Моя жизнь была идеальной. Престижная школа, лучшие родители, обеспеченная жизнь, любимое занятие, в котором меня поддерживали. Я была на вершине самой высокой точки мира, и планировала подняться еще выше. Но, всего одно событие изменило все…

— Лиза, детка, мы приедем за тобой через час, — голос мамы был немного уставшим, сегодня они с отцом ездили покупать мне… костыли…, и потом собирались забрать меня из этого ада.

— Да, я жду, — прохрипела я в трубку.

5 дней в больнице тянулись как бесконечный кошмарный сон, но всё, к сожалению, происходило наяву. Мое эмоциональное состояние не смогла улучшить даже отдельная палата с телевизором и собственной ванной комнатой. Я лежала на кровати, и можно было подумать, что я умерла, лучше бы так и случилось, но я была жива, от этого становилось еще хуже. Мои глаза выплакали, наверное, целый океан слез, а сейчас были суше, чем пустыня, и никакие увлажняющие капли не спасали.

Девушка — молодая медсестра, с добрыми карими глазами, которая следила за мной принесла еду, и поставила поднос рядом с другим, тоже набитым едой, к которой я снова так и не притронулась. Я съедала несколько ложек пюре только когда меня приезжали проведать родители, чтобы не расстраивать их еще больше.

— Ты совсем ничего не ешь, так ведь нельзя, Лиза, это неправильно, — сказала она тихо, — ты ведь еще восстановишься, у тебя молодой организм.

— Унеси это пожалуйста.

— Можно? — Катя вопросительно кивнула на край кровати.

— Угу.

— Слушай, я не хочу сейчас учить тебя жизни, или жалеть, но ты не должна так с собой поступать, иначе, все твои труды и победы действительно были зря. Я ведь тоже когда-то получила травму, но, к сожалению, мне уже нельзя вернуться в большой спорт, я и стала медсестрой из-за того, чтобы помогать людям становиться на ноги, и… я знаю, что у тебя есть все шансы на это, да, это будет долго и придется каждый день бороться с самой собой, но твоё состояние лечиться, и постепенно ты сможешь снова вернуться к тренировкам.

— Что у тебя за травма? — я пыталась найти в ее глазах сожаление, но его там не было.

— У меня был тяжелый перелом, мне удалось восстановиться, но в спорт мне дорога закрыта. У нас почти похожие направления, кстати, я занималась гимнастикой.

— Ты жалеешь об этом?

— Жалею ли я? Сложно сейчас сказать, думаю, правильным определением будет то, что я научилась мириться с этим, и научилась находить утешение в другой деятельности, например, в поддержке других.

Я не хотела другую деятельность, я просто хотела вернуть свою. Я должна была хотя-бы попытаться. Я косо посмотрела на поднос с едой, мой желудок предательски заурчал. Катя рассмеялась.

— Пожалуй, я оставлю поднос, — она поднялась с моей кровати и тихо вышла за дверь.

Я посмотрела на свою ногу, и медленно пошевелила ей. Мои две опоры, одна из которых вышла из строя.

Я закрыла глаза, и провалилась в самый ужасный день в моей жизни.

Восходящая звезда академии, меня готовили к главной партии в «Жизель». За неделю до травмы я чувствовала легкую усталость в правой ноге. Но кто из балерин не танцует через боль? «Жизель» была моим смыслом существования, сама мысль о том, чтобы пропустить хоть одну тренировку была кощунственной. Учителя в школе входили в положение и закрывали глаза на мои «прогулы».

Шла очередная репетиция в костюмах. Сцена третьего акта — сцена безумия, где героиня танцует на грани между жизнью и смертью. Я была на пике эмоционального и физического напряжения.

Я выполняла серию стремительных жете (прыжки с ноги на ногу) по диагонали сцены последний прыжок должен был быть особенно высоким и затяжным, с плавным переходом в арабеск.

Я оттолкнулась левой ногой, но крошечный кусочек канифоли на полу сделал опору чуть более скользкой, чем нужно. Мое тело, уже находившееся в полете, микронно сместилось. Это смещение нарушило идеальную траекторию.

Приземление было моментом истины. Правую ногу, несущую на себе всю массу тела в падении с высоты, я поставила не на целую стопу с правильной амортизацией, а чуть впереди, на внешний край. Голеностопный сустав, рассчитанный на определенную амплитуду, пошел вовнутрь дальше, чем это физически возможно.

Это был не громкий хруст, а скорее глухой, влажный щелчок, похожий на звук разламываемой толстой сырой ветки. Его услышала только я.

В первые миллисекунды я ощутила не боль, а странную противоестественную пустоту в суставе. Ощущение, что нога ниже щиколотки вдруг перестала быть частью моего тела. Я будто приземлилась в никуда.

После я рефлекторно попыталась встать на обе ноги. Неудача. Правая нога подкосилась, как тряпичная, и я рухнула вниз. Тренер бежала ко мне, и кричала, чтобы я не двигалась.

Через 3 секунды пришла боль: острая, жгучая, обжигающая. Она доносилась из глубины сустава, будто кто-то всадил в него раскаленный нож и с силой провернул.

Как мне затем объяснили, у меня наступил шок. Все, что я слышала — это звон в ушах. Сцена, лица, склонившихся надо мной тренера и танцоров поплыли, как в дурном сне. Я не могла говорить, лишь хватала ртом воздух. Мой внутренний диалог был сведен лишь к одной постоянно повторяющейся мысли: «Встань! Вставай сейчас же! Репетиция!».

Кто-то попытался дотронуться до моей ноги. Это прикосновение вызвало новую волну тошнотворной боли. Я увидела, как мой голеностоп начинает опухать, как будто кто-то надувал шарик. Это был отек — тело кричало о катастрофе.

В этот момент меня пронзила вторая, более страшная мысль: «Это не растяжение. Это что-то серьезное. Все кончено!».

Затем меня везли на каталке по бесконечным больничным коридорам. Я плакала сколько не от боли, сколько от ужаса. Мои слезы были тихим отчаянием. Я смотрела на свои натренированные годами пальцы на ноге, которые уже через час посинели от гематомы, и представляла, как никогда больше не встану на пуанты, не почувствую свою силу прыжка.

Врач — человек с усталыми глазами, провел осмотр. Потом был рентген, чтобы исключить перелом, и направление на МРТ. Момент истины наступил, когда мы с родителями сидели в кабинете, а врач рассматривал снимок МРТ на экране.

— Лиза, — сказал он мягко, но слишком четко. — У тебя полный разрыв передней таранно-малоберцовой и пяточно-малоберцовой связок. Третья степень. Видишь эту черную пустоту на месте связки? Ее нет.

В этот миг мир рухнул. Я не слышала слов об операции, о возможностях современной медицины. Я услышала только одно: «Полный разрыв». Я знала, что это. Для балерины эта фраза звучала как смертный приговор.

Моя самая большая мечта — танцевать «Жизель» — растворилась в один миг, под звук моей ломающейся ноги. Вместо музыки Адана в ушах стоял оглушительный звон тишины, в которой не было больше ни танца, ни аплодисментов, ни сцены. Моя жизнь, которая была балетом, в 17 лет разделилась на «до» и «после». И в этом «после» была лишь пугающая пустота.

Родители приехали ровно через час, пунктуальность в нашей семье была вторым именем. Они привезли ненавистные костыли, но без них сейчас я не могла даже встать с кровати.

— Лиза, детка, взяли самые лучшие, — отец помог мне встать, пока мама получала рекомендации врача.

— Строгий постельный режим три недели, — перечисляла мама, пока мы ползли к машине, каждый шаг давался с трудом, и отдавал внутри моральной болью, — затем добавляем ортез, и только после второго месяца пробуем убирать костыли. — Она посмотрела на меня с сочувствием. — Лиза, мы справимся, слышишь!

— Да, детка, ты же у нас боец, — поддержал ее папа, — давай, аккуратненько, вот так, — он помог мне сесть на заднее сиденье.

Мое тело тут-же расслабилось, такой тяжести я не ощущала, даже когда полностью выматывалась на тренировках. А сейчас я будто состояла из дерева, буратино, наверно, и то оказался бы проворнее.

Пол пути мы проехали молча, родители то и дело поглядывали на меня в зеркало заднего вида.

— Говорите. Не надо так на меня смотреть.

— Лиза, мы с папой посоветовались, — аккуратно начала мама, — и решили, что тебе не помешает помощь профессионала.

— В каком смысле?

— Понимаешь, после таких травм очень тяжело восстанавливаться морально, — мама сделала небольшую паузу, проверяя мою реакцию, я сидела, молча уставившись в одну точку, она вздохнула, — мы записали тебя к психологу, но ты не переживай, всего месяц, больше мы от тебя не требуем, просто… просто попробуй, она поможет тебе. Мы не знаем, как переживать такое, — она задумалась, подбирая нужное слово, — как переживать такое правильно, но мы сделаем все, что от нас требуется.

Я внимательно посмотрела на своих родителей. Мама — Ольга, самая лучшая женщина на свете, с модной стрижкой каре, серыми глазами, и чуть проступающими морщинками на лице, она никогда не пользовалась косметикой, считала, что натуральная красота — это ее сила, и она действительно выглядела всегда красивой и естественной, не была похожа на своих подруг, состоящих из ботокса и пластики. Отец — Михаил, это статус и престиж, глава и всегда опора нашей семьи, его острые черты лица были устрашающими лишь для его подчиненных, для нас же он был самым добрым и заботливым мужчиной на свете.

Они никогда не пропускали мои выступления, и каждый раз заваливали цветами прямо на сцене, мама плакала не стесняясь, а отец всегда коротко кивал, но в его глазах блестели слезы, которые он старательно сдерживал.

За всю мою назовем это уже карьерой балерины, у меня было множество травм, но я всегда быстро восстанавливалась, не давая себе расслабляться. Такое, как сейчас, случилось со мной впервые, поэтому я и сама толком не знала, что мне делать, и как выбираться из этого омута.

— Хорошо. Я согласна. Думаю, думаю, вы правы.

— Тогда, ты не против, если мы заедем и ты с ней познакомишься? Это не прием, просто глянешь, как она тебе.

— Да, мам, поехали, — в моем голосе не было абсолютно никаких эмоций.

Мы свернули к ближайшим офисным зданиям, оказалось, что психолог принимала недалеко от нашего дома.

Кабинет был светлым, но безличным. Родители остались ждать в коридоре. Я сидела в достаточно удобном кресле-мешке, отгородившись от всего мира, и смотрела в окно, моя правая нога была вытянута передо мной, рядом прислонены костыли. Через минуту в дверь вошла женщина, около сорока лет, со спокойными глазами.

— Лиза? — она села напротив в такое-же кресло, — я Алла. Рада тебя видеть. Ты можешь просто сидеть, можешь говорить, можешь молчать. Здесь нет правил.

Я медленно перевела на нее взгляд, пустой и без интереса.

— Правила есть везде. Мне нужно говорить, иначе, деньги, которые заплатили вам мои родители потрачены впустую.

— Да, деньги я получу. А как насчет тебя? Есть какой-то запрос? Хоть один, самый маленький. Например: «Хочу, чтобы эта боль в ноге наконец прошла».

— Боль в ноге — это лишь часть проблемы. А вот что делать с тишиной?

— С какой тишиной?

— В зале всегда играла музыка. Адан, Чайковский. В голове стоял их гул. А сейчас — тишина. И я постоянно слышу тот самый щелчок в этой тишине.

— Ты можешь описать этот щелчок? Не как он прозвучал, а на что он был похож по ощущению?

Я заставила себя еще раз почувствовать этот момент.

— На… на обрыв струны, очень важной струны, у рояля, из-за которой все другие замолчали.

— Это очень точный образ. Струна — которая держала весь твой мир, и когда ее не стало, все стихло.

Я посмотрела на Аллу. Она смогла меня понять?

— И как теперь заставить музыку снова играть? Связку сшили, но музыки нет.

— Лиза, я не могу вернуть тебе твой старый рояль. Он сломан, и другого у меня нет, но мы можем попробовать найти новый, или научиться играть на другом инструменте.

— Я — балерина, — в моем голосе был вызов, — мой инструмент — мое тело, и другого у меня нет. И не будет.

— Твое тело — это не только голеностоп. Это спина, которая держала осанку. Это руки, которые рисовали плавные линии. Это голова, которая помнит все партии. И, прости за пафос, это дух, который заставлял тебя танцевать через боль. Этот инструмент цел.

Я снова отвернулась к окну, с яростью смахивая слезу.

— Зачем вы мне это говорите? Чтобы я не сдавалась? Я не собираюсь сдаваться. Я просто… не знаю куда теперь идти. Весь мой путь вел на сцену. А теперь его обрубили, и как к нему прийти снова… я не знаю.

— Значит, первая наша задача — не бежать по старой дороге. А просто… осмотреться. Понять, где ты оказалась. Без паники. Без оценок «хорошо» или «плохо». Просто констатировать факт. Готова попробовать?

— И что мне делать? — я медленно выдохнула.

— В следующий раз, когда придешь, принеси свою самую любимую балетную фотографию.

— Зачем? Чтобы больнее было?

— Нет. Чтобы мы вместе посмотрели на ту девочку, и спросили у нее, какая ее часть жива до сих пор. Помимо ноги.

— Я подумаю.

Алла встала, давая тем самым понять, что время знакомства вышло. Я молча смотрела на нее, пытаясь понять, не враг ли она мне.

— Этого достаточно. До свидания, Лиза.

Алла вышла, оставив дверь приоткрытой. Я еще некоторое время сидела в кресле, мой взгляд теперь был устремлен не в пустоту, а внутрь себя. Впервые за все время я не плакала от отчаяния, я думала.

Первые дни с использованием костылей, казались адом, в который я получила билет бесплатно. Я — достаточно активный человек, теперь должна была передвигаться строго по необходимости, все оставшееся время я или лежала, или сидела. Психолога я посещала регулярно, два раза в неделю. Алла не пыталась меня жалеть или сочувствовать, чему я была благодарна, она просто четко выполняла свою работу: мы с ней прошли уже стадию принятия ситуации, да, мне все еще было больно морально, но мои мысли уже работали в направлении восстановления.

Когда мне ввели ношение ортеза, я наконец-то получила школьный аттестат, с достаточно хорошими оценками, и после этого сидя за ужином, родители огорошили меня своим решением.

— Лиза, — начала мама, — мы понимаем, что ты планировала уйти полностью в балет, но ситуация поменялась, и пока ты не восстановишься, будешь учиться в университете на факультете бизнеса и менеджмента. Ты уже принята туда официально.

Сказать, что я была возмущена, это ничего не сказать. Они все решили за меня? Такое было впервые, поэтому я немного растерялась.

— Но… как же балет?

— Мы не запрещаем тебе заниматься балетом, хотя, после такой травмы и должны были, детка, ты знаешь, что мы всегда уважаем твои решения, но почти год ничего не делать тоже никуда не годиться, ты моя единственная наследница, и я хочу, чтобы в будущем ты переняла управление компанией, в дальнейшем вполне можно совмещать учебу и балет, — впервые в тоне отца, я почувствовала ту самую строгость, которая не подлежала обсуждению.

— Прежде, чем идти в университет, я бы хотела полностью самостоятельно ходить, — это было моим единственным желанием.

— Хорошо, сентябрь оставим на восстановление.

Придя на следующий день на прием к психологу, и обсудив эту ситуацию, мы с Аллой пришли к выводу, что учеба станет отличным поводом скоротать время, и занять мысли, ведь почти год сидеть в ожидании довольно утомительно.

— Тебе в скором времени стоит так же заглянуть в свою академию, — сказала она, отпивая горячий чай из кружки.

— Зачем? Вы думаете, я готова?

— Думаю, вполне. Ты сильная девушка, и я в этом убедилась, общаясь с тобой, и я знаю, что ты готова, увидев академию, у тебя уже не будет чувства боли, и возможно, ты даже начнешь слышать музыку.

— Спасибо вам. Я бы хотела еще ненадолго продлить наши сеансы, и, если можно приходить, когда мне нужно будет поговорить.

— Конечно, я поговорю с твоими родителями.

Прошло чуть больше месяца моего восстановления, и на очередном приеме у врача, мне разрешили ослабить ремни ортеза и разблокировать боковые шарниры для пробы первых минимальных движений. Первые несколько секунд меня сковывал страх, что стоит ослабить хватку, как нога снова окажется в той кошмарной позиции.

Я медленно по миллиметру ослабила самый верхний ремень. И тут меня поразило чувство — давящее ощущение онемения на икре исчезло. Физиотерапевт показал мне первое движение. Я пошевелила стопой на себя и от себя. Всего несколько градусов, мне было не больно!

Для меня это был целый пируэт. Впервые за все время, мое тело ответило мне не обжигающим огнем, а просто движением. И в этом движении играла целая симфония надежды. На мои глаза непроизвольно навернулись слезы.

Я встала на костыли, и почувствовала разницу. Раньше нога в ортезе была грузом, теперь она снова стала частью меня. Я посмотрела на родителей, они радовались так, будто я была младенцем, который сделал свой первый шаг.

— Я хочу заехать в академию, — объявила я по пути домой.

— Конечно, дорогая. Твоя преподаватель звонила несколько раз, спрашивала о самочувствии.

По мере того, как мы приближались к самому важному зданию в моей жизни, мое волнение усиливалось. А войдя внутрь, мое сердце забилось так, что я схватилась за грудь, не давая ему выпрыгнуть.

Я открыла дверь в зал, и замерла. Мой взгляд, мое обоняние, мой слух тут-же окунулись в омут происходящего. Но я как будто впервые пришла сюда. Я смотрела на зеркала, бесконечные, от пола до потолка. На балетный станок из полированного дерева, который помнил тысячу рук и ладоней, и был главным собеседником. В воздухе витал аромат густой смеси пота, канифоли и старого дерева. Зал был наполнен шуршанием пачек, стуком пуантов по линолеуму и отрывистыми командами педагога: «Выше ногу! Держи спину!».

Руководитель Ольга Белова — женщина с вечной гулькой на голове, заметив меня, тут же жестом приказала выключить музыку, и почти побежала навстречу.

— Лиза! Как я рада тебя видеть! Как ты себя чувствуешь? Как твоя нога? — она просто засыпала меня вопросами.

Вслед за ней подошли и ребята, моя группа, где я знала всех и каждого. Я отвечала наперебой, потому что вопросов было столько, что голова пошла кругом. Мою партию «Жизель» теперь танцевала вторая солистка, у меня кольнуло где-то в груди, но я не подала виду. Я знала эту девушку, хотя мы с ней не особо общались. У нее была красивая, четкая техника, но ей всегда не хватало эмоций. Ольга пригласила меня на выступление, и я пообещала прийти.

— Скажите, могу я приходить сюда, когда мне станет легче? Даже просто стоять у станка, я обещаю, — я нервно сглотнула, — что не буду делать ничего, что навредило бы моей ноге, просто, просто я не смогу без этого, понимаете…, — я почувствовала, как к горлу подступает ком, — я просто не хочу при всех, это будет тяжело, видеть, как я ничего не могу.

— Лиза, ты можешь приходить сюда в любое время, — она наклонилась к моему уху, — я предупрежу охранника, чтобы давал тебе ключи, но помни о своем обещании про ногу. Я надеюсь на твою ответственность, — она чуть сжала мое плечо.

— Спасибо вам, вы меня спасли.

— Лиза, ты вернешься в балет, я в этом уверенна, просто не сразу, двери этого зала для тебя всегда открыты.

На улице уже темнело, когда мы вышли из академии. У меня в ушах еще стоял гул зала, и далекая знакомая музыка, которая начала оживать и ждала своего часа. Психолог была права, я готова. У меня за спиной как будто расправились крылья, странного, нового чувства — спокойной уверенности. Я вдруг с абсолютной ясностью поняла, что я просто взяла тайм-аут.

Я еще раз посмотрела на вход.

«Мое место здесь. Я вернусь».

Солнечный зайчик поймал пылинки, танцующие в воздухе физиотерапевтического кабинета. Может для других людей четверг был обычным днём, но для меня — это день, который стал днем капитуляции и маленькой, личной победы.

Владислав, мой реабилитолог, стоял передо мной, держа в руках не костыли, а только свои крепкие, надежные ладони.

— Сегодня попробуем, — сказал он просто. Без лишнего пафоса.

Я молча кивнула, сглотнув ком страха, посмотрела на родителей, стоявших рядом сжимающих кулаки, и шумно выдохнула. Мои пальцы с силой впились в край стола, пока Владислав помогал мне перенести вес. Ортез на правой ноге снова казался неподъемным грузом.

Я опустила костыли. Они с глухим стуком упали на мягкий мат. Мир накренился. Я осталась один на один с гравитацией, с собственным телом, которое ослабло и больше не слушалось. Левая нога, сильная и верная начала дрожать от непривычной нагрузки.

— Не спеши, — голос реабилитолога отдавался эхом, — просто почувствуй пол.

Я посмотрела вниз. Линолеум был холодным и бесконечно далеким. Весь мой мир сжался до квадратного метра под ногами. Я боялась сделать это движение. Боялась не боли, с которой я давно научилась договариваться, а предательства. Предательства собственного тела, которое могло опять подвести.

— Я тебя подстрахую, — сказал Владислав, будто прочитав мои мысли. Его руки были в сантиметре от моих локтей, готовые поймать.

Я закрыла глаза, сделала вдох, каким дышала перед выходом на сцену, и перенесла миллиметр веса на правую ногу.

Это было не больно, это было странно. Через слой ортеза и носка я почувствовала твердость пола. Мозг, неделями получавший сигнал «опасность!» от этого сустава, замер в ожидании. Опасности не было. Было лишь непривычное давление, плотное и устойчивое. Я открыла глаза и посмотрела на Владислава. В его взгляде было уважение.

— Так, — прошептала я сама себе так, как когда-то шептала счет перед сложной комбинацией.

И перенесла еще немного веса, потом еще. Правый голеностоп, закованный в пластик, принял на себя вес тела, не всего, но большую его часть. Я стояла! Стояла на двух ногах! Никто не аплодировал, не играл торжественную музыку, но в тишине кабинета для меня гремела симфония. По моей щеке скатилась слеза, но не отчаяния, а благодарности. Благодарности к этой ноге, которая несмотря ни на что все еще была моей частью, благодарность к телу, которое боролось.

Я сделала крошечный первый шаг, и осознала, насколько разучилась ходить за все это время. Через несколько секунд моя нога устала, и я схватилась за стол.

— Достаточно на сегодня, — сказал врач, — ты сделала главное.

Я села в кресло обессиленная. На полу лежали костыли, которые несколько минут назад были моей единственной опорой. Теперь же, это были просто костыли, а не продолжение моего тела.

Весь сентябрь я потратила на то, чтобы моя нога могла удерживать и перемещать мое тело в пространстве. Это не сравнивалось ни с какой самой изматывающей тренировкой, это было в сто раз сложнее, заново учить свою ногу ходить и принимать нагрузку. Мой мозг боялся каждый раз, когда я делала шаг, я стала опасаться каждого странного и неправильного движения, сломать этот барьер оказалось непросто. Я буквально заставляла свой мозг думать по-другому. Я заставляла его думать о том, что скоро вернусь в балет, и это не будет больно, это не будет опасно. К тому же, я не могла пойти в университет используя костыли. Я должна была выглядеть нормально, как все здоровые люди, хоть мне и выписали полное освобождение от занятий физкультурой.

Октябрь сменил сентябрь слишком быстро. Я смогла выпросить у родителей еще одну неделю. Но больше пропускать занятия было нельзя. И мысль о том, что мне нужно будет усвоить огромное количество материала, чтобы догнать группу вгоняла в ужас.

Осенний воздух был холодным и звонким, точно в такт моему бешено колотившемуся сердцу. Я стояла на краю тротуара, ведущему к главному входу в университет, сжимая в ладонях не костыли, а ремень своей сумки. Машина родителей только что уехала, обратного пути не было.

Студенты потоком обходили меня, смеясь и переговариваясь. Они шли в привычный мир лекций и перерывов, для меня же, каждый сантиметр этого пути был Эверестом. Я сделала первый шаг, по телу прошлась легкая, знакомая волна головокружения. Но под ногой была не поверхность пола в реабилитационном зале, а шершавый асфальт. Он отдавал в ногу ощущением жизни и реальности.

Мой шаг был медленнее всех, походка была еще неуверенной, немного скованной. Дома и в больнице было легче, ведь там в любой момент могли подстраховать, здесь же пришлось усилить свой контроль над ощущениями. Мои ноги как будто заново вспоминали ритм и темп передвижения.

Прохожие не обращали на меня внимания, и это было потрясающе, значит, я была такой же, как и все. Теперь я была просто студенткой.

Мышцы бедра начали ныть, посылая сигналы усталости, паника тут-же начала шептать: «Не дойдешь, упадешь, опозоришься». Я остановилась, крепче сжала сумку, и подняла вверх подбородок, жест, которому учили в академии у балетного станка: «Боль — это просто слабость. Вперед». Я снова зашагала, мои ноги делали свою работу. Это было больше, чем любой фуэте, обыденность, которую я потеряла, и теперь возвращала себе по миллиметру.

Вот он, главный вход. Широкая, стеклянная дверь, кто-то из студентов, выбежав на перекур, придержал ее для меня. Я кивнула, мне улыбнулись в ответ. На меня обрушился теплый воздух холла, запах кофе и выпечки из столовой и гул голосов. Их было так много. Я остановилась у подоконника, переводя дух, наверно, я дышала слишком часто, потому что, проходившие мимо студенты стали бросать на меня подозрительные взгляды.

Первым делом, я нашла деканат. Лестница стала для меня отдельным квестом, чтобы не бегать туда-сюда в поисках кабинета, я изучила каждый на первом этаже, чтобы убедиться в отсутствии нужного. Отметившись о прибытии, мне вручили расписание. Сейчас шла вторая лекция, и я опаздывала на нее на двадцать минут. Идя по коридору, я мысленно поблагодарила человека, который придумал вешать номера на двери.

Вот она, аудитория 222. Я открыла дверь, и скрип, который она издала прозвучал неприлично громко. Большую часть жизни, мне было плевать на мнение окружающих, потому как я привыкла к вниманию, но сейчас оно казалось излишне давящим и неуместным.

Пожилой профессор с седой бородой, посмотрел на меня сквозь очки и прервал свою речь.

— Вижу, у нас появилась особа, которой правила расписания не писаны, — его голос прозвучал с сухим неодобрением, — в следующий раз, мисс, пожалуйста, приходите вовремя. Ваше опоздание отвлекло меня, и ваших товарищей.

— Простите, я была в деканате, — попыталась я придать своему голосу как можно больше уверенности.

— Садитесь уже.

Видимо, с непривычки столько ходить, моя нога предательски заныла еще больше, и я прошла к ближайшему ряду прихрамывая.

В аудитории пронесся смешок, все взгляды сейчас были прикованы ко мне. Я села за предпоследнюю парту, и молча достала тетрадь с ручкой. Откуда-то с передних рядов донесся слишком громкий шепот.

— Смотри-ка, хромая. Видимо, думает, что из-за этого ей можно все.

Другой женский голос язвительно добавил:

— Может, это ее оправдание? Ходит медленно, вот и опаздывает.

Я обвела таким-же оценивающим взглядом аудиторию, пытаясь понять, кто друг, а кто — враг. Все уже отвернулись, и продолжили внимать лекцию, но мои глаза наткнулись на парня, сидевшего на первом ряду. Он уставился на меня с холодным, почти научным любопытством, и медленно оглядывал с ног до головы скучающим, оценивающим взглядом, будто рассматривал необычный экспонат. Уголок его губ дрогнул в легкой, пренебрежительной усмешке.

Я не опустила глаза. Вместо этого сделала свой взгляд отстраненным, словно смотрю сквозь толпу, как когда-то смотрела в зал поверх голов зрителей. Я улыбнулась ему легкой, почти незаметной улыбкой — не искренней, а скорее профессиональной, которой привыкла улыбаться на сцене. Я не могла позволить этим людям увидеть, как мое сердце колотилось от паники.

«Пусть смотрят. Они увидят только то, что я им покажу. Балерину. Даже с больной ногой».

Дверь аудитории захлопнулась за моей спиной, перенося из мира, где был слышен голос одного человека, в мир, где были сотни голосов. В коридоре пахло пылью и тоской — обычный аромат моей вынужденной учебы. Факультет бизнеса: ирония судьбы или прихоть отца, неважно. Каждый день здесь был напоминанием о будущем, которое я не выбирал. Но везде можно было найти свою плюсы, огромное количество фанаток, которые смотрят на тебя с обожанием. Выбирай любую.

— Ну что, Лекс, впечатлен? — хохотнул Витя, хлопая меня по плечу. — Наш элитный факультет явно становится интереснее. Я слышал, это та самая.

Я медленно повернулся к нему, приподняв бровь.

— Не понял. Та самая кто? Ты о ком?

— Ну, балерина! Лекс, не тупи, новенькая наша! — Витя развел руками, изображая нечто похожее на па. — Ходят слухи, будто бы она подавала большие надежды, но потом травма. Теперь, видимо, пришла подавать большие надежды сюда.

Слухи. Я мысленно усмехнулся. В этом богатом болоте любая новинка обрастает сплетнями. Балерина на факультете бизнеса… Звучит, как плохой анекдот. Слишком пафосно и неправдоподобно для этого места.

— И кто это говорит?

— Да все! — Витя был непоколебим. — Ты сам посмотри на нее. Осанка эта, походка. Даже хромая.

Я вспомнил ее медленные шаги. Хромала на правую ногу, но все равно вытянутая как струна. Худая, да, балерины же все худые.

— Балерина, — с насмешкой протянул я, направляясь к выходу, — скукотища. Что вообще в этом балете прикольного, разве что поржать с пацанов в трико.

— Полегче, Лекс. Они могут убить тебя своим батманом, или как там эта хрень зовется. А вот балеринам очень даже на пользу такая растяжка. Проверить не хочешь?

— Слишком тощая, боюсь, сломаю. Идем уже, тренировка через час.

Сейчас я нуждался в пространстве, где был хозяином.

Таким местом служил для меня бассейн.

Мне было шесть, когда отец отдал меня на плавание. Изначально просто для физического развития. Тренер был безжалостен.

— Перестань барахтаться! Дыши и плыви!

Я захлебывался, плакал, но было бесполезно. И в какой-то момент, исчерпав все силы, я инстинктивно выбросил руки вперед, и сделал свой первый в жизни гребок, потом второй. Я плыл яростно, с нескрываемой злостью. Вода вокруг была бездонной и пугающей, но я плыл.

— Вот видишь, — сказал отец, наблюдавший за тренировкой. — Справился. В нашей семье не бывает слабаков.

С того дня плавание стало для меня не просто увлечением, а обязанностью. Ежедневные тренировки, строгий режим, разбор каждого заплыва по секундам. Отец видел в спорте не игру, а полигон для воспитания характера. «Бизнес — это таже борьба, только в костюме. Ты должен быть быстрее и жестче всех».

Я ненавидел эти сравнения. Но я любил офис отца, пахнущий дорогими сигаретами и властью, бесконечными разговорами о прибыли и конкуренции. Когда я был подростком, мне нравилось это, но со временем мне стало не хватать родителя, у меня был начальник, но не отец. Именно тогда вода стала моим бунтом. В бассейне я подчинялся не отцу, а законам физики. Здесь моя ценность измерялась не долей в акциях, а собственными усилиями, и реальными достигнутыми миллисекундами. Каждая моя победа в заплыве была моей личной победой.

В шестнадцать я выиграл свои первые серьезные соревнования. Отец, сидящий на трибуне, впервые не сделал замечаний. Он просто досмотрел. И затем, после, я увидел не одобрение или гордость за сына, а интерес. Как к перспективному активу. В тот день я понял: даже здесь, в своей стихии, я для отца всего лишь проект. «Волк-младший».

Именно тогда во мне родилась та дерзкая, отчаянная маска, которая сделала из Алекса — Лекса. Маска, которая позволила мне быть первым не потому, что так надо, а потому, что я так хотел. Я стал грубым, язвительным, окружил себя подобной свитой. Я бунтовал, как умел: против правил, против условностей, против того, чтобы быть удобным сыном для своего отца.

Плавание осталось моей единственной отдушиной. Единственным местом, где ярость и боль находили выход, а каждый заплыв стал сражением с призраком отца на соседней дорожке.

Я был безжалостен к своим соперникам. Меня боялись, от меня держались подальше. И мне это нравилось. Со мной никто не спорил, и никто никогда не пререкался. Я мог решать конфликт силой так, что об этом никто не узнает. Я стал дьяволом, который подчиняется лишь сам себе.

Раздевалка после тренировки была заполнена гулом, запахом пота и хлорки. Парни обсуждали вчерашний матч и предстоящие сборы. Я молча растирал полотенцем шею, слушая этот привычный шум. Здесь он был своим.

— Так что, Лекс, — Витя развалился на лавке рядом, — эта новенькая балерина. Будет какой-то движ?

Вокруг затихли, ждали моей реакции. Я почувствовал знакомый привкус азарта. Ожидание стартового сигнала на тумбе. Нужно было сделать рывок, отвлечься от мыслей, от бессмысленных лекций, и о давящем будущем. Мне нужна была драма. Жесткая, безбашенная, чтобы почувствовать себя живым.

— Движ? — я усмехнулся. Посмотрел на Витю, обвел взглядом остальных. — Это слишком мелко, — я сделал паузу, наслаждаясь вниманием, — если она реально балерина, то по факту борец. Посмотрим, на что эта борьба годится под давлением.

— Каким еще давлением? — не понял Витя.

Я улыбнулся.

