Я не открывала глаз. Боль пульсировала где-то глубоко, словно стучала по черепу изнутри. Тело казалось чужим, незнакомым. Я чувствовала, как меня перемещают, как мягкая ткань скользит по коже, а затем - тишина, прерываемая только отдалёнными звуками, которые я не могла разобрать. Голоса. Мужские голоса, грубые, с нотками насмешки, проникали сквозь пелену боли.

Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.

Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.

Я сидела на краю кровати, и представляла себя дорогой фарфоровой куклой, забытой в пыльной коробке. Сафьяновые туфельки, изящные и совершенно бесполезные, сиротливо жались друг к другу на полу и мозолили мне глаза. Платье из тонкого батиста, цвета небесной утренней глазури, казалось не одеждой, а какой-то насмешкой, дорогим саваном для той, кем я больше не была. И кем, кажется, никогда не стану.

За окном кипела жизнь. Настоящая, полная запахов: земли, сена и навоза, скрипа кожи и хриплых мужских голосов. Лошадиного ржания. Там, в этом солнечном мареве, был мой мир. Я чувствовала его каждой клеткой, каждой мышцей, истосковавшейся по настоящей работе.

Тело, моё теперь юное и сильное тело, гудело от нерастраченной энергии. Ему хотелось не сидеть на мягких перинах, а вскочить на круп лошади, почувствовать, как ветер треплет волосы, как под ладонями перекатываются горячие мускулы животного. Хотелось на конюшню, к работягам, в самую гущу этой простой и понятной жизни.

А вместо этого - комната с облупившейся позолотой на мебели и ожидание... Чего? Пустых, как яичная скорлупка, дней.

Я усмехнулась своим мыслям. А может, и правда, спросить? Просто подойти и сказать: «Мистер Браун, сэр, не найдется ли для вашей жены местечка на конюшне? Я неплохо разбираюсь в лошадях». В худшем случае покрутит пальцем у виска. Как говорится, за спрос не бьют в нос. В старой жизни этот принцип не раз спасал меня от голодной смерти. Почему бы ему не сработать в новой?

Мои философские рассуждения были прерваны так бесцеремонно, что я даже подпрыгнула. Дверь распахнулась с грохотом, и на пороге возникла Салли. Лицо её было красным, как перезрелый томат, а в глазах плескался гремучий коктейль из праведного гнева и неподдельного ужаса.

Она молча влетела в комнату и, не находя себе места, принялась делать то, что, видимо, всегда делала в состоянии стресса - наводить порядок там, где он и так был. Её руки, похожие на двух испуганных птичек (довольно упитанных), запорхали по комнате: поправили и без того ровно висящую занавеску, смахнули невидимую пылинку с комода, передвинули шкатулку на полдюйма левее.

- Убиться... Ты же могла убиться! - наконец прошипела она, не оборачиваясь. Голос её дрожал. - Господи всемогущий, девочка, о чём ты только думала? Он же дикий, этот жеребец! Дьявол во плоти, а не конь!

Я молча наблюдала за ней, чувствуя, как внутри зарождается странное, почти веселое любопытство.

- Да и черт бы с ним, с конём этим! - продолжала сокрушаться Салли, резко развернувшись ко мне. - Хотя мистер Оливер за него отвалил столько, что можно было три таких ранчо купить, ну и пусть! Ускакал бы к самому дьяволу, и скатертью дорога! А если бы он тебя... если бы он тебя копытом зашиб? Насмерть? Ты понимаешь, что всем бы нам тогда крышка была? Всем! Хозяин бы нас со свету сжил!

Она всплеснула руками и уставилась на меня так, словно я была призраком. А я, глядя в её испуганные, честные глаза, вдруг подумала совсем о другом. Лошадь стоит целое состояние. А я? Сколько стою я? Эта мысль показалась мне до смешного важной.

- Салли, - тихо позвала я, прерывая её причитания. Она замолчала, удивленно моргнув. - Скажи мне честно... сколько мистеру Оливеру заплатили за меня?

Салли застыла с открытым ртом, будто я спросила её, не собирается ли она ограбить банк.

- Я... дороже стою, чем тот жеребец? - с абсолютно серьёзным видом уточнила я, чуть склонив голову набок. - Просто интересно. На вид животное очень дорогое. Хочется понимать свою цену на этом рынке.

На несколько секунд в комнате повисла оглушительная тишина. Салли смотрела на меня, и её лицо медленно меняло цвет с томатного на свекольный. Она захлопнула рот, потом снова открыла, но не издала ни звука. Казалось, она просто забыла, как говорить.

- Что-о-о? - наконец выдавила она из себя. - Ты... что ты такое несёшь? Язык у тебя отрос, я посмотрю! Какая-то ты... языкастая стала!

Она замахала на меня руками, словно отгоняя нечистую силу, и отвернулась, снова делая вид, что протирает и без того чистое зеркало. Но я видела в отражении её поджатые губы и бегающие глаза. Попала. Точно попала в больное место. Значит, не всё так просто с моей «покупкой».

- Не твоего ума это дело, - буркнула она в сторону.

Она ещё пару раз бесцельно провела тряпкой по раме, глубоко вздохнула, собираясь с силами, и наконец повернулась ко мне. Вид у неё был уже не столько сердитый, сколько уставший и обеспокоенный.

- Ладно... - она сдулась, как проколотый шар. - Мистер Браун велел, чтобы ты к ужину вышла. Раз уж скакать по прериям здоровьичка хватает.

Она подошла ближе, и её голос упал до заговорщического шёпота.

- Прошу тебя, детка... Будь паинькой, ладно? Он сегодня... что-то не в духе. Мрачнее тучи. Не нарывайся, умоляю. Просто посиди тихо, поешь и иди к себе.

Салли с мольбой заглянула мне в глаза, и я кивнула. А про себя подумала: «Что ж, кажется, вечер перестаёт быть томным. Пора знакомиться с покупателем поближе».

Добрая и сердитая служанка ушла, погрозив мне пальцем.

Я проводила Салли задумчивым взглядом. Моё тело было здесь, а мысли - далеко, на конюшне, в поле, там, где можно было почувствовать жизнь, а не её имитацию.

Я закрылась в своей комнате, прислонившись спиной к двери, и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким стуком в ушах. Я ждала грохота его шагов по лестнице, ждала, что дверь сейчас слетит с петель, и он, разъяренный, как раненый бык, ворвется сюда, чтобы…далее моя фантазия пугливо отказывалась развивать события.

Но ничего не происходило.

Минуты тянулись, густые и медленные. Я отошла от двери и начала мерить шагами комнату. От окна к кровати, от кровати к гардеробу. Туда и обратно. Деревянные половицы тихо скрипели под моими шагами. Я грызла ноготок на мизинце, сама того не замечая. Что он решит? Что он сделает? В его глазах я видела не просто гнев, я видела шок. Удивление от того, что вещь посмела не просто заговорить, а задать вопрос, который ковырнул его ржавой вилкой в ране.

Воздух в комнате, пропитанный ароматом вербены от саше в шкафу, казался мне удушливым. Эта чистота, эта изысканность, эта безмятежность - всё было ложью. Настоящая жизнь была там, за окном. Там, где пахло лошадьми, нагретым сеном и пыльной землей. Там, где мужчины кричали хриплыми голосами, а в воздухе стоял гул тяжелой работы. И я до дрожи, до ломоты в костях хотела быть частью этого.

И тут меня осенило.

Я резко остановилась посреди комнаты. Неважно пока, что он там решает. Важно, к чему буду готова я. Мой взгляд метнулся к резным дверцам гардероба. Я распахнула их с такой силой, что они стукнулись о стену.

Платья. Шелк, батист, тончайшая шерсть. Нежные пастельные тона, изящные кружева, крошечные перламутровые пуговицы. Всё это было насмешкой. Даже два костюма для верховой езды, сшитые из дорогой ткани, с идеальными швами, были всего лишь “реквизитом”. В таком можно было грациозно проехаться по парковой аллее, но не работать на ранчо. Не чистить стойла, не таскать тюки с сеном, не объезжать диких мустангов или племенных жеребцов, закусив губы от напряжения.

Мне нужна другая одежда. Одежда для жизни, а не для красивой картинки.

- Так-так, что же можно придумать… что же придумать, - прошептала я, проводя рукой по гладкому шелку вечернего платья. Однако, думать мешало внутреннее ликование и предвкушение. Это чувство было сродни тому, что я испытывала в детстве, сбегая из дома, чтобы искупаться в речке с мальчишками. Чувство абсолютной, пьянящей свободы.

“Я не сломлена. Я жива. И я буду жить по-настоящему, даже если для этого придется пойти наперекор всему миру.” Мысленно я уже была там, на конюшне. В моих руках были не шелковые ленты, а грубые вожжи. Под ногами не мягкий ковер, а утоптанная земля. И я была счастлива.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату проскользнула Салли. Она выглядела так, словно постарела на десять лет за последний час. Лицо серое, руки дрожат, глаза полны ужаса.

- Милая, что же ты наделала… - прошептала она, прикрыв за собой дверь. Её голос был едва слышен. - Он… он как зверь в клетке. Разбил свою любимую кружку о стену, на меня наорал так, что я думала, крыша обвалится. Ходит там, внизу, туда-сюда, молчит и только смотрит так, что кровь в жилах стынет.

Я обернулась к ней, и моё лицо, должно быть, светилось таким безумным восторгом, что Салли отшатнулась.

- Салли, мне нужна твоя помощь, - сказала я быстро и четко, игнорируя её причитания. - Мне нужна одежда. Рабочая.

Она захлопала глазами, не в силах понять, о чем я говорю.

- Какая еще одежда, дитя мое? Сиди тихо, как мышка, молись, чтобы он остыл…

- Нет! - я подошла и взяла её за руки. Мои пальцы были ледяными, но хватка - крепкой. - Ты меня не поняла. Я буду здесь работать. Я заставлю его разрешить мне. И мне нужна одежда. Брюки, рубашка. Что-то, в чем можно двигаться. Достань мне, пожалуйста. Да хоть поношенное. Я всё перешью на себя.

Салли смотрела на меня, как на сумасшедшую. Она покачала головой, её губы беззвучно шептали что-то вроде «Господи, спаси и сохрани».

- Да где ж я тебе её возьму, голубушка? В чужие мужские штаны нарядиться вздумала? Он тебя убьет…

Жаркая техасская ночь давила на плечи, просачиваясь сквозь открытые окна и наполняя дом духотой. Браун ходил внизу, выкрикивая какие-то ругательства и посылая проклятия на чьи-то головы. На мою, скорее всего, тоже.

Каждый звук казался предвестником чего-то неизбежного, каждый шорох заставлял сердце вздрагивать. Я сидела у окна, пытаясь поймать хоть дуновение ветерка, хотя бы малейшее облегчение от этой липкой, удушающей духоты. Салли не показывалась: наверное, скрылась у себя, чтобы не попасть хозяину под горячую руку. Мне было страшновато ложиться спать, пока там внизу ходило это пьяное чудище, поэтому я выжидала. Мысли об Оливере, о Себастьяне, который так и не вернулся почему-то из-за меня, крутились в голове назойливыми мухами, не давая покоя. Я обхватила колени руками, прижимаясь к ним подбородком, и смотрела в темноту, где едва угадывались силуэты старых дубов. Луна, полная и безмятежная, висела высоко в небе, освещая верхушки деревьев. Но она не могла разогнать мрак в моей душе.

Когда послышались тяжёлые шаги на лестнице, я подскочила. Глухой стук, словно удар тяжелой кувалдой, разорвал ночную тишину. Входная дверь распахнулась с громким скрежетом, заставив меня вздрогнуть и чуть не свалиться со стула.

В проеме маячил тёмный силуэт. Воздух наполнился резким, едким запахом виски, смешанным с несвежим табаком и чем-то кислым, отвратительным. Оливер вошел, спотыкаясь о коврик у порога, и тяжело оперся плечом о дверной косяк, заставляя всю раму заскрипеть в знак протеста. Голова его моталась, как маятник, а глаза медленно сфокусировались на мне, полные какой-то животной, обжигающей злобы.

Утро только-только пробуждалось, когда мы вылетели из ворот ранчо. Мой конь - чистокровная английская скаковая, нес меня, словно ветер, рядом с ним грохотал тяжелый скакун Сая. Сердце колотилось в груди не столько от бешеной скачки, сколько от беспокойства. Или оттого, что я впервые за всё время здесь мчалась куда-то по делам. Воздух был еще утренним, прохладным, с запахом влажной от росы земли, а в небе заалел первый луч солнца, обещая жаркий день. Мы неслись так с полчаса, почти не разбирая дороги, лишь подчиняясь импульсу и необходимости. Ветер свистел в ушах, трепал волосы, и я пригибалась к шее своего коня, стараясь слиться с ним воедино. Жалела, что не догадалась повязать косынку на лицо, как Сай, и теперь глотаю пыль.

В приёмной доктора меня встретила крупная, ширококостная румяная девушка с таким жизнерадостным и открытым лицом, что я тоже заулыбалась ей в ответ, не смотря на внутреннее напряжение. Её густые светлые волосы были туго убраны в узел на затылке, а голубые, как васильки, глаза смотрели с неподдельным участием.

Каждое мое утро теперь начиналось одинаково - с ухода за мистером Брауном. Мы с Салли, с помощью Сая, который старался теперь для меня, как мог, переворачивали неподвижное тело Оливера, меняли постельное и нательное белье, обмывали его. Я пыталась накормить его бульоном с ложечки, но большая часть проливалась мимо, и эта беспомощность усложняла процесс.

Если в первые дни в глазах мистера Брауна можно было прочитать какие-то эмоции - страх, гнев, мольбу, то сейчас он стал практически безучастным и всё больше напоминал живой труп.

Я, как могла, старалась расшевелить его. Рассказывала о текущих делах, о погоде, о местных новостях. А потом уходила, чтобы до вечера погрузиться в ежедневный водоворот дел. Каждый раз я ловила себя на одной и той же мысли: как, ну как он справлялся со всем этим в одиночку? Из рассказов Салли я узнала, что он принципиально не хотел нанимать управляющего, считая это лишней тратой денег.

Мой голос повис в гнетущей тишине кухни. Я смотрела на Салли, ожидая ответа, который как будто бы мог изменить всё. Её лицо, испещренное мелкими морщинками, выражало растерянность и страх.

Раннее утро здесь всегда было особенным, а воздух еще прохладным после ночи. Я всегда любила эти минуты, когда мир только просыпается, а вокруг царит спокойствие, прерываемое лишь щебетом птиц и тихим фырканьем лошадей в стойлах. Сегодня же к этому спокойствию примешивалось волнение перед важным разговором, который должен был состояться.

Его холодное приветствие окатило меня как ледяной душ, и я в один миг пришла в себя. А, собственно, чего я ожидала? Чуда? Что он бросится мне в “материнские” объятия, как к Салли?

Конечно, Саймон мог слегка исправить мнение Себастьяна обо мне. Однако, видимо, это ему не сильно удалось. Или не удалось вовсе.

Взгляд Себастьяна, остановившийся на мне, был даже намёка на приветливость, лишь вежливое, почти отстраненное любопытство, смешанное с чем-то неуловимым, похожим на оценку. Как будто я была новым предметом мебели, который только что занесли в дом и теперь решают, стоит ли он затраченных усилий.

Мои дни теперь начинались с радости и предвкушения. Когда светлели узкие полоски ставень, я уже не спала, чувствуя прилив сил. Мне не терпелось выйти на конюшню, услышать знакомое фырканье и почувствовать тепло конских грив и “дружеское ржание”. Мой Громобой, которого я со временем стала называть Громушкой, встречал меня особенно. Его большие, умные глаза казались способными читать мои мысли, а когда я гладила его по шее, он тихонько вдыхал запах моих рук, будто узнавая в нем свое собственное счастье и радостный день впереди. А я погружалась в свой мир, который был сосредоточен вокруг него и остальных лошадей.

Я чистила их, кормила, выводила на выгул, следила за их здоровьем. Это было для меня больше, чем работа - это было возвращение к себе, к тому, что я любила больше всего на свете.

На ранчо было еще несколько скаковых лошадей, каждая из которых заслуживала особого внимания.

Громобой был чистокровным верховым, и его превосходство заключалось не только в идеальном телосложении и вороной масти. Если Буран был создан для чистой скорости, Заря - для грации и выносливости, а Вихрь - для баланса, то Громобой объединял в себе все эти качества, доведенные до абсолюта, и даже больше.

Его движения были совершенны: он не просто двигался, а словно парил над землей, сочетая невероятную скорость и абсолютную грацию, как никто другой. В нем была не просто сила, а мощь, которая ощущалась в каждой мышце, скрытая под лоснящейся, как атлас, шерстью. Он обладал исключительной выносливостью, способной поддерживать максимальный темп на самых долгих дистанциях, и при этом его интеллект и способность к обучению были выше всяких похвал.

Самое главное - в Громобое чувствовалась невероятная стать и несгибаемая воля к победе. Он был воплощением мечты о триумфе, той лошадью, которая своим присутствием вдохновляла и давала надежду на возрождение ранчо. Он был не просто лучшим представителем породы, а идеальным экземпляром, в котором природа соединила все лучшие черты, чтобы создать настоящего чемпиона.

Себастьян в это время занимался остальным ранчо. Его дни были не менее насыщенными: он объезжал пастбища, проверял скот, общался с рабочими, ездил к поставщикам в город. Каждый живой уголок ранчо требовал его внимания, и он справлялся с этим с удивительной энергией и дотошностью. Наши обязанности были четко разделены, но это не отдаляло нас друг от друга, а скорее наоборот - создавало пространство для взаимного уважения и понимания.

После обеда мы неизменно встречались с ним в кабинете мистера Оливера, который теперь стал нашим общим рабочим пространством. Кипы бумаг, исписанные цифрами, лежали на массивном столе, ожидая нашего внимания. Себастьян лучше меня осваивал бухгалтерию. Его острый ум быстро схватывал все нюансы. Поначалу было трудно, но Себастьян терпеливо разбирался, рисовал схемы, раскладывал все по полочкам. Постепенно хаос начал превращаться в стройную систему, и я, следуя его объяснениям, стала видеть более ясную картину.

Однажды, глядя на колонки убытков, Себ предложил:

- Мы могли бы продать часть лошадей. Это высвободит средства и сократит расходы на содержание конюшни.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается от этой мысли.

- Нет, Себастьян, ни в коем случае. Лошади - это не просто скот, это потенциальный доход. Если мы их продадим сейчас, мы потеряем гораздо больше. Они - наша единственная надежда на то, чтобы поднять ранчо из долгов. Через несколько месяцев, когда они будут в лучшей форме - а я добьюсь этого, обещаю, мы сможем выставить их на скачки. Сейчас нужно искать другие пути, может быть не такие очевидные и простые.

Он задумался, а потом кивнул, соглашаясь.

- Вы правы, Эйлин. Возможно, это слишком радикальное решение.

В такие моменты, когда наши мнения совпадали, между нами возникала особая связь. Мы стали смеяться вместе, обмениваясь шутками по поводу бесконечных цифр и причуд старых счетов. С каждым днем наше взаимодействие становилось все более легким и естественным. Мы обсуждали не только дела ранчо, но и какие-то отвлеченные вещи, делились мнениями о книгах, о погоде, о планах на будущее. Казалось, мы наконец-то нашли общий язык, и эта гармония была для меня очень ценной.

В один из таких моментов, когда мы в очередной раз посмеялись над какой-то нелепостью в старых записях, я поднялась со стула.

- Принесу воды, - сказала я, направляясь на кухню.

Мне хотелось освежиться, да и просто немного размяться. Я уже подходила к двери, когда услышала голоса, доносящиеся из кухни. Это были Салли и Саймон. Обычно они не говорили так громко, поэтому я не сразу поняла, о чем идет речь. Я замерла, прислушиваясь.

- Старому хозяину недолго осталось, это уже очень видно, так почему бы и нет? Они вроде поладили.

- Она не пара молодому хозяину, - произнесла Салли, и в ее голосе звучали такие резкие и холодные ноты, что я невольно напряглась. - Ему нужна настоящая жена, а не…миссис Эйлин. Девушка она хорошая, я люблю её, как родную. Но ты многого не знаешь, Сай. И не нужно больше об этом.

Сердце у меня упало. Слова Салли, будто острые ножи, вонзились в меня. До этого у меня и в мыслях не было о том, что между мной и Себастьяном что-то может быть. Моя нынешняя жизнь заключалась в другом. Но сейчас, в один миг я почувствовала себя чужой и ненужной. Почему Салли, которая относилась ко мне лучше всех, говорила обо мне так, как будто я прокажённая? Мне вовсе не хотелось замуж за молодого Брауна, да и вовсе не хотелось, но невольная обида перехватила горло.

И тут мне в голову пришла мысль: письма из Англии. Теперь, после слов Салли, я поняла - больше нельзя игнорировать прошлое Эйлин, пряча голову в песок.

Я быстро прошла мимо кабинета в свою комнату. Руки немного дрожали, когда я доставала стопку тех самых конвертов из ящика. Я стала раскрывать их одно за другим. С каждым прочитанным словом, с каждой новой строчкой, картина моего прошлого, или скорее, прошлого Эйлин, становилась все более отчетливой и... шокирующей. Сначала я не понимала всей глубины написанного, просто воспринимала факты. Но потом…

Я чувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони потеют. Это был не страх, нет. Наверное, скорее, шок.

То, что я узнала “о себе”, перевернуло мне душу. Некоторое время меня кидало из холода в жар и обратно.

Потом я вскочила, не в силах больше оставаться в одиночестве. Казалось, что сейчас мой мозг взорвётся. Письма все еще были в моих руках, смятые, а слова из них бились молоточками в моей голове. Я побежала на кухню, где Салли была уже одна, напевая что-то себе под нос. Войдя, я подошла к ней почти вплотную и прошептала, глядя ей в лицо:

- Салли! Ты знала о нем?! Ты знала о ребенке?!

Салли вздрогнула, обернувшись ко мне. Ее лицо побледнело, и она отступила на шаг.

Потом вздохнула, опустив взгляд.

- Я... я слышала кое-что. Из ругани мистера Оливера с Себом. Он часто упоминал... некоторые вещи. Но я не знала точно. Догадывалась… - она продолжила говорить какие-то дежурные слова, словно оправдываясь.

В этот момент для меня все встало на свои места. Вся моя жизнь, все странности, все недомолвки, все то, что казалось бессмысленным и несправедливым: брак Эйлин, отношение Оливера, Себа, Салли… Будто кто-то сорвал с моих глаз повязку, и я наконец-то увидела всю картину целиком.

В тот день я не стала больше заниматься делами. Мне нужна была тишина. Одиночество. Время, чтобы собрать мысли в одну кучу, потому что сейчас они метались, как стая перепуганных воробьев.

Я поднялась к себе, оставив Салли стоять посреди кухни. К Себастьяну в кабинет я тоже заходить не стала.

У себя в комнате я прошла к окну, облокотилась на подоконник, вглядываясь в серую пелену за стеклом. Духота стояла страшная, а небо, казалось, висело низко-низко.

Руки дрожали, когда я снова взяла письма. Я перечитала их еще раз, медленно, вдумчиво, пытаясь ухватить каждый намек, каждую недосказанность.

Пульсирующая боль в колене была якорем, который удерживал меня в реальности. Всё остальное - расплывчатый, кошмарный сон. Тусклый свет фонарей, пляшущие тени на стенах, тяжёлое, прерывистое дыхание Громобоя, смешанное с запахом мокрого сена, пота и страха. Вокруг нас начал собираться народ. Я слышала шорох шагов, приглушённый гул голосов. Сначала это был просто фон, белый шум, но постепенно отдельные фразы стали прорезать туман в моей голове.

Я лежала, стиснув зубы, каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью глубоко в правом колене. Оно пульсировало, будто внутри сидел маленький, злобный чертёнок и колотил молоточком. Время тянулось не просто медленно - оно ползло, оставляя за собой липкий, тягучий след ожидания. Каждый шорох в доме заставлял меня напрягаться, но на первом этаже была лишь тишина, нарушаемая только завыванием ветра за окном и бесконечным стуком капель. Мои мысли метались от Громобоя, висящего там, в конюшне, беспомощного и такого же покалеченного, как я, до доктора Ноймана, который, я надеялась, вот-вот прибудет. Мне хотелось поскорее подняться и вернуться на конюшню.

И наконец, когда терпение было на исходе, до меня донеслись звуки. Сначала приглушенный топот копыт по размокшей грязи, затем скрип повозки и, наконец, громкие голоса внизу. Тяжелые шаги по деревянной лестнице, и вот Салли, моя верная, заботливая Салли, впорхнула в комнату. Её лицо светилось облегчением, смешанным с тревогой.

- Приехали, детонька, приехали! - прошептала она, прикладывая палец к губам, будто боялась напугать кого-то невидимого. - Сай их встретил, но они промокли до нитки! Господи, ну и ливень! Прямо стеной льет, света белого не видно!

Я попыталась приподняться, но боль тут же напомнила о себе, прострелив ногу от бедра до лодыжки. Пришлось откинуться обратно на подушки.

Вскоре в дверях появился доктор Нойман. Кругленький, сгорбленный, с мокрыми висками, он был похож на старого, недовольного филина. С лица доктора стекали капли, и Салли достала полотенце, чтобы он мог вытереться.

Мои слова о ребенке повисли в воздухе. Себастьян стоял достаточно близко, чтобы услышать каждое сказанное мною слово. Его взгляд был сосредоточен на мне, глубокий, но совершенно нечитаемый. Не было ни вопроса, ни удивления. Он не стал касаться того, что я только что произнесла. Вместо этого сказал негромко:

- Тебе доктор запретил вставать.

Я почувствовала прилив жара к щекам, но тут же подавила его. Он был прав. Мое колено пульсировало, и я могла ощущать, как каждый нерв в ноге кричит от напряжения.

- Да, я знаю, - ответила я, кивнув. Мой голос был хриплым от эмоций и сырости. - Но я не могла оставить его одного. Ему страшно.

Себастьян перевел взгляд на Громобоя, висящего в подвесах. В его глазах мелькнула тень сожаления, но он быстро взял себя в руки. Он обошел меня, приближаясь к коню, осторожно погладил его по шее. Громобой тихонько фыркнул, словно признавая его прикосновение.

- И сколько, ты думаешь, понадобится времени, чтобы… - он запнулся, подыскивая слова, - чтобы он смог выжить? И что для этого нужно будет?

В этот момент я почувствовала себя на своей территории, на территории, которую знала лучше, чем конюхи и местные ковбои.

Боль в колене отошла на второй план, уступив место собранности. В моем сознании мгновенно всплыли все знания, полученные когда-то, все часы, проведенные за книгами и в конюшнях.

- Переломы передних ног у лошадей это лучше, чем задних, если можно так сказать. На задние нагрузка больше. - Я опёрлась на стену. - Но и на передней ноге заживить перелом очень сложно. Лошади очень хрупкие. Первое мы сделали - это иммобилизация. Ему нельзя опираться на ногу вообще. Вот почему эти подвесы так важны. Но их нельзя использовать слишком долго. Тело лошади не приспособлено к длительному пребыванию в таком положении. Могут начаться пролежни, проблемы с кровообращением в других конечностях.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

- Если всё пойдет хорошо, то первые признаки срастания кости можно будет увидеть через пару недель. Но полное заживление, чтобы он мог наступать на ногу, а тем более бегать… это месяцы. Не меньше трех, а то и все шесть. Иногда до года, если повреждены суставы или связки. Самое страшное - это осложнения. Инфекция в ране может привести к сепсису, который убивает животное очень быстро. Завтра утром придётся снять шины и осмотреть ногу ещё раз.

Себастьян слушал внимательно, не перебивая, его взгляд был прикован к моим губам.

- Что можно сделать? - спросил он тихо.

- Многое. - Я кивнула. - Первое - чистота. Рану нужно постоянно обрабатывать, не давать ей загрязняться. На первый взгляд перелом у Громобоя закрытый, но я хочу всё же убедиться. Вдруг я что-то пропустила - ссадину, царапины. Я сама должна это сделать. - В моем голосе прозвучала непреклонная решимость. - Второе - это поддержка изнутри. Ему нужны питательные вещества для роста костей. Но есть и кое-что еще.

Я потерла лоб, вспоминая старинные рецепты, которые иногда использовались в моём первом цирке, когда не было денег на дорогого ветеринара.

- Ты знаешь, есть травы. Живокост, или окопник, как его еще называют, - это просто чудо для сломанных костей. Можно делать припарки из его корней и прикладывать к месту перелома. Он стимулирует регенерацию костной ткани. Или арника - для снятия боли и отека, если ее настойку накладывать компрессами. Только я не знаю, растут ли они здесь. Нужно узнавать…

Я подошла к Громобою и осторожно провела рукой по его блестящему крупу, чувствуя тепло его мощного тела.

- И, конечно, терпение. И постоянный уход. Ему нужно будет менять повязки, следить за температурой, проверять дыхание. А еще… ему нужна наша вера. Лошади чувствуют всё. Он должен знать, что мы не сдадимся. Что мы сделаем всё возможное, чтобы он снова смог бегать по полям.

Мои глаза поднялись, встретившись с взглядом Себастьяна. В них, кажется, мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Это будет долгий и тяжелый путь, - заключила я. - Но мы справимся. Я справлюсь.

Казалось, он хотел что-то сказать, но вместо этого просто медленно кивнул. Я почувствовала, как моя решимость, мой внутренний стержень, который так часто рассыпался на части, сейчас крепок и незыблем.

- И всё-таки тебе нужно отдохнуть, - голос Себастьяна прозвучал мягко, но в нём не было и тени возражения. - Ты не можешь быть здесь всю ночь.

Я согласно кивнула. Он был прав. Каждый нерв в моей ноге сейчас пульсировал, и я чувствовала, как наваливается усталость. Но оторваться от Громобоя было почти невыносимо. Я потянулась к его морде, осторожно погладила по теплой, влажной щеке. Прижавшись губами к его бархатистому, мягкому носу, я втянула глубокий, родной запах сена, конской шерсти и его собственного, уникального тепла. Он тихонько фыркнул, и я почувствовала легкий, обжигающий выдох.

- Скоро вернусь, мой хороший, - прошептала я. - Обязательно.

Себастьян уже стоял рядом, его рука была протянута.

- Давай-ка я отнесу тебя.

Я замотала головой.

- Ох, не надо, пожалуйста. Сейчас слишком скользко, и если мы упадём вместе, то может быть ещё хуже.

Я оперлась на него, и он крепко, но очень бережно обхватил мою талию.

- Держись за меня покрепче. Тебе нельзя опираться на ногу, подогни её совсем.

Мы двинулись к выходу из конюшни. Под ногами чавкала размокшая земля. Недавний дождь превратил всё вокруг в сплошное месиво из грязи и скользких камней. Каждый шаг давался с трудом, моя травмированная нога ныла от напряжения, но я изо всех сил старалась не переносить на нее вес. Себастьян шел медленно, очень осторожно, словно по минному полю. Его широкое плечо было моей опорой, и я крепко держалась за его шею. Я чувствовала тепло его тела, запах влажной кожи и тонкий, древесный аромат его одеколона - или это был просто его собственный запах? Он был сильным, обволакивающим, но не давил, наоборот, дарил ощущение защищенности.

В какой-то момент моя здоровая нога предательски соскользнула на липкой грязи, и я охнула, едва не потеряв равновесие. Себастьян тут же напружинился, его хватка стала еще крепче.

- Ох! Держись, Эйлин! Спокойно, я тебя не отпущу.

Его голос был спокойным, но я почувствовала, как напряглись его мышцы. Мы медленно, шаг за шагом, преодолевали расстояние до дома. Все вокруг было погружено в тишину. Лишь изредка доносился шум ветра, да издалека - неясное эхо ночных звуков. В доме, когда мы наконец вошли, тоже царила мертвая тишина. Все спали. Каждый шорох казался оглушительным. Себастьян мягко закрыл за нами дверь.

Теперь уже не спрашивая, он осторожно, словно я была хрупкой драгоценностью, поднял меня на руки. Мои руки обхватили его шею, и я прижалась щекой к его влажной рубашке. Его сердце гулко стучало где-то рядом с моим ухом. Поднимаясь по лестнице, он делал это так плавно, что я почти не чувствовала резких движений. Его шаги были уверенными, неслышными. В его объятиях я чувствовала себя странно, почти невесомо, и одновременно совершенно защищенной.

Последующие десять дней начинались так: холодный кофе в медном кофейнике, приготовленный с вечера, потому что в эту рань Салли ещё спала. Перевязка, наполняющая комнату острым запахом мази, которой я мазала своё колено. А после того, как я заканчивала свой утренний туалет, раздавался тихий стук в дверь, и входил Себастьян.

Пожелав мне доброго утра, он подхватывал меня на руки, чтобы отнести на конюшно, и в эти мгновения мир сужался до ощущения его сильных предплечий, запаха свежего воздуха и мыла, исходящего от его кожи, и мерного покачивания в такт его шагам. Поначалу я смущалась и протестовала - мне было неловко, что ему приходится помимо всех дел на ранчо таскать ещё и меня.

Ощущение, будто комната внезапно стала слишком тесной, а воздух - слишком тяжелым, давило на грудь. Слова Салли все еще звенели в ушах, раня больнее, чем любой удар.

Я сидела, сжавшись в кресле, пытаясь собрать себя по кусочкам, но все валилось из рук, рассыпалось на мелкие осколки обиды и горького осознания несправедливости. Неужели она действительно думает, что я достойна лишь того, чтобы быть предметом купли-продажи? А вот чтобы выйти замуж за хорошего молодого человека - нет, потому что измазана каким-то прошлым?

Я ворочалась на постели, чувствуя, как каждая мышца моего тела ноет от безделия и бездействия. Солнце давно попрощалось с этим днем, оставив за собой лишь бледные отголоски розового и фиолетового на западном горизонте, прежде чем погрузить всё вокруг в синюю дымку сумерек. Но Себастьяна всё ещё не было. Он уехал, пообещав вернуться к ужину.

Ужин, который принесла мне Салли, давно остыл, аппетита не было.

Раньше я бы восприняла его задержку как обычное дело - мало ли что могло задержать Себастьяна в городе, всегда что-то происходит, и планы меняются быстрее, чем ветер в прерии. Но сейчас... сейчас это было иначе. Каждый шорох за окном заставлял сердце вздрагивать. Я словно внезапно лишилась части себя, когда его нет рядом. Эта мысль была чуждой и почти пугающей. Я не хотела её принимать, не хотела признаваться себе, что его отсутствие вдруг стало ощущаться как нехватка воздуха.

- Ну, миссис Браун, считайте, что вам повезло, - голос доктора Ноймана, густой и уверенный был очень довольным. Он закончил аккуратно ощупывать моё колено, и его прикосновения, всегда точные и безличные, больше не причиняли боли. - Отёчности нет. Видимо, вы оказались прилежной пациенткой и в точности выполняли мои рекомендации.

Я посмотрела прямо в глаза Себастьяну, подыскивая слова, которые не были бы ложью. Тяжелый воздух конюшни, пахнущий сеном, кожей и тревогой, давил на плечи. Мне отчаянно не хотелось ему врать, но и обнажать душу перед ним я была не готова.

Минуло три недели, наполненных до краев работой, потом и тихой, сосредоточенной радостью. Три недели, за которые я, казалось, сроднилась с каждым мускулом на телах моих скакунов. Я чувствовала их дыхание, угадывала настроение по малейшему движению уха, знала предел их сил и тот потаенный резерв, что открывается лишь на пике азарта.

Дни сливались в один нескончаемый марафон: ранний подъем, чистка, седловка, долгие часы на тренировочном круге, что мы с Саймоном и рабочими оборудовали на дальнем пастбище. Сай преклонялся перед моим рвением, иногда давал дельные советы по состоянию лошадей, но в сам процесс не вмешивался, уважая мою вотчину.

Недолгие вечера проходили снова проходили с Себастьяном за расчетами, ведением бухгалтерских книг и короткими, почти деловыми ужинами. Мы оба были поглощены своими мирами, и эти миры, соприкасаясь, создавали хрупкое равновесие, которое я боялась нарушить лишним словом или взглядом.

Воздух на ипподроме был густым и наэлектризованным, пропитанным запахами пота, навоза и влажной земли. Солнце уже поднялось высоко, золотило пыль, поднимающуюся из-под копыт, и заставляло блестеть шелк жокейских курток. Я стояла рядом со своим конем, Ветром, поглаживая его по гриве. Он нервно переступал с ноги на ногу, фыркал, и я чувствовала, как дрожит его мощное тело, передавая мне свою энергию. Мое сердце тоже отбивало чечетку, но я старалась дышать ровно, успокаивать и его, и себя.

Меня буквально затащили в контору директора Абернати, ведь я едва могла ступать на ногу. Каждый шаг отзывался тупой болью, и я, кажется, шипела сквозь зубы. Доктор Нойман, с его неизменным саквояжем, быстро опустился на колени передо мной, едва мы оказались внутри. Я села на предложенный стул, стараясь не гримасничать. Голова под жокейской кепкой, кажется, сварилась до готовности.

Я сидела, ощущая спиной жесткое сиденье повозки и каждый ухаб на дороге. Слова, сказанные мной, теперь висели в воздухе тяжелым туманом, смешиваясь с запахом пыли и горькой полыни, росшей тут и там.

На закате небо над Атлантикой горело неистовыми красками - от нежно-розового до огненно-малинового. Я сидела в глубоком плетеном кресле на открытой палубе. Мой взгляд был устремлен куда-то вдаль, туда, где кромка воды сливалась с горизонтом, скрывая за собой все, что осталось позади. На коленях покоилась открытая книга, «Грозовой перевал» - подарок Себастьяна мне в дорогу. Одно из моих любимых произведений. Очень символично…

Но сейчас мысли мои были так далеки, что я не разбирала ни строчки. Только порывы соленого ветра лениво трепали листы, напоминая о движении, о пути, о том, что жизнь продолжается, несмотря на оконченные главы и перевёрнутые страницы.

Вечер медленно вступал в свои права, принося с собой легкую прохладу, но я не чувствовала ее. Я была окутана невидимым коконом своих дум, вспоминая долгий путь, который привел меня сюда, на палубу этого роскошного трансатлантического лайнера.

Путь из Фредериксберга до портового Ливерпуля был долгим, изнуряющим, но я ни разу не пожалела о том, что не стала экономить на билете, выбрав первый класс. Поездные купе были просторными и чистыми, со своей прислугой, готовой исполнить любое желание. Горничные в отелях по дороге были не менее расторопны, а багаж, состоящий из двух небольших сундуков и саквояжа, всегда доставлялся точно в срок, без малейших задержек. Каждый переход, каждая смена транспорта были продуманы Себастьяном до мелочей, чтобы мое путешествие было максимально комфортным. Я видела, как другие пассажиры боролись с неудобствами, с шумом, толпами, но для меня все это оставалось лишь фоном - моей спутницей была уединенность, которую я купила вместе с этим билетом. Обслуга везде вела себя безупречно - вежливые, услужливые, не задающие лишних вопросов, точно тени. Именно такое отношение мне и было нужно.

Корабль, который целых четырнадцать дней был моим домом и моим убежищем, теперь неторопливо скользил к английским берегам. Замедлял ход так плавно, что перемену можно было ощутить скорее нутром, чем услышать. Огромный стальной кит, кажется, устал от бесконечного плавания и, вздохнув, готовился прилечь у причала. Гудение двигателей стихало, и на его место приходили другие звуки - звонкие крики чаек, плеск волн о массивный борт, гул портового города. Англия. Лондон. Я вглядывалась в туманные очертания берега, и сердце мое, словно загнанная птица, металось в груди. Сквозь дымку проступали силуэты домов, пахло тиной, рыбой, углем, морем - чужими мне запахами, которые вызывали легкую, беспокойную дрожь. А может быть, меня просто знобило от сырости.

- Эйлин, моя дорогая, ну вот мы и дома! - Голос Глории Сайкс, звонкий и полный жизнерадостности, вывел меня из оцепенения. Я обернулась. Она стояла рядом, румяная, с неизменными кудряшками, выбивающимися из-под шляпки, и ее глаза сияли неподдельным восторгом. Ее новенький дорожный костюм был нарядным, а сама она - очень хорошенькой.

За эти дни миссис Сайкс стала мне настоящим спасением от одиночества. Ее неумолкаемый щебет, истории о ее серьёзном деловом муже и его невероятных достижениях, ее советы по самым разным вопросам, от выбора тканей до приготовления пудинга, - всё это заполняло пустоту вокруг меня, не давая погрязнуть в своих собственных тревогах.

Рядом с ней, крепко держась за подол юбки, стояла маленькая Лиззи. Ее огромные синие глаза, казалось, впитывали в себя каждую деталь нового, такого большого мира. Трехлетняя крошка, похожая на ангелочка с золотистыми кудряшками. Я почувствовала, что буду скучать по ней - так сильно привязалась и привыкла.

- А ты, моя дорогая Эйлин, что-то совсем не похожа на человека, прибывшего домой! - Миссис Сайкс, прищурившись, заглянула мне прямо в глаза, и в ее голосе прозвучали те самые нотки добродушного, но настойчивого любопытства. - У тебя такой вид, будто ты вот-вот должна сдавать экзамен по истории а шерстяные гольфы колются и раздражают, помнишь? Я ненавидела школу из-за этих самых гольф. Неужели ты не рада, что мы прибыли?

Я постаралась выдавить из себя улыбку, которая, чувствовала я, вышла какой-то натянутой.

Обед в доме Аделаиды и её матери оказался на удивление тёплым и душевным.

За столом, где по-домашнему вкусно пахло свежей выпечкой и чаем, я чувствовала себя непривычно, но приятно. На меня не стали набрасываться с вопросами, а деликатно позволили согреться и расслабиться.

Мать Аделаиды, которая сидела напротив меня, вдруг подалась вперёд, и её глаза блеснули.

- Ах, Эйлин, ты так повзрослела за это время! - воскликнула она, и в её голосе звучала неподдельная нежность. - Даже глаза совсем другие! Я сейчас вспоминала тебя совсем крошкой, как ты взбиралась ко мне на колени и лепетала: «Тётя Хелен, будет ли пирог?».

Её слова вызвали лёгкую улыбку на моих губах. Я, конечно, не могла этого помнить, но приятно было ощущать эту любовь.

- Я просто обожала тебя, крошка, - продолжила Хелен, глядя на меня с такой искренностью, что моё сердце дрогнуло. - Помню, когда я была… ну, когда ждала Дели, - она любовно провела рукой по волосам Аделаиды, которая сидела рядом с ней, - я так мечтала, что будет девочка, и как будет славно, если вы подружитесь. Мы очень скучали по тебе, дорогая. И сейчас просто счастлива видеть тебя в добром здравии.

Это было так трогательно, так важно для меня сейчас. Я взяла её руку, лежавшую на столе, и нежно сжала.

- Да, - тихо произнесла я, глядя в её глаза, - я тоже счастлива, что мы есть друг у друга.

Разговоры перетекали от воспоминаний тёти Хелен и Аделаиды к настоящему, от общих тем к более личным. Я чувствовала себя так, будто всегда их знала. Это было редкое ощущение покоя, которого я так давно не испытывала. Уже за это я была благодарна этим женщинам.

Затем Аделаида и тётя Хелен начали расспрашивать меня о моей жизни. Как я живу, как у меня дела, что привело меня сюда так внезапно.

Я чувствовала, как их взгляды полны любопытства и немного тревоги, но я была готова к этому. Я давно научилась держать себя в руках, не выдавая своих истинных эмоций.

- В общем, наверное, как у всех это происходит, - отвечала я, не моргнув глазом, и мой голос звучал ровно и спокойно, - как выдали замуж, так вот и погрузилась в хозяйство. Занимаюсь и полями, и скотиной, в основном лошадьми.

Их глаза округлились, а со стороны Хелен послышались изумлённые «ах» и «ох». Они смотрели на меня с таким удивлением, что я едва сдержала улыбку.

- Да как… наша нежная девочка! - воскликнула тётя Хелен, приложив руку к груди. - Ты же раньше к лошади даже подойти боялась! Как ты занимаешься лошадьми?

Я позволила себе лёгкую, горделивую улыбку. Это был тот самый момент, когда можно было немного похвастаться, не вдаваясь в лишние подробности.

- Я недавно даже местные скачки выиграла, - сообщила я, с удовольствием наблюдая, как вытянулись от удивления их лица.

- Ох, какая ты вообще… такая невероятная! - воскликнула Аделаида, и её глаза заблестели. - Америка тебя изменила! Ты совсем-совсем другая, совершенно какая-то новая!

В их голосах звучало восхищение, смешанное с лёгким недоумением. Они видели перед собой не ту робкую девочку, которую помнили, а другую… уже женщину, прошедшую через многое, ставшую сильнее. И это чувство изменения, этой трансформации в их глазах, было мне очень близко на самом деле.

Затем, после небольшой паузы, Аделаида аккуратно, почти шёпотом спросила:

- Ну… а почему ты в трауре? Что-то случилось? Я не могу не спросить об этом.

Этот вопрос был ожидаем. Моё чёрное платье, которое я носила с того самого момента, как покинула ранчо, конечно бросалось в глаза. Я не стала медлить с ответом.

- Да, - ответила я, и мой голос оставался спокойным, почти бесстрастным, - мой престарелый муж скончался. Поэтому я получила возможность приехать сюда.

Это была неправда, но настоящее положение дел было объяснять не обязательно, потому что это было не важно.

- Но я не поэтому приехала. Дело в Мэтью, - продолжила я, чувствуя, как слова обретают вес, становясь почти осязаемыми. - Я хочу сама растить своего сына.

В этот момент я осознала нечто очень важное. Я не просто была на пути к этому малышу, я поняла, что уже никогда не смогу подумать иначе. Эти мысли проросли во мне всеми корнями, всеми фибрами, став неотъемлемой частью меня. Всем своим существом ощущала, что этот малыш - мой. Мой сын. И я должна была за него бороться. А я знала, что борьба неизбежна. В голове пронеслось: та настоящая Эйлин, девочка, которая боялась даже подойти к лошадям, отважилась на тот отчаянный побег, вследствие которого и погибла, чтобы вернуться к сыну. Так что свой приезд я не считала подвигом.

- Я хочу забрать Мэтью и увести его домой, - сказала я, и мой голос был твёрд, как никогда.

Тётя Хелен и Аделаида переглянулись. На их лицах читалась смесь самых разнообразных чувств: страх, обеспокоенность, сожаление, понимание.

- Ты собираешься забрать Мэтью, я понимаю и горячо поддерживаю тебя, - начала Аделаида, - но неужели настолько тот дом стал твоим? Тебе там настолько хорошо? Тебе не обязательно уезжать из Лондона!

Перед моими глазами пронеслась вся картина. Весь тот мир, который я оставила за океаном. Этот дом с облупившейся краской, который, когда я уезжала, был полон жизни: рабочие сидели на крыше, стучали молотками, что-то красилось, что-то обновлялось. Запах жаркого воздуха, который стал таким родным, вид красной пыли, что вечно забивалась в нос, в рот, становясь частью меня. Этот горячий ветер, эти красивые, необъятные пейзажи, что манили своей дикой красотой.

Я вспомнила Громушку. Себастьяна - его черты и сильные руки, его спокойный взгляд, его поддержку. Салли, Саймона - всех, кто стал мне дорог, кто показал мне другую жизнь, другую меня. Я сидела, молча, несколько минут, позволяя этим образам нахлынуть на меня, окутать своим теплом.

Потом я медленно подняла голову, глядя на Аделаиду и тётю Хелен.

- Я обязательно туда вернусь, - твёрдо произнесла я, делая короткую паузу, чтобы слова прозвучали ещё убедительнее. - Нас с Мэтью там ждут.

И я знала, что это чистая правда. Там, за океаном, меня ждала моя новая жизнь, мой дом. И я сделаю всё, чтобы вернуться туда с сыном.

Общее впечатление от этой встречи и от того, как меня здесь приняли - всё было окутано нежной заботой и искренней приязнью, словно я вернулась в гавань после долгого шторма.

Мне стало ясно, что тётушка Хелен была не просто родственницей, а родной младшей сестрой моего отца, графа Фортескью.

Между ней и Аделаидой не существовало секретов, поэтому моя история с пропавшим сыном, моя боль и моя надежда были ей известны.

Отношения между Хелен и остальной семьей Фортескью были, мягко говоря, натянутыми. Мой отец, похоже, не воспринимал сестру всерьёз, а консервативные нравы семьи клеймили Хелен как слишком вольную и прогрессивную в её взглядах на жизнь и особенно в воспитании Аделаиды. Хотя ничего скандального в её жизни не происходило. Просто она не была ханжой и обладала добрым сердцем.

И тут же возникал вопрос: как же так вышло, что именно эта семья, столь приверженная строгим правилам, позволила Аделаиде находиться рядом со мной в такой деликатный период моей жизни - во время беременности и в первые месяцы после родов? Я могла лишь предположить, что причина крылась в искренней любви Аделаиды ко мне, которая, как незримая печать, гарантировала, что эта семейная тайна никогда не выйдет наружу.

Когда мы с Дели остались наедине, она притянула меня к себе, еще раз крепко обняла, проведя рукой по волосам, и, сжав мою ладонь, посмотрела мне в глаза. В ее взгляде читались серьезность и настойчивая, но мягкая решимость, которая не давала возможности уклониться.

Мы сидели в её уютной спальне, где догорал камин, отбрасывая причудливые тени на стены, обитые плотными обоями с изображением диковинных птиц. На маленьком резном столике между нами стоял поднос с едва початым чайником, двумя фарфоровыми чашками с нежными цветочными узорами и тарелкой с овсяным печеньем, которое Хелен, кстати, испекла сама.

Мы обе уже облачились в ночные рубашки: моя, цвета слоновой кости, ниспадала мягкими складками, а ее, насыщенного изумрудного оттенка, придавала ей вид лесной нимфы. Воздух был напоен ароматом угля и засушенных цветов.

Я поняла, что скрывать что-либо от кузины мне не имело смысла, да и не хотелось. В двух словах я рассказала ей о том, что мой муж, мистер Браун, на тот момент, когда я покидала Америку, был еще жив, но парализован уже несколько месяцев и надежд на его выздоровление, в сущности, не было. Он тихо угасал, и мне было даже не стыдно признаться даже себе, что никакой скорби по этому поводу я не испытываю. Это было неудивительно, скорее даже естественно, но произнести вслух было непросто. Траур, который я соблюдала, был лишь для отвода глаз в дороге, только и всего.

Я также упомянула, что уже некоторое время как заботы о ранчо мы делили с сыном моего супруга, Себастьяном Брауном.

Аделаида оказалась удивительно проницательна. Она не отводила от меня взгляда, когда спросила:

- По всей видимости, он очень хорош собой и вообще, да?

Я не ожидала такого прямого вопроса. Краска моментально залила мои щеки, и, кажется, кончики ушей тоже вспыхнули.

- Ну да, он приятный молодой человек, - пробормотала я, стараясь говорить как можно более буднично. - Серьезный, ответственный… Ох, Дели, прошу тебя, давай не будем об этом, - вздохнула я. - Я и так с ума схожу…

- Думая, что ты опять влюбилась не в того человека? - мягко продолжила Аделаида, словно читая мои мысли.

Можно было только кивнуть. Она всё сказала верно, кроме слова “опять”.

- Да, ты права, - тихо сказала я. - Именно так я и думаю, что влюбилась не в того человека.

Аделаида встала и медленно зашагала по комнате, ее силуэт был подсвечен танцующими отблесками огня.

- Но если он тебе нравится, то какие проблемы? - спросила она, остановившись у окна. - Ты говоришь, что мистер Браун стар и одной ногой в могиле. Почему ты не можешь выйти за этого своего Себастьяна по прошествии приличествующего срока? - Вдруг ее голос стал озабоченным. - Или твои чувства не взаимны?

Я тяжело вздохнула.

- Как раз взаимны, - призналась я, ощущая, как этот простой факт делает все еще сложнее. - Но мне кажется, это слишком… сложно. Неприлично, что ли? Неправильно? Я ведь, по сути, являюсь его мачехой.

Аделаида повернулась ко мне, в ее глазах мелькнула искорка недоумения.

- В Америке взгляды гораздо свободнее, чем здесь, разве это повод для такой драмы? От родителей ты уже не зависишь. Ну и занимайтесь своим домом, своим хозяйством… Какая разница, кто что болтает?

Я тихонько рассмеялась, ее слова были такими прямыми и освежающими.

- Ты лучше скажи, с чего мне начинать поиски Мэтью?

Аделаида подошла к камину, присела на низкий пуфик и поворошила тлеющие угли кочергой, высекая снопы искр.

- Это самое сложное, Эйлин. Я на какой только козе не подъезжала к твоим родителям. Нипочем не признаются, - она замолчала, задумчиво глядя на меня. - Конечно, я спрашивала завуалированно, не в лоб, но они делают вид, что Мэтью не существует.

Она прищурившись посмотрела на красные угли, и в ее глазах зажглись красные отблески, отражая пламя.

- Вот что я думаю, - продолжила она. - Наверное, мы попробуем зайти с другой стороны. Пусть матушка попробует поговорить с твоей. И лучше бы им не знать, что ты приехала, иначе они будут вести себя более настороженно.

Я задумалась на секунду и согласилась.

- Да, ты права. Если тетя Хелен согласится поговорить с моей… матерью, то лучше пока что скрыть мой приезд от них. Но… она согласится - тетя Хелен? - спросила я с сомнением.

Дели тихонько рассмеялась в ответ, в ее голосе звенела уверенность.

- Ну, может быть, не сразу, но согласится обязательно, не беспокойся об этом.

Я стояла у окна и провожала взглядом Хелен, которая шла к экипажу, запряженному двойкой тёмно-шоколадных рысаков. День стоял ясный, хотя и прохладный. Хелен, такая решительная и элегантная в своем платье цвета кофе с молоком, куталась в меховую накидку. Она обернулась и помахала мне рукой, улыбнувшись ободряюще. Ее экипаж, легкий и быстрый, увез ее в фамильное поместье Фортескью, где по средам, ровно в одиннадцать часов утра, графиня принимала своих гостей на чай. Утренняя встреча показалась нам более подходящей для разговора, чем светские посиделки в пять часов пополудни.

Я продолжала стоять у окна, не отрывая взгляда от прямой дорожки, ведущей к воротам. Мои пальцы невольно теребили кружева на рукаве платья. Сможет ли Хелен разузнать что-то о Мэтью? Вопрос этот стучал молоточком в висках, не давая покоя.

- Эйлин, дорогая, ты так погружена в свои мысли, что кажется, вот-вот растворишься в воздухе, - прозвучал голос Аделаиды.

Она подошла ко мне, ее светло-зеленое платье, украшенное вышитыми гладью нежными розами, казалось, привнесло в комнату свежесть летнего утра. Легкие локоны, свободно спадающие на плечи, покачивались в такт ее движений.

- Пойдем, посидим у камина. Там так тепло и уютно. У тебя руки, как у лягушки и даже нос покраснел.

Я покорно позволила ей увести меня. Ее ладонь была мягкой и теплой, как у ребенка. Мы уселись в глубокие кресла, обитые бархатом цвета морской волны, стоявшие по обе стороны от камина. В комнате царила приятная полутень, смягчавшая острые углы моего тревожного состояния. Свет из окна падал на старинный секретер из красного дерева, на котором стояла фарфоровая ваза с коричневато-желтыми грушами. Мой взгляд остановился на них.

А Дели, заметив это, заговорила быстро, пытаясь “заболтать” меня.

- Готова биться об заклад, что знаю, о чем ты думаешь, Эйлин. Как мы в детстве, совсем девчонками, пробрались в сад аббатства, чтобы украсть тамошние груши! Гувернантка, мисс Пендлтон, потом целый день отчитывала нас, а мы только хихикали, едва сдерживаясь. Ты тогда испачкала свое новое платье вишневой смолой, а я, помнится, потеряла одну туфельку, убегая от садовника.

Я слабо улыбнулась. Воспоминания как будто нахлынули волной, но были такими далекими. Наверное потому что они не были моими. Однако рассказ Дели словно отзывался во мне, и это было удивительное чувство. Помнить то, чего не было.

- А как мы однажды пытались приручить птенца, которого нашли в лесу? - продолжала Аделаида, ее глаза были ясными, смеющимися. - Мы так верили, что он станет нашим другом, а он лишь норовил укусить нас за пальцы! Пришлось тайком отнести его обратно, пока никто не заметил. Ты тогда была так расстроена, .

Я кивнула зачарованно. Мне было интересно, что ещё я могу “вспомнить”. Аделаида, заметив, что я немного оттаяла, осторожно сменила тему.

- Расскажи мне про этого Себастьяна, милая. Что между вами? Мне очень хочется быть спокойной за тебя, раз уж ты собираешься возвращаться туда, к нему.

Я вздрогнула. Точно к нему?..

Себастьян. Одно его имя наполнило меня теплом и каким-то странным покоем.

- Ох, Аделаида, наверное, сейчас не самое подходящее время… - начала я, пытаясь уклониться, но она мягко перебила меня.

- Нет, самое подходящее, - заявила она, поправляя складки своего платья. - Нам все равно сейчас делать нечего, и никуда ты не выйти, пока мама не вернется. Вдруг тебя кто-то увидит раньше времени, а это нам совсем не нужно. Расскажи мне, Эйлин. Что у вас?

Я посмотрела на нее, на ее искреннее любопытство и заботу, и что-то внутри меня ослабло. Слова сами собой начали складываться.

- Себастьян… Он, - я запнулась, пытаясь подобрать нужные слова. - Он такой… добрый. И умный. Он видит меня, понимаешь? Не графиню, не “купленную” его отцом жену, а просто меня. Он не осуждает, не поучает. Он просто… рядом.

Я сама не заметила, как мои слова потекли, становясь все более открытыми. Я рассказывала о его спокойных взглядах, о его умении слушать, о той незримой поддержке, которую он оказывал, даже просто находясь в одной комнате. Я вспомнила его слова, что счастье - это не роскошь, а право каждого. Его руки, крепкие и надежные, когда он помогал мне.

Глаза Аделаиды расширились, когда я закончила. Она выглядела взволнованной, даже немного потрясенной.

- Боже мой, Эйлин! Он так тебя поддерживает! И он… Ему плевать на эти предрассудки! Твоя собственная семья выбросила тебя из дома, насильно выдала замуж… - она запнулась, ее взгляд стал жестким. - Только потому, что ты позволила себе любить! Да, так не принято в нашем кругу, но если уж так случилось, это не повод отказываться от ребенка, от собственного ребенка! Ты знаешь, как мама уговаривала твоих позволить тебе остаться хотя бы у нас. Ты молодец, что приехала за Мэтью.

Аделаида подалась вперед, ее голос звучал с настоящей страстью.

- Тебя погнали прочь из родного дома, словно ты какая-то преступница, только за то, что твое сердце выбрало не того, кто был им нужен. - Она вдруг замолчала, ее взгляд стал задумчивым. - Джулиан…Он очень похож на твоего Себастьяна, судя по твоим рассказам. Его ты любила. И ему тоже были чужды всякие предрассудки, это я помню точно. Хотя, конечно, не могу похвалить его за то, что оставил тебя в столь сложном положении, когда ты нуждалась в нем больше всего. Я до сих пор считаю, что вы должны были уехать вместе, пусть даже бежать без родительского благословения! Кому оно нужно, это благословение, если оно лишь связывает по рукам и ногам?! Вы ведь могли бы быть счастливы где-нибудь подальше от этих глупых светских условностей! С другой стороны, он не знал о…о том, что Мэтью должен родиться. Послушай… - Голос ее понизился, став почти шепотом, и в нем проскользнула новая, острая мысль. - А может быть… может быть, твои родители отдали ребенка родителям Джулиана? Я совершенно об этом не подумала!

Мое сердце подпрыгнуло к горлу, а в голове будто молния сверкнула. Родителям отца ребёнка! Как я могла не подумать об этом? Вся моя сосредоточенность была на Фортескью, на моей семье, а ведь Джулиан тоже был частью той, прошлой жизни Эйлин, самой главной частью! Его родители потеряли сына, они вполне могли с радостью взять ребёнка. Открытие было настолько неожиданным, что перехватило дыхание.

- Дели, ты просто гений! - выдохнула я. - Но… но как мне их найти?

Аделаида удивленно посмотрела на меня.

- Эйлин, дорогая, ты действительно крепко головой приложилась… Мы столько раз бывали в их доме! Помнишь, его отец, профессор Уитмор, всегда угощал нас лучшим лимонным чаем, а его мать, была такой…воздушной, отстранённой. Они там же и живут! Они никуда не исчезли. Ну, по крайней мере, полгода назад, я встречала их не раз и не два.

Я вскочила с кресла, мои мысли закружились вихрем.

- Тогда чего же мы ждем?! - почти крикнула я, чувствуя прилив сил, какого не испытывала уже давно. - Давай же съездим к ним!

Аделаида тоже поднялась, ее лицо озарилось такой же надеждой.

- Ты права! Мы поедем в закрытом экипаже и ничего страшного. Наденешь свой траурный наряд с вуалью. Туда и обратно. Значит, решено. Я прикажу запрячь второй экипаж. Собирайся! Только возьми потеплее шаль, дорогая - ты там в Америке привыкла к жаре, а здесь солнышко обманчиво.

Ступенчатый подъем к двери дома профессора Элдриджа казался бесконечным, каждый шаг отражался в груди глухим стуком. Лондонский воздух, смешанный с запахом дыма печных труб, мокрой земли и сырой кожи щипал ноздри. Мы с Аделаидой стояли на пороге, едва сдерживая дыхание. Мне казалось, что сам дом замер в ожидании, будто он тоже знал о наших невысказанных надеждах.

Я посмотрела на Аделаиду, поправлявшую шаль и кружевную отделку своего платья. В её глазах горел решительный огонек. Я кивнула ей и нажала на блестящую медную кнопку звонка. Резкий, но мелодичный звук разорвал тишину, отозвавшись где-то внутри дома лёгким эхом.

Дверь отворилась не сразу. На пороге стояла юная горничная, совсем девочка, с чуть сонным, рассеянным взглядом. Её фартук, хоть и белый, был примят, а волосы выбились из-под чепчика.

- Чем могу помочь, леди? - спросила она тонким невыразительным голосом.

- Мы бы хотели видеть профессора Элдриджа, - ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

- Я доложу господину. Прошу вас, войдите, - она отступила, пропуская нас внутрь. Мы оказались в небольшой, но уютной прихожей. Воздух здесь был на удивление свежим, с легким запахом старой бумаги и чего-то травяного. Я заметила, как на полированной тумбочке у зеркала тонкий слой пыли предательски блеснул в лучах света из окна.

Горничная исчезла где-то в глубине дома, оставив нас одних. Я огляделась. Здесь всё было иначе, чем в доме Хелен и Дели. всё в тёмном дереве, обои хорошие, но старые. Никакой роскоши, хотя и не так уж бедно.

Через мгновение послышались шаги, и нас пригласили пройти в гостиную. Здесь повсюду находились книги- на полках, на столах, даже на полу стопками.

Центральное место занимал большой обеденный стол, покрытый темной скатертью.

У окна, в глубоком кресле, сидела женщина средних лет, наверное супруга профессора, и вязала. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью, а клубок серой шерсти лежал рядом, словно уснувший котенок. Она даже не подняла головы, когда мы вошли.

Из соседней комнаты вышел сам профессор Элдридж. Высокий, с пышной седой шевелюрой и добрыми, немного усталыми глазами за стеклами очков. Он сначала просто смотрел на нас, прищурившись, а потом его лицо озарилось узнаванием.

- Леди Эйлин, леди Аделаида! - воскликнул он, и в его голосе слышалось искреннее удивление и, кажется, даже радость. - Сколько лет, сколько зим! Я и не чаял вас увидеть! С тех пор, как… с тех пор, как Джулиан уехал…

Женщина от окна резко подняла голову. Её взгляд был пронзительным и холодным.

- С тех пор, как Джулиан умер, - поправила она мужа, и в её голосе звучала непоколебимая горечь. - Умер, Роберт. Называй вещи своими именами.

Я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло. Гостям здесь, очевидно, были рады не все. Но главным было другое. Никакого намека на присутствие ребёнка в доме. Моя надежда, такая хрупкая, начала рассыпаться песком сквозь пальцы.

Профессор, явно смущенный резкостью жены, поспешно произнес:

- Дорогая, пожалуйста… - он неловко повернулся к нам. - Извините мою супругу. Глория до сих пор тяжело переживает…

Я видела, как он пытается сгладить неловкость, и мне стало невыносимо жаль его. Он был таким добрым человеком, и это горе явно давило на него с огромной силой.

- Мари! - позвал он горничную, которая появилась словно из-под земли. - Мари, принеси девушкам… принеси им лимонного чая, пожалуйста. И что-нибудь к чаю.

Слова застряли у него в горле, он явно не знал, что нам сказать. Он смотрел на нас по очереди, словно пытаясь прочесть истинную цель нашего визита.

Аделаида взяла инициативу в свои руки.

- Мы были неподалеку, профессор Элдридж, - начала она, - и решили воспользоваться возможностью навестить вас. Узнать, как у вас дела.

Профессор, словно стряхнув с себя оцепенение, кивнул.

- Вы же знаете, что Джулиан… - снова начал он, но Аделаида мягко перебила его:

- Да, профессор, мы знаем. Глубоко сочувствуем вашему горю и вспоминаем Джулиана только добром. Он был прекрасным другом.

А я ясно понимала: эти несчастные родители, потерявшие сына, не знают ни о его романе со мной, ни о Мэтью. Ничего. Семья Фортескью хорошо замела следы.

Мари принесла чай. На подносе, помимо двух фарфоровых чашек, стоял маленький кувшинчик с молоком и блюдо с каким-то простым печеньем. Руки у горничной были синеватыми от холода. Я взяла чашку. Пар поднимался в воздух, источая аромат черного чая и цитрусовых. Сделала глоток. Лимонный чай был действительно очень вкусным.

- Скажите... - я набралась смелости, обращаясь к профессору, - а мои... мои родители... они не... не заезжали к вам?

Профессор Элдридж недоуменно поднял брови.

- Граф и графиня Фортескью, леди Эйлин? Нет, нет, не имею чести быть с ними знакомым. Никогда не встречался. Был бы очень рад познакомиться, конечно.

В этот момент, кажется, и у Аделаиды последняя надежда угасла. Мы лишь переглянулись с ней.

Посидели еще несколько минут, ведя какую-то пустую, ничего не значащую беседу, а потом решили откланяться.

- Были очень рады повидаться с вами, профессор Элдридж, - сказала Аделаида, вставая. - Мы обязательно зайдем еще раз.

Профессор проводил нас до самой двери, его взгляд был почти отсутствующим. Супруга так и не попрощалась, оставшись в кресле, погруженная в своё вязание и своё горе.

Когда мы вышли на улицу, и дверь за нами закрылась, вернулся тот же уличный шум, который мы оставили, входя. Солнце уже склонялось к западу, его лучи не грели. Забравшись в сырой экипаж, я села на мягкое, но холодное сиденье.

Молчание давило. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо улицы Лондона, на лица прохожих, но ничего не видела, ничего не понимала. Казалось, все было так безнадежно. Так на меня подействовал этот визит к родителям Джулиана.

Наконец, Аделаида вздохнула, повернулась ко мне и взяла мою руку. Её прикосновение было тёплым и успокаивающим.

- В этой мышеловке пусто, Эйлин, - тихо сказала она. Её глаза были полны сочувствия. - Но не расстраивайся. Мы будем искать дальше. Сейчас мы вернемся домой, и вот-вот должна вернуться мама. Может быть, она приедет с хорошими новостями.

Легкие шаги Хелен послышались в коридоре. Я так ждала, я так надеялась на то, что моя тетя принесет весточку, хоть крошечный лучик в эту кромешную тьму, где я пока не видела ни просвета.

Дверь распахнулась, и по ее лицу я сразу поняла, что нет, у нее ничего не получилось. Взгляд Хелен был потухшим, плечи опущены, она выглядела такой уставшей, что мое собственное сердце сжалось от боли за нее.

Лицо Хелен было омрачено, брови сведены на переносице, губы поджаты в тонкую нить, словно она всеми силами старалась сдержать подступающие слезы или глубочайшее разочарование.

Едва рассвело, я уже стучала в дверь дома миссис Сайкс. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Я знала, что у этой женщины репутация человека, который умеет решать вопросы, у нее есть широкий круг знакомств в высшем обществе, и что самое главное - она знала меня, знала мою историю, и я чувствовала... тонкую нить сочувствия, которая протянулась между нами во время нашего путешествия.

Она открыла дверь, ее лицо выражало легкое удивление, но она тут же пригласила меня внутрь. Мы устроились в ее уютной гостиной.

Я постаралась максимально сжато, но при этом эмоционально изложить ей всю нашу ситуацию с момента нашего расставания: о поисках Мэтью, о Фортескью, о вчерашнем разговоре Хелен с графиней. Миссис Сайкс слушала внимательно, ее взгляд был сосредоточен, но я замечала, как с каждой минутой ее лицо становилось все более напряженным, а брови опускались все ниже. Когда я закончила, повисла тяжелая тишина.

Наконец, миссис Сайкс тихо вздохнула, ее взгляд потерял былую теплоту.

- Эйлин, дорогая, я... я очень сочувствую твоему горю, правда, - начала она, медленно покачав головой. - Но я не могу вмешиваться в это дело. Ты понимаешь, это очень... деликатная ситуация. Фортескью - влиятельные люди, и любое неосторожное движение может обернуться большими неприятностями. Я не могу рисковать своей репутацией, своим положением... и, прости, но и своей семьёй я тоже не могу рисковать. У моего мужа могут возникнуть проблемы с его службой, а для Лиззи... Для Лиззи это будет означать слишком многое.

Мое сердце сжалось от этих слов. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног, ведь это была моя последняя надежда, мой последний шанс на этом этапе. Но я не могла сдаться, не могла позволить себе снова погрузиться в отчаяние. Я должна была попытаться убедить ее.

Я подалась вперед, мои глаза умоляюще смотрели на неё.

- Миссис Сайкс, послушайте... - мой голос дрогнул, но я собрала всю свою волю в кулак. - Вы же сами мать. У вас есть прекрасная дочь, Лиззи. Представьте... представьте на мгновение, что у вас ее забрали. Что ее нет рядом, и вы не знаете, где она, с кем она, здорова ли она, жива ли... Вы бы смирились с этим? Вы бы просто сидели сложа руки, потому что кто-то «влиятельный» сказал вам, что историю нужно «похоронить»?

Я видела, как мои слова задели ее, как что-то дрогнуло в глубине ее глаз. Она, казалось, представила свою Лиззи на месте Мэтью, и эта мысль, очевидно, была невыносимой. Ее руки непроизвольно сжались в кулаки, а лицо побледнело.

- Пожалуйста, миссис Сайкс, - продолжила я, чувствуя, что это мой единственный шанс, - я не прошу вас рисковать всем. Я просто прошу вас использовать ваши связи, чтобы узнать правду. Мне не нужны их деньги, мне не нужны их покровительство. Мне нужен сын. Только это.

Миссис Сайкс молчала, ее взгляд был устремлен куда-то сквозь меня, в пустоту. Я видела, как в ней борются два чувства: страх перед последствиями и глубокий материнский инстинкт, который я так бессовестно разбудила в ней. Прошла целая вечность, прежде чем она медленно подняла голову, и в ее глазах я увидела проблеск решимости.

- Хорошо, - произнесла она, и ее голос звучал теперь тверже, чем минуту назад. - Хорошо, Эйлин. Я помогу. Я не могу обещать, что это будет легко, и не могу ручаться за результат. Но я сделаю все, что в моих силах. Ни одна мать не должна проходить через такое.

Облегчение, которое я испытала в этот момент, было настолько сильным, что я едва не расплакалась. Ее слова были словно глоток свежего воздуха после долгого пребывания под водой. Я протянула к ней руки, и миссис Сайкс позволила мне их сжать, это был жест благодарности, который не нуждался в словах.

Дальше все закрутилось с головокружительной скоростью. Слова миссис Сайкс открыли шлюзы, и поток событий унес меня в водоворот, где каждая встреча, каждый разговор, каждое новое имя становилось следующей ступенью на пути к Мэтью. Миссис Сайкс оказалась не просто хорошо осведомленной дамой, но и человеком с необыкновенным чутьем и удивительными организаторскими способностями. Она начала действовать незамедлительно, ее письма и визиты открывали двери, которые для меня были бы наглухо закрыты. Я чувствовала себя пешкой в большой, сложной игре, но теперь у меня был союзник, который знал правила. Каждое утро начиналось с новых надежд, каждое сообщение приносило обрывки информации, которые, словно фрагменты головоломки, постепенно складывались в общую картину.

Лондон, казалось, изменился, стал огромной сетью связей и возможностей, где каждый уголок мог скрывать новую зацепку. И я, ведомая материнским инстинктом и неугасающей верой, была готова пройти через все, что угодно, чтобы найти своего сына. Сына Эйлин.

Через несколько дней я уже сидела в уютном, хоть и немного строгом кабинете мистера Колдвелла. Это был высокий, статный мужчина средних лет, с проницательным взглядом и едва заметной сединой в висках. Он слушал меня молча, его пальцы постукивали по столу, словно он взвешивал каждое мое слово. Миссис Сайкс, сидящая рядом, лишь изредка кивала, подтверждая мои слова.

Я снова, в который раз, пересказала всю историю, стараясь не упустить ни одной детали, не упустить ничего, что могло бы хоть как-то помочь. Когда я закончила, повисла короткая пауза.

- Итак, мисс… ах, да, вы уже не Фортескью, дорогая Эйлин, - произнес он, его голос был низким и бархатным. - Вы хотите, чтобы я нашел вашего сына.

- Да, Мистер Колдвелл, - ответила я, мой голос звучал слишком натянуто. - Мне нужно найти Мэтью. Я готова на все, чтобы вернуть его.

Он откинулся на спинку кресла, его взгляд буравил меня.

- Что ж, полагаю, мы начнем с самого очевидного. Я займусь своими каналами. У меня есть кое-какие контакты в Лондоне и не только. А вам, мисс Эйлин, я бы посоветовал начать самостоятельные поиски. Вам нужно будет объездить все детские приюты, сиротские дома и учреждения, куда могли бы пристроить ребенка без семьи. Начинайте с тех, что находятся ближе к месту, где вы жили, а затем расширяйте круг. Это будет долго и изнурительно, но это единственный способ убедиться.

Мое сердце упало. Объездить все приюты? Это казалось непосильной задачей, целой жизнью. Но другого выбора у меня не было.

- Я сделаю это, - тихо сказала я.

Он кивнул, и на его лице появилась легкая, почти незаметная улыбка.

- Отлично. Мы с вами будем работать параллельно. Я тоже займусь поиском. В конце концов, - он вдруг посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто деловой интерес, - глядя на вас, мне тоже не так уж все равно, мисс Эйлин.

Его слова стали для меня небольшим, но очень важным глотком воздуха в этом душном мире неизвестности. Я почувствовала, что лед тронулся, что колеса судьбы начали вращаться, и у нас с Мэтью появился шанс.

Мистер Колдвелл некоторое время молчал, его взгляд был прикован ко мне, словно он пытался прочесть в моих глазах нечто большее, чем надежду. Наконец, он глубоко вдохнул и слегка наклонился вперед, его интонация стала серьезнее.

- Мисс Эйлин, - произнес он, - моя работа предполагает некоторую… циничность, если угодно. Я видел многое, и часто сталкивался с отчаянием. Но глядя в ваши глаза, я понимаю, что это не просто просьба. Это крик души матери. И мне, признаться, не так уж все равно. Я займусь этим. Мои люди начнут искать по своим каналам, поверьте, они весьма обширны.

Я почувствовала, как в груди зародилась крошечная искорка надежды, но он тут же продолжил, возвращая меня на землю:

- Однако, я не могу просто сидеть сложа руки. Вам предстоит своя часть работы. Начинайте объезжать все те учреждения, куда обычно пристраивают детей, оставшихся без родителей. Все приюты, сиротские дома, частные пансионы для сирот, которые есть в Лондоне, а возможно, и за его пределами. Смотрите, разговаривайте. Иногда одно-единственное свидетельство, один взгляд, могут дать больше, чем целая армия детективов. Я дам вам список, с чего начать. Идите туда, куда вас зовет сердце матери.

Его слова стали для меня одновременно и облегчением, и новым тяжким бременем. Я поблагодарила его и миссис Сайкс, которая все это время сидела рядом, поддерживая меня своим присутствием.

С того дня моя жизнь превратилась в нескончаемую череду поездок и встреч. Я стала объезжать все эти дома, каждый из которых был пропитан запахом надежды и отчаяния. Двери, которые открывались передо мной, вели в миры, где смех детей смешивался с тихой грустью, где на лицах воспитателей читалась бесконечная усталость и нежность одновременно. Я смотрела в глаза детей, которые остались без родителей, и это было чудовищно больно.

Их глаза… такие разные. Одни были наполнены любопытством, другие - страхом, третьи - всепоглощающей тоской. В каждом из них я видела маленького Мэтью, представляла, как наш с Эйлин сын мог бы оказаться здесь, как он мог бы смотреть на меня с такой же мольбой или растерянностью. Сердце сжималось от боли при мысли о том, что эти крохотные существа лишены тепла родного дома, родительской ласки, беззаботного детства.

Каждое посещение было испытанием. Я училась различать между просто детьми и теми, кто мог бы быть похож на моего сына. Я задавала вопросы, иногда глупые, иногда наивные, но всегда с одной целью - найти ниточку, зацепиться за малейшую деталь. Мне показывали списки, и каждый раз я с надеждой вглядывалась в них, а потом испытывала укол разочарования.

Были моменты, когда я чувствовала, что теряю силы, что это бессмысленно, что иголка в стоге сена - это слишком мягкое сравнение. Но потом я вспоминала слова мистера Колдвелла, слова Хелен, и главное - образ Мэтью. Мой маленький мальчик, где бы он ни был, нуждался во мне.

Да, я не могла спасти всех детей, и эта мысль грызла меня изнутри, вызывая чувство вины. Но если я не могла обнять всех, подарить им дом, то почему бы мне не спасти хотя бы одного - своего собственного ребенка? Почему бы не вернуть Мэтью туда, где ему место - домой, ко мне? Эта мысль, эта невыносимая боль и эта непоколебимая решимость гнали меня вперед, от дома к дому, от города к городу. Каждый раз, когда я видела грустные глаза ребенка, я обещала себе: я найду своего, и это будет моей маленькой победой над этой несправедливостью.

Меня встретила Аделаида, и я услышала торопливые шаги Хелен.

Аделаида вскрикнула, когда увидела мой растрепанный вид и заплаканные глаза.

- Эйлин! Боже мой, что случилось, дорогая? Ты вся бледная!

- Аделаида, - выдохнула я, хватая ее за руки. Мой голос дрожал. - Мне нужна твоя помощь. Срочно. Очень срочно.

Она повела меня к дивану, усадила и принесла стакан воды.

- Расскажи, что произошло. Ты нашла Мэтью?

Я кивнула, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться.

- Я нашла его. Он в том приюте! Но… директор не отдает его. Он говорит, нужны документы. Доказательства. И что его сюда поместили «влиятельные люди».! Но… я ничего не помню о родах. Ничего!

Аделаида внимательно слушала, ее брови нахмурились.

- Моя дорогая, ты же…

- Нет! - перебила я ее, чувствуя, как паника снова подступает. - Давай представим, что я этого не помню. Совсем. Расскажи мне. От начала и до конца. Кто принимал роды? Где это было? Мне нужна каждая деталь, Аделаида! Может быть, это поможет мне понять, что произошло и как я могу забрать своего сына.

Аделаида смотрела на меня с сочувствием, а потом вздохнула.

- Ох, Эйлин… Хорошо, милая. Я расскажу. Ты тогда была… очень слаба. И твой отец настоял, чтобы роды принимал один доктор, которого он сам нашел.

Я жадно ловила каждое ее слово.

- Доктор… Кто это был? Ты помнишь его фамилию?

Аделаида на мгновение задумалась, прищурившись.

- Кажется… да. Я даже помню его фамилию. Доктор Сэвидж. Он был очень… закрытым человеком.

Тут вошла Хэлен и села рядом со мной. Я почти не заметила этого.

- Аделаида, мне нужно знать все о докторе Сэвидже. Все-все, что ты помнишь!

- Так вот, - продолжила Аделаида, наклонившись ко мне ближе, - если и есть на свете человек, который может выдать официальный документ, подтверждающий, что Мэтью - твой сын, то это только он. У него должны были остаться все записи.

Я понятия не имела, как в этой Англии работают законы, что это за документ и примет ли его тот суровый директор приюта. Сотни вопросов роились в моей голове, но я отбросила их все. Аделаида дала мне имя. Она дала мне зацепку. И я уцепилась за эту мысль, как за единственный спасательный круг в бушующем океане.

-Нужно ехать к нему, - прошептала я.

- Да, милая, так и сделаем, - продолжила Дели, и ее голос стал еще увереннее, словно она уже видела этот документ в своих руках. - Мы поедем к нему.

Тут встала тётя Хелен.

- Не будем терять время. Я уверена, что доктор наверняка сохранил все записи, и он поможет нам. Ведь правда на нашей стороне, милая. И, в конце концов, я тоже графиня Фортескью, он побоится пойти против меня.

- Хорошо, тетя Хелен, - сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри все еще бушевали эмоции. - Вы поедете с нами. И я даже спорить с этим не буду.

Трио было наготове. Теперь предстояло отправиться в путь.

Наконец, после тревожного пути, наша карета остановилась перед скромным, но аккуратным домом доктора Сэвиджа. Сердце колотилось в груди, отбивая какую-то сумасшедшую дробь. Я чувствовала, как Аделаида и Хелен, сидящие рядом, тоже напряжены, но каждая по-своему. Аделаида была полна решимости, Хелен - невозмутимой строгости. Я же просто молилась, чтобы все это оказалось не напрасно.

Мы вошли в небольшой, но уютный кабинет, где нас встретил сам доктор. Это был пожилой мужчина с пышными седыми бакенбардами и добродушным, казалось бы, лицом. Он приветствовал нас с вежливой улыбкой, но когда Аделаида представилась и напомнила ему о родах, произошедших несколько лет назад, его улыбка слегка дрогнула, а глаза стали осторожными.

- Простите, милые дамы, - произнес он, слегка склонив голову и изобразив на лице недоумение. - Боюсь, я не припоминаю ни вас, ни упомянутых событий. Моя память, увы, уже не та, что прежде. Имени Эйлин, вы говорите? Или Аделаиды? Мне очень жаль, но… я не могу вам ничем помочь.

Его слова обрушились на меня, словно холодный душ. Я почувствовала, как надежда, только-только разгоревшаяся внутри, начинает медленно угасать, оставляя после себя лишь пепел разочарования. Внутри все сжалось от обиды : он же врал нам в лицо!

Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкает и ломается. Все эти дни ожидания, все эти надежды, которые я лелеяла, рассыпались в прах от его равнодушного отказа. В этот момент Эйлин исчезла, и на ее место пришла другая та, что не знала страха и не терпела лжи.

Молниеносно, прежде чем Аделаида или Хелен успели хоть что-то осознать, я сделала шаг вперед. Моя рука метнулась к воротнику доктора, и я крепко схватила его, ощущая под пальцами тонкую ткань рубашки. Его глаза расширились от шока, и добродушная улыбка мгновенно слетела с лица, обнажив испуг.

- Если вы сейчас же, - прошипела я, подавшись вперед, так что наши лица оказались в опасной близости, - не выдадите мне документ о том, что вы принимали у меня роды, я из вас душу вытрясу! Я знаю, что вы все помните, доктор Сэвидж. И я не уйду отсюда без того, что мне принадлежит по праву!

Воцарилась полная тишина, нарушаемая только моим сбивчивым дыханием. Оглянувшись, я увидела, что Хелен и Аделаида замерли, словно статуи. Их лица были бледны, а глаза широко распахнуты от изумления. По-моему, они слегка ошалели от моего поступка и это было самое мягкое описание их состояния. Они явно не ожидали такой отчаянной и агрессивной реакции от меня.

- Немедленно дайте мне документ! - прошипела я снова, и мой голос был таким низким и угрожающим, что сама себя не узнала. Я чувствовала себя не то змеей, готовой ужалить, не то матерью-волчицей, которая вот-вот потеряет своего детеныша и разорвет каждого, кто встанет на пути. - Немедленно! - повторила я, усиливая хватку на его воротнике, и кажется, доктор даже побледнел еще больше. В его глазах читался не только испуг, но и что-то вроде осознания, что шутки закончились.

Доктор, бледный как полотно, поспешно набросал документ, заверив его своей подписью, едва осмелившись поднять взгляд.. Я пробежала его глазами.

- Больше не смейте так поступать,- прошептала я, и в моих словах звенела сталь.

Он лишь слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Не тратя больше ни секунды, мы развернулись и стремительно покинули кабинет.

Нужно было спешить - в хаосе после пожара Мэтью мог потеряться. Приют был совсем недалеко, и мы, не заезжая домой, поехали туда.

Мне так отчаянно хотелось, чтобы этот момент нашей первой настоящей встречи был только нашим, интимным, сокровенным. Только я и мой сын. Но я не могла отказать Хелен, и Аделаиде в этой встрече. Их нерушимая поддержка были для меня якорем в этом шторме, да и они сами так много пережили, ожидая этой минуты. Поэтому мы втроем, с горящими от предвкушения сердцами, направились в ту часть здания, где содержались самые маленькие.

Каждый шаг отзывался гулким эхом в груди. Что он почувствует? Узнает ли? Примет ли меня? Мое сердце сжималось от страха, что его крошечное сознание, возможно, уже привыкло к другим лицам, к другим рукам, и я буду для него просто чужой женщиной. В голове проносились сотни сценариев, и каждый из них заканчивался по-разному, но неизменно – моей болью от возможного отторжения. Я прижимала к себе папку, словно щит, испещренный шрамами чужой лжи, а внутри меня всё трепетало, как птица, выпущенная из клетки после долгого заточения. Я видела, как волнуются и Хелен, и Аделаида, их лица были бледны, а глаза были в слезах.

Наконец, мы подошли к большой комнате, где играли дети. Через стекло я увидела его. Моего Мэтью. Он сидел на ковре, сосредоточенно перебирая цветные кубики. Сердце пропустило удар. Он такой маленький, такой беззащитный… Словно невидимая нить натянулась между нами.

- Ты готова, Эйлин? - нежно спросила Аделаида, положив руку мне на плечо.

Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Сотрудница приюта открыла дверь, и мы вошли. Дети подняли головы, но все мое внимание было приковано к нему. Я медленно двинулась вперед, шаги казались невесомыми. Я опустилась на колени прямо на пол, не заботясь о том, что платье испачкается. Протянула к нему руки, и мой голос, полный нежности и надежды, дрогнул:

- Мэтью… поехали домой?

Его маленькие, любопытные глазки поднялись на меня. Он замер, кубик выпал из его пальчиков, звонко стукнув по полу. Мгновение замешательства, а потом его крошечные ручки потянулись ко мне.

- Тётя? - пролепетал он, и это слово, такое невинное и детское, пронзило меня насквозь. Сердце сжалось от боли, но тут же распахнулось от нежности к этому маленькому существу.

- Нет, Мэтью, это мама, - тут же произнесла Хелен, ее голос был полон такой уверенности, что не оставалось сомнений. Она стояла рядом, не сводя глаз с малыша.

И тогда, к моему полному изумлению, он посмотрел на меня своими бездонными глазами, в которых промелькнуло что-то неуловимо родное, что-то, что невозможно объяснить словами. И он произнес, чисто и звонко:

- Мама!

В этот момент мир вокруг меня перестал существовать. Я крепко обняла своего сына, прижимая его к себе, вдыхая его запах, чувствуя его маленькое тельце. Слезы хлынули из глаз, но это были слезы невыразимого счастья и облегчения. Наконец-то. Наконец-то он со мной.

Первые несколько дней прошли в каком-то блаженном тумане, в нашем с Мэтью новом осознании друг друга. Каждое утро я просыпалась, не веря своему счастью, что вот он, рядом, сопит в своей кроватке. Мы учились быть мамой и сыном, узнавали друг друга, его первые слова, мои первые колыбельные. Казалось, что весь мир сузился до этих моментов, наполненных нежностью и тихой радостью.

В эти дни я постоянно сталкивалась с реальностью, которая не давала мне полностью раствориться в счастье. Денег у меня оставалось едва-едва на обратную дорогу. Но Хелен, моя дорогая тётушка, словно не замечала моих вздохов и тревог. Она, с присущей ей решимостью, возила нас по детским магазинам, наполняя корзины одеждой, игрушками, всем тем, что, по ее мнению, было абсолютно необходимо для Мэтью.

- Хелен, подожди, пожалуйста, - пыталась я ее остановить, когда она в очередной раз подхватила что-то из яркого ряда. - Это слишком много. У нас и так...

Но она лишь отмахивалась, ее глаза сияли.

- Ерунда, Эйлен! Для Мэтью ничего не жалко. Это же твой сын, и мой первый внук!

Я видела ее счастливое лицо и понимала, что спорить бесполезно. Это был ее способ выразить любовь и поддержку. Единственное, о чем я попросила ее, это маленькая игрушечная лошадка. Небольшая, деревянная, с мягкой гривой и хвостом. Мне она показалась такой теплой и настоящей.

Когда мы вернулись в дом, и Мэтью увидел лошадку, его глазки загорелись. Он сразу же протянул к ней ручки, а потом принялся гладить ее хвост и гриву своими крошечными пальчиками. Я наклонилась к нему, нежно шепча:

- Это Громобой, Мэтью. Очень скоро мы поедем знакомиться с ним, с настоящим Громобоем. Он очень большой и сильный.

Мэтью поднял на меня свой серьезный взгляд. В его глазах читалось понимание, удивительное для такого крохи. Он был очень сообразителен.

Мы были готовы покинуть Англию, однако у меня оставалось здесь ещё одно дело.

Через несколько дней я стояла у порога дома профессора Уитмора, держа Мэтью на руках. Мое сердце колотилось где-то в горле, отбивая нервный ритм. Мэтью, такой крохотный и доверчивый, уютно прижимался ко мне, его маленькая ручка крепко держала воротник моего пальто. Я глубоко вздохнула, стараясь успокоить дрожь в руках.

Дверь отворилась, и на пороге появился сам профессор Уитмор. Его взгляд скользнул по мне, потом задержался на малыше, но в нем не было ни намека на понимание. Лишь привычная, немного рассеянная доброжелательность.

- Эйлин Фортескью! - произнес он, слегка удивившись моему приходу. - Что привело вас ко мне? Проходите, пожалуйста.

Я кивнула, стараясь выглядеть собранной, хотя внутри все сжималось от напряжения. Мы прошли в просторную, уютную гостиную, наполненную запахом старых книг и свежих цветов. В кресле у камина сидела его жена, мадам Уитмор, погруженная в чтение. Она подняла глаза, услышав наши шаги.

- Добрый день, мадам Уитмор, - произнесла я, слегка поклонившись.

Она кивнула в ответ, ее взгляд был таким же спокойным, как и в прошлый раз. Я осторожно опустила Мэтью на ковер. Малыш, почувствовав свободу, тут же завертелся, осматривая незнакомое помещение. Он был невероятно любопытен. Его взгляд упал на игрушечного медвежонка, лежавшего рядом с креслом мадам Уитмор.

- Ме-ме? - пролепетал он, протягивая к нему ручки. Его голосок был чистым и звонким.

Профессор Уитмор усмехнулся.

- Какой очаровательный малыш, мисс Эйлин. Чей это, если не секрет?

Мой взгляд был прикован к мадам Уитмор. Она медленно подняла голову, ее глаза остановились на Мэтью. Сначала в них читалось лишь легкое любопытство, но затем выражение ее лица стало меняться. Светлая улыбка дрогнула на губах, глаза расширились, и в них вспыхнуло что-то глубокое, давно забытое. Словно что-то внутри нее пробудилось, пронзило завесу лет и воспоминаний. Лицо, которое до этого казалось мне немного усталым, вдруг стало живым, молодым, словно зачарованным. В ее глазах плясали искры узнавания, восторга, необъяснимой, но мощной любви.

- Роберт, - прошептала она, ее голос был едва слышен, но в нем звучала такая неподдельная нежность, что у меня перехватило дыхание. - Это же Джулиан… Джулиан!

Она не отрывала глаз от Мэтью, и в каждом ее слове, в каждом движении чувствовалось, что она видит не просто ребенка, а продолжение своего сына, его черты, его душу. Это было именно то, чего я так ждала.

Американская земля встретила нас нежным, но настойчивым ароматом свободы и чего-то дикого, необузданного. После долгого, порой изнурительного, но все же величественного перехода через Атлантику на борту «Океанского странника», я чувствовала себя измотанной, но в то же время невероятно возбужденной. Всякий раз, когда мой взгляд падал на крепко спящего в моих объятиях Мэтью, сердце наполнялось нежностью и решимостью.

Мне не хотелось мучить ребенка дальней дорогой в город, который напоминал о прошлом, полном боли. Фредериксберг, со всеми его призраками и тяжелыми воспоминаниями, остался бы позади, не тронув невинную душу моего сына.

- Прямо на ранчо, пожалуйста, - попросила я, когда мы, наконец, сошли с поезда, минуя суетливые вокзалы и шумные улицы. Я крепко прижимала Мэтью к себе, вдыхая его детский запах, и чувствовала, как с каждым пройденным мигом тяжесть неизвестности понемногу спадает с моих плеч. Мэтью, проснувшись, с любопытством смотрел в окно, его широко распахнутые глаза ловили каждый новый образ, каждый шепот американского ветра.

И вот, вдалеке показались знакомые очертания ранчо. Сердце забилось быстрее. Я знала, что там меня ждет Салли, верная подруга, которая прошла со мной через многое. С замиранием сердца я наблюдала, как коляска приближается к дому, и вот, из дверей выпорхнула Салли. Ее светлые волосы разметались по плечам, а глаза сияли от радости.

- Эйлин! Моя дорогая, неужели это ты! - голос Салли был полон такой искренней радости, что я едва сдержала слезы. Я поспешила выйти из коляски, нежно передав Мэтью на руки помощнице, и бросилась в объятия подруги.

- Салли, дорогая моя, я так по тебе скучала! - прошептала я, крепко обнимая ее. Запах свежеиспеченного хлеба и домашнего уюта мгновенно окутал меня, заставляя почувствовать себя дома после долгих месяцев скитаний.

Салли отстранилась, чтобы рассмотреть меня.

- Ты похудела, но глаза твои сияют по-новому. А это… это наш маленький Мэтью? - Она склонилась к ребенку, и ее лицо расплылось в улыбке. - Какой же он чудесный! Точная копия Себастьяна, только глаза твои, Эйлин.

Мы вошли в дом, и Салли хлопотала вокруг, предлагая чай, угощения, рассказывая новости. Я чувствовала себя так, словно вернулась из долгого плавания в родную гавань. Когда Мэтью наигрался и уснул, убаюканный новым домом, Мы с Салли, наконец, смогли поговорить по душам.

- Как Громобой?… Как он? - Мой голос прозвучал на удивление нерешительно, едва слышно, хотя вгруди грохотало сердце, как раскаты грома.

- В порядке, в порядке! - Салли замахала руками, словно отгоняя невидимую беду. - Да что там, Эйлин, он не просто в порядке! Он теперь знаменитость! С других ранчо приезжали смотреть, все расспрашивали, как тебе удалось поставить нашего красавца на ноги!

Сердце моё наполнилось гордостью и радостью за лошадь. Это было моё чудо, чудо безграничной веры.

Я внимательно осмотрелась по сторонам, словно пытаясь впитать каждый знакомый уголок дома, убедиться в его неизменности. Моя ладонь нежно опустилась на голову Мэтью, я легонько погладила его по волосам, ощущая их мягкость.

- Салли, - обратилась я к ней, - будь добра, присмотри за Мэтью, пока я схожу к Громобою. Не терпится уже.

Салли потопталась и затеребила передник.

- А… а про Себастьяна… ничего не хочешь спросить? - Нерешительно пробормотала она, избегая прямого взгляда.

У меня тотчас же защипало в глазах. В глубине души я так скучала по нему - по его легкой улыбке, по сиянию его глаз, по теплу его прикосновений. Но страх и долгая разлука не позволяли мне даже осмелиться произнести его имя, словно это могло разрушить хрупкое равновесие, которое я так тщательно выстраивала. Конечно, я надеялась, но эта надежда была слишком хрупка.

Повернувшись к Салли, я глубоко вздохнула и наконец смогла выдавить из себя вопрос, который до этого лишь бился у меня в груди:

- Конечно, хочу! С ним всё хорошо? Где он?

- Хорошо, детка, хорошо. - Салли мягко улыбнулась. - Конечно, период сейчас сложный, но он держится. Они сейчас с доктором Нойманом и Гретой поехали к священнику.

Земля буквально ушла у меня из-под ног, а сердце рухнуло куда-то в бездну. В этот момент я поняла, что он так и не дождался меня. Что ж… упрекнуть его я не могла, как и Грету. Отныне мне придется делать вид, что все в порядке и я счастлива за них. В конце концов, мне придется не очень тяжело, потому что у меня есть Мэтью. Поэтому все замечательно, все хорошо.

Я постаралась, чтобы мой голос не дрогнул.

- Ну и когда же венчание? - спросила я Салли, поправляя волосы перед зеркалом у двери.

- Какое венчание, милая? О чём ты? Скончался старый мистер Браун. Я думала, ты поэтому приехала в трауре…

Боже мой, я совсем и забыла, что в дорогу надевала своё траурное платье!

- Господи, упокой его душу, - сказала я, не зная, проявлять сейчас сочувствие или прыгать от радости. - Значит, они не женятся? - на всякий случай уточнила я.

Салли укоризненно посмотрела на меня.

- Да как же они могут жениться, когда он только о тебе говорит и думает? Я же знаю его как родного сына.

Облегчение моё было настолько невероятным, что я плюхнулась на кушетку и разрыдалась.

Путь до конюшни был недолгим, но я одолела его едва-едва, потому что у меня подрагивали колени. По пути встретились старый Том и Саймон, которые радостно приветствовали меня. Они хотели пойти вместе со мной, но я попросила их этого не делать, потому что хотела встретиться с Громобоем наедине. Только лишь я зашла в конюшню, Громобой заводил ушами и зафыркал.

- Мой любимый, хороший, я вернулась! Я же тебе обещала, как хорошо, что ты меня дождался!

Про «дождался» я даже не знала, о ком я говорила – о Громобое или о Себастьяне. Наверное, об обоих.

Я только-только пришла в себя после объятий с Громобоем, когда в конюшню вошли они. Сначала доктор Нойман, за ним Грета, а потом… потом появился он, Себастьян. Мое сердце замерло, а потом забилось так сильно, что, казалось, я слышала его грохот.

Грета подошла ко мне первой, ее глаза были наполнены легкой грустью, но она улыбаласьа. Она крепко обняла меня, прижимая к себе, и тихонько прошептала мне на ухо:

- Я так рада тебя видеть, дорогая. Прости, я все равно тебя очень люблю.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как тепло ее объятий разливается по телу. Когда Грета отстранилась, наши взгляды с Себастьяном встретились. В его глазах читалась такая нежность, такая глубина, что у меня перехватило дыхание. Он протянул мне руку.

- Эйлин, - его голос был мягким, но в нем слышалась решимость. - Давай прогуляемся. На лошадях. К реке.

Я лишь молча кивнула, взяв его руку. Мы взобрались на лошадей, не на Громобоя, конечно, ему пока был нужен покой, а на двух наших верных коней, и неспешно поехали к реке. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого и пурпура. Воздух был напоен запахом трав и свободы.

У реки мы спешились и присели на мягкую траву. Он смотрел на меня, и в его глазах я читала столько вопросов, столько несказанного.

- Что было в Англии, Эйлин? - спросил он, и в его голосе звучало искреннее беспокойство.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Рассказ лился сам собой, от сердца к сердцу. О том, как я искала Мэтью, о том, как дорого он мне достался, о каждой встрече, о каждом шаге. Я не скрывала ничего, ведь это было не просто повествование, это была часть моей души, которую я теперь могла ему открыть.

Когда я закончила, Себастьян долго молчал, глядя куда-то вдаль. Затем он повернулся ко мне, и в его глазах блеснули слезы.

- Значит… я уже заранее люблю и Мэтью тоже, - тихо сказал он, и в его голосе была такая нежность, что я едва сдержала свои слезы.

Я опустила голову, губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. Внутри меня разливалось тепло, понимание, что все сложилось так, как должно было. Я подняла глаза на него.

- Себастьян, - прошептала я, - не говори загадками. Говори как есть.

Он встал, а затем, словно повинуясь невидимой силе, опустился передо мной на одно колено. В его глазах читалась такая решимость и такая любовь, что я забыла, как дышать.

- Эйлин, моя дорогая Эйлин, - начал он, и каждое слово было наполнено глубочайшим чувством. - Может быть в эти дни не самый приличный момент, но я больше не могу тянуть хотя бы с предложением. Я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Ты согласна быть моей женой?

Мое сердце рвалось из груди. В этот момент не было ничего, кроме его глаз, его рук, его слов. Я протянула ему руку, и мои губы сами собой произнесли:

- Да. Да, Себастьян, да!

Ночь окутала ранчо плотным покрывалом, и казалось, что весь мир уснул. Меня разбудило что-то – не звук, не свет, а какое-то глубинное, тревожное чувство, которое разливалось по телу. Я резко села на кровати, прислушиваясь к тишине, но не находя источника беспокойства.

- Дорогой, - тихонько позвала я Себастьяна, легонько потряхивая его за плечо. - Что-то не так.

Он сонно застонал, но тут же проснулся, почувствовав мою тревогу. Повернулся ко мне, его рука осторожно опустилась на мой уже заметный животик.

- Что с тобой, милая? С ребенком? - в его голосе прозвучало беспокойство.

- Нет-нет, со мной все в порядке, и с малышом тоже, - поспешила я успокоить его, хотя сама не могла понять, что именно меня тревожит. - Просто… давай сходим на конюшню. Я чувствую, что нам нужно туда.

- Милая, - он улыбнулся, пытаясь развеять мои страхи. - По-моему, тебе просто приснился страшный сон.

- Нет, - я упрямо покачала головой, - я что-то чувствую. Пожалуйста, давай. Я быстренько сбегаю, если ты не хочешь.

Видя мою решимость, он вздохнул, но поднялся. Оделись мы наспех, и вот уже наши шаги бесшумно скользили по влажной траве в направлении конюшни. Едва мы приблизились, до меня донеслись еле слышные стоны, затем тревожное фырканье.

- Я же говорила! - выдохнула я, ускоряя шаг.

Когда мы вошли, картина стала ясна: наша новая кобыла, та самая, которую мы купили для скрещивания с Громобоем, лежала на соломе. Ее бока тяжело вздымались, глаза были расширены, а измученный Саймон пытался ей помочь.

- Началось! - прошептал он, увидев нас. - Я сам только что прибежал.

Себастьян мгновенно взял ситуацию в свои руки. Он отстранил меня чуть в сторону.

- Отойди, Эйлин, отойди подальше, - его голос был твердым. - Зайди с другой стороны. Она может ударить копытом. Давай я сам, я сам.

Но я не могла стоять в стороне. Сердце сжималось от сочувствия к животному. Я обошла кобылу с безопасной стороны, стараясь быть рядом, но не мешать. Время тянулось бесконечно, полные напряжения минуты сменяли друг друга. Себастьян действовал уверенно, успокаивая кобылу, помогая ей. Саймон подавал ему все необходимое.

И вот, после долгого ожидания, на свет появился маленький, мокрый жеребёнок. Себастьян осторожно освободил его от оболочки, и по конюшне разнесся первый, слабый писк. Кобыла измученно, но с нежностью ткнула носом своего детеныша.

- Кобылка, - выдохнул Саймон, счастливый и уставший.

Я, держась рукой за свой округлившийся живот, медленно, почти на ватных ногах, подошла ближе. Себастьян хотел остановить меня.

- Нет-нет, - прошептала я, - я должна сама осмотреть.

Я опустилась на колени рядом с новорожденной. Ее шерстка была влажной и мягкой, как шелк. Я осторожно погладила ее по голове, потом провела рукой по спинке. Она была такая маленькая, такая хрупкая, но уже полная жизни. Я склонилась к ней, пытаясь почувствовать дыхание, убедиться, что все в порядке. И тут, медленно, кобылка открыла глаза.

В этот момент мир вокруг меня исчез. Я увидела абсолютно знакомый взгляд, полный мудрости, нежности и какой-то удивительной силы, который я помнила, взгляд, который я никогда не смогу забыть.

Я приникла к ее влажному лбу, и едва слышно, словно выдох, слетело с моих губ:

- Жасмин…

Сзади подошел Себастьян. Его сильные руки обняли меня со спины, прижимая к себе. Он почувствовал дрожь в моем теле, заметил блеск слез на моих щеках.

- Милая, все в порядке, - прошептал он, целуя меня в макушку.

Я утерла слезы, глубоко вдохнула и, обернувшись к нему, посмотрела в его любящие глаза. Усталая, но абсолютно счастливая, я улыбнулась.

- Все хорошо, Себастьян. Ведь теперь… все дома.