровати, смотрела в потолок и слушала его дыхание, я достала телефон. Открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я сказала ему, что больше не хочу прятаться. Мы вышли вместе, держась за руки, и мне было всё равно, что подумают люди. Он сказал, что любит меня. Я не ответила. Не смогла. Но я знаю, что люблю. Я просто боюсь сказать. Боюсь, что если скажу, то предам вас. Но я знаю, что вы бы не хотели, чтобы я боялась. Вы бы хотели, чтобы я жила. Я попробую. Я обещаю».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Они улыбались.

— Живи, — сказала Маша. — Живи за нас.

— Будь счастлива, — добавила Женя.

— Мы тебя любим, — прошептала Лера.

Я открыла глаза, повернулась к Кириллу. Он спал, и в свете фонаря его лицо казалось спокойным, почти детским.

— Я люблю тебя, — прошептала я, впервые произнося эти слова вслух. Он не услышал. Но это было не важно. Важно было то, что я сказала. Себе. Им. Ему.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой.

— Живи, — сказала Маша. — Живи за нас.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Разрешение. На жизнь. На счастье. На любовь.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я люблю тебя. Я знаю, что не говорила этого раньше. Я боялась. Но теперь я не боюсь. Я люблю тебя».

Он ответил почти сразу: «Я знаю. Я всегда знал. Я люблю тебя. Всегда».

Я улыбнулась, убрала телефон. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что у меня была цель. И люди, ради которых стоило жить.

Я решилась на это в понедельник утром, когда вошла в офис и услышала, как Света шепчет что-то Оксане, глядя на меня. Я не разобрала слов, но поняла всё по их лицам — любопытство, смешанное с осуждением. Они видели, как мы с Кириллом вышли вместе в пятницу вечером, держась за руки. Они знали.

Я могла бы продолжать молчать. Могла бы делать вид, что ничего не происходит, что мы просто коллеги, которые иногда задерживаются после работы. Но я устала. Устала прятаться, устала чувствовать себя виноватой, устала от этих взглядов, которые жгли спину каждый раз, когда я проходила мимо.

Я подошла к кулеру, налила воды. Света и Оксана замолчали, но я чувствовала их взгляды. Я повернулась к ним, и они невольно отступили.

— Девочки, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала. — Я знаю, вы хотите спросить. Да, я встречаюсь с Кириллом Сергеевичем. Да, это началось на корпоративе. Да, я понимаю, что теперь сплетен будет ещё больше.

Они смотрели на меня с открытыми ртами. Света покраснела, Оксана опустила глаза.

— Но я хочу, чтобы вы знали, — продолжала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти весёлое. — Я не сплю с ним ради повышения. Я не пользуюсь его положением. Я просто... отбила начальника. Теперь сплетен меньше не станет, это я понимаю. Но мне всё равно.

Я улыбнулась, и улыбка получилась искренней. Света смотрела на меня, и я видела, как её лицо меняется — от удивления к чему-то вроде уважения.

— Инга, мы... — начала она, но я перебила.

— Не надо извиняться, — я покачала головой. — Просто... не надо сплетничать за спиной. Если хотите спросить — спросите в лицо. Я отвечу.

Они молчали. Я развернулась и пошла к своему столу, чувствуя, как колотится сердце. Сзади послышался шёпот, но я не оборачивалась.

— Смелая, — услышала я голос Антона, который сидел за соседним столом и, кажется, всё слышал. — Я бы так не смог.

— Пришлось научиться, — я пожала плечами. — Жизнь заставила.

Он улыбнулся, и я впервые за долгое время увидела в его глазах не жалость, а что-то вроде восхищения.

В обеденный перерыв Кирилл вызвал меня в кабинет. Я зашла, и он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Я слышал, что ты сказала, — он говорил тихо, но я чувствовала напряжение в его голосе. — Ты могла не делать этого. Я бы сам...

— Зачем? — я села напротив, сложила руки на коленях. — Чтобы они продолжали шептаться? Чтобы я продолжала прятаться? Нет, Кирилл. Я устала.

— Они могут начать травить тебя, — он покачал головой. — Сплетни, слухи. Ты же знаешь, как это бывает.

— Пусть, — я пожала плечами. — Мне всё равно. После того, что я пережила... сплетни — это мелочи.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. От беспокойства к удивлению, потом к чему-то тёплому, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ты удивительная, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я никогда не встречал такой смелой женщины.

— Я не смелая, — я улыбнулась. — Просто у меня больше нет сил бояться. Я уже потеряла слишком много. Бояться больше нечего.

Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом. Взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои.

— Я горжусь тобой, — сказал он. — И я сделаю всё, чтобы ты не пожалела об этом решении.

— Я не пожалею, — я сжала его руку в ответ. — Я знаю.

После работы мы поехали к Варе. Она пригласила нас на ужин — впервые официально, как пару. Я волновалась больше, чем на корпоративе. Варя, Кристина, Оля — они были для меня не просто подругами, они были семьёй. Единственной семьёй, которая у меня осталась. И их мнение значило для меня всё.

— Не переживай, — сказал Кирилл, когда мы поднимались по лестнице. — Я справлюсь.

— Я знаю, — я улыбнулась, хотя внутри всё дрожало. — Просто... они много для меня значат. Если они не примут тебя...

— Примут, — он уверенно кивнул. — Ради тебя.

Варя открыла дверь почти сразу, будто ждала нас. На ней было простое платье, волосы распущены, и она выглядела почти счастливой — насколько это было возможно в нашей ситуации.

— Проходите, — она отступила в сторону, пропуская нас. — Мы уже накрыли.

В коридоре я увидела Кристину и Олю. Они стояли, держась за руки, и смотрели на Кирилла с любопытством и настороженностью. Я понимала их. Он был чужим в нашем маленьком мире, мире боли и ожидания. Им нужно было время, чтобы принять его.

— Это Кирилл, — сказала я, чувствуя, как напряжение повисает в воздухе. — Мой... мой мужчина.

Кирилл протянул руку Кристине. Та пожала, но взгляд оставался настороженным.

— Приятно познакомиться, — сказал он, и голос его был спокойным, тёплым. — Инга много о вас рассказывала.

— Надеюсь, не всё, — Кристина усмехнулась, но в усмешке не было враждебности.

— Достаточно, чтобы понять, как вы важны для неё, — он перевёл взгляд на Олю, потом на Варю. — Я не прошу вас сразу мне поверить. Я просто хочу, чтобы вы знали: я буду рядом с ней. Что бы ни случилось.

Варя смотрела на него долгим взглядом, и я видела, как её лицо меняется. От настороженности к чему-то более мягкому.

— Проходите к столу, — сказала она наконец. — Ужин остывает.

Мы прошли в гостиную, где был накрыт стол. Просто, но уютно — белая скатерть, цветы в вазе, свечи. Я почувствовала, как напряжение начинает отпускать.

За ужином говорили о пустяках — о погоде, о работе, о новостях. Никто не упоминал о пропавшем самолёте, о поисках, о будущем. Это был негласный договор — хотя бы один вечер побыть обычными людьми, которые просто ужинают вместе.

Кирилл вёл себя спокойно, уверенно. Он не пытался понравиться, не лез с разговорами, но отвечал на вопросы, шутил, рассказывал о Мише. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— А как вы познакомились? — спросила Оля, и я почувствовала, как краснею.

— На работе, — ответил Кирилл. — Инга пришла к нам два года назад. Я сразу заметил, что она не такая, как все.

— Не такая? — Варя подняла бровь.

— Умная, ответственная, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться чаще. — И очень красивая. Но я не решался подойти. Думал, что начальнику не положено.

— А что изменилось? — спросила Кристина.

— Новый год, — я взяла его за руку под столом. — Он заставил меня остаться работать, а сам... сам не хотел оставаться один.

— Я не хотел, чтобы она улетала, — сказал Кирилл, и его голос стал серьёзным. — Не потому, что нужен был проект. А потому, что боялся, что не вернётся.

В комнате повисла тишина. Я чувствовала, как напряжение сгущается, и боялась, что сейчас кто-то скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир.

— Вы знали, что она должна была лететь тем рейсом? — спросила Варя, и голос её был спокойным, но я слышала в нём что-то, что заставило меня напрячься.

— Знал, — Кирилл не отводил взгляда. — Я знал, что она собирается в отпуск. Знал, что билеты куплены. И я намеренно затянул проект, чтобы она осталась.

— И вы не чувствуете вины? — спросила Оля, и в её голосе прозвучала горечь. — Что она осталась, а они полетели?

— Чувствую, — он сказал это просто, без оправданий. — Каждый день. Я не знал, что случится. Не мог знать. Но я чувствую вину. И буду чувствовать всегда.

Я сжала его руку, чувствуя, как дрожат его пальцы. Он не говорил мне этого раньше. Я думала, что он смирился, что принял. А он тоже чувствовал вину. Так же, как я.

— Я не виню вас, — сказала Варя, и в её голосе не было осуждения. — Никто не мог знать.

— Я тоже не виню, — добавила Кристина. — Вы не могли предсказать.

Оля молчала, но я видела, как её лицо смягчается. Она не простила — прощать было нечего. Но она принимала.

После ужина мы пили чай, и разговор стал легче. Кирилл рассказывал о Мише, о том, как они ездили на море прошлым летом, о том, как сын мечтает стать космонавтом. Варя смеялась, Кристина задавала вопросы, даже Оля улыбнулась, когда он показал видео, где Миша пытается запустить самодельную ракету.

— Он замечательный, — сказала Варя, когда Кирилл отошёл к окну. — Твой Кирилл.

— Знаю, — я улыбнулась. — Я боялась, что вы его не примете.

— Мы приняли, — Кристина взяла меня за руку. — Ради тебя. Ты заслуживаешь счастья.

— Я тоже так думаю, — я посмотрела на Кирилла, который стоял у окна и смотрел на звёзды. — Он хороший. Правда.

— Я вижу, — Варя обняла меня. — Он тебя бережёт. Это видно.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Слёзы облегчения, которые я сдерживала весь вечер.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что приняли. За то, что вы есть.

— Мы всегда будем, — Варя погладила меня по голове. — Что бы ни случилось.

Когда мы уходили, Кристина остановила Кирилла в коридоре.

— Вы знаете, — сказала она, и голос её был серьёзным. — Если вы сделаете ей больно, мы вас найдём. Даже если вы будете в другой стране.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Я не сделаю ей больно. Обещаю.

— Смотрите, — Кристина погрозила пальцем, но в глазах её было тепло.

Мы вышли на улицу, и я вздохнула полной грудью. Ночь была холодной, но небо — чистым, усыпанным звёздами.

— Ну как? — спросил Кирилл, открывая дверь машины.

— Они тебя приняли, — я села на пассажирское сиденье. — Я так боялась, что не примут.

— Я тоже, — он сел за руль, повернулся ко мне. — Но они любят тебя. И видят, что я тоже люблю.

Я посмотрела на него, и слова, которые я так долго сдерживала, наконец вырвались наружу.

— Я люблю тебя, — сказала я, и впервые эти слова прозвучали не шёпотом в темноту, а вслух, при свете фонарей, глядя ему в глаза. — Я люблю тебя. Я знаю, что не говорила этого раньше. Я боялась. Думала, что если скажу, то предам их. Но сегодня, когда я увидела, как ты смотришь на меня, когда услышала, как Варя сказала, что ты меня бережёшь... я поняла. Я люблю тебя. И не хочу больше бояться.

Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза наполняются чем-то тёплым, светлым.

— Я знал, — сказал он тихо. — Я всегда знал. И я люблю тебя. Больше всего на свете.

Он наклонился, и мы поцеловались. Впервые не тайком, не в пустом офисе, не на балконе под звёздами. А просто. Открыто. Как все нормальные люди, которые любят друг друга.

Дома я долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о сегодняшнем вечере. О том, как Варя сказала: «Он тебя бережёт. Это видно». О том, как Кристина грозила Кириллу пальцем. О том, как Оля наконец улыбнулась.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня мы были у Вари на ужине. Кирилл познакомился с Кристиной и Олей. Они приняли его. Варя сказала: "Он тебя бережёт". Я сказала ему, что люблю. Впервые вслух. Я больше не боюсь. Я знаю, что вы бы этого хотели. Я знаю, что вы рады за меня. Спасибо, что научили меня не бояться».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Они улыбались.

— Ну наконец-то! — сказала бы Маша.

— Он хотя бы красивый? — спросила бы Женя.

— Мы же говорили, что работа не волк, — засмеялась бы Лера.

Я улыбнулась в темноту. Они были рядом. Всегда.

Я повернулась к Кириллу, который спал рядом, и прошептала:

— Я люблю тебя. Спасибо, что ты есть.

Он не проснулся, но я знала, что он слышит. Где-то там, на границе сна и яви, он слышал.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой. Рядом со мной стоял Кирилл, и он держал меня за руку.

— Живи, — сказала Маша. — Живи за нас.

— Будь счастлива, — добавила Женя.

— Мы тебя любим, — прошептала Лера.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Покой. Принятие. Надежда.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Вари: «Спасибо за вчерашний вечер. За то, что приняли его. За то, что сказала, что он меня бережёт. Это было важно».

Она ответила почти сразу: «Я сказала правду. Он действительно тебя бережёт. Я рада, что ты не одна».

Я улыбнулась, убрала телефон. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что у меня была любовь. И люди, ради которых стоило жить.

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней. Я считала каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Сначала с надеждой, потом с отчаянием, потом с тупой, привычной болью, которая стала частью меня, как дыхание, как биение сердца.

Восьмого марта официально объявили: поиски самолёта прекращены. Не приостановлены, не отложены до лучших времён — прекращены. Комиссия, которая работала над расшифровкой данных, сделала вывод: самолёт упал в океан, обломки затонули на глубине, где их невозможно поднять. Пассажиры признаны погибшими.

Я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на экран телефона, где высветилось это сообщение. Я ждала его, знала, что оно придёт, но всё равно не была готова. Сердце сжалось, потом забилось где-то в горле, потом замерло. Я смотрела на слова и не могла поверить. Они признали их погибшими. Окончательно. Бесповоротно.

Телефон выпал из рук, и я долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом встала, налила воды, выпила. Села обратно. Взяла телефон, набрала номер Вари. Она не ответила. Я набрала Кристине. Молчание. Оле. Тишина.

Они знали. Они тоже получили это сообщение. И сейчас, наверное, сидели каждая в своей квартире, смотрели в пустоту и не могли поверить, что надежды больше нет.

Я открыла общий чат. Последнее сообщение было отправлено три дня назад: «Девочки, как вы? Держитесь». Никто не ответил. Я набрала новое: «Я прочитала. Они прекратили поиски. Я не знаю, что теперь делать. Я не знаю, как жить».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я смотрела на экран, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Они текли сами, и я не могла их остановить.

Через час пришло сообщение от Вари: «Я тоже прочитала. Я в аэропорту. Мама Маши плачет, не может остановиться. Папа молчит. Я не знаю, что делать. Приезжай, если сможешь».

Я оделась, вышла из дома. На улице было солнечно, первый весенний день, снег таял, превращаясь в грязные лужи, и город казался чужим, равнодушным. Он не знал, что сегодня умерла последняя надежда. Он жил своей жизнью, спешил по делам, улыбался солнцу.

В аэропорту было тихо. Не той тишиной, которая бывает ночью, когда залы пусты, а той, которая наступает, когда кончаются слова. Люди сидели на скамейках, держались за руки, смотрели в одну точку. Я увидела родителей Маши — они сидели у окна, мать прижимала к груди фотографию дочери, отец смотрел на взлётную полосу, где взлетали и садились самолёты, привозили и увозили чужих людей.

— Инга, — Варя подошла, обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит. — Они объявили. Окончательно.

— Я знаю, — я обняла её в ответ, чувствуя, как её слёзы падают мне на плечо. — Я знаю.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу. Я думала о том, что где-то там, за горизонтом, в океане, лежат обломки самолёта. Мои подруги. Мои лучшие подруги. Их больше нет. И никогда не будет.

— Я хочу поехать туда, откуда они вылетали, — сказала я, и слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. — В аэропорт. К месту регистрации. Принести цветы.

— Я с тобой, — Варя кивнула. — Завтра.

— Нет, сегодня, — я покачала головой. — Сейчас.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела понимание.

— Хорошо. Поехали.

Мы вышли из здания аэропорта, сели в такси. Я назвала адрес — не аэропорта, а того места, где они проходили регистрацию в тот вечер. Водитель удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Мы приехали через полчаса. Я вышла из машины, и сердце замерло. Это было то же самое здание, те же стойки регистрации, те же электронные табло, на которых горели названия городов. Только людей было меньше, и не пахло мандаринами и ёлкой, а пахло весной и сыростью.

Я подошла к стойке, где они регистрировались в тот вечер. Сейчас здесь никого не было, только женщина-уборщица мыла пол. Я достала из сумки белые хризантемы — Маша любила белые цветы — и положила их на стойку.

— Девочки, — прошептала я. — Я пришла. Я не знаю, слышите ли вы меня. Но я здесь. Я помню. Я всегда буду помнить.

Я стояла, смотрела на цветы, и слёзы текли по щекам. Варя стояла рядом, молча, не мешая. Я была благодарна ей за это молчание.

— Инга?

Я обернулась. Ко мне подходила женщина лет пятидесяти, в тёмном пальто, с седыми волосами и красными глазами. Я не знала её, но что-то в её лице показалось мне знакомым.

— Вы меня не знаете, — сказала она, останавливаясь рядом. — Моя дочь летела этим рейсом. Я видела вас в аэропорту, с родителями Маши. Вы — её подруга, да?

— Да, — я кивнула. — Инга.

— А я — мать Лизы, — она посмотрела на цветы, которые я положила на стойку. — Моя дочь тоже любила белые цветы.

Мы стояли молча, две женщины, которых объединяло одно горе. Я смотрела на неё и видела, как ей тяжело. Она была старше, мудрее, но боль её была такой же острой, как моя.

— Я каждый день прихожу сюда, — сказала она, и голос её был тихим, спокойным. — С первого дня. Сначала ждала новостей. Потом просто сидела, смотрела на самолёты. А теперь приношу цветы.

— Я не знала, — я покачала головой. — Что можно сюда приходить.

— Можно, — она улыбнулась, и в улыбке её была такая печаль, что у меня защемило сердце. — Здесь, где они в последний раз были. Где я их видела в последний раз.

— Вы были здесь, когда они улетали? — спросила я.

— Да, — она кивнула. — Провожала Лизу. Она летела к жениху, они хотели пожениться весной. Я обняла её, сказала, чтобы берегла себя. А она засмеялась, сказала: «Мама, я же не маленькая». И ушла. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дверью.

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— Я каждый день жду чуда, — сказала она, и голос её дрогнул. — Знаю, что его не будет. Знаю, что они не вернутся. Но я всё равно жду. Каждое утро просыпаюсь и думаю: может быть, сегодня? Может быть, они позвонят? Может быть, это была ошибка?

Я слушала её, и слова застряли в горле. Она говорила то, что я чувствовала каждый день. То, что не могла выразить.

— И вы ждите, девочка, — она взяла меня за руку, и её пальцы были холодными, но сильными. — Ждите. Но не останавливайте жизнь. Они бы не хотели, чтобы вы застыли. Они бы хотели, чтобы вы жили. Смеялись. Любили.

— Я пытаюсь, — прошептала я. — Но так тяжело.

— Знаю, — она обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Знаю, родная. Но вы справитесь. Мы справимся. Мы должны.

Мы стояли так, обнявшись, две незнакомки, которые стали близкими в эту минуту. Потом она отпустила меня, улыбнулась сквозь слёзы.

— Мне пора, — сказала она. — Муж ждёт. Приходите ещё. Мы будем здесь.

— Приду, — я кивнула. — Обязательно.

Она ушла, а я осталась стоять у стойки, смотреть на белые хризантемы. Варя подошла, взяла меня за руку.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём, — я кивнула.

Дома я разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды. Телефон молчал. Я открыла общий чат, посмотрела на свои сообщения, которые висели там, непрочитанные. Сотни сообщений за два месяца. Ни одного ответа.

Я закрыла чат, открыла заметки в телефоне. И начала писать.

«Девочки, мои хорошие.

Я не знаю, прочитаете ли вы это когда-нибудь. Наверное, нет. Но мне нужно это написать. Мне нужно сказать вам то, что я не сказала тогда, в кафе, в аэропорту, в тот вечер, когда вы улетали.

Маша, помнишь, как мы познакомились? Ты села за мою парту на первой лекции, сказала: "Привет, я буду твоим другом". Я тогда подумала, что ты слишком громкая, слишком навязчивая, слишком... всё. А потом ты стала моей лучшей подругой. Ты научила меня не бояться. Ты всегда говорила: "Если страшно, сделай шаг. Потом ещё один. И ещё". Я пытаюсь, Маша. Я делаю шаги. Не всегда получается, но я пытаюсь.

Женя, ты всегда верила в чудеса. Помнишь, как ты уговаривала нас пойти в церковь перед экзаменами? Как заставляла загадывать желания на новый год? Как говорила, что если очень верить, то всё сбудется? Я верю, Женя. Я верю, что вы где-то есть. Что вы смотрите на те же звёзды, что и я. Что вы слышите меня. Я верю. Потому что ты научила меня верить.

Лера, ты всегда говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Ты смеялась, когда мы плакали, обнимала, когда было больно, говорила, что всё будет хорошо. Я помню, как ты сказала в тот вечер в кафе: "За лучший новый год". Я не знала тогда, что это будет последний новый год, который мы встретили вместе. Я не знала, что вы не вернётесь. Я не знала, что жизнь разделится на до и после.

После. Это слово стало моим вторым именем. После того, как вы улетели. После того, как самолёт пропал. После того, как поиски прекратили. После того, как вас объявили погибшими. Я живу в этом "после", и иногда мне кажется, что я не справлюсь. Что я не смогу дышать, не смогу улыбаться, не смогу жить.

Но я живу. Я улыбаюсь. Я дышу.

Вы бы гордились мной, наверное. Или ругали за то, что я слишком серьёзная. Лера, ты бы сказала: "Расслабься, жизнь прекрасна". Женя, ты бы добавила: "Верь в чудо". Маша, ты бы обняла и сказала: "Ты справишься".

Я справлюсь. Я обещаю.

Я хочу рассказать вам о нём. О Кирилле. Том самом начальнике, которого я ненавидела два года. Помните, я рассказывала? Змей Горыныч, который не давал мне жить. Оказалось, он просто боялся одиночества. Как и я. Мы встретились на корпоративе, потом он пришёл в аэропорт, когда вас объявили пропавшими. Он был рядом всё это время. Он ждал, когда я смогу принять его. Он никуда не торопил.

Маша, ты бы сказала: "Ну наконец-то!" Женя, ты бы спросила: "Он красивый?" Лера, ты бы засмеялась: "Я же говорила, что работа не волк".

Он красивый. И добрый. И заботливый. У него есть сын, Миша, ему шесть. Он тоже ждёт. Ждёт маму, которая ушла и не вернулась. Мы с ним похожи. Мы оба ждём чуда, которое, наверное, не случится. Но мы не перестаём надеяться.

Я люблю его. Я не сразу поняла это. Думала, что это просто благодарность, просто страх остаться одной. Но нет. Это любовь. Настоящая. Такая, о которой вы мне рассказывали.

Я знаю, вы бы обрадовались. Вы всегда хотели, чтобы я была счастлива. И я счастлива. Несмотря на всё. Несмотря на то, что вас нет рядом. Несмотря на боль. Я счастлива. И мне стыдно в этом признаваться. Я чувствую себя предательницей. Как я могу быть счастлива, когда вас нет? Как я могу смеяться, когда вы, возможно, никогда не вернётесь?

Но я знаю, что вы бы не хотели, чтобы я страдала. Вы бы хотели, чтобы я жила. Смеялась. Любила. Вы бы сказали: "Живи за нас".

Я живу. За вас. За себя. За всех, кто нас любит.

Сегодня я была в аэропорту. Там, где вы регистрировались в тот вечер. Я принесла белые хризантемы, Маша, ты любила белые цветы. Я стояла и вспоминала, как вы смеялись, как обнимали меня, как говорили: "Мы скоро вернёмся". Вы не вернулись. И, наверное, не вернётесь никогда. Но я буду ждать. Всегда. Потому что Женя научила меня верить в чудеса. Потому что Лера научила меня не терять надежду. Потому что Маша научила меня не бояться.

Я встретила там женщину. Её дочь летела вашим рейсом. Она сказала: "Я каждый день жду чуда. И вы ждите, девочка, но не останавливайте жизнь". Я запомнила эти слова. Я не остановлю жизнь. Я буду жить. За вас.

Я скучаю. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Я смотрю на ваши фотографии, и мне кажется, что вы сейчас войдёте в дверь, засмеётесь, скажете: "Мы просто задержались". Но вы не входите. И я знаю, что не войдёте никогда.

Но я помню. Я помню ваши лица, ваши голоса, ваш смех. Я помню, как мы сидели в кафе, выбирали тур, спорили, смеялись. Я помню, как вы шли на посадку, оборачивались, махали мне рукой. Я помню всё. И буду помнить всегда.

Я не прощаюсь. Потому что вы со мной. Всегда. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Вы — часть меня. И я буду жить так, чтобы вы гордились.

Спасибо вам. За то, что были. За то, что научили меня любить. За то, что сделали меня той, кто я есть.

Я люблю вас. Вечно».

Я закончила писать и долго смотрела на экран. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Они были нужны. Они очищали.

Я сохранила письмо в заметках. Я никогда не отправлю его. Никто его не прочитает. Но мне стало легче. Как будто я сказала всё, что копилось внутри два месяца. Как будто я попрощалась. Не с ними — с собой прежней. С той, которая боялась жить.

Я закрыла заметки, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое: «Сегодня я была в аэропорту. Принесла цветы. Встретила женщину, её дочь тоже летела вашим рейсом. Она сказала: "Ждите, но не останавливайте жизнь". Я не остановлю. Я буду жить. За вас. За себя. За всех, кто нас любит».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я сегодня была в аэропорту. Принесла цветы. Встретила женщину, чья дочь летела тем рейсом. Она сказала: "Ждите, но не останавливайте жизнь". Я не остановлю. Я буду жить. С тобой».

Он ответил почти сразу: «Я знаю. Я всегда знал. Я люблю тебя. Приезжай к нам. Миша ждёт».

Я улыбнулась, убрала телефон. Оделась, вышла из дома. На улице было солнечно, и я впервые за долгое время почувствовала, как тепло разливается по телу. Не от солнца — от того, что внутри. От того, что я жива. Что я могу любить. Что я могу надеяться.

Я села в такси и назвала адрес. Не домой — к нему. К ним. К своей новой жизни, которая начиналась сегодня. В день, когда я научилась отпускать. Не их — свою боль. Свои страхи. Свою вину.

Я ехала по городу, смотрела на дома, на людей, на солнце, и думала о том, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит. Она продолжается. И мы продолжаемся в ней.

Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что я не одна. Потому что они со мной. Потому что я люблю. И меня любят.

Я достала телефон, открыла заметки, перечитала письмо. Потом закрыла, убрала телефон. Я больше не буду его перечитывать. Я сказала всё, что хотела. Теперь нужно жить. Дальше. Вперёд.

Такси остановилось у знакомого дома. Я вышла, посмотрела на окна. На втором этаже горел свет, и я представила, как Миша сидит на подоконнике и ждёт меня. Как Кирилл заваривает чай, готовит ужин. Как они вдвоём смотрят на звёзды и думают о том, что я приду.

Я улыбнулась и пошла к подъезду.

Впереди была жизнь. Новая, другая, но жизнь. И я была готова к ней.

Субботнее утро началось с того, что Миша прыгнул на кровать.

Я ещё спала, когда маленькое тело с разбегу влетело в постель, и чей-то звонкий голос закричал прямо над ухом: «Инга, вставай! Солнце уже высоко!»

Я открыла глаза, щурясь от света, который пробивался сквозь незашторенные окна. Миша сидел на мне верхом, его тёмные волосы торчали во все стороны, а серые глаза сияли таким счастьем, что невозможно было сердиться.

— Миша, — простонал Кирилл с другой стороны кровати, натягивая одеяло на голову. — Мы же договаривались: суббота — день тишины.

— Нет, папа, — Миша спрыгнул с кровати и потянул меня за руку. — Суббота — день блинов! Инга обещала научить меня печь блины!

Я рассмеялась, чувствуя, как сон окончательно отступает. Два месяца назад я не могла представить, что буду смеяться по утрам. Два месяца назад каждое утро начиналось с того, что я проверяла телефон, надеясь увидеть сообщения, которые никогда не приходили. Теперь я просыпалась здесь, в этой квартире, где пахло кофе и детским шампунем, и чувствовала, как жизнь возвращается в меня.

— Блины так блины, — я села, поправила волосы. — Но сначала дай мне умыться и одеться.

— Хорошо, — Миша кивнул и выбежал из комнаты, крикнув на ходу: — Я пока стол накрою!

Я посмотрела на Кирилла, который выбрался из-под одеяла. Он улыбался, и в его улыбке было что-то такое, от чего моё сердце каждый раз замирало.

— Ты создала монстра, — сказал он, кивая в сторону двери. — Он теперь каждую субботу будет требовать блины.

— Пусть требует, — я наклонилась и поцеловала его. — Я люблю печь блины.

— Я люблю тебя, — он обнял меня, прижал к себе. — Всё.

— Я тоже, — я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Тоже всё.

Мы спустились на кухню через десять минут. Миша уже успел достать миску, муку, яйца и молоко. Всё это было разложено на столе с такой серьёзностью, что я невольно улыбнулась.

— Я готов, — объявил он, встав на табуретку. — Можно начинать.

— Можно, — я подошла к плите, включила огонь. — Смотри внимательно. Сначала нужно смешать муку, яйца и молоко. Потом добавить соль, сахар и немного масла.

Миша смотрел на мои руки с таким сосредоточенным вниманием, будто от этого зависела судьба мира. Он задавал вопросы, сыпал муку, разбивал яйца (одно яйцо всё-таки упало на пол, и пришлось звать Кирилла с тряпкой), и мы смеялись над его испачканными руками и носом в муке.

— А почему блины получаются дырявые? — спросил он, когда первый блин, как водится, вышел комом.

— Потому что первый блин всегда комом, — я перевернула его и выбросила в мусорку. — Это закон. Следующий будет лучше.

— А почему закон? — не унимался Миша. — Кто его придумал?

— Не знаю, — я засмеялась. — Наверное, кто-то, кто тоже учился печь блины.

Кирилл сидел за столом, пил кофе и смотрел на нас. Я чувствовала его взгляд на своей спине, и это было странное, тёплое чувство — быть частью этой картины. Утренней, домашней, обычной. Без драмы, без боли, без ожидания.

Конечно, боль никуда не делась. Она жила где-то глубоко, в том месте, где я хранила их фотографии, их голоса, их смех. Но она перестала быть моим единственным спутником. Рядом появилось что-то ещё. Жизнь.

После завтрака мы пошли гулять в парк. Весна вступила в свои права — снег почти растаял, на деревьях набухали почки, и воздух был наполнен тем особенным запахом, который бывает только в марте, когда земля просыпается после долгой зимы.

Миша бежал впереди, кричал, что хочет запускать кораблики в лужах. Кирилл взял меня за руку, и мы шли медленно, наблюдая за сыном.

— Он тебя обожает, — сказал Кирилл, и в голосе его было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

— А я его, — я сжала его руку. — Он удивительный. Смелый, умный, верит в чудеса.

— Как ты, — он остановился, повернулся ко мне. — Инга, я хочу, чтобы ты знала. То, что ты для нас делаешь... для меня, для Миши... это больше, чем я могу выразить словами.

— Не надо ничего выражать, — я покачала головой. — Я просто... я здесь. Я с вами.

— Знаю, — он поцеловал меня в лоб, и этот жест был таким родным, что я почувствовала, как сердце замирает. — И я благодарен.

Миша догнал нас, запыхавшийся, с красными щеками и счастливыми глазами.

— Инга, пойдём запускать кораблики! Ты обещала!

— Иду, — я отпустила руку Кирилла и побежала за Мишей, чувствуя себя почти ребёнком.

Мы запускали кораблики в ручье, который образовался от талого снега. Миша придумывал им имена, спорил, какой быстрее доплывёт до конца, и я спорила с ним, смеялась, и мне казалось, что это лето, а не начало марта.

Потом мы ели мороженое, хотя было холодно, и Миша сказал, что это самое вкусное мороженое в его жизни. Потом Кирилл посадил его на плечи, и мы шли по аллее, и я смотрела на них и думала о том, что это и есть счастье. Не то, которое я себе представляла раньше — яркое, громкое, с шампанским и фейерверками. А тихое, домашнее, когда ты просто идёшь по парку с любимыми людьми и знаешь, что это не кончится, что это всегда будет с тобой.

В понедельник я пришла на работу, и меня уже никто не провожал удивлёнными взглядами. Сплетни утихли сами собой — когда перестаёшь реагировать, они теряют силу. Света здоровалась первой, Оксана приносила кофе, Антон шутил, что я теперь «начальственная невеста», и это было так легко, по-доброму, что я даже не обижалась.

— Инга, — Кирилл вызвал меня в кабинет после обеда. — Зайди, пожалуйста.

Я вошла, села на привычное место. Он сидел за столом, но не работал — смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ты хотел меня видеть? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Да, — он встал, подошёл к шкафу, достал какую-то папку. — Я искал старые документы, наткнулся на это. И подумал... ты должна знать.

Он протянул мне папку, и я открыла её. Внутри лежала фотография. Моя фотография. Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Это было сделано на каком-то корпоративе год назад — я стояла у окна, улыбалась, волосы развевались, и я была такой... живой. Счастливой. Я даже не помнила, кто сделал этот снимок.

— Откуда это? — спросила я, поднимая глаза.

— Я сделал, — он сел напротив, и я увидела, как напряжены его плечи. — На прошлогоднем корпоративе. Ты стояла у окна, и свет падал так, что ты казалась... нереальной. Я не мог не сфотографировать.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он хранил мою фотографию. В своём столе. Год.

— Я не знала, — прошептала я.

— Никто не знал, — он покачал головой. — Я сам не знал, что со мной происходит. Ты была моей сотрудницей, хорошим сотрудником, надёжным. А потом я поймал себя на том, что жду, когда ты зайдёшь в кабинет. Что ищу тебя глазами в общем зале. Что задерживаюсь на работе, чтобы остаться с тобой.

— И ты молчал, — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Я боялся, — он взял мою руку, сжал. — Ты была моей подчинённой. Это неправильно. Некорректно. Я не имел права. И потом, я думал, что ты меня ненавидишь.

— Я ненавидела, — я усмехнулась сквозь слёзы. — Два года. Я придумывала тебе прозвища, злилась на каждое твоё слово, мечтала, что ты уволишься или переведешься. А ты...

— А я не мог перестать о тебе думать, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Каждый день. Каждый час. Я придумывал причины, чтобы тебя видеть. Задерживал на работе, давал срочные задания, вызывал к себе. Я был идиотом.

— Ты был монстром, — я засмеялась, и смех мой был таким же мокрым, как слёзы. — Я тебя боялась. Нет, не боялась. Ненавидела.

— А теперь? — он посмотрел мне в глаза.

— А теперь я тебя люблю, — я сказала это просто, без кокетства, без игры. — И я рада, что ты был идиотом. Что заставлял меня оставаться. Что не дал улететь.

Его лицо изменилось. Я увидела, как радость сменяется чем-то другим, тяжёлым, тёмным.

— Инга, — он отпустил мою руку, и я почувствовала, как напряжение возвращается. — Я должен тебе кое-что сказать. То, о чём я думал каждый день. То, что не даёт мне спать по ночам.

— Что? — я напряглась, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Тот проект, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Документы, которые нужно было срочно подписать. Это было... это было не так срочно, как я говорил.

Я смотрела на него, и мир вокруг замер.

— Я затянул, — продолжал он, и голос его был глухим, будто он признавался в преступлении. — Я мог закончить всё до нового года. Я мог отправить документы раньше. Но я специально затянул, чтобы ты осталась. Чтобы ты работала в канун нового года. Чтобы ты была рядом.

Я молчала. В ушах шумело, перед глазами всё плыло.

— Я не знал, что твои подруги полетят без тебя, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я не знал, что самолёт пропадёт. Я не знал, что это будет стоить им жизни. Но я... я сделал это. Я оставил тебя здесь. Из-за меня ты не полетела.

Он замолчал, и в кабинете стало тихо. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит вентиляция, как бьётся моё сердце.

— Ты знал, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, далёким. — Ты знал, что я собираюсь в отпуск. Знал, что билеты куплены. Знал, что я ждала этот отдых.

— Знал, — он не отводил взгляда.

— И ты специально заставил меня остаться.

— Да.

— Потому что не хотел, чтобы я улетала.

— Да.

— Потому что ты был неравнодушен.

— Да, — его голос дрогнул. — Инга, я...

— Ты чувствуешь себя виноватым, — перебила я. — В том, что я осталась. В том, что они полетели. В том, что самолёт пропал.

— Каждый день, — он закрыл глаза, и я увидела, как дрожат его ресницы. — Каждую ночь. Я думаю о том, что если бы я не был таким эгоистом, если бы я отпустил тебя, может быть...

— Может быть, ничего бы не изменилось, — я сказала это, и он открыл глаза. — Может быть, мы бы все полетели этим рейсом. Может быть, опоздали бы и сели на другой. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем.

— Но я...

— Ты не виноват, — я встала, подошла к нему, села на стул рядом. — Слышишь? Ты не виноват. Я не виновата. Кристина не виновата. Никто не виноват. Это случилось. И мы не можем это изменить.

— Но если бы я...

— Не надо, — я взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза. — Я не знаю, что было бы, если бы я полетела. Может быть, я была бы там, на дне океана. Может быть, я была бы где-то ещё. Я не знаю. Я знаю только одно: я здесь. Я жива. Я с тобой. И я не жалею.

— Ты не жалеешь? — в его голосе было недоверие.

— Не жалею, — я улыбнулась, хотя слёзы всё ещё текли по щекам. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. Даже если она не такая, какой я её планировала. Даже если больно. Я здесь. Я живу. И я не хочу, чтобы ты мучился чувством вины. Отпусти. Пожалуйста.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. От боли к облегчению, от облегчения к чему-то светлому, что я так любила в нём.

— Как ты это делаешь? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Как ты можешь прощать?

— А что тут прощать? — я провела пальцем по его щеке. — Ты не сделал ничего плохого. Ты хотел, чтобы я была рядом. Я тоже хочу быть рядом.

— Всегда? — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Всегда, — я поцеловала его, и этот поцелуй был не таким, как раньше. Не страстным, не отчаянным. Спокойным, тёплым, обещающим.

Мы сидели так, обнявшись, и я чувствовала, как напряжение уходит из его тела. Как он расслабляется, как дышит ровнее, как верит мне.

— Инга, — он отстранился, заглянул мне в глаза. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё, что в моих силах. И даже больше.

— Я уже счастлива, — я улыбнулась. — Не надо ничего делать. Просто будь рядом.

— Я буду, — он поцеловал меня в лоб. — Всегда.

Вечером я вернулась домой. В свою квартиру, которая постепенно переставала быть просто местом, где я ночевала. Я разбирала вещи, думала о том, что скоро, наверное, соберу их совсем. Перееду к ним. К нему. К Мише. В ту жизнь, которая стала моей.

Я села на подоконник, смотрела на звёзды. Достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я узнала, что он хранил мою фотографию год. Что он специально заставил меня остаться, потому что не хотел отпускать. Он чувствует вину. Думает, что из-за него вы полетели. Я сказала ему, что это не так. Что никто не виноват. Я верю в это. Правда. Я простила. Себя. Его. Всех. Я живу. Я счастлива. Я надеюсь, вы тоже».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, улыбнулась. За окном сияли звёзды, и мне казалось, что они смотрят на меня. Улыбаются. Радуются.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я люблю тебя. Спасибо, что хранил мою фотографию. Спасибо, что не отпустил. Спасибо, что ты есть».

Он ответил почти сразу: «Я люблю тебя. Приезжай завтра. Мы будем ждать».

Я убрала телефон, легла в постель. Закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Они улыбались.

— Ты молодец, — сказала Маша.

— Мы гордимся тобой, — добавила Женя.

— Живи, — прошептала Лера. — Живи за нас.

Я открыла глаза, улыбнулась в темноту. Я живу. За них. За себя. За него. За Мишу. За всех, кто меня любит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой. Рядом со мной стоял Кирилл, и он держал меня за руку. А на плечах у него сидел Миша и смеялся.

— Живи, — сказали они все вместе. — Живи.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Мир. Тишина. Принятие.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Вари: «Я сегодня узнала, что он хранил мою фотографию год. Что он специально заставил меня остаться. Он чувствует вину. Я сказала ему, что это не так. Я простила. Себя. Его. Всех. Я живу. Я счастлива».

Она ответила почти сразу: «Я рада за тебя. Ты заслуживаешь счастья. Мы все заслуживаем».

Я улыбнулась, убрала телефон. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что я люблю. И меня любят. Потому что я живу. И они живут во мне. Всегда.

Офис опустел к восьми вечера. Я сидела за своим столом, смотрела на монитор, где горели непрочитанные письма, но не видела их. Мысли были далеко — в том декабрьском вечере, когда я впервые осталась здесь одна. Когда ненавидела его. Когда не знала, что жизнь готовит мне.

— Ты ещё работаешь? — голос Кирилла раздался из динамика внутренней связи, и я вздрогнула.

— Нет, — ответила я, понимая, что он видит меня через стеклянную перегородку. — Просто сижу.

— Иди сюда.

Я встала, прошла к его кабинету. Он сидел за столом, но не работал — просто смотрел в окно на город, который зажигал огни. Я села на стул напротив, и мы некоторое время молчали. Тишина была не тяжёлой, а какой-то другой — спокойной, почти домашней.

— Помнишь, как мы здесь встретили новый год? — спросил он, не оборачиваясь.

— Помню, — я провела пальцем по столу, вспоминая те бумаги, которые разбирала в новогоднюю ночь. — Ты пришёл, сказал, чтобы я оставила ключи на ресепшене. Пожелал с наступающим.

— А ты посмотрела на меня так, будто я был последним человеком, которого ты хотела видеть.

— Так и было, — я улыбнулась. — Я тебя ненавидела. Думала, что ты — монстр, который украл у меня отпуск.

— А я думал, что схожу с ума, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще. — Сидел в этом кабинете, смотрел, как ты работаешь, и не мог отвести взгляд. Знал, что ты злишься. Знал, что ненавидишь. Но не мог отпустить.

— И не отпустил, — я встала, подошла к окну. Город внизу горел огнями, и я вспомнила, как стояла здесь в новогоднюю ночь, смотрела на фейерверки и думала, что жизнь кончилась. Что хуже уже не будет.

— Я не жалею, — он подошёл и встал рядом, тоже глядя на город. — Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на вину, на всё. Я не жалею, что заставил тебя остаться.

Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня, но глаза были живыми, тёплыми.

— Если бы ты не осталась, — продолжал он, — мы бы никогда не были здесь. Вместе. Я бы не узнал, каково это — просыпаться рядом с тобой. Слышать твой смех. Видеть, как ты печёшь блины с Мишей. Я бы не узнал, что такое счастье.

— Но они... — я не договорила, но он понял.

— Я знаю, — он взял меня за руку. — Я знаю, что ты потеряла. Я знаю, что боль не пройдёт никогда. Но я не жалею. Потому что если бы всё сложилось иначе, меня бы не было рядом с тобой.

Я молчала. В ушах звучали его слова, и я думала о том, что он прав. Если бы я полетела тем рейсом, меня бы не было здесь. С ним. С Мишей. В этой жизни, которая стала моей.

— Я тоже не жалею, — сказала я, и эти слова упали в тишину, как камень в воду. — Странно, да? Я потеряла их. Самых близких людей. Я должна была быть с ними. Должна была лететь. Но я здесь. Я жива. И я не жалею.

— Как ты можешь? — он посмотрел на меня, и в его глазах было удивление.

— Потому что они бы не хотели, чтобы я жалела, — я повернулась к окну, смотря на огни, которые мерцали внизу. — Они бы хотели, чтобы я жила. Смеялась. Любила. Они бы не хотели, чтобы я застряла в том дне, в том аэропорту, в той боли.

— Ты уверена?

— Уверена, — я кивнула. — Маша всегда говорила: «Если со мной что-то случится, не смей плакать. Живи». Женя верила, что жизнь даётся для счастья. Лера... Лера просто любила. Всех. Всегда. Они бы не хотели, чтобы я мучилась.

Мы стояли у окна, держась за руки, и смотрели на город. Весна уже вступила в свои права, но снег всё ещё лежал на крышах, сверкал в свете фонарей, и мне казалось, что я вижу его впервые. Не серый, унылый, как в том декабре, а белый, чистый, почти волшебный.

— Знаешь, — сказала я, — я долго не могла понять, как можно чувствовать боль и радость одновременно. Казалось, что это невозможно. Что если ты счастлив, значит, предаёшь их. А если ты страдаешь, значит, помнишь.

— А теперь? — он повернулся ко мне.

— А теперь я знаю, что можно, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы, но это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти месяцы. А те, что приносят облегчение. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. И я помню их. Каждый день. Каждую минуту. Они со мной. Всегда. И это не предательство. Это... это просто жизнь.

Он обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его сердце бьётся в такт моему.

— Я так боялась, — прошептала я. — Боялась, что если позволю себе быть счастливой, то забуду их. Что они исчезнут. Что останутся только в фотографиях.

— И что теперь?

— Теперь я знаю, что не забуду, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Они всегда со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу их в себе. И это не мешает мне любить тебя. Не мешает быть счастливой.

— Ты удивительная, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто научилась жить с болью. Не прогонять её, не прятать, а принимать. Она часть меня. Как они.

Мы вернулись к столу, и я села на стул напротив. Кирилл налил нам чай, и мы пили его, глядя друг на друга, и тишина была такой родной, такой правильной.

— Помнишь корпоратив? — спросила я, и он улыбнулся.

— Помню, — он отставил чашку. — Ты пришла в синем платье. Сначала стояла у окна, пила воду, смотрела на всех чужими глазами. Я боялся подойти.

— А потом подошёл, — я улыбнулась. — Сказал, что синий — мой цвет. Сделал комплимент. Я растерялась.

— Ты была красивая, — он взял меня за руку. — Самая красивая женщина в зале.

— А потом мы танцевали, — я чувствовала, как тепло разливается по телу. — Ты держал меня за талию, и я впервые почувствовала, что ты — не начальник. Не Змей Горыныч. А просто мужчина.

— А потом мы вышли на балкон, — он сжал мою руку. — И я сказал, что если бы ты полетела, я бы искал тебя. И не смог бы работать.

— Я тогда не поняла, — я покачала головой. — Думала, что ты говоришь о работе. О том, что я хороший сотрудник.

— А потом поняла?

— Потом, — я улыбнулась. — Когда ты сказал, что не хочешь оставаться один. Что я стала для тебя кем-то важным.

— Ты стала для меня всем, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал. — С того самого вечера. С того самого корпоратива. Я понял, что не могу без тебя.

— А я поняла, что не могу без тебя, когда ты приехал за мной в аэропорт, — я посмотрела на него, и в глазах снова защипало. — Когда родители Маши кричали на представителей авиакомпании, когда Варя плакала, когда всё рушилось. А ты приехал. Просто взял меня за руку и увёз домой. Не спрашивал, не утешал. Просто был рядом.

— Я не знал, что делать, — он покачал головой. — Я никогда не терял близких. Не знал, как помочь. Знал только, что не могу оставить тебя одну.

— Ты помог, — я сжала его руку. — Просто тем, что был рядом.

Мы замолчали. За окном темнело, город зажигал огни, и я смотрела на них и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Я пришла сюда в новогоднюю ночь, злая, обиженная, потерянная. А теперь сижу здесь, с ним, и чувствую, как мир возвращается на свои места.

— Знаешь, — сказала я, нарушая тишину, — я долго думала, почему всё случилось именно так. Почему я осталась, а они полетели. Почему самолёт пропал. Почему мы встретились. Искала смысл, причину, объяснение.

— И нашла?

— Нет, — я покачала головой. — Я поняла, что смысла нет. Есть только жизнь. Она не спрашивает, готовы мы или нет. Она просто случается. А мы можем только выбирать — жить или существовать. Страдать или принимать. Ненавидеть или прощать.

— И ты выбрала?

— Я выбрала жить, — я улыбнулась. — Прощать. Принимать. Любить.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я благодарен судьбе за то, что ты здесь. Что ты со мной.

— Я тоже, — я встала, подошла к окну. Снег пошёл снова — крупные, пушистые хлопья, которые падали на город, укрывая его белым одеялом. Я смотрела на них, и мне казалось, что я вижу этот снег впервые. Не серый, унылый, как тогда, а чистый, светлый, почти волшебный.

— О чём ты думаешь? — спросил Кирилл, подходя сзади и обнимая меня за плечи.

— О них, — я прислонилась к нему, чувствуя его тепло. — О Маше, о Жене, о Лере. Они так хотели на море. К солнцу, к теплу. А я осталась здесь, в снегу.

— Ты жалеешь?

— Нет, — я покачала головой. — Я не жалею. У каждого своя дорога. Они полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но, может быть, это не конец. Может быть, когда-нибудь мы встретимся. И они расскажут мне, как там было.

— Ты веришь в это? — он поцеловал меня в макушку.

— Верю, — я закрыла глаза, представляя их лица. — Я буду ждать. Всегда. Но я не перестану жить. Я буду жить за них. За себя. За нас.

Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на снег, который падал на город, укрывая его белым одеялом. Где-то там, за горизонтом, может быть, тоже шёл снег. Или светило солнце. Я не знала. Но знала одно: они со мной. Всегда. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе.

— Пойдём домой, — сказал Кирилл, и я кивнула.

Мы собрали вещи, выключили свет, вышли из кабинета. Я оглянулась на пустой офис, на ёлку, которая всё ещё стояла в углу, на своё рабочее место, и улыбнулась. Здесь началась моя новая жизнь. Здесь, в этом здании, где я ненавидела человека, который стал моим спасением.

— Что? — спросил Кирилл, заметив мою улыбку.

— Ничего, — я взяла его за руку. — Просто думаю, как странно всё складывается. Кто бы мог подумать, что я буду благодарна тебе за ту новогоднюю ночь.

— А ты благодарна?

— Благодарна, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — За то, что ты был. За то, что ты есть. За то, что не отпустил.

Он поцеловал меня, и этот поцелуй был не таким, как раньше. Не страстным, не отчаянным. Спокойным, тёплым, обещающим.

Мы вышли на улицу. Снег всё падал, крупный, пушистый, и я подставила лицо, чувствуя, как холодные хлопья касаются кожи. Город спал, укрытый белым одеялом, и мне казалось, что я слышу его дыхание.

— Поехали домой, — сказал Кирилл, открывая дверь машины.

Я села на пассажирское сиденье, и он завёл мотор. Мы ехали по заснеженным улицам, и я смотрела на огни, которые проплывали за окном. Они больше не казались чужими. В них было что-то тёплое, родное.

Дома нас ждал Миша. Он сидел на подоконнике, смотрел в окно, и, увидев нашу машину, побежал открывать дверь.

— Вы приехали! — он повис на отце, потом обнял меня. — Я уже соскучился!

— Мы тоже, — я обняла его, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Мы пили чай на кухне, Миша рассказывал, что сегодня делал, показывал новую ракету, которую собрал из конструктора, и я смотрела на него, на его серые глаза, такие похожие на отцовские, и чувствовала, как сердце наполняется любовью.

Позже, когда Миша уснул, мы сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды.

— Инга, — Кирилл взял меня за руку. — Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось, я буду рядом. Всегда.

— Я знаю, — я сжала его руку. — И я буду рядом.

Мы сидели так, держась за руки, и смотрели на звёзды. Где-то там, за горизонтом, может быть, тоже смотрели на них. Думали о нас. Ждали.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О будущем, — я улыбнулась. — Впервые за долгое время я позволяю себе думать о будущем. Строить планы.

— И какие планы?

— Не знаю ещё, — я покачала головой. — Но мне нравится это чувство. Когда знаешь, что завтра будет новый день. И послезавтра. И через год. И что я буду встречать их с тобой. С Мишей. С теми, кого люблю.

— Это называется надежда, — он поцеловал меня в лоб.

— Да, — я кивнула. — Надежда. Я думала, что потеряла её. Но она вернулась.

Мы замолчали. Снег всё падал за окном, укрывая город белым одеялом, и я смотрела на него и думала о том, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит.

— Знаешь, — сказала я, нарушая тишину, — я думаю о них. О Маше, о Жене, о Лере. Они летели к солнцу. Хотели тепла, света, нового года, который наступает раньше. А я осталась здесь, в снегу.

— Ты жалеешь? — спросил он, и я покачала головой.

— Нет, — я улыбнулась. — У каждого из нас своя дорога. Они полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но, может быть, это не конец. Может быть, когда-нибудь они мне расскажут, как там было.

— Ты веришь в это? — он взял меня за руку.

— Верю, — я сжала его пальцы. — Я буду ждать. Всегда. Но я не перестану жить. Я буду жить. За них. За себя. За нас.

Они летели к солнцу, а я осталась в снегу, но, может быть, у каждого из нас своя дорога, и когда-нибудь они мне расскажут, как там было. Я буду ждать. И я буду жить.

Спустя полгода. Лето.

Я смотрела на чемодан и не могла заставить себя закрыть его.

Он стоял посреди спальни, раскрытый, как рана, и я снова и снова перебирала вещи, которые сложила туда час назад. Купальник — тот самый, синий, с цветочным принтом, который я купила для того отпуска. Я достала его, посмотрела, положила обратно. Достала снова. Пальцы дрожали, и я не могла остановиться.

— Инга? — голос Кирилла раздался из коридора, и я вздрогнула. — Ты готова?

Я оглянулась. Он стоял в дверях, держа в руках Мишин рюкзак и свою сумку. На нём была светлая футболка и шорты, волосы выгорели на солнце, и он выглядел таким... обычным. Таким домашним. Таким любимым.

— Почти, — я выдавила улыбку, но он всё понял.

Он поставил сумки, подошёл, сел на кровать рядом с раскрытым чемоданом. Посмотрел на меня, потом на вещи, которые я перекладывала с места на место.

— Ты не готова, — сказал он, и это был не вопрос.

— Готова, — я покачала головой, но голос дрогнул. — Просто... я не знаю. Это глупо.

— Что?

— Мы едем туда, куда они должны были лететь, — я посмотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я столько раз представляла, как мы будем там вместе. Как будем смеяться, купаться, загорать. А теперь... теперь я еду с тобой. С Мишей. И это правильно. Я знаю, что это правильно. Но...

— Но страшно, — закончил он за меня.

— Да, — я выдохнула. — Страшно. Как будто если я поеду, если увижу то море, которое они должны были увидеть, то... то это станет окончательным. Что я признаю, что их нет. Что они не вернутся.

Он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя знакомый запах его парфюма, смешанный с запахом лета и солнца.

— Мы не поедем, если ты не готова, — сказал он тихо. — Можем остаться. Поехать в другое место. Или никуда не ехать. Как ты хочешь.

— Нет, — я покачала головой, отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Я хочу поехать. Я должна поехать. Они бы хотели, чтобы я увидела это море. Даже если не с ними.

— Тогда поехали, — он улыбнулся, поцеловал меня в лоб. — Я рядом. Что бы ни случилось.

Я закрыла чемодан, застегнула молнию. Встала, оглядела комнату, которая за полгода стала моей. Фотографии на стенах — мы втроём в парке, Миша с грамотой за первый спортивный успех, Кирилл, который смотрит на меня с той улыбкой, от которой у меня каждый раз замирает сердце. Моя жизнь. Наша жизнь.

— Папа, Инга, я готов! — Миша влетел в комнату, запыхавшийся, с красными щеками и счастливыми глазами. В руках он держал свой любимый конструктор — космический корабль, который собирал целый месяц.

— Миша, мы на море едем, а не в космос, — засмеялся Кирилл.

— А вдруг пригодится? — Миша посмотрел на меня серьёзными глазами. — Там же океан. Вдруг мы увидим инопланетян?

— Обязательно увидим, — я присела на корточки, поправила ему волосы. — Только обещай, что сначала поздороваешься, а потом уже будешь запускать ракету.

— Обещаю! — он кивнул и выбежал в коридор.

Я посмотрела на Кирилла, и мы улыбнулись друг другу. В этой улыбке было всё — и боль, которую мы научились носить, и радость, которую нашли друг в друге, и надежда, которая, как оказалось, умирает последней.

— Поехали, — сказала я.

Дорога до аэропорта заняла час. Миша смотрел в окно, считал машины, задавал вопросы, на которые невозможно было ответить. «Почему небо голубое?», «Почему самолёты летают, а люди нет?», «А если я очень сильно захочу, я смогу летать?». Я отвечала, смеялась, и впервые за долгое время мне казалось, что я еду не навстречу страху, а навстречу чему-то новому.

В аэропорту я остановилась у входа. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как ноги становятся ватными. Те же двери. Те же табло. Те же люди, которые спешат по своим делам, не зная, что для меня это место — не просто здание, а граница между жизнями.

— Инга? — Миша взял меня за руку, и я почувствовала его маленькие пальцы, сжимающие мои. — Ты чего?

— Ничего, — я улыбнулась, сжала его ладошку. — Просто вспомнила.

— Что?

— Своих подруг, — я не стала врать. — Они должны были лететь отсюда. В то же место, куда мы едем.

— Они не вернулись? — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было столько понимания, что у меня защипало в глазах.

— Не вернулись, — я кивнула.

— Моя мама тоже не вернулась, — он сказал это просто, без боли, как говорят о чём-то, что уже принял. — Но папа говорит, что они всегда с нами. Просто мы их не видим.

— Папа прав, — я провела рукой по его волосам. — Они всегда с нами.

— Тогда пошли, — он потянул меня вперёд. — Они же хотят, чтобы мы увидели море.

Я посмотрела на Кирилла. Он стоял рядом, молчал, не торопил, не спрашивал. Просто был. И этого было достаточно.

— Пошли, — сказала я.

Самолёт взлетел в пять вечера. Я сидела у окна, смотрела, как город становится маленьким, как дома превращаются в точки, как реки — в ниточки, и думала о том, что они видели это же небо. Те же облака. То же солнце. Ту же бесконечность.

— Инга, смотри! — Миша прижался носом к иллюминатору. — Облака! Как вата!

— Как вата, — я улыбнулась, хотя на глазах выступили слёзы.

Кирилл взял меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Он ничего не говорил. Не надо было.

Мы летели семь часов. Миша уснул, уткнувшись в отца, и я смотрела на них — двух самых родных людей в моей жизни — и думала о том, что они тоже летели. Смотрели на эти же облака. Дышали этим же воздухом. И, может быть, где-то там, за горизонтом, они всё ещё летят.

Когда мы приземлились, было утро. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовый и золотой, и воздух был таким тёплым, таким густым, что я почувствовала, как он наполняет мои лёгкие.

— Мы прилетели! — Миша подпрыгивал от нетерпения, пока мы ждали багаж. — Море! Я хочу в море!

— Сначала доедем до отеля, — улыбнулся Кирилл. — Потом переоденемся. И тогда — море.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я смотрела на них и чувствовала, как напряжение, которое держало меня все эти дни, начинает отпускать. Мы здесь. Мы приехали. Туда, куда они должны были прилететь.

Отель был маленьким, уютным, с белыми стенами и синими ставнями, с балконами, увитыми цветами, и с видом на океан. Наш номер был на третьем этаже, и когда я открыла дверь на балкон, у меня перехватило дыхание.

Океан. Бесконечный, синий, переливающийся на солнце, как живое существо. Он дышал, двигался, шептал что-то на своём языке, и мне казалось, что я слышу в этом шёпоте их голоса.

— Красиво, — сказал Кирилл, подходя сзади и обнимая меня.

— Очень, — я прислонилась к нему, чувствуя его тепло. — Они хотели увидеть это. Так хотели.

— Теперь ты увидишь. За них. За себя.

— Да, — я кивнула. — За них.

Мы переоделись и пошли на пляж. Миша бежал впереди, кричал что-то, размахивал руками, и его счастье было таким заразительным, что я невольно улыбалась. Песок был белым, горячим, и я разулась, чувствуя, как он обжигает ступни.

— Инга, смотри! — Миша уже был у воды, прыгал через волны, смеялся. — Вода тёплая! Как в ванной!

Я подошла к воде, остановилась на границе, где волны касались моих ног. Океан дышал, накатывал, отступал, и я стояла, смотрела на эту бесконечность, и думала о них. Маша любила море. Говорила, что в нём есть что-то такое, что заставляет чувствовать себя маленькой, но не одинокой. Женя мечтала увидеть закат над океаном, говорила, что это самое романтичное, что может быть. Лера просто хотела купаться, загорать, ничего не делать, и это было её счастье.

— Ты как? — Кирилл подошёл, встал рядом.

— Хорошо, — я улыбнулась, хотя на глазах выступили слёзы. — Странно. Будто я здесь уже была. Будто они здесь.

— Они здесь, — он взял меня за руку. — В этой воде. В этом воздухе. В этом солнце. Они здесь.

Я сделала шаг в воду. Она была тёплой, ласковой, и я пошла дальше, чувствуя, как волны обнимают меня, как они уносят что-то, что держало меня все эти месяцы.

Миша плескался рядом, смеялся, и я смотрела на него, на Кирилла, который стоял на берегу и улыбался, и чувствовала, как сердце наполняется чем-то светлым.

— Маша! — крикнула я в океан, и ветер унёс мой голос. — Женя! Лера! Я здесь! Я вижу ваше море! Оно прекрасно! Спасибо!

Я стояла в воде по пояс, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с солёными брызгами. Кирилл подошёл, обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Я тоже.

Мы вернулись в отель только к вечеру. Миша устал, но был счастлив — он строил замки из песка, собирал ракушки, спорил с отцом, кто быстрее доплывёт до буйка. Я сидела на песке, смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Вечером, когда Миша уснул, я вышла на балкон. Океан шумел внизу, луна отражалась в воде, и звёзды были такими яркими, какими я никогда не видела их в городе.

Я достала телефон, набрала номер Вари.

— Алло? — голос её был сонным, но она ответила после первого гудка. — Инга? Ты где?

— На море, — я улыбнулась, хотя знала, что она не видит. — Там, куда они должны были лететь.

— Боже, — она помолчала. — Как ты?

— Хорошо, — я посмотрела на звёзды. — Странно. Но хорошо. Я стояла в воде, кричала им. Думаешь, они слышали?

— Думаю, да, — Варя вздохнула. — Я часто говорю с Машей. По ночам. Иногда кажется, что она отвечает.

— Что говорит?

— Что живёт. Что всё хорошо. Что она любит.

Я закрыла глаза, представляя Машу. Её смех, её голос, её бесконечную веру в то, что всё будет хорошо.

— А ты как? — спросила я. — Как Кристина? Как Оля?

— Кристина в Питер уехала, — сказала Варя. — Говорит, что нужно сменить обстановку. Оля осталась здесь, но редко выходит. Работает много, почти не отдыхает. Я за ней слежу.

— А ты?

— А я... я живу, — она помолчала. — Как могу. Хожу в аэропорт, к родителям Маши. Они держатся. Мама начала вязать, говорит, что это успокаивает. Папа ходит на рыбалку, сидит на берегу часами. Они не сдаются.

— И мы не сдадимся, — я посмотрела на звёзды. — Варя, я хочу сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что была рядом. За то, что не дала сойти с ума. За то, что ты есть.

— Ты бы сделала то же самое, — она вздохнула. — Мы справимся. Все вместе.

— Все вместе, — повторила я.

Мы поговорили ещё немного, потом я набрала Кристину. Она была в Питере, гуляла по набережной, и я слышала в трубке шум Невы.

— Как там? — спросила она.

— Прекрасно, — я улыбнулась. — Море, солнце, пальмы. Женька была бы счастлива.

— Женька была бы счастлива везде, где есть море, — Кристина засмеялась, и в этом смехе было что-то такое, что заставило меня улыбнуться. — Ты знаешь, я часто думаю о том вечере. О кафе. О том, как мы выбирали тур. Если бы я знала...

— Если бы ты знала, ты бы ничего не изменила, — перебила я. — Мы не можем знать. Мы можем только жить.

— Ты права, — она помолчала. — Я пытаюсь. Жить. Не застревать. Иногда получается.

— Получится, — я посмотрела на океан. — У тебя получится.

— А у тебя? — спросила она.

— У меня уже получилось, — я улыбнулась. — Я здесь. С ним. С Мишей. Я счастлива. И мне не стыдно.

— И не должно быть стыдно, — голос Кристины стал твёрже. — Они бы хотели, чтобы ты была счастлива. Мы все хотим.

— Я знаю.

Мы попрощались, и я набрала Олю. Она ответила не сразу, и я уже испугалась, но потом в трубке послышался её голос — уставший, но спокойный.

— Инга? Ты на море?

— Да, — я удивилась, что она знает. — Варя сказала?

— Кристина. Мы перезваниваемся каждый день. Держимся вместе.

— Это хорошо, — я почувствовала, как тепло разливается по телу. — Что вместе.

— А как иначе? — она вздохнула. — Мы — это всё, что у нас есть. Мы должны держаться.

— Должны, — я кивнула. — Оля, ты как?

— Нормально, — она помолчала. — Работаю много. Если работаю, не думаю. А если не думаю, не плачу.

— Не надо так, — я сжала телефон. — Не надо прятаться от боли.

— А как иначе? — голос её дрогнул. — Я не умею, как ты. Не умею жить с болью. Она меня сжирает.

— Ты научишься, — я сказала это твёрдо, потому что верила. — Мы все научимся. Не сразу, но научимся.

— Ты правда веришь? — спросила она.

— Верю, — я посмотрела на звёзды. — Они бы не хотели, чтобы мы сдались. Они бы хотели, чтобы мы жили.

— Я попробую, — Оля вздохнула. — Обещаю.

— Я рядом, — сказала я. — Мы все рядом.

Мы попрощались, и я убрала телефон. Океан шумел внизу, и мне казалось, что я слышу в этом шуме не только волны, но и их голоса. Тихие, далёкие, но живые.

— Поговорила? — Кирилл вышел на балкон, протянул мне чашку чая.

— Да, — я взяла чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. — Они держатся. Кристина в Питере, Оля много работает, Варя ходит в аэропорт к родителям Маши.

— А ты? — он сел рядом.

— А я здесь, — я улыбнулась. — С тобой. С Мишей. Я счастлива.

— Я тоже, — он обнял меня, и мы сидели так, смотрели на звёзды, и мне казалось, что они смотрят на нас.

— Кирилл, — я повернулась к нему. — Спасибо. За то, что привёз меня сюда. За то, что не боялся. За то, что ты есть.

— Не за что, — он поцеловал меня в лоб. — Я люблю тебя.

— И я тебя.

Мы сидели на балконе, слушали океан, смотрели на звёзды, и я думала о том, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит.

Позже, когда Кирилл уснул, я вышла на балкон одна. Достала телефон, открыла заметки. Нашла письмо, которое написала в тот день, когда ездила в аэропорт. Перечитала. Потом закрыла, открыла новую заметку.

«Дорогие мои девочки.

Я здесь. На том море, куда вы должны были лететь. Оно такое, как вы говорили. Синее, бесконечное, живое. Я стояла в воде, кричала ваши имена. Думаете, вы слышали?

Я знаю, вы бы хотели, чтобы я была здесь. Чтобы я увидела это море. Чтобы я была счастлива. Я счастлива. Несмотря на всё. Несмотря на то, что вас нет рядом. Несмотря на боль. Я счастлива.

Кирилл рядом. Миша рядом. Они — моя семья. Моя новая жизнь, которую вы подарили мне, оставив здесь. Я знаю, это звучит странно. Но я не виню себя. Не виню его. Не виню никого. Просто... так сложилось. Вы полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но теперь здесь лето, и я вижу то же солнце, которое должны были видеть вы.

Я не знаю, что случилось с самолётом. Не знаю, где вы. Может быть, вы на дне океана. Может быть, вы где-то ещё. Может быть, вы живёте новой жизнью, в другом мире, где нет боли и страха. Я не знаю. Но я знаю одно: вы бы не хотели, чтобы я перестала чувствовать. Чтобы я перестала жить. Чтобы я перестала любить.

Я чувствую. Я люблю. Я живу.

Я буду ждать вас. Всегда. Не потому, что надеюсь, что вы вернётесь. Потому что вы — часть меня. Часть моей души. Часть моего сердца. Вы со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу вас в себе. И это не боль. Это... это любовь.

Я люблю вас. Всегда. Ваша Инга».

Я сохранила заметку, убрала телефон. Посмотрела на звёзды, на луну, на океан, который дышал внизу. И мне казалось, что они смотрят на меня. Улыбаются. Говорят: «Живи. Будь счастлива. Мы любим тебя».

Я улыбнулась в темноту. Встала, прошла в комнату. Кирилл спал, Миша обнимал плюшевого зайца, и я смотрела на них, и сердце наполнялось чем-то таким огромным, таким светлым, что не хватало слов.

Я легла рядом, закрыла глаза. И провалилась в сон без сновидений.

Утром меня разбудил Миша.

— Инга, вставай! Солнце уже высоко! Море ждёт!

Я открыла глаза, увидела его счастливое лицо, его серые глаза, такие похожие на отцовские, и улыбнулась.

— Идём, — я встала, потянулась. — Море ждёт.

Мы спустились на пляж, когда солнце только начинало припекать. Миша побежал к воде, Кирилл пошёл за ним, а я осталась на песке, расстелила полотенце, села.

Я смотрела на океан, на волны, которые накатывали и отступали, на небо, которое было таким синим, что казалось, будто это не небо, а ещё один океан, перевёрнутый.

— Инга! — Миша махал мне рукой из воды. — Иди к нам! Вода тёплая!

Я встала, пошла к воде. Волны обнимали мои ноги, и я шла дальше, чувствуя, как океан принимает меня.

Кирилл стоял по пояс, держал Мишу на руках, и они смеялись, брызгались, и этот смех был таким чистым, таким настоящим, что я невольно улыбнулась.

— Иди сюда! — он протянул руку, и я подошла.

Он обнял меня одной рукой, продолжая держать Мишу, и мы стояли так, втроём, в тёплой воде, под ярким солнцем, и я чувствовала, как счастье наполняет меня.

— Я люблю вас, — сказала я, и ветер унёс мои слова.

— Мы тоже, — ответил Кирилл.

— И я! — закричал Миша, и мы засмеялись.

Потом Миша побежал строить замок из песка, а мы остались в воде. Кирилл обнял меня, и мы стояли, смотрели на горизонт, где небо встречалось с океаном.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо, — я улыбнулась. — Правда. Я здесь. С тобой. Я счастлива.

— Я тоже, — он поцеловал меня, и этот поцелуй был нежным, тёплым, как это утро.

Мы вышли на берег, сели на полотенце. Миша уже построил огромный замок, украсил его ракушками и теперь гордо обозревал результаты своего труда.

— Инга, смотри! Это наш дом! Здесь живёшь ты, здесь папа, здесь я. А здесь... — он замялся.

— А здесь? — я подошла, присела рядом.

— Здесь живут твои подруги, — он посмотрел на меня серьёзными глазами. — Они же тоже хотят жить у моря, правда?

Я посмотрела на замок, на ракушки, которые украшали его стены, на башенки, которые Миша выстроил с такой любовью, и слёзы навернулись на глаза.

— Правда, — я обняла его. — Они очень хотят.

— Тогда пусть живут, — он кивнул, довольный. — Места хватит.

Я сидела на песке, смотрела, как Миша достраивает замок, как Кирилл помогает ему, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они были здесь. Рядом. С ними.

Я достала из кармана шорт маленький значок-самолётик, который купила в аэропорту перед вылетом. Маленький, серебристый, с крыльями, которые блестели на солнце. Я сжала его в руке, чувствуя, как металл нагревается от моей ладони.

— Что это? — спросил Миша, заметив.

— Память, — я улыбнулась. — О тех, кто остался в небе.

Он посмотрел на значок, потом на меня, и в его глазах было столько понимания, что у меня защипало в глазах.

— Они вернутся? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я буду ждать. Всегда.

— Я тоже буду ждать, — он кивнул. — Мою маму. Твоих подруг. Всех, кто улетел.

— Спасибо, — я обняла его, чувствуя, как его маленькие руки обхватывают меня.

— Инга, — он отстранился, посмотрел на меня. — А ты теперь наша? Навсегда?

Я посмотрела на Кирилла. Он стоял рядом, улыбался, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Навсегда, — сказала я. — Если вы меня возьмёте.

— Возьмём! — Миша подпрыгнул от радости. — Папа, мы возьмём?

— Возьмём, — Кирилл обнял нас обоих, прижал к себе. — Навсегда.

Мы стояли на пляже, обнявшись, и я смотрела на океан, на солнце, на небо, и мне казалось, что они смотрят на нас. Маша, Женя, Лера. Они улыбались, махали руками, говорили: «Живи. Будь счастлива. Мы любим тебя».

Я сжала в руке значок-самолётик, чувствуя, как он нагревается от моего тепла.

— Я буду жить, — прошептала я. — Я буду любить. Я буду ждать. Всегда.

Кирилл поцеловал меня в макушку, Миша обнял нас обоих, и мы стояли так, глядя на океан, который простирался до горизонта, бесконечный, синий, живой.

Самолёт не нашли. Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что они бы не хотели, чтобы я перестала чувствовать. Я чувствую. Я люблю. Я живу.

Я обернулась на смех Кирилла и Миши, которые бежали к воде, и улыбнулась. В руке я сжимала маленький значок-самолётик — память о тех, кто остался в небе.

Они летели к солнцу, а я осталась в снегу, но, может быть, у каждого из нас своя дорога, и когда-нибудь они мне расскажут, как там было. Я буду ждать. И я буду жить.

Спустя год после аварии. Канун Нового года.

Мы сидели в той же квартире, где когда-то пили чай и ждали новостей, которых так и не дождались. Только теперь здесь было светло, пахло мандаринами и хвоей, а на столе стояли бокалы с шампанским и тарелка с оливье, который мы научились готовить так, как любила Маша — с курицей, а не с колбасой.

— За нас, — сказала Варя, поднимая бокал. — За то, что мы здесь.

— За тех, кто с нами, — добавила Кристина.

— За тех, кто остался в небе, — тихо произнесла Оля.

Мы чокнулись, и шампанское пузырьками побежало по горлу, согревая изнутри.

Было уже за полночь, когда мы, уставшие и счастливые, разбрелись по комнатам. Варя и Кристина устроились на диване, Оля — в кресле, а я вытянулась на ковре у ёлки, глядя, как мигают огоньки на ветках. Миша давно спал в спальне, Кирилл остался дома — сказал, что нам нужно побыть вместе, только девчонкам.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной.

А потом был звук.

Громкий, резкий, будто стекло треснуло от невидимого удара. Я подскочила, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом заворочались Варя и Кристина, Оля села в кресле, протирая глаза.

— Что это было? — прошептала она.

— Не знаю, — я уже вставала, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Похоже на… из коридора.

Мы выбежали в коридор почти одновременно. Там было темно, только уличный фонарь бросал сквозь окно бледный прямоугольник света. И в этом свете я увидела зеркало.

Оно висело здесь всегда, старинное, в тяжёлой раме, с лёгкой рябью старого серебра. Но сейчас в нём не было нашего отражения. В нём были они.

Маша, Женя, Лера.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на нас. Лица их были бледными, словно сквозь туман, но я узнала бы их из тысячи. Машин хвостик, Женины рыжие локоны, Лерина улыбка, которая всегда делала всё светлее.

— Девочки… — выдохнула Варя, и голос её сорвался.

— Тише, — сказала Маша, и голос её звучал глухо, будто издалека, но я слышала каждое слово. — У нас мало времени.

— Мы живы, — быстро заговорила Женя, глядя на нас с той самой своей серьёзностью, с которой когда-то убеждала нас верить в чудеса. — Мы попали… в другое место. В другой мир. Не спрашивайте, как, мы сами не поняли.

— Там хорошо, — добавила Лера, и я увидела, как её глаза блестят — слёзами или счастьем, я не разобрала. — Мы нашли своё счастье. Каждая. Правда.

— Мы не могли дать знать, — Маша говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что изображение вот-вот исчезнет. — Не могли вернуться. Но мы хотели, чтобы вы знали.

— И чтобы вы не винили себя, — Женя покачала головой. — Никогда. Вы не виноваты.

— Простите нас, — вдруг сказала Лера, и голос её дрогнул. — Что не попрощались. Что оставили вас. Что вы столько плакали.

— Мы вас любим, — это уже все три, вместе, и их голоса слились в один, тихий, далёкий, но такой родной. — Всегда. Живите. Будьте счастливы.

Изображение начало меркнуть, краски поблекли, очертания поплыли.

— Нет, подождите! — крикнула я, протягивая руку к зеркалу. — Мы столько…

Но зеркало уже стало обычным. В нём отражались только мы — четыре растерянные женщины в пижамах, с мокрыми щеками и распахнутыми глазами.

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на кухне. Потом Варя медленно опустилась на пол, прислонилась к стене.

— Это было?.. — начала Кристина и не закончила.

— Было, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Мы все это видели. Слышали.

— Они живы, — прошептала Оля. — Они там. У них всё хорошо.

— И они счастливы, — добавила Варя, и слёзы текли по её лицу, но она улыбалась. — Они нашли своё счастье.

Мы стояли в коридоре, глядя на зеркало, которое уже ничем не отличалось от обычного. А потом я рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что копилось год. И Варя засмеялась, и Кристина, и Оля.

Мы обнялись, четыре оставшиеся, и смеялись, и плакали, и не могли остановиться.

— Они живы, — повторяла я, уткнувшись Варе в плечо. — Живы и счастливы.

— И мы теперь знаем, — Кристина вытерла слёзы. — Нам не нужно больше ждать. Мы можем просто… жить.

— Жить, — кивнула Оля. — Как они и хотели.

Мы вернулись в комнату, зажгли свечи, открыли новую бутылку шампанского. За окном уже светало, и снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Я смотрела на ёлку, на огоньки, на лица подруг, которые больше не были печальными, и чувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая радость.

Они живы. Они счастливы. И мы будем жить. За них. За себя. За всех, кто нас любит.

Я взяла телефон, открыла заметки. Нашла то давнее письмо, которое написала в день, когда приносила цветы в аэропорт. Прочитала его, улыбнулась и добавила в конце:

«Я знаю теперь. Вы живы. Вы счастливы. И мы отпускаем вас. Не потому, что перестали любить. А потому, что любим так сильно, что хотим, чтобы вы были там, где вам хорошо. А мы будем здесь. И будем жить. Всегда ваши».

Я сохранила заметку, убрала телефон. За окном всё шёл снег, и мне казалось, что в каждой снежинке — их смех, их голоса, их любовь.

— Инга, иди к нам! — позвала Варя. — Шампанское выдыхается!

Я улыбнулась, подошла к столу. Мы чокнулись, и шампанское снова побежало пузырьками, согревая изнутри.

— За них, — сказала я.

— За них, — ответили подруги.

Мы пили, смеялись, говорили о пустяках и о важном, и я знала, что этот новый год мы запомним навсегда. Не потому, что он был страшным или грустным. А потому, что он подарил нам чудо. Настоящее, пусть и необъяснимое. Чудо, которое позволило отпустить и жить дальше.

Утром, когда гости разошлись, я вышла на балкон. Город спал, укрытый снегом, и небо было чистым, звёздным. Я посмотрела на звёзды и прошептала:

— Спасибо. За всё. Я люблю вас.

И мне показалось, что одна звезда мигнула ярче. Или это просто ветер качнул ветку за окном? Я не знаю. Но я улыбнулась и пошла в комнату, где спали Миша и Кирилл.

Впереди была жизнь. Наша жизнь. И она только начиналась.