— Спор. Но не на примитивное типо поцелуя или аля начать встречаться и кинуть. Спор на ее уход. Я сделаю так, что она сама по своей воле подаст документы на отчисление, и уползет обратно в свой недобалет.

В раздевалке повисла гробовая тишина. Даже ухмылка Вити сползла с лица.

— Ты… это серьезно? — кто-то выдавил. — Это же жесть…

— А что? — я пожал плечами, играя в безразличие, хотя внутри все закипало от адреналина. — Она же и так на полступни отсюда. Я просто помогу ей сделать следующий шаг. Помогу «освободиться» так сказать.

— Но как? — не отставал Витя, уже заинтригованный моим предложением.

— Как? — я встал, и моя тень упала на притихших парней. — По-взрослому. Не детские подколки. Систематическое, точечное давление. Она получит столько «внимания», что сама побежит писать заявление, лишь бы никогда больше не видеть меня и это место. Она сломается, и это будет ее собственный выбор. В этом и есть изящество.

Я подошел к своему шкафчику.

— Ставка, — продолжил я, — мой новый «Мерседес» против твоего катера. Срок — месяц. Или боишься проиграть?

Такой ставки еще не было. Это была уже не детская забава — а война на уничтожение.

Витя присвистнул, пораженный и восхищенный одновременно.

— Договорились, псих. Я хочу посмотреть на это. Но если проиграешь, ключи упакуешь в красную коробочку.

— Я не проиграю. Через месяц ее здесь не будет, — я захлопнул дверцу шкафчика с такой силой, что все вздрогнули.

Я вышел на улицу. Азарт пылал во мне страшной силой, но где-то в глубине души заскребло странное ноющее чувство, стыда? Я грубо отмахнулся от него. Холодный ветер ударил в лицо. Игра началась. И ставкой была чья-то сломанная жизнь.

И это, черт возьми, заставляло чувствовать себя по-настоящему живым.

Университетский темп оказался совершенно иным, чем балетный или даже школьный. Сравнивая с балетом, здесь не было четкого ритма, счета и такта, который я привыкла считать, и в который должна идеально попадать. Здесь был свой другой, строгий распорядок. Лекции, семинары, самостоятельные работы. Мой мозг с первого дня закипал от количества получаемой информации, ведь помимо текущих тем, мне нужно было наверстывать и упущенные. Это оказалось сложно, но я заметила за собой еще одну черту — упрямство. Балет я любила, и меня не нужно было заставлять ходить туда или добиваться идеальных движений. Это была просто моя стихия. Но мне пришлось учиться ходить заново, и уж если я смогла сделать это, то и с бизнесом как-нибудь разберусь.

Первые три дня прошли как в тумане. Я приходила домой совершенно вымотанной, но не физически, как после долгих тренировок, а морально. Для меня это была новая, непривычная усталость. Нога обычно ныла к концу дня, и каждый вечер я посвящала ей целые ритуалы: легкий массаж, мазь, и отдых.

Но больше всего меня волновало излишне странное внимание со стороны того самого парня из первых рядов, что смотрел на меня с холодным любопытством. Его имя сложно было не запомнить, ведь в группе только и слышалось, что его прозвище — Лекс, на самом деле его звали Алекс. Он был не просто знаменитой фигурой на факультете, было такое ощущение, что он возомнил себя здесь негласным правителем. Высокий, статный, с широкими плечами, ровными чертами лица, глазами, напоминающими водную гладь, и всегда растрепанными светлыми волосами. Его окружала постоянная свита из таких же самодовольных и крутых парней, как он, и никогда не отстающая толпа фанаток, вешающихся ему на шею одна за другой.

Сначала это были «случайные» столкновения в коридоре, когда он проходил так близко, что задевал мою сумку, не извиняясь. Потом — «нечаянно» сказанная едкая реплика в мою сторону, когда я шла по лестнице, медленнее всех: «Наш аист на охоту вышел». Его друзья тут же поддакнули раздражающими смешками. Я чувствовала, как его глаза буквально прилипали к моей спине, и абсолютно не понимала, чем заслужила такое внимание.

Изначально я старалась не реагировать. Включала свой сценический щит — отстраненное, легкое выражение лица, за которым могла спрятать любую дрожь. В академии я годами училась улыбаться, когда тебе впивается в ногу пуант, или когда от усталости подкашиваются колени. Улыбка Лексу и его взгляду, полному презрительного интереса, давалась мне не легче.

Но сегодня он перешел границу. У нас шел семинар по менеджменту. Преподаватель, молодой и амбициозный доцент, объявил командные проекты. Нужно было разбиться на группы и подготовить презентацию бизнес-плана для стартапа. В аудитории поднялся гул — началась битва за сильнейших участников.

Я сидела на своем привычном месте, почти в конце аудитории, наблюдая за всей этой суетой. Меня никто не торопился звать, да и я особо не рвалась в команду. Странную картину заметила на передних рядах, Лекс — наша звездочка отказывал всем, кто хотел быть с ним в группе. И когда основная часть групп сформировалась, доцент окинул взглядом аудиторию.

— Остались, Волков, Светлова, и еще, еще двое. Так, объединяйтесь вместе.

— Без проблем, Игорь Сергеевич, — лениво бросил Лекс, и его взгляд небрежно скользнул по мне.

Ледяная струя пробежала по моей спине. Это не могло быть случайностью. По аудитории прошелся сдержанный шепот. Он и другие участники нашей группы — Соня и Артем, подошли ко мне. Лекс сел рядом, развалившись на стуле, и его нога чуть коснулась моей. Я инстинктивно отодвинулась.

— Что, принцесса, боишься запачкаться? — спросил он так тихо, чтобы слышала только я. — Или ножка болит? Твоя выносливость, видимо, оставляет желать лучшего.

Я повернулась к нему, сохраняя маску спокойствия.

— Моя выносливость — не твоя забота, Алекс. Давайте лучше обсудим задание, — я повернулась ко всем и сказала чуть громче, чем было нужно, — или тебе помощь нужна?

Его глаза на секунду сверкнули от злости, и на лице появилась ухмылка.

— Так ты строишь из себя умную, посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Внутри все сжалось в комок от тревоги. В его словах, в его взгляде была какая-то личная, целенаправленная мстительность. Как будто моя нога, мое прошлое, сама моя попытка жить дальше — все это было ему за что-то оскорбительно.

— Я не собираюсь здесь больше торчать. Встретимся после пар в библиотеке, обсудим, — Лекс поднялся, даже не глядя в нашу сторону, и под недоумевающий взгляд преподавателя вышел из аудитории, его сородичи бросили на нас насмешливые взгляды.

Библиотека оказалась на удивление пустынной. Видимо, студентов здесь учеба особо не привлекала. Я, Соня и Артем устроились в углу, за большим деревянным столом. На часах было почти четыре вечера. Лекс пришел последним, швырнув на стол электронную сигарету и планшет.

— Итак, гении, — начал он, уставившись на меня. — У кого есть идеи? А то у меня нет времени на эту ерунду.

Соня и Артем замялись. Я сделала глубокий вдох, как учили в академии перед выступлением.

— Мы можем рассмотреть что-то связанное с экологией, — слишком тихо предложила Соня. — Сейчас это актуально.

— Скучно, — тут же отозвался Лекс. — Все эти эко-стартапы для хипстеров, которые не знают, куда девать папины деньги.

— Тогда может, IT? — попробовал предложить свою версию Артем. — Что-то связанное с мобильными приложениями.

— Ты сам-то много приложений разработал, умник? — Лекс посмотрел на него, как на пустое место, и тот тут же умолк.

Воцарилась тяжелая тишина. Алекс уперся взглядом в меня.

— А ты, принцесса? В твоем королевстве, наверное, полно бизнес идей? Как захватить соседей? Или может, как посадить больше урожая?

Слова хлестнули по мне волной раздражения. Соня и Артем замерли, ожидая взрыва. Я почувствовала, как по щекам разливается жар, но голос к моему удивлению, прозвучал ровно и четко.

— Я не принцесса, это, во-первых. А во-вторых, тебе что, не хватает фантазии, чтобы предложить что-то дельное самому?

Глаза Лекса сузились, он явно не ожидал такого ответа. Он медленно встал, облокотился на стол, нависая надо мной.

— Тебе жить надоело, принцесса?

— Моя жизнь тебя не касается, и уж тем более ты не вправе задавать мне подобные вопросы.

Наступила мертвая тишина. Соня побледнела. Лекс выпрямился, и его лицо на секунду исказилось чистой, неподдельной злобой. Но за этим выражением я увидела кое-что еще, он был похож на раненного зверя.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? — прошипел он так тихо, что я едва могла расслышать слова.

— Да, с одногруппником, — так же тихо ответила я, — которому, видимо, больше нечем блеснуть, кроме как, унижать других. Давай уже определимся с темой проекта. У меня в отличие от тебя нет времени на детские игры.

Я взяла блокнот и ручку, делая вид, что готова записывать. Мои пальцы дрожали, но я сжала ручку так, что побелели кости.

Лекс смотрела на меня еще несколько секунд, его челюсть была стиснута, как под прессом. Затем он развернулся.

— Разбирайтесь сами с этим дерьмом. Пришлите мне готовый вариант, я его проверю. — И ушел, оставив за собой шлейф гнетущей атмосферы.

Как только он скрылся за дверью, я выдохнула, мое тело предательски била мелкая дрожь.

— Лиза, ты в порядке? — осторожно спросила Соня.

Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Сердце колотилось где-то в пятке.

— Он тебя просто в гроб вгонит, — мрачно сказал Артем, — тебе не стоило с ним так.

— А что мне стоило? Молчать и позволять унижать меня? Я через большее проходила, и… прохожу, — наконец выдохнула я, переводя дыхание.

Но Артем был по-своему прав. От Лекса веяло силой, негативной силой, и я верила, если он захочет, он не даст мне спокойно учиться. Я задела его гордость, самолюбие, и теперь он вернет мне долг в полной мере. В балете я побеждала всех своей техникой, физической подготовкой, умением ярко выражать эмоции, но сейчас я не понимала, как буду бороться, если придется. Но потакать ему я не собиралась.

На следующий день я сидел в кофейне на первом этаже университета, и бездумно листал ленту соцсетей. Раздражение и злость еще клокотали во мне. Образ Лизы в библиотеке, ее дерзкие ответы. Я видел, как дрожат ее пальцы, но это не помешало ей отвечать мне так, как будто она мне ровня. Она — непонятно кто, поставила себя со мной на один уровень. Этого я точно так не оставлю. Кстати, насчет того, кто она. Я вспомнил слова Вити о том, что ходят слухи, что она якобы балерина.

«Черт, какая у нее фамилия.»

Я открыл поисковик и начал вбивать запросы: «Лиза — балерина», «Балерина — Лиза», «Самая юная балерина», «Балерины Москвы», но то ли я вводил что-то не так, то ли это действительно были всего лишь слухи.

«Темная лошадка какая-то, а не девка», — я с психом швырнул телефон на стол и затянулся электронкой.

— Ищешь про нашу новенькую? — над моим ухом раздался голос Вити, который пялился в горящий экран моего телефона.

— Не твое дело, — я недовольно вздрогнул.

— А зря, я тут поспрашивал, — Витя самодовольно уселся напротив. — Оказывается, она не просто ходила на балет. Она была звездой академии. Ее готовили к самой «Жизели», прикинь.

Я уставила на Витю. «Жизель»… Я, конечно, не разбирался во всей этой ерунде, но знал, что это одна из главных партий.

— И? — я постарался, чтобы в моем голосе не проскальзывали заинтересованные нотки.

— И вот на какой-то там репетиции — хрясь! — Витя с размаху хлопнул ладонью по столу, заставляя тех, кто сидел в кафе на нас обернуться. — Полный разрыв связок. Говорят, она вообще чуть ногу не потеряла.

Я медленно сделал глоток уже успевшего остыть кофе. Полный разрыв, я спортсмен, и прекрасно понимал, что это значило, особенно, если она балерина. Это почти что приговор, ей придется очень долго восстанавливаться. И тут в голове щелкнуло: нога. Скорее всего, на ней ортез. На своих двоих без поддержки передвигаться не вариант.

— Откуда ты это знаешь? — с прищуром посмотрел я на Витю.

— Подруга моей двоюродной сестры учится в той же академии. Говорит, все в шоке были. Лучшая из лучших, и на тебе.

— Так значит, она типо прима.

Я откинулся на спинку стула. В моей голове сложился пазл. Звезда. Травма. Потеря роли. Теперь я понял, почему она мне так отвечала, это была броня, броня человека, который пытается сохранить остатки достоинства. Сочувствовал ли я? Сложно сказать. Я лишь узнал ту струну, на которой можно сыграть.

— Интересно, — тихо произнес я, — глядя в пустую чашку. — Она ведь, наверное, до сих пор видит себя на сцене. А приходится находиться здесь, с ортезом, с нами.

Я поднял глаза на Витю.

— Спасибо, ты мне очень помог.

Теперь я знал, на что давить, в моих руках была трагедия чужой жизни, и я готов был использовать ее без малейших угрызений совести. Ведь это лишь игра, а в играх я привык побеждать.

— И что ты планируешь делать?

— Что делать? Пригласить ее в театр, — проскользнула у меня шальная мысль.

— Чего?! — Витя закашлялся, поперхнувшись кофе. — Ты не прикалываешься? Чувак, скажи, что ты прикалываешься.

— К сожалению, я абсолютно серьезен.

Я снова полез в поисковик, на этот раз, вбив запрос: «балет «Жизель» в Москве, расписание», мне сразу выпала афиша Большого. Отлично! Я пролистал состав — Лизы в нем не было, вместо нее солисткой была какая-то стремная Мария Стеклова. Премьера была через три дня, я недолго думая, перешел на вкладку «Купить билет» и заказал два на самые лучшие места.

— Ты точно псих, — прокомментировал Витя, — думаешь, она с тобой пойдет?

— А разве есть девушка, которая способна мне отказать? Не родилась еще такая. — Я уже чувствовал свою победу.

Я хотел посмотреть, действительно ли балет так важен для нее. Мне было интересно узнать ее поведение, ее реакцию, чтобы окончательно понять, с чем я имею дело, и использовать это в своих целях, возможно, даже там, в театре, я заставлю ее испытать моральную боль в очередной раз. Но чтобы она со мной пошла, я должен был забыть о том, чтобы доставать ее. Пусть думает, что я был не прав.

Последующие два дня прошли в напряженном ритме. Мы с ребятами — Соней и Артемом в темпе доделывали проект. Одобрения нашего величества мы решили не дожидаться. Идею мы выбрали, в конце концов, неплохую — интерактивная платформа для начинающих спортсменов, объединяющую дневник тренировок, видеоуроки и связь с тренерами. Артем отвечал за техническую часть, Соня за маркетинг, я за финансовые расчеты. Я с головой погрузилась в учебу, которая отвлекала меня от мрачных мыслей.

Я сидела в библиотеке между лекциями, и пыталась нагнать пропущенный материал. Нога немного ныла, но я уже привыкла не замечать этого, как когда-то не замечала усталости мышц после тренировок. Солнце приятно грело спину и отбрасывало светлые блики на мои конспекты. Но в какой-то момент их перекрыла чья-то тень.

Я медленно подняла голову и удивленно округлила глаза. Возле моего стола стоял Лекс. Он выглядел как всегда безупречно, даже со слегка растрепанными волосами. Его глаза смотрели на меня в упор. По моей спине пробежал уже привычный холодок при виде него. Только сейчас выражение его лица было каким-то… нейтральным, даже задумчивым. Это слегка меня насторожило.

— Принцесса, — произнес он, и в его голосе не было привычного яда.

Я медленно вздохнула, закрыла тетрадь, не сводя не с него глаз. Мой сценический щит тут же пришел в боевую готовность.

— Алекс, — кивнула я, давая понять, что готова его выслушать.

Он молчал, изучая мое лицо. Затем его взгляд скользнул к моей ноге, и вернулся обратно. Я инстинктивно попыталась спрятать ногу еще глубже под стол, он только ухмыльнулся.

— У меня к тебе предложение, — сказал он, наконец, и вытащил из кармана куртки две узкие бумажки. Он положил их передо мной на закрытый конспект.

Я посмотрела вниз. Нет, это были не просто бумажки, это были билеты, на которых я узнала логотип Большого, и на которых жирным шрифтом было написано «Жизель».

В ушах зазвенело, сердце, только что стучавшее ровно, провалилось куда-то в пропасть и намеревалось там и остаться. Каждая клеточка моего тела напряглась, и начала покалывать, будто в мою кожу вонзались сотни мелких иголок. Кровь отхлынула от моего лица. Я убрала руки под стол, и сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Он решил применить новую форму насмешки?

Я заставила себя поднять на него взгляд, стараясь сделать его только лишь раздражительным.

— Что это? — мой голос прозвучал предательски хрипло, я прочистила горло.

— Рассматривай это как белый флаг. На время, — он сделал паузу, — в библиотеке я был неправ. Слишком груб, иногда забываю, что имею дело не с соперниками в бассейне.

— Ты пловец? — вырвалось у меня быстрее, чем я подумала о вопросе.

— Да. Ну, так что насчет моего предложения?

Все это выглядело фальшиво и неестественно. У меня внутри все сжалось в тугой узел. Лекс способен извиняться? Больше было похоже на игру, но какая была конечная цель?

— Я не понимаю, — честно призналась я, отодвигая билеты, — зачем тебе это? Я не думаю, что ты любишь балет.

— Я много чего не люблю, — парировал он, и в его глазах на долю секунды мелькнула капля усталости, которую он тут же спрятал, — но это не значит, что я не могу признать, когда был не прав, или оценить что-то… что-то великое, — его взгляд упал на билеты, — премьера завтра в семь вечера. Это лучшие места. Солистка — Мария Стеклова.

Это имя заставило меня напрячься, а его звучание впилось в меня, как шип. Маша — девушка, которая заняла мое место после травмы, роль, которая по праву была моей.

Ком горечи подкатил к горлу, я чувствовала, на глаза начинали наворачиваться слезы.

— Почему? — прошептала я, глядя на Лекса с нескрываемым недоумением, — чего ты добиваешься?

— Я же сказал, хочу посмотреть на великое. Самому как-то скучно. И я подумал, что ты единственный человек, который сможет это по-настоящему оценить. Без тебя это будет просто красивое зрелище, а с тобой… — он наклонился к моему уху, — ты ведь прима, да? — его вопрос обжог словно лава.

Я резко повернула к нему голову, и его лицо оказалось буквально в сантиметре от моего. Он смотрел на меня хищным взглядом. И тут до меня дошло. Это не было попыткой загладить вину. Он узнал о моем прошлом, причем не просто узнал, а выяснил детали. Это объясняет билеты, это объясняет то, что он сразу посмотрел на мою ногу. Теперь он знает, что это моя больная тема. Он хотел привести меня в театр посадить и наблюдать, как я буду смотреть на сцену, которая должна была быть моей. Как буду наблюдать за чужим успехом.

Жестокость этого жеста была такова, что у меня перехватило дыхание. Это был удар ниже пояса, в мою кровоточащую рану.

Я посмотрела на билеты, они лежали на моем конспекте, как приговор. Что мне нужно было сделать? Кинуть ему их в лицо?

Но где-то в глубине души, под слоем сломленности и страха проскользнуло что-то еще — упрямство, и тот самый дух, который вырабатывался годами. Дух, который заново научил меня ходить, и который готов был бороться за то, чтобы однажды вернуться на сцену.

Если он хотел посмотреть на то, как я страдаю, то он нашел не ту жертву. Он увидит балерину, которая способна с достоинством уступить на время место другой.

Я медленно взяла билет.

— Маша — сильная балерина, — сказала я своим ровным голосом, — и у нее прекрасная техника.

Я посмотрела на него. Во мне не было больше боли и страха, только холодная сталь.

— Я пойду, — заявила я, — спасибо за приглашение, это неожиданно.

Я увидела, как в его глазах появилось недоумение. Он ждал, что будут слезы, отказ?

— Отлично, — он взял себя в руки, — завтра без пятнадцати семь встретимся у главного входа, — а затем развернулся и ушел не оглядываясь.

Я посмотрела на свою ногу, и меня охватила дикая злость. Видимо, я все-таки увижу, что там за «Жизель». Пообещав тренерше в прошлый раз прийти, я погорячилась, подумав, что еще рано, но судьба буквально дала мне пинок под зад в виде Лекса.

Интересно, что я почувствую, когда увижу свою роль в исполнении другой?

Балет. Я никогда в жизни не ходил в театры. Почему она выбрала именно балет? Эти скучные танцы, где кучка людей прыгают по сцене в трико. Они даже не разговаривают! Что там можно понять и разобрать в этих их движениях. Если я пойму, что будет происходить на сцене, то можно официально заявить, что я видел все в этой жизни. Нормальных девушек интересуют танцы совсем другого характера, в которых трясешь пятой точкой и крутишься вокруг трубы, а это балет. Даже название какое-то. матюкнуться хочется, чтоб его.

Я стоял перед зеркалом в гардеробной, на пол была вывалена куча рубашек, брюк. В чем там ходят в театры? Нужно выглядеть прилично, или можно прийти в спортивном костюме?

Я посмотрел на часы.

— Вот же хрень.

Время сегодня определенно было не на моей стороне, я опаздывал. Пропустив через себя пару отборных матов, нацепив первую попавшуюся рубашку, темные брюки, сверху пальто, я буквально вылете из дома, на ходу застегивая наручные золотые часы.

Мой новенький Мерс стоял припаркованный возле дома. Подарок отца на день рождения, от которого веяло пафосом. Да, с такой машиной расставаться не особо хотелось. 612 лошадиных сил, элегантный внешний дизайн, полностью черного цвета, роскошный кожаный салон, ультрасовременная информационно-развлекательная система, спортивный выхлоп, рык от которого будоражит кровь, кайф в чистом виде.

Я завел двигатель, и тот тут же среагировал превосходным звуком, от которого по моей спине пробежали мурашки адреналина. Сорвав машину с места, я разогнал ее до предельной скорости.

У входа в театр я очутился на пять минут позже договоренности. Лиза уже ждала меня. Что-то в ней было необычное сегодня. Возможно, все дело было в образе. Хоть это и был брючный костюм, но это явно отличалось от того, в чем она ходила обычно на пары. Я на несколько секунд замер, рассматривая ее на расстоянии: широкие брюки, благородного темно-зеленого цвета, шелковая блуза с V-образным вырезом, который подчеркивал ее линию шеи, пальто, наброшенное на плечи, аккуратно собранные на затылке волосы, и легкий вечерний макияж. Ее шея, я пялился на нее, будто там был магнит для глаз: длинная и утонченная, захотелось дотронуться до нее, ощутить тонкую кожу.

«Давно в клубах не был. Это же хромая»

— Привет, — сказал я, подходя ближе, в нос ударил аромат персика.

— Привет, — сказала она, ее голос немного дрогнул.

Я видел, что она нервничала. На это и был расчет, моя идея, пригласить ее в театр на ту самую «Жизель», которую должна была танцевать она. Я представлял, как она будет сидеть и смотреть на сцену с таким видом, будто ей снова и снова сыпят соль на рану.

Мы вошли в театр молча, так же молча прошли к своим местам. Никогда бы не подумал, что будет забит почти весь зал, неужели столько людей любят балет? Или просто все понтуются, делая вид, что постигают искусство.

Я упал в кресло, и залип в телефоне, мельком поглядывая на Лизу. Для меня почему-то все балерины казались страшными, но эта девчонка, я задержал взгляд чуть дольше: большие глаза темно-синего цвета, тонкий аккуратный нос, не полные, но четко очерченные губы с приподнятыми уголками, и густые волосы цвета шоколада, была довольно милой. Она сидела, и внимательно изучала программку, которую нам выдали, вчитываясь в каждое слово. Скукотень.

Наконец погас свет, и поднялся занавес. Теперь я в упор смотрел на сидящую рядом Лизу. Ждал, когда она разрыдается или сбежит, при первых звуках музыки.

Но ничего этого не произошло.

При первом аккорде она … исчезла. Вернее, ее тело осталось сидеть на месте. Но я видел в прямом смысле слова, как ее душа улетела на сцену. Она не плакала, она … горела.

В полумраке я наблюдал, как бессознательно сжимались ее пальцы в ритм музыки, как едва заметно двигались ее плечи, и шептали что-то губы, вероятно, счет. Ее глаза были прикованы к сцене с такой силой, с такой жадностью, будто она хотела впитать в себя каждый вдох танцующих там людей, каждый взмах руки и каждое движение.

Но больше всего меня поразило то, что на ее лице не было боли. Было лишь сопереживание. Она проживала каждый такт, каждое движение вместе с артистами. Когда на сцене умирала Жизель, она замирала, а когда души виллис поднимались в своем танце, в ее глазах вспыхивал неукротимый огонь.

Это зрелище настолько меня огорошило, что выбило из колеи. На минуту я забыл, зачем позвал ее сюда.

«Идиот, — одернул я себя. — Ты должен выиграть этот спор. Соберись»

Я заставил себя внутренне усмехнуться. «Ну что, принцесса, — мысленно обратился я к ней, — хорошо устроилась? Нравится смотреть, как другие делают то, что тебе никогда больше не повторить?»

Когда все закончилось, и зал взорвался овациями, она еще минуту сидела неподвижно, как будто возвращаясь в реальность.

— Эй, принцесса, — окликнул я.

Она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел слезы, но они были похожи на благодарность, как будто я подарил ей самый важный подарок в ее жизни.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я не знал, что ответить. Моя стратегия не сработала. Я понял, что воюю не просто с девчонкой, которая, даже пугаясь отвечала на мои выпады, я воюю с силой, которая зарыта намного глубже, которая копилась годами, и мне надо постараться, чтобы ее сломать.

Поход в театр стал не перемирием, а затишьем перед бурей, нет, скорее ураганом. Лекс, как будто с цепи сорвался. Его отношение ко мне из просто плохого, выросло в гигантское уничтожительное. Я все никак не могла понять, чем так привлекла его внимание. Я ведь не сделала ему ничего дурного, от слова совсем! Но мало того, его внимание теперь зациклилось не просто на мне, а на том, что я балерина с больной ногой. И он давил на эту рану, открывая ее и делая все глубже и глубже.

Мы сдавали проект, который делали группой. Как и обещала, с вечера я отправила его на проверку Лексу. Позже он прислал мне сообщение.

— Ты уверенна в своих расчетах, принцесса?

— Да, — мой ответ был коротким.

— Отлично. Тогда нам не о чем беспокоиться. Спокойной ночи, принцесса.

Утром у меня было странное предчувствие, что-то дергало меня внутри за невидимые ниточки и кричало о плохом дне. Ортез стал уже неотъемлемой частью моей жизни, как и джинсы, раньше я любила надевать платья и юбки, но теперь приходилось мириться с тем, что мои ноги были завернуты в плотные куски ткани.

В аудитории уже было полно народу. Мало того, преподаватель присоединил к нам еще какую-то группу на курс старше, объяснив это тем, что нам будет полезно послушать их выступления. Энтузиаст чтоб его.

Из своей группы я пришла самая последняя. Если моим одногруппникам было все равно, то большинство студентов из другой пялились на меня, ну или мне так казалось. В последнее время мне вообще казалось, что все вокруг только и делают, что обсуждают меня. Ведь правда о том, что я балерина распространилась по университету с невероятной скоростью, и все это благодаря Лексу. Ну, конечно.

Соня, Артем и Лекс сидели в первом ряду, и естественно мне нужно было пройти всю аудиторию, чтобы добраться до них.

— Ты ведь Лиза, да? — какой-то парень окликнул меня.

— Да, — я непонимающе уставилась на него, — прости, ты что-то хотел?

— Нет, все в порядке, — улыбнулся он нереально широкой улыбкой.

Я пожала плечами и направилась дальше к своим. Мой взгляд скользнул по Лексу. Тот сидел, сжав челюсть, и смотрел на парня, который только что со мной заговорил.

— Привет всем, — я выдохнула, когда мои ноги больше не несли тяжесть веса.

— Что, принцесса, уже нашла себе принца? — Лекс кивком указал на того парня.

— Даже если так, тебе то что?

— Запомни, принцесса, если я что-то спрашиваю, то мне это нужно, — он подался ко мне вперед так, чтобы слышала только я.

Мы еще несколько секунд сверлили друг друга взглядом, пока в аудиторию не зашел преподаватель.

— Так, не будем долго думать, работы у нас много. Группа Светлова, Волков, Петрова, Игнатьев давайте с вас и начнем. Прошу на сцену.

Мы поднялись одновременно, каждый со своими заметками. Лекс отдал флешку с проектом преподавателю, и тот вывел на экран нашу работу.

Первые минуты все шло хорошо. Артем рассказал свою часть, Соня уверенно завершила часть про маркетинговую стратегию, но, когда дело дошло до меня, лицо преподавателя сначала приняло непонимающий вид, а затем и вовсе потемнело.

— Стоп, стоп, Светлова, — он поднял руку вверх прерывая мое выступление, — вы уверенны в том, что ваши расчеты верны?

— Да, — кивнула я, чувствуя легкую панику, — мои данные основаны на анализе…

— Это основано на фантастике, — холодно перебил меня преподаватель, — ваши слова абсолютно не совпадают с тем, что показано в вашей презентации, и я совершенно не понимаю о чем речь.

Я резко обернулась к экрану. На нем горели совершенно другие цифры!

— Это что? — спросила я сама у себя.

— Это я вас хочу спросить Светлова. Что это? На вашей презентации указана средняя цена за подписку пять тысяч рублей в месяц для начинающего спортсмена. Вы осознаете, что это в 10 раз выше рыночной? И расчет доходов, — он покачал головой, — Светлова, вы вообще понимаете, что такое финансовое планирование? То, что вы отсутствовали в начале учебного года, не дает вам привилегий пропускать и не учить темы. Объясните эти разногласия в данных?

— Я же проверяла, там были другие цифры, — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

В этот момент в наш диалог вклинился Лекс. Он смотрел каким-то холодным и даже разочарованным взглядом.

— Прошу прощения, — его голос звучал ясно и ровно, — это моя вина. Часть по финансам полностью делала Светлова. Я доверился одногруппникам и не проверил финальный вариант проекта. Я увидел эти цифры сейчас и просто в шоке. Я исправлюсь, и в следующий раз буду контролировать весь процесс лично.

Его слова ударили по мне невидимым молотом. Он не просто им постучал, он сделал это с лицом благородного рыцаря, который взял на себя ответственность за ошибку своего раба. Его речь стала настолько неожиданной, что я не нашлась что ответить, а лишь посмотрела на Соню с Артемом, которые опустили глаза в пол, хотя оба знали, что Лекс говорил неправду.

— Волков, ваша ответственность — это хорошо, — он сухо ему кивнул, — но так или иначе, работа провалена. И поскольку группа получает общую оценку за проект, то ничего положительного я вам не сообщу. К сожалению, вы все провалили это задание. Светлова, для вас это особенно обидно, я признаться, ожидал большего.

Я посмотрела на Лекса, в его взгляде не было ни капли сожаления. Ему было плевать на оценки и на остальных, ему здесь дорога была расчищена.

Мы молча сели на места, выступали другие группы, и никто, никто больше не получил оценку неудовлетворительно.

Когда мы вышли из аудитории меня трясло.

— Вы же знаете, — выдохнула я, обращаясь к Соне и Артему, — он все поменял! В моем файле было все правильно.

— Лиза, — Артем потупил взгляд, — может, не стоит это обсуждать. Это — просто неприятная ситуация.

— Неприятная ситуация? — прошептала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, — мне поставили неуд из-за вранья. Я готовилась, мало того, я, я прошерстила весь предыдущий материал, чтобы было все правильно.

Соня положила руку мне на плечо, но ее прикосновение было мимолетным.

— Давай, просто будем осторожными в следующий раз. Ладно? Я… мне надо бежать.

Они ушли, оставив меня среди этих гиен. Я прислонилась спиной к холодной стене, и мне было все равно, что на меня смотрят, я ведь привыкла, мне ведь плевать. Единственное, на что мне было не плевать так это на то, что Лекс не просто украл мою оценку, он украл у меня крохотную долю доверия моих одногруппников в этом месте.

Все последующие пары я провела, запершись в собственной скорлупе. Мне нужно было ни о чем не думать, а еще лучше никого не видеть. Я сидела на заднем ряду и бездумно рисовала квадратики в тетради. Подняв голову, мой взгляд столкнулся с Лексом, на его лице моментально оскалилась противная улыбка. Он явно ощущал себя победителем. Вот только внутри у таких людей обычно сидят совсем другие сущности. Я чувствовала себя виноватой только перед Соней и Артемом, но правильным ли было это чувство?

Сегодня было много лекций, которые закончились только вечером. Дождь хлестал по окнам университетского коридора, превращая мир за стеклом в размытое серое пятно. Я стояла у подоконника и ждала отца, он обещал забрать меня сегодня, но случился форс мажор на работе, и он задерживался. Серая погода как никогда кстати сочеталась с моим настроением, чувство предательства не отпускало, и только затягивало свою петлю туже.

Именно в этот момент, словно почувствовав мою слабость, появился он.

Лекс шел по коридору в окружении своей неизменной свиты таких же отбитых парней. На плече у него висела спортивная сумка. Витя что-то рассказывал, жестикулируя и вызывая смех у всей компании. Я мысленно прокляла все на свете. Их веселье резануло по нервам, словно я поранилась о стекло. Я потупила взгляд, надеясь, что они пройдут мимо, но их группа, увидев меня замедлилась.

— Смотрите-ка, наша мастер по финансам, — раздался знакомый, пропитанный ядом голос Вити, — новые бизнес-планы думаешь? На этот раз цена подписки, наверное, будет миллион?

Громкий и неприятный хохот прошелся по их компании. Я стиснула зубы, продолжая стоять отвернутая к окну, впиваясь пальцами в подоконник.

— Оставьте ее, — лениво бросил Лекс, и в его тоне слышалась та снисходительная повелительность, от которой меня бросало в дрожь. — Зачем трогать того, кто и так уже на дне? Пусть себе тонет.

Что-то во мне щелкнуло. Та самая тлеющая искра упрямства, я не могла молчать. Кто он такой, чтобы так со мной обращаться. Я медленно повернулась к ним. Мои глаза, уставшие от всех бессонных ночей вместе взятых, встретились с его холодными и безразличными.

— Почему? — тихо спросила я, мой голос был хриплым, но этот вопрос прозвучал требовательно.

Лекс приподнял бровь, изображая легкое удивление.

— Почему что, принцесса? Почему мир так несправедлив?

— Почему ты это сделал? — я сделал шаг вперед, его друзья замерли в ожидании продолжения, — почему ты изменил цифры в презентации?

— Ой, да ладно тебе, Светлова, кончай трепаться… — фыркнул Витя.

Лекс жестом остановил его, на его губах появилась надменная усмешка.

— Я не знаю, о чем ты. Я уже все сказал преподавателю. Ты облажалась, принцесса. Признай это и живи дальше, если конечно сможешь, — он повернулся, чтобы уйти всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Это стало последней каплей. Та самая снисходительность, с которой он отмахнулся от меня, от моей работы, моих усилий, которые как оказалось ничего не значили. Я не выдержала.

— Признай это! — мой голос, почти что, сорвался на крик, эхом прокатившийся по пустому коридору. Одинокий задержавшийся студент, выходивший из туалета, замер на месте. — Признай, что это был ты! Что ты просто трусливый врун, который не может быть честным!

Лекс медленно сунул руки в карманы джинс. Его лицо изменилось. Маска безразличия сползла, обнажив холодную, нескрываемую ярость. Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, и запах дорогого парфюма, смешанного со свежестью.

— Честно? — прошипел он так тихо, что услышала только я. — Ты хочешь честности? Хорошо. Давай поговорим честно.

Его глаза сузились.

— Честно — это когда ты притворяешься жертвой с несбывшимися мечтами, чтобы тебя жалели. Честно — это когда ты, неудачница, которая не смогла удержаться там, на своей пуантовой вершине, приползла сюда, и пытаешься строить умную. Ты думаешь, что кто-то поверит, что у тебя все получится? Ты сломалась там, — он ткнул пальцем в сторону несуществующего зала, — сломаешься и здесь. Вопрос времени. Это честно.

Каждое его слово было словно удар хлыста. Я почувствовала, как по щекам потекли слезы, но не могла их смахнуть, не могла пошевелиться.

— А то, что с презентацией, — он презрительно усмехнулся. — Это не вранье, принцесса. Это — реальность. Реальность, которую я тебе любезно показал. В реальном мире тебя всегда будут подставлять, использовать и выкидывать за ненадобностью. Я просто ускоряю процесс. Считай это бесплатным уроком.

Он выдержал паузу, давая своим словам проникнуть в каждую клеточку моего сознания, наслаждаясь моим бледным, искаженным от боли лицом.

— И знаешь, что самое честное в этом мире? — он наклонился к самому моему уху, — мне абсолютно плевать веришь ты мне или нет. Твое мнение, твои чувства, твоя правда — ничего не стоят. Ты — никто. И это не изменится.

Сказав это, он отступил на шаг. Его лицо снова стало ровным и безразличным. Он повернулся к своим притихшим друзьям, которые наблюдали за всей этой картиной.

— Пошли, здесь пахнет отчаянием. Надо проветриться.

Они ушли, оставив меня одну в пустом коридоре. Я сползла по стене вниз, и села на прохладный пол, прижавшись затылком к стене. Мое тело сотрясали беззвучные рыдания.

Он сказал, что моя правда не имеет значения, что я, не имею значения.

И в этот момент, слушая их затихающие шаги, я почти поверила, что он был прав.

Я не знала, сколько по времени так просидела. Беззвучные рыдания прекратились, оставив после себя лишь ледяную пустоту и тяжесть в каждой клетке. Слова Лекса висели в воздухе ядовитым туманом, который отравлял все вокруг. «Твое мнение… ничего не стоит. Ты — никто».

Из пелены меня вырвал звонок отца, который подъехал ко входу. Вытерев лицо рукавом, я отодвинулась от стены, и медленно поднялась на ноги. Мне нужно было собраться и дойти до выхода. Просто дойти.

Дождь на улице немного стих, но пока я дошла до машины, пару капель упали на лицо. Сейчас это было даже на руку. Мне нужно было не выдать отцу свое состояние.

Сев в машину, я попросила отца отвезти меня в академию. Сейчас мне было это необходимо.

— Детка, ты уверенна, что твоя нога готова к нагрузкам?

— Я не собираюсь делать упражнения, пап, просто, просто побыть там, пожалуйста.

Отец вздохнул.

— Хорошо, я пришлю за тобой водителя, как освободишься.

Машина отца отъехала от академии только когда я зашла внутрь. Несколько раз я думала, о том, чтобы прийти сюда, но не решалась. Но вот я здесь, стою на пороге, затем делаю несколько шагов в сторону охраны. Охранник — мужчина в возрасте, с чуть седыми волосами, как и обещала Ольга, молча вручил мне ключ, с просьбой не забыть вернуть его обратно. Я лишь кивнула.

Преодолев ступеньки на второй этаж, я медленно повернула ключ в замке, тот легко щелкнул. Зайдя в пустой, темный зал, переобула левую ногу в танцевальную балетку, правую так и оставила просто в ортезе, включила лишь один боковой свет и опустилась на пол у станка.

Я не собиралась делать никаких упражнений, боясь за ногу. Просто сидела, впитывая в себя такую родную атмосферу. Тишина здесь была другой, не такой пугающей, как еще недавно в больнице, а насыщенной, густой, наполненной памятью о музыке и движениях.

Я закрыла глаза и представила, как по полу скользят тени танцоров, слышала призрачный стук пуантов. Продолжая сидеть, вытянула руки вперед в позицию, чувствуя, как знакомые мышцы спины и плеч мягко напрягаются. Это не было больно и выматывающе, это было … успокаивающе. Напоминало о том, кто я есть, несмотря ни на что.

Дверь в зал тихо скрипнула. Я вздрогнула от неожиданности, но это была лишь уборщица, Марьяна, пожилая женщина, работающая здесь еще с тех пор, когда я была маленькой.

— Лиза, детка, я тебя напугала? — спросила она своим хрипловатым голосом. — Увидела свет, думала, забыла выключить.

— Нет, все в порядке, Марьяна. Я просто посижу здесь еще немного, если вы не против.

Она кивнула, ее мудрые взрослые глаза смотрели на меня с пониманием.

— Я видела много балерин за всю свою жизнь, в этом зале, и в другом, в котором раньше работала, но знаешь, я никогда не видела, чтобы балет любили с такой страстью и отдачей, как у тебя. То, что с тобой произошло — несправедливо. На долю сильных людей всегда выпадает много трудностей. Но я знаю тебя, и точно знаю, что твое место здесь, и оно тебя ждет, поэтому не бросай его.

— Я не брошу, — тихо, но твердо ответила я.

Она улыбнулась мне теплой улыбкой, и бесшумно вышла из зала.

Ее слова стали тем самым бальзамом, которого мне так не хватало после университета. Потому что там, за его дверьми было непросто. Зал академии наполнял меня силой, благодаря которой, я могла бороться дальше.

Я включила музыку. Звук накрыл меня с головой, и я поднялась, отбросив все сомнения. Кончики пальцев скользнули по холодному дереву станка, а затем ладони с силой, с отчаянием обхватили его. Я закрыла глаза — и память ожила.

Внутри меня закрутился калейдоскоп воспоминаний: бесчисленные часы тренировок, движение за движением, снова и снова. Я пропускала через себя каждое забытое ощущение, впитывала его, заставляя тело вспомнить. Сначала — медленное, очень маленькое, выверенное плие. Я оторвала левую пятку, натянула носок и повела им по полу. Даже через балетку, я ощущала, как большой палец скользил по гладкой поверхности, будто ощупывая каждый микрон пути, а затем так же неспешно нога вернулась в исходную позицию. Раз, другой, третий… Позвоночник гибко изогнулся, выстроив забытую линию. Мышцы, отвыкшие от нагрузок, горели огнем, кричали от напряжения — но помнили. Моё тело помнило всё. Разве можно забыть то, чему отдал всю свою жизнь? Нет. Это невозможно.

Сделав глубокий вдох, я вышла в центр, представив ослепительный свет софитов и тёмный зал. И повторила па рук Жизели — тот самый хрупкий, прощальный жест. В тишине пустого помещения, я только что станцевала свою партию. И она была безупречна.

Вскоре за мной приехал водитель. В машине я смотрела в тёмное окно на мелькающие огни, и внутри царило странное, новое чувство — не просто покой, а твёрдая уверенность. Если Лекс хочет меня уничтожить, у него ничего не выйдет. Он может бросать меня на землю, но я буду подниматься снова и снова. До тех пор, пока от его усилий не устанет он сам. И тогда падёт уже он.

На следующий день я шла в университет в надежде, что Лекс успокоится и перестанет донимать меня своими тупыми выходками. Придя на учебу, я первым делом пошла искать Игоря Сергеевича, чтобы попросить его дать шанс исправить оценку всей группе, но по отдельности. Вторую подставу от Лекса впитывать в себя больше не хотелось. Мое состояние было стабильно спокойным, и я надеялась на благосклонность преподавателя.

Игоря Сергеевича я нашла быстро, посмотрев расписание на стенде.

Приоткрыв дверь аудитории, я медленно зашла и остановилась.

— Игорь Сергеевич, добрый день.

— А, Светлова, что вам? — отвлекся он от ноутбука.

— Я бы хотела поговорить с вами насчет исправления оценок у нашей группы.

— Так, — он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, — я вас внимательно слушаю.

— Вышло небольшое недоразумение, — я замялась, — понимаете, я действительно очень тщательно готовилась к этому докладу, и не понимаю, почему так вышло. Может у меня слетела программа, и я не заметила этого, и все, все сбилось. В любом случае ребята не виноваты в том, что со мной так произошло, их выступление было прекрасным, и я хотела просить вас, дать им, и, возможно, мне шанс на исправление оценки, — я выдохнула, — это, пожалуй, все, что я хотела вам сказать, — я посмотрела на преподавателя с нескрываемой надеждой в глазах. Наверно, сейчас я была похожа на кота из Шрека, потому, что преподаватель долго молча рассматривал меня.

Наконец он вздохнул.

— Я очень ценю то, что вы так справедливы к своим одногруппникам, Светлова, если не ошибаюсь, вы начали учебу позже, чем все остальные?

— Да, так вышло.

— И почему же так вышло?

Я несколько удивилась его вопросу, но скрывать правду не было смысла.

— Я получила травму, и не могла долгое время передвигаться самостоятельно, — я машинально перенесла почти всю нагрузку на левую ногу.

— И что же это за травма?

— У меня полный разрыв связок, и мне делали операцию, простите, какое отношение это имеет к исправлению оценок?

— Понимаете, Светлова, я человек здесь относительно новый, и еще не успел изучить всех студентов, мне важно понимать, вы отсутствовали по весомой причине, или же просто потому, что вам так захотелось. Так мне будет проще сделать вывод, давать вам шанс или нет, — он поставил локти на стол.

— И вы дадите нашей группе шанс?

— Первый и последний раз я иду вам на встречу, учитывая ваши обстоятельства, хотя, у меня нет привычки так делать. Мои задания должны выполняться четко и в срок. В следующий раз, пожалуйста, имейте это ввиду. Можете идти и озвучить мое решение группе. Каждый из вас подготовит свой собственный проект к началу следующей неделе. Всего хорошего.

Я буквально выпорхнула из аудитории. С моих плеч как будто сняли огромный валун, который повесил Лекс.

Медленно шагая по коридору, я не сразу заметила косые взгляды, обращенные в мою сторону. Мое внимание сначала привлекли перешептывания, как только я проходила мимо кого-то, диалоги сразу становились тихими. Я стала оглядываться по сторонам. Взгляды, казалось, изменились. Раньше на меня смотрели с любопытством. Теперь же они были скользящими и тут же отворачивающимися, и какими-то осуждающими.

«Что происходит?» — пронеслось у меня в голове.

Сообщив Соне и Артему о решении преподавателя, я досидела первую и последующие две лекции, особо ни во что не вникая. Лекс на занятиях отсутствовал, вот и слава богу. Сообщу ему по переписке, моя совесть не позволяла оставить информацию преподавателя ему не донесенной.

У выхода из университета меня окликнула одногруппница Катя, с которой мы пару раз работали вместе в группе на семинарах.

— Лиза, погоди! Привет. — Девушка выглядела немного растерянной.

Я остановилась.

— Привет, — с трудом выдавила я из себя.

— Слушай, я хотела спросить … насчет вашего недавнего проекта с Волковым. Меня тогда не было, — она замялась, глядя куда-то мимо меня, — это правда, что ты там все запутала, а он потом за тебя отвечал? Все говорят…

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Опять этот проклятый проект, опять этот Волков.

— Все … кто? — мой голос не скрывал раздражения.

— Ну, все, — она пожала плечами, — говорят, ты вообще в расчетах не разбираешься, и Алексу пришлось взять ответственность на себя. И вообще, что ты поступила так из-за блата, и… — она понизила голос, — и потому, что у тебя там какие-то особые отношения с преподавателями. Игорь Сергеевич ведь разрешил исправить оценку, хотя он никому такого не позволяет.

Я смотрела на нее, выпучив глаза, а затем оперлась рукой о стену для того, чтобы не потерять равновесие. Мимо проходили студенты и бросали на нас косые взгляды.

— Что, что ты несешь? Какие отношения?

— Ну, не я это сказала! — Катя отступила на шаг, испуганная моей реакцией. — Все так говорят! Что из балета ты ушла не из-за травмы, а что тебя выгнали, потому что ты с кем-то там, ну, ты поняла. И травму ты такую специально придумала, а на самом деле там ничего серьезного.

— Катя, а ты не находишь, что твои вопросы звучат, как бред сумасшедшего?

Резкий, уверенный голос прозвучал сзади. Я обернулась, и увидела Софию — девушку с другого потока, с которой мы пересекались в библиотеке. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Катю с таким ледяным презрением, что та попятилась.

— Соф, я просто…

— Ты просто что? Повторяешь грязные сплетни, как попугай? — она подошла ближе и стала чуть впереди меня, — у тебя есть доказательства своим словам? Или тебе просто нечем заняться, кроме как перемывать кости?

Катя покраснела до корней волос.

— Мне просто интересно было.

— Интересно — это самой разобраться в ситуации. А не ходить по углам и шептаться, — парировала София. — Провалила проект? С кем не бывает. А насчет остальных твоих вопросов, то это уже все больные фантазии твои, и таких же, как ты. Понятно излагаю?

Катя, пробормотав что-то невнятное, развернулась и быстрым шагом зашагала прочь.

София повернулась ко мне, и ее взгляд смягчился.

— Ты в порядке? Выглядишь ужасно.

Я лишь покачала головой, подавляя предательские слезы.

— Спасибо, я не знаю, что сказать.

— Говорить ничего не надо, — София твердо взяла меня под локоть, — пойдем, я провожу тебя, ты сама или встречают?

— За мной приедет водитель.

— Принято, и пожалуйста, не обращай внимания на этих идиотов. У них от безделья мозги в труху превращаются.

Только что, София стала для меня глотком воздуха, в этом душном месте, которое я с каждой секундой ненавидела все больше и больше.

Это утро не наступило, оно просочилось сквозь шторы серое и влажное. За окном небо было сплошным серым пятном, из которого сыпалась противная морось.

Я лежал под теплым пледом, слушая, как тихо гудела система вентиляции. В комнате было идеально тепло, но картина за окном вызывала дрожь. Мысль о том, что сегодня нужно ехать в университет на пары, казалась издевательской. Сегодня я ночевал в своей личной квартире, с какой-то девицей, которую подцепил вчера в клубе. Блондинка лежала спиной ко мне, и я толкнул ее в бок, чтобы просыпалась.

Я потянулся к телефону. Такси, которое заранее заказал для нее на утро, уже ожидало внизу.

— Собирайся, машина внизу. — Бросил я нелепо.

— Какая машина? — искренне удивилась она, — я думала, меня отвезешь ты.

— Я похож на того, кто работает таксистом? Не думай больше, это не твой конек. Собирайся, я сказал!

— Придурок! Зачем я только с тобой связалась!

Я пожал плечами, и глянул на время, до начала пар оставался еще час, но мне нужно было приехать заранее, чтобы увидеть Лизу, и понять, насколько хорошо разошлись слухи. Самый коварный и унизительный метод, чтобы сделать больно и задеть чувства.

Я встал с кровати, пол был приятно теплым, и подошел к окну. Город внизу казался размытой, грязной акварелью. Такси для ночной гостьи стояло у подъезда. Я видел, как она, нахмурившись, побежала под дождем к нему, напоследок бросив гневный взгляд на мои окна, я помахал ей рукой и начал собираться в универ.

Сидя в кафе напротив, я наблюдал через окно за студентами, заходившими в университет. Витя, и несколько моих самых болтливых фанаток сидели рядом. Друг развлекал их анекдотами, от которых девушки смеялись, и тем самым раздражали меня.

Через некоторое время, я увидел, как Лиза с каменным лицом остановилась недалеко от входа в университет. Мелкий дождь капал на ее куртку, мочил волосы, но ей, казалось, было все равно. Витя, сидя напротив, хихикнул, проследив за моим взглядом.

— Твой план банален, но эффективен, — прокомментировал он.

— Банальность — признак гениальности, — парировал я, не отрывая взгляда от Лизы. Она стояла неподвижно, словно прилипла к асфальту. — Люди охотнее верят в простое и грязное. Им не нужны истории про сложные ситуации, разрывы связок и силу духа. Им нужна сплетня, и я им ее подарил.

Я увидел, как она, наконец, выдохнула, и начала медленно шагать к дверям.

— Пойдем, — я отодвинул пустую чашку. — Поймаем нашу птичку с одним крылом.

Мы нагнали ее у самого входа. Лиза не видела нас, пока мы не подошли вплотную.

— Принцесса, ты чего такая мокрая и несчастная? — мой голос заставил ее вздрогнуть и остановиться.

Лиза посмотрела на меня взглядом, в котором не было ни злости, ни вызова, лишь вселенская усталость.

— Алекс, отстань от меня.

— А что это ты сегодня такая пафосная? По имени зовешь, — я усмехнулся и преградил ей дорогу. Витя стал сзади, создавая ощущение ловушки. — Слышал, по универу слухи про тебя пошли. Очень интересные.

Она попыталась пройти мимо, но я ловко преградил ей путь.

— Куда же ты? Говорят, — продолжил я, наслаждаясь каждым мгновением, — что твоя травма — фейк. Что тебя выперли аз академии за похабное поведение. Что ты путалась с педагогами, чтобы поступить сюда.

Она посмотрела на меня ледяными глазами, мокрые пряди ее волос спадали на лоб.

— Зачем ты это делаешь?

Я наклонился к ее уху, почти касаясь мокрой от дождя кожи.

— Принцесса, добро пожаловать в реальный мир, в мой мир. Реальный мир грязный, — я сделал паузу, давая словам впитаться, — как и ты, судя по слухам.

— Прекрати это, Лекс, — я видел, как ее пальцы сжались в кулаки, — я знаю, кто их распускает. И всем тоже скоро станет известно.

— Милые угрозы от милой девочки. Но нет, принцесса, такое со мной не прокатит, — мой шепот был сладким и ядовитым, — все уже верят в то, что услышали, все уже знают то, что узнали. Твоя правда никого не интересует.

Я выпрямился, видя, как ее лицо теряет остатки цвета. Ее только что крохотная уверенность испарилась.

— И передавай привет своей рыжей подружке, — бросил я через плечо, разворачиваясь к Вите. — Скажи, пусть тоже готовится. Ведь, если она водится с таким грязным человеком, как ты, то, что говорить о ней?

— Я сама за себя скажу. — София подошла к Лизе, и уперла руки в бока, прожигая меня взглядом. — А тебе, Нептун, советую плавать не только по прямой, а то глядишь, и на айсберг наткнешься, да на дно пойдешь.

— Хах, удачи, звезды. Лиза, смотри, не простудись. Хотя, — я обернулся, — после всего, что о тебе говорят, простуда — это мелочь.

Мы с Витей ушли. Семена, брошенные в благодатную почву ее отчаяния, уже давали ядовитые всходы. И я знал — урожай будет богатым.

Мы стояли над нависающим козырьком главного входа, мелкие капли дождя хлестали по асфальту, разбиваясь на сотни маленьких кристалликов, и смывал остатки моего спокойствия. Слова Лекса висели в воздухе липкой, ядовитой пеленой. «Грязный человек». Эти два слова жгли сильнее, чем любое физическое оскорбление. Казалось, что Лекс — это человек, который не видит грань своей вседозволенности, ему наплевать на чувства других, он не знает, что такое, когда ты каждый день борешься за то, чтобы вернуться к своей мечте.

Софа не двигалась с места, смотря вслед удаляющимся фигурам Лекса и Вити с таким холодным бешенством, что казалось, дождь вокруг нее должен был превратиться в лед.

— Ну, он и тварь, конечно! — Выдохнула она, поворачиваясь ко мне. Ее глаза, еще секунду назад полные гнев, смягчились. — Ты как? Держишься?

Я попыталась кивнуть, но голова не слушалась, лишь бессмысленно задрожала. В горле стоял ком, а тело прошибла мелкая дрожь: не от холода, а от того, что из меня медленно смывалась с дождем жизненная сила.

— Он, он просто сумасшедший, — прошептала я, глядя в мокрый асфальт. — За что? Что я ему сделала?

— Ничего, — резко ответила София, хватая меня за локоть и ведя внутрь. — Он просто мразь, которой для самоутверждения надо кого-то ломать. И ты, видимо, оказалась для него идеальной мишенью. А учитывая то, что ты не особо прогибаешься под него, это его еще больше раззадоривает. Для такого козла, как он, это как красная тряпка для быка. Так, на лекции мы не пойдем.

Мы зашли в ближайшую женскую уборную. София достала сухие салфетки и протянула мне. Я прислонилась к холодной стене, вытирая капли с лица и стряхивая их с одежды.

— Я не знаю, что делать, Соф, — призналась я, и голос мой прозвучал отчаянно и глухо. — Эти слухи… они везде. Как с ними бороться? Опуститься до его уровня и начать орать на всех углах? Никто не станет слушать.

— Бороться с грязью в лоб — только самому испачкаться, — философски заметила София, скомкала салфетку и четко попала ей в мусорное ведро. — Нужна тактика. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно одно — выдохнуть и отключиться от мыслей.

Она повернулась ко мне, взяла за плечи, и на ее лице появилась хитрая, ободряющая улыбка.

— Слушай, а поехали сегодня со мной? К одной моей подруге. Частная вечеринка, все дела, чисто свои. Тусовка, хорошая музыка, болтовня ни о чем. Никаких Лексов, Витей и прочей ереси из университета. Обещаю.

Я попыталась отказаться. Мысль о том, что нужно быть среди людей, даже незнакомых, казалась сейчас невыносимой. Мне хотелось быть дома, свернуться клубком в кровати, в тишине, и не вылезать оттуда до тех пор, пока все не закончится.

— Я не в настроении, Соф. И нога…

— Нога отдохнет от этих дурацких коридоров, — настаивала она, — а насчет настроения, так его и не будет, если ты все время будешь окружена этой чернухой. Лиза, ты же боец! Ты считай заново научилась ходить! Неужели та дашь какому-то дибилу отнять у тебя не только покой, но и простые человеческие радости?

Она смотрела на меня с таким вызовом и верой, что мое сопротивление начало таять. Возможно, она была права. Запереться в себе — значит дать Лексу то, что он хочет — мою сломленность, мое поражение ему.

— Ты уверенна, что там никого, ну, не будет? — нерешительно переспросила я.

— Зуб даю! — София сделала жест большим пальцем, как будто поддевает зуб. — Чисто мои старые друзья. Художники, музыканты, бездумные тусовщики. Для них ты будешь просто Лизой — моей подругой.

Просто Лизой, слова звучали нереально. Без балета, без травмы, без унизительных сплетен. Звучало просто замечательно.

Я глубоко вздохнула, выпрямила спину.

— Хорошо, — сказала я, и в голосе прозвучала не усталость, а решимость. — Поехали, только ненадолго.

— Ура! — София просияла. — Вот это я понимаю. Тебе понравится, обещаю. Заеду за тобой в семь. Дресс-код — полное его отсутствие. Главное, чтобы тебе было удобно.

Оставшуюся часть дня я провела в каком-то отрешенном состоянии. Лекс на парах так и не появился, в последнее время, казалось, что он приезжает в университет чисто для того, чтобы сказать мне какую-то гадость. Слухи витали в воздухе, я ловила на себе взгляды, но после разговора с Софией, они как будто потеряли свою силу. София в принципе стала моим спасительным якорем в этом бушующем море. Сегодня вечером благодаря ей, я буду не «хромой балериной», а просто гостьей на вечеринке.

Вернувшись домой, я не стала рассказывать родителям о полных своих планах, сказала просто, что иду с подругой в кино. Мама лишь обрадовалась, что я, конец-то, пойду развеяться, и пожелала хорошо провести время.

К семи я была готова. Надела мягкие, широкие брюки, просторный свитер, нанесла минимум макияжа и собрала волосы в высокий хвост. В зеркале на меня смотрела уставшая, но не сломленная девушка. В моих глазах, глубоко внутри, теплилась искорка чего-то похожего на надежду.

Ровно в назначенное время раздался звонок в домофон. Я вышла на улицу, где меня уже ждала София.

— Ну что, готова? — улыбнулась она, заводя машину.

— Больше, чем готова, — ответила я, пристегивая ремень, и глядя в окно, за которым меня ждал другой, незнакомый, и я надеялась, гораздо более светлый мир.

Вечер навалился на город свинцовой мутью, идеально отражая мое настроение. Тренировка в бассейне не принесла привычного удовольствия; вода, обычно дающая чувство контроля, сегодня казалась вязкой и липкой. Витя трещал о чем-то своем, но его слова пролетали мимо ушей. Во мне все еще кипела та ярость, что вспыхнула после разговора с Лизой и вмешавшейся ее рыжей подругой. Холодная, невысказанная злость пылала во мне. Она не ломалась, не плакала, не убегала. В ее глаза была лишь усталость, но не поражение, и это раздражало больше всего.

Мы сидели в той же кофейне напротив университета, я бездумно листал сторис в инстаграмм: однообразные фото девушек, машины и дурацкие вечеринки. И вдруг, мой палец замер. Одна из очередных подписчиц, с которой я когда-то пересекался на тусовке, выложила сторис: «Наконец-то собрались все вместе!»

И там, в углу следующего кадра, мелькнуло знакомое лицо — София. Та самая рыжая стерва, что увязалась за моей мишенью. Она обнималась с какими-то девчонками, и с ней — Лизой. Я сделал скрин, и приблизил, сперва, не поверив, что это она.

Мозг, настроенный на поиск уязвимостей, сработал моментально. Я представил, как эта рыжая уговаривает ее пойти, обещая, что не будет никого из универа, в особенности меня — Лекса. Это было именно то место, куда бы София повела свою подружку, чтобы развеяться.

Уголок моих губ дрогнул в подобии улыбки. Идеально стечение обстоятельств.

— Витя, — бросил я, поднимаясь, — поехали. Надо сменить обстановку.

— Куда завалимся? В клуб? — оживился он.

— О нет. Это будет гораздо интереснее. На частную вечеринку. Кажется, нас там не ждут.

Он не сразу понял, но переспрашивать не стал. Адреналин, тот самый, сладкий и жгучий снова начал разливаться по крови.

К дому мы приехали минут через сорок. Дом был довольно неплохим, двухэтажный, в спальном районе. Музыка доносилась приглушенно. Я вышел из машины, поправляя рукава куртки. Витя шел следом.

— Слушай, Лекс, нас не вышвырнут?

— С чего бы? — я усмехнулся, подходя к двери. — Мы же гости. Друзья, — нажал я на дверной звонок.

Мне открыла уже пьяная девушка с бокалом в руке. Она уставилась на меня пустым взглядом.

— Мы к Вике, — пояснил я, одарив ее той самой улыбкой, которая работала безотказно.

— О, круто, проходите, все в гостиной! — она отошла в сторону, пропуская нас, и уже кокетливо мне подмигивая.

Так все просто. Никакой безопасности.

В доме было дымно, шумно, и душно. Сняв куртку, я замер на пороге гостиной, сканируя помещение, и почти сразу заметил тех, кого искал, а точнее ту. Девушки сидели на диване что-то оживленно обсуждая. София сидела со стаканом, и жестикулировала руками, пытаясь не разлить жидкость. А Лиза, Лиза сидела, поджав под себя здоровую ногу. Она выглядела расслабленной и довольной. Я ухмыльнулся, скоро ее веселье закончится.

Я поймал взгляд Вити, и кивком указал в их сторону.

София заметила меня первая. Ее улыбка исчезла с лица, сменяясь непониманием, а затем, чистой, неподдельной злобой. Она резко встала, заслоняя собой Лизу.

— Ты? Как ты здесь оказался?

— Мир тесен, правда? — мой взгляд скользнул за нее и упал на Лизу, — привет, принцесса. Не ждала встречи?

Лиза подняла на меня глаза. Тот покой, что в них читался, тут же растворился, уступая место леденящему ужасу.

— Убирайся, Лекс, — прошипела София, — тебя сюда не приглашали.

— А меня и не нужно приглашать, — отчеканил я, наслаждаясь моментом, — я сам знаю, где и когда мне быть. Особенно, когда моя одногруппница нуждается в поддержке. У тебя наверно был тяжелый день. Решил проверить, все ли хорошо.

Я обвел взглядом комнату.

— Местечко, так себе. Но для тех, кому больше некуда пойти, в самый раз.

Вокруг начали образовываться кучки из любопытных, проноситься шепотки. Взгляд Лизы был прикован к полу, как будто там было ее спасение.

— Лиза, давай уйдем, — резко сказала София.

— А чего так сразу? Вечеринка в самом разгаре. Принцесса, не хочешь потанцевать? Или ножка болит? Ты еще не делилась с новыми друзьями своими подвигами в университете? Здесь много новых лиц. Не помешает поделиться историей. Как считаешь?

— Заткнись, — выдохнула она. Ее голос был тихим, с какой-то отчаянной силой. — Просто оставь меня в покое уже!

— Но я же не трогаю тебя, — развел я руками, изображая невинность. — Я просто пришел на вечеринку к старым друзьям, как и все. А то, что твоя грязная, — я специально выделил это слово, — правда преследует тебя, так это не мои проблемы.

Она встала, взяла Софию за руку, и буквально протаранив меня плечом, направилась к выходу. Но атмосфера была уже испорчена. Все смотрели, шептались, то, что нужно.

— Хорошего вечера, принцесса! Надеюсь, ты понимаешь, — бросил я ей вдогонку, — что от меня никуда не деться.

Дверь за ними захлопнулась. Я медленно выдохнул, ощущая волну удовлетворения.

— Что, Лекс, задавил? — хихикнул Витя.

— Это было всего лишь напоминание. Никакой свободы, никакого укрытия. Я не дам ей никакой передышки, пока она не сдастся окончательно.

Мы вышли на улицу, и на долю секунды во рту появился горький привкус, не сладкой, а противной победы. Я грубо отмахнулся от этого чувства. Слабость. Игра. И в этой игре, я была намерен дойти до конца.

Я ехала домой в такси, бездумно сверля глазами окно, потому что за ним, я ничего не видела. Дома, машины, огни города казались одним, сплошным пятном. Насколько сильной я должна была быть, чтобы терпеть выпады Лекса. И насколько сильной была его ненависть ко мне? Мне казалось, что я вот-вот сломаюсь, потеряю тот, внутренний стержень, только благодаря которому и выношу все это.

— Как кино? Понравилось? — спросила мама, вытирая руки о кухонный фартук. В доме витал аромат моего любимого пирога с ягодами. Я втянула ноздрями аромат выпечки, и настроение немного улучшилось.

Порой, совсем уж изредка, я позволяла себе маленькую слабость — кусочек чего-нибудь мучного. Эти волшебные мгновения были особенными: вечером мама творила на кухне свою магию, наполняя дом умопомрачительными ароматами, а на следующее утро мой завтрак превращался в праздник — свежий пирог и чашка чая.

— Да, все хорошо. Пойду отдыхать, — коротко бросила я, и поспешила в комнату.

Я не хотела расстраивать родителей проблемами в университете, связанные с неугомонным одногруппником.

Опустившись на кровать, я тяжело вздохнула, мои глаза смотрели на ногу в ортезе, который вдруг показался не просто пластиком, а отражением всего, что со мной произошло — травмой, слухами, которые на меня обрушились.

В кармане куртки завибрировал телефон. На экране высветилось — София.

— Как ты? — простой вопрос, но в нем было столько тепла и поддержки, что у меня вновь предательски запершило в горле.

— Все хорошо, держусь.

— Держись крепче. И не вздумай поддаваться на все эти провокации, и верить этой ерунде. Они того не стоят.

— Я пытаюсь, но это сложно. Все постоянно смотрят, и Лекс везде лезет и все портит.

— Да и забей. Пусть смотрят. Им есть чему поучиться у тебя. А теперь послушай меня внимательно. Ты — сильнее всего этого дерьма. Ты — сильнее Лекса. Ты прошла через ад с травмой и не сломалась. И даже думать не смей о том, что какой-то зазнавшийся мажор сможет тебя уничтожить.

Я слушала ее молча, внимая каждому слову. Она была права. Я заново научилась ходить. И там, стоя в пустом зале, я чувствовала как танец все еще живет во мне. Разве это можно отнять лживыми сплетнями?

— Спасибо, Соф, правда. За то, что поддерживаешь меня. Наверное, ты единственный человек, который на моей стороне, помимо родителей.

— Не за что. Но поверь, не одна я на твоей стороне, просто большинство боятся, боятся осуждения, если покажут, что их мнение отличается от остальных. Но мне плевать на толпу, поэтому мы завтра идем в университет, и будем улыбаться всем этим идиотам. Договорились? А если Лекс, и его клоуны сунутся, мы устроим им такую истерику со спектаклем, что они пожалеют о том, что вообще связались с тобой.

Ее слова стали для меня якорем, который не дал мне утонуть в отчаянии. Я не одна. У меня есть подруга, которая верит в меня, и верит мне.

На следующее утро я проснулась с твердым решением. Страх никуда не делся, но поверх него легла стальная пластина воли, которую теперь нельзя было проломить. Я надела свой самый обычный, но уверенный вид — темные джинсы, простую водолазку, волосы убрала в высокий хвост. Я смотрела на свое отражение в зеркале и повторяла про себя: «Я — Лиза Светлова. Я — балерина. Моя правда — это моя сила, и никто ее у меня не отнимет».

Подруга ждала меня у входа в университет, как и договаривались. При виде меня, она широко улыбнулась.

— Идеальный вид, — оценивающе сказала она. — Ни тени сомнения. Готовься, принцесса, мы идем в логово жаб.

Мы зашли внутрь. И снова — шепотки, взгляды. Но на этот раз я смотрела всем в глаза. Я шла прямо, еще больше расправив плечи, с легкой, почти незаметной улыбкой на губах — той самой, сценической. Я смотрела не на студентов, а сквозь них, как будто смотрю в зал, а они лишь были безликой массой.

Мы с Софией громко смеялись, обсуждали какие-то проекты, создавая свое пространство — пространство уверенности, в которое не было доступа сплетням и злобе.

И это работало, те, кто смотрел на нас с ожиданием увидеть сломленность, отводили глаза. На одном из перерывов к нам подошла Катя.

— Лиза, слушай, я … я хотела извиниться, за то, что тогда сказала.

Я посмотрела на нее спокойным, отстраненным взглядом.

— Все в порядке, всем свойственно ошибаться.

Она лишь кивнула, и поспешила удалиться.

— Вот видишь, — тихо сказала София, — они все трусы. Нужно лишь показать, что ты не сломлена.

Лекс появился только ко второй паре. Я заметила его на перерыве, стоящего у подоконника, его взгляд был направлен в телефон, Витя первый увидел меня и ткнул его в бок. На лице Лекса тут же появился легкий оскал, пока я шла в их сторону, он не переставал пялиться на меня. Я остановилась у другого подоконника, молясь, чтобы эта парочка не надумала подойти ко мне. Но они, видимо, были совершенно другого мнения, и буквально через секунду эти двое оказались напротив меня.

Лекс засунул руки в карманы джинсов, его лицо было невозмутимым.

— Ну что, принцесса, — начал он своим привычным ядовитым тоном, — я смотрю, ты сегодня даже при параде. Готовилась к выходу на воображаемую сцену?

Я подняла глаза, голоса вокруг стали затихать. Я не спеша посмотрела на Лекса, не с ненавистью, не со страхом, а с тем, что, казалось, ранит его больше всего — с полным абсолютным безразличием. Мне вдруг стало скучно, знаете, это состояние, когда все вокруг надоело, и тебе совершенно плевать что происходит, как будто ты выпил пачку магния.

— Знаешь, Алекс, — сказала я спокойно, мой голос был тихим и ровным, но он прозвучал неожиданно громко в образовавшейся тишине. — Мне надоело.

Он приподнял бровь, изображая удивление.

— Надоело? Надоело что? Проигрывать?

— Нет, мне надоело тебя слушать. Мне надоело реагировать. Мне если честно, уже плевать на тебя и на твои жалкие выходки.

Его лицо на секунду исказилось. Видимо, он не ожидал такого ответа. Он ждал слез, оправданий, гнева, но явно не этого холодного, уставшего безразличия.

— Выходки? — он фыркнул, пытаясь вернуть себе уверенность. — Я просто показываю тебе реальное положение вещей. Ты здесь — никто.

— Возможно, — пожала я плечами, — как будто его слова были не более чем назойливым шумом. — Но ТВОЕ мнение на этот счет меня больше не интересует. Ты тратишь столько усилий, столько времени, столько фантазии, на что? Чтобы испортить мне день, оценку? Репутацию в этом месте, которое для меня никогда не будет самым важным в жизни? Учеба закончится, и я больше никогда сюда не вернусь.

Я сделала маленький шаг навстречу, глядя ему прямо в глаза.

— Ты так хочешь меня сломать? Так стараешься? Но смотри, я все еще здесь. Я стою перед тобой. И я буду стоять несмотря ни на что. Ты можешь продолжать свои детские игры, распускать слухи, пачкать меня словами… Делай что хочешь. Но знай — я на это больше не среагирую. С этого момента ты стал для меня скучным. Скучным и назойливым.

— Ты так думаешь? — прошипел он.

— Я не думаю, я знаю. — Ответила я с той самой легкой, сценической улыбкой, которая не достигала глаз. — Театр одного актера закончен. Продолжай играть и дальше, но один, нам с тобой не по пути.

Я повернулась, и быстро пошла прочь, чтобы не слышать того, что он ответит. Краем глаза я видела в каком шоке был Витя, как вздымалась грудь Лекса, когда я отвернулась, чтобы уйти, как сжались его кулаки, и как он хотел было ринуться за мной, но Витя его остановил.

Я шла мимо недоумевающих студентов, которые смотрели на меня с любопытством, некоторые с нескрываемой злобой. Но кто они такие, чтобы мне было до них дело, я даже имен их не знаю.

— Богиня, — выдохнула София, которая наблюдала за этой картиной со стаканчиками кофе в руках. Мы двинулись к выходу.

— Ты видела его лицо?

— Нет, — честно ответила я, — и видеть не хочу.

И это была чистая правда. Впервые за все время он перестал для меня существовать как угроза. Он стал просто парнем — одногруппником, которого можно и нужно игнорировать.

Пусть остается в своем мире грязи и сплетен. А мой мир был здесь, со мной. И в нем постепенно начинала играть музыка, к которой он не имел ни малейшего доступа.

Пары закончились, и я вышла из университета, вдохнув прохладный осенний воздух, и впервые залюбовалась окружающим меня миром. Я никогда особо не любила осень, из-за ее дождей, сырости, и тусклости, но сегодня все краски стали ярче. В воздухе пахло не пылью, а свежестью, растения приобрели насыщенные, яркие цвета. Красные, бардовые листья на деревьях, казались бархатом, а опавшие желтые были похожи на стайку золотых птиц, присевших отдохнуть. Вот ветерок снова подхватил их и закружил в своем танце, плавно опуская на землю.

Но мое настроение вмиг испортилось, как только я увидела его — Лекса. Снова, снова он. Он стоял у своей машины, и держал в руках небольшую коробочку, перевязанную шелковой лентой.

Я попыталась свернуть в сторону, но он, заметив меня, уже шел навстречу.

— Принцесса, постой!

Я замерла. Что еще? Что он придумал на этот раз?

— Я подумал, — начал он, и его голос показался мне даже слишком мягким, что насторожило еще больше, — и понял, что перегнул палку, что донимал тебя. Как то не по-мужски. — Он протянул мне коробку. — Знак примирения. Держи.

Я молча смотрела на него, но не брала.

— Возьми, — его голос снова приобрел металлические нотки. — Я не люблю, когда мне отказывают, тем более, что пришлось ехать черт знает куда, чтобы это купить.

Я медленно взяла коробку.

— Открывай, — приказал он мягче.

Мои пальцы чуть дрогнули, когда я развязывала ленту. Сняв крышку, я увидела…

Внутри, на мягкой, белой ткани лежали пуанты. Идеальные, новые, от дорогой фирмы, о таких мечтает каждая балерина. Мое сердце на мгновение екнуло от старой, забытой привычки — восторга перед новыми пуантами.

Я, почти что, готова была на долю секунды поверить в его искренность, как мой взгляд упал на правый пуант.

К его носку была искусно, почти ювелирно прикреплена маленькая фарфоровая балерина. У куклы была изящно поднята нога в красивой позе, но… щиколотка была сломана. Не просто отломлена, а вывернута под неестественным углом.

Воздух вырвался из моих легких. Я не слышала больше шума улицы, не видела лица Лекса, перед глазами был образ поломанной куклы. Лекс изобразил меня, он оскорбил не словами, а показал меня в реальности.

Я стояла, сжимая челюсть, я не плакала, не кричала, я смотрела на куклу и ко мне возвращалась почти что утихнувшая боль.

— Нравится? — тихо спросил он, наслаждаясь моей реакцией. — Я подумал, что такой подарок будет в самый раз, милая игрушка, правда?

Я не ответила, я не могла ничего ответить. Как человек может быть настолько жесток?

Я развернулась, и, не выпуская коробки из рук пошла прочь. Моя походка снова хромала, я не видела дороги, просто шла. Из транса меня вывел звук автомобильного сигнала, оказывается, я прошла мимо машины с водителем. Я села на заднее сиденье, коробка упала рядом, я не смотрела в ее сторону, но в окне, словно запертая в пространстве в прозрачном стекле, для меня танцевала хромая балерина.

Пятница подходила к концу, и этот день был бы для меня почти проигран, если бы я не сделал ход с поломанной куклой.

Атмосфера в моей квартире давила на барабанные перепонки. Я стоял у панорамного окна, сжимая в руках бокал с алкоголем, но не пил. Просто сжимал, чувствуя, как холодное стекло приятно остужает ладонь. За окном ночной город сиял миллионами огней, такой безразличный и холодный. Прямо как она — Лиза.

«Мне плевать на тебя и твои жалкие выходки».

«Ты стал для меня скучным. Скучным и назойливым».

Эти ее слова, произнесенные ровным голосом, жгли сильнее, чем любая истерика или оскорбление. Она смотрела на меня так, будто я был каким-то случайным пятном на асфальте, на которое неприятно наступать, и которое уже не способно испачкать обувь. Холодное, тотальное, унизительное.

Я был уверен, что она переживет и сломанную куклу, которую я ей подарил, даже много времени не понадобиться. Еще и эта ее подруга дает ей дополнительные силы в виде поддержки.

Я со злобой швырнул бокал в горящий камин. Хруст разбитого стекла прозвучал слабо и не принес облегчения. Адреналин, который всегда был моим верным союзником, теперь ядовитой пеной клокотал внутри, не находя выхода. Я привык к слезам, страху, к злости. Я умел работать с этим, направлять это, как оружие. Но как бороться с тем, кто борет тебя … ничем… абсолютно ничем, она не делает ничего, не плачет, не убегает. Она стоит и смотрит, и постепенно, она перестает меня замечать.

Витя, сидевший на диване, нервно поежился.

— Лекс, чувак, успокойся. Она дура…

— Замолчи, — я не повысил голос, но он тут же затих, почувствовав опасность. — Она не дура. В этом вся проблема.

Она оказалась крепче, чем я думал. Гораздо крепче. Сплетни, унижения — все, что легко ломало других, с ней не работало. Ее броня была выкована из чего-то другого. Из этого проклятого балета, из годовой боли, из того самого «духа». Я все это знал, я изучил ее, ее жизнь до травмы. Я изучал ее как противника перед решающим заплывом. Но знать — одно, а столкнуться — другое.

Она выводила меня из игры, просто напрочь отказываясь играть. И это было гениально и невыносимо.

Мне нужен был новый подход. Более точный. Более жестокий. Нужно было искать не на броне, а найти ее стык. То самое место, куда один удар будет равен сотне.

Я прошелся по комнате, мои шаги эхом отдавались в тишине.

— Слухи не сработали, — констатировал я вслух, обращаясь к самому себе. — Вернее сработали, но не сломали. Они сделали ее лишь сильнее в глазах некоторых. Перед ней извинялись, и эта рыжая стерва вечно лезет со своей защитой.

— Может, физически как-то? — тупо предложил Витя. — Нога же больная…

Я резко обернулся к нему.

— Ты идиот? Чтоб меня вышвырнули из универа еще и посадили вдобавок? Она не будет молчать. Нет. Это должно быть тоньше. Чище. Больнее.

Я снова подошел к окну. Часы показывали час ночи, но спать не хотелось. Мне нужно было ударить по тому, что для нее свято. Не по ее репутации здесь, в этом болоте, на которое ей было наплевать. А по тому, единственному месту, куда она действительно хочет вернуться. По ее балету. Я должен довести ее до того, что сама мысль о том, что мы учимся в одном месте, будет ей невыносима.

В голове, как вспышка возник план. Грязный, рискованный, но идеально точный.

— Витя, у тебя же есть знакомый, который снимает всякие репортажи для желтых пабликов? Тот, что делал материал про наших пацанов с допингом?

— А? Да, Славка. Но тот материл мы же тогда замяли.

— Именно. И он нам должен. Он бы сейчас не дышал, если бы узнали, что делал он. Найди его. Скажи, что есть интересная тема. Не про нее. Пока что.

Я повернулся, и на моем лице впервые за этот вечер появилась улыбка. Не Насмешливая, а холодная, хищная.

— Она думает, что ее балетный мир — это нечто неприкосновенное. Что он находится за пределами досягаемости таких, как я. Она ошибается, нет ничего святого, Витя. Все можно испачкать. Нужно лишь знать, куда лить грязь.

Я подошел к столу и взял телефон. Я знал, что мне нужно сделать. Это был риск. Если бы отец узнал, но азарт превышал. Чувство, что я снова беру контроль в свои руки было опьяняющим.

— Мы не будем трогать ее здесь. Мы ударим по тому, ради чего она живет. По ее академии. Это война уже не на жизнь.

Я видел, как Вите стало не по себе.

— Лекс, это же… Это уже серьезно. Там ее преподаватели, ее …

— Ее все, что у нее есть, — закончил я за него. — Именно. Мы создадим историю. Не про нее саму, а про ее академию, в которой царит атмосфера … скажем так нездорового отношения к деньгам. Как балерин продвигают не за талант, как ради главной роли платят деньги, не замечая травм. И в качестве подтверждения будут намеки, анонимные источники … и ее имя, упомянутое в этом контексте.

Витя присвистнул.

— Блин, это же..

— Это война, — холодно отчеканил я. — А на войне все средства хороши. Ее тренерша, эта Ольга Белова, что о ней известно?

— Ну, я слышал, она строгая, старая школа.

— Идеально. Люди всегда готовы поверить в то, что за строгим фасадом скрывается что-то грязное. Мы не будем утверждать ничего прямо. Мы просто посеем семя сомнения. В академии, среди родителей. И когда этот грязный ручеек дойдет до ее ушей, — я сделал паузу, наслаждаясь мысленным образом ее лица, — вот тогда она поймет, что я могу дотянуться до того, что ей дорого. Я могу осквернить ее святыню.

Я снова посмотрел на город. Теперь он казался не унылым, а полным возможностей. Моим игровым полем.

— Она думает, что я скучный? Хорошо, я покажу ей, каким веселым могу быть. Я покажу, какой разрушительной может быть моя назойливость. Она хочет, чтобы я оставил ее в покое? Она получит столько моего внимания, что ей захочется сбежать с этой планеты.

Я обернулся к Вите, в глазах горел азарт.

— Встреча со Славкой завтра. И скажи ему, что бюджет неограничен. Я хочу, чтобы материал вышел в самых раскрученных пабликах. Пусть все узнают, из какой грязи сделан ее мир.

Она отвергает меня? Что ж, я стану для нее стихийным бедствием. И с природой, как известно, не спорят. Ее либо переживают, либо погибают. Посмотрим, на что годится ее дух.

Суббота. Вместо того, чтобы гонять на машине или валяться в кровати, я сидел в душном кафе, где пахло пережаренным маслом и пылью. Витя нервно барабанил пальцами по столу. Я допивал свой кофе — отвратительную бурду, но это не имело значения, мне нужно было хоть что-нибудь, дабы проснуться.

Дверь открылась, задев противно звенящий колокольчик, и впустив клубок холодного воздуха. В проеме появился долговязый тип в слегка потрепанной куртке. Славка. Его маленькие, бегающие глазки и вечная ухмылка вызывали у меня долю отвращения, но я понимал, что именно такие люди были полезны.

— Ну, здарова, пацаны. Говорите, темка есть? — Он плюхнулся на стул, и заказал кофе у подошедшей официантки.

— Есть, — я отодвинул чашку. — Но это не просто темка. Это работа. Чистая, точная, и без следов.

Славка усмехнулся, оглядывая меня с прищуром.

— Для тебя все серьезно. Кого будем хоронить?

— Никого. Мы будем создавать новую реальность, — я положил перед ним конверт, который он тут же спрятал. — Речь пойдет о балетной академии. Но не о простых скандалах. О деньгах.

Он заинтересованно приподнял бровь.

— Деньгах?

— Именно. Твоя задача — красиво упаковать историю о том, что академия, в которой преподает Ольга Белова — это не храм искусства, а самый что ни на есть прибыльный бизнес, построенный на костях учеников. Система, где главное — не талант, а толщина кошелька родителей.

Я видел, как в глазах Славки загорелся азарт. Это была его стихия.

— Раскрути историю, — продолжил я, — что место «первой солистки» в любом спектакле можно купить. Что педагоги за взятки не замечают травм у перспективных учеников, выживая из них все соки, пока те не сломаются окончательно. Что дорогие подарки руководству — это неотъемлемая часть учебного процесса.

Славка задумался, водя указательным пальцем по подбородку.

— А доказательства? Хоть что-то.

— Доказательства будут, — я усмехнулся. — Анонимные родители, которые пожертвовали крупные суммы на развитие академии перед важными отборами. Слухи о дорогих подарках этой Беловой от благодарных семей. И самое главное — идеальный пример — Лиза Светлова.

Он уставился на меня.

— Это та, которая получила травму? Причем тут она?

— Именно ее травма — это результат системы. Ее годами гоняла на износ, потому, что ее родители достаточно состоятельные люди, вкладывающие в академию неплохие деньги. Педагоги закрывали глаза на ее усталость и боль, лишь бы она продолжала танцевать и приносить прибыль и славу. А когда она сломалась, ее просто списали. Выбросили, как ненужный материал, потому, что нашлась следующая «звездочка» с большим кошельком.

Я видел, как мысль засела у него в голове. Это была идеальная история. Грязная, но правдоподобная.

— Сделаешь несколько мутных фото, где ее родители якобы заходят в кабинет к Беловой, используй фотошоп, только грамотно. Подберешь цитаты «бывших сотрудников» о том, как деньги решают все. И главное — покажешь, как ломают детей ради прибыли. Это же не клевета, — я улыбнулся, — это взгляд изнутри.

Славка потер руки в предвкушении.

— Через три дня материал будет в топе. С интригой, как ты любишь.

— И чтобы имя Светловой звучало не как жертва системы, а как ее продукт. Понял? Она — идеальный пример того, во что превращается искусство, когда на него смотрят только через призму денег.

— А зачем тебе это? — Славка с любопытством посмотрел на меня. — Она тебя кинула?

Меня передернуло. Его тон был слишком панибратским.

— Тебя это не должно волновать. Ты делаешь работу. Первую часть оплаты ты получил, вторую — после результата. И помни, — я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в них всю свою угрозу, — я никогда здесь не был. Это твоя инициатива. Твое журналистское расследование. Если где-то прозвучит мое имя …Ты же помнишь историю с допингом? Так вот я ее расширю, и направлю на тебя.

Славка чуть побледнел.

— Да брось, Лекс, мы же свои люди. Все будет чисто, сделаю все красиво.

Парень поднялся, кивнул Вите, и вышел из кафе.

— Блин, Лекс, я не знаю … Это жесть, даже для тебя. Это может ее добить.

— В этом и есть смысл, гений, — внутри все пылало от предвкушения. — Она решила, что я безобиден. Что ее балетный мирок — это неприступная крепость. Я просто покажу ей, что крепости тоже могут пасть.

Мы вышли на улицу. Воздух был холодным и колючим. Идеальная погода для начала конца.

Она думала, что игнорируя меня ей победить? Она и представить не могла, что такое ее поведение станет для меня зеленым светом. Раз она не хочет играть по мелким правилам, перейдем к чему-то более серьезному.

Три дня, через три дня ее мир будет перепачкан грязью, и это она уже не сможет игнорировать. Я это гарантирую.

Утро начиналось как обычно. Солнечный свет заливал мою комнату, пуская по полу солнечных зайчиков, и на дуще было почти спокойно после недавнего разговора с Софией. Она посоветовала выкинуть или сжечь неожиданный подарок Лекса, но что-то меня останавливало, не могла я просто так взять и выкинуть новые пуанты, это было выше моих сил. Даже мои старые и потрепанные всегда выбрасывала мама, потому что, каждая пара была для меня чем-то особенным, напоминанием о моих трудах, усилиях и росте. Поэтому, если бы не моя родительница, наша кладовая была бы забита ими доверху.

Моя рука машинально потянулась к телефону: мой утренний ритуал, просматривать новости, связанные с балетом, кто, где выступает, какие солисты, расписание выступлений и так далее.

Заголовок, написанный огромными буквами привлек мое внимание, и, прочитав его, мой мир рухнул, снова.

«БАЛЕТНЫЙ КОНВЕЙЕР: КАК ЛОМАЮТ ДЕТЕЙ РАДИ СЛАВЫ И ДЕНЕГ. ПЛАТФОРМА ДЛЯ ПУАНТОВ: СКАНДАЛЫ С УЧАСТИЕМ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ БЕЛОВОЙ. КУПЛЕННЫЕ ПАРТИИ: ТРАВМЫ, КАК ЦЕНА УСПЕХА».

Сердце замерло, а потом лихорадочно забилось с удвоенной силой. Дрожащими пальцами я открыла первую статью. Текст пестрил грязными намеками, вырванными из контекста цитатами «анонимных источников», размытыми фотографиями людей, похожих на моих родителей, выходящих из кабинета Ольги Викторовны. Но самое ужасное было в центре.

«…Ярким примером системы стал случай юной, подающей большие надежды балерины Лизы С., чьи родители годами спонсировали академию. Педагоги, получая щедрые «пожертвования», закрывали глаза на переутомление и хронические боли ученицы, выжимая из нее все соки ради престижа учебного заведения. Результат не заставил себя ждать — тяжелейшая травма, поставившая крест на пике карьеры юной звезды. Как сообщают наши источники, после того как Л.С. перестала быть «полезным активом», ее фактически выбросили за борт, найдя новую, более платежеспособную «жертву системы»…»

Я не могла дышать, воздух перестал поступать в легкие. Комната поплыла перед глазами. Это была не просто ложь. Это было кощунство. Они превратили мою жизнь, каждую слезу, каждую каплю пота, каждое преодоление боли — в грязную историю о деньгах. Они осквернили все, что у меня было святого, вдобавок втянув в эту грязь самого лучшего тренера — Ольгу.

«…Закрывали глаза на боль…» — я ведь сама скрывала эту слабость, боясь пропустить хоть одну тренировку!

«…Спонсировали академию…» — да, мои родители помогали, как и многие другие, но это НИКОГДА не влияло на мое положение в классе.

«…Выбросили за борт…» — а как же Ольга Белова, которая до сих пор ждет моего возвращения, которая дала мне ключи от зала, и разрешила приходить туда в любое время?

По щекам потекли горячие слезы, но это были не слезы обиды, а слезы ярости, бессильной и всепоглощающей. Руки дрожали так, что я едва удерживала телефон.

Кто?..Кто посмел?..

И тут меня осенило, осознание ворвалось потоком чего-то страшного. Лекс. Это его почерк. Грязный, точный удар в самое больное место. Он не просто хотел опозорить и оклеветать, он хотел отнять у меня последнее прибежище.

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла мама, бледная как полотно, сжимая в руках планшет.

— Лиза, детка, — ее голос дрожал. — Ты уже увидела? Это… это какой-то ужас.

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на нее с полными слез глазами. В ее взгляде я видела не только шок и гнев, но и что-то еще, стыд, боль?

— Мама… — прохрипела я. — Ты же знаешь… это неправда.

— Конечно, знаю! — она подошла ко мне и села на кровать рядом, обняв. — Мы уже звоним юристам. Это полная чушь и клевета. Но, детка … Ольга, ей уже звонят родители других учеников в панике и непонимании.

Телефон в моей руке завибрировал. София.

Я смахнула слезы, и взяла трубку.

— Я видела, — выдохнула я, прежде, чем она успела что-то сказать.

— Лиза! Это капец … — в голосе подруги была редкая для нее растерянность. — Эта новость везде. Во всех пабликах. Это, это уже не сплетни в университете. Это на всеобщее внимание.

Я закрыла глаза. «Всеобщее внимание». Моя боль, моя трагедия, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ. Лекс решил, что у него есть право распоряжаться моей жизнью.

— Лиза, ты здесь? Дыши. Просто дыши.

— Я не знаю, что делать, — призналась я, мой голос сломался. Вся моя приобретенная недавно уверенность испарилась, оставив после себя ледяной ужас, и чувство полной беззащитности.

— Ничего не делай, сиди дома. И не вздумай лезть в интернет. Мы с тобой, ясно? Мы это переживем.

Я положила трубку, и сидела, прижавшись к маме, слушай, как папа в соседней комнате громко и гневно разговаривал с кем-то по телефону, видимо с адвокатом.

Но все эти действия казались бесполезными. Можно было засудить паблики, заставить написать опровержение. Но можно ли было заставить людей разувериться в уже увиденной лжи, которую они проглотили? Можно ли было стереть из памяти каждого, кто увидел, заголовки?

Лекс добился своего. Он вломился в мой мир с такой силой, с такой жестокостью, против которой у меня не было защиты. Он не просто хотел, чтобы мне было больно. Он хотел уничтожить фундамент, на котором я пыталась построить новую жизнь.

И самое страшное было то, что у него это прекрасно получалось.

Два невыносимых дня я провела в стенах своей комнаты, в состоянии, близкому к отчаянию. Я почти ничего не ела, мой организм ослаб, и просто изнывал от желания испариться. Но, как сказала мне психолог на одной из сессий, ты должна дать себе несколько дней на страдания, затем встать и идти дальше. Именно так я и сделала сейчас. Я отключила телефон, и не отвечала никому, даже Софии. В эти два дня мир сузился до четырех стен моей комнаты и бесконечному прокручиванию в голове тех ужасных заголовков с текстом под ними. Но вскоре, гнев начал вытеснять отчаяние, превращая его в нечто твердое и холодное, словно замерзала вода, превращаясь в огромный кусок льда.

На третье утро я проснулась с одним четким решением. Я не могла больше сидеть и ждать пока все как-то само решится. Не могла позволить ему думать, что он победил, что я сломлена, что я буду продолжать плакать и прятаться. Включив телефон, я написала Софии, что приду в университет.

Мама, увидев меня утром, собирающуюся, удивилась, и попыталась меня остановить.

— Лиза, детка, может не стоит. Сейчас не время. Давай разберемся с юристами…

— Нет, мама, — мой голос прозвучал непривычно твердо. — Сейчас именно то самое время. Пожалуйста, не отговаривай меня.

Мама попыталась еще что-то возразить, но я больше не слушала, и вышла из дома с таким чувством, будто шла на смертную казнь, а не на пары. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей груди.

Университет встретил меня непривычной гробовой тишиной, которая разрывалась на части приглушенными шепотами. На меня смотрели абсолютно все. Не с любопытством, даже не с осуждением, а с каким-то диким, животным интересом. Я стала героиней скандального шоу, и все ждали его продолжения.

Я шла по коридору, не замечая лиц, и глядя прямо перед собой. Мне было нужно лишь одно, найти его. Только его.

И я нашла. В холле, у столовой, как всегда в окружении своей банды. Он стоял, непринужденно оперевшись о стену, с безразличным видом листая что-то в телефоне, и изредка поддакивая друзьям. Возможно, он перечитывал те самые статьи и упивался своей победой.

Я остановилась в паре метров от него. Воздух вокруг нас словно сгустился и вот-вот готов был вспыхнуть, и все разговоры вокруг моментально затихли.

— Волков, — произнесла я специально по фамилии. Голос не дрогнул.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Он лишь легко, презрительно усмехнулся.

— А, принцесса. Выбралась, наконец, из своего замка? Увидела, что о тебе пишут? Довольно интересное чтиво, не находишь?

— Это ты, — выдохнула я, не обращая внимания на его слова. Каждый слог был отточен, как лезвие. — Это твоих рук дело.

Он притворно-недоуменно приподнял бровь, оглядев свою свиту.

— Я? Что я по-твоему сделал?

— Ты кого-то нанял. Ты придумал эту грязную ложь про академию. Про моих родителей. Про преподавателя. Про меня.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Казалось, никто даже не дышал.

Лекс оттолкнулся от стены и сделал один шаг ко мне. Его лицо было маской холодного безразличия.

— Светлова, у тебя, видимо, паранойя. Ты действительно думаешь, что ты настолько важная персона, чтобы я тратил на тебя свое время и платил кому-то деньги? — он усмехнулся. — Ты просто неудачница, которая не смогла удержаться в балете, и теперь ищешь везде виноватых. Если про твою академию пишут журналисты, значит она сама и виновата, а ты просто стала жертвой обстоятельств.

Я чувствовала, как волна бешенства поднимается от кончиков пальцев. Лекс стоял и лгал. Лгал так спокойно, так уверенно, глядя мне прямо в глаза.

— Ты врешь! — мой голос сорвался, и прокатился эхом по коридору. — Ты сделал это, потому, что я не поддавалась на твои игры. Потому, что ты не смог запугать меня здесь, вот и полез в мое прошлое, чтобы осквернить его! Ты просто трус! Ты бьешь ниже пояса, потому, что по-другому не умеешь.

Его глаза сузились. Маска на мгновение сползла, и я увидела в них вспышку настоящей, неприкрытой злобы. Но он тут же взял себя в руки.

— Очень драматично, — он снова усмехнулся, поворачиваясь к своим друзьям. — Слышите? Я — злой гений, который управляет СМИ. Может, я еще погоду делаю? — Его свита захихикала.

— Ты знаешь, что это все неправда! — выкрикнула я, чувствуя, как начинают подступать слезы, но я изо всех сил сдерживала их. — Ты знаешь, каким трудом все это дается! А ты … ты просто превратил это в грязь …

Он развернулся ко мне, и его лицо снова стало серьезным, почти жалостливым, от чего мне стало еще хуже.

— Послушай, Светлова, — сказал он с притворным участием. — Я понимаю, тебе тяжело. Ты пережила травму, твоя карьера сползла на нет. Но сходить с ума и видеть врага в каждом углу — это не выход. Ты нуждаешься в профессиональной помощи. Может, обратишься к психологу?

Это стало последней каплей. Он не просто отрицал свою вину, он делал из меня сумасшедшую. Унижал мою боль.

Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на него. На этого красивого уверенного в себе парня, который за считанные дни разрушил все, что у меня оставалось. И сейчас, он просто стоял и улыбался.

Он выиграл этот раунд. Публично, на глазах у всех. Он выставил меня истеричкой, которая бросается с обвинениями на пустом месте.

Я больше не могла здесь находится. Я чувствовала, что еще секунда — и я либо расплачусь, либо брошусь на него с кулаками. Второй вариант мне нравился больше.

Сделав усилие, я развернулась, и пошла прочь. Спина была прямой, походка — твердой, как меня учили. Но внутри все было разбито.

Его тихий, насмешливый голос догнал меня:

— Береги ножку, принцесса! И голову тоже.

Хохот, который раздался у меня за спиной, стал последним гвоздем в крышку моего гроба. На выходе из университета, меня догнала София.

— Лиза! — она схватила меня за руку, тяжело дыша. — Фух, еле догнала. Что он сказал тебе? В любом случае, не слушай его, он опустился ниже дна. Твоя правда — это самое важное. Слышишь?

— Соф, я, я сейчас не в настроении. Хочу домой, пожалуйста, давай потом поговорим. Я тебе обязательно напишу.

Я понимала, что София хочет меня поддержать и помочь, но сейчас я была не в том состоянии, чтобы принимать это.

— Хорошо. Только обязательно напиши.

Я кивнула.

Порывистый ветер пробирался под куртку, под кожу, обжигая холодом, но я ничего не чувствовала. Холод был ничем, по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Каждая моя клеточка разрывалась на противоречивые чувства. Я не могла позволить себе сломаться в очередной раз, но стержень внутри меня треснул.

Лекс не просто победил, сейчас он уничтожил меня, и самое противное было то, что все это видели.

Мы вломились в наш клуб, как ураган. Я, Витя и парочка других знакомых. В нем был полумрак, основной свет исходил от индивидуальных ламп на столе, подсветки за барной стойкой, и бра на стенах. Здесь пахло пафосом и роскошью: полированные темные деревянные столы, диваны из кожи, мраморная отделка. Почти все столики были заняты, но наш, оставался нетронутым. Вокруг гремела музыка, звенели стаканы, девчонки с соседних столиков бросали на нас заинтересованные и кокетливые взгляды. Идеальная обстановка, чтобы отпраздновать маленькую, но убедительную победу.

— За Лекса! — Витя поднял свой стакан, его лицо от выпитого алкоголя уже раскраснелось. — Который в очередной раз доказал, что нет таких крепостей, которые он не смог бы взять.

— И нет таких балерин, которых он не смог бы сломать. — Добавил кто-то из свиты.

Мы пили. Алкоголь обжигал горло, но сегодня его вкус был особенно сладок. Победа. Чистая, безоговорочная. Я видел ее глаза в том коридоре. Это была не просто злость. Это было ее крушение. Полное и окончательное. Я вломился в ее последний бастион и сровнял его с землей, оставалось только немного подождать до ее решения уйти. Она стояла там, дрожащая и униженная, и все вокруг видели ее истерику и мое спокойное превосходство.

— Она вообще не понимает, с кем связалась, — хмыкнул я. — Думала, что ее высокомерие и ледяной взгляд что-то значат. В реальном мире все решает сила.

— Абсолютно, поддержал Витя. — Ты ее просто в пыль стер. Эти статьи… это же гениально. Ее же собственная жизнь стала оружием против нее самой.

Мы продолжали пить, смеяться, я принимал поздравления, как полководец после выигранной битвы. Все было так, как я любил. Под моим контролем, в моей власти, в моем признании.

Но к третьему раунду что-то пошло не так. Шум в клубе стал казаться слишком громким, противным, смех — натянутым. В голову внезапно полезли странные мысли.

«Ты — трус! Ты бьешь ниже пояса!»

Ее голос звучал в моей голове, сорванный, полный слез и ненависти, он вдруг прорвался сквозь грохот музыки. Я отмахнулся от этого наваждения, как от надоедливой мухи. Выпил еще и еще. Но образ ее лица, искаженного болью, никуда не исчезал. Эти глаза … В них было не только отчаяние. В них была какая-то дьявольская правота.

— Лекс, ты чего приуныл? — хлопнул меня по плечу Витя. — Девок смотреть будем? Вон, пара симпатичных.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Две худенькие блондинки тоже посматривали в нашу сторону. Одна из них приподняла свой бокал в знак приветствия. Я улыбнулся в ответ, но почему-то снова подумал о ней. О ее осанке. О той утонченности, которую не скрыть даже джинсами и обычной футболкой.

— Не, — буркнул я, — как-то не в настроении сейчас.

Я допил свой стакан и поднялся чуть пошатываясь.

— Все, я пошел.

— Что так рано? — удивились ребята.

— Устал, — соврал я.

На улице было холодно. Я сел в машину, но не завел ее сразу, открыл окно и впустил свежий воздух, давая себе немного времени протрезветь. Не первый раз я водил машину в таком состоянии, и мне было плевать, если тормозили, даешь круглую сумму и едешь дальше.

Холод быстро пробрался под одежду, окно плавно поползло вверх. Я просто сидел, и смотрел на свое отражение в темном стекле. И в нем видел ее. Стоящую в коридоре. Такую маленькую, но не сломленную. Да. Я унизил ее, но … не сломал. В ее глазах, скрывающих подступающие слезы, все еще горел тот самый огонь. Тот самый дух, против которого оказались бессильны все мои удары.

Я рванул с места, пытаясь заглушить мысли ревом двигателя. Мне надо было домой. Просто домой. В последнее время я все чаще оставался в своей личной квартире, и подумывал перебраться туда насовсем. Когда я оставался в доме родителей, то мы практически не пересекались, отец лишь изредка заводил со мной диалоги про бизнес и будущее. Больше его ничего не интересовало. И меня это вполне устраивало. Мать в последнее время стала все чаще пропадать, разъезжая по разным странам с мастер-классами по продвижению бизнеса.

Добрался на автопилоте. Войдя в свою пустую, холодную квартиру, я скинул куртку и упал на диван. Голова гудела, в висках стучало. Я закрыл глаза, надеясь на темноту и забвение.

Но они ждали меня там.

Ее глаза. Сначала холодные и безразличные, когда она сказала, что я стал для нее скучным, потом — полные ярости и боли сегодня в универе.

«Ты превратил это в грязь!»

Я встал, прошелся по комнате. Заварил кофе, хотя был пьян и время было за полночь. Но надо было чем-то занять себя, чтобы не думать.

Но это не помогало. Ее образ въелся в мозг, как навязчивая мелодия. Я вспомнил, как она смотрела на сцену в театре. Как горела. Как была жива в тот момент, как никогда. И что я сделал? Я взял и плюнул на этот огонь. Затоптал его грязью.

Я подошел к барной стойке, и следом за выпитым кофе налил виски, уже не для веселья, а чтобы заткнуть внутреннюю тревогу, что сжирала меня. Рука дрожала, наливая жидкость.

«Сильный человек, — с горькой усмешкой подумал я. — Сломал девчонку с больной ногой. Каков герой».

И тут до меня дошла простая, но ужасная мысль. Я проиграл.

Да, я выиграл эту битву. Унизил ее публично, на всеобщее обозрение, осквернил ее святыню. Но в этой войне, которую сам же и начал, я проиграл. Потому, что она, даже униженная и опозоренная, оставалась собой. А я, я стал тем, кого она видела. Грязным, жестоким трусом, который бьет ниже пояса.

И этот образ, образ ее полных презрения глаз, будет преследовать меня теперь всегда. Даже когда все забудут про эти статьи. Даже когда она сама перевернет эту страницу.

Я сделал последний глоток виски и швырнул бокал в стену. Стекло разлетелось на сотни осколков, но это не принесло облегчения. Только добавило хлама в и без того достаточно пустую квартиру.

Я остался один. С пьяной головой, с непонятно гудящим сердцем и с ее глазами, которые смотрели на меня из темноты и видели насквозь. Видели ту пустоту, которую я пытался заполнить ее страданиями.

И самое ужасное было то, что впервые за долгое время я чувствовал себя не победителем, а полным ничтожеством.

В университете я не появлялась уже несколько дней с момента выхода статьи, родителям пришлось звонить и объяснять сложившуюся ситуацию, благо, я успела закрыть все хвосты, которые обещала преподавателям, поэтому проблем с учебой пока что возникнуть не должно. Когда все немного успокоились и начали мыслить и рассуждать без нервов, процесс по развязыванию узла данной ситуации пошел куда проще и быстрее. Как бы Лекс не старался затянуть его, правда была на нашей стороне.

Мы направились прямиков в академию, нужно было решать этот вопрос именно там.

Кабинет Ольги Беловой — моей преподавательницы всегда пах старыми книгами, кофе и едва уловимый ароматом канифоли, который просачивался даже сюда из залов. Но сегодня воздух был густым и тяжелым, наполненным не запахами, а напряжением.

Мы сидели напротив ее стола: я, мама, папа и наш адвокат, Сергей Петрович, невозмутимый мужчина в строгом костюме. Он не раз консультировал отца по важным вопросам, поэтому наша семья ему доверяла. Ольга Белова выглядела постаревшей на десять лет. На ее обычно строгом и собранном лице читалась усталость и подавленная ярость. Перед ней на столе был открыт ноутбук с той самой статьей.

— Ольга, — начал папа, — его голос был спокоен, но в нем слышались нотки стали. — Мы понимаем, какой удар нанесен по репутации академии и по вам в том числе. Это и для нас было огромной неожиданностью.

— Удар? — она горько усмехнулась. — Это не удар, Михаил. Это попытка унижения. Мне уже звонят родители половины учеников. Спрашивают, правда ли, что мы… «бизнес на костях». — Она с отвращением выдохнула эти слова.

Я сидела и молчала, сжимая руки на коленях. Стыд и чувство вины душили меня. Из-за меня, из-за моего конфликта с этим уродом, под удар попала она и дело всей ее жизни.

— Мы подготовили официальное опровержение, — взял слово Сергей Петрович, положив на стол папку с документами. — Юридически безупречное. Мы подадим в суд на паблики за клевету. Но для общественного мнения нужен не только суд. Нужен ваш голос.

Ольга Белова посмотрела на меня. Ее взгляд был не осуждающим, а усталым и печальным.

— Лиза. Эта история… про давление и игнорирование травм. Ты же знаешь, что это ложь.

Я почувствовала, как мое горло сжалось в спазме.

— Конечно, знаю, — прошептала я. — Я никогда … Я сама скрывала усталость, лишь бы не пропускать тренировки. Вы всегда спрашивали меня о моем состоянии. Всегда.

— Я знала про твою усталость, — мягко сказала она, — но я так же знала и про твой огонь. Твое желание танцевать любой ценой. Остановить тебя было все равно, что попытаться руками остановить реку. — Она перевела взгляд на моих родителей. — И ваша поддержка, ваши пожертвования, они всегда были в помощь академии, а не платой за партии и расходами на дорогие подарки. Как бы грубо это не прозвучало, но я никогда бы не поставила Лизу солисткой, если бы она того не заслуживала. Ее труд и талант — вот что вело ее всегда на сцену и лидерство.

Мама тихо выдохнула, и я увидела, как с ее плеч спадает камень вины, который, я знала, она тоже несла все эти дни.

— Значит, вы готовы дать публичное опровержение? — уточнил адвокат.

Ольга выпрямилась в кресле. В ее глазах вспыхнул тот самый знакомый огонь, который я видела на репетициях.

— Не просто готова. Я обязана это сделать. Не ради себя, ради Лизы, ради других учеников, ради чести балета. — Она с силой стукнула ладонью по столу. — Они посмели превратить наше искусство, наш труд, в грязные сплетни! Они посмели назвать священный долг педагога — бизнесом! Нет, этому не бывать!

Она взяла со стола лист бумаги — черновик опровержения, которое подготовил адвокат.

— Но мы сделаем не простое сухое опровержение. Мы сделаем интервью. Я расскажу все. Как все утроено на самом деле. О труде детей, о дисциплине, о любви к искусству, и о том, — ее взгляд снова остановился на мне, — как больно, когда чью-то боль и мечту используют как оружие.

В ее голосе прозвучала такая сила и уверенность, что моя собственная подавленность начала отступать, уступая место слабому, но теплому огоньку надежды.

— И я приведу тебя в пример, Лиза, — сказала она прямо. — Как пример силы духа. Как пример ученицы, которая, несмотря на тяжелейшую травму, продолжает бороться и верить в балет. Мы превратим эту ложь в почву, в почву для правды.

Когда мы вышли из кабинета, я впервые за несколько дней смогла вдохнуть полной грудью. Да, скандал не исчез, но мы не бежали и не прятались от него. Мы были готовы дать бой. И наш главный союзник в этом бою была не просто тренер, а человек, чье слово в мире балета значило очень многое.

Ольга проводила нас до выхода. На прощание она положила руку мне на плечо.

— Твое место у станка все еще ждет тебя, Лиза. И никто, никакие грязные сплетни и статьи не смогут это изменить. Помни это.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.

По дороге домой в машине царило молчание, но оно было уже не гнетущим, а сосредоточенным.

— Она великая женщина, — тихо сказала мама.

— Да, — согласился папа. — И мы выиграем это дело.

Я смотрела в окно на мелькающие огни. Лекс хотел разрушить мой мир. Но он не учел один очень важный момент — в этом мире у меня есть люди, которые готовы и будут за него бороться. И их вера была тем щитом, который начинал отражать его удары.

Этим же вечером, я сообщила Софии, что пока все под контролем, и мы выступим с интервью, подруга сказала, что обязательно придет поддержать нас, и если нужно тоже выступит с парочкой слов.

Потом мою голову заняли мысли о Лексе. Перед глазами возникло его лицо, оскаленное и с ухмылкой. Как-то я спросила у своего психолога Аллы: «Почему люди становятся такими жестокими? Почему им надо унижать других, чтобы чувствовать в себе силу?»

Алла ответила мне тогда метафорой: «Представь, что у человека в груди дыра. Там пусто и холодно. Одни пытаются заполнить ее теплом, любовь, творчеством. А другим проще бросать туда чужую боль, скажем, как дрова в печь, и чтобы поддерживать тепло их нужно постоянно добавлять. Им кажется, что от этого станет теплее, но на самом деле от такой поддержки эта дыра становится только больше».

И вот сейчас, лежа на кровати, я впервые подумала о Лексе, не как о монстре, а как о парне с дырой внутри.

«Он пытался заткнуть свою пустоту моей болью. Бросал в свою пустоту мои слёзы, мой страх, крупицы моей репутации... Ему казалось, что от этого он станет больше, значимее. Но он не понимал, что от этого он становится... меньше. Просто несчастным парнем с дорогими часами и сломанной душой».

И это понимание лишило меня страха. Ведь завтра я буду говорить о свете — о труде, о искусстве, о любви. А он останется там, в своей тьме, с единственным известным ему способом «согреться».

Но где-то в глубине души, я хотела, чтобы он посмотрел это интервью, где-то в глубине души, я хотела, чтобы он перестал собирать боль, и чтобы его пустота, наконец, обрела нечто светлое.

Проснулись мы сегодня рано, сборы на интервью были волнительными, в моей жизни такое мероприятие было впервые. В голове крутились нервные мысли, не давая вспомнить, что и как я должна отвечать. Для интервью я выбрала темные брюки, свободную рубашку и заметила, что почти все вещи стали на меня немного большими. Другая девушка на моем месте обрадовалась бы такому, но в моем случае на резкое снижение веса повлиял стресс, что не было хорошим примером.

Студия, в которой должно было состояться интервью, была ярко освещена, везде расставлены камеры, по центру на небольшой возвышенности находились два дивана, стоящие напротив друг друга под небольшим углом.

Я сидела рядом с Ольгой на глубоком диване, стараясь дышать ровно. Сердце билось где-то в горле, все было как будто в замедленной сьемке: настраивались камеры, микрофоны, ведущие о чем-то переговаривались и посматривали на часы. Глазами я нашла родителей и Софию, которые стояли недалеко, наблюдая за процессом. Наконец, напротив нас села журналистка одного из самых крупных и уважаемых театральных порталов, Анастасия Орликова. Та самая, чьи рецензии могли вознести или уничтожить постановку. Она смотрела на нас внимательно, без подобострастия, но и без цинизма.

Я взяла себя в руки, и постаралась дышать ровнее, выпрямила еще больше спину, и улыбнулась.

— Готова? — тихо спросила Ольга, не глядя на меня.

Я кивнула, сжимая кулаки.

Анастасия дала знак, и красная лампочка на камере зажглась. Она приступила к вопросам.

— Добрый день, сегодня у нас в студии находятся балетмейстер — Ольга Белова, и ее ученица — Елизавета Светлова. Спасибо, что согласились на разговор в такой непростой момент. В сети бушует скандал, суть которого сводится к тому, что академия балета, где вы, Ольга, работаете — это бизнес-проект, где все решают деньги, а не талант. Что вы можете на это сказать?

Ольга выпрямилась. Ее голос, тихий и ровный, тем не менее, заполнил все пространство студии.

— Я могу сказать, что это — ложь. Грязная, циничная и намеренно сконструированная, чтобы навредить. Балет — это не бизнес — это служение. Служение искусству, которое требует бесконечного труда, дисциплины и, да, жертв. Но жертв добровольных. Никто не ломает детей. Мы помогаем им раскрыть их талант и потенциал, закалить характер. Да, бывает трудно, бывает больно, но тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. Превращать наш труд, наши слезы и наши победы в грязные инсинуации о «покупке партий» — это кощунство.

— Лиза, — журналистка обратилась ко мне, — вас представили как «жертву системы». Девушку, чьи родители платили за партии, а педагог закрывала глаза на травмы, пока вы не сломались. Это правда?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но я посмотрела прямо в объектив камеры, как когда-то смотрела в зал поверх голов зрителей.

— Нет, — мой голос прозвучал четко. — Это неправда. Каждую партию, каждую секунду на сцене я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами, своими бесконечными плие у станка. Мои родители поддерживали меня и академию, как и многие другие родители, но их деньги никогда не покупали мне место в первой линии. Его покупало только вот это, — я показала на свои руки. — И моя травма… — я сделала паузу, — моя травма — это несчастный случай. Горькая, ужасная случайность, за которую никто, кроме меня не в ответе. Ольга Белова и другие педагоги всегда спрашивали о моем самочувствии. Но я, я сама скрывала усталость, потому, что боялась пропустить хоть одну репетицию. Потому что танцевать «Жизель» было моей мечтой, и я была готова на все ради этого.

— И вы все еще верите в балет? После всего, что случилось? — спросила Анастасия, и в ее голосе зазвучало неподдельное участие.

Я посмотрела на Ольгу, и она тихо кивнула.

— Балет — это не то, во что можно верить или не верить, — сказала я. — Это то, чем я дышу. То, что заставляет мое сердце биться. Да, сейчас я не могу танцевать так, как раньше. Но я учусь этому заново. И я вернусь. В любой роли. Потому что мое место — там, где музыка, где запах канифоли, и где бьются такие же безумные сердца, как и мое. И никакие ложные статьи не смогут этого изменить.

Ольга положила свою руку поверх моей сжатой в кулак ладони. Это был простой, но красноречивый жест солидарности.

— Лиза — это пример не «жертвы системы», — твердо сказала она. — Она — пример силы духа, который должен вдохновлять. А тем, кто стоит за клеветой, я хочу сказать одно: вы не просто оскорбили меня и мою ученицу, вы оскорбили искусство. Но искусство, в отличии от грязи — вечно. Мы продолжим нашу работу. И мы будем танцевать и развиваться, несмотря ни на что.

Когда интервью закончилось, и камеры погасли, я с облегчением выдохнула, как после сложнейшего па-де-де. Тело чуть дрожало от напряжения.

Журналистка подошла к нам.

— Спасибо вам. Это было очень искренне, и очень сильно, люди любят эмоции, и они увидят правду. До свидания.

Мы вышли из студии. На улице уже темнело. Мама, папа и София уже ждали нас у машины. На лице мамы блестели слезы, но она улыбалась.

Опровержение было запущено. Оно не могло стереть грязь из умов всех людей, но оно посеяло семя сомнения. Оно показало нашу сторону истории. Историю не о деньгах, а о труде, преданности и силе.

— Ты была просто космос, — Софа порывисто обняла меня, — Ольга, вы тоже ничего, — подмигнула она тренерше.

— Все прошло просто замечательно, — деловито заметил папа, — вы хорошо постарались, думаю, теперь все наладиться. Ольга, спасибо, что согласились.

— Нам всем спасибо, Лиза, не переживай, прорвемся.

Мои глаза заблестели от слез, но это были слезы облегчения.

Лекс хотел затолкать меня в грязь. Но вместо этого он снова заставил меня подняться и заявить о себе громче, чем когда-либо. Он хотел отнять мой голос, но я заставила весь наш мир услышать его.

Я была в балете на своем месте в прошлом, буду сейчас, и в будущем, и никому меня с этого места не сдвинуть.

Я смотрел интервью, откинувшись на спинку дивана. На экране большого телевизора они сидели рядом — Белова и она. Принцесса. Лиза.

Сначала я смотрел с насмешкой. Ждал, когда они начнут оправдываться, запинаться, выглядеть жалко. Ждал, когда ее голос дрогнет, а глаза наполняться слезами.

Но ничего из этого не произошло.

Эта Ольга Белова говорила не как оправдывающаяся, а как обвиняющая. Ее слова «кощунство» и «служение» висели в воздухе моей гостиной, словно вызов. А когда она сказала, что искусство, в отличии от грязи — вечно, по моей спине пробежала странная дрожь. Не страха. Чего-то другого.

А потом начала говорить она.

«Каждую партию… я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами…»

Она смотрела прямо в камеру. Ее глаза были сухими и ясными. В них не было ни капли той истеричной жертвы, которую я видел в университетском холле. В них была… правда. Та самая, против которой бессильны все мои деньги и все мои манипуляции.

«Моя травма — это несчастный случай… за который никто, кроме меня самой не в ответе».

Я оторопело смотрел на экран. Она взяла вину на себя? Добровольно? Чтобы защитить других? Кто так делает?

И этот ее финальный монолог. Про то, что балет — это то, чем она дышит. Про «безумные сердца». Про то, что она вернется.

Она не просто давала опровержение, она провозглашала манифест. И это было чертовски… сильно.

Когда Ольга положила руку на ее сжатый кулак, что-то во мне сжалось. Это был не жест жалости, а уважения. Признания равной. Ее тренер, женщина — легенда, публично показала, что видит в ней не жертву, а бойца.

Интервью закончилось. В студии воцарилась тишина, и такая же тишина повисла в моей голове. Гулкий, оглушительный звон.

Я выключил телевизор. Пустой экран отражал мое искаженное лицо. Я ждал чувства злости, ярости, желания придумать новый, еще более изощренный удар, но вместо этого внутри была лишь тяжелая, давящая пустота.

Она выиграла. Не просто выиграла этот раунд. Она перевернула все с ног на голову. Мало того, паблики, в которых публиковалась статься все удалили, они все-таки подали в суд, и он был на их стороне. Моя грязь не прилипла к ней. Она использовала ее как трамплин, чтобы подняться выше и сказать то, что, черт возьми, заставило меня усомниться.

«Искусство, в отличии от грязи — вечно».

Что останется от меня? От моих денег, машин, моих побед в бассейне? Пыль. Воспоминания о том, какой я был засранец.

А от нее? От ее «Жизели», которую она, черт побери, все равно однажды станцует, я это теперь понял. Останутся аплодисменты. Останется что-то, что люди будут помнить.

Я встал и подошел к барной стойке. Но рука не потянулась к виски. Я просто стоял, опершись о стойку, и смотрел в темное окно.

Она была сильнее. Не физически. Не социально. А как-то иначе. На том уровне, до которого я никогда не пытался и, кажется, не смог бы дотянуться, даже если б захотел.

И этот взгляд ее с экрана. Он преследовал меня. В нем не было ненависти. Была какая-то странная… печаль. И уверенность. Уверенность в том, что она на своей стороне баррикады. На стороне света, а я …

Я остался по ту сторону, за такое короткое время, в грязи, которую сам и создал.

Я громко выругался и все же налил себе виски. Но вкус был отвратительным. Как зола.

Она не просто дала опровержение, она показала мне меня самого, и это зрелище оказалось самым ужасающим из всех, что я когда-либо видел.

Настал новый день, и я снова начала посещать пары. Сегодня даже погода была на моей стороне, солнечные лучи пробивались сквозь окно и грели своим светом. Все трудности были позади, ну, почти все. Оставалось прояснить некоторые моменты с Лексом, если он смотрел интервью, то должен был понять, что проиграл. Я надеялась, что он наконец-то оставит меня в покое.

Я увидела его первая. Он стоял у огромного окна в коридоре, и смотрел в пустоту. Рядом с ним на удивление не было его прихвостней. Это было мне на руку. Еще издалека я заметила, что его осанка, обычно высокомерная, сегодня была какой-то поникшей. Плечи опущены, руки глубоко в карманах, он выглядел… потерянным.

Мы не виделись с того дня в холле. С того дня, как грязь достигла своего пика и начала понемногу оседать, развеиваемая нашими совместными усилиями с родителями и Ольгой Беловой. Но я не испытывала при этом сильного триумфа, лишь странную, щемящую усталость.

Лекс, почувствовав мой взгляд, медленно повернулся. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были пусты. Я замерла, на секунду вглядываясь в притихшую стихию. Еще с утра я решила, что не буду его игнорировать, возможно, он заслуживал этого, но что-то во мне требовало разговора, пусть это будет диалог на пороховой бочке, но мы поговорим.

Я остановилась в паре метров от него, мы молча смотрели друг на друга. Шум университетской жизни тек мимо, не касаясь нас. Он первым нарушил тишину, голос был тихим и хриплым, в нем не было привычного яда.

— Ну что, принцесса? Ты наверняка довольна своим интервью, твой раунд выигран.

Я ожидала насмешки, оправданий, даже нового выпада, но не этого — констатации факта.

— Давай отойдем, пожалуйста, не хочу здесь, при всех.

На удивление, он не стал спорить, окинул меня тяжелым взглядом и двинулся в самую тень, в конец коридора.

— Я слушаю.

— Лекс, я не хотела побеждать. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.

Он усмехнулся безрадостным звуком.

— Что ж, думаю, ты добилась своего. Чистыми руками и своим интервью.

В его словах не было злости, была горечь, и в этот момент я увидела его не как монстра, а как мальчишку. Очень несчастного и одинокого.

— Нет, — тихо сказала я. — Мои руки не чисты. Они в шрамах и мозолях, они в той грязи, которую ты на них набросал. Но я их отмою, а ты? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь, привык к жестокости, правда? Тебе кажется, что это — единственный язык, который понимают.

Он сжал губы.

— Этот язык работает.

— Нет, — снова повторила я. — Он только отталкивает. И в конце концов ты останешься один. Потому что, ты не знаешь, как быть по-другому.

Я сделала шаг вперед. Он не отпрянул, лишь смотрел на меня с немым вопросом.

И вдруг, на долю секунды, мне дико захотелось, чтобы он понял. Не через боль, не через унижение, чтобы он просто почувствовал, как это — когда тебя любят. Не за что-то, а просто так. И как это — любить самому, без расчета и желания причинить боль. Чтобы в его жизни был хоть один лучик того света, что согревал меня все это время.

Но между нашими мирами была слишком глубокая пропасть.

— Меня ждут дома, — сказала я, отводя взгляд. — Меня ждет моя академия, меня ждут люди, которые верят в меня. А тебя? Кто ждет тебя, Алекс? Кто любит тебя не за твои победы, не за страх, который ты внушаешь? А просто так?

Его лицо исказилось, будто от физической боли.

— Заткнись…

— Тебя просто никогда не любили, — произнесла я совсем тихо, без злобы. — И ты не знаешь, как это. Поэтому ты ищешь хоть какие-то чувства в других. Даже если это ненависть. Потому что, это лучше, чем ничего. Мне тебя жаль.

Я повернулась, чтобы уйти. Его голос, сдавленный и хриплый, остановил меня.

— Жаль? Меня? Не смей меня жалеть!

Я обернулась. Он стоял, сжимая кулаки, и тяжело дыша, в его глазах была та самая рана.

— Жалость — это все, что ты у меня заслужил, Лекс, — сказала я спокойно. — Больше у меня для тебя ничего нет.

И я пошла прочь. Я больше не оборачивалась, но чувствовала его взгляд у себя на спине. Уже не тяжелый и угрожающий, а потерянный.

Мы сидели с Софией в нашем любимом кафе, напротив университета за столиком у окна. За окном шел приятный, уютный дождь, а в помещении пахло свежей выпечкой и кофе. Я наконец-то могла дышать полной грудью.

— Значит, ты говоришь, то он вел себя как потерянный? — София доедала второе по счету пирожное. Сладкое — ее слабость.

— Да, он выглядел как человек, который потерял карту и компас, и больше не знает, куда идти.

— И ты сказала, что тебе его жаль? — София покачала головой, но в ее глазах читалось одобрение. — Боже, это было для него наверно хуже любого проигрыша в заплыве. Ты его обезоружила, детка.

— Я не хотела его обезоруживать, — честно призналась я, помешивая ложкой теплый чай. — Я просто сказала то, что увидела. И знаешь, это с виду он такой весь из себя, на самом деле он несчастен. И мне от этого даже не по себе как-то, даже после всего, что он сделал. Я бы хотела, чтобы у него все было хорошо.

София вздохнула.

— Понимаю даже немного тебя. Когда уходит злость, после нее остается какая-то пустота. Но знаешь что? — она улыбнулась. — Эта пустота после бури, а буря закончилась. Посмотри вокруг.

Я оглянулась. Студенты за соседними столиками спокойно о чем-то болтали, кто-то учился, кто-то смеялся. Никто не бросал на нас косых, странных взглядов, никто не шептался за спиной. Скандал постепенно утихал. Странные люди существа все-таки.

— Ты права, — я тоже улыбнулась. — Думаю, все закончилось, на этот раз окончательно.

— Конечно! — София ткнула ложкой в мою сторону. — Я если честно восхищаюсь тобой немного. Ты прошла через травму, через сплетни, через его позорные слова и поступки. И ты стала только сильнее. Ты — сила. — Он подняла руку в напрягла бицепс.

— А знаешь, что самое главное? — сказала я, глядя на дождь за окном. — Моя музыка со мной, и когда я полностью восстановлюсь, я станцую на сцене снова, пусть не главную роль, что-то маленькое. Но ведь все начинается с малого.

— А я буду в первом ряду. С самым большим букетом.

— Спасибо тебе, Соф. За все, ты была моим якорем, и если тебе вдруг когда-нибудь понадобиться помощь, я стану твоим.

— Да брось, — она отмахнулась, но было видно, что ей приятно. — Друзья для того и нужны, чтобы не только дружить, но и помогать. А теперь давай думать, что будем делать, когда ты снимешь этот дурацкий ортез, и станцуешь свое первое выступление. Я закачу такую вечеринку, что тебе и не снилась.

Мы еще долго сидели, строя планы на будущее. На учебу, на отдых, на обычную счастливую жизнь, которую я, наконец, могла вернуть.

В тот момент я еще даже не догадывалась, что моя жизнь снова окажется во власти Лекса.

Несколько дней спустя

Дни тянулись как обычно, Лекс наконец-то перестал меня донимать, но вместе с тем, я почувствовала странную… пустоту? Звучит довольно глупо, но его поступки, да, эти подлые и мерзкие его поступки заставляли чувствовать себя сильнее, и создавали ощущение, что я все смогу преодолеть, а сейчас, сейчас я снова стала обычной Лизой с травмой. Я видела его на лекциях, переменах, видела, как общается с друзьями и другими девушками, неужели он не мог хоть раз поговорить со мной нормально, улыбнуться той улыбкой, которая не скрывала за собой ненависть. Почему я вызвала у него такое чувство, потому, что оказалась не в его власти, или есть другая причина.

На этой неделе должны были проводиться соревнования по плаванию, об этом гудел весь университет, и, конечно же, ставки были на Лекса. Я могла только предполагать, насколько он хорош в своей стихии. И если бы не София, я бы никогда не увидела его другим.

— Ты должна пойти, — сказала подруга, отодвинув от себя кофе, и протянув мне расписание соревнований.

Мы сидели в маленьком кафе, и я медленно ковыряла ложкой в куске чизкейка.

— Пойти на его соревнования? Ты с ума сошла? После всего того, что он сделал? Да он меня ненавидит, Соф.

— Вот именно! — София стукнула рукой по столу. — Он выстроил вокруг тебя жалкий образ, какой-то жертвы. Он видит только это. А ты знаешь, что такое когнитивный диссонанс?

Я покачала головой.

— Это когда реальность не совпадает с твоим представлением о ней. Если ты появишься там, где он силен? Где — он бог. Где он не унижает других, а борется за звание быть лучшим. Ты увидишь его другим, и что самое важное, он увидит, что ты видишь его другим, это выбьет его из колеи.

Я вздохнула, идея казалась мне безумной.

— Он может просто не заметить меня, а если и заметит, то устроит очередное шоу с моим участием.

— Нет, — София отрицательно покачала головой, а в ее глазах появилась азартная искорка. — На соревнованиях у него другая публика. Не его прихвостни из университета, а тренеры, спонсоры, родители, он не позволит себе устраивать сцены при них. Он будет сосредоточен, и ты сможешь увидеть другого Лекса, не того Лекса который напялил на себя костюм засранца, а того, кто скрывается под ним. Неужели тебе не интересно?

Я уставилась в окно. Мысль была слишком притягательной, и одновременно пугающей, но в чем-то София была права. Мне было действительно интересно увидеть его за пределами его самого.

— Не знаю, Соф, мне будет неловко. И я не смогу пойти туда одна.

— Ты будешь не одна. Я пойду с тобой, мы купим попкорн и утроимся на трибуне, как два коварных стратега. Будем болеть за его соперников и злорадствовать.

— Болеть против него? После твоей речи про когнитивный диссонанс?

— Одно другому не мешает. Сначала используем шпионскую тактику, а потом, если он будет вести себя как мудак, перейдем к открытым боевым действиям. Но, Лиза, — ее голос стал серьезным, — это может быть важно, чтобы перестать его бояться, нужно посмотреть в лицо тому, чего боишься. Не в лицо его маске, а в то, что скрыто под ней.

Я сделала глоток холодного чая. Страх никуда не делся, но под ним шевелилось что-то еще — любопытство. То самое, что когда-то заставляло выходить меня на сцену, несмотря на панику.

— Хорошо, — решительно сказала я, — мы пойдем туда.

— Отлично, — засияла София, — бери с собой свое самое нейтральное настроение. Никаких провокаций, мы просто зрители.

«Просто зрители», — мысленно повторила я. Я знала, что для меня это будет не просто зрелище, а разведка, выход на территорию врага. И я не знала, что пугает меня больше — его ненависть или возможность увидеть в нем что-то человеческое.

Воздух в бассейне был влажным, тяжелым, пах хлоркой так резко, что щипало ноздри. Гул голосов сотни людей, крики тренеров, всплески воды, все это сливалось в единый хаос. Глаза разбегались, на сцене все было проще. Я сидела рядом с Софией на трибуне и сжимала бутылку с водой, чувствовала себя шпионом на вражеской территории. Глаза искали всего одного человека.

— Вот он, видишь? Дорожка номер четыре, — прошептала София.

Мое сердце провалилось куда-то в пятки. Лекс стоял на стартовой тумбе, сосредоточенный и спокойный. Он совсем не был похож на того Лекса, который бросал в мою сторону ядовитые слова. Сейчас на нем были только плавки и очки. И я могла рассмотреть его тело: не мускулистое тело качка, а длинное, поджарое, с хорошо видимым рельефом, созданное для скорости, для того, чтобы рассекать стихию воды. Казалось, оно было выточено из мрамора. Сейчас он был другим, не высокомерным, собранным и опасным для своих соперников.

— Он выглядит так, будто будет сейчас кого-то убивать, — выдохнула я.

— Не кого-то, — поправила меня София, — себя. Смотри, как он дышит.

Он действительно дышал глубоко и медленно, его взгляд был устремлен на ровную гладь воды, будто он уже видел себя победителем.

Прозвучал второй свисток, и пловцы заняли исходную позицию. Я видела, как напряглись его мышцы, готовые ворваться в воду.

Наконец раздался финальный сигнал. Они ринулись в воду почти одновременно, но Лекс был чуть быстрее. Вода вспенивалась под мощными гребками. Это не было похоже на танец. Это была атака. Яростная, безжалостная. Он плыл, кажется, кролем, и каждый гребок был полон такой нечеловеческой силы и ярости, что мне стало не по себе. Теперь я понимала, о чем говорили другие студенты, когда комментировали его заплывы. Откуда в нем было столько гнева? Этого хватило бы, чтобы сжечь дотла целый город.

Я не могла оторвать от него взгляд. Я забыла, зачем изначально сюда пришла, забыла про всю ненависть, про все обиды. Я смотрела на это проявление ничем не сдерживаемой мощи. Это было одновременно страшно, и завораживающе.

— Боже, он так вымотает себя в первой же половине, — пробормотала София.

Он лидировал, отрывался от пловца на соседней дорожке. На развороте он оттолкнулся от стенки с такой силой, что казалось, вода сама открывалась перед ним. И в этот момент я увидела не Лекса тирана, а обычного парня, который пытается доказать что-то самому себе, другим, доказать что-то всему миру. Но я не понимала зачем, ему нужно было что-то доказывать, он был лучшим.

И тут, на середине дорожки что-то случилось. За несколько метров до финиша его запас сил иссяк. Движения потеряли ту сокрушительную мощь, которой были наполнены вначале. Он стал менее скоординированным. Пловец на соседней дорожке начал быстро сокращать отрыв. Сантиметр за сантиметром.

— Держись, держись же! — почему-то прошептала я, и сжала бутылку до хруста.

Но он не держался, соперник поравнялся с ним, а затем вырвался на полкорпуса вперед. Лекс из последних сил рванул к финишу, сделав один мощный гребок, но было уже поздно.

Тишина, а затем оглушительный гул трибун. Объявляли результаты. Первое место — пловец с пятой дорожки. Второе — Алекс Волков.

Он повис на разделительной дорожке, тяжело дыша, и смотрел в воду. А затем резко сорвал очки. Его лицо было искажено не злостью, а чем-то более горьким — абсолютным отчаянием. Он не смотрел на табло, он не смотрел на победителя, не смотрел на трибуны, он смотрел в воду, как будто хотел в ней же и утонуть.

И в этот момент я его поняла.

Поняла, что его маска, его жестокость — это та же вода, в которую он сейчас смотрел. Его убежище, единственное место, где он может быть сильным, потому что на суше он как и я, был сломлен. Только его травмы были не физическими, а сидели где-то глубоко внутри.

Он выбрался из бассейна, не глядя по сторонам, не обращая внимания на тренера, и быстрыми шагами направился прочь. Его плечи были напряжены, спина прямая, уязвимая, что у меня защемило сердце.

— Ну что? — спросила София, нарушая мою тишину, — понравилось зрелище?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, понравилось …

Я пришла сюда, чтобы увидеть монстра в его логове, а увидела всего лишь человека, который, как и я бежал от своей боли. Мы были двумя сторонами одной медали — сломанной медали. Он — яростной, агрессивной. Я — тихой.

Мы с Софией шли к выходу, и я чувствовала как во мне что-то переворачивается. Ненависть никуда не делась. Она была слишком тяжелой, но теперь в ней появилась трещина. Я с отчаянием подумала, что сейчас его никто не поддержит, никто не скажет, чтобы он продолжал бороться.

— Соф, я обещала папе, что мы с ним съездим в академию после соревнований, нужно кое-что уладить, мелкие нюансы. Совсем забыла тебе сказать, он заберет меня отсюда. Поэтому, я останусь ждать тут.

— Блин, подруга, я думала мы потусим вместе немного.

— Простии, — протянула я, — правда прости, я обещала.

— Ладно-ладно, но на выходных мы с тобой идем по магазинам.

— Конечно, — я показала класс.

Мне было стыдно, что пришлось соврать Софии, она столько мне помогала, но сейчас сама не понимая, что творю, я хотела увидеть его…

Я проиграл.

Серебро, второе место. Позор. Всего доля секунды, которая сейчас отдавалась в голове оглушительным провалом. Отец, сидевший на трибунах, даже не кивнул, просто отвернулся и ушел, разговаривая по телефону. Тренер все время отчитывал меня за несобранность и плохой финиш. Слова прилипали к коже, как надоедливые пиявки.

Победа ускользнула, как и все остальное.

Я вышел из душа, не чувствуя ни тепла, ни холода. Просто пустота, от которой воротит. Медаль лежала на скамейке, я протянул руку, чтобы закинуть ее в сумку, но в последний момент отдернул, как от огня, рывком застегнул молнию и вышел из комплекса. Вечерний воздух был резким и колючим, он обжигал легкие, но не мог прожечь внутренний лед. Я двинулся к парковке.

И тут я увидел ее.

Она сидела на лавочке. В легкой куртке, руки сложены на коленях, даже сейчас ее осанка была безупречно ровной. Что она здесь делает? Кого ждет? Неужели она видела, и сейчас ждет меня?

Внутри все мгновенно закипело. Конечно, конечно она здесь. Сто процентов ее притащила сюда подружка, чтобы посмотреть на мое падение. Убедиться, что ее жалость оказалась пророческой — и я правда оказался ничтожеством, который не способен даже выиграть там, где должен быть королем.

Я двинулся к ней, ноги сами несли меня в ее направлении, а в висках стучала одна мысль; «Сейчас. Сейчас она улыбнется, скажет что-то вроде «Что, Нептун, на айсберг напоролся?» И тогда моя ярость не будет знать предела».

— Ну что, принцесса? — мой голос прозвучал хрипло, но где-то внутри уже давал трещину. — Довольна? Пришла посмотреть, как твой враг тонет? Второе место, видишь? Не бог, как оказалось, а так, почти то неудачник.

Она подняла на меня глаза, и я замер.

В них не было торжества. Не было злорадства. Была усталость, и что-то похожее на понимание.

— Ты боролся до конца, — тихо сказала она. — Видно было, до самого финиша.

— Что? — выдавил я, и голос надломился, выдавая всю потерянность.

— Я сказала, что ты боролся. — Она отвела взгляд, будто ей было неловко это говорить. — Даже когда было ясно, что ты не придешь первым, ты не сдался. Это требует силы.

Воздух вокруг нас сгустился в один большой шар. Я ждал удара, злорадства, чего-угодно, а получил что-то вроде поддержки. От нее, от той, кого я пытался растоптать и выгнать.

— Ты что, смеешься надо мной? — спросил я, но в голосе уже не было злости, только растерянность. — После всего, что я тебе сделал, ты пришла сюда, чтобы сказать, что я молодец?

Она медленно поднялась с лавочки. Ее движения были плавными и осторожными, похожи на кравшуюся кошку.

— Я не говорю, что ты молодец.

Я смотрел на нее не понимая, что она имеет ввиду.

— Ты поступил со мной ужасно, и я знаю, что во всех случаях это был ты, — в ее глазах не было ярости, была какая-то суровая ясность. — Но сегодня ты был просто спортсменом, просто Лексом, который проиграл. И я знаю, каково это. Знаю лучше, чем кто либо. Когда ты отдаешь миру все, а миру все мало. Я увидела сегодня того, кто борется: с водой, со временем, и даже с собой настоящим, — она сделала паузу, смотря куда-то мимо меня, — и в этом сегодня был ты, настоящий, понимаешь?

Настоящий. Слово ударило, словно нокаут. Всю жизнь меня окружала фальш: фальшивые улыбки, лесть, фальшивое уважение. Даже моя собственная злость на эту девчонку была скована из показухи. Лиза, та, которую я пытался раздавить, сейчас стояла здесь и видела во мне что-то настоящее.

— Почему? — прохрипел я вопрос, который вырвался из самого нутра, — почему ты это говоришь? После всего.

Она посмотрела на меня прямо, в ее глазах была та самая печаль, что я видел в коридоре. Но теперь в ней не было жалости, было понимание.

— Потому что я знаю, каково это — отдавать себя чему-то без остатка, даже когда тебе больно. Ты ненавидишь меня, и, возможно, я должна ненавидеть тебя. Но сегодня, — она посмотрела мне прямо в глаза, — сегодня я увидела пловца, тебя, и ты был великолепен. Просто, просто знай это.

Она повернулась, чтобы уйти. Ее силуэт готов был раствориться в этом вечере.

— Лиза! — вырвалось у меня, прежде, чем я успел что либо сообразить.

Она остановилась, но не обернулась.

— Спасибо, — прошептал я, — спасибо тебе, — слово было чужим для меня, но она стала единственным человеком, которому я захотел его сказать. Не тренеру, который гонял меня, не отцу, который вкладывал деньги, даже не своему другу, а девушке, которую я по глупой причине ошибочно сделал своим врагом.

Они кивнула, почти незаметно, и пошла к дороге, где ее ждала машина.

Я остался стоять у лавочки, сжимая сумку так, что ногти впивались в ладонь. В ушах еще стоял рев трибун, результаты заплыва, но теперь это все перекрикивали ее тихие слова. Она поддержала меня, того, кто ломал ее мир. Впервые за долго время я почувствовал не пустоту, не ярость, а что-то другое. Что-то похожее на стыд и надежду, такую хрупкую, что даже боялся до нее дотронуться.

Я посмотрел на небо, где начали зажигаться первые звезды. Ни одна победа до больше ничего не значили, значила лишь она и три слова, сказанные ею сегодня.

Настала суббота, я лежал в кровати, не понимая, чем сегодня заняться. Витя звал на очередную вечеринку, от которых меня стало тошнить. И когда я превратился в такого слизняка?

— Я кстати, кое— что разузнал о нашей хромой балерине, — сказал друг в трубку.

Наш спор еще продолжался, так что я подыгрывал.

— Весь во внимании.

— Короче тема такая, бывает, что она по вечерам пока никто не видит, ходит в свою академию тренироваться. Смекаешь?

— Кажется, да. Спасибо, ты мне помог, — не дожидаясь ответа, я резко положил трубку.

Днем она туда не сунется, осталось подождать совсем немного. Я не знал, приедет ли она сегодня в академию, но все равно ближе к вечеру собрался, и поехал к месту назначения. Я вдруг понял, что ни разу не видел, какая она в балете.

Я прождал почти два часа, из академии один за другим выходили ученики, затем постепенно стал гаснуть свет, лишь в некоторых окнах еще была жизнь, я уже хотел заводить мотор, но увидел знакомый силуэт машины, на такой Лиза уезжала после соревнований. И не ошибся, дверь открылась с пассажирской стороны, она попрощалась, видимо с отцом, и направилась ко входу в академию. Я же последовал за ней, держа расстояние.

После долгих убеждений, под предлогом забытых вещей, охранник все же пропустил меня. Я не знал, на каком этаже ее зал, но и выбора в это время было немного. Тишина в коридорах здесь была гнетущей, пахло деревом, канифолью. Это был ее мир. Наконец, я остановился у двери, из под которой струился свет, и на которой было написано «балетный зал». Дверь была немного приоткрыта. Затаив дыхание, я заглянул внутрь.

И замер.

Огромный, пустой зал, зеркала на всю стену, приглушенный свет, и один единственный человек — Лиза.

Она не была в пачке и пуантах, а в простых спортивных штанах, ее правая нога была перемотана эластичным бинтом. Она стояла у станка, ее лицо было сосредоточено, брови сведены. Она смотрела на свое отражение в зеркале с такой суровой, неумолимой интенсивностью, что у меня сжалось сердце.

И она двигалась.

Нет, это не был танец. Это была борьба. Медленная и мучительная, борьба через титанические усилия. Она поднимала поврежденную ногу, всего на несколько сантиметров, пытаясь сделать элементарное движение. Я видел, как дрожат ее мышцы от напряжения, видел, как она закусывает губу, чтобы не издать ни звука. Видел, как ее лицо покрывалось испариной от простейшего, казалось бы, для нее в прошлом усилии.

Она поймала свой взгляд в зеркале и что-то прошептала сама себе. Потом пробовала снова и снова. Каждое движение было выстрадано, вырвано у собственного тела силой воли.

Вдруг, она отпустила станок и сделала неуверенный упор на правую ногу. Та в момент подкосилась, и она едва удержалась, схватившись за деревянный поручень. Лиза зажмурилась, и по ее щеке скатилась слеза. Не от боли, от бессилия.

И в этот момент она подняла голову, и увидела меня, ее выражение лица вмиг приняло настороженный вид, и сама она явно не ожидала меня здесь увидеть. Она смотрела мне прямо в глаза, они были огромными, полными незащищенности и стыда, который она тут же попыталась спрятать за своей привычной маской. Но было поздно, я уже все увидел.

— Что ты здесь делаешь? — ее голос прозвучал хрипло, без единой нотки страха. В нем читалась лишь усталость.

Я не мог вымолвить ни слова, стоял в дверях и просто смотрел на нее, чувствуя себя самым большим подонком в этом мире. Я представил, как она танцевала раньше, но сейчас передо мной была реальность, жестокая и бесповоротная. Была правда, правда о том, чего стоит ей балет. Цена, которую она теперь платит каждый день, просто чтобы вернуть себе горсть того, что потеряла.

И это было самое сильное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Я.., — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

Она не стала ждать. Она повернулась зеркалу спиной, оперлась о станок, ее плечи были опущены.

— Иди, Лекс. Иди и расскажи своим приятелям, как хромая балерина плачет в пустом зале. Думаю, это станет отличным пополнением твоей коллекции моих слабых мест.

Ее слова впились в меня как иглы. В них не было вызова. Была лишь горькая констатация факта. Она ожидала от меня подлости, она была к этому готова.

И я понял, понял окончательно глубину своей ошибки.

Этот чертов спор, это был спор не с равным. Это было насилие над тем, кто и так был подбит. Я пытался сломать ее, когда она сама собирала себя по кусочкам, и находила силы поддерживать даже меня.

— Я не для этого пришел, — наконец выдавил я.

— А для чего?

— Чтобы увидеть..

— Ну что? Увидел? Ты впечатлен, наверное? — в ее голосе прозвучала сдавленная истерика. — Вот она, правда, Лекс. Не прима, а калека, которая заново учится ходить. Надеюсь, ты доволен.

— Нет, я не доволен.

Я сделал шаг вперед, затем еще один, подходя к ней почти вплотную. Я видел ее вздымающуюся грудь, ее маленькие завитки волос, которые выбились из хвоста, ее прерывистое дыхание.

— Я восхищен, — прошептал я.

— Что? — она посмотрела на меня глазами, полными недоверия.

— Я сказал, я восхищен, — повторил я, и мои слова отразились эхом в пустом зале, — я увидел, как ты борешься, и это одно из самых бесподобных зрелищ, какие я когда-либо видел.

Она смотрела на меня, пытаясь найти в моих словах подвох, насмешку, но их там не было. Спор теперь казался мне самым уродливым поступком в мире, и нужно было как-то его закончить.

— Я пас, — сказал я больше сам себе.

Она молчала, не понимая о чем я. Я развернулся и пошел к выходу, у двери остановился, не в силах уйти, не сказав последнего.

— Лиза, — я обернулся. Она все так же стояла у станка. — Ты вернешься в балет. На сцену, потому что ты, сильнее всех нас вместе взятых.

Я сел в машину, долго сидел, уставившись в одну точку. Азарт погас окончательно, и я понял, что не хочу, чтобы она уходила.

Момент в зале остался позади, моя жизнь вернулась в обычное русло, но внутри остались противоречивые чувства. Тогда, в академии, Лекс как будто говорил искренне, по крайне мере очень хотелось в это верить, его глаза в тот момент были настоящими, такими же, как тогда в день соревнований. С тех самых пор, я стала испытывать к нему некую жалость, и это новое чувство к парню, который издевался, было страшным и опасным для меня, ведь я не знала и не понимала, чем оно может обернуться в дальнейшем. Я пыталась выкинуть его из головы всеми возможными способами: больше проводила времени с Софией, полностью ушла в учебу, изучая темы наперед, так, что потом на лекциях мне банально было скучно. На Лекса старалась не смотреть, но как это возможно, если мы вместе учимся, и он то ли специально, то ли по нелепой случайности постоянно оказывался в поле моего зрения. Он стал смотреть на меня по-новому, не с диким интересном, как на добычу, а как на девушку, которой он был заинтересован, и это пугало меня еще больше. Неужели мои слова после соревнований так повлияли на него?

Однажды, после лекций, направляюсь к выходу, меня догнал Артем, с которым мы вместе сдавали мой первый проект в университете, и когда вся группа пострадала из-за меня, а точнее из-за того, что Лекс изменил цифры, хоть он и не признался тогда, я знала, что это был он.

— Лиза, — позвал Артем, пришлось остановиться, — постой. Привет, давно, давно не виделись с тобой.

Да уж, давно, если честно я не горела желанием с ним видеться. Да, он был симпатичным: довольно высоким, не такого спортивного телосложения, как Лекс конечно, но с более добрыми карими глазами, и чуть неуклюжей улыбкой.

— Привет, Артем, — выдавила я, и пошла дальше.

— Да погоди ты, — он схватил меня за руку, а затем резко отдернул. — Я знаю, ты меня не особо хочешь видеть, справедливо. Я тогда струсил, признаю, стоял и молчал, как кретин последний. Но я только вернулся с отцом из командировки, голова была забита всем. В общем, я хотел попросить прощения, что тогда ничего не сказал.

Я внимательно посмотрела на него, он не отводил и не прятал взгляд, и его извинение прозвучало искренне, моя защитная стена дала маленькую трещину. Мы вышли на улицу.

— Ничего, — пожала я плечами. — Тогда не один ты струсил, я привыкла.

— Это не повод, — он вдруг резко перегородил мне дорогу. — И я не хочу, чтобы ты привыкала к такому, особенно, если это я. Давай перезагрузим наше общение? Я например, жесть как хочу кофе. Составишь компанию? В знак моего искупления.

Он улыбнулся, и в его улыбке я не увидела ничего угрожающего, ни насмешек или чего хуже жалости. Была простая доброжелательность. После дней льда и я да, исходящих от Лекса, это было чем-то новым, как глоток горячего чая в сильный мороз.

Я колебалась, довериться парню было страшно.

— Только кофе. И прошу, больше не извиняйся за тот проект, забыли.

— Договорились, — легко согласился Артем.

Я посмотрела на часы, у меня еще оставалось немного времени до приезда отца, поэтому мы зашла в кафе, заказали по чашке горячего напитка, и я принялась слушать рассказы Артема о его поездке за границу, это оказалось довольно интересно.

— У них там совершенно все другое, представляешь, у них на улицах почти нет бездомных собак и кошек. А еще американцы могут заговорить с тобой прямо в магазине, со мной несколько раз так было, приходилось выкручиваться.

— Ты ездишь за границу и не знаешь английский?

— Не вдавался в его изучение, поэтому все мое общение сводилось к хелоу, и хав а ю тудеи, — Артем рассмеялся.

— Тебе разве не нужно знать язык, чтобы разбираться в бизнесе отца?

— Нет, — легко пожал он плечами, — отец знает, а мне будет достаточно нанять переводчика.

Оказывается, с виду прилежные ученики, тоже могут оказаться со своими секретами. У Артема по английскому были пятерки, хотя я только сейчас и поняла, что до того, как он уехал, я ни разу не слышала, как он отвечает на лекциях. Теперь мне была понятна причина.

Общаться с ним оказалось довольно легко, про таких обычно говорят «душа компании», этот парень мог расположить к себе. Слушая его, я забыла про время, и опомнилась только тогда, когда мой телефон начал усердно звонить.

— Кажется, мне пора, — сказала я Артему, поднимая трубку, это был отец.

— Я тебя провожу, — парень расплатился за кофе, довел меня до машины, и вежливо поздоровался с отцом, когда тот опустил окно и внимательно на него посмотрел.

— Я надеюсь, это не последний раз, когда мы общаемся.

Я вежливо кивнула, и быстро села на переднее сиденье.

— Что за парень? — спросил папа, как только машина тронулась с места.

— Одногруппник, недавно вернулся с отцом из командировки, решили пообщаться.

— С виду неплохой молодой человек, надеюсь в общении такой же. Если будет обижать, только скажи! Быстро уши ему оторву, — отец посмотрел на меня, и я знала, что он не шутит.

— Я знаю, пап, сегодня только первый раз нормально поговорили, посмотрим, как будет дальше.

Домой ехали в тишине, и в голове крутился единственный вопрос: «Почему я все-таки не решаюсь рассказать родителям о Лексе…?»

Я заметил это через три дня. В первый день просто не придал значения, на второй решил, что мне снова показалось, но потом все стало очевидным, они не просто перекидывались парой фраз, они общались, как парень с девушкой. Теперь в отсутствии Софии, Лизу развлекал этот Артем. Впервые мне захотелось, чтобы эта ее рыжая подруга ошивалась вокруг нее вместо всяких парней. Еще и Артем, который язык проглотил, когда стоял и молчал на сдаче проекта. Он же трус.

Я сидел в столовой и наблюдал за этой милой парочкой. Артем что-то оживленно рассказывал, вдобавок жестикулируя, а Лиза улыбалась. Не той натянутой сценической улыбкой, которой улыбалась мне, а настоящей, легкой, почти счастливой.

Что-то холодное и тяжелое сжалось в груди. Я не могу сказать была ли это ревность, я никогда и никого не ревновал. Нет, это было другое — чувство нарушения порядка. Моего порядка.

Я был человеком, который контролировал ее социальную жизнь, я был тем, кто решает, будет ее жизнь спокойной или же закрученной, словно вихрь. Я решал, будет ли Лиза своя, или же изгоем. А этот пай-мальчик, этот тихий, ничем не примечательный студент вдруг решил, что может вломиться на мою территорию и своим простодушием сломать всю мою систему.

— Витя, — позвал я друга, не отрывая взгляда от стола за которым сидела эта парочка. — Посмотри-ка на это милое зрелище.

Витя, жующий сэндвич, обернулся и фыркнул.

— О, Игнатьев, нашел себе подружку по статусу и уму. Ну, ему всегда нравились проекты для реабилитации, ничего удивительного.

— Нет, — моя интонация стала тихой и опасной, — это не его дело. Он вышел за рамки дозволенного.

— И что? — пожал плечами Витя, — общаются и общаются. Все равно скоро ее здесь не будет, а он как всегда будет стоять и молчать в тряпочку.

— Слишком просто, — я медленно улыбнулся, и почувствовал знакомый холодный огонь. — Он думает, что вернувшись из поездки, может стать для нее героем. Но он забывает, что здесь героем быть опасно. Особенно в моем королевстве.

Я отодвинул стул и встал, направился к выходу. Адреналин, такой знакомый и желанный снова заструился по венам. На моей шахматной доске появилась ненужная фигура, которую нужно было убрать. Аккуратно и безжалостно.

И я стал наблюдать, хороший охотник сперва медленно выслеживает свою жертву, изучает ее привычки и повадки. Но мои наблюдения затянулись…

Они сидели в библиотеке. Конечно же, за одним столом. Я пришел сюда, чтобы найти предлог для новой атаки, но теперь стоял между стеллажами, и не мог оторваться.

Артем что-то показывал ей на ноутбуке, а я не могу перестать смотреть на ее улыбку, которая была легкой и спонтанной. Лиза была расслаблена. Ее обычно напряженные плечи были опущены. Она даже тихо посмеялась, прикрывая рот ладонью, но ее смех прозвучал для меня громче любого взрыва.

Что-то острое кольнуло под ребра. Ревность? Нет, это чувство было намного хуже, чувство собственности.

Она моя.

Мысль пронеслась в голове ясная и неоспоримая. Ее страх, ее слезы, ее отчаяние — все это принадлежало мне. Она уже принадлежала мне. А этот ублюдок Игнатьев пришел и украл ее. Украл ее улыбку, ее расслабленную позу, ее внимание.

Я вдруг вспомнил ее после соревнований, когда она ждала меня, ждала специально, чтобы поддержать. В ее глазах тогда не было ненависти, было почти что уважение к моей силе. И это принадлежало мне. А сейчас она смотрела на Артема с той легкостью, с какой смотрят на старого приятеля.

Гнев закипал во мне, горячий и слепой. Я хотел пойти, опрокинуть их стол, вышвырнуть этого парня из библиотеки и посмотреть, как ее улыбка снова сменится страхом, моим страхом, адресованным лишь мне, и больше никому.

Но я не двинулся с места. Потому что вместе с гневом пришло осознание, странное и совершенно новое ощущение — щемящая пустота. Я смотрел на них и понимал, что между ними есть что-то другое, что-то неуловимо простое. Чего у меня никогда не было. Ни с кем. Ни с друзьями, ни с тем же Витей, ни с девушками, которые видели во мне только статус и обложку.

Я, Лекс, всегда добивался всего силой, страхом или деньгами, это было проще всего. А этот ничем не примечательный Артем получил ее улыбку просто так. Просто, будучи обычным, добрым, мать твою.

«Слабый — прошептал его внутренний голос, похожий на голос отца. Ты что, хочешь стать таким же, как он? Жалким, заискивающим?»

Нет, никогда, я сжал книгу так, что затрещал корешок.

Мой план был верен. Игнатьев — слабое звено. Стоит надавать на него, как вся эта идеальная картинка разрушится. Я заставлю его сбежать, снова молчать. Я снова загоню Лизу в ту позицию, в которой она должна быть одинокой, напуганной и принадлежащей только мне.

Но когда я снова посмотрел на смеющееся лицо Лизы, та самая игла под ребра вонзилась еще глубже. И я с ужасом осознал, что уничтожая ее общение с Артемом, я уничтожу и это легкое выражение на ее лице.

Я швырнул книгу на полку, развернулся и вышел из библиотеки, мои мысли были спутаны, эта девчонка заставляла меня испытывать то, что раньше казалось невозможным, немыслимым. Теперь это была война с самим собой. Я не знал, как вести себя дальше, и чувствовал, что в этом споре у меня есть все шансы проиграть не только машину.

Я стоял и ждал ее за углом, как какой-то маньяк. Чувствовал себя полным идиотом, но молчать я не мог. Тело само рвалось к ней, мысли были забиты Лизой, и в какой момент я стал одержим. Я знал, что по средам, она всегда ездила на такси, идеальный вариант, такси можно и пропустить. Вот они с Софией вышли из здания, вот попрощались, и Лиза направилась в свою сторону. Я стоял за углом, прислонившись к холодному кирпичу, и ждал, скрестив руки на груди. Картинка из библиотеки — ее смех, ее расслабленная поза жгла изнутри, как раскаленное железо. Нет, это было не просто чувство собственности, я чувствовал себя обманутым. Ее отчаяние, страх, все это было моими трофеями. А теперь она позволяла себе быть счастливой без моего позволения?

Шаги, медленные, легкие. Я узнал бы их из тысячи. Лиза прошла мимо, роясь в сумке, и доставая оттуда телефон. Я оттолкнулся от стены, в два шага нагнал ее и перегородил путь, а затем, усмехнувшись в ответ на ее ошарашаенный вид, схватил за руку и потащил за собой за угол.

Он вздрогнула. Я видел, как меняется выражение ее лица, с недавнего спокойствия на привычную маску настороженности.

— Алекс, — произнесла она ровно. — Отпусти меня, пожалуйста.

— Алекс. Пожалуйста, — перекривлял я ее, но мне было совершенно не смешно. — Как вежливо, это тебя Артем научил хорошим манерам?

Она попыталась вырваться, но мои пальцы вцепились в нее мертвой хваткой. Все ее старания были бесполезными, я бы ее не отпустил.

— Отстань, Алекс, у меня нет сил и желания с тобой разговаривать о чем-либо. И ты делаешь мне больно! — она почти крикнула, но потом притихла, боясь привлечь внимание людей. Я немного слабил хватку.

— А вот это меня не устраивает, — я старался сделать свой голос опасным. — Ты будешь со мной разговаривать, когда я этого захочу. Как и всегда.

— Нет, — тихо, но очень четко сказала Лиза. — Больше нет.

Мое терпение лопнуло, все, что копилось это дни — ярость, да, ревность, это дурацкое непонятное чувство потери — вырвалось наружу.

— Прекрати общаться с Игнатьевым! — выпалил я резко, будто отдавая приказ своему подчиненному.

Лиза замерла на секунду, а потом рассмеялась. Это был короткий, почти неслышный, невеселый смех.

— Что, что ты сказал?

— Ты слышала меня, — я сжал ее руку сильнее. — Прекрати видеться с этим лузером. Сидеть с ним, улыбаться ему. Пре-кра-ти!

Лиза смотрела на меня с таким изумлением, что мне захотелось хорошенько ее встряхнуть.

— Ты совсем спятил? — спросила она. — Ты, который травил меня, унижал, распускал слухи, теперь указываешь мне, с кем общаться, а с кем нет? С какой это стати я должна тебя слушать? — она дернула руку снова, и я, словив момент, еще ближе привлек ее к себе.

— Потому что ты моя! — выдохнул я тихо, но настойчиво.

Мой шепот показался самым сильным криком из всех возможных. Я сам не ожидал от себя такого. Я сделал шаг на нее, чтобы она наткнулась спиной на стену.

— Ты моя, — повторил я снова, впиваясь в нее взглядом. — Твои слезы — мои, твой страх — мой. Твое существование здесь — это то, что я создал. И я не позволю какому то никчемному заучке все это испортить! Он не заслуживает твоего внимания, он не прошел через то, через что прошел я.

Я не понимал, что говорю, и зачем это говорю. Слова вырывались из меня, обнажая рану, о которой я даже не догадывался, но уже чувствовал, что Лиза может стать моим спасением.

— Через что ты прошел, Лекс? — ее голос дрогнул. — Через что? Ты пытался меня сломать! Так какое ты теперь имеешь право….!

— Я имею право, потому что я единственный, кто видит тебя другую, тебя настоящую, — перебил я ее. Я был так близко к ней, что чувствовал исходящее от нее тепло, и легкий едва уловимый аромат фруктового парфюма. — Я видел не эту притворную балерину, которая делает вид, что все в порядке, я видел ту часть тебя, которая борется. Я нашел ее, и теперь она моя!

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них не было страха. Было ошеломление, понимание, и отвращение…

— Боже мой, — прошептала она. — Ты не в себе, Лекс. Ты действительно хочешь, чтобы я стала твоей игрушкой?

— Да, — выдохнул я, но слово «игрушка» противно задело слух. Не так я себе это представлял, не так, но уже не мог отступить. — Да. И если я не могу быть счастлив, то и ты не сможешь!

Она медленно покачала головой, я видел, как в ее глазах начинают блестеть слезы, но она не дает им упасть. Я, наконец, отпустил ее руку, которую она тут-же отдернула, и сделала шаг от меня.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я все поняла. Спасибо за честность.

На этот раз я не стал ее останавливать, она отвернулась и сделала два шага вперед. А я стоял, и смотрела на нее, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя лишь оголенные провода.

— Я буду общаться с кем захочу, Лекс, — сказала она, повернув голову через плечо. — И тебе придется с этим смириться.

Моя кровь кипела после разговора с Лизой, упрямая девчонка, может Артем будет позговорчивей. Найти Игнатьева было не сложно, его любимым местом, как и всех прилежных студентов была библиотека. Я дождался пока он выйдет в туалет, и пошел следом. Никого.

Артем мыл руки, напевая что-то себе под нос. Я подошел к соседней раковине, увидев меня, он встрепенулся. Я долго смотрел на него через отражение в зеркале, наконец, он не выдержал.

— Волков, чего тебе?

Я молча запер входную дверь изнутри, и прислонившись к ней, скрестил руки на груди. Я смотрел на этого Игнатьева, и ненавидел его еще больше, за его простоту, за его нормальность. Но наблюдать за тем, как Артем напрягся было милым зрелищем.

— Я здесь, чтобы дать тебе дружеский совет, Игнатьев, — начал я, мой голос был ровным и тихим. — Прекрати общаться со Светловой.

Артем сглотнул, вытирая руки бумажным полотенцем.

— С чего бы это? Мы просто..

— Я знаю, что вы просто, — резко перебил я его, — но мне не интересны детали, мне интересен результат. Ты перестаешь с ней видеться, здороваться, общаться, сидеть за одним столом в библиотеке. Начинаешь игнорировать, и желательно еще со вчерашнего дня.

— Ты не можешь мне указывать.

— Еще как могу, — я оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед. — Я могу устроить тебе такие проблемы с универом, что тебе и не снились, я могу поломать твою идеальную систему учебы, я могу запихнуть твои хорошие отношения с преподавателями так глубоко, что ты больше до них не доберешься. И что скажется на это твой папаша? Он ведь думает, что ты прилежный студент, отличник, гордость семьи. Так вот я могу сломать его гордость. Доходчиво выражаюсь?

Лицо Артема побелело. Я знал, что этот пай-мальчик сделает все, ради признания отца.

— Ты что, шантажируешь меня сейчас?

— Нет, что ты, я лишь объясняю правила моей игры. Ты либо умный парень, который понимает, где его место. Либо… — я пожал плечами, — ты становишься еще одним камнем на дороге, который я с легкостью подвину. Выбор за тобой.

Я видел борьбу в выражении лица Артема. Видел, как он хочет быть героем, видел, как он ненавидит себя за свою трусость.

— Он ведь не сделала ничего плохого, — тихо сказал он.

— Это не имеет никакого значения. Она — мое дело. А ты — помеха. Уберись с моей дороги, понял?

Артем молча кивнул, глядя в пол.

— Отлично, — я усмехнулся, подошел к двери, открыл ее, и уже выходя, бросил через плечо. — Рад, что мы поняли друг друга, и Артем, если я узнаю, что ты предупредил ее о нашем разговоре, последствия будут гораздо серьезнее.

Тренировка была в самом разгаре, сегодня я был в не в форме, вода не приносила обычного успокоения, вместо этого бассейн стал местом, где все мои мысли рвались наружу. С каждым новым гребком перед глазами вставало ее лицо, не испуганное, а ожесточенное.

Я плыл все яростнее, пытаясь уйти от ее образа, сжечь его в мышечной боли. Но она все лезла и лезла в мою голову. Я стал вспоминать ее в театре — ту, что горела, глядя на сцену. Стал вспоминать ее попытки сделать очередное движение в балетном зале. Вспоминал ее осанку, всегда прямую. Я пытался внушить себе, что это просто одержимость врагом, желание контролировать свою «добычу».

Но почему тогда мысль о том, что Артем видел ее улыбку, вызывала тупую, ноющую боль? Почему ее гнев был предпочтительнее, чем игнорирование.

Я всплыл у бортика, тяжело дыша, и уперся лбом в прохладную плитку. Внутри был полнейший хаос из чувств. Все мои старые схемы рушились. Желание сломать ее смешалось с желанием чего? Прикоснуться к ней не для того, чтобы причинить боль, а чтобы что…?

И тут меня осенило.

Я не хотел ее сломать, не по-настоящему. Я хотел достучаться. Вызвать в ней хоть какую-то реакцию, потому что ее безразличие, ее жизнь вне моего поля зрения были невыносимы. Я, который всегда всех призирал, оказался одержим одной девушкой.

Чувство, которого я так боялся, наконец, всплыло из темноты, ясное и неоспоримое.

Ревность. Не как чувство собственности, а как мучительный страх потерять кого-то, кто даже не был твоим. Страх, что кто-то другой дает ей то, чего я дать не мог.

А за ревностью, как удар ножом пришло еще одно, еще более сильное и пугающее.

Влюбленность.

Я не просто одержим, я влюбился. Влюбился в ее силу, упрямство, в ее душу, которую я сам же и уродовал. Я закрыл лицо руками, это был полный провал, катастрофа. Я влюбился в девушку, которую довел до отчаяния, девушку, которая теперь имела все причины меня ненавидеть. И эта влюбленность была хуже, чем мое любое поражение. Потому что это поражение было окончательным и бесповоротным.

Что-то изменилось. Я не могла это объяснить, но чувствовала это каждой клеточкой своего сознания. Та самая зловещая аура, что витала вокруг Лекса, будто сгустившаяся угроза, вдруг начала рассеиваться. И это было куда пугающе, чем его агрессия.

Поначалу я думала, что это какая-то новая тактика. Более тонкая и изощренная, но дни шли, а нового удара не происходило.

Лекс не исчез. Нет. Он был все также вездесущ, но теперь он просто наблюдал. Я ловила на себе его взгляды в коридорах, в аудиториях, в столовой. Но это были не те привычные, холодные взгляды хищника, который высматривал слабое место. В его глазах появилась какая-то новая, глубокая задумчивость. И новый странный интерес.

Однажды, я опаздывала на пару, и насколько это было возможно в моем случае, почти бежала по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не нагружать ногу. Из-за поворота вышел Лекс, наши взгляды встретились, я замерла, инстинктивно готовясь к колкости с его стороны, но он просто стоял и смотрел, а в его всегда таких безразличных глазах я увидела что-то новое — мимолетную, но острую тень боли. Не его боли, а боли из-за меня? Он молча отошел в сторону, дав мне пройти, и его взгляд скользнул по моей ноге, но не с презрением, а с чем-то, что напоминало вину.

Это было так неожиданно, что я просто прошла мимо, ни сказав не слова, с бешено колотящимся сердцем. Что это было? Почему он промолчал?

Потом был случай в библиотеке. Я дотянулась до тома на верхней полке, но не учла того, что, чтобы его достать, нужно встать на носочки, я лишь успела подцепить книгу, быстро возвращая стопы в горизонтальное положение, но книга уже решила, что упадет, я зажмурилась, ожидая грохота, но его не последовало. Открыв глаза, я увидела, что Лекс, каким-то образом, оказавшийся рядом, поймал ее на лету. Он стоял, и смотрел на книгу не с торжеством, а с каким-то недоумением, будто сам не понимал, почему это сделал, а затем молча протянул ее мне. Наши пальцы едва коснулись.

— Спасибо, — выдавила я.

Лекс лишь кивнул, а затем ушел, оставив меня в полном недоумении.

— С ним что-то странное происходит.

— В каком плане, странное? — не понимала подруга.

— Он как будто хочет относиться ко мне по-другому, но и одновременно пытается это отрицать.

— Он тебя больше не донимает?

— В том то и дело, что нет. Он даже помог один раз, в библиотеке.

— Да, это на него не похоже. Ты веришь в то, что он переосмыслил свое отношение по поводу тебя?

— Если честно, не знаю, что и думать. Я постоянно жду от него какого-то дурацкого шага, но ничего не происходит. Это настораживает еще больше.

Но самое странное произошло с Артемом. После нескольких дней полного игнора, он вдруг подошел ко мне на перемене с виноватым взглядом.

— Лиза, прости, — выдохнул он. — Я знаю, что веду себя странно, то пытаюсь общаться, то игнорирую. Лекс, он пригрозил мне, что устроит кошмар, если не прекращу общаться с тобой.

— Да, знаешь, он и мне это говорил, но я не перестала общаться, зачем ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что сегодня он подошел ко мне, и сказал, что я могу делать, что хочу.

Лицо Артема выглядело сейчас таким же озадаченным, как и мое. Лекс отступил. Я видела его несколько раз на парах, он все также общался с друзьями, но когда я заставала его одного, он казался мне, потерянным, а точнее обычным.

Однажды вечером, выходя из академии, я увидела его, стоящего рядом с машиной. На улице лил дождь, но он был без зонтика, я стояла под козырьком и смотрела на него, забыв о том, что нужно вызвать такси. Он заметил меня, и на его лице было такое сложное, горькое выражение — тоска, сожаление и что-то еще, что я не могла определить, но от чего мое сердце сжалось.

Лекс сел в машину и завел двигатель, я уже понадеялась, что он собрался уезжать, но не тут то было. Он развернул машину и остановился прямо напротив меня. А затем передо мной открылась пассажирская дверь. Я замерла, не веря своим глазам. Я ждала насмешки, приглашения прокатиться, сказанное с сарказмом, но ничего не происходило. Так прошла минута, затем водительская дверь открылась, Лекс вышел, и, обойдя машину, стал рядом с пассажирской дверью, как бы приглашая сесть. Он давал мне выбор, и это было самое странное, что он когда либо делал.

Я видела, как капли дождя стекают по его лицу, по его куртке, но он просто ждал. И в этой простой позе не было и капли того Лекса, которого я знала. Любопытство взяло вверх, сжав зубы, я сделала несколько шагов и юркнула в салон, он быстро закрыл дверь. В салоне пахло дорогой кожей и его парфюмом. Он сел за руль и мы поехали, в машине была гробовая тишина.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя в окно.

Он довез меня до дома.

— Можешь не выходить, я сама, — и уже взялась за ручку.

Он снова кивнул.

Дома я упала на кровать, мое тело дрожало, но уже не от дождя и холода. Внутри все переворачивалось, он снова помог мне. Без условий и требований, без злорадства.

Кто ты, Лекс? И что мне теперь с этим делать?

Раздевалка после тренировки гудела, как пчелиный улей. Парни громко обсуждали вчерашнюю вечеринку, планировали новую. Я молча растирал полотенцем мокрые волосы, слушая этот привычный шум. Я был своим в этом стаде, лидером, но сегодня каждое слово резало по нервам.

— Лекс, братан, значит так, в пятницу, — начал Витя, усевшись на лавке рядом.

Я поднял руку, останавливая его. Тишина в раздевалке наступила мгновенно. Все ждали, что я скажу.

Я медленно опустил полотенце. Мое лицо было серьезным, но спокойным. Внутри все замирало от ожидания признания.

— Спор окончен, — сказал я так, чтобы все услышали.

Витя ухмыльнулся.

— Что, уже сдалась принцесса? Я знал, что ее надолго не хватит, где она? Уже пишет заявление? Катер жаль только, но ты же будешь давать мне кататься?

Я посмотрел на него. Не свысока, как обычно, а прямо в глаза.

— Нет, сдался я.

Только что улыбка на лице Вити застыла. Даже те, кто не был посвящен в подробности нашего спора, затихли.

— Ты что? — не понял Витя.

— Я сказал, я проиграл, — повторил я. Мой голос был ровным и четким, без тени сарказма или злобы. — Она не уйдет. И … — я сделал паузу, переводя взгляд с одного недоуменного взгляда на другой, — и я больше не хочу, чтобы она уходила.

Кто-то даже присвистнул от изумления.

— Ты не хочешь? — Витя встал, его лицо покраснело. — Лекс, ты в своем уме? Мы же пари заключили! Твой мерс и мой катер. Ты забыл?

— Нет, не забыл, — я порылся в спортивной сумке, доставая оттуда ключи, и протянул Вите. — Они твои, я проиграл.

Витя не брал. Он смотрел на ключи, как на что-то дикое.

— Ты отдаешь свою тачку из-за этой?

— Заканчивай, — мой голос стал стальным. — Еще одно слово о ней, и мы с тобой будем говорить по-другому, понял? И это касается всех, — я обвел взглядом помещение. — Лиза Светлова больше не тема для обсуждений. Не для шуток, не для сплетен. Тронете ее, будут последствия. И на этот раз я говорю это не играя.

Я вложил ключи в онемевшую руку Вити. Действие было настолько нереальным, что никто не мог что-либо сказать в ответ. Я проиграл, я только что отдал свою любимую игрушку. Я готов был защищать ту, которую еще недавно хотел уничтожить.

Я молча дособирал вещи, взял сумку и направился к выходу. Остановившись у двери, сказал не оборачиваясь.

— Она сильнее всех нас вместе взятых. Я только недавно это понял.

И вышел. Дверь захлопнулась за мной, оставив в раздевалке толпу растерянных взглядов.

Вечера в академии были моим священным времяпровождением. Пустой зал, тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием паркета под ногами, и моим собственным дыханием. Я делала самые простые упражнения у станка, как вдруг дверь скрипнула. Я обернулась, надеясь увидеть уборщицу, но в дверях стоял он. Лекс.

Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем забилось с бешенной силой. Он был в простых спортивных штанах и футболке, с тем же нерешительным выражением лица, что и тогда у машины под дождем.

— Чего тебе? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я подумал, — начал он, сжав кулаки, — что ты учишься ходить заново, а я никогда не умел этого делать.

— Делать чего? — не поняла я.

— Этого, — он кивнул на станок.

Он подошел ближе, но не слишком, соблюдая дистанцию.

— Научи меня.

Я смотрела на него ошеломленная.

— Научить тебя танцевать? Ты с ума сошел?

Уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Возможно, покажи мне что-то простое, чему учат маленьких детей.

Это было так абсурдно и так нелепо, что у меня вырвался короткий смешок. Не знаю, что на меня нашло — шок, любопытство или безумие, которое витало возле него. Я кивнула.

— Хорошо, но только не смейся.

Я показала ему первое положение ног. Он попытался скопировать, и это было самое нелепое и комичное зрелище, какое я когда-либо видела. Его ноги, привыкшие к мощным толчкам в бассейне, отказывались быть вывернутыми. Он казался неуклюжим медведем. Но он не злился, не психовал, и не бросал. Он смотрел на свои ноги с таким недоумением, что я не выдержала и громко рассмеялась. И он улыбнулся в ответ. Самой простой и искренней улыбкой!

— Я ведь не умею, — пробормотал он.

— Это еще мягко сказано. — Я подошла ближе. — Колени ровно, пятки вместе.

Я поправила его стойку, легонько толкнув его ногу носком своей. Он позволил. Он стоял смирно и слушался. Я не могла в это поверить. Алекс Волков, отбитый на голову студент, покорно выполнял мои команды, кому скажу, не поверят.

Мы провели так минут пятнадцать. Он пытался повторять за мной плие, а я не могла перестать смеяться. Наконец, он отступил от станка.

— С меня хватит, это нереально, пытка просто.

— Это искусство, — поправила я.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что? За то, что смеялась над тобой?

— За то, что позволила попробовать.

Он кивнул мне на прощание и оставил одну с эхом нашего смеха. Я еще минут десять стояла у станка, пытаясь привести свои мысли в порядок. Когда я, наконец, собрала вещи и вышла на улицу, было уже достаточно темно. И тут я увидела его машину. Лекс вышел и подошел ко мне.

— Лиза, — позвал он тихо.

— Ты еще здесь?

— Хотел убедиться, что доберешься нормально, и, мне нужно тебе кое— что сказать. Поехали, пожалуйста.

Я молча кивнула и села в машину. Он завел двигатель и мы поехали. Первые несколько минут были тихими. Затем, подъезжая к моему дому, он вдруг остановил машину, и его руки на руле сжались.

— Лиза, я не умею этого делать, просить прощения. Я никогда этого не делал, но я должен.

Я повернулась к нему, и уставилась на его профиль.

— Все, что я делал с самого начала, это была ошибка. — Его голос был низким от напряжения. — Я пытался, я сам не знаю, что я пытался, доказать себе что-то, доказать кому-то, отцу, миру, и выбрал тебя. Потому что ты казалась сильной изначально. Я боялся твоей силы, завидовал ей. Я прошу прощения за все, Лиза, за все. За каждое слово, за сломанную куклу. Я знаю, что не заслуживаю этого, но я прошу.

Я сидела не в силах пошевелиться. Та стена, что выстаивалась все это время треснула с оглушительным звуком. Что мне теперь делать с этим? С этим раскаявшимся монстром, который оказался просто одиноким парнем.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала я.

— Тебе ничего не нужно говорить. Я не жду твоего прощения, просто должен был сказать.

Он завел машину, и довез меня до дома.

— Спасибо, — сказала я перед тем, как выйти, — что сказал.

Мир, в котором Лекс был плохим был прост и понятен, но мир, в котором Лекс был просто человеком оказывался страшно сложным, и манящим.

Утром на следующий день я подумала, что вчерашние извинения Лекса мне просто приснились, но его слова все еще отчетливо сидели у меня в голове. Я в сотый раз прокручивала то, что он сказал, и задавалась лишь одним вопросом, можно ли ему верить?

— Нет! — категорически сказала София.

Мой разум тоже кричал «Нет!», он ведь мастер манипуляций. Это могла быть какая то новая тактика. Но сердце, это чертово сердце, шептало совсем другое. Оно вспоминало его неуклюжие попытки сделать плие, его улыбку, то, как он стоял под дождем, его помощь в библиотеке. Тот Лекс, которого все знали, никогда бы не позволил такого.

Я металась между этими полюсами, как маятник. В одно утро я просыпалась с мыслью, что он заслуживает шанса, в другое — с леденящим душу страхом, что все это снова подстава.

И вот в один из таких дней неопределенности, я увидела их.

Я шла по коридору, и мой взгляд случайно упал на него. Он стоял у стены со своей компанией, и листал что-то в телефоне. И к нему, как пчела на мед, прилипла какая-то стройная блондинка. Я узнала ее — Вика, его бывшая, одна из тех, кто висел у него на шее и смотрел с обожанием, про такие парочки обычно знают даже те, кто не учится на нашем факультете.

Она что-то говорила ему, кокетливо касаясь его руки. Я застыла посреди коридора, как вкопанная. Что-то острое кольнуло под ребра. Ревность. Глупая, совершенно глупая и необоснованная ревность. Я ведь видела его раньше с другими девушками, но почему сейчас меня это так задело. Мысленно я пыталась успокоить себя. Сейчас он оттолкнет ее, и она уйдет.

Но он не отталкивал. Он просто стоял, не глядя на нее, его лицо было каменной маской, но его молчание было хуже любого бездействия, значит, он позволял ей это делать, неужели у него есть к ней какие-то чувства?

И тут он поднял голову. Его взгляд встретился с моим. Он увидел меня, увидел мое лицо, в котором читалось все, и ревность, и разочарование, и обида. Его глаза расширились. И тогда он, наконец, грубо оттолкнул Вику.

— Отстань, я сказал, — его голос прозвучал зло и громко.

Вика, отпрянула, явно обиженная. Ее взгляд метнулся ко мне, и ее красивое лицо исказилось злобным пониманием.

— А понятно, — ее голос стал визгливым. — Это из-за нее что ли? Из-за этой хромой? Ты что, Лекс? Спятил на таких смотреть? Или она твой новый благотворительный проект?

Каждое ее слово било словно плеть. Но я смотрела только на Лекса. Он шагнул ко мне.

— Лиза, я..

Но Вика как с цепи сорвалась. Она вышла вперед, ее глаза сверкали ненавистью.

— Ты чего уставилась? Ему просто было скучно, понимаешь, вот он и выбрал тебя в качестве игрушки, ты такая забавная. Да он на тебя..

Лекс резко схватил ее за руку. Не больно, но с такой силой, что она тут же замолчала. Его лицо было совсем близко к ее, и выражение было настолько опасным, что по моей спине побежали мурашки.

— Заткнись, сейчас же. Если еще хоть раз посмотришь в ее сторону, тебе и твоему отцу не поздоровится.

Он отпустил ее руку, Вика, белая, как полотно, окинула нас ненавидящим взглядом, и удалилась. Вокруг нас воцарилась уже привычная тишина.

— Лиза, это ничего не значит.

— Не надо, — перебила я его, — меня это не касается.

Развернулась и пошла прочь.

Он нашел меня в пустой аудитории, куда я зашла перевести дух, звонок, оповещающий о начале новой лекции уже прозвенел, но мне было все равно. В голове стоял звонкий писк голоса Вики. Ревность, гнев, недоверие, какая-то дурацкая надежда, все это смешалось в сплошной, непонятный коктейль из чувств.

Я услышала щелчок закрываемой двери, а затем шаги, но не обернулась. Я знала, что это он.

— Лиза, — его голос прозвучал прямо за моей спиной. Я молчала, глядя куда-то вперед. — То, что было там, это не имеет ко мне никого отношения, я никогда не имело.

— Почему ты мне это говоришь? — наконец, обернулась я. — Почему?

— Потому что мне не все равно, — в его голосе послышалось отчаяние. — Я вижу, как ты смотришь на меня, и в твоих глазах все та же стена, и я не знаю, как ее сломать, как доказать.

— Никак! — выпалила я, и все мои сомнения вырвались наружу. — Ты можешь ничего не доказывать! Ты мастер слов, Лекс! Ты мог это все отрепетировать, как я могу тебе верить? Как? Как я могу поверить, что человек, который подарил мне сломанную куклу, который распускал слухи, исчез?

Он стоял, сжав кулаки, и дышал так тяжело, будто пробежал марафон.

— Хочешь доказательств? Хочешь увидеть, какой я настоящий? Без масок и всей остальной фигни?

Он резко шагнул вперед, не оставив между нами расстояния. Я инстинктивно отпрянула, наткнувшись на парту. Он был слишком близко, он был слишком большим, слишком подавляющим. Старый страх, кольнул в животе.

— Не подходи, — прошептала я, но было поздно.

Он не схватил меня, не причинил боль. Он просто обрушился на меня. Обе его руки уперлись в края парты, зажимая меня в ловушке. Его тело было в сантиметре от моего, я чувствовала его горячее дыхание, видела метающий молнии взгляд.

— Отстань, — попыталась я уйти, но он лишь плотнее придвинул руки.

А затем наклонился. Его поцелуй не был нежным, он не просил разрешения. Это был поцелуй отчаяния и собственности. Его губы были жесткими, почти грубыми. В этом поцелуе не было ничего сладкого, лишь горечь моих выплаканных слез, его вины, и неистовое требование. Требование сдаться ему.

Я застыла, не в силах пошевелиться, мои руки беспомощно уперлись ему в грудь, но я не могла оттолкнуть. Шок и ярость смешались с чем-то еще, с темные, запретным электричеством, которое пробежало по венам, я сжала его футболку.

Это была не игра, не манипуляция. Это был он. Весь его гнев, все его неумение выражать что либо, кроме силы. Он не умел просить, он умел только брать, и сейчас он наглым образом брал мое прощение, мое доверие, брал меня.

Наконец, он оторвался. Его глаза пылали совсем близко от моих.

— Вот, — выдохнул он. — Вот какой я настоящий, не пай-мальчик. Я тот, кто хочет тебя, и не знает другого способа это показать. Да, я — эгоист. Я — монстр, но я твой монстр, Лиза, и я никуда не уйду, хочешь ты этого или нет.

Он отступил на шаг, давая мне пространство. Его грудь вздымалась. Я должна была ненавидеть его, должна была кричать, что он все испортил, но я молчала. Я смотрела на него, на этого яростного, влюбленного в меня парня.

— Оставь меня, пожалуйста.

Он кивнул, затем резко развернулся и ушел. Я осталась одна, с губами, полными его вкуса, и с ужасающей уверенность, что его жестокость не тронула меня так, как этот поцелуй. Только что, он украл мою уверенность в том, что я его ненавижу.

— Ты с ним что?! — София подскочила со стула.

— Тише ты.

Мы сидели в столовой университета, в ожидании заказного автобуса, и я поведала подруге о том, что произошло.

— Лиза, — начала она шепотом, — ты в своем уме? Забыла кто это?

— Я не могла ничего сделать, он сильнее меня в сто раз, спешу заметить.

— Я убью его. Нет, я найму киллера, и он его убьет, да, это окончательное решение.

— Не нужно никого убивать, пожалуйста. Я если честно, еще сама не понимаю, что чувствую к нему.

— То есть, ты к нему что-то чувствуешь? Подруга, ты с ума сошла.

— Вполне возможно, но знаешь, мне хочется ему верить, может, он готов меняться?

— Кто? Лекс? Не смеши меня.

Мы вышли на улицу и сели в автобус. Сегодня у нас была экскурсия в один из самых крутых бизнес центров Москвы. Как нам говорили преподаватели, что это для вдохновения. Я ловила на себе взгляды Лекса, но отводила глаза. Мне нужно было время, чтобы все осмыслить.

Экскурсию вел молодой, и уж очень уверенный в себе молодой человек по имени Дмитрий, явно привыкший к вниманию. Он щеголял знанием терминов и бросал на нас уверенные взгляды, его внимание зацепилось за меня.

Сначала это были просто взгляды, потом он случайно оказался рядом, когда группа осматривала очередное помещение, и начал расспрашивать о впечатлениях.

— Знаешь, у меня хорошая интуиция, чувствуется в тебе какой-то артистизм, — его взгляд скользнул по мне с головы до ног, и задержался там, где не следовало бы.

— Я занималась балетом, — сухо ответила я.

— О, это многое объясняет, фигура, осанка.

Меня начало подташнивать.

— Спасибо, Дмитрий, я, пожалуй, догоню остальных.

— Я могу провести индивидуальную экскурсию, тем более, что у вас сейчас будет свободное время. Знаешь, у нас как раз есть программа стажировок для перспективных студентов, — говорил он, стоя слишком близко, я хотела пойти за группой, но он схватил меня за руку. — Я мог бы порекомендовать тебя, может, обсудим за ужином, без лишних глаз?

— Спасибо, не интересно, — попыталась отстраниться я.

— Ой, да ладно тебе, не притворяйся недотрогой, такие, как ты, обычно оказываются очень проворными.

В этот момент из-за спины Дмитрия раздался ледяной, знакомый голос.

— Убери от нее руку, сейчас же.

Мы оба обернулись, Лекс стоял в двух шагах от нас. Его лицо было спокойным, но глаза выражали то самое затишье перед бурей, готовую вырваться наружу. Дмитрий сначала смущенный, быстро взял себя в руку.

— Волков, мы тут с будущей коллегой беседуем по душам.

— Я сказал, убери от нее руку. Иначе она сломается быстрее, чем ты построишь здесь свою карьеру, если вообще сможешь хоть что-то построить. — Лекс подошел ко мне и взял за свободную руку, переплетая пальцы. — Она со мной. Еще раз заговоришь, вылетишь отсюда.

— Мы просто… — начал Дмитрий, отпуская меня.

— Исчезни, — коротко бросил Лекс.

Мы остались одни. Гул голосов притих. Я смотрела на Лекса, переводя дух, он смотрел вслед удаляющемуся парню.

— Ты в порядке? — он был чуть напряжен.

— Да, спасибо.

— Пойдем, — он двинулся вперед, так и продолжая держать меня.

Его рука была теплой, и я осознала, что надежной. Почему то, я была уверенна, что он не даст меня в обиду теперь никому, и это новое ощущение было одновременно сладким и колючим. Я так долго не могла понять, почему мы не можем просто говорить, а теперь он защищал меня, признавался, хоть и изощренно в том, что влюблен. Я хотела дать ему шанс, шанс нам обоим.

— Лекс, — позвала я его. — Друзья, давай начнем с дружбы. Ты, ты согласен?

— Да, — ответил он тихо, — я не заслуживаю этого, но спасибо тебе.

Дружба с Лексом оказалась тихой, не такой, как я себе представляла. София, конечно, негодовала по этому поводу, но и отговаривать не спешила, просто пригрозила, что если что-то пойдет не так, она исполнит свое обещание и наймет киллера.

Я боялась, что Лекс попытается заполнить собой все пространство рядом со мной, но этого не происходило, он просто был рядом, когда это было уместно. Проводить меня до академии и подвезти до дома, угостить кофе с утра. Никаких романтических намеков, только простая, почти братская забота.

Как-то вечером, он снова пришел ко мне в академию, и попросил опять показать ему движения.

— Ты серьезно? После того, как ты назвал это пыткой?

— Да, — он улыбнулся, — пусть это и пытка, но это наша пытка. И она закончилась смехом в прошлый раз, хочу повторить.

На этот раз он был менее скованным, но его попытки повторить за мной базовые движения были такими-же неуклюжими, мы снова смеялись, по-настоящему. Я не до сих пор не могла поверить в то, что мы можем вот так просто общаться, слышать смех друг друга, и это является чем-то нормальным, само собой разумеющимся.

Вдруг, он остановился, его смех стих. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то серьезное.

— А теперь, твоя очередь.

— Моя очередь?

— Да, ты покажешь мне, как ты делаешь это по-настоящему, не для смеха. То, что ты можешь делать сейчас.

Мое сердце сжалось, показать ему свою немощность? После всех его насмешек над моей ногой?

— Не нужно…

— Пожалуйста, — его голос был тихим, — я хочу видеть не ту, кем ты была, а ту, кто ты сейчас. Я показал тебе свою неуклюжесть, покажи мне свою.

Это было страшно, страшнее, чем то, когда он злился на меня, страшнее любого выхода на сцену. Я медленно отошла от станка и встала в центр зала, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что он смотрит на меня, и начала делать самые базовые, самые скучные движения. Медленные подъемы ноги, наклоны. Ничего зрелищного, только работа.

Я открыла глаза, мое дыхание было тяжелым от волнения. Лекс сидел, облокотившись о зеркало и смотрел на меня. В его взгляде не было насмешки, жалости, было восхищение. То самое, которое я видела у зрителей, у родителей после выступления. Только сейчас это восхищение было направлено не на мощь прыжка, а на едва заметное движение моей стопы.

— Это красиво. По-другому, но красиво.

В тот вечер, выходя из зала, я поняла, что между нам исчезла еще одна стена. Он действительно увидел не то, что я потеряла, а то что приобрела — силу, которую не купить не за какие деньги.

Затем он пригласил меня на свои соревнования. Не как на свидание, а как друг. «Будешь за меня болеть?» — спросил он, и в его голосе была неуверенность.

Мы с Софией пришли, и в этот раз я смотрела на него не как на угрозу, а как на спортсмена. Я видела его сосредоточенность на старте, его ярость в воде. На этот раз он плыл так, будто от этого зависела его жизнь.

Он выиграл. Не просто первое место, а с новым личным рекордом.

После соревнований я ждала его у выхода. Лекс вышел, его волосы были растрепанными, на шее висела медаль, а в руках он держал букет цветов. Увидев меня, его лицо озарила такая яркая улыбка, что у меня перехватило дыхание.

— Для тебя, — он протянул цветы. Простые, но красивые ирисы.

— Это же твой день, — удивилась я, принимая цветы. — Это тебе цветы должны дарить.

— Мне нужно, чтобы мне дарили цветы, мне нужно, что ты их взяла. От меня.

Мы решили немного прогуляться. Он был возбужден, казался счастливым. Он рассказывал о заплыве, о своих ощущениях, о своей тактике. И он был парнем, который горит своим делом, так же, как и я.

— Знаешь, — вдруг остановился он, — отец сказал, что я молодец. Впервые, за долгое время, но это было уже не так важно.

— Почему?

— Потому что сегодня, мне пожелала удачи ты. А потом сказала, что я молодец. Этого более, чем достаточно.

Мы стояли друг напротив друга, и тишина между нами была наполнена пониманием. Он позволял мне видеть свою силу, и то, что моя поддержка для него значит больше, чем одобрение человека, которого он боготворит и ненавидит всю жизнь.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, останавливая машину у дома.

— Спасибо, что позвал.

Я поняла, что наша дружба — это что-то более важное, это строительство. Медленное и уверенное выстраивание того, что изначально у нас могло бы быть. И с каждым днем руины понемногу расчищались, освобождая место для чего-то прочного и настоящего.

В последнее время стал меньше тусоваться на вечеринках. Громкая музыка, противный смех, пустые взгляды. Но Витя настаивал — «нужно расслабиться, братан». Как будто я мог расслабиться в этой толпе. Мерседес, кстати он сказал, что возьмет только на время, за что я был ему безмерно благодарен. Я пришел на эту вечеринку только потому, что знал, что София притянет сюда Лизу.

Мы стояла у стола с напитками, я делал по медленному глотку, стараясь не напиваться, хотя вкус забытых развлечений манил заново.

И тут я увидел ее.

Она зашла с подругой, и мир замедлился. Лиза была в джинсах в обтяжку, с заправленной в них черную рубашку с вырезом, открывающую взор на ее тонкую шею. Ее волосы сегодня были распущены, и хотелось зарыться в них, ощутить запах, сжать в кулак. Она улыбалась, слушая Софию. Эта улыбка, та самая, легкая и простая, ради которой я был готов продать душу дьяволу.

Я стоял в углу и смотрел на нее. Она меня еще не заметила. Смотрел, как она двигается, с той, едва уловимой грацией, которая выдавала в ней балерину, даже несмотря на легкую скованность в ноге. Смотрел, как она общается с такими же студентами, без страха в глазах. Она стала другой, и частично, это была моя заслуга. Самая большая гордость в моей жизни.

И самый большой страх. Потому, что теперь, когда стена между нами рухнула, я стал замечать, что на нее смотрят другие парни. Они провожали ее жадными взглядами, в их глазах был интерес. Интерес к красивой, умной, сексуальной девушке. А кем был я для нее? Другом, бывшим мучителем?

Каждый ее взгляд, каждое сказанное слово в сторону другого парня вызывали во мне дикие приступы ревности, уже осознанной, уже прочно засевшей во мне. Я сжал бокал так, что тот почти треснул. Я должен был держаться в стороне. Друзья, помнишь, да?

Она прошла недалеко от меня, и, заметив, улыбнулась теплой улыбкой, по-дружески. И это добило меня окончательно. Потому, что в этой улыбке не было того, что пожирало меня изнутри, не было того безумия, всепоглощающей потребности.

Я проследил за ней взглядом, она направилась на улицу, подышать, как я понял. Инстинкт заставил меня пойти за ней.

На улице почти никого не было, все пили и развлекались внутри. Лиза стояла и смотрела на уличные фонари.

— Устала от толпы? — спросил я, и стал рядом, закурил электронку.

— Немного, — обернулась она, — а ты? Видела, как ты стоял в углу с таким выражением лица, будто готов был кого-то убить.

— Не кого-нибудь, — честно вырвалось у меня.

Она посмотрела на меня внимательно, и ее улыбка немного потухла, будто она почувствовала мое напряжение.

— Алекс, — начала она, и ее голос прозвучал предостерегающе.

Но было уже поздно. Тот зверь, которого я пытался держать взаперти все это время, вырвался наружу, вырвался к ней. Я схватил ее за руку, и завел за угол дома, туда, где нас никто не мог видеть.

— Я не могу так больше, — прошептал я охрипшим голосом. — Я не могу быть просто твоим другом, это убивает меня.

И я поцеловал. Но на этот раз все было иначе. Я целовал не с той яростью, что в прошлый раз, я давал ей время оттолкнуть. Мои губы нежно касались ее в мольбе, в глухой беззвучной мольбе. Я целовал ее медленно и осторожно, аккуратно держа ее лицо в руках.

Она замерла. А потом, потом случилось то, чего я не ожидал, ее губы начали мне отвечать. Сначала неуверенно, а потом сильнее. Ее руки сжали мои плечи, не отталкивая, а притягивая.

Это был не просто поцелуй. Это было извержение вулкана, рушились последние стены. Я сжал ее талию, и притянул ближе, смелея и углубляя поцелуй, она поддалась вперед и ее руки сомкнулись у меня на шее. Я прижимал ее к стене, боясь, что если не будет опоры, мы просто упадем.

Мы разомкнули губы, чтобы перевести дух, и я прижал свой лоб к ее, закрыв глаза. Мы оба тяжело дышали.

— Лиза, — прошептал я ее имя, как молитву.

— Я знаю, — ее голос был тихим, — я тоже не могу.

Я посмотрел на нее, все еще не веря. Она простила меня, приняла всего, и человека, и монстра. И я понял что проиграл окончательно. Проиграл ей, но это стало моей самой большой победой. Я улыбнулся и накрыл ее губы новым поцелуем.

Мы с Софией сидели в университетской столовой, и я выкладывала ей все. О свих чувствах, о том, что случилось на вечеринке. О том, что твориться у меня в душе все эти дни.

Она слушала, не перебивая, ее лицо было серьезным. Когда я закончила, она сделала глоток кофе и поставила чашку на стол с глухим стуком.

— Ты уверенна? — спросила она. — Не потому, что он богатый засранец и не потому, что тебе его жалко? А потому, что ты действительно влюбилась в этого бывшего мудака?

Я не стала спорить с ее формулировкой, ведь она была права.

— Да, это глупо, странно, непонятно. Но он мне нравится. И да, он все еще тот мудак, но еще он сражается за меня, меняется ради меня, я вижу это, и хочу дать нам шанс.

— Он ведь ломал тебя, Лиз. Я видела это.

— Я знаю. И я никогда этого не забуду, но он склеивает все заново. По-другому. Я не прошу тебя понять, я и сама не поняла, как это произошло. Я просто прошу быть рядом.

София тяжело вздохнула, и, откинувшись на спинку стула, закрыла лицо руками.

— Господи, подруга, у тебя реально стальные яйца, ты в курсе? Ладно, если он твой повторюсь осознанный выбор, если он сделает тебя счастливой, я буду молчать. Но! Ты помнишь да, номер киллера у меня все еще есть.

Я рассмеялась, чувствуя, как камень сваливается с души.

Я нашла Лекса в кафе. Они сидели с Витей за столиком, о чем-то оживленно болтая.

Лекс повернул голову и увидел меня. В его глазах была та же смесь надежды и чего-то предвкушающего, как и у меня. Витя, заметивший мой приход, вскочил на ноги.

— Лиза, садись. Как раз о тебе говорили. Говорю этому чурбану…

— Витя, заткнись, — мягко, но твердо сказал Лекс, не отрывая от меня взгляда.

Витя замер, посмотрел на него, затем на меня, и на его лице расплылась ухмылка.

— А понял, молчу, пойду, возьму кофе, на весь день.

Мы остались одни, я села напротив Лекса.

— Привет, — начал он. — Лиза, о том, что было на вечеринке. Я не должен был.

— А я не должна была отвечать, — перебила я его, — но я ответила, Лекс. И много думала, обо всем. И знаешь, я не хочу жить прошлым, и не хочу быть друзьями, у нас не получится быть друзьями. Ты, ты мне нравишься, и я хочу попробовать все сейчас, как бы безумно это не звучало. Думаю, я влюбилась в тебя.

— Лиза, я люблю тебя, но я боюсь сделать тебе больно.

— Если мы будем бояться, то так и не попробуем, а я хочу, Лекс. Я хочу попробовать вопреки всему, потому что мы оба прошли через ад. Давай исправлять это вместе.

— Вместе, — он взял мою руку и поднес к губам, — я не подведу.

В этот момент Витя вернулся с подносом, полным кофе и пирожных. Он увидел наши соединенные руки, и его лицо просияло.

— Я это предсказал. Я же гений.

Лекс и я переглянулись, и рассмеялись.

— Лиза, — позвал Лекс, когда мы попрощались с Витей, и вышли из кафе. — Я хочу, чтобы теперь ты пришла ко мне в бассейн, и захвати купальник.

— Зачем?

— Хочу, чтобы теперь я был учителем. Заеду за тобой в восемь.

Ровно в восемь я была готова отправиться с Лексом в бассейн. Любимая отговорка, что собираюсь в кино с подругой всегда работала, поэтому проблем не возникло. Лекс приехал ровно к назначенному времени, и уже через пол часа мы были каждый в своей раздевался в бассейне. Оказалось, что ему, как и мне можно приходить сюда в любое время и заниматься.

У меня был раздельный купальник, черный цвет подчеркивал мое и без того худое тело.

— Ты прекрасна, — выдохнул Лекс мне на ухо, — а затем вручил мне шапочку для бассейна.

— Лекс, моя нога.

— Я буду рядом.

Мы медленно зашли в воду, на удивление она не была холодной, приятно обволакивая тело. Я осталась у бортика, а Лекс проплыл по дорожке и вернулся ко мне. Я не могла перестать любоваться им в воде, он действительно выглядел как бог. Его мышцы напрягались с каждым гребком все сильнее, его дыхание учащалось, а когда он вынырнул возле меня, то подхватил на руки и начал кружить вокруг себя. Я смеялась, и крепче хваталась за его шею.

— Лекс, нам уже пора, время, — указала я на часы, висевшие на стене.

Он разочарованно посмотрел на меня.

— У родителей возникнут вопросы о длительности фильма.

— Ладно, — нехотя согласился он, и помог выбраться из бассейна.

Уже в раздевалке, стоя под душем, и смывая с себя остатки хлорки, я услышала, как открылась входная дверь, а затем медленно приближающиеся шаги. Хорошо, что я осталась в купальнике.

Лекс остановился сзади, наши тела почти соприкасались. Я ощущала его горячее дыхание, и не могла пошевелиться. Инстинктивно прикрыла грудь руками. Он подошел ближе, упираясь лбом мне в затылок.

— Я не смотрю, — выдохнул он.

Вода продолжала стекать по моему телу, он лишь уменьшил напор. А затем медленно, едва касаясь кожи, начал вести кончиками пальцев от бедер по ребрам, вызывая мурашки по всему телу, и поднимаясь выше к рукам, размыкая их, переходя на шею и поглаживая ее.

— Лиза, — повторял он.

Одной рукой, взяв за талию, он притянул меня к себе, второй, убрал волосы с правого плеча и почти не касаясь, дотронулся до него губами. Я вздрогнула, он улыбнулся, затем поцеловал сильнее.

— Прошу, верь мне.

Я почувствовала его горячий язык, которым он провел по шее к уху, в конце прикусив мочку, я издала тихий стон, мои ноги подкашивались от остроты ощущений, и оттого, насколько это было сладко. Не почувствовав сопротивления, Лекс принялся покрывать мою шею влажными поцелуями, которые смешивались с водой, стекающей по телу, а затем резко развернул и подхватил за бедра, прижимая к стенке. Его губы сразу нашли мои, на этот раз, проведя по ним языком, он толкнул его внутрь, лишая всякой возможности дышать. Он целовал жадно, и много, и я чувствовала его возбуждение, такое острое и явное, что у меня закружилась голова. Когда он снова переключился на шею, я смогла говорить.

— Лекс, — еле шевелящимся языком позвала я. Я понимала, что если сейчас не остановиться, то это зайдет слишком далеко, а я не хотела так, я не хотела здесь. Он не услышал. — Лекс, — позвала я чуть громче, — Лекс, стой, погоди, пожалуйста.

Услышав меня, он остановился, его взгляд был настолько затуманенным, что мне показалось, что он ослеп.

— Лиза, я сошел с ума, прости, — выдохнул он, и медленно поставил меня на пол. — Прости.

— У нас еще будет время, но только не здесь. — Я погладила большим пальцем его щеку.

— Да, прости. Я подожду тебя у выхода. — Он поцеловал меня в лоб, прежде, чем уйти.

Мои губы все еще ощущали его вкус, мое тело все еще горело от его прикосновений. Я выключила воду, оделась и вышла на улицу. Свежий воздух остужал голову, Лекс уже ждал меня возле машины.

— Поехали?

Я кивнула. По дороге домой я долго смотрела на парня, сидящего за рулем, и не могла понять, почему изначально мы не могли общаться так, как сейчас, почему он вел себя, как кретин.

— У тебя другая машина? — я первой нарушила молчание.

— Да, — несколько замялся он, — одолжил у отца.

— А с твоей что?

— В ремонте.

— Странно, совсем новая.

— Просто мне нужно научиться адекватно ездить.

— Лиза, — позвал он, когда я уже вышла из машины.

— Да.

— Я люблю тебя, просто хочу, чтобы ты помнила.

— Я помню, до завтра, Лекс, — и, послав ему на прощание воздушный поцелуй, поспешила домой.

Быть счастливым — странное, новое чувство. Это чувство тихое, не пафосное. Оно в том, как она смеется, уткнувшись мне в плече, когда на лекции я рассказал ей дурацкую шутку, в том, как берет меня за руку, когда мы гуляем по парку. В том, как сидит сейчас напротив меня, и с наслаждением доедает круассан, повторяя при этом, что иногда можно себе позволить. А я просто смотрю на нее, и до сих пор не верю, что все это взаправду.

— Чего смотришь? — он улыбнулась, вытирая руки салфеткой.

— Просто, боюсь, что мне все это кажется, и ты мираж.

— Не мираж, — она протянула мне свою руку, — вот, потрогай, живая.

Я взял ее руку и поднес к губам, мягко целуя, Лиза сразу покраснела, одергивая руку. Мне нравилась такая ее реакция на меня.

В этот момент дверь в кафе открылась, впуская в помещение прохладный воздух, и я увидел Вику. Мое тело мгновенно напряглось, я надеялся, что она пройдет мимо, что она зашла сюда просто купить чай, но нет, увидев нас, на ее лице расплылась ядовитая, торжествующая улыбка. Вика направилась прямиком к нашему столику.

— Лиза, подождешь минутку? — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно. — Нужно решить один вопрос.

Лиза посмотрела на Вику, потом на меня, в ее глазах мелькнуло понимание. Она кивнула.

— Хорошо.

Я встал, и движением головы указал Вике на выход, подальше от любопытных ушей.

— Чего тебе? — я скрестил руки на груди. — Я, кажется, ясно дал понять, что не хочу тебя видеть.

— Ой, не заводись, — она игриво положила руку мне на плечо. Я грубо сбросил ее. — Я просто проходила мимо и увидела такую милую картину. Решила поздравить, и напомнить кое о чем.

— И о чем же?

— Как? О вашем споре с Витей, ты разве забыл? Где ты всем говорил, что заставишь ее уйти, очень интересное видео получилось, знаешь ли. Я его бережно храню.

— Видео? Ты о чем? Удали сейчас же, — потребовал я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Удалить? С удовольствием, — она сделала паузу. — Но я хочу кое-что взамен.

— Говори, — процедил я сквозь зубы.

— Всего то твое внимание. Один вечер, ты знаешь, я всегда была снисходительна к твоим похождениям. Вернись ко мне, и все останется между нами.

Я посмотрел на нее, на это красиво заштукатуренное косметикой лицо, и меня тошнило.

— Никогда.

Улыбка сползла с ее лица.

— Тогда не вини меня потом. Я солью это видео в общий чат. Представь, какой будет реакция у твоей драгоценной Лизоньки? Когда она увидит, с чего началось ваше общение, как ты, ее нынешний парень, спорил на нее, ради забавы. Думаешь, ваша сказка это выдержит?

Я шагнул к ней так близко, что она попятилась.

— Если хоть слово, хоть мысль об этом просочиться, я уничтожу тебя, тебя и твоего отца. И я не шучу.

— Угрозы? Как мило, меня всегда возбуждал твой пыл, у тебя есть ровно сутки, чтобы передумать, иначе видео будет в чате.

Она развернулась, и помахала рукой на прощание. Я вернулся к столику, пытаясь скрыть бурю внутри меня. Лиза смотрела на меня с легким беспокойством.

— Все в порядке?

— Пустяки, — я сел, попытался улыбнуться, но вышло слишком натянуто. — Решенный вопрос.

Она еще некоторое время изучала мое лицо, а затем кивнула и сама взяла меня за руку. Я с ужасом думал, что только смог получить ее доверие, ее душу, как получил ультиматум часа, или то, что обрели, будет растоптано каким-то гребаным видео из прошлого. Но самым главным вопросом было то, откуда у Вики взялось видео, какой бессмертный решил заснять то, что происходило в тот день. И когда я выясню это, живым он от меня не уйдет.

Утро было идеальным. Солнечным, тихим, пахло кофе и обещанием хорошего дня. Я перечитывала сообщение от Алекса: «Приеду через час, поедем за город». Я улыбалась, как дурочка и чувствовала, как по телу разливается приятное тепло от предвкушения.

В дверь позвонили, я услышала, как мама пошла открывать, а затем голос Софии. Она вошла ко мне в комнату, ее лицо было бледным, а в руках она сжимала телефон так, будто это была граната.

— Что случилось?

— Лиза, мне нужно тебе кое-что показать. Сядь, пожалуйста. Я так подозреваю, что ты еще не заходила в общий чат? Мне переслали видео из вашего общего чата.

Тепло внутри меня начало угасать.

— Что за видео? Покажи.

— В общем, вот. — Она протянула мне телефон, на экране было видео, поставленное на паузу. Я сразу узнала это место — раздевалка в бассейне, и Лекс, стоящий в центре.

Я боялась нажимать на экран. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешенной силой, грозясь вырваться из груди. Мои пальцы дрожали, я нажала на плей.

Лекс: «Спор… спор на ее уход. Я сделаю так, что она уползет в свой недобалет».

Кто-то: «Это же жесть».

Лекс: «А что? Я просто помогу ей «освободиться». По-взрослому, систематическое давление… она сломается. Ставка — мой мерседес против твоего катера.

Витя: «Договорились, псих».

Лекс: «Через месяц ее здесь не будет».

Сначала я не поняла. Мозг отказывался воспринимать полученную информацию. Я перематывала снова и снова. Каждое слово впивалось в мозг, как раскаленное железо. Это был он, его стиль, его холодная, расчетливая жестокость. Это был тот самый Лекс, которого я боялась, которого, как мне казалось, изменили наши отношения.

Я сидела, держа в руках телефон, и не могла пошевелиться. В ушах стоял оглушительный звон. Я слышала слова, но перестала понимать смысл. Перед глазами поплыли картинки: его улыбка в балетном зале, его глаза, когда он извинялся, его поцелуи, его рука, сжимающая мою.

— Лиза, Лиза, дыши, — София трясла меня за плечо, ее голос доносился будто из под воды.

Я отшатнулась от ее прикосновения, телефон выпал у меня из рук.

— Когда это было?

— Думаю после того, как ты пришла в универ.

Значит, октябрь. Когда я пыталась выжить. Когда каждый шаг давался с трудом, а его насмешки были отравой. Так вот почему он смотрел на меня так, будто рассматривает экспонат, вот почему у него был такой нездоровый интерес к моей травме, к моему миру. Он не просто издевался, он ставил на это деньги. Он развлекался.

Получается, все, что было и есть между нами — пыль? Иллюзия? Спектакль? В котором у меня была главная роль?

Я не чувствовала боли, больше нет, лишь уничтожающую пустоту, как будто кто-то вынул из меня все внутренности, и оставил лишь оболочку.

— Лиза, позвонишь ему? Пусть все объяснит.

Объяснит? Что он может объяснить? Что это была шутка такая?

Я взяла свой телефон, и еще раз перечитала его последнее сообщение, а затем положила экраном вниз. Он должен был приехать через час и забрать меня. Чтобы мы поехали за город.

Я посмотрела в окно на яркое солнце. Оно светило так, будто ничего не произошло. Как будто мой мир не разлетелся только что на тысячи осколков. И тут боль, наконец, накрыла меня, выедая все изнутри и давя своим осознанием, осознанием того, что ему все таки удалось заставить меня написать заявление, но только не на отчисление, а заявление на свое разбитое сердце, и это было в миллион раз больнее, чем разрыв связок.

Я приехал к ее дому ровно через час, как и договаривались. В машине пахло ароматным чаем и печеньем. А еще оптимизм, бешеный и неконтролируемый. За город, вместе, никакого университета, никаких друзей, без посторонних глаз. Только мы, и никого кроме.

Я заглушил двигатель и посмотрел на ее окна. «Я внизу» — отправил я сообщение. Ответа не последовало. Наверное, собирается.

Я посмотрел на часы, прошло больше часа, позвонил, ответа не было. Снова набрал, в ответ все такая же тишина. По спине пробежали мурашки, что-то было не так.

Телефон завибрировал. Витя. Я хотел проигнорировать, но он звонил снова и снова. В конце концов, я поднял трубку.

— Что?

— Лекс, братан, ты в курсе? — голос Вити был непривычно серьезным, без обычного клоунства.

— В курсе чего?

— Сука, — Витя тяжело вздохнул. — Там Вика.. — дальше можно было не продолжать, я бросил трубку и открыл общий чат. Там висели сотни непрочитанных сообщений, но самое важное было закреплено.

И я увидел, свои же слова. Свои жестокие планы, свой спор. Видео висело там, как приговор, и каждое сообщение после было, как гвоздь в гроб наших с Лизой отношений. Каждая насмешка — плевок в ее доверие, которое она мне подарила.

Я читал комментарии и чувствовал, как меня тошнит. Я смотрел это видео и не узнавал себя. Вернее, узнавал, это был Лекс, которым я когда-то гордился. Холодный, безжалостный, жестокий хищник. И теперь этот хищник растерзал единственное, что стало для него смыслом.

Я читал и читал, казалось, комментариям не было конца. В чате царил хаос: кто-то злорадствовал, кто-то жалел, кто-то говорил, что мне пора самому писать заявление. Все. Весь университет теперь видел меня таким, и она видела.

Говорить сейчас с Лизой бесполезно, она не станет меня даже слушать, даже дверь не откроет.

Я не помнил, как доехал домой, на каком-то автопилоте. Вика. Эта сука. Она не просто выложила видео, она устроила казнь. Она выставила меня на позор перед всеми, и хуже всего перед Лизой. Думать рационально я уже не мог, она навредила Лизе, она навредила мне, и теперь я исполню свою угрозу.

Не помню, как собрался, не помню, как доехал до ее дома. Вика думала, что выиграла, но она еще не понимала, с кем связалась. Прежний Лекс, возможно, ограничился бы грубыми словами. Но тот Лекс, который познал цену потери, который знал каково это — держать в руках что-то хрупкое и настоящее, был куда опаснее. Кроме нее мне нечего было терять.

Я не стал звонить, я знал код от ворот. Когда-то это был моя привилегия. Она была одна, открыла дверь в халате. Увидев меня, она сначала удивленно подняла брови, а потом на ее лицо расплылась торжествующая улыбка.

— Ну что, передумал? Решил, что я все-таки лучше?

Я шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и захлопнул дверь.

— Нет, я здесь, чтобы проинформировать тебя о последствиях.

Ее ухмылка сползла.

— Каких еще последствиях? Ты уже проиграл.

— Проиграл доверие Лизы, да, но не войну. Ты совершила огромную ошибку, Вика, когда не восприняла мои угрозы всерьез.

— Снова угрожаешь? — фыркнула она. — Мой папа…

— Твой папа, — я перебил ее, подойдя так близко, чтобы она отпрянула, — на прошлой неделе подписал очень выгодный контракт на поставки. Надеюсь, ты в курсе, кто самый мажористый акционер?

Она побледнела. Конечно, она знала. Мой отец.

— Контракт будет расторгнут. С формулировкой «в связи с недобросовестностью контрагента». Эта новость будет во всех СМИ. Репутационные потери твоего отца, боюсь даже представить, какими они будут. И это только начало.

— Ты, ты не можешь.

— Могу, я обещал уничтожить, я это сделаю. Ты тронула Лизу, а нужно было просто удалить видео. — Я грубо схватил ее за щеки. — Ты хотела узнать, какой я монстр? Поздравляю, теперь ты узнаешь. Наслаждайся жизнь, детка.

Я развернулся и пошел к выходу. Она попыталась меня остановить.

— Лекс, подожди, я все удалю, я извинюсь.

Но я больше не слушал. Я вышел, оставив ее одну в огромном доме. У меня не было ни капли удовлетворения. Была только ледяная пустота, и горькое осознание того, что я хоронил того, кем недавно стал ради Лизы.

Идти в университет было ошибкой. Я поняла это с первых же шагов по коридору, но второй день подряд притворяться, что у меня болит голова, было слишком подозрительно. Лекс пытался звонить и писать, но я даже не читала. Я и сама понимала, что сейчас буду не в состоянии с ним что-то обсуждать, да и не особо хотелось. В который раз он предал меня, хватит, пора было это прекращать.

Воздух вокруг меня буквально густел. Разговоры стихали, когда я проходила мимо, снова это состояние, когда я оказываюсь в центре внимания. Шепот, который я слышала раньше, теперь был намного громче. Но теперь в нем было не только любопытство и презрение, он был разделен.

«….все таки он козел, я всегда это знала…»

«…а может, он правда изменился? В последнее время он стал совсем другим…»

«… да брось, это же все постанова была…»

Эти обрывки фраз долетали до меня, смешиваясь в одну кашу. Я шла, уставившись прямо перед собой, стараясь ни на кого не смотреть. Моя походка, едва ставшая уверенной, снова обрела скованность. Каждая мышца чувствовала напряжение.

А затем я увидела Лекса. Он стоял у стены, его голова была опущена вниз, я думала, он меня не заметит, но Лекс как будто почувствовал мой взгляд и поднял голову. Как только увидел меня, сразу пошел в мою сторону.

— Лиза, давай поговорим, — сказал он, подходя вплотную, — но не здесь.

— О чем нам разговаривать?

— Позволь хотя бы объяснить, а там сама принимай решение. Я не буду тебя трогать, обещаю. — Он смотрел с такой мольбой в глазах, что на секунду мне снова захотелось ему поверить.

— Я не знаю, я не готова…

— Прошу, Лиза. Всего один диалог.

Я молча кивнула, и направилась в другую сторону, он последовал за мной. Мы нашли место, где было меньше всего студентов и косых взглядов.

— Лиза, я снова прошу прощения, я накосячил, опять, — он облокотился на стену. — Но это было еще в начале, тогда, тогда я не знал какая ты, я не знал, что все так обернется, тогда я был другим Лексом.

— То есть, если бы ты не влюбился, то так бы и продолжал меня травить, пока я не напишу заявление об уходе?

— Да, то есть, нет. Лиза, нет. Это все сложно, это все начало выходить из-под контроля, когда я понял, что ты так просто не сдашься. Я не знал, как с тобой поступать, что делать с твоим чертовым духом, откуда только он у тебя. Я думал сломать тебя, но стал ломаться сам, — он запустил руки в волосы, и сполз по стене вниз. — Лиза, я слишком много раз делал людям больно, я слишком много раз заставлял кого-то страдать, но в итоге сам поплатился. Ты заставила меня почувствовать каково это, но ты же заставила меня увидеть в себе человека, заново. Я не понимал, что чувствую к тебе, я боялся того, что чувствую, а когда понял, то решил, что ты никогда не согласишься, но ты ответила тогда на поцелуй, и знаешь, это сделало меня самым счастливым человеком на земле. Прошу, поверь мне. Можешь не прощать, просто, поверь.

— Я не знаю, как теперь тебе верить, Лекс. Я хочу, очень хочу, но, не могу. Давай закончим, пожалуйста, мне нужно еще время.

— Ладно, хорошо, — сказал он шепотом, — спасибо, что выслушала. Я просто буду ждать тебя, даже если ты против. Те слова, когда я говорил, что люблю тебя, это не пустой треп. Я действительно люблю тебя.

Я развернулась, чтобы уйти, потому что впервые за долгое время, я почувствовала, как по щеке скатилась предательская слеза. Плакать перед Лексом точно не хотелось.

В коридоре я наткнулась на Вику. Только ее сегодня не хватало для полной сборки.

— Ну что, Светлова, прочувствовала, что такое быть игрушкой Волкова? — ее голос звучал сладко противно, но было в нем что-то отстраненное.

— Отвали, Вика. Ты уже сделала все, что могла.

— Лиза, разве ты не узнала правду? Я сделала доброе дело. Вот он, твой Лекс, не тот, кем он себя строил последнее время, а настоящий расчетливый эгоист. И все было просто спектаклем. И он поступает так с каждым, поверь. — Она хотела добавить что-то еще, но посмотрев через мое плечо, замолчала, я обернулась, и увидела Лекса, который, я уверенна, если бы Вика не была девушкой, просто убил бы ее.

Я сидела на лекции, но мысли предательски крутились вокруг него. В моей голове, и в моем сердце была война. Война между фактами, и тихим, упрямым шепотом сердца, которое видело его искренность. Оно помнило его настоящие глаза. И оно отказывалось верить, что все происходящее между нами — ложь.

Прошло несколько дней с нашего последнего разговора с Лексом, он больше не появлялся на парах, как и обещал, он меня не тревожил. Я же существовала в каком-то режиме автопилота: лекции, дом, разговоры с родителями о том, как прошел день, редкие разговоры с Соней. Все остальное было белым шумом, сквозь который пробивались лишь воспоминания о том видео.

Я сидела на лавочке, напротив университета, пытаясь заставить себя читать конспект, когда ко мне подошел Витя. Не с той вечной ухмылкой, которая была у него всегда, а как-то даже почти робко.

— Лиза, можно? — он кивнул на свободное место.

Я молча кивнула, но не знала, чего ожидать. Сейчас он начнет жалеть, или же подтвердит, что Лекс все-таки эгоист и козел. Да и самого Витю я не особо хотела видеть, ведь его персона в споре тоже участвовала.

— Слушай, я знаю, что ты обо мне не очень хорошо думаешь. И ты права. Я тогда тоже поступил импульсивно, и за эту хрень перед тобой извиняюсь. По-честному.

Я удивленно посмотрела на него, это было неожиданно.

— Но же здесь не по этому?

— Нет, я тут, чтобы сказать кое-что про Лекса. И ты не обязана меня слушать, но я все равно скажу.

— Витя, пожалуйста, не надо о нем.

— Я знаю, но это реально важно. Ты видела видео, ты знаешь про спор, но ты не знаешь, чем он закончился.

— Он закончился правдой, которая всплыла наружу, — сказала я, и голос мой дрогнул.

— Нет, — Витя, наконец, поднял на меня глаза. — Он закончился тем, что Лекс пришел в раздевалку и отдал мне ключи от своего мерседеса. Добровольно. Еще до того, как истек срок спора.

— Что? — переспросила я, боясь, что не правильно поняла.

— Он сказал, что проиграл. И отдал ключи. А потом сказал нам всем, чтобы мы тебя не трогали. Сказал, что ты сильнее всех нас вместе взятых, и что если к тебе кто-то прицепится, то тому не поздоровится.

— Но зачем? Если все это была игра, зачем отказываться от выигрыша?

— Потому что для него это перестало быть игрой. — Витя выдохнул. — Он реально влюбился в тебя, Лиза, по-настоящему. Я видел, как он меняется. Сначала я думал, что это прикол или новая тактика. Но нет, он просто сломался. Он пытался отрицать, но не вышло. И тогда он просто пришел и отдал мне ключи.

Я смотрела на Витю. В голове крутились две правды: одна — темная, жестокая, которую показало мне видео. Вторая — сложная, та, которую мне сейчас рассказывали, и та, которую мне показывал сам Лекс.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила я, чувствуя, как подступают слезы.

— Потому что сейчас он в полном аду. И потому что… я блин впервые вижу, чтобы он так за кого-то переживал, чтобы кто-то для него был дороже, чем офигенная тачка, прости, сравнение так себе, но это правда. И Вика эта, специально видео слила, потому что он отказался к ней возвращаться, но она уже пожалела об этом. В общем, ему сейчас хреново, он обещал тебя не трогать, поэтому не ходит на пары.

Витя встал.

— Я все сказал, решать тебе, но он не тот человек, которого ты видела на видео.

Лекс отдал ключи. Он отказался от спора. Эти факты были неоспоримы, они не меняли того, с чего все началось, но они меняли все после, потому что означали, что его чувства были настоящими. Что его борьба с собой была настоящей.

Я закрыла глаза, прижав пальцы к вискам. Ненавидеть его было так просто, а понять было страшно. Оставлять дверь закрытой после того, что я узнала было уже невозможно.

Я позвонила Софии и попросила ее приехать. Она примчалась через пол часа, с расширенными от тревоги глазами.

— Что случилось? — спросила она, садясь рядом.

— Я думаю, что хочу дать ему еще один шанс.

В комнате повисла гробовая тишина. Подруга смотрела на меня через маску непонимания.

— Ты, прости, что хочешь? Лиза, ты в своем уме?

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, но я кое-что узнала. — И рассказала ей о разговоре с Витей.

София слушала внимательно, ее лицо постепенно менялось от шока к глубокой озабоченности.

— И что? — наконец сказала она, — это не отменяет всего.

— Нет, не отменяет, но … — я поискала нужные слова, — но это показывает, что он изменился.

— А может, он просто понял, что проигрывает и сменил тактику?

— Я думала об этом, но срок спора истек, а я все еще здесь, никаких новых попыток не было. Он сдался, он отдал то, что было для него ценным, чтобы просто быть рядом со мной.

София молчала, глядя в пол. Я видела, как она с трудом переваривает эту информацию.

— Я не прошу тебя понять, я просто прошу быть рядом, пожалуйста. Я знаю, что рискую, но я хочу поверить ему еще раз.

— Я боюсь, что он снова причинит тебе боль.

— Я тоже боюсь, — честно призналась я, — я еще больше я боюсь не дать шанс человеку, который, кажется, действительно меня любит.

— Ладно, я не согласна. Я до сих пор думаю, что он не заслужил этого. Но это твое сердце, и если ты даешь ему шанс, то я буду рядом, чтобы если что кастрировать его.

— Спасибо, — рассмеялась я, обнимая ее, — спасибо, что ты со мной.

— Дура, кому ты нужна еще, кроме нас с родителями, но и ему получается тоже нужна.

Сердце колотилось так, будто я впервые стояла на сцене. Я подняла руку, и нажала на звонок. Кажется, прошла вечность. Я уже собиралась уходить, но потом дверь открылась.

Он стоял на пороге, и первые несколько секунд я не могла его узнать. В мятой футболке, спортивных штанах, его волосы были растрепаны, а в глазах, обычно таких уверенных была вселенская усталость. Он смотрел на меня, будто перед ним стоял призрак.

— Лиза? — его голос бы хриплым.

— Можно войти?

Он молча отступил, пропуская меня внутрь. Я прошла в гостиную и остановилась посреди комнаты, не зная, с чего начать.

— Я говорила с Витей.

— И? — он напрягся.

— Он сказал мне о ключах, о том, что ты отказался от спора.

Он медленно выдохнул, но напряжение никуда не делось.

— Я все еще помню то, что ты говорил на видео. Эта боль не уйдет, она будет частью меня.

— Я знаю, и я никогда не прощу себе этого.

— Но, — я сделала шаг к нему, — я также помню тебя в балетном зале, помню в бассейне, помню твою улыбку, твою защиту, твои глаза, твои поцелуи. И это все тоже настоящее.

Я подошла к нему вплотную, и коснулась щеки.

— Я не хочу жить прошлым, я устала от него. Я хочу жить настоящим, и, я хочу верить в наше будущее. Таким, каким мы его сделаем с тобой.

— Я так по тебе скучал, — его голос сорвался на шепот, полный такой тоски, что у меня сжалось сердце. — Все эти дни, тишина была невыносима. Я с ума сходил, каждый день хотел позвонить, написать, я думал, что потерял тебя.

— Ты почти потерял, — честно сказала я. — Но, я здесь.

— Я люблю тебя, — сказал он, и в этих трех словах была вся его душа, вся его боль, и вся надежда. — Я буду каждый день, каждым поступком доказывать, что заслуживаю твоего прощения.

— Я тоже тебя люблю, и я уже простила.

Воздух в балетном зале пахнет по-прежнему — канифолью, потом и деревом. Но сейчас этот запах был для меня не потерей, а возвращением домой. Я начинала возвращаться к дневным тренировкам с группой, да, мои успехи пока были на стартовом уровне, но с каждым днем я чувствовала себя все увереннее и увереннее.

Я стояла у станка, и мое отражение в зеркале было другим, не уставшим и изможденным, а снова с пылающим огнем в глазах.

Я сделала глубокое и уверенное плие. Правая нога ответила привычным напряжением. Я научилась слушать свое тело еще больше, научилась договариваться с ним, а не бояться.

Рядом со мной занимался Алекс. Ольга разрешила ему посещать занятия, тем более что он всегда создавал в группе веселую обстановку, при помощи демонстрации своих балетных способностей.

— Хорошо, Лиза, ось увереннее, — Ольга прошлась по залу, остановившись возле меня.

Я попробовала встать на полупальцы. Недолго, всего на несколько секунд. Мышцы горели, нога протестовала, но держала. Это была не та легкость, что раньше, но это была победа над собственным телом. Я посмотрела в зеркало, и встретилась глазами с Алексом, он смотрел на меня с нескрываемым восхищением, я коротко улыбнулась ему.

После занятий мы вышли на улицу. Вечер был прохладным, но ясным. Он взял меня за руку, переплетая пальцы — крепко и надежно.

— Ты была прекрасна там, — тихо сказал он, — как всегда.

— Я была собой, — ответила я, прислоняясь к его плечу, — я просто была собой.

Мы гуляли, шли медленно. Я рассказывала ему о тонкостях балета, а он слушал, иногда задавая вопросы. Он старался увидеть мой мир, понять его, и стать его частью, не через силу, а потому что сам этого хотел, и я была безмерно благодарна ему за это.

Впереди нас ждал долгий путь. Доверие — очень хрупкая вещь, его нельзя склеить за один раз, но сейчас, чувствуя его руку в своей я знала, что мы на правильно пути.

Моя жизнь больше не была разделена на «до» и «после» травмы. Теперь она делилась на «до него» и «с ним». И да, иногда с ним было страшно, сложно, но невероятно и ослепительно светло. Как этот осенний вечер. И как огонь в моих глазах, что наконец-то, после долгой зимы, снова начал гореть